О судьбе думают, судьбу предсказывают, о судьбе гадают…

О ней часто говорила мама. Если смотрела в окно, в даль неба, значит, думала о судьбе погибшего отца; если посреди разговора вырывался тяжкий вздох, значит, о своей судьбе запечалилась; если же глаза влажнели — моя судьба беспокоила. В отличие от мамы я вывел нечто, похожее на формулу, пригодную любому человеку, — баланс судьбы. После плохого идет хорошее, после хорошего — плохое, и так всю жизнь.

Затем мой взгляд на судьбу усложнился. Удивляли близнецы. Даже разлученные, они жили синхронно прямо-таки до мистического подобия. Вплоть до выбора одинаковых имен, блюд, украшений… простым совпадением этого не объяснишь. Выходило, что судьба человека запрограммирована. Например, в генах.

Но потом мне попалось крабистое слово «каббала»: международная академия каббалы, центр изучения каббалы, телевизионные уроки каббалы… Каббала — это наука, которая предполагает вмешательство в божественно-космический процесс управления судьбой. Никакой генетики, никакой предопределенности. Судьбу можно повернуть, как рулевое колесо собственного автомобиля.

И я повернул.

Если Судьбой даны средняя энергия, средняя физическая сила и средняя воля, то, руководствуясь каббалой, что надо делать? Подправить в сторону укрепления. А как? Надо пойти служить в милицию — там подправят.

Мама буквально схватилась за голову.

— Игорь, ты с ума сошел! Твой отец работал в милиции и погиб…

— Случайность.

— Какая же случайность, если на него напали четверо?

— Он слишком долго стрелял вверх.

Но у мамы оказался довод повесомее — мой характер. Она перебрала годы моего детства, вспоминая случаи далекие и забытые. То я ходил в школе голодный, потому что обед жертвовал какому-то Пашке; то меня кто-то ударил и я спрашивал у мамы разрешения, можно ли мне его тоже ударить; то я плакал от зубной боли; то у меня, уже подростка, ворона отобрала бутерброд; то я день ходил печальный, узнав, что где-то живых гусей опаляют огнем, чтобы печенка расширялась для паштета…

Мама считала, что судьбу определяет характер. Она слыхом не слыхала про каббалу, которая способна управлять судьбой, невзирая ни на какие характеры.

И ведь каббала таки вмешалась. После десятилетки я попал в армию и, пока служил, мамы не стало. Демобилизовавшись, устроился в школу МВД, окончил и был направлен в районное Управление внутренних дел на должность оперуполномоченного уголовного розыска. В чине лейтенанта. Это в телесериалах схватки, стрельба и аресты. В реальной жизни оперативника много нудного и неинтересного. На одно криминальное происшествие выпадает штук пять некриминальных.

Молодой и необстрелянный, был я первое время на подхвате. Мною дыры затыкали. Терпел, поскольку учился практической работе. Прежде чем перейти к судьбоносной истории, приведу два эпизода дырозатыкания мною. Уже по ним можно было определить, годен ли я к оперативной работе.

И опять-таки о судьбе. После всего, что со мной произошло, после прожитого куска оперативной жизни, я точно знаю, что судьба — это не баланс хорошего с плохим, это не генетическая предрасположенность, это не реализация собственного характера и не сила каббалы.

Судьба — это приговор.

Утром меня вызвал майор.

— Палладьев, сообщение из больницы…

Из больницы могло быть только одно сообщение: привезли человека либо с ножевым ранением, либо с огнестрельным, либо с проломленной головой. Меня интересовала суть, поэтому я спросил:

— Опрашивать его можно?

— Кого? — почему-то удивился майор.

— Который лежит в больнице…

— Дело в том, что он не лежит, а сидит.

— Сидит… на кровати?

— На топчане… На этом, на лежаке.

Рыжеватый, в светло-кремовом пиджаке, плотный, майор казался вытесанным из ствола сосны, покрытой золотистой корой. Я робел перед ним, поэтому в голове не мозги работали, а бумага шуршала. В таких случаях лучше помолчать, майора это слегка разозлило.

— Палладьев, в морге он при больнице — усек?

— А почему сидит?

— Потому что воспрял.

— Кто?

— Покойник!

Если майор слегка разозлился, то я слегка обиделся. Да, я салага, но это еще не повод тыкать меня мордой в блюдечко. Если майор мог позволить себе раздражаться, то мне обиду следовало проглотить. Не дождавшись моих ответных слов, майор удивился:

— Лейтенант, не слыхал, что покойники оживают?

— Слыхал, но не видал.

— Вот и поезжай, разберись, поговори…

— С покойником?

— Палладьев, не умничай.

— Куда его потом девать: в изолятор временного содержания? — все-таки сумничал я.

Прослужил я месяца три. Чем занимался? Беспрерывно разъезжал по городу в поисках безадресных квартир, каких-то сборищ, непрописанных лиц, заковыристых кличек и экзотических фамилий типа Надирадзе, Бодливый и Мочеточников. Писал бесконечные рапорты, справки и статкарточки. И все это на фоне хронического недосыпа и недоеда.

Кроме прикола с покойником, в это время был еще один, запомнившийся.

С юридического факультета в РУВД поступила просьба о встрече с оперативником уголовного розыска, так сказать, в целях профориентации студентов. Желательно молодых и начинающих, поскольку первый курс. Полковники, майоры и капитаны не годились — послали меня, лейтенанта с трехмесячным оперативным стажем…

Вчерашние школьники. Человек сто разглядывали меня пытливо и молча, потому что пришел мент. Но мент тоже онемел, поскольку ему нечего было сказать, да и не мастак он на речи. Выручил студент, видимо, следивший за прессой.

— Сообщали, что покойник в морге ожил… Правда?

— Я лично его повязал.

— Кого? — не понял студент.

— Про кого спрашиваете.

— Спрашивал про покойника…

— Его и повязал, — заверил я.

— Но человек же умер.

Я смекнул, что хватил лишку. Надо было выходить из положения.

— Товарищи, не будем вторгаться в непознаваемое.

Однако девушка, высокая, тонкая и шустрая, как спиннинг, вторглась:

— Вы имеете в виду жизнь после смерти?

— Прошу придерживаться уголовно-оперативной тематики, — увернулся я.

Студенты начали придерживаться. Вопросы посыпались, как град по жестяной крыше. Про убийства и про мафию, про кражи и про мафию, про маньяков и про мафию… Однако своими ответами я поставил их в тупик: студенты догадались, что мафии я не видел, бандитов не брал и маньяков не ловил. Та, высокая, тонкая и шустрая, как спиннинг, поставила вопрос прямо:

— Вы лично кого-нибудь застрелили?

Что делать? Сказать, что пока у меня не было засад, стрельбы и погонь. Сказать правду значило упасть в их глазах и не подняться. Выручила память:

— Да, пристрелил одного.

— В схватке? — спросил юноша в нацеленных очках.

— Да, он пер на лейтенанта Тупайло.

— Был вооружен?

— Нет, но тяжеловес. Короче, бык.

— Кличка? — вступила та, похожая на спиннинг.

— Нет, бык в натуре.

Аудитория зашелестела непонятливо. Эту непонятливость девушка озвучила:

— За что же убили?

— За хулиганство, — квалифицировал я действия быка юридически.

Непонятливости прибыло. Юноша в очках прямо-таки возмутился — быть ему прокурором.

— Какое хулиганство у быка?

— Граждан поддевал рогами. Лейтенанта Тупайло он таки догнал.

— Да где же вы отыскали быка?

— На улице.

— В Испании? — поинтересовалась тонкая и шустрая, словно стегнула меня спиннингом.

— Не в Испании, а на улице Героев.

— Вы шутите? — не верила она.

— Какие шутки, если бык лейтенанту Тупайло левую ягодицу рассек.

Аудитория помрачнела. И хотя мною излагалась чистая правда, с лейтенантом Тупайло я пережал. Не юмора от меня ждали, а кровавых историй. Пришлось объяснять подробно, как на мясокомбинате из кузова выпал бык, от боли взбесился, раскидал все загородки, вырвался на улицу и понесся, сшибая ларьки и пешеходов. В том числе и лейтенанта Тупайло с его левой ягодицей. Я вынужден был применить оружие.

— Разве в таких случаях милицию вызывают? — спросил кто-то.

— А кого? Армию?

— К чему нам эта история? — осуждающе изрек юноша в очках.

— К тому, что не мафией единой жива милиция.

Я не знал, что на следующий день начнется история в сущности заурядно-оперативная, но вмешается судьба, а судьба…

Впрочем, говорил: судьба — это приговор. Только я не знаю — чей.

Уж если ты на подхвате, то лишь успевай подхватывать. Майор заглянул в кабинетик и еще слова не сказал, а я уже смекнул, что надо ехать. Приказ он передал своей фигурой, уже куда-то устремленной, но майор и слов добавил:

— Палладьев, понеслись!

Я понесся за ним не спрашивая. Куда же, как не на происшествие. Но когда наш автомобиль проскочил окраину, я полюбопытствовал:

— В лесочек едем, товарищ майор?

— В поселок Бурепроломный.

— Это вроде бы область…

— Теперь черта города.

Его привлекла обогнавшая нас машина. Видимо, спешила туда же, куда и мы. Майор прокомментировал:

— ФСБ.

Я чуть было не спросил, не мчимся ли мы ловить шпионов? Майор мое невысказанное недоумение рассеял:

— Теракт.

Нет, не рассеял. Бывал я в Бурепроломном, поселке деревенского типа. Нет ни клуба, ни закусочной, ни почты — лишь магазинчик с водкой да консервами. На кого там покушаться? На старух? Небось, с топором или с вилами. Но на вилы ФСБ не выезжает.

— Товарищ майор, с применением огнестрельного оружия?

— Бомба.

Моя фантазия заиграла. Коли бомба да ФСБ, значит, воронка. Скорее всего, на месте сельмага. Меня майор и прихватил, чтобы я лез в эту воронку. Но мы уже приехали: тридцать километров от города…

Реденькая толпа из пожилых сельчан. Приехало пять машин. МВД, ФСБ, МЧС… И даже овчарка. Я поискал взглядом воронку — вместо нее стоял аккуратненький голубенький домик. Правда, с выбитыми стеклами. Я хотел войти, но в доме работал криминалист. И в окно были видны закопченные обои и сорванные занавески…

Я подошел к группке чинов, среди которых стоял следователь прокуратуры Рябинин. Все смотрели на парня, как я догадался, специалиста по взрывам. Он вертел в руках кусок искореженной жести.

— Маломощная самоделка.

— Где только взрывчатку берут? — заметил следователь.

— Копают тротил на месте боев, — предположил майор.

— Он разве годен?

— От времени практически не портится.

Взрывотехник понюхал железку.

— Здесь не тротил. Банку из-под кофе набили магнием, порохом, марганцовкой, крепко замотали скотчем, подожгли и швырнули в форточку. Больше шума.

— Кто тут живет? — спросил кто-то.

— Девчонка без родителей, — ответил, видимо, участковый и кивнул в сторону цветника.

В нем, на каких-то березовых пнях, безучастно сидела девушка. Лица я не разглядел: длинные свободные волосы цвета луковой шелухи да куртка, наброшенная на плечи.

— А что думает прокуратура? — спросил эфэсбэшник.

— Как изменилась жизнь, — вздохнул Рябинин.

— В каком смысле?

— Если двое поссорились, что раньше делали? Ругались, оскорбляли, в конце концов, дрались… А теперь? Бросают в окно бомбу.

И следователь пошел в дом составлять протокол осмотра места взрыва. С девушкой беседовали все по очереди, расспрашивали соседей, собирали осколки и щепки, звонили по мобильникам, куда-то ездили и возвращались… Обычная суета на происшествии. Только я слонялся без дела. Но суета вдруг начала затихать, как удаляющийся грохот порожних вагонов. Словно у всех пропал к взрыву интерес.

— Палладьев, теракта нет, поэтому ФСБ это дело не интересует, — сказал майор.

— Похоже, — неуверенно согласился я.

— Покушение на убийство не просматривается, поэтому прокуратуру дело тоже не интересует.

— Кого же оно заинтересует?

— Нас, поскольку смахивает на хулиганство. Так что начинай работать, лейтенант.

— С осмотра?

— Протокол осмотра и заключение взрывотехника следователь пришлет. А ты ищи.

— Кого? — удивился я, потому что был сыщиком и приехал искать.

— Того, кто бросил самоделку.

— Начну с опроса жителей…

— Начни с девицы, лейтенант.

Я возликовал. Самостоятельная оперативная задача. Работа для сыщика. Состав преступления мелкий — хулиганка, бомба несерьезная — а все смахивает на террористический акт. Шумное преступление, поскольку модное. Я уже начинал понимать, что общество живет по одному главному закону — закону моды. От формы шляпок до характера преступлений. Рябинин верно сказал…

Не здесь же опрашивать девицу, не на березовых же пнях? Мне бы хотелось осмотреть дом, походить по поселку, поговорить с народом… Майор прав — начинать надо с потерпевшей. Тем более, он возвращался в РУВД и прихватил нас с девицей…

Моего сокабинетника, лейтенанта Фомина, не было. Никто не помешает. Девица села к столу и вздохнула шумно — переживала. Я спросил:

— Паспорт с собой?

Она протянула его со вторым шумным вздохом. Белокоровина Любовь Ефимовна.

— Белокровина? — поправил я фамилию.

— Нет, Белокоровина: не от крови, а от коровы.

Так, поселок Бурепроломный, бывшего Кислотского района. Восемнадцать лет. В браке не состоит. Больше из паспорта ничего не выжмешь.

— Живешь с родственниками?

— Одна, мать в прошлом году померла.

— Как же ты одна-то?

— Взрослая уже.

Не только взрослая, но и довольно-таки крупная. Плечи с хорошим разворотом, да и грудь, вроде бы, тоже хотела развернуться из-под спортивной куртки. Тепловато она оделась для августа.

— Учишься?

— Школу давно кончила.

— Работаешь?

— Не постоянно.

— Как понимать?

— Где что подвернется.

— Ну и что подворачивается?

— В Бурепроломном новые русские коттеджи строят. Вот у них.

— А какая у них работа?

— Права качать да языком чесать.

— Переведи.

Она тряхнула головой, вернее, прической, а еще точнее — волосьями, густыми и неровно подрезанными. Белесыми, сильно выгоревшими со светло-оранжевыми прядками. Луковой шелухой подкрасила, топориком космы подравняла?

— Меня к шестилетней девочке в няньки взяли. Еда, деньги и весь прочий комфорт. Но одно условие: с девочкой не разговаривать.

— Почему?

— Они готовят ее в Америку, учится в английской школе.

— Ну и что?

— А я могу запудрить девочке мозги поселковой дурью. Так и сидим днями: девочка играет, я журналы листаю. В гробовой тишине. Ну, я и уволилась.

— Из-за этого?

— Знаешь, что у них стоит на собачьей будке?

— Миска с костями?

— Телефонный аппарат, плюс мобильник в кармане. Прежний сад вырубили и на его месте растят джунгли с диковинными птицами и толстыми змеями.

Она разнервничалась сильнее, чем от брошенной бомбы. Мне показалось, что цвет ее глаз зависит от настроения: от голубых до синих. Только они и не выгорели. Загар да отсутствие косметики делали ее скуластое лицо простоватым. Впрочем, косметика была на ярко-пунцовых губах, словно они запеклись.

Пора было переходить от изучения личности к взрыву. Я сочинял точный и острый вопрос, пока не вспомнил, что передо мной не подозреваемая, а потерпевшая.

— Люба, расскажи, как все произошло.

— Да никак. Я собралась в магазин. Ну, только вышла за калитку, а сзади как шарахнет… Оглянулась: стекла на кухне выбиты и дым жиденький струится. От страха я и не подошла.

— Возле дома кого-нибудь видела?

— Нет. Если только в малиннике сидел…

— Кого подозреваешь?

— Никого.

— А новый русский, у которого работала?

— Зачем ему? Мы расстались мирно.

Я тупо смотрел в чистый лист бумаги, заготовленный для опроса. Лишь наверху вписаны ее установочные данные. Я не знал, о чем спрашивать. Видимо, мне показалось, что в ее темно-голубом и светло-синем взгляде мелькнула веселость: опер заткнулся, как глухонемой. Это мелькнувшее меня взбодрило.

— Кому-то ты дорогу перешла, Люба.

— Нет, меня в поселке любят.

— За что же?

— Без родителей, тихая, людям помогаю…

— Как?

— Например, ухаживаю за хроником Анатолием Семенычем…

— И у тебя нет врагов?

— Откуда им быть?

Тупой я, как Тупайло, а не Палладьев. Какие могут быть враги у девчонки? Не тот у меня угол зрения. Словно я забыл, что вся печатная и телевизионная продукция нашпигована информацией о сексапильности, любви в разах, интимных контактах, оргазме и тому подобном. «Ищите женщину». Да нет, ищите секс, и найдете суть.

— Люба, у тебя парень есть?

— В смысле дружбы?

— Нет, в смысле любви.

— Один клеится, да я множу его на ноль.

— Чего так?

— Строит из себя крутого. Треплется по мобильнику и выдумывает разговоры о процентах, фрахтах, контрактах… А как одевается? Рубаху с разными пуговицами или брюки с одной штаниной. Не парень, а ходячая выпендра.

— Чем он занимается?

— Шашлыки у дороги жарит.

— Он бомбу тебе замастырить не мог?

— Зачем же?

— Говоришь, клеился, а ты не дала.

— Чего не дала?

— Ну, приклеиться.

— Он меня уважает.

— Кстати, как его звать?

— Митька Брыкалов.

Не ломлюсь ли я в туго закрытую дверь? Чего я добиваюсь от девицы? Чтобы она навела меня на мстителя. Но чины милиции и прокуратуры определили хулиганство. Преступление, в сущности, безмотивное, то есть грубое нарушение общественного порядка. Например, шел по улице, встречный не понравился, ну и дал ему по морде. Или шел по поселку Бурепроломному и швырнул самодельную бомбу в окошко. Эго мог сделать любой мальчишка. Кстати, такие хулиганства бывает раскрыть труднее, чем продуманное убийство.

Я записал ее ответы и дал прочесть. Она шевелила губами долго и хмуро. Ее голубые глаза посинели. Губы запунцовели гуще, видимо, она сжала их, как запечатала. Я не выдержал:

— Что, не так?

— Сойдет.

Я договорился с дежурным, чтобы потерпевшую подбросили до дому. Когда вышли из здания РУВД, пообещал:

— В поселок приеду.

Люба замялась.

— Спросить можно?

— Само собой.

— В доме фотографировали… Для газеты?

— Снимки приложат к протоколу осмотра.

— И никто не узнает?

— О чем?

— Что мой дом хотели взорвать…

— Соседи уже знают, — удивился я.

— А по телевизору не покажут?

— Не приезжали, не снимали…

— Ха! — выдохнула она.

Все-таки обиделась. Не так записал. Любе хотелось, чтобы о ее беде узнал весь мир. Так мне подумалось… Будь я постарше да поопытнее, подумалось бы другое.

На второй день вскочил я в семь, как обычно. На два часа раньше Лолы, но сегодня она тоже поднялась шумно, как медведица из берлоги. Видимо, разбудил стук моего железа.

Гантели, эспандер, гирька и всяческие прыжки и отжимы. Крупнотелой Лоле тоже бы это не помешало для фигуры, но она занималась более тонким делом — макияжем.

Перед душем я взял нож, похожий на окривевшую финку: ее острый кончик блестел, как металлический клюв. Эго холодное оружие я отобрал у шпаненка по кличке Пест. Отобрал, звучит как «одолжил»… Оборонялся по методу Вин Чун Кунг-фу и применил технику Чи-Сяо, что означает «липкие руки».

Протерев клинок спиртом, я трижды ткнул им в свою кисть — три рубиновые капельки крови выскочили, как налитые клопики. Голос, тоже липучий, констатировал:

— Тинейджер! — Лола сочла, что я этого слова не знаю, поэтому добавила: — Инфантильный опер.

Работа с гантелями, тренировка дыхания с задержкой на две минуты, упражнения на пластичность тела, которое складывал пополам, стояние на голове и другие подобные фортеля ее не задевали. А вот тыканье финкой…

Я приучал себя к боли. Мальчишкой увидел в цирке, как человека резали-кололи-жгли, а он только улыбался. В газете прочел про раненого в бою, который умел не обращать внимания на боль… Оперативнику эти качества не помешают.

— Лейтенант, иди завтракать.

Она упрямо не звала меня по имени, видимо, чтобы подчеркнуть никчемность звания или чтобы оттенить свое — директор Службы знакомств «Двое». Какое там двое: девиц по тридцать в день приходило.

— Спешишь к своим дурам? — спросил я.

— Почему «дурам»?

— Сидят и ждут мужей.

— Не сидят, а стремятся ко мне.

— Надо идти не в службу знакомств, надо жить полноценной социальной жизнью — и муж появится.

То, что Лола называла завтраком, было яичницей из пяти яиц — три мне, два ей. И по чашке кофе. Завтрак деловых людей. Я взял бюллетень ее конторы и полистал: объявления о знакомствах. Почти каждая женщина прежде всего сообщает свой знак Зодиака. Зачем?

— Чтобы совпали судьбы.

— Почти каждая указывает желательный рост мужчины. Им человек нужен или рост?

— Мужчина должен быть заметным.

— Или вот… «Миловидная брюнетка, высшее образование, ласковый характер, материально обеспечена, люблю книги и театр…» Достоинств навалом! И ей не выйти замуж?

— Она хочет выбрать.

— Из кого?

— У нас в компьютере пятьдесят мужчин.

— Убогие.

— Почему убогие?

— Неужели настоящий мужчина станет искать жену через Службу знакомств, Лукерья?

Мщу за «лейтенанта»: по паспорту она не Лола, а Лукерья. В моей однокомнатной квартире мы живем полтора года в гражданском браке. Или так: я бойфренд, она бойфрендиха. Расписаться надумали, да сильно заняты. Схожи мы чуть-чуть: оба любим кофе. Атак… Она массивна и обстоятельна, я невысок и легок; она белесая блондинка, я неопределенно-шатенистый; она курит, а я лучше выпью бутылочку пива… Пожениться решили, хотя взгляды на брак не стыкуются стопроцентно. Лола считает, что муж и жена — это сиамские близнецы; я думаю проще: муж и жена — одна сатана.

После кофе Лола курит. Сигарета всегда настраивает ее на некоторую философичность.

— Думаешь, мне с клиентками легко?

— Обижаются?

— Где хочешь им бери женихов. Обзывают чиновницей, бюрократкой…

— Это из-за имени.

— Как?

— Ты исказила свое имя. Луша — это одно, а Лола — совсем другое.

— Представляешь современный офис Службы знакомств во главе с Лукерьей?

— Психологи говорят, что имя человека влияет на его судьбу.

— Чепуха.

— Один звал жену Пышкой. Представь, она растолстела, как пышка. А если жена зовет мужа сусликом или каким-нибудь пупсиком, то он ими и будет и никогда не сделает карьеры.

— Лейтенант, стану звать тебя Львом.

— И на мой погон непременно ляжет третья звездочка.

Я налил вторую чашку кофе. Ежедневно даю себе слово начинать день с сока или в крайнем случае с чая: по утрам я бодр от гимнастики и холодного душа. Но как только уловлю сигаретный Лолин дым…

— Когда вернешься? — спросила она.

— Не знаю, еду за город.

— На взморье?

— Нет, в поселок Бурепроломный.

За последний год Бурепроломный менялся на глазах, превращаясь в райцентр. Я бродил по нему, реализуя оперативную задачу под названием «подворный обход». Спрашивал граждан, кто чего знает о взрыве бомбы в доме Белокоровиной. Не работа, а дом отдыха: теплый августовский денек, солнышко, воздух, тишина и покой. Насчет покоя обольщаться не надо: в сумке лежит мобильник, в любую минуту готовый взорваться голосом майора.

— Бабушка, — я перегнулся через ветхий штакетник, — здравствуйте. Милиция беспокоит. Про взрыв что-нибудь знаете?

— По телевизору видела.

— Разве показывали?

— Каждый день показывают.

— Про какой взрыв вы говорите?

— Которые в Чечне…

Из земли, из-под земли, раздвигая деревянные домишки, лезли каменные чудовища — особняки. Они все претендовали на изыск. Я не разбирался в стилях, но похоже на архитектурный кич. Например, круглый дом: кирпичный торт, положенный на огромную каменную бочку. Из нее, то есть из него, вышел пожилой мужчина.

— Здравствуйте. Милиция, — представился я. — Что-нибудь знаете о взрыве у Белокоровиной?

— Знаю причину.

— Расскажите, — обрадовался я, берясь за блокнот.

— Если я просижу вечер у телевизора, то мне хочется купить бомбу и в кого-нибудь швырнуть.

— Почему же? — Я затолкал блокнот обратно в сумку.

— Импортный фильм про маньяка, наш фильм про убийство, репортаж про бандитов, спектакль про шлюх. Насмотревшись, что сделает подросток?

Чтобы не отвечать, я ушел не попрощавшись. Мне было не до дискуссий. Да и о чем спорить, если мужик выдал правду?

Навстречу женщина везла в коляске ребенка.

— Извините. Милиция. Два вопроса…

— Пожалуйста.

— Что вы знаете или слышали о взрыве?

— По-моему, мальчишка схулиганил.

И видимо, готовясь к продолжительной беседе, она вдруг уселась на коляску, прикрытую клеенкой. Я опешил.

— Что вы делаете?

— А что?

— Ребенка задавите!

— Да в коляске навоз…

Подворный обход пока был холостым. Я свернул на песчаную улочку, отдающую стариной из-за потемневших некрашеных домиков. Август уже пометил ее случайными желтыми листьями. На прогнутых заборных сетках лежали поникшие кусты смородины и крыжовника. Из них, из кустов, возник дед в джинсах и офицерском кителе.

— A-а, милиция!

Слух обо мне бежал впереди, как сигнал электрички впереди поезда. Похоже, я набрел на словоохотливого гражданина.

— Да, дедушка, милиция.

— Тогда вопрос. Сиганул мужик в сад за яблоками… Заколоть его имею право?

— Чем… заколоть?

— Хотя бы вилами.

— Нет, не имеете права.

— А что делать?

— Вызвать милицию, — неуверенно предложил я.

— Ни хрена виток! Вор-то будет ждать?

— Пугнуть…

— Чем? Матерным словом?

— Позвать соседа…

— Ором «спасите, помогите»?

— Изобразить присутствие в доме других людей…

— Ножками потопать?

— В конце концов, сделать вид, что у вас есть собака…

— Порычать или полаять? Молодой человек, отстал ты от жизни. Личная собственность теперь объявлена священной. Так что вора я заколю как посягателя.

К этому деду вопросов у меня не было. Не он ли по злобе швырнул самоделку в окно?

Я пошел на зеркальный блеск, перегородивший улочку. Не то гигантский парник, не то солнечная батарея, не то дом из стекла. На крыльце, зеркальном, стояла женщина.

— Извините. Милиция. Небольшой вопросик…

— Мы только что приехали… — закрыла она мой небольшой вопросик.

Я продолжил свой бесплодный путь. Молодежь мне не попадалась: старушки да дети. Почти в каждом дворе скрипели качели или покачивались гамаки. Пожилая женщина с внучкой приоткрыла калитку.

— Красной смородины не купите?

— Обязательно, — брякнул я, надеясь на обратную информационную связь.

— Сколько возьмете?

— Сто граммов.

— Шутите?

— Хорошо, полкило.

Сошлись на килограмме. Получив мешочек с ягодами, я спросил:

— Что знаете о брошенной бомбе?

— У меня есть подозрение.

— Так, какое?

— Не бомба взорвалась, а в окно влетел неопознанный космический объект.

Я поблагодарил, спрятал в сумку ягоды и пошел своей дорогой. К дому, похожему на кирпичную скалу с окнами. За полуглухой оградой буйствовала какая-то лианистая растительность. Цепкие стебли и зеленовато-дымчатая листва томно перевесились через забор, доползая до окна второго этажа. Я слышал, что богатые люди на своих участках разводят джунгли. Только обезьян не хватает.

Впрочем, она появилась — в окне второго этажа. Крупная, бородато-усато-лохматая. И уставилась на меня: чего, мол, разглядываю. Я постоял у калитки со звонком: не хотелось мне беседовать с обезьяной. Тем более что на участке рядом бродил с лейкой седой пенсионер. И калитка без звонка. Я прошел.

— Здравствуйте. Милиция. Собираю информацию о взрыве. Что-нибудь знаете?

— Знаю.

— Что?

— Виновника, который швырнул бомбу.

— И кто же?

— Взрывпакет.

— Бросили самоделку, банку из-под кофе, — уточнил я, отметая взрывпакет.

— Кличка у него — Взрывпакет. Чуть что, готов на человека с кулаками броситься.

— И кто это?

Пенсионер боязливо кивком показал на дом с джунглями. Где живет обезьяна. А я к ней… к нему не наведался. Надо… Нет, не надо: сперва накопить информацию.

— Как звать Взрывпакета?

— Митька Брыкалов.

— Вы что-нибудь видели или только предполагаете?

— Исходя из его характера. Да у Митьки с Любой Бело-коровиной шашни. Наверное, что-то не поделили.

Шашни — это уже теплее. На почве шашней, то есть любви, не только самоделки бросают, но и киллеров нанимают. Слова пенсионера следовало бы оформить в виде объяснения гражданина такого-то. Потом запишу. Меня распирала энергия, и хотелось бежать. Куда? По пунктирному следу. Нет, не к Взрывпакету, а к Белокоровиной.

Пенсионер усмехнулся, но произнес с грустью:

— Вопросик можно?

— Разумеется.

— Где бы достать ракету?

— «Земля-Земля»? — пошутил и я.

— Нет.

— «Земля-Воздух»?

— Нет, типа «Дача-дача», — и он кивнул в сторону дома-скалы.

— Чем он вам насолил?

— Взрывпакет, — кратко объяснил пенсионер.

Что же произошло в нашей жизни, если в окна швыряют бомбы, яблочного вора готовы заколоть вилами и мечтают в соседа пустить ракету?

А ведь Митьку Брыкалова Люба упоминала…

Надо запомнить: восприятие зависит от настроения. Ее домик узнал я не сразу: сейчас он виделся уютным, чистеньким и каким-то девичьим. Голубенький и маленький, как шкатулка. Никакого огорода: половина участка — лужайка, вторая половина занята цветами. Разными, мне неизвестными, запашистыми. В них утопала скамейка на двух чурках. Хозяйка стояла на крыльце.

— Люба, принимай гостя.

— Допрашивать пришли?

— Беседовать, — уточнил я.

Меня впустили. Сперва я глянул кухню, как главное место происшествия. Стекло вставлено, но пол в мусоре, на столе черепки, стена в копоти…

— Люба, новая информация есть?

— О чем?

— О бомбометателе.

— Не хватало думать о нем…

Ответила с такой беззаботностью, что мои заготовленные вопросы увяли на корню. Она ни думать о нем не будет, ни на кухне убираться. Я прошел в комнату, занимавшую почти весь дом…

Сплошные цветы, но другие. Если на участке кое-какие я знал — скажем, флоксы, — то здесь в разномерных керамических емкостях синели, краснели и желтели цветы мною никогда не виденные. По углам, почти до потолка, на древесных стеблях висели розовые соцветия, как умело завязанные бантики.

— А это что? — я показал на щетинистое деревцо в кадке.

— Туя.

Тахта с пледом, разумеется, цветастой расцветки. Как она тут спит, прямо-таки в спрессованном запахе цветов? Люба заметила, что мой нос трепещет от пресыщения.

— Когда открываю окно, бабочки в комнату летят.

Большой стол — как свалка в клумбе. Все, лежавшее на нем, казалось взлохмаченным и вздыбленным. Пачка чистой бумаги, еловые шишки, портрет Цветаевой, фломастеры, чашка с недопитым кофе, сборники стихов, надломленный сухой батон… Удивила старомодная пишущая машинка. На мое разглядывание Люба заметила:

— Осталось от папы.

Запомнил: восприятие зависит от настроения. Не только. Наверное, восприятие зависит и от жизненного опыта. Был бы я постарше, то из этого стола извлек бы полезную информацию. Требовалось лишь отбросить случайное — еловые шишки, батон, недопитый кофе — и соединить подобное: портрет Цветаевой, чистую бумагу, фломастеры и пишущую машинку. Но я не соединил.

— Люба, хозяйства не ведешь?

— Поросенка, что ли?

— Продукты, обеды…

— Есть хочешь? — перешла она на «ты».

— Пожевал бы, — согласился я не так из-за голода, как ради контакта.

— А у меня даже холодильника нет.

— Тогда давай поговорим.

Она вывела меня на участок, в цветник, к скамейке на березовых чурках. Люба девица не мелкая, а кажется легкой и небольшой. Может быть, оттого, что сравнил: тоже не мелкая, моя Лукерья движется так, словно сползла с каменного постамента, где простояла вечность.

— Люба, время подумать было… Никого не заподозрила?

— Уже спрашивал.

— Похоже, тебя это преступление не трогает. Граждане тоже должны бороться с преступностью. Ты ведь потерпевшая!

— Мне есть с чем бороться.

— С чем же?

— С воображением.

— Не понял…

— Я представляю будущее.

— Опять не понял.

— Представляю свой домишко снесенным, соседа — умершим, Бурепроломный — застроенным небоскребами… Вот эту полуметровую березку — развесистым дуплистым деревом… Даже будущее оледенение на земле представляю…

— И меня?

— Ты — генерал с лампасами.

— Спасибо. А себя-то?

— А я сижу за решеткой и лью слезы.

Она засмеялась, словно эта судьба ее устраивала. Светло-оранжевая прядка зацепилась за ухо; светло-синие глаза поголубели — от солнечного света; скулы от того же света блестели, как облитые крепким кофе… Я догадался, почему в ее фигуре есть легкость, которой нет у Лолы: первая выросла среди цветов, вторая — среди зданий.

— Люба, а ведь ты темнишь.

— В смысле моего воображения?

— В смысле подозреваемого. Про Митьку Брыкалова.

— Я говорила.

— Но не сказала, что он Взрывпакет.

— Егорыч напел?

— Скрыла, что дружите…

— Не дружим, а я ухаживаю за его стареньким дядей Анатолием Семенычем. Продукты покупаю, массаж делаю, возле него дежурю…

— О племяннике, Взрывпакете, ты вроде бы отзывалась неважно?

— А дядя мужик душевный. За уход мне деньги платит, на которые живу.

— Значит, Брыкалов вне подозрений?

— Ну зачем ему покушаться на дядину сиделку?

Я задумался, хотя вопрос ясен, как чистое стеклышко. Реальных подозреваемых не было. В конце концов, обязан ли оперативник беспокоиться, если потерпевшую взрыв не колышет? Она, потерпевшая, отвела с уха светло-оранжевую прядку и хитровато спросила:

— Есть хочешь?

— Да.

— Пойдем.

— Куда?

— К Взрывпакету.

Дом Белокоровиной стоял почти на окраине. Метров через пятьсот улица оборвалась. Мы вышли к шоссе, которое, не сворачивая в поселок, тянулось рядом, задевая его по касательной. Трасса, главным образом, для самосвалов, лесовозов и грузовиков. Их проносилось не много, но шумно.

На обочине раскинулась странная комбинация из дощатой крашеной будки, длинного стола со скамейкой и металлического сооружения, похожего на мини-паровозик. Жаровня. Ну, и тент над столом.

Из будки вышел человек, который шумно обрадовался:

— Любаша, от счастья я кайфую!

— Шашлыком нас угостишь?

— И тебя, и мента.

Обезьяна из коттеджа… Тот, которого я видел в окне; тот, для которого его сосед Егорыч искал ракету «дача-дача». Взрывпакет.

Он засуетился. Из трубы «паровозика» побежал жиденький синий дымок, а вслед за ним растекся будоражащий запах жареного мяса; нет, не просто жареного мяса, а именно шашлыка. Я удивился скорости его изготовления, что и выразил. Взрывпакет оживился еще сильнее:

— Могу научить. Шашлык по-быстрому. Нарезанную свинину и лук залить минеральной газированной водой, выдавить лимон, специи и подержать минут сорок.

Голос у него был густой, жирный, как будто он только что наелся этих скороспелых шашлыков. Обезьяна… Ничего подобного. Скорее всего, орел: нос с горбинкой, нависший над щетинистыми усами. Черные курчавые волосы прикрывала бейсболка. Майка рельефила накачанную, вернее, подкачанную мускулатуру. И порты, то есть широкие короткие шорты.

— Но вас я накормлю другим, своим фирменным шашлыком.

Мы сели к столу. Я не понял, что на шампуре. Ну, лук, перец и помидоры целиком, не резаные. Взрывпакет объяснил:

— Тонкие куски невымоченной телятины не накалываются, а наворачиваются на шампур. Солью и перцем прямо на огне. Шашлык по-аргентински.

Ободренный духом подгоревшего мяса, свежим воздухом, простором и лесом за шоссе, я не удержался:

— Хорошо!

— Где? — спросила Люба.

— Здесь, на природе.

— Природа для того и существует, чтобы ездить на шашлыки, — объявил Взрывпакет.

— Как идет бизнес? — полюбопытствовал я.

— В плюсе. Водилы шашлычки жрут по паре шампуров. Место бойкое.

— Большие бабки на этом вряд ли заработаешь…

— А я беру дорого. За неделю набегает: не звенит и не шуршит.

— Как это?

— Крупные купюры не звенят и не шуршат. Потому что в пачках.

Он был подвижным и каким-то гнучим. На месте не стоял, перебирая ногами и дергая всем торсом. Казалось, сейчас цапнет шампур с шашлыком и бросится вдогонку за КамАЗом. В американских фильмах часто показывают молодых негров, которые от прущей анергии не способны устоять на месте.

— Люба, как там дядя? — спросил Взрывпакет.

— Вчера грядку полол.

— Семьдесят шесть, а цепляется.

— За что цепляется? — не понял я.

— За жизнь, — гоготнул племянник.

По лицам я пытался определить сущность их отношений. Но физиономист из меня плохой, никакой. У Взрывпакета лицо блудливо-веселое, у Любы — безмятежно-задумчивое. Хозяин придорожного ресторана, видимо, решил нас развлечь: из будки принес магнитофон. Само собой, слезливо-проникновенная «Мурка». Мода на блатняк. Он вырывается из бегущих иномарок и проникает в серьезные концертные залы. Блатняк любят бизнесмены и разные мордовороты. И чего я совершенно не понимал: интеллигенция гоняла песни про гоп-стоп, малины, Жору-мокрушника и сволочного опера. Видимо, «Мурка» навязала мне непроизвольный вопрос:

— А почему тебя зовут Взрывпакетом?

— За прикол.

— Какой?

— Шел в городе мимо гостиницы. В вестибюле телефон-автомат. Решил приколоться. Снял трубку, якобы звоню, сказал только одну фразу: «Взрывпакет заложен». Кто-то услышал… И все. Едва не посадили. С тех пор я Взрывпакет.

Не мальчишка, не подросток… Зачем же изобразил подготовку к теракту? Он объяснил — прикол. Слово непонятное и, видимо, на другие языки непереводимое. И я тоже попри-калывался:

— Может быть, ты и Белокоровиной бомбочку закинул?

— Зачем? — ощетинил он усы.

— Ради прикола.

— Глупость, — заступилась за него Люба.

В моем воображении лицо Митьки Брыкалова, то есть Взрывпакета, вернулось в окно его коттеджа. Почем он продает свои шашлыки? Неужели ими можно заработать на такой навороченный дом? Я вспомнил, как в Англии раскрыли крупного шпиона, к которому не было никаких подходов — обнаружилось несоответствие доходов и расходов. Но я тут не Взрывпакета ловлю…

Моя сумка закудахтала. Я вынул мобильник. Голос, который способен испортить мне настроение, спросил:

— Надышался?

— Чем?

— Свежим воздухом.

— Работаю, товарищ майор…

— Палладьев, все собранные материалы передай следователю и завтра в восемь ко мне.

— Вечера? — решил я, что ослышался.

— Утра!

Мобильник отключился, не вынеся почти львиного рыка.

Что-то случилось? Глупый вопрос. Как двигатель работает на горючке, так опера работают на преступлениях. Я хочу сказать, что криминал — милицейское топливо.

Наше РУВД обслуживает Старое кладбище. Не было недели без происшествий — крупных или мелких. Там пьянствовали, ночевали бомжи, разорялись могилы, выворачивались кресты, заваливались оградки… Не щадили и священных захоронений. Свой первый вы-говорешник получил я за кладбище. Семнадцатилетний балбес пытался расколоть плиту на могиле летчика, погибшего в Отечественную войну. Балбес, которого я двинул мордой в эту плиту, что-то залепетал о правах человека.

Это кладбище нашу жизнь зашкаливало…

На прием к прокурору района явился цыганский табор с жалобой. Они похоронили своего барона, цыганского. На второй день могилу разорили и даже перекопали. Пришлось дать разрешение на ее вскрытие. Цыгане ужаснулись: с покойника не только сняли перстень с бриллиантом и золотую цепь, но и выбили у него золотые зубы. Уголовный розыск встал на дыбы. Бегали мы денно и нощно, да все впустую: казалось бы, ограбить захороненное тело бесследно нельзя. Но пока «глухарь».

Я открыл глаза, впервые выспавшись за неделю. Голос Лукерьи меня подбодрил:

— Встаешь?

— Можно, хотя майор дал суточный отгул.

— Выдернут, — не поверила она.

Лола уже справилась с макияжем и теперь обдумывала верхний прикид. Я принялся за гантели. Чем хорош отгул? Можно долго и не спеша заняться утренней гимнастикой. И кофе можно сделать не порошковый, а смолоть зерна, и пить его можно не двумя глотками, а многими, мелкими.

Лукерья спешила, как всегда, и, как всегда, опаздывала. Расхаживая по квартирке скорым тяжелым шагом, она успевала говорить. На ее слова, бросаемые походя, мне следовало отвечать.

— Сегодня провожу мероприятие…

— Слет невест или женихов?

— Батюшка придет офис освящать.

— Гонишься за модой?

— Теперь без религии нельзя.

— Знаешь почему? Государство настолько ослабело, что людям больше не на кого уповать, кроме Бога.

— Какой из тебя политик, — буркнула Лола.

Никакой. Но во время отгула можно поговорить о Боге и политике. Даже удобно попросить не традиционную яичницу, а нормальный завтрак. Нет, не нормальный, а завтрак детектива. Как там… Сок, поджаренный бекон, виски на два пальца и сигара, толщиной в один палец. Но заикаться о завтраке я не рискнул — Лола спешила. В порядке мести за ее неженскую деловитость я сообщил:

— Бордели сейчас в моде.

— Ты о службе знакомств?

— Нет.

— Тогда к чему брякнул?

— К тому, что в Германии открыли бордели для собак.

Лола была уже в прихожей. Все-таки я успел дать совет:

— Ты бы лучше открыла, скажем, школу гейш…

— Для чего?

— Для тренировки интимных мышц, — вспомнил я газетную рекламу.

— Лейтенант, девушки у меня не только знакомятся, но и просвещаются. Была встреча с модельером, сексологом и филологом-германистом..

— На гармошке играл?

— Кто?

— Филолог.

— Не гармонист, а германист. Знаток германской литературы и языка. Побежала…

Лукерья ушла, чмокнув меня в щеку губами холодными, словно клеенчатыми. Я остался не только без завтрака, но и без обеда. Возможно, и без ужина. Она может вернуться к полуночи. А все дело в том, что Луша — общественница, как сейчас принято говорить, по жизни. Нет, дело в другом: сводническую работу, то есть Службу знакомств, она ставит выше борьбы с преступностью.

Я выпил вторую чашку кофе — в отгул можно. И принялся лениво перебирать Лолины бюллетени, проспекты и газеты с объявлениями о знакомствах. Одно, краткое, как магазинный ценник, удивило. «Выгоревшая шатенка восемнадцати лет, фигура ладно скроена, но романтично сшита, ищет человека, для которого главное в жизни — поэзия и любовь». Ни Зодиака, ни объема груди, ни веса… Неужели на эту скроенную-сшитую галиматью кто-то откликнется? Пословицу я вспомнил: неладно скроен, да крепко сшит.

Звонил телефон. Наверное, Лола что-нибудь забыла, но трубка закашлялась характерно: словно пробовали завести мотоцикл.

— У меня отгул, — пресек я посягательство.

— Тогда твое место в НИИ или в конторе, а не в уголовном розыске.

— Есть, товарищ майор, — мгновенно согласился я, потому что насчет отгула выдал дурь.

— Палладьев, — другим тоном спросил начальник, — покойников боишься?

— Уже привык, — догадался я, что предстоит выезд на место происшествия.

— А ходячих?

— Кого «ходячих»?

— Покойников.

— Не встречал, товарищ майор.

— Тогда вместе с Фоминым прошвырнись на Старое кладбище. Граждане жалуются на привидения.

Самое популярное чувство — любовь, самое редкое — чувство юмора. Последним майор обладал, но его редкие шутки воспринимались как неожиданный чих. Поэтому я уточнил:

— Прошвырнуться на кладбище сейчас?

— Палладьев, ты что, в зоологии не разбираешься? Разве днем покойники из могил вылезают?

— А когда вылезают?

— В полночь, лейтенант, в полночь.

Может быть, с чувством юмора напряженка не у начальника, а у меня? Я проверил:

— Товарищ майор, встретим привидение — и что делать?

— Лейтенант, ты же каратист…

Юмор я люблю, но он должен быть понятным, как хороший анекдот. Майор шутил? Если привидения связаны с ограблением цыганского барона, то кладбище нужно оцеплять, а не шататься двум оперативникам.

Со вторым оперативником, Всеволодом Фоминым, мы сидели в одном игрушечном кабинетике и были подобны, как те самые школьные треугольники. Одногодки, лейтенанты и необстреляны. Только я привлекательный шатен, а Севка жутковато-черен, но не негр.

В двадцать три сорок мы с ним прошли под кирпичными арочными воротами и ступили в мир тишины. Севка ему, миру тишины, позавидовал:

— У меня дядя живет на юге в своем домике. Райский покой. Арык журчит, изюм растет, урюк цветет.

— Майор-то шутник, — задумался я вслух.

— Ты к чему?

— Не послал ли нас в воспитательных целях? Чтобы ничего не боялись. Отправлял же он меня в морг допрашивать мертвеца.

— Майор шутник, но не дурак.

— Веришь в ходячих покойников?

Где-то я прочел, что все случайности происходят в результате закономерностей. В уголовном розыске именно так. Вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, выходишь на след. Правда, до этого крутишься сутками и месяцами, пока закономерность не обернется случайностью.

В Универсаме вспыхнула драка, шумная и визгливая, потому что подрались две женщины. Их доставили в РУВД. Одна высокая и моднячая, как топ-модель. Вторая цыганка, маленькая, черная, в цветастых платках и юбках. Воровство: цыганка сорвала с груди топ-модели оригинальный золотой крест. Ясно, но только цыганка заявила, что этот крест был на теле похороненного барона. Топ-модель оказалась подругой главаря криминальной группировки Вити Желтого. Остальное было делом техники: пару суток посуетились и преступление раскрыли. Случайность или закономерность? А Витю, ограбившего цыганского барона, прозвали Желтым из-за его больной печени.

В награду мне вышел свободный вечер. Мы с Лолой коротали его по-стариковски, у телевизора. Просмотр — борьба, потому что каждый отстаивал свою программу. Лола любила многосерийные триллеры — мне они надоели как на экране, так и на работе. Я предпочитал психологические закрученные детективы. Лола смотрела передачи, мне вообще непонятные. Например, трансляцию медосмотра какой-то поп-звезды. Это вместо того, чтобы глянуть старую добрую комедию. Не найдя компромисса, мы уткнулись в передачу, не нужную ни мне, ни Лоле, — о смысле жизни.

Я предложил:

— Давай съедим красную икру.

— Мы же оставили на мой день рождения…

— А что говорит ведущий? Надо жить так, будто это последний день твоей жизни. Тогда зачем оставлять икру?

Икру мы съели. Меня лишняя пища не толстит, потому что весь день в движении. Лола же сидит в офисе, и при ее массивности пища опасна.

— Лола, тебе надо посещать гимнастический зал.

— Времени нет.

— Как же держать форму?

— Я употребляю китайскую траву Кангцу.

— То-то от тебя странно пахнет.

— Это духами.

— Можно ими после бритья?

— Нет. Я куплю тебе другие. Есть духи для мужчины и для женщины, ведущих совместный образ жизни.

— С разным ароматом?

— От него пахнет лесом, от нее востоком.

— Шашлыками, что ли? — расшифровал я запах востока.

Она глянула на меня взором настоящей блондинки — у истинной блондинки глаза голубые. У Лолы они еще затянуты прозрачной дымкой, тоже голубоватой, словно за ее спиной кто-то постоянно курит. Бирюзовый топ из жатой вискозы придавал ее фигуре неожиданную легкость. Не знаю, как она поняла мое разглядывание, но вдруг сообщила:

— Мама любопытствует, когда мы распишемся?

— Да хоть завтра.

Моя готовность ее насторожила.

— Лейтенант, а почему до сих пор ты не сделал мне официального предложения?

Я задумался: и верно, почему? Про любовь говорить не буду — никто не знает ни причин ее, ни смысла. Лола мне нравилась больше других женщин. Я был ей верен, заботлив и обходителен. Наверное, это и зовется любовью. Но в моем сознании, как росток в земле, жила неочерченная мысль и никак не могла проклюнуться. Я решил ее, неочерченную, выдернуть на свет и что-то решить вместе.

— Лола, катились, пока не спохватились.

— А?

— Все у нас просто.

— Хочешь трудностей?

— Мне всегда казалось, что любовь рождается как бы из огня… Из какой-то борьбы…

— Лейтенант, борьбы с кем?

— Приведу пример из уголовной практики… Мужик избил жену и получил четыре года. Отсидел, вышел и вернулся к ней. Она не пускает, уже развелась с ним… Знаешь, что он ей сказал? Я отсидел за тебя четыре года и теперь буду любить всю жизнь.

Сейчас Лола обругает меня, расхохочется или убежит. Но она погладила меня по голове и сказала ласково:

— Глупый, романтику ему подавай…

Ее нежная рука и материнский голос задели меня неожиданным сердечным толчком. Я вскочил, бросился на кухню к холодильнику и принес в комнату полбутылки коньяка, лимон и фужеры. Торопливой рукой налил и чокнулся:

— Лола, в пятницу в ЗАГС, а в субботу свадьба.

— Но у меня нет платья…

— В чем мать родила, вернее, в чем есть.

— Правильно, надо спешить, пока твой майор не позвонил.

Заспешив, я налил по второй рюмке. Лола не резала лимон, а прямо-таки препарировала. Мы расслаблялись, потому что отгул есть не что иное, как праздник.

Лола поделилась тайной обидой:

— Парадокс! Девчат замуж выдаю, а сама холостая.

— Мужей-то находишь приличных?

— Одну выдала за муниципала…

— Что за зверь?

— Чиновник из мэрии. Вторую за парня из бюро виртуальных услуг…

— Парень гробы продает?

— Не ритуальных услуг, а виртуальных. Светку еще… У нее не лицо, а супер.

— Значит, какое?

— Красавица. Познакомилась в моей конторе и вышла замуж за предпринимателя, которого возит персональный шофер. Автомобиль функциональный. Нажимаешь кнопку — музыка, нажимаешь другую — бар, третью — сиденья раскладываются… И для занятия любовью все приспособлено…

— Нажимаешь кнопку — и водителя, чтобы не мешал, катапульта выбрасывает из машины к такой бабушке…

Мы выпили; мы таки выпили еще, и прозрачная дымка Лолиных голубых глаз потемнела.

Поскольку разговор шел о задуманной женитьбе, то, само собой, мы затронули некоторые проблемы бракосочетания. Наши взгляды не совпали: они, правда, и раньше не совпадали. Лоле нравились коммуникабельные мужчины — я же полагал, что слово «коммуникабельный» происходит от слова «кобель». Лола в своей конторе устраивала эротические тусовки — по-моему, это был свальный грех; Лола считала, что девушка должна вступать в брак тогда, когда ее начнут душить эмоции — я же полагал, что сперва она должна научиться выговаривать слово «контрацептив»…

— Оставайся при своих мнениях, — отступил я.

— Ни в коем случае, — отступила и она.

Если бы не настырный будильник, мы бы проспали. Пришлось обойтись без кофе и без яичницы. Хотелось кисленького…

По-моему, большинство человеческих поступков бессмысленны. Моих, например. Зачем пьется алкоголь? Для веселья — но на моей работе не скучно. С горя — нет у меня горя. Для снятия стресса — и стресса у меня нет. Из-за потребности, например, у алкоголиков, — нет у меня потребности. Ради контакта с Лолой — а то его без коньяка нет?

По дороге я прихватил две литровые емкости кефира — для себя и для Фомина…

— Ел? — поинтересовался я у Севки.

— Если питаться раз в день, то проживешь до ста лет.

— Волк питается раз в день, а иногда вообще ни разу, а до сотни не дотягивает.

Я выложил кефир, но есть не пришлось до пяти вечера. То к нему придет вызванный, то ко мне; то его пошлют в адрес, то меня выдернут… В пять мы вздохнули и достали кефир.

— А хлебобулочные изделия? — обнаглел Севка.

Взять батон я не догадался. Но вошел человек. Не молодой, а моложавый; не худенький, а плотный; не белокурый, а начавший рано седеть и с былой рыжинкой; со взглядом не так нахальным, как пронзительным. Каким бы этот мужчина ни был, но проблему с батоном решил, спросив вкрадчиво:

— Молочко сосете?

— Кефир, товарищ майор, — уточнил Севка.

— А в ювелирном магазине бриллианты берут.

Мы вскочили. Майор нас придержал:

— Кто-нибудь один, там возможна торгашеская путаница. Палладьев, разберись.

— Товарищ майор, какую взять машину?

— Пятидесятый номер.

— Автобус?

— До магазина два квартала.

Оружие я прихватил, пересилив желание взять пакет кефира. Не солидно и не престижно расследовать хищение бриллиантов, приехав на автобусе и с кефиром. Впрочем, приходилось на место происшествия топать и пешочком.

Майор запретил употреблять не только жаргон, но и молодежный сленг, а мне не хватало слова «кайф». Оперативная работа так нравилась, что только этим кайфом смог бы я выразить свое состояние перед каждым выездом на происшествие. Будь в том ювелирном магазине хоть сотня бандитов с автоматами, я бы пошел на них. Ибо был молод. А что такое молодость, как не опьянение в легкой степени?

— Звони, если что, — напутствовал меня Фомин.

Если что… Когда «если что» — грабят ювелирный магазин, — то посылают не оперативника, а группу захвата…

Впервые я осознал слово «оторопь». Оторопел до неподвижности. Директор магазина, охранник и продавщицы смотрели на меня, ничего не понимая; я смотрел на Белокоровину, тоже ничего не понимая. Люба этих гляделок не выдержала и встала. Я очнулся.

— Гм… Гражданка, пройдемте.

Вызвав машину, я начал обычную процедуру, потихоньку приходя в себя. С помощью женщины-оперативника провел тщательный осмотр сумки, одежды и тела. Кольца, естественно, не нашлось. Предстоял нудный разговор. Нет, не допрос, поскольку уголовное дело еще не возбуждено и я не следователь — оперативник лишь опрашивает и берет объяснение.

Восемнадцать часов. Фомин уже смылся, и кабинет был свободен. Я предложил задержанной сесть перед моим столом. И у меня вырвалось:

— Люба, как же так?

— Да вот так, — вздохнула она.

— На кладбище ты сказала, что у тебя в городе дела. Теперь я знаю, какие у тебя дела…

— Нет, не знаешь.

— Красть.

— Я не воровка.

Передо мной лежал уже знакомый паспорт. Любовь Ефимовна Белокоровина, урожденная поселка Бурепроломный Кислотского района. Я смотрел в документ, не зная с чего начать:

— Ты же обхаживаешь дядю Взрывпакета, и он хорошо платит…

— Именно.

— Что именно?

— Зачем же мне кольцо…

— Но оно пропало.

— У меня не нашли.

Голубизна ее глаз перешла в синеву. Губы сегодня не казались ни запекшимися, ни большими и ни пухлыми — сочные губы. И она оказалась курносой, как утенок.

— А если бы нашли, то призналась бы?

— Ведь не нашли.

— Разной тебя представлял, но только не такой…

— Какой?

— Воровкой!

Честная бы девица возмутилась. Она же скривила губы, словно я дурь болтнул. Девчонка, восемнадцати лет, из провинции, забрана в Районное Управление внутренних дел — и не боится? Впрочем, выплакалась в магазине: загару на лице стало меньше, словно его смыли слезы.

— Надолго я арестована?

— Ты не арестована, а задержана.

— Надолго?

— Это решаю не я.

— А кто?

— Следователь, прокурор, суд…

В моей голове мысли водили пьяные хороводы. То есть плясали. Ей срок грозит, а интересуется второстепенным. Да и на воровку не похожа. В представлении многих, да и в моем, воровка — это прожженная баба с плутовским взглядом и ловкими руками. Не девчонка же из Кислотского района?

— А где они? — спросила задержанная.

— Кто?

— Следователь с прокурором.

— Половина седьмого, наверное, уже дома.

Мои мысли цеплялись друг за друга репейником. Я не мог их выстроить в нечто определенное и поэтому не знал, как вести разговор. Воровка… Она же потерпевшая по теракту и обвиняемая по краже? Спросил я довольно-таки бессмысленно:

— Значит, надумала разбогатеть?

— Я и так богата.

— Много денег?

— Богата не материально.

— Духовно?

— И не духовно.

— Как же?

— Богата эмоционально.

Расшифровывать я не стал, потому что расшифровки требовали другие факты. Взрыв бомбы в ее доме… Кража бриллианта из могилы цыгана… Кража бриллианта из ювелирного магазина… Эти три обстоятельства соединялись. Только как? Ага, все они связаны или Любой, или бриллиантами. Люба ночевала на кладбище, на котором и ограбили могилу.

— Белокоровина, в вашем поселке цыгане живут?

— Нет.

— А молдаване?

— У нас евреи живут.

Без плаща ее фигуру разглядел: плечистая, тонкорукая, но крутобедрая. Тяжелые волосы цвета луковой шелухи схвачены крупной заколкой-крабом. А одета… Что за кофта, будто сшитая из войлока с множеством аляповатых пластмассовых пуговиц. Рассчитанная на сон в сырых склепах?

Не знаю, в чем дело, но во мне зародилось подозрение. Не по поводу кладбища. А по поводу чего? Подозрение ни в чем. Пора приниматься за допрос по существу, а невнятное подозрение удерживало.

Я нагнулся и глянул под стол.

— Ты без чулок?

— Ну и что? — она подобрала ноги.

— Туфли-то того, а?

— Чего?

— Каблуки врозь, подошва на авось.

— Это мое дело.

Войлочная поддевка, дурацкие пуговицы, стоптанные туфли… Они породили сомнения, а уж от них недалеко до логики. Работать без логики — что жарить шашлык без шампура.

Время девятнадцать тридцать. Успею. Я отвел задержанную к дежурному и временно оставил под его наблюдением. Меня несла догадка…

В ювелирном магазине по-прежнему было тихо, малолюдно и, главное, прохладно. Я не пошел ни в кабинет директора, ни за прилавок, а встал перед продавщицей Наташей, как заурядный покупатель. В ее темно-бриллиантовых глазах — говорят, существуют и черные бриллианты — остекленело недоумение. Еще бы. Оперативник выскочил, словно из-под прилавка, как чертик из ящика: краснорожий, вспотевший, кудлатый.

— Наташа, кто гонит туфту, тому гореть в аду.

— Какую туфту? — она слегка отшатнулась.

— Кто гонит лжу, то есть ложь.

— Я сказала правду.

— Разве? Может, проехаться в РУВД?

— Господи, да зачем мне говорить неправду?

— Как зачем? Колечка-то у задержанной не нашли.

— Думаете, оно у меня?

— Почему бы нет?

— Вы сошли с ума…

Тон нашего разговора повышался. Другие продавщицы — три девушки — оставили свои рабочие места и подтянулись к нам. Скорее всего, на защиту изумленной Наташи.

— Сейчас докажу, — заверил я. — Стразы для чего?

— Вместо подлинных.

— А почему натуральные не показываете?

— Люди разные…

— Именно. Могут украсть или подменить. А как вы определяете честность покупателя? И его кредитоспособность?

— Ну, видно же. По обращению, по одежде…

— Ага, по одежде. Значит, девица, попросившая кольцо с бриллиантами, показалась состоятельной?

— Наверное… Голосок просящий…

— Наташа, на ней потертая хламида. Стоптанные туфли. Бабушкина сумка из сундука. Какие бриллианты!

Наташа смотрела изумленно, словно я из опера превратился, скажем, в гиппопотама. Или она изумлялась собственной промашке? Не верил я в эти промашки, потому что продавцы — отменные психологи. У нас с Наташей вышло что-то вроде молчаливой дуэли. Её прервала одна из продавщиц:

— Нат, ведь девушка была не одна, а с мужчиной.

— Ах да, вспомнила. Высокий солидный дядя. Я решила, что это жених. Еще подумала… Девчонка, а вдет за пожилого.

— Он с ней разговаривал?

— Если вместе пришли…

— О чем?

— Я не прислушивалась. Она что-то спрашивала, он отвечал.

Картинка резко изменилась. Вот почему нет у нее кольца — оно у соучастника. Значит, их двое. Так сказать, организованная преступность. А поселок Бурепроломный, а ночевка на кладбище?

— Девушки, обрисуйте мужчину.

— Солидный, средних лет…

— В очках…

— И с усами.

В девичьи голоса вторгся мужской голос подошедшего охранника:

— Он часто здесь пасется.

Так, работы прибывает: если часто, то нужна засада.

Все-таки охранника я спросил:

— Почему часто?

— Работает на углу в ресторане «Балык».

— И потому что есть «зеленые», — добавила Наташа.

До ресторана ходьбы минут двадцать — я пробежал за десять. На той неделе мы с Фоминым туда выезжали: две проститутки били третью. Но ресторан спокойный, рыбный.

И рыбный дух меня обволок еще на лестнице. Я даже представил: в каком-нибудь судке лежит севрюга-белуга и млеет от жара и собственного жира. Все-таки у оперативной работы есть свои преимущества: например, обедать здесь мне не по карману, но, предъявив удостоверение, могу пройти на кухню и понюхать. Нюхать я не пошел, потому что увидел того, кто мне был нужен, — он стоял у входа, по-наполеоновски скрестив руки, правда, не на груди, а на животе. Я вспомнил его: во время драки проститутка сорвала с него очки. Он был тут каким-то администратором.

Я подошел. Метрдотель — если только они так зовутся — меня узнал.

— Желаете пообедать?

— Спасибо, желаю с вами поговорить.

— О драке я все рассказал.

— Не о драке.

В ранний вечер ресторан полупустой. Мы отошли в уголок и сели за свободный столик.

Нужен бы оперативный подходец насчет здоровья, семьи и условий работы, но нетерпение сильнее.

— Ювелирный магазин посещаете?

— Да, сегодня был.

— А зачем?

— Присматриваю жене подарок…

Заволновался он вдруг, и заметно. Некоторые люди в таких случаях делают множество бессмысленных движений. Зачем он погладил усы, поплясал пальцами по столешнице, снял и надел очки, между прочим, с надтреснутым стеклом, которое ему разбила проститутка? Если волнуется, значит, я попал в точку. Надев очки, он спросил, подбирая слова как бы ощупью:

— Меня подозревают… в экономических преступлениях?

Попал я, да не туда. Мужик решил, что ему хотят пришить какие-то хищения в ресторане. Я спросил хитровато:

— Какой же подарок хотели жене?

— Пока не знаю…

— А я знаю — золотое кольцо с бриллиантами.

— Нет, что-нибудь из янтаря.

— Зачем же смотрели кольцо?

— Ничего подобного.

— А вот врать оперативнику нехорошо, — внушительно уведомил я и для острастки потребовал: — Паспорт с собой?

— Что происходит? Какое вранье? Какое кольцо? Зачем паспорт?

Кипятился он всерьез. Усы подрагивали, очки подпрыгивали. Чтобы его утихомирить, я спросил ядовито:

— Может быть, и в магазин вы пришли один?

— Разумеется, заскочил на полчаса.

— Может быть, и кольцо смотрели один?

— Да, один. — И запнулся, как споткнулся. — В смысле пришел один. Ко мне обратилась девушка провинциального вида и попросила помочь ей выбрать обручальное кольцо. Я помог и поспешил в ресторан. Вот и все.

Вот и все. Другие мои вопросы — как девушка выглядела, куда она делась — уже не имели большого смысла. Знал я, как она выглядит и куда делась. Из кожаной папки с петелькой на уголке для пальца — чтобы носить — достал я листок бумаги и написал с его слов короткое объяснение. Вот и все.

Нет не все. Я мчался в РУВД, но мысли меня обгоняли. Не слепит ли меня ее молодость? Не спонтанно цапнула бриллиант, а продуманно и подготовленно. Обратилась за помощью к мужчине, понимая, что ей драгоценность в руки могут не доверить. Эта Люба так тщательно готовила преступление, что колечка с камушками мне век не найти. Если только не пойдет в признанку и сама не расскажет.

Я вернулся в РУВД и отвел задержанную в свой кабинетик. Уже восемь сорок. Фомина нет, смолкла обычная суета, что и хорошо: для предстоящего разговора и требовались тишина и некоторая интимность.

— Гражданка Белокоровина, как вам уже известно, я оперуполномоченный уголовного розыска лейтенант Палладьев. Буду с вами разбираться.

— Допрашивать?

— Нет, допрашивать будет следователь. А я беру объяснение.

— В чем разница?

— Например, я не предупреждаю об ответственности за дачу ложных показаний.

Было заметно, что ее интересует другое: куда я бегал и чего принес новенького. Скрывать не было смысла.

— Белокоровина, есть свидетель, который все подтвердил.

— Что он подтвердил?

— Как обратилась к нему.

¹ — Обратилась, — она кивнула с готовностью.

— Зачем?

— Помочь выбрать колечко.

— Люба, давай хотя бы без вранья наглого. Какое колечко, если у тебя ни копейки?

— Не всегда же я буду бедной.

— Значит, интересовалась впрок?

— Для будущего. А какой же он свидетель? Я не отпираюсь, что кольцо смотрела.

В точку. Метрдотель не свидетель, поскольку кражу никак не подтверждает. Но Белокоровина уже не казалась испуганной — она уже вела себя процессуально, анализируя информацию.

— Люба, я ведь знаю, почему ты обратилась к мужчине.

— Ну?

— При твоем поселковом прикиде бриллианты тебе бы не показали.

— Не показали бы — ушла.

— А украсть?

— Не брала.

Лицо сразу потеряло, так сказать, процессуальную ясность и посмурнело. Видимо, пока я бегал в ювелирный магазин, она круто всплакнула. Нет, следов слез на лице не осталось — осталась напряженность кожи щек, как бывает с просохшей бумагой.

— Люба, — начал я как можно проникновеннее, — объяснение будет первым документом. Протокол допроса у следователя уже будет вторым.

— Ну и что?

— Их будут сравнивать.

— Ну и пусть сравнивают.

— Как ты не понимаешь? Увидят, искренне говоришь или нет. Все первое всегда идет от души. А что получается? Ты врешь с первых же слов.

— А ты меня отправь прямо к следователю. Я и ему скажу, что кольца не брала.

Не в бровь, а в глаз. Следователь, да и все РУВД, узнают, что лейтенант Палладьев не сумел расколоть восемнадцатилетнюю девчонку; лейтенант Палладьев повесил на РУВД «глухаря» — нераскрытое преступление; самое страшное наступит тогда, когда ее, девчонку, за полчаса разговорит другой бывалый опер.

Она сидела прямо, как спортсменка. Ее ладная фигура… У меня зачесался висок — это догадка пробовала выползти из черепной коробки. Выползла. Я вспомнил и прищурился, как сытый кот.

— Говоришь, ладно скроена и романтично сшита?

— Что?

— Выгоревшая шатенка, а?

— Не понимаю…

— Ищешь человека, для которого главное в жизни поэзия и любовь, а?

Может быть, она и краснела. Но где-то там, под загаром. Впрочем, щеки потемнели. Догадалась, что я прочел ее объявление в газете. И вскинула голову, словно ее укололи в шею.

— Ну и что?

— Какой же ты дала адрес? Кладбище?

— Предложения оставлять в редакции.

— Оставляли?

— И номера телефонов, и место встречи…

Я вспомнил вычитанный исторический факт: первое брачное объявление появилось в английской газете в 1727 году. Некая Элен искала себе мужа — ее тут же определили в психушку. Теперь брачных контор и разных свах пруд пруди. Думаю, искать жену по объявлению — что заказывать товар в магазине почтой по каталогу. Вроде игры в орла-решку. Я сторонник случайных знакомств. Севка Фомин говорит, что лучше здравый расчет, чем слепой случай. Нет, не лучше: слепой случай — это вмешательство судьбы.

— Ну и кого же ты, Люба, выбрала?

— A-а, с такими встречаться, что с козлом бодаться. Один пришел «под балдой» — от собственного чиха шатает. Второй старик, лет тридцать ему…

— Да, древний старикашка.

— Еще прицепился иностранец.

— Небось француз?

— Нет, турок из Туркмении.

— Люба, турки живут не в Туркмении, а в Турции.

— А кто живет в Туркмении?

— Туркмены.

Она не шутила. Глаза как синие желуди. Носик вздернулся выше, сочные губы готовы обидеться или рассмеяться.

— Чем же кончилось с туркменом?

— Ха, жених. Пришел в тюбетейке.

— Еще был?

— Павлин. Черные лакированные сапоги, как у гусара. На шее не то золотой крест, не то бронзовый паук. Звать Коля. Спрашиваю про фамилию. Говорит, зови просто — Коля Синий.

Я глянул на часы — около двадцати двух часов. Как ему и положено, время бежало скоро и незаметно. Ночные допросы законом ограничены — только в чрезвычайных обстоятельствах. Но мы всего лишь беседовали.

— Теперь, Люба, давай о деле…

— Каком деле? — сделала она лицо простодушным, как у ребенка.

— Неужели ты надеешься, что тебя, укравшую дорогое кольцо, отпустят?

— Не брала, — уже заученно повторила она.

— Люба, о логике слыхала? Было кольцо, после тебя кольца нет. Значит, у кого оно?

— Ничего не значит. У дяди Пети в нашем поселке дружок переночевал. А утром дядя Петя глянул под половицу, куда пять тысяч спрятал… Нет денег. Дружок унес?

— А то кто же?

— Жена пол скребла и наткнулась.

— Жена нашла… Люба, а колечко кто нашел?

— Не я. Ну почему мне не верите?

Она глянула таким невинным взглядом, что кольнула им мою душу. И правда, почему не верю? Мало ли в жизни запутанных и даже необъяснимых случаев? Драгоценные камни воровали сороки, уносили вороны и глотали гуси… Эпизод из былых времен: горничную выгнали за хищение крупной жемчужины, а ее, жемчужину проглотил младенец. Но в ювелирном магазине не было ни гусей, ни младенцев.

— Взяла бы камень подешевле, — бормотнул я.

— Он не самый дорогой. Там было кольцо за двадцать пять тысяч долларов, бриллиантик в две карата, цвета шампань. На рундисте, на пояске, лазером гравируется имя владельца, которое видно только через лупу.

— В бриллиантах ты поднаторела.

— А про царь-камень слыхал?

Мне было известно, что на протяжении истории из-за этого камня пострадало множество людей. Еще знал, что сбежавший диктатор Филиппин спрятал в лесах кучу бриллиантов и золота, и теперь по джунглям бродят сотни взволнованных граждан.

— Люба, ради бриллиантов погиб не один человек.

— А читал Метерлинка «Синюю птицу»? Там при помощи алмаза видят душу вещей и проникают в потустороннее царство.

— Не попасть бы тебе при помощи алмаза в царство уголовников, — усмехнулся я.

Нужно построже. Прикол: опер не может совладать с сопливой девчонкой. Найти слабую точку. Например, задеть ее женское естество, поскольку она все-таки дама. На ум опять пришел младенец, проглотивший жемчужину. Надо припугнуть физиологией.

Я многозначительно сообщил:

— Организм мужчины, Люба, отличается от организма женщины.

— Ну и что?

— В теле женщины больше отверстий. — Подумав, я добавил: — Ровно на одно.

Она не поняла: приоткрыв рот, ждала продолжения. И тут же крепко сомкнула губы, догадавшись — скорее не по смыслу слов, по моему лицу, на котором все-таки проступило некоторое смущение. Люба вскочила и крикнула:

— Приступайте!

— Зачем же… На это есть гинеколог.

— Мне раздеваться?

— Не спеши. Кольцо ты могла и проглотить.

— Тогда что?

— Будем проверять твой желудок.

— Разрежете?

— Есть другой способ.

— Рентген?

— Проще, путем через туалет.

Этот способ ее изумил. Ресницы замигали часто и скоро, будто в глаза попали соринки. Нет, дело не в соринках — и заколка-краб подрагивала, как на пружине. Да она вся дрожит… Решила признаться? Осознала? Еще бы не задрожать, если совершила кражу в крупных размерах. Ювелирный магазин справку о стоимости кольца пока не дал, но я прочел в газете, что в прошлом году один карат бриллианта стоил десять тысяч долларов, а в этом уже четырнадцать. Сколько каратов в колечке?

Теперь дрожал и вздернутый носик. На маленьких скулах, блестевших карим полированным деревом, проступили влажные полоски. Вспотела? Полоски шли от глаз. Она плакала беззвучно…

Я растерялся. Впервые у меня на допросе плакала женщина. Что делать? Графина с водой в кабинете нет. У Севки в шкафу стоит бутылка пива… Но внезапная радость меня успокоила. Если заплакала, значит, отказалась от борьбы. Значит, смирилась со своей судьбой. Признается и все расскажет.

Я достал листков десять чистой бумаги.

— Люба, начинай. Тебе сразу будет легче.

— Что начинать?

— Как взяла кольцо…

— Никакого кольца не брала, — отрезала она так, словно шарахнула ладонью по столу.

Тайбокс… Вовинам Вьет Во Дао, косика каратэ, окинавский стиль… Оперуполномоченный уголовного розыска, лейтенант… И ведь на занятиях учили психологии допроса. А расколоть девицу не могу.

В прокуратуре есть следователь Рябинин. Говорят, талантливый зануда. Преступниц своим тихим голосом доводит до истерик. Рецидивисты признаются. Один вор в законе расплакался. А я про отверстия да про желудок.

Протоптать дорожку к совести человека нелегко. Надо менять тактику. Когда Люба отвсхлипывала и отсморкалась, я спросил голосом не своим, а, видимо, голосом человека, убитого горем:

— В твоем Бурепроломе жить, наверное, скучно?

— Скучно тогда, когда все друг на друга похожи.

— А ты?

— Я непохожая.

— Чем же?

— Я люблю ходить под дождем без зонтика. Люблю смеяться над тем, что никому не понятно. Люблю попасть в прикольную историю…

— И выкручиваться из них?

— В серьезные не попадала.

Похоже, в серьезную попал я. Представил, как майор завтра, оскально усмехнувшись, ласково спросит что-нибудь типа: «Палладьев, не перейти ли тебе в дорожно-постовую службу, а?» Сказал же он после какой-то промашки, что мне не бандитов ловить, а проституток в притоне считать?

— Люба, знаешь, почему у нас с тобой разговора не выходит? Человек ты не искренний.

— Так решил, потому что я отпираюсь?

— Нет. Ты даже не говоришь, зачем приехала в город. Что я должен думать? Приехала обворовать ювелирный.

— Глупости!

— А зачем приехала?

— Смеяться будете…

— В милиции, Люба, не шутят.

Она задумалась. Я глянул на часы: мать честная — двенадцатый.

Но я ждал, потому что Люба думала. Впрочем, недолго:

— Я приехала издать книгу.

— Чью?

— Свою.

— В каком смысле «свою»?

— Сама написала.

Силой воли я сжал воздух в груди, чтобы он не вырвался смехом. Кончила поселковую школу… Считает, что в Турции живут туркмены… И книгу? Но если я хихикну, она замкнется навсегда.

— Так, роман о любви?

— Нет.

— Исторический?

— Нет.

— Ага, про детство?

— Да нет.

— Тогда что-нибудь о вкусной и здоровой пище?

— У нас в поселке вкусной и здоровой пищи не продают. Одни консервы.

— Ну, о травах, лечебник…

— Книгу стихов.

Значит, тетрадка в ее сумке не с афоризмами о любви, а с собственными стихами. Она вынула ее — толстую и грязную. И не тетрадка, а что-то вроде блокнота для бухгалтерской отчетности. Повертела, полистала и глянула на меня, словно захотела денег попросить.

— Почитаю?

— Непременно.

И Люба вперила в меня пытливо-испуганный взгляд — понравилось ли? Что мог сказать я, любитель остросюжетной литературы? Только кивнул: продолжай, мол.

И опять взгляд, изучающий мое лицо. Выходит, оперативнику надо знать не только рукопашку и системы оружия, не только законы и психологию, не только… и так далее, но и поэзию. Я полюбопытствовал:

— А про осень есть?

Поэтесса… Восемнадцать лет от роду… Из поселка с диким названием Бурепролом. Любовь-Бурепроломка.

Кузнечики разве сверчат? Поэтессы Гиппиус, Цветаева, Ахматова… А она? Даже не Коровина, а Белокоровина.

Не ее стихи. Неведомы ей переживания про исчезновение из мира, да и слово «кумир» не ее. Разве поэтессы такие крепкие и загорелые? Бледные, слабые, томные. Взгляды загадочные, с поволокой. На шее шарфики — как неразвеянные туманы. И разве поэтесса может быть подозреваемой? Могла бы Ахматова ночевать на кладбище в склепе? Или украсть кольцо?

Вот что я упустил — мальчиков. Взрослая здоровая девица. У нее наверняка был парень и была любовь. Опытные следователи начинают допрос не с преступления, а с разговора о жизни. «Я частенько о мальчиках пела…» Любовь для женщины важнее дела, карьеры и всего остального мира. Севка говорит, что женщина без любви умирает, как человек без кислорода. Я прервал ее монотонно-невыразительное чтение:

— Люба, все ясно.

— Не понравились?

— Дело не во мне, я в поэзии не волоку. Но возьмут ли их в издательстве?

— Можно издать за свой счет.

— А у тебя он есть, счет?

Вопрос задал я, а глянула на меня вопросительно она. Ну да, теперь счет был — золотое кольцо с бриллиантами.

— Люба, ты хочешь жить?

— Хочу.

— Вот видишь, — обрадовался я желанию девушки. — Ты хочешь жить, я хочу, все хотят. И жить ты хочешь красиво. Поселиться в городе, в отдельной квартире…

— А кто же мне ее даст?

— В ванной у тебя будет стоять лосьон-тоник «Черный жемчуг» и висеть купальник из ракушек. По комнатам будут разбросаны красные лежанки и белые шезлонги. На стенах повесишь портреты африканских каннибалов…

— Зачем… каннибалов?

— Для прикола. У тебя будет личный консультант по красоте, как на Западе. Кушать ты будешь сыр «Камамбер» и суп из свежих медуз…

В ее лице я заметил легкое синхронное подрагивание. Синхронно чему? Моим словам, моим мыслям. Она как бы непроизвольно поддакивала: да, будет у нее лосьон-тоник «Черный жемчуг»; да, будет кушать суп из свежих медуз. Меня это взбодрило.

— Люба, и появится рядом молодой человек. Я вижу его. Высокий, широкий, в костюме, сшитом на заказ. Курит «Винстон». От него пахнет автомобилем и чуть-чуть ромом. Занимается он, допустим, космическим маркетингом. Мужчина, который видит перспективу и опережает события…

— Почему же? — перебила она сердито.

— Что «почему же»?

— Этот, с запахом рома, начнет ко мне клеиться?

— Влюбится.

— Буратину строгаешь?

— То есть?

— Городишь турусы на колесах.

Сказано с неожиданной и сильно злобой. Что-то я задел, куда-то я попал Всего лишь разговор о любви. Неужели наши СМИ живы негативом, запылили ей мозги? Тогда с ней надо говорить именно о любви, поскольку девица комплексует. Нужны слова простые и точные. Но мне ничего, кроме «любовь зла, полюбишь и козла», в голову не шло. Кстати, пословица удивительно точная — миленькие девчата влюблялись в козлов, ничего не признававших, кроме пива и футбола.

Я придвинулся к ней, к экрану — лицу человека.

— Люба, чего ты вдруг?

— Зачем издеваться?

— В каком смысле?

— Я нравлюсь ребятам только в темное время суток.

Классическая закомплексованность. Люба зевнула. Я посмотрел на часы. Боже, полночь. Добытой информации — ноль.

Если информации ноль, то два варианта: или подозреваемый слишком упертый, или опер недотепа. У меня защемило в желудке от представленной утренней картинки моего сообщения: мол, товарищ майор, кольцо не нашел, задержанную отпустил. Отпустил заведомую воровку? Я же нашел ее больную точку — хочет полюбить. Еще как хочет, если давала объявление в газете. В эту больную точку и надо бить. Я вздохнул шумно и притворно:

— Не идет у нас с тобой разговор о любви…

— Что трепаться о том, чего нет и быть не может.

— Типичный вывод неудачницы.

— Может быть, перескажешь любовный телесериал?

— Нет, из жизни.

— Ага, как он и она совместно прожили до пенсии.

— Из уголовной практики. Рябинин в прокуратуре расследует… Муж любил жену до беспамятства. А она изменяла. Он ходил по знакомым и просил не трогать его жену. Других женщин, что ли, мало… В конце концов, все-таки убил ее.

— Ну и примерчик.

— Разговор не о преступлении, а о силе страсти.

— Я как женщина знаю о любви больше любого мужика.

— Люба, а ты не женщина.

— Да, я девушка.

— Не о том. Пока женщина не пережила любви, она не истинная женщина.

Глянул бы на меня сейчас товарищ майор. Час ночи, за окном августовская, уже не летняя темь, настольная лампа нагрелась, здание РУВД поутихло… А его подчиненный, лейтенант Палладьев, ведет с воровкой беседу о любви.

— Ты же соткана из чувств, Люба, — бросил лейтенант Палладьев.

— С чего такой вывод?

— А почему ты пишешь стихи?

— Хочу стать поэтессой.

— Все-таки почему взялась за поэзию?

— Из-за коров.

— Как?

— Стихи и песни про орлов, про крокодилов, про фламинго… А о тех, кто нас кормит, о коровах, не сочиняют.

— Люба, наверное, слышала о психоаналитике Фрейде… Он все объяснял подсознательным сексуальным влечением. Чего там подсознательным… Ты же сочинила «Я частенько о мальчиках пела — О тебе, моя Русь, не успела».

— Это для рифмы.

— Нет, это твоя суть.

Майор утверждает, что женскую неправду заметить труднее, чем мужскую. Стрельнет глазами по углам — и думай: то ли кокетничает, то ли ложь гонит. Правда, поэтесса не кокетничала, разглядывая меня выжидательно.

— А к чему ты плетешь про Фрейда и мою суть?

— К твоим словам, что ребятам нравишься только в темноте. Ты себя не ценишь, потому что себя не видишь.

— У меня есть зеркало.

— Упругая талия, воздушная грудь, манящие бедра… Томные губы… А глаза? Меняют цвет в зависимости от настроения. А какие у тебя аристократические кисти рук…

— Господи…

— А волосы? Не лежат на плечах, а струятся…

Послушала бы Лола, на какую поэзию я способен, не стала бы звать лейтенантом. Еще я хотел сказать про шоколадные скупки, про шею Нефертити, про трогательную курносинку… И попутно дать совет не подкрашивать волосы луковой шелухой.

— Люба, у тебя есть и другой козырь. Дело в том, что влюбляются не в глазки и носик — дело в выражении лица.

— Не поняла.

— Все эти губки-щечки должны подсвечиваться красотой внутренней.

— Это как?

— Влюбляются не в мужчину и не в женщину — влюбляются в личность.

Наконец-то выразил я свою мысль точно и даже красиво — хоть записывай. Эту мысль надо будет выразить Лоле, и пусть она втолкует ее своим клиенткам. Но, похоже, Любе мысль не пришлась.

— Тогда, значит, мои аристократические кисти рук и струйки волос ни при чем?

— А стихи? — искренне дернулся я. — Думаешь, не видно, что ты поэтесса?

— Значит, красавица, поэтесса… Замуж возьмут?

— Ты находка для человека со вкусом.

— Игорь, а ты человек со вкусом?

— Пожалуй…

Я притих не так от вопроса, как от выражения ее лица. Говорят, есть люди, которые взглядом засвечивают фотопленку. Темно-синий блеск глаз… Есть ли синие бриллианты? Рубиновые губы что-то шептали — нет, раскрылись вроде диковинного цветка. Я ждал, сам не знаю чего. Вроде бы чего-то иррационального, словно подследственная стала колдуньей. И оно, иррациональное, последовало:

— Игорь, ты бы на мне женился?

Ночь, усталость, тишина, никаких надо мной начальников… Или удаль во мне взыграла? Я распахнул куртку во всю ширину нахлынувшей удали:

— Почему бы нет? Человек я холостой.

— А что мешает?

— Глупый вопрос. Ты же подозреваемая…

— А если подозреваемой бы не была?

— Никчемный разговор: если бы да кабы.

Обманул ли я? Не ложь, а удаль во мне бродила. Беседа на уровне «если бы да кабы». Но Люба задумалась: притушила блеск глаз, скинула со лба прядки, напрягла губы и молчала как-то угрожающе. Мне стало неуютно в собственном кабинете. И я ждал сам не знаю чего. Интуиция знала и поеживалась.

Люба вздохнула:

— Допустим, кольцо нашлось. Делу конец?

— Кража-то все-таки была.

— А как лучше сделать?

— Если бы ты сама вернула… Ущерб возмещен. Тогда можно было бы оформить явку с повинной.

— Поехали. — Она вскочила, словно принятое решение ее подбросило.

— Люба, ведь ночь…

— Поедем утром.

Мне не верилось, что утром я раскрою серьезную кражу.

«Глухаря» не будет. Журналисты несут по кочкам оперов и следователей за то, что они от злоумышленников требуют признанки. Мол, это моральное насилие, пресловутая «царица доказательств». Вышинский, возможен самооговор… Но следователь требует признаться, когда уверен в преступлении. Если Белокоровина выдаст кольцо, то какой самооговор?

Мне не верилось… Видимо, оттого, что моя интуиция продолжала ежиться. Неужели из-за пустобрехного разговора о женитьбе?

В шкафу хранилось дежурное одеяло с подушкой. Я уложил Любу на диван, а сам отправился в соседний кабинет, где взвинченно прокоротал остаток ночи.

Даже сидя вздремнул, даже увидел что-то вроде сна — в дымке, скорее всего в парной, майор вручал мне именное оружие. Очнулся я от тяжелой Севкиной руки. Удивляясь, он сообщил:

— В нашем кабинете баба спит.

— Моя баба, — успокоил я.

Пришлось сжато ввести в курс дела. Разбуженная баба сообщила, что идти за кольцом нам рановато. Я сводил ее умыться, Севка сбегал за кефиром и пирожками. Мы весело позавтракали втроем.

Под раскрытого «глухаря» майор дал машину безропотно. Когда мы вышли на улицу, Люба огляделась и спросила:

— Поедем одни?

— А кто нужен?

— Телевидение, корреспонденты…

— Не преступление же века.

Насмотрелась американских боевиков, в которых репортеры оказываются на месте происшествия скорее детективов. Мы с Любой поехали. Она показывала дорогу. Я ломал голову: где может быть кольцо? Только у соучастника. Но ломать голову пришлось всего минут пятнадцать. Люба сказала:

— Здесь.

Здесь? Но это же ювелирный магазин. Я усмехнулся криво и, так сказать, по своему адресу. Не соучастник, а соучастница. Кто-то из торгующих девушек.

Мы вошли. Я спохватился: если Белокоровина выдаст кольцо, то для протокола нужны понятые. Можно использовать продавщиц. Они уже спешили к нам.

Спешили, потому что Люба к прилавкам не подошла, остановившись посреди торгового зала. Она озиралась, словно не могла узнать магазин. Три продавщицы нас обступили, и приближался директор…

— Ну? — потребовал я, уже сомневаясь в пользе этого приезда.

Люба почему-то смотрела на меня, будто вновь прикидывала, возвращать кольцо или не возвращать. В моей голове смешались догадки с подозрениями. Она боится директора с продавщицами, просто тянет время, симулирует забывчивость, дурака валяет… В памяти всплыл архивный эпизод, еще дореволюционный, когда жулик похитил бриллиант, спрятал его в самом магазине, в кадку с фикусом, а потом уговорил хозяина продать ему этот фикус. Но здесь горшков с цветами не было.

— Ну? — еще требовательнее повторил я.

Люба усмехнулась и пошла к выходу. Разыграла меня, дрянь. Хотелось схватить ее за шкирку и ткнуть носом…

У выхода она встала вкопанно и начала разглядывать охранника, словно только что увидела. Тот смотрел на девушку предупредительно, ожидая какой-то просьбы. Люба взметнула правую руку и указательный палец чуть было не воткнула в грудь парня.

— Кольцо у него!

Мне надо бы догадаться, что охранника тоже следовало включить в круг подозреваемых. Он Любу не понял.

— Как вы сказали?

— Кольцо с бриллиантами у тебя.

С ответом охранник не нашелся и перевел непонимающий взгляд на меня.

— Что она имеет в виду?

— Что ты украл кольцо.

— Я?

— Ну да, вместе с ней.

Похоже, он лишился дара речи. Молодой, чуть за двадцать, наверное, сразу после армии. Высокий и предельно худощавый, вместо щек впадинки, и они, впадинки, покраснели, словно кровь прилила и скопилась под ними. Я учился читать по лицам: если этот парень и вор, то он тянет на заслуженного артиста. Спросил я раздраженно:

— Ну? Украл?

— Он не крал, — неожиданно вступилась Люба.

— А что?

— Не крал, но кольцо у него.

— Да нет у меня никакого кольца, — голос охранника потвердел.

— Есть-есть, — заверила Люба.

И потянулась к его кобуре, висевшей на поясе. Продавщицы вместе с директором отступили. Я-то видел, что кобура пуста, как коробок из-под спичек.

— Она полоумная, — сообщил охранник, снял кобуру, расстегнул, приподнял до уровня груди и задергал руками так, словно хотел из нее что-то вытрясти…

Сперва ничего. Да и потом ничего, если не считать прошмыгнувшего в воздухе блеска. Но он, прошмыгнувший блеск, уже лежал на полу. Чудеса: в магазине приглушенный свет ради того, чтобы ярче сияли прилавки с товаром… А бриллиантики на полу сверкнули, словно их достало солнышко.

Я нагнулся и кольцо поднял.

— Но я не брал! — обидчиво возмутился охранник.

— Не брал, не брал. Я подложила, — с непонятной горде-цой призналась Люба.

Верно, ее же задержали уже у выхода. Ну, теперь понятые, протокол. И мы с Любой вернулись в РУВД.

В моей голове от радости плясали все нервные клетки. «Глухаря» раскрыл, преступницу задержал, признание получил, материальный ущерб возместил… Не дадут ли мне премию, например, в сумме одной сотой цены бриллиантового колечка?

Кольцо я упаковал в коробочку и опечатал. Предстояло взять новое объяснение. Я колебался. Вообще-то, явка с повинной имеет в виду добровольный приход человека в следственные органы: признательные показания задержанного — это не явка с повинной. Но мною обещано, поэтому взял чистый лист бумаги и протянул ей.

— Пиши заглавие: «Явка с повинной».

— А дальше?

— Подробно, как взяла кольцо и как подложила его в кобуру.

Писала Люба долго, минут сорок. Цвет глаз стал не синим и не голубым, а каким-то бледно-серым. Кожа потускнела и казалась шероховатой. Волосы не струились по плечам, а лежали обессиленно. Голова клонилась к столу тяжело. Она устала.

Я прочел ее объяснение, кстати, написанное столбиком, как стихи. Ничего нового. Все понятно, кроме мотива преступления. Задачка для идиота — почему украла? Не с голодухи же?

— Люба, а на что ты живешь?

— Уже говорила… Ухаживаю за Митькиным дядей. Расплачивается щедро.

— Богатый?.

— Бизнесмен. Подсуетился еще в начале перестройки. Первым в поселке отгрохал коттедж. В подземном гараже две иномарки. Дача на Черном море…

— Чем болеет?

— Букет, хроник, постельный режим. Пою, кормлю, обстирываю в аптеку бегаю…

— Почему не наймет профессиональную медсестру?

— Доверяет только мне.

— Это с чего же?

— Он дружил с моим отцом.

— Ну, а племянник, Митька Брыкалов?

— Анатолий Семеныч его в дом не пускает.

— Почему же?

— Ненавидит, и точка.

Понятно. Похоже, Митька Брыкалов в коттедж дяди не рвался, потому что имел свой, наверное, не хуже. Непонятно другое: почему в общем-то обеспеченная Белокоровина решилась на преступление? А чему удивляться? Обворовывают квартиры, грабят дачи, шныряют по карманам… Нельзя вырастить цветы, ягоды, декоративные кусты… Похоже, что в России воровство не так преступление, как образ жизни.

— Люба, тебе больной платил… Зачем же взяла кольцо?

— А вот догадайся.

— Почему люди воруют?

— Нет. Почему я взяла кольцо.

— Потому что украсть легче, чем заработать.

— Не попал.

— Хотела пофорсить?

— Это кольцо мне как черепахе велосипед.

— Зачем же брала?

Ее лицо стало хитровато-надменным: она знала то, чего мне было не понять. Но хитрость ее простоватому лицу не шла — как черепахе велосипед. Но хитрость сменилась чем-то вроде сожаления.

— Не догадываешься, потому что мои стихи не понравились.

И я мгновенно догадался. Сейчас за деньги можно издать что угодно — от стихов до матюгов. Ходили слухи, что прокурор района написал бестселлер под названием «Проститутками не рождаются». Свою догадку я озвучил:

— Кольцо бы продала и на эти деньги выпустила книжку стихов.

— Слишком примитивно.

— А как?

— Знаю парня, который сочиняет не хуже Конан Дойла. Начнешь читать — и не оторваться. А козлы не издают!

— Почему же?

— Не матерятся.

— Кто? — не понял я.

— Герои его не матерятся. Значит, пишет старомодно.

— Пусть матюгнутся.

— За машинкой сидит жена и печатать с матом отказывается.

Я тоже устал: нервы, полубессонная ночь… В конце концов, оперативную работу сделал; более того, сделал главное — расколол воровку. Следователю осталось все это процессуально оформить: допросить продавщиц, директора, охранника, получить официальную справку о цене кольца — и можно дело отправлять в суд. Мотив преступления…

— Люба, все-таки ради чего?

— Догадайся.

И не собираюсь, потому что у взбалмошной девицы может быть с десяток идиотских причин: приодеться на это кольцо, поносить, кому-то подарить… Пусть думает следователь. Не дождавшись моих слов, Люба вдруг спросила:

— А взрыв в моем доме забросили?

— Нет, следователь занимается.

— А ты?

— Сделал, что мог.

— Ну и кто, по-твоему, бросил гранату?

— Я склоняюсь к двум версиям: хулиган или Взрывпакет.

— Митька-то зачем станет бросать?

— Сама же говорила, что у него с дядей плохие отношения… Не хотел, чтобы ты за дядей ухаживала.

Похоже, что мои умозаключения ее задели. Задумалась или от усталости поникла? Смотрела в пол, волосы провисли на щеки бессильно, курносинка носа нацелилась туда же, в пол. Я только было хотел ее пожалеть, как услышал:

— Оперативник должен быть не таким.

— Каким — не таким?

— В возрасте, с сединой, с глазами вдумчивыми… А ты мальчишка.

Перепадик во мне: вместо жалости злость дыбом. Восемнадцатилетняя девчонка учит. И чтобы поддеть крючковатее, я бросил:

— Оперативная работа — это не стишки кропать.

— А ты догадался, что между взрывом в моем доме и кражей бриллианта есть связь?

— Через тебя: там ты потерпевшая, а тут подозреваемая.

— И что?

— А что?

— И тебя, опер, это не задело?

— Совпадение, — буркнул я, потому что теперь задело.

Задело и улетело. Таких совпадений в нашей работе — как автомобильных происшествий на дороге. Люба усмехнулась почти злобно:

— Догадался бы про взрыв, догадался бы и про кольцо.

— Взяла на ремонт дома? — осенило меня.

— Эх, опер… Гранату в свой дом бросила я сама.

Севка вошел и удивился:

— Все сидите?

Мы сидели и молчали: она наслаждалась произведенным эффектом, я давил гордыню. Эта гордыня оказалась настолько едкой, что заглушила желание поскорее узнать причину поступка Белокоровиной. Другая мысль пришла: легче взять бандита, чем вывести на чистую воду такую вот поэтессу. Севка оценил ситуацию и кабинет покинул, пообещав принести жареных пирожков.

За окном пасмурнело. От моего хорошего настроения — раскрыл преступление — не осталось и следа. Вот и за окном пасмурнело.

— Про гранату выдумала?

— Еще чего… В газете прочла, как подростки их делают… Ну и кинула.

— Какая же связь с кражей кольца?

— Оно все в единой связке.

— Не понимаю…

Люба смотрела в окно, на клен, уже начавший пламенеть. Я спешил. Во-первых, съедало любопытство: зачем нормальный человек взорвал свой дом? Во-вторых, в любую минуту мог войти майор и отправить меня на происшествие.

— Люба, я жду.

— Только начну издалека, а то не поймешь.

— Начинай хоть с Камчатки.

— Еще дальше, с Америки. Знаешь актрису Вайнонду Райдер?

— Не слежу.

— Она из бутика украла модную одежду, хотя ни в чем не нуждалась. Гонорары у голливудских миллионные. Краденую одежду продала, а деньги перечислила на благотворительность.

— Зачем же воровать? Дала бы из своих жирных гонораров.

— Ну и кто бы ее знал? А теперь знает вся Америка.

— Добиваться славы таким дешевым путем…

— Дешевым? Налоги у них миллионные не заплатил — и вся страна в курсе.

Меня перестало точить любопытство, потому что эта девица опять утянет в разговорные пучины на полдня. Черт с ним, с мотивом преступления. Бросила гранату и бросила. Пусть следователь разбирается. Но Люба заговорила с напором:

— Сфотографировалась голая для журнала — о ней все заговорили…

— Смотря что говорят.

— Политик в бордель попал — рейтинг вырос…

— Временно.

— Об актрисе Кидман стали сильно базарить, когда она разошлась с Томом Крузом…

— Она и до развода была известна.

— А Элизабет Тейлор? Не будь она семь раз замужем, популярности бы поубавилось…

— Ну, она талант.

— А у нас певица есть громкопищащая. Муж так бил, что милиция приезжала, — теперь на ее концерт не попасть. Или молодой прозаик: пил да сопливые повести шкрябал… А сейчас о нем пресса не умолкает. Нет, не о повестях, — он пить бросил, мол, подвиг.

Ее слова мне были близки, потому что интервью с нашими артистами раздражали. Играют роли — за душу берут: умны, обаятельны и талантливы. А как заговорят, то ничего, кроме как про браки да разводы, не услышишь. Любино ворчание я понимал, но к чему? Она добавила:

— Голливудские актеры известны всему миру только потому, что беспрерывно друг на друге женятся.

— Люба, зачем мне это говоришь?

— Не догадался?

— Нет.

— Приду я в издательство… Кто такая? Белокоровина. Откуда? Из поселка Бурепролом. Не знаем. A-а, у тебя много стихов и все про петухов?

— Не понял, — признался я.

— Есть у меня дружок — опер-лопушок. Прикинь другую ситуацию. Вхожу в издательство… О, да это та, которую показывали по телеку. Которая взорвала свою избу и украла бриллиант в ювелирном. Входите, садитесь, мы вас знаем.

Я молчал деревянно. Оглушило непонятное чувство, не имеющее названия, — смесь раздражения и жалости. Раздражения: не психопатка ли она — взрывать и воровать ради сомнительной известности. Но мысль о психопатии отбросил, потому что в том же Голливуде здравые артисты ради внимания публики пускаются во все тяжкие. Для имиджа VIP-персонам нужны скандалы, как пьянице опохмелка. Говорят, что есть специальные люди, которые эти скандалы выдумывают и продают. Что там персоны… В уголовном мире разве не так? Сын известного убийцы Чикатило похвалялся и пугал людей своим свидетельством о рождении, где в графе «отец» значилось — Чикатило Андрей Романович.

Насколько же она наивна, если думает, что скандалы помогут напечататься?

Наша усталая пауза тянулась. Я глянул на заоконный клен: от пасмурного света его желтые листья почернели. Видимо, Люба тоже посмотрела на дерево.

— Знаешь, почему человек любит осень?

— Я не люблю.

— Потому что человек собрал урожай и ему покойно.

— Большинство людей к урожаю не имеет никакого отношения.

— Это уже в крови, от веков. А знаешь, почему весной человек волнуется?

— От цветочков, от любви.

— Нет, сеять пора.

Эти поселковые взгляды лишний раз подтвердили ее наивность. Впрочем, теперь все неважно — оперативная работа завершена. Я собрал бумаги, начальник уголовного розыска завизировал, майору доложу после… Оставалось подняться на второй этаж, где был следственный отдел.

— Пойдем, Люба.

— Куда?

— Передам тебя следователю.

Шли мы вяло: я спотыкался, она ногами загребала… На полпути нас догнал Севка, догадавшись, что пирожки уже ни к чему. К чему: я забрал полиэтиленовый мешок, похоже, с десятком пирожков и у двери в следственный отдел протянул Любе:

— Возьми.

— Зачем?

— На всякий случай.

Она не брала. Здесь, у двери в следственный отдел, вышла последняя минута, когда мы оставались наедине. Не брала Люба пирожки… Лишь глянула уже раз замеченным мною взглядом — взглядом, достававшим до совести. И пирожки взяла.

— Игорь, нам ругаться нельзя.

— Почему же?

— Ради семейной жизни.

— Какой семейной жизни?

— Ты же на мне обещал жениться.

Она не улыбалась.

Майор меня премировал. Не денежно, не часами и не именным оружием, а оставшейся половиной дня — велел отоспаться. Я вошел в квартиру и почувствовал неладное, а может быть, ладное: уже в передней мой нос редкопьющего человека уловил коньячные молекулы. В моей квартире распивали.

Я вошел в комнату. Там и верно — пили коньяк две женщины: Лола с незнакомкой. Поскольку я забыл, когда ел нормально, то меня привлекла не гостья и даже не бутылки, а обильный стол с ветчиной, копченой рыбой, маслинами… И вазой персиков.

— Лейтенант, познакомься, — сказала Лола с игривой улыбкой.

Женщина протянула руку. Я представился коротко:

— Лейтенант.

— У него имя есть, Игорь, — поспешила Лола.

— А я Эмма, подруга, — назвалась и женщина.

Я не сомневался. Не могла же Лолина подруга быть Клавой или Марусей. Видимо, на моем лице отпечатался вопрос, поэтому Лола информации добавила:

— Когда-то мы вместе занимались на курсах подиумного шага.

Поскольку я знал только шаг строевой, то хотелось расспросить о подиумном. Можно ли им ходить по улицам, в офисе или в метро… Но мне уже налили, поэтому спросил о злободневном:

— По поводу чего гуляем?

— За встречу, — улыбнулась Эмма.

— Не только, — радостно трепыхнулась Лола. — Служба знакомств приобрела машину. В мое личное пользование.

— «Запорожец»?

— BMW-500.

— У меня такая же. У этой марки меньше всего технических недостатков, — заметила Эмма.

— Придется и мне купить, — сказал я.

— Автомобиль? — удивилась Лола.

— Велосипед, — поправил я.

Коньяк проскочил незаметно, поскольку его затмила еда. Я жевал все подряд, разглядывая подругу скорыми короткими взглядами. У меня была привычка определять человека одним словом, выражавшим его образ целиком и в главном. Эмма — херувим. Я, правда, не знал, кто они такие и как выглядят, но Эмма была херувимом в натуре. Невысокая, изящная и легкая, как воздушная кукуруза. Только, в отличие от кукурузы, светилась: белый летний костюм, бесцветно-пышные волосы, молочная оправа очков с голубоватыми стеклами, кожа, не знавшая солнца… Она приплыла на белоснежном лайнере. Моя Лола по сравнению с ней не женщина, а упитанный подросток.

— Эмма, вы, случаем, не топ-модель? — попытался я угадать.

— Она бизнес-вумен, — ответила за нее Лола с достоинством.

— Манекенщицей была, — призналась гостья.

— Я уже видел, что она бизнес-вумен, а вернее, бизнес-херувим.

Из ее модно-прямоугольной сумки — разумеется, белой — торчали газеты и журналы «Коммерсантъ», «Деньги», «Оптовик»… Эмма мой взгляд приметила.

— Купила в семь утра.

— Все же закрыто…

— В киоске на вокзале.

Во сколько же она встает? Бизнес и бизнесмены меня интересовали как человека, которому эта деятельность непонятна и недосягаема. Мне казалось, что эти деятельные молодые люди на своих иномарках и с мобильниками в руках зря тратят жизнь. Не мужское это дело — сидеть в банках, играть на биржах и торговать. Наука, служба в армии, изобретать машины, бороздить моря — вот. И главное мужское дело, конечно, бороться с бандитами.

— В каком бизнесе подвизаетесь? — спросил я.

— В ресторанном.

— И владеете собственностью?

— Владею.

Я знал, что спрашивать о доходах считается верхом непри-линия, но меня давно разбирало любопытство, как и откуда берутся современные капиталисты. Которые без криминала. После второй рюмки, я откашлялся.

— Эмма, того… Где берут первоначальный капитал?

— Кто где. Лично я умела превращать обычные вещи в сексуальные.

Я не смог увязать это с ресторанным бизнесом, поэтому спросил:

— Изготовляли презервативы?

Женщины переглянулись и вроде бы хихикнули. Я стерпел. Может быть, потому, что голос у Эммы был спокоен и нетороплив до певучести.

— Игорь, запах моего тела вызывает у мужчин взрыв адреналина.

Я принюхался, но ничего не вынюхал, кроме хорошего коньяка. И опять-таки я не сумел ухватить связь адреналина с первоначальным капиталом. Эмма помогла:

— Видите ли, я трижды была замужем.

— А сколько вам лет? — вырвался у меня еще один неприличный вопрос, потому что ей можно было бы дать и двадцать, и сорок.

— Плохо выгляжу?

— Нет, прекрасно.

— Игорь, возраст красоте не помеха. Перламутру в раковине тысяча лет, а сияет.

— Эмма, я просто удивился: когда вы успели трижды сходить замуж?

Лола наслаждалась. Нет, не мною, а своею подругой. И то: херувим. Белые волосы и голубоватые стекла очков. Она их неожиданно сняла, наверное, чтобы я рассмотрел ее глаза. Ничего не вышло — контактные линзы, само собой, голубые. Я не знал, что белое так нежно сочетается с голубым.

Эмма улыбнулась, как-то трепеща тонкими губами:

— Игорь, а капитал я сколотила американским путем.

— Банк грабанули? — трепетнул и я губами, правда, не тонкими.

— Все мои мужья были предпринимателями. При разводах каждый что-то оставлял.

Лола меня разглядывала пристально, словно прикидывала, что можно взять при разводе. Занервничав, я переложил с блюда на свою тарелку всю ветчину. Продолжая нервничать, из черной воды отловил все маслины и присовокупил к ветчине. Наверное, чтобы отвлечь меня от этого неприличного занятия, Лола сообщила:

— Эмма хочет открыть ресторанчик.

— Дело полезное. Где?

— В Бурепроломном.

Я удивленно глянул на гостью. Видимо, мой взгляд она поняла, объяснив:

— Маленькое кафе на четыре столика.

— Там и свободных помещений нет…

— Я купила заброшенную чайную и отремонтировала.

— А где возьмете посетителей?

— О, коттеджи в поселке растут скорее, чем домишки в садоводствах. Из города станут ездить, сейчас модно выпивать на природе.

Я не сразу понял, что мне испортило настроение. Упоминание Бурепролома… Ассоциации… Сижу, жру маслины с ветчиной. А Любу следователь наверняка затараканил в изолятор временного содержания, проще говоря, в обезьянник.

— Как назовете кафе? — понуро спросил я.

— «Карат».

— Почему… «Карат»?

— Крохотное, но блесткое.

Ассоциации… Бриллианты липнут к поселку. Нет ли связи между поступком Белокоровиной и названием будущего кафе?

Утром я проснулся с заботой, которую не мог определить. Что? Где? Задержанных за мной не числилось, срочных заданий не висело, никому ничего не обещал… И, пока ехал до милиции — на BMW-530, Лола подвозила, — ежился от какого-то нервного дискомфорта. И на Фомина смотрел пытливо, словно он что-то знал, да не говорил. В конце концов, непонятную тревогу списал на Лолу: не мог я от нее добиться, на какие деньги Служба знакомств приобрела недешевую иномарку.

Я не раз замечал, что руки или ноги бывают умнее головы. Пока та еще соображает… Рука потянулась к телефону и набрала номер следователя РУВД. Небрежно, как о погоде, я спросил:

— Как там моя подопечная? Небось сидит в «обезьяннике»?

— Палладьев, ты же знаешь, что ИВС отремонтирован по европейским стандартам. Камеры просторные, с вентиляцией…

— Белокоровина в камере?

— Отпустили.

— Почему?

— Рассудили так… Взрыв в доме: что? Порча имущества, но собственного. Кольцо… Умысел не на обогащение, не на присвоение, выходит, не кража, а что-то вроде хулиганства.

— Разве? — не поверил я.

— Кольцо вернула, материального ущерба нет, призналась, характеристики положительные, ухаживает за чужим больным стариком… Восемнадцать лет. Палладьев, пожалел ее начальник следственного управления.

— Спасибо, — вырвалось у меня.

Утренняя тревога растаяла, как осенний заморозок под утренним солнцем. Рабочий день пошел. Для любителей крутых телесериалов и таинственных детективов расскажу, как он пошел…

Выезд в больницу к потерпевшему, которого пырнули ножом.

Играл в домино, обыграл одного мужика, ходил по двору и всем об этом сообщал. Проигравший не вытерпел унижения и взялся за нож.

Выезд второй. Труп жены с пробитой головой лежит на полу. Убийца, пьяный муж, сидит на диване и смотрит телесериал, в котором частный детектив, сумасбродная девица, отправилась в Париж ловить графа-преступника.

По этим двум эпизодам оперативной работы вышло не много, поскольку подозреваемые налицо и сразу же признались. Тут полно дел для следователя прокуратуры. Правда, был еще один выезд на смешную кражонку — из школьного биологического кабинета украли скелет.

Я заметил, что Севку Фомина посылали на происшествия посерьезнее. Не умнее меня, не старше… Дело в форме и содержании.

Севка высок, плечист и, главное, солидно держится. Я могу хихикнуть, усмехнуться и возразить. Севка же смотрит на человека проникновенно и понимающе. Ну, и высок, плечист.

На дню майор видел меня неоднократно, но в конце взгляд задержал так, словно прикидывал: надо ли говорить? Я знал, о чем: «глухарей» нет, но все-таки два убийства кряду.

— Палладьев, присядь-ка. Стараешься, пора тебя представить к старшему лейтенанту.

— Не возражаю, а то, товарищ майор, мундир надеть стыдно.

— Если опер часто ходит в форме, то это хреновый опер. Значит, его используют в дежурствах по РУВД, в оцеплениях и тому подобном.

Я не сомневался, что теперь он перейдет к трупам. Но, тягуче задумавшись, майор спросил:

— Что, говоришь, украли из школы?

— Скелет.

— Кражу зарегистрировали?

— Еще нет.

— Палладьев, а что такое — скелет?

— Человеческие кости.

— Без тела, без мяса?

— Пластмассовые, товарищ майор, — удивился я разговору.

— Даже не труп. Если эти кости зарегистрируем, то в районе увеличим процент преступности. Поразмышляй.

Я не был готов к такому обороту, но размышлять уже начал. И верно, зачем повышать процент, если скелет наверняка уволокли школьники и через день он обнаружится где-нибудь в подвале или на помойке. Я ждал продолжения разговора.

— Палладьев, в Бурепроломном ориентируешься?

— Товарищ майор, вряд ли скелет там.

— Там спиртягу пьют.

— Водку, — уточнил я, поскольку поселок более менее знал.

— Где? — изумил меня вопросом майор.

— Там, о чем говорите, в Бурепроломном.

— Я говорю о Финляндии.

К коленчатому перепаду его логики привыкнуть я не мог. Он соединял несоединяемое, непонятное выражал через неясное. Ну какое нам дело до Финляндии? Поэтому я решил приколоться:

— Товарищ майор, а на Кубе пьют ром.

— Палладьев, на Кубе пьют ром свой, а в Финляндии пьют спирт наш.

— Это вы к чему?

— К контрабанде, лейтенант. Музыканты в своих барабанах и трубах провозят фенициклин. Каким-то способом переправлено через границу восемьдесят пять томов энциклопедии Брокгауза и Эфрона…

Зачем мне эта информация? Для сведения? Я не таможенник. Но для чего-то он мне это говорил: майор безадресной информации не признавал. И, видимо, чтобы подбодрить мою сообразительность, он добавил:

— За рубеж только что попало яйцо… Как правильно, яйцо Фаберже или от Фаберже?

— Яйцо из-под Фаберже, — рискованно подсказал я.

Майор улыбнулся одними губами без помощи лица; вернее, улыбнулся одними зубами. И мне подумалось, что обещанной третьей звездочки мне не видать. Цепляясь за нее, за звездочку, я спросил прямо:

— К чему клоните, товарищ майор?

— Трасса до Финляндии проходит мимо Бурепроломного.

— По этой трассе гонят лес.

— Меж бревен канистры со спиртом и прячут.

— Раскидать.

— Кого?

— Бревна.

— Вот ты и раскидай. В зарубежных магазинах появляются старинные иконы в дорогих окладах, картины, бронза, фарфор…

И вдруг эта непонятная мешанина из спирта, икон, бревен и антикварных магазинов сложилась в единую картинку. Догадка, приятная, как Лолин поцелуй, коснулась меня: начальник хочет послать оперативника в Финляндию. В командировку, меня, именно.

— Я поеду, товарищ майор.

— Куда?

— Куда надо, — вовремя спохватился я.

— В Бурепролом. Оперативники с таможни считают, что контрабанда закладывается где-то на отрезке от Бурепроломного до Отрадного. Поработай там.

— Один?

— Ты сперва ниточку подцепи. В Бурепроломном участковый, Николай Андреич, мужик верный.

Что значит «подцепить ниточку»? Сперва подцепи, а потом размотай весь клубок. Да есть ли клубок? Я не сомневался в пустяшности задания уж хотя бы потому, что послали меня одного. Не грабителей банка выследить, не киллера вычислить, не щупальца мафии обрубить… Видите ли, спирт в Финляндию контрабандой возят. У таможенников свои опера есть…

В Бурепролом я прибыл на автобусе. Поселок на глазах превращался в пригород. Если раньше коттеджи стояли вразброс, то теперь их закладывали на целую улицу. Народу стало побольше, иномарки сновали…

Главная улица, если только она главная, обрывалась на взгорке. И тут, слегка отстраненно, как бы подчеркивая свою особенность, стоял домик-пряник или домик-тортик. Веселенький, потому что был обшит сосновыми досками цвета светлого цветочного меда, с ондулиновой крышей цвета меда гречишного. Клен одну из своих плотных веток положил на маленькие стеклянные буквы «Кафе», вторую ветку — на буквы большие «Карат». Внизу, под горой, просматривались трасса и походная шашлычная Мити Взрывпакета.

Выходило, что у меня в этом поселке трое знакомых: Митька, Люба и хозяйка кафе Эмма. Но я пришел к четвертому, пока незнакомому.

Участковый жил здесь же, в Бурепроломном, занимая сельский домик: в одной половине его квартира, в другой — опорный милицейский пункт с милицейским стандартом: стол, стулья, сейф и карта области на стене. С участковым я был знаком, встречались на взрыве у Любы Белокоровиной. Он улыбнулся неуверенно:

— Чайку?

— Сперва о делах.

— Мне майор звонил… Какая нужна конкретика?

Невысокий, худенький и, по-моему, пенсионного возраста. Выгоревший, как брезентовая палатка, простоявшая лето на солнце: и капитанский мундир выгорел, и глаза. Я спохватился, не по-деревенски это, начинать визит с дел.

— Николай Андреич, работать в сельской местности тяжело?

— Служба есть служба.

— Наверное, главным образом, боретесь с пьянством?

— От борьбы с пьянством государство отказалось. Оно борется только с похмельем.

— В каком смысле? — не понял я.

— Реклама учит, какое новое лекарство принять утром с похмелья.

— Правильно, чтобы человек не страдал.

— Учила бы, чтобы не пил.

Я вспомнил, что Николай Андреевич имеет редкое звание «Заслуженный участковый инспектор милиции». Сколько же лет пробыл он на этой хлопотливой должности? И я спросил:

— Всю жизнь в лесу?

— Почему же… Работал в НИИ специальной техники МВД. Разрабатывали прибор для обнаруживания в доме самогона. Улавливал молекулы сивушных масел. Борьба с пьянством кончилась, и тему закрыли. Потом кумекали над прибором, который мгновенно по зрачкам определял, выпил человек или принял наркотик. Эта тема тоже накрылась, поскольку теперь употребление наркотиков ненаказуемо.

И капитан улыбнулся, как бы извиняясь за такую жизненную нескладуху. Он не только выгорел от солнца, но и усох от ветров — кожа на лице и руках буроватая, как шляпка гриба-боровика. Я знал, что в его участок кроме Бурепролома входит еще деревень и поселков штук пятнадцать. Андреич вздохнул и признался сокрушенно:

— По вашей тематике информации не имею.

— Может быть, что-нибудь подозрительное…

— Есть. Не столько подозрительное, сколько дьявольское.

— Байка? — улыбнулся я.

— Пришла ко мне Тамара Никитична, одинокая женщина. И просит стрельнуть в потолок. Страшно ей, потому что на чердаке поселилась эта… хулиганствующая сущность.

— Бомж?

— Нет. Которая стучит, шуршит и крякает.

— Полтергейст, что ли?

— Оно.

Участковый говорил с легкой осторожной усмешкой, словно не верил самому себе. Я-то верил, потому что о полтергейсте, шумном духе, начитался. В городе, в старых домах, его полно. Но к чему он это рассказывает? Спросил я нетерпеливо:

— В потолок стреляли?

— Взял «Макарова» и на чердак поднялся. Точно, дух живет. Остатки колбасы, окурки… Фишка в том, что ее муж по фамилии Литрук сидит в колонии общего режима. Связался я с ГУВД. Так и есть: Литрук сбежал. Выходит, что тайно поселился у супруги на чердаке.

Видимо, участковый полагал, что если опер из уголовного розыска, то его интересует весь поселковый криминал. Вопросы у меня были, так сказать, сопутствующие: как поживает Любовь Белокоровина, что поделывает Митька Брыкалов и нужно ли в поселке кафе под названием «Карат»? Но у меня было задание, конкретное и узкое, как световой луч. Я не удержался от доли раздражения:

— Николай Андреич, какой-нибудь намек на контрабанду…

— Про полтергейст дослушать не хотите?

— А разве не все рассказали?

Участковый не ответил, но в его глазах, которые не так уж и выцвели, кое-что отразилось. Например, что я молод, нетерпелив, самонадеян. Пришлось сказать с ноткой извинения:

— Слушаю про полтергейст, Николай Андреевич…

— Розыск беглецов начинают с его прежнего места жительства. Кого подключать, как не участкового. Начал я следить за домом этого Дитрука. Так ведь я спугнул его с чердака. Значит, побежит. Скорее всего, выйдет на трассу — и на попутку. Где встанет? Наверняка у шашлычника Митьки Брыкалова. Есть там недалеко выемка в кустиках. Ну, я и залег с биноклем.

Следователем я бы работать не смог — не усидеть мне на часовых допросах. Наверняка рассказ участкового имеет отдаленный смысл к моему делу. Но коли нет смысла прямого, про контрабанду, сижу я как на горячих угольках. Уж не знаю как — видимо, по губам, которым хотелось зевнуть, — но мою неусидчивость Андреич засек, свой рассказ заторопив:

— Подошел лесовоз, остановился, выпрыгнул шофер, Митька подошел и еще какой-то человек. Я думал, что шашлыки станут есть. Они вокруг машины посуетились, и лесовоз поехал. Один Митька остался. Я на мотоцикл и за лесовозом. Догнал, остановил… Бабка-Ежка, одна ножка!

— В кабине бабка?

— В кабине полтергейст.

— Значит, кто?

— Значит, никого. Третий человек пропал, как растворился.

Участковый пытливо смотрел на меня, словно я должен знать, как растворился. Он капитан, а я лейтенант; но он сельский, а я городской. У меня был только один вопрос:

— Третий — этот самый, Литрук?

— Третий — женщина.

Мое равнодушие как водой смыло. Теперь не один вопрос, а рой: какая женщина, осматривал ли он лесовоз, шевелил ли бревна, что сказал водила, как объяснился Взрыв-пакет… Но нетерпение чуть ли меня не затрясло, поэтому вместо вопросов я выразил всего лишь одну просьбу:

— Николай Андреич, одолжи бинокль…

Выемку в ольховой куртине я нашел не только по описанию участкового, но и по следам его мотоцикла. Неглубокая сухая ямка, выстланная увядшей травой. Я расположился. Все необходимое при мне. Оружие на боку, плащ-накидка, радиотелефон, фонарь и термос с кофе в сумке. Ну, а в руке армейский бинокль. Выражения лиц не видно, но одного человека от другого отличить можно.

Взрывпакет жарил шашлыки, расхаживая своей вертлявой походкой. Жареного мяса я не видел, но запах щекотал мои ноздри и будил воображение. Похоже, что этот залах вместе с жирным смрадом ложился на поселок голубоватыми косынками.

Пока промчался лишь один лесовоз, не останавливаясь…

Может быть, Лола права, уничижая меня званием «лейтенант». У нее модная должность, теперь персональная машина, секретарша, оклад втрое больше моего, сидит в евро-кабинете, а я сижу буквально в яме.

На легковые автомобили, грузовики, бензовозы внимания я не обращал…

Молодежь живет как? Ходит на футбол, пляшет на дискотеках, пьет пиво, посещает ночные клубы, сидит у видиков. А я сижу в яме.

Водитель фургона с надписью «Мебель» вышел, взял шашлык и с ним уехал…

Севка Фомин раскрыл самоубийство. Звучит оригинально — что там раскрывать, коли человек повесился? Но родственники заявили, что его повесили. Замаскировали самоубийство под убийство. Почему? Ради общественного мнения и страховки.

Два лесовоза проскочили не притормозив…

Я уже знал, что бревна везут в торговый порт. Там на выделенном участке лежат штабеля высотой с трехэтажные дома, которые постепенно перегружают на корабли. На въездных воротах охранники лишь окидывают лес взглядом да посматривают на кабины.

Митька рубил дрова и подбрасывал в свою паровозообразную печь. А ведь можно подсчитать, сколько он зарабатывает: сложив количество проданных за день шашлыков и умножив на цену каждого. Вряд ли наберется на особняк.

Не отрывая бинокля от глаз, я достал термос и отхлебнул подостывший кофе. Он не пошел, потому что лесовоз притормозил и остановился. Водитель вылез из кабины и как бы воссоединился с Взрывпакетом. Они разговаривали. Не только… Меж ними — я не мог понять, кто из них держит — появился не то крупный темный пакет, не то средних размеров чемодан. Они стали лесовоз обходить и скрылись за бревнами на той стороне, за грузовиком…

Я кувырнул термос в сумку, надел ее на плечо и выполз из выемки на недалекую дорожку. По ней и спустился быстрым шагом к очагу, будто бы шел из поселка.

Водитель уже сидел в кабине. Взрывпакет стоял рядом. Он не удивился, сообщив с нескрываемым злорадством:

— Опер пришел в гости.

— Где? — спросил я с не меньшим злорадством.

— Что, шашлык?

— Пакет.

— Мент бредит, — сообщил Митька водителю.

Тот протянул мне документы: путевой лист, накладную и еще что-то. Не сомневаясь, что бумаги в порядке, я потребовал:

— Выйдите из кабины.

Осматривал тщательно, словно пакет был иголкой. Под сиденьем, за сиденьем — все свободные пространства. Пакет не нашелся. Я взялся за груз. Сперва за свободный прогал меж страхующей ярко-желтой решеткой и кабиной. Лопата, ящичек с ветошью, бочонок, в узкое горло которого никакой пакет не пролезет. И перешел к бревнам.

Сосновые, свежие, с дурманящим смоляным запахом. Длинные, видимо, метров по восемь. Средней толщины, но были и кряжи. Один — метра два в поперечнике — походил на желтого бегемота: два черных сучка-обрубка торчали, как уши. Бревна лежали плотно, впритирку, руку меж ними не сунуть. Какой тут пакет…

Я махнул рукой, и, загудев, могучий лесовоз уехал. Разумеется, его номер и фамилию водителя я записал.

— Охотничьей собаке легче. Она хоть дичь находит, а опер впустую тыркается, — ухмыльнулся Митька Брыкалов.

Я не ответил, потому что нет смысла разговаривать, когда нечего сказать. Даже нечего спросить. Об исчезнувшем пакете? Буду выглядеть дураком. Если трасса контрабандная, то Митька тут фигура шахующая.

Шахующая фигура сладко ухмылялась. Она, эта фигура, выглядела современно-волосатой. Курчавая голова, топырис-тые усы, небритые щеки в трехдневной щетинке, а грудь под распахнутой рубашкой покрыта тысячелетней, уже доисторической шерстью. Посвежевшим взглядом окинул я хозяйство Взрывпакета — в этих дровах, столе, печке с трубой было что-то искусственное и нарочитое.

— Брыкалов, теперь у тебя есть конкурент.

— Эмма-то? У нее кофе да коньячок. А за баранкой сидят мачо — им мясо подавай.

Не надо разговаривать, когда нечего сказать. Допрашивать Митьку без веских фактов — что петь для глухого. И я пошел вверх по дорожке к поселку, на автобусную остановку.

Цветная картинка подпрыгивала впереди и приближалась. Голубая курточка нараспашку. Луковые волосы успели под-выгореть и стали слабо-розоватыми. Щеки блестели веселым загаром. Синие глаза прищурены, разумеется, от блеска щек.

— Ко мне зайдешь? — спросила Люба так, словно мы старые друзья.

— Нет. А ты куда?

— К Митьке.

— Зачем?

— Дядя просил.

Я поймал себя на беспокойстве: будто бы мое сознание с чем-то борется. Оно и боролось — с неуместной улыбкой. Ну да, радость-то какая, воровку встретил. Неуместная улыбка была и на ее лице: тоже радость, опера повстречала. Она сообщила ни к селу ни к городу:

— Моя мама умела гадать…

— Ну и что?

— Я тоже на тебя карты раскинула. Выпадет тебе нечаянная радость.

— Выпадет, — подтвердил я, имея в виду встречу с майором. — Ну, а как стихи?

— Слушай.

— Меня ждет майор, — откланялся я.

После моего подробного отчета, майор насупился каменно. Что я сделал не так? Не раскидал дрова и бревна? Для этого нужно время, постановление следователя, понятые и кран. Да и не мог пакет уместиться меж бревен. Больше того, я засомневался, был ли пакет? Иногда навязчивая идея начинает видеться.

Майор пожевал крепкими губами, взял какую-то бумагу и глянул на меня так, словно в его руке оказалась граната.

— Говоришь, ничего нет?

— Я не обнаружил.

— В эти дни за рубеж провезли иконы редкого письма «Святой Фрол и Лавр», а также «Иоанн Предтеча в пустыне»…

— Не кисло, — отозвался я, поскольку надо было что-то сказать.

— Десять кило героина высокой очистки…

— Не слабо.

— Сорок килограммов цезия-137…

— Не хило.

— Под сиденьем «Фольксвагена» обнаружили человека…

— Шпиона?

— Пакистанца.

Я сомневался, что вся перечисленная контрабанда идет через Бурепроломный. Если это главный канал, то где ребята из ГУВД, где ФСБ и, в конце концов, где оперативники из нашего РУВД? Не темнит ли майор? Выходило, что на такой ответственный участок брошен один неопытный опер. Майор мои раздумья уловил.

— Палладьев, я помогаю тебе, знакомлю с оперативной информацией…

— Товарищ майор, розыск — дело коллективное.

— А Шерлок Холмс? — усмехнулся майор.

— Время сыскарей-одиночек прошло.

— Игорь, время талантливых людей никогда не пройдет.

Я верил ему, потому что майор был чуть ли не легендарной фигурой. Карманников в автобусе вычислял с первого взгляда. Автоматчика повязал, прыгнув с крыши ему на голову. Нашумевшее убийство адмирала раскрыл через пять лет, когда все следы мхом поросли. Внедрился в криминальную структуру Хана и два десятка человек довел до суда. Верил я майору, но все-таки вздохнул:

— Одному трудновато.

— Палладьев, лейтенант Фомин работает по трем делам, капитан Оладько по четырем… В трудный момент тебе поможем.

Трудный момент… Мне хотелось рассказать ему, как работает американская полиция. Автомобиль «Мустанг» с объемом двигателя в 6 литров, скорость реактивная… Видеокамера, бортовой видик, компьютер, принтер — можно прямо из машины связаться с главным информационным центром США… А табельное оружие — двенадцатизарядный «Смит-Вессон»…

Ничего сказать я не успел, потому что мысль начальника совершила блошиный перескок:

— Лейтенант, а зачем нам в РУВД два туалета? На первом этаже, на втором…

— Потребности, — непонимающе промямлил я.

— Один туалет просторный, метров тридцать. А что, если в нем открыть кабинет психологической разгрузки и ввести должность психолога?

— Зачем? — с налету мне было не врубиться.

— Замполитов нет, комсоргов нет… Сам говоришь, что работать трудно.

— Идеология не нужна, — повторил я вслед за современными политиками.

— Не нужна, говоришь… А кто объяснит сотруднику, ради чего он работает? Ради тощей зарплаты? Жизнью рискует — ради денег?

К такому перепаду разговора я был не готов — от контрабанды почти к смыслу жизни. Но майор к сути вернулся мгновенно:

— Оперативно-розыскное дело ведешь?

— Так точно.

У майора была неприятная привычка: молчать, вперив взгляд в собеседника. Словно он чего-то от тебя ждет. Это приемлемо для допроса преступника, не идущего в признан-ку. От создавшегося дискомфорта я передернул плечами, ожидая каких-то решительных майорских слов.

— Лейтенант, замечал такую штуку: газету прочтешь, и даже не вспомнить, про что там?

— О пустяках пишут.

— Да нет, о событиях, о проблемах… Парадокс: прибывает информации и не прибывает знаний. Почему?

— Такая информация.

— Нет, Игорь. Мы ее, информацию, не умеем анализировать.

Про посещение Бурепроломного я рассказал детально: как в яме сидел, в бинокль глядел, лесовоз осмотрел… Даже про встречу с гражданкой Белокоровиной, уж не говоря про историю участкового о таинственном исчезновении женщины. И теперь ждал, как майор все это дело проанализирует. Но он не был бы майором, если бы с логики не соскочил:

— Лейтенант, в случайность веришь?

— Верю в совпадения.

— Ага. Дело прокуратура возбудила: хирург отказался делать операцию. Не буду — и все. Скандал. Что выяснилось? Пациент накануне грабанул этого хирурга в парадном. Совпадение?

— В чистом виде.

Майора теребили звонки. Непонятные разговоры с неизвестными людьми. Были и понятные о занятиях на тему «Обыск вооруженного правонарушителя» или «Как удерживать преступника и поднять брошенное им оружие?». Очень полезные знания.

— Палладьев, в Бурепроломном надо обосновываться фундаментально.

— Мне туда переехать?

— Имею в виду завести там агентуру.

При моем опыте непросто. Я уже начал прикидывать, кого можно завербовать в негласные агенты. Деревенский народ скрытен: это не Америка, где сообщать о проступках соседа считается делом патриотичным.

— Товарищ майор, а при чем здесь совпадения?

— Любовь Белокоровина… Взорвала свой дом?

— По глупости.

— Это раз. Ночевала на кладбище — это два.

— На автобус опоздала.

— Украла дорогое кольцо — это три.

— Осознала, вернула.

— Дружит с Взрывпакетом, ходит на трассу к лесовозам. Четыре, пять. А?

— Что?

— Пять совпадений. Случайных?

Такой поворот меня обессловил. Не шла моя мысль в этом направлении. Она же поэтесса. А я уже подумывал сделать Любу покладистым агентом… Или поэтессы в доносители не годятся?

Майор опять взялся за телефон и кивнул, прощаясь. Я уже был у двери, когда он меня остановил и разговор продолжил:

— Устал, говоришь? Палладьев, в уголовном розыске работают либо патриоты, либо идиоты.

Вроде бы ночую дома, а квартира кажется чужой. Мало ночевать, дома надо жить. На гантелях пыль, на моем диване две недочитанные книги, тапок не найти, в кухне посторонние люди. Жить надо дома, но ритм жизни у опера рваный.

Найдя тапки, умылся в ванной и причесался. Мокрые волосы косо перекрыли лоб, как у блатного или как у Гитлера. Хоть завивку делай. Я прошел на кухню.

Лола и Эмма пили кофе. Его запах, смешанный с запахом духов и неплотно прикрытого женского тела, прямо-таки ударил в мою голову. После сидения в яме да прокуренного кабинета майора.

— Лейтенант, выпей кофейку, а потом яичницу сооружу, — пообещала Лола.

— Как ваш «Карат»? — спросил я Эмму.

— Приглашаю на презентацию.

— Народ-то ходит?

— Приезжают выпить чашечку кофе.

— Неужели из города?

— На своей тачке — минутное дело.

— У вас особый кофе?

— Я угощаю не только кофе.

— Коньяком?

— Да, но главное — я угощаю тишиной. У меня нет музыки и нет пьяных. Я открываю окна с видом на клен. Прельщает обсудить дела и подписать контракт не в ресторане, гостинице или загородной резиденции, а в деревянном домике под кленом.

На Эмме был тот же белый костюм. Да нет, не тот же, другой, с чуть заметным голубоватым отливом. Белый и голубой — ее цвета. Впрочем, у меня тоже два костюма: один на мне, второй в шкафу, плюс мундир.

Лола смотрела на подругу влюбленными глазами. Хотел или не хотел, но я сравнивал. Под белым костюмом гостьи чувствовалось крепкое тело молодой женщины, посещающей спортзал и бассейн. Если она и была херувимом, то херувимом накачанным. Эмма курила с обманным спокойствием человека, считающего каждую минуту.

Лола ведь тоже блондинка и тоже деловая. Ее широкая фигура готова была расползтись, как сдобное тесто. Круглые глаза как-то сочетались с широкими округлыми плечами. Лола тоже берегла время, но спешить начинала лишь тогда, когда опаздывала.

— Как борьба с преступностью? — спросила Эмма.

— С переменным успехом.

— Трудно теперь работать? Людям разрешили говорить все, что хочешь.

— Не говорят.

— Почему?

— Не знают о чем, да и некому слушать.

Лола поморщилась: не любила разговоры о политике. Гостье, видимо, тема нравилась, что естественно — предпринимательство с политикой связано. Она меня утешила:

— Подрастает новое поколение деловитых умных капиталистов…

— Да не растим мы ни деловитых, ни капиталистов…

— А кого же мы растим?

— Хапуг.

Лола полные губы сжала, отчего они потоньшали. Эмма сверкнула глазами, что при голубых линзах было нетрудно. Я же как бы весь ушел в кофе, словно погрузился в чашку, потому что зарекался о политике не говорить. Только дело в том, что политика лежит рядом с преступностью.

Своим распевно-ленивым голосом, который не вязался с ее энергией, Эмма спросила:

— Вы, наверное, патриот?

— Ага.

— И в чем же выражается этот патриотизм?

— В желании.

— В желании чего?

— Чтобы курей возили не из США, а выращивали своих.

Лола хихикнула, Эмма улыбнулась. Скорее всего, из-за слова «курей». Говорить с женщинами о политике считается неприличным; говорить с мужчинами о политике неинтересно, поскольку все стали деловыми. О бизнесе, автомобилях, футболе и пиве. Отменные собеседники бомжи, но ведь с ними не посидишь.

Лола поставила чайник на огонь, наверное, в третий раз. Ради гостьи был извлечен фарфоровый сервиз: вместо тяжелых фаянсовых чашек кофе наливалось в чашечки, похожие на распустившиеся бутоны. И блюдо пирожных. Начав пить, Эмма сказала:

— Игорь, мне нужен ваш совет. Вы знаете, что загороды теперь в моде.

— Да, Кемп-Девид, Бочаров ручей…

— На том конце Бурепролома есть каменное брошенное здание. Длинное…

— Бывший пожарный сарай.

— Хочу его купить и привести в божеский вид.

— Эмма — бизнесмен в чистом виде. — Лола всплеснула руками от полноты чувств.

— Бизнесмен, в натуре, — поправил я и спросил: — А в сарае сделать ресторан?

— Создать бизнес-клуб с каким-нибудь экзотическим названием типа «Астран» или «Цицилия».

— Клуб для кого?

— Для VIP-персон и солидных людей. Деловые беседы, тусовки, фуршеты и так далее. Причем по рекомендациям. Вступительный взнос тысяча долларов.

Про такие клубы я слыхал, но не интересовался, поскольку VIP-персоной не был и тысячу долларов внести не мог. Вся эта красивая жизнь меня не влекла — меня влекла жизнь интересная.

— Игорь, точнее, мне нужен не совет, а помощь. И «Карату», и будущему клубу потребуется «крыша». За плату, разумеется.

Первым импульсом было послать ее подальше, к бандитам. Но в моем сознании к месту вспомнился полуприказ майора.

— Эмма, мы с участковым вас защитим безо всяких «крыш», по долгу службы. Но и вы мне окажите услугу.

— С удовольствием.

Дальше была кривая пантомима. Кивком головы я показал Эмме на комнату — мол, выйдем; мигнувшим глазом показал Лоле — мол, секрет, который потом объясню. Мы прошли в комнату и сели на диван. Она приготовилась.

— Эмма, — перешел я на «ты», — «Карат» место людное…

— Не очень, но посещают.

— Коньячок пьют?

— Немного, но не без этого.

— Болтают?

— Негромко, но говорят.

— Ты слышишь?

— Не все, но доносится.

— Ну?

— Что?

— Догадалась?

Глаза — зеркало души. Если только они, глаза, не под голубыми линзами. Я всегда считал, что лицо говорит больше, чем глаза. Ее лицо мне сказало главное: она все поняла и ждет от меня конкретики.

— Эмма, мне нужна информация о хищениях и контрабанде…

— Вербуешь в стукачи? — обнажила она вопрос.

— В информаторы. Потом мы все обсудим в деталях. Лоле или кому другому ни слова.

— Игорь, ты прелесть, — сделала она нелогичный вывод и еще нелогичнее чмокнула меня в щеку легким душистым чмоком.

— Теперь о связи…

— Игорь, я буду писать тебе доносы.

— Зачем же так…

— Хорошо, составлять досье.

— Договоримся позже.

— Вот! Игорь, я буду составлять доносье.

Нужно верить в то, что делаешь, — иначе не сделаешь. Религия живет тысячи лет, потому что стоит на вере. А я вот прочел у одного психолога другое: сомнения — это кирпичики разума. Только дураки не сомневаются. Выходит перепу-таница. С одной стороны, сомнения — это работа ума и путь к прогрессу; с другой стороны, сомнения пагубны для любого дела. Так сказать, червь сомнений. Грех.

Говорю к тому, что этот червь в меня вполз. Засомневался я. Текла полноводная река контрабанды… Как можно в бревнах возить много разнородных товаров? Технически невозможно. Об этом черве сомнений майору говорить не стал, уж хотя бы потому, что версию во всех случаях надо отработать.

В Бурепроломном поднимались, видимо, с петухами. Участковый позвонил мне в восемь утра и сообщил туманно:

— Лейтенант, не горит, но дымок виден.

— Пожар, что ли?

— Это образно. Есть информация, не сиюминутная, но все же.

В РУВД машину мне давали, Лолиной я не пользовался из принципа, правда, не знаю какого. В Бурепролом приехал на автобусе. Участковый меня встретил и повел к своему дому кружным путем, через сосняк. В лесах я бываю редко и отношусь к ним спокойно, кроме соснового. Мне он кажется неземным — это пришельцы часто расставили высоченные золотисто-прямые колонны. Одна толстая сосна упала и перегородила дорогу. Участковый объяснил коротко:

— Война.

— Какая война?

— Отечественная.

— При чем тут она? Прошло более полувека…

— Бои здесь шли. В сильные ветра падают те деревья, которые были побиты осколками. Загнивают в тех местах.

Участковому далеко за пятьдесят, а служит; не только служит, а шагает так прытко, что я за ним едва поспеваю. Казалось, его легкому телу помогает родная земля и теплый ветерок.

— Андреич, что в поселке нового?

— Собачьи драки.

— Не понял.

— Те, которые живут в коттеджах, завели собак с нечеловеческой внешностью и несобачьими именами. Ну, а наши деревенские псы их не признают. Отсюда драки с вызовом участкового.

Я улыбнулся пустяшности дела. Он заметил и к своим проблемам добавил еще одну:

— Вчера школьники проводили конкурс на лучшее огородное пугало. Мишка Сабельников взял на грудь канистру самогона и явился на конкурс как таковой.

— В смысле?..

— Как живое пугало.

Если бы я не любил оперативную работу… Поселиться в таком вот поселке участковым, колесить по области на мотоцикле. Знать всех пьяниц в лицо. Рыбалка, грибки, огородик… Принять участие в конкурсе на лучшее огородное пугало и занять первое место.

Мы пришли. Андреич ввел меня в официальную половину дома со словами:

— Мой офис.

На бревенчатой стене, на каких-то сучочках висела полевая сумка, с которой, видимо, он объезжал свой безмерный участок. Андреич снял ее бережно. Еще бережнее открыл и достал плоский сверток — белая плотная бумага была перетянута ленточкой. Не коробка ли конфет? Распустив узелок, участковый бумагу сбросил…

— Икона.

Я не знаток, но видно, что старинная и дорогая. Святой Иоанн Креститель. Серебряный оклад, эмаль по скани… Старинная, тянет не на одну тысячу долларов.

— Лейтенант, где, думаешь, взял?

— У какой-нибудь старушки.

— Нашел.

— В лесу?

— На трассе.

— Как «на трассе»?

— Лежала посреди дороги, в пыли, на солнце сверкала. Похоже, только что обронили.

Икону надо показать ребятам двенадцатого отдела ГУВД, антикварного, — их профиль. Куда ее везли? Дорогая старинная икона на трассе, ведущей к границе… Ясно, куда. Вопрос второй: кто вез? Я предположил:

— Частник.

— Нет.

— А кто?

— Догадайся, лейтенант.

Николай Андреевич пальцем опасливо указал на желтое наплывное пятнышко, севшее на угол иконы. Моя разболтанная мысль описала разболтанную дугу и, коли старина, предположила воск от средневековых свечей.

— Лейтенант, понюхай.

Лесной дух щекотнул ноздри. Моя мысль не пошла-таки прямым путем: я решил, что доска от времени прослезилась. С иконами это случается. И я заключил:

— Сосновая смола.

— Свежая, — уточнил Николай Андреевич.

— Откуда же? — вяло произнес я, догадавшись, о чем думает участковый.

На этот раз его простоватое лицо показалось мне хитроватым, и мой вопрос как бы не требовал ответа. Но участковый ответил:

— С лесовоза, с бревнышка.

— Не возят же они иконы меж стволов…

— Не меж стволов, но возят.

Мне полегчало. Делая, нельзя сомневаться. Оно, конечно, сомнение — признак ума. Но сомнение разъедает волю, без которой на оперативной работе, что жизнь без скелета. Да и какие сомнения, если в руках вещественное доказательство? Теперь я верил в существование контрабандной тропы. Тропы? Тропа, тропинка, дорожка малохоженая… А эту устилают раритетами.

— Андреич, есть ли в поселке адреналин? — спросил я, повеселевши.

— Нет.

— Как же быть?

— В поселке нет, а в моем сейфе есть.

— Какой системы? — уточнил я, не уверенный, что ему знакомо слово «адреналин».

— Ноль семь.

В воскресенье лесовозы не ходили. Николай Андреич укатил на своем мотоцикле в далекие углы своего участка. Я тоже решил отдохнуть. Говорят, что отдых — это перемена занятий. Ничего подобного: отдых — это время без всяких занятий. Все утро я болтался дома, перемещаясь от радиоприемника к телевизору, от книжных полок к гантелям, от окна к дивану — и всегда на кухню, к кофейнику.

Лола приняла соленую ванну — полкило соли в теплой воде. Теперь, с мокрой головой, повязанной красным шарфом, в махровом коричневом халате, она сидела в кресле, походя на гигантского отдыхающего жука. Впрочем, не жук, потому что Лола просматривала упитанно-глянцевые журналы.

— Лейтенант, самыми счастливыми людьми считаются испанцы.

— Почему?

— У них много рыбы.

— Какой же дурак это определил?

— Институт Гэллапа.

Блесткие журналы долго вызывали у меня раздражение. Цвета пепельной фуксии — это какой же? Древесно-цветочный аромат — это как? Дерзкая кепи — это что? Брюки из тюля, плавки на брюки, а поверх халат — это модно? А что стоят советы типа «Если дома кончились презервативы, можно взять взаймы у соседа».

Мое раздражение переходило в злость, пока я не понял, что над желтой прессой, эстрадой и рекламой смеяться нельзя. Грех издеваться над убогими. Позже я понял другое. Все статьи о макияже, одежде, стиле написаны людьми, которые давились от смеха. Я хочу сказать, что глянцевые журналы — юмористические, вроде «Крокодила».

Что-то там отыскав, Лола возразила впопад:

— И о политике пишут.

— Например?

— Могильщиком Советской власти был компьютер.

— Ничего подобного: могильщиком Советской власти стала колбаса.

Я болтался по квартире, в то время как за недели и за месяцы накопились дела не спешные, но обязательные. Взятые книги, о которых люди говорили; кипы газет, ежедневно покупаемые и брошенные в общую непрочитанную кипу; пачка журналов «Милиция», профессионально мне необходимых; брошюры о компьютерных преступлениях, о хакерах и кардерах, чтобы не отставать от времени… В бассейн бы сходить, пострелять бы в тире… И я завалился на диван с импортным детективом под названием «Девушка из морга».

— Игорь, а что же со свадьбой? — вернулась-таки Лола к заветной теме.

— Хоть завтра.

— В твоих словах необыкновенная легкость…

— Потому что для свадьбы все готово. Соитие тел, соитие душ, коньяк в холодильнике. Не хватает только штампов в паспортах.

Чтобы меня осерьезнить, Лола заметила тем тоном, каким она, видимо, агитировала мужиков в своем агентстве:

— Не забывай, что женатые мужчины живут на десять лет дольше холостых.

— За счет домашних обедов.

— Кстати, царапины и синяки на теле влюбленных заживают скорее.

— Неужели влюбленные дерутся?

— А поцелуи разглаживают преждевременные морщины.

— Это сколько же надо целоваться? — удивился я.

Сошлись мы на двух пунктах. Первый: свадьбу организуем в ближайшую обоюдосвободную субботу. Второй: обед Лола варит сегодня же, полный, включая суп. Уж коли грядет свадьба, то мне хотелось повторить мысль, которую считал собственнорожденной: влюбляются не в мужчину и не в женщину — влюбляются в личность. Ну, повторю… Лола про любовь знает, я знаю, что она знает, потому что это знают все; и Лола знает, что это знают все, в том числе и я; но если знают все…

В дверь звонили.

Я открыл, не спрашивая, кто там: надеялся на свою реакцию. Не хватало оперативнику уподобляться бабушкам.

На лестничной площадке стояла девица… Нет, в слове «девица» есть пренебрежительная нотка: на лестничной площадке стояла незнакомая девушка, и если уж говорить о нотке, то в ней была нотка элегантности. Пиджак-кимоно, твидовые брючки, косынка… Всё цвета трудно определимого: так сказать, нежно-бирюзовая гамма.

Девушка молчала, но ее взгляд, как модно говорить, меня доставал. Светло-синие глаза… Загар стал матовым. Сноп волос на плече ни в коем случае не был выкрашен луковой шелухой — его окунули в жидкое золото, которое на воздухе слегка потемнело. Девушка вздохнула радостно:

— Надо уметь меняться, не меняясь.

— Где ты узнала мой адрес?

— Твой напарник по кабинету сказал.

От нее пахло… Не духами и не дезодорантами, а не то арбузом, не то свежевыловленной корюшкой. Нет, скошенной травой от нее пахло.

— Ты зачем пришла?

— Как? — удивилась она от души.

— Тебя приглашали?

Какое там приглашение, если майор прямо указал на нее, как на очевидную подозреваемую. Вместо ответа она прикоснулась пальцами к моей руке.

— В жару дама должна вызывать у мужчины чувство прохлады.

— Жары нет, и ты не дама, — разозлился я.

— Почему держишь человека за дверью? — охладил меня голос подошедшей Лолы.

Человек этим воспользовался и шагнул в переднюю. Моей злости прибавилось, но злости странной: в лице она наверняка не проступала.

— Тогда познакомь, — предложила Лола.

— Это твоя мама? — доброжелательно поинтересовалась Белокоровина.

Махровый коричневый халат плотное Лолино тело, так сказать, медвежатил. Красный шарф на мокрой голове выглядел кичкой; бабулька с пирогами.

— Не мама, а жена, — отрезала Лола.

— Он сказал, что не женат, — слабо удивилась Люба.

— Что тут происходит? — В Лоле заговорил руководитель.

— Вот именно, — поддержал я.

— Кто вы такая и зачем пришли? — Лола все активнее входила в должность.

— Пришла, чтобы выйти замуж, — призналась гостья с нескрываемой радостью.

— За кого? — опешила Лола.

— Не за вас же.

Мне надо было говорить, мне надо было действовать… Меня же заклинил какой-то веселый спазм. Еще бы: красивая молодая девушка делает мне предложение. Лолу тоже заклинил спазм, но она с ним пробовала справиться.

— Что за дурь? На каком основании…

— Основание есть, — перебила Люба.

— Какое же?

— Я провела с ним ночь.

— Провела? — спросила Лола уже у меня.

— Провела, — пришлось мне признаться. — Но я ее допрашивал.

— И обещал на мне жениться, — самодовольно добавила Люба.

— Обещал? — не поверила Лола.

— Было дело, но в порядке следственной тактики.

Говорят, квадратные глаза. Лола смотрела на меня, словно я перевоплотился в инопланетянина. Ее обычно круглые глаза стали… нет, не квадратными — треугольными. Уж не знаю, что они излучали, но по моей спине побежала какая-то чешуйчатая рябь. Я поежился вопросительно: ждал крика, упрека, слез. Лола оказалась женщиной мудрой. Переспросила меня почти участливо:

— Ночь провел?

— Провел, но…

— Жениться обещал?

— Обещал, но…

— Тогда будь мужчиной — женись!

Она сорвала с головы красную кичку и скрылась в комнате. Минут пять ее не было. Мы стояли друг против друга: Люба улыбалась, и, как ни парадоксально, улыбался я, видимо, улыбкой человека, получившего бутылкой по голове.

Уже в куртке, уже с сумкой, Лола на скорости раздвинула нас, как ледокол, и ушла, хлопнув дверью. Одурение меня отпустило. Мне захотелось на эту Белокоровину гаркнуть матюжно. Но вместо гарка я сообщил ей почти соболезнующе:

— Люба, ты либо круглая дура, либо патологическая дрянь.

— Игорь, я не то и не другое.

— Что же ты, что?

— Подумай.

И она ушла — тоже.

А то мне больше не о чем думать. Уход Лолы почти не расстроил — раза три уходила. К маме. Вернется, тем более что повода нет, а есть недоразумение. В Бурепроломном навещу эту прикольную Любку и сделаю официальное внушение типа предупреждения.

Но в Бурепроломе я пошел на рабочее место Митьки Брыкалова. Встретил он меня, приплясывая:

— Не иначе как манят шашлыки.

— А почем?

— Для милиции за счет заведения.

— Только за деньги.

Так и не сошлись: бесплатно я не хотел, деньги он не брал. Похоже, шашлыками никто не интересовался, но огонь в его печке-монстре горел. Взрывпакет не то фыркнул, не то хохотнул:

— Милицию не шашлыки интересуют, а лесовозы.

— Соображаешь.

— Как не соображать, если ты бревна шевелил да водилу обыскивал. Чего шцешь-то?

— Соображай дальше, ты калач тертый.

— Я не вор, — понял он мой намек, — судился по экономической статье.

— И что же сделал?

— Морг неправильно приватизировал.

— Неправильно? Двух покойников на задворки выбросил.

— Они из чужого морга.

Удивляло не преступление, а Митькин тон — ни капли стыда. И так у большинства преступников. Признавали свою вину, рассказывали, подчас с подробностями, но не стыдились. Какой же дьявол выел стыд в русском человеке? В России быть преступником — не стыдно. Работают целые институты, разрабатывая способы борьбы с правонарушителями… Без толку. Преступность начнет замирать, когда ударить человека или обокрасть его квартиру будет стыдно.

Взрывпакет взялся за шашлыки: подкатили две девицы на «шестерке». Потом парнишка на какой-то иномарке. Затем семья на «мерсе». Автомобилей в городе, да и в мире, прибывало. Думаю, так где-нибудь в году две тысячи тридцатом на каждого человека будет по три машины, но кислород на планете кончится.

Я сел меж двух штабелей пустых ящиков так, чтобы с шоссе быть невидимым. За все время проехали всего два лесовоза и не остановились. От нечего делать я наблюдал за Митькой.

Он нанизывал мясо на шампуры, подбрасывал дрова, жарил, подавал, шутил — делал все ловко и весело. Нечто среднее меж официантом ресторана и трактирным половым. Какова же его роль в контрабандном потоке? И мне пришла дельная оперативная мысль: последить за его домом. Правда, там негде притаиться. А если сесть с биноклем у его соседа, того самого, который мечтает о ракете «дача-дача»?

Брыкалов отпустил клиентов и подошел ко мне. Он нагнул и без того гнутое тело, словно захотел меня клюнуть своим остро-горбатым носом. Я похвалил его:

— Клиенты довольны, спасибо говорят…

— Маленький рубль приятнее большого спасиба.

— У тебя богатый дом. И все не хватает?

— Опер, наивняк гонишь. Разве есть люди, которым денег хватает?

— Тебе, конкретно, зачем много денег?

— Опер, да у меня с десяток нерешенных проблем.

Я знал их. Женщины, развлечения, загрантуры, престиж, прибыль, иномарки… Разве это проблемы? Мне уже было известно, что истинные проблемы — любовь, состояние души, здоровье, счастье — не зависят от денег.

— У тебя же богатый дядя, — к месту напомнил я.

Взрывпакет взорвался:

— Кусок скотины! Дерьмом подавится, а рубля не даст.

— А Белокоровина его хвалит.

— Она сама кусок дуры. С ней-то дядька стелется, она ходит за ним.

— Он болеет, умрет, все твоим станет…

— Умрет? — бурно удивился Брыкалов. — Да он не только меня, но и Любку переживет.

— Разве? — удивился и я, правда, не бурно.

— Дядька жрет овес не хуже лошади. Пьет еловую воду, а весной пьет талую водичку. Ежедневно жует чеснок. А теперь начал употреблять перуанскую целебную траву «кошачий коготь»…

Занятный старик. Мне захотелось с ним познакомиться. Взрывпакет выразил иное и противоположное желание:

— О «чистой» бомбе слыхал? О нейтронной?

— Конечно.

— Достать бы и шарахнуть. Имущество цело, а человека нет.

Что за народ в поселке? Один мечтает о ракете «дача-дача», второй о нейтронной бомбе. И я уточнил:

— Бомба на родного дядю?

Но ответ меня уже не интересовал, потому что лесовоз притормозил и остановился неуверенно. Я глянул на Митьку: у того был вид, словно не грузовик подъехал, а кошка пробежала. Я вылез из-за ящиков и подошел…

Сосновые бревна, которые прихватили из леса солнечную радость и запах. Да и могучесть прихватили неохватную. Лежали друг на друге со скальной тяжестью. Меж ними спичку не просунешь. Все-таки бревна круглые, плоскостного соприкосновения нет, поэтому какие-то пустоты могут быть. Да, но чтобы до них добраться, нужен кран.

Я смотрел на древесину, и в моей голове что-то забрезжило. Вернее, что-то моему взгляду помешало, вроде запотевшего стекла. Мне бы постоять… Но я направился к кабине и как бы стекло протер.

Водитель предъявил сопроводительные документы. Я спросил, показывая на коробку из-под пылесоса:

— Что в ней?

— Череп.

— Чей… череп?

— Гляньте.

Он коробку открыл. Темно-желтая кость, лежалая, полукруглой формы, с какими-то выступами и зазубринами. Крупный, килограмма на три-четыре. Но не человеческий.

— Череп кого?

— Верблюда.

— Зачем он?

— Мужик один просил для школы.

Верблюд — животное распространенное, и его череп для контрабанды неинтересен. Я вернулся к бревнам и теперь постоял дольше, но в голове ничего не забрезжило. Для чего водитель остановился? Съесть шашлык. Пока он ел, я вдыхал сосновый дух и чувствовал, что Митька не спускает с меня глаз. А я не спускал с лесовоза: номер у меня уже был записан, проезжал он тут, но водила другой.

Лесовоз отбыл. Да и я ушел с ощущением, что мною выполнена важная работа и другие грузовики уже ни к чему. Надо проанализировать. Где-то читал, что у человека подо лбом есть третий, глаз. Он сработал? Только забыл перевести на уровень сознания. Уже в автобусе, уже подъезжая к городу, уже на каком-то нервном подъеме…

Бревно! Оно. Которое в ширину неохватно. Которое похоже на желтого бегемота с черными сучками-ушками. Кряжи-на неповторимая. Не мог его сразу вспомнить, потому что не знал, в каком направлении копаться в памяти. Ошибиться я не мог. Оно, бревно-бегемот.

Зачем же его возят туда-сюда?

Если бы писатель вздумал описать лицо майора, то ничего бы не вышло. И никакого словесного портрета. Лицо мужчины — и все. Впрочем, я бы отметил одно качество, выразив его словом «крепость». Плотная кожа, каменные скулы, давящий взгляд… Уж, казалось бы, волосы — штука лохматая, но они лежали плоской черной покрышкой, словно из рубероида.

Я подробно доложил о результатах, если только они были. По лицу майора увидел, что были, только непонятно — с каким знаком.

— Палладьев, еще добавь икону, найденную участковым.

— К чему добавить?

— К общей картине. Тебе бы надо наведаться на таможню.

— Зачем? — спросил я, потому что контрабандный поток нужно перегораживать не в устье, а на истоке.

— Ознакомиться. Там компьютер фиксирует всех лиц, пересекающих границу.

Мне хотелось возразить, что нас интересуют не лица, а бревна. Я понимал желание майора соединить работу уголовного розыска с таможней, которая работала не от «человека», а от «преступления», и поэтому имела стопроцентную раскрываемость. Но у майора причина оказалась иной.

— Глянешь там на девиц с волосами цвета солнца и до плеч. Уже две задержаны.

— Не понял…

— Парики, в которые вплетены золотые нити.

— Для красоты?

— Для контрабанды. Золота по нескольку граммов.

Вряд ли это имело отношение к лесовозам. Впрочем… Спирт возили, иконы возили, людей перевозили… Все, что имело сбыт за рубежом.

— Палладьев, а кряж и верно возят туда-сюда? Не ошибся?

— Товарищ майор…

— Тогда анализируй.

— Думаю, под ним что-то прячут.

— Ты же говорил, что под бревна комар нос не подсунет…

— А если он короткий? Другой-то торец с той стороны, у кабины, не виден. Тогда там может образоваться пустое укромное пространство.

— Что думаешь делать?

— Номер лесовоза записан, водителя знаю. В следующий раз машину разгружу.

— А если кряж окажется заурядным длинным бревном?

Я не ответил, потому что кряж не мог оказаться заурядным длинным бревном. Допустим, не кряж, а равномерный ствол, идущий на конус: основание толстое, верхушка тонкая. В конце концов, я мог ошибиться — бревна, а не подобные треугольники. Нет, не мог: черные характерные ушки-сучки. Майор ждал. И я признался:

— Тогда не знаю.

— Потому что не читаешь историческую литературу, — сделал обычное парадоксальное заключение майор.

— Детективы читаю, — буркнул я.

— А если бы читал историческую, то знал бы, что в былые времена на Руси гробов не делали, а хоронили в домовинах.

— В домах?

— В выдолбленных стволах.

Я заметил за собой ерундовину: для меня думать — значит погружаться в глубокомыслие. Истину, лежащую на поверхности, могу и не заметить. Замечу, но не обращу внимания, потому что слишком просто. Проще некуда — выдолбленный ствол. Одна полусфера внизу, вторая наверху, как крышка.

Приметив мое уныние, майор сказал:

— Работай, копи информацию. Думаю, через недельку тебе поможем. Оперативно-розыскное бюро сигналит, что где-то создана перевалочная база. Не в Бурепроломном ли?

ОРБ — контора серьезная. Что мне ответить, если в долбленом бревне не разобрался? Не вытянув из меня ответа, майор, как мне показалось, перешел на другую, общеуголовную, тему:

— Палладьев, я не люблю присказку «в нашей работе мелочей нет». А почему не люблю?

— В зубах навязла.

— Нет, потому что мелочей нет в любом деле.

— Хотите сказать, что я упустил какую-то мелочь?

— Если бы мелочь…

Не хочу сказать, что я похолодел, но холодок по спине плясанул. Потому что от последних слов начальника повеяло морозцем.

— Товарищ майор, что я упустил?

— Череп.

— Верблюжий? — вспомнил я. — Они запрещены к вывозу за рубеж?

— Нет.

— В черепе была контрабанда?

— Нет.

— Тогда что же я упустил, товарищ майор?

— Неужели не заметил, что череп не верблюжий?

— Нет у меня знакомых верблюдов, — не удержался я от раздражения.

На него майор ответил тяжелейшим молчанием. Мне вдруг показалось, что у майора нет ни десен, ни зубов, ни языка — ничего нет, а пустота, как в барабане, потому что кожа на щеках стала натянутой — как в барабане. Из-за неприятной тишины, а также из-за взбрыкнувшего любопытства, я спросил:

— Череп не верблюда… А из-под кого? То есть кого?

— Динозавра, которому было сто пятьдесят миллионов лет.

— И теперь… где он?

— На зарубежном аукционе. Вникаешь, сколько за него сдерут тысяч долларов?

Меня начала разъедать ржа, ржавчина сомнений. Железо от нее краснеет. Не лег ли на мое лицо знак неуверенности, что для оперативника смертельно?

Работу оценивают сделанным, оценивают результатом. И глупо. Тем более при розыске. Ведь не штамповка на конвейере. Десятки помех могут исказить все старания оперативника и свести их на нет. Чем же мерить? Затраченными усилиями. Все ли сыщик сделал, что мог? Остальное от него не зависит.

Все ли я сделал, что мог? Мысль споткнулась, потому что возможности человека неизмеримы. Если так, то я сделал не все. Возможности-то неисчерпаемы…

Лола не вернулась. Да я о ней и не думал, потому что в квартире практически не находился — днями стоял на трассе и уже раза три ночевал у Андреича на раскладушке в его пункте-офисе. Чтобы не стеснять, во второй половине дома, в его квартире, жить я не захотел. Отбояриться же от обедов не удалось, поэтому ел пищу для меня непривычную и подчас неизвестную. Например, суп из маленьких сухих рыбок под названием снетки. Ну, и картошка, соленые грузди, сало, молоко… Вот кофе не было.

На трассе я искал толстенное бревно с черными сучками-ушками. Если это пустотелая домовина, то ее будут гонять постоянно. Два раза уже использовали. Главное, не показать своего интереса, поэтому я трепался со Взрывпакетом на общие темы, делал постное лицо и окидывал лесовозы как бы рассеянным взглядом. Мол, надоело, но служба.

Похоже, Митька начал мне сочувствовать и чуть было не уговорил съесть шашлык. Его бдительность я усыпил. Настораживало, что ни номера того лесовоза, ни водилы, который надул меня с чередом верблюда, не было.

Майору я предложил план, с которым он согласился…

Нет большого смысла засекать место, где товар загружали, — есть смысл лесовозы брать в пути. Одновременно все согнать в одно место, при помощи крана разгрузить и осмотреть. Операция громоздкая, поэтому ее следует подготовить.

К вечеру подошел одиннадцатый лесовоз. Ни похожего номера, ни похожего водителя. Я обошел его, разглядывая бревна. Обычная, уже поднадоевшая мне картина. Древесина, одним словом.

Я стоял в хвосте, у прицепа. Кряжей много с разными диаметрами. Между прочим, не только сосна. Вот этот — еловый, кора толще и темнее. И вообще, похож на бегемота… С рожками-сучками…

Я дернулся и глянул на Митьку, который готовил водителю шашлык. Тот из кабины не выходил, в ней съест. Меня это устраивало.

Я изучал бревно. Темно-каряя морщинистая кора. Кряж лежал высоко, поверх всей древесины. Лишь вид снизу торчавшего комля… Я подтянулся, вскинул ноги, влез на бревна и дополз до вершины, где бревна были поперек перетянуты цепью. Пока водила жует шашлык…

Я изучал наплывы, сучочки, изгибы… Дерево старое, кора толстая. Какой-нибудь бы инструмент, стамесочку бы… Я ползал по стволу на коленях от хвоста до кабины. Зря трачу время? И в глазах Митьки выгляжу дураком. Но в этом лесовозе люди исчезали бесследно. Кстати, почему бегемотный кряж лежит сверху — для удобства? Как слепой, я провел кончиками пальцев по бугристой коре…

Кора бугристая, но откуда тонкая, геометрически прямая поперечная линия? Шов? Я крикнул:

— Мить, подай-ка мне ножик!

— Подать ножик? — переспросил, вернее, прокричал он так, что в лесу было слышно.

Уж в кабине-то наверняка…

Камазовский мотор взревел, поперхнулся газом и заработал так мощно, что бревна нервно затрепетали. В следующий миг лесовоз сорвался с места прямо-таки спринтерски. Не устояв на ногах, я рухнул на стволы. Видимо, расчет шофера был круче, что ковырнусь я на землю.

В ушах свистел ветер, цепь била по пальцам, бревна тяжело и нервно шевелились… Я держался. Я даже вынул из кармана металлические пять рублей и попробовал засунуть в шов. Монета не шла…

Бурепроломный остался позади. Что делать? Добраться до кабины? Она отгорожена высокой крупной решеткой. Спрыгнуть? А что дальше? Стрелять? Но куда и в кого?

КамАЗ вильнул, съехал с трассы и понесся по проселочной дороге. Затрясло. Я боялся, что нога попадет меж бревен, поэтому крепче уперся задом в кряж. Водила скорости не сбавлял. На ухабе аж подбросило. Странная физика: бревна должны ходить поперек, но кряж подо мной вроде поехал вдоль. Цепь ослабла? Кряж вываливается?

Я с него слез и глянул…

Кряж лежал как положили. Но шов стал шире на два пальца. Я подцепил… Край… край чего? Крышки. Верхняя полусфера бревна свободно ходила в пазах, как дверца шкафа. Я ее сдвинул еще на два пальца… Еще, уже на целую ладонь… И отпрянул, как от струи газового пистолета…

В домовине лежал человек. Худой, коричневый, неживой. После истории с черепом верблюда мысль сработала по принципу короткого замыкания. Мумия! За рубеж вывозили мумию…

Меня туг же передернуло все от того же короткого замыкания — мумия открыла глаза. Пакистанец, афганец, иранец?..

Видимо, короткое замыкание спрессовало время, потому что дальше все произошло почти одновременно.

Лесовоз остановился.

— Моя платила доллары, — сказала мумия.

Но мой затылок, казалось, треснул от непомерно тяжелого удара. Бревном? Последняя секунда… Теряя восприятие мира, я ткнулся лицом в мумию…

Тьма… Меня нет. Тогда откуда знаю, что меня нет? Я есть, но умер. Уже Там. Боюсь не смерти, а вечности; умираешь-то не на год, не на сто лет, а навсегда. Если я умер, то где — читал в журнале — шум, труба, свист в ушах и свет, так сказать, в конце тоннеля?

Если умер, то почему болит голова и мокро под затылком?

Может быть, со мной случилось то, что с капитаном Оладько: под эстакадой на него сыпанули вагон мелкого угля? Но я дышу, и на тело ничего не давит. Только тьма, как жидкий гудрон…

В нем, в жидком гудроне, проступила светло-желтая звездочка. Может, и раньше была, я не заметил. Звездочка не одна, вторая, третья…

Если жив, то надо действовать. Я подсунул под себя ладони и уперся — тьма над головой как бы съехала. И открылся мир, надо полагать, загробный, который мне понравился…

Тишина и покой. На небе лунный круг желтизны, чистой до прозрачности; лес кругом тоже желтый, но желтизны сероватой. Воздух остывший; нет, не остывший, а остывающий. Запах росяной травы холодил мой горячий лоб и отяжелевший затылок.

Я сидел в домовине, как младенец в деревянном корыте. В его крышке насверлили много дырочек для воздуха, которые и показались мне желтыми звездочками.

Я выполз на землю. Ноги целы. Я встал: могущий стоять может идти. Ощупал себя — никаких повреждений нет, кроме затылка, где кровь уже запеклась.

Что при мне? Главное, оружие и удостоверение целы. На месте и деньги. Ну да, не ограбление. Меня лишь вывели из дела, точнее, вывели из конкретного эпизода.

Потери были: телефон расколот вдоль и поперек. Куртка разодрана — только вдоль. На брюки, вымазанные еловой смолой, чего только не налипло: стружки, еловые иголки, пух… Что на лице, я не видел.

Надо было сориентироваться в пространстве. По редкому машинному гулу я определил, что трасса пролегает недалеко, в километре. Буре проломный был дальше, километрах в пяти. Сориентироваться во времени оказалось проще, поскольку часы даже не треснули — двадцать минут четвертого.

Мне оставалось поразмышлять, что я и сделал. На «мокруху» эти контрабандисты не пошли. Меня отстранили, домовину выбросили, номер на лесовозе заменят, водителя спрячут.

Я огляделся. Крошечная полянка. Нет, теперь это не полянка, а место происшествия. Домовина — вещественное доказательство. На траве отпечатки сапог и, главное, следы протекторов лесовоза. Все это надо приметить и замаскировать от случайных людей. Впрочем, за домовиной могли вернуться.

Легко сказать — приметить. Чем? Ветками… Моим ослабевшим рукам кусты не поддавались. Ольха хорошо ломается, а тут поросль березняка, гибкого и упрямого, как из резины. Пальцы не слушались, ноги подгибались. Все мускулы болели, словно ловкая хозяйка отбила их деревянным молотком для жарки. Главное, голова. Та же самая ловкая хозяйка ритмично постукивала в затылок своим молотком. И тогда кровь больно и послушно ударяла в виски.

Кое-как закидав долбленку, я направился к шоссе…

Оно влажно блестело от севшей предутренней росы. Можно было идти по нему, можно было дождаться случайной машины. Но в таком диком виде… И не было уверенности, что, спохватившись, бандиты не вернутся к домовине и не станут искать меня, единственного свидетеля.

Я свернул в лес. Да так и короче…

Оно бы короче, если бы дорожка была накатана. Еловые лапы, ямы, непродираемые кусты, бугры с колючим кустарником, хворостяные навалы, какие-то сухие кочки…

В могучем ельнике оказалась тропинка, совпавшая с моим направлением. Идти стало легче и, главное, быстрее. Тропинка нахоженная, твердая. Я шагал, насколько позволяла боль в голове. Шагал, пока не почудился стук за спиной. Вроде бы за мной скакали на осторожной лошади, вернее, на лошадке. Я остановился…

Два скраденных удара копытцем… Вот и третий… Четвертый у меня под ногами.

Зеленые еловые шишки падали с высоты на утоптанный грунт…

Лес полон чудес.

Шишки, кочки… Смотришь в кино на зарубежных агентов, на очередного «агента ноль-ноль семь», и душа ликует. Какие шишки? Лимузины, изящные, как дамы, и дамы, изящные, как лимузины. Пачки долларов толстые, как гамбургеры. Ботинки лакированные — пушинке не сесть, пистолеты никелированные — мухе не пролететь. Офисы свободные, кофе пей сколько влезет…

То ли тропинка кончилась, то ли я упустил ее… Передо мной лежала небольшая и правильно-округлая полянка без единого кустика. Я шагнул торопливо…

Под ногой чавкнуло с аппетитом, и не под ногой, а подо мной — я провалился в болото по пояс. Открытая вода просматривалась хорошо, потому что в лунном свете чернела тонированным стеклом. Эта же заросла мелкой ряской и казалась ровненькой жидко-зеленой плоскостью. Я вылез и отряхнулся, как шелудивый пес. Отряхнуться-то отряхнулся, но один ботинок остался там, в болоте. И не достать, если верхнюю часть тела хочешь оставить сухой.

Я ковылял по лесу со скоростью парализованной черепахи. Кровь стучит, голова болит, брюки мокрые, в карманах куртки жидкая болотная грязь…

Уже рассвело. По моим прикидкам, до поселка остался один взгорок. И я увидел, что в лесу не все так жутко…

Меж желтых, словно усыпанных лимонами деревьев лежал туман, высоко и полупрочно, как снег, заваливший деревья до макушек. Рассекая, прошел сквозь него — на плоском взгорке лежал Бурепроломный.

Поселок еще спал, но где-то уже мычала корова и грели мотор автомобиля. У меня не было другого пути, кроме как к участковому. Я поковылял.

Наверное, потому, что ковылял, а не шел. Идти можно по прямой, ковыляется же вкривь и вкось. Или виноват туман, который сполз с леса и накрыл поселок?

Я оказался у голубого домика и неуверенно постучал в окно.

Дверь открыли по-деревенски, не спрашивая. Люба смотрела на меня, тоже ничего не спрашивая, потому что не узнавала. Потом ойкнула, схватила за рукав и вдернула в дом, словно за мной гнались. Я поморщился от боли.

— Это Митька, да? — всполошилась Люба.

— Почему именно Митька?

— Он хам по жизни.

Всполошилась она… Забегала по своему маленькому домику: раздевала меня, грела воду, звякала тазами, что-то нашептывая…

— Игорь, надо к врачу.

— Не надо.

— В поселке есть медпункт, но еще закрыт.

— Перевяжи сама.

Она это сделала ловко, почти не касаясь не только раны, но и головы. Имела опыт ухода за больными. Облачила в просторный мужской, видимо, отцовский халат. Уложила на кушетку и дала чуть ли не литровую кружку горячего кофе.

— Люба, удивлена моим появлением?

— Нет.

— Почему же?

— Если я чего-то хочу, оно приходит…

Надо было спросить, откуда у нее такая волшебная сила и почему она хотела, чтобы я пришел. Тем более что не остыла моя злость из-за ее выходки с замужеством. Но меня обволокло тепло. От кушетки и пледа. Голова кружилась то ли от удара, то ли от обилия цветов, то ли от литра кофе… Нет, от другого: оттого, что выжил. Могли ведь пристукнуть и этот долбаный гроб зарыть в лесу с концами. Впрочем, голову мог кружить мельтешивший халат Любы. Обычно просторная одежда фигуру нивелирует — этот же халат крепкое девичье тело остатнил, в смысле, сделал статным. Но цвет будировал, в смысле, будоражил.

— Как самовар, — заметил я.

— Что ты понимаешь… Халат цвета фантазийной бронзы.

Теперь Люба всучила мне кружку горячего молока. Пар валил, а запах не молока. Видимо, от мокрой Любиной прически: волосы лежали, как шапочка из каштановой глины. Люба мой интерес к запаху усекла.

— По утрам моюсь настоем плюща и хвоща.

— Зачем?

— Хочется обладать итальянской элегантностью или утонченностью востока.

— А эти… помады?

— На косметику для звезд Голливуда у меня средств нет.

Я лежал на кушетке, устланной бумажными листками и листочками. Исписанными тонкими косыми буквами, словно на них отпечаталась кривая сетка. Один я выудил из-под себя.

Люба заметила мой интерес и ждала, что я скажу. В моем понимании поэты рождались не в Бурепроломном, не во взрывах самодельных бомб и не в кражах из ювелирных магазинов. Поэтому сказал слова обидные, но голосом мягким:

— Доморощенная поэзия.

Люба придвинулась ко мне растерянно, но тут же начала крепнуть на глазах.

— Доморощенная? А где поэзию надо выращивать? В учреждениях? На митингах? Был философ Кант, всю жизнь дома просидел. Доморощенный философ?

— Он не в Бурепроломном сидел, — отболтался я.

Люба начала переодеваться, не стесняясь меня. Ну да, я же не человек, а мент. Она скинула свой феерический халат и натянула джинсы, расшитые паучками. И набросила довольно-таки прозрачную блузку, цвет которой слился с ее загаром, как растворился в нем. Я отвел взгляд.

— А зря, — усмехнулась Люба.

— Чего?

Она села рядом, играя глазами, как светофор: то светло-синели, то темно-голубели.

— Игорь, ты же в меня влюбился.

— Закрой рот! — чуть не крикнул я, и кровяной толчок больно пнул меня в затылок.

— А я докажу. Почему ты пришел ко мне, а не к участковому? Он же ближе к лесу…

— Перевязаться, — буркнул я, не найдясь.

— Почему мужчины так боятся любви? — вполголоса спросила Люба у себя самой.

Видимо, отвечать предстояло мне. С чего она взяла, что мы боимся любви? Вот я и Лола. Если бы боялся, то не затевал бы свадьбу. Хотя опасения есть из-за последней выходки — сбежала из дому, не разобравшись. Не отличив ночного допроса от ночевки у женщины.

— Люба, а вот был у нас капитан Подрядухин, холостой, но сердечник. Влюбился в даму. Как-то встречал ее в аэропорту. Увидел, приступ, упал — и все. Нет капитана. Ищут, кого он встречал… Нет таковых.

— А его дама?

— Не призналась. Говорит, впервые вижу.

— Почему же?

— Не муж, хоронить надо…

Люба прекратила все свои мелкие дела и смотрела на меня, словно я был той подлой дамой. Но мысль ее работала.

— А я другую историю знаю. Парня привезли из Афгана без рук и без ног. Жена не только его приняла, но и живут много лет.

За окнами уже ликовало солнце. Люба засуетилась.

— Мне пора кормить деда. А ты оставайся здесь.

— А мне пора к начальнику.

— Вызвать машину или участкового?

— Ни в коем случае. Вот приодеться бы…

Из шкафа Люба вытряхнула одежду, оставшуюся от отца. Ботинки солдатские, на два номера больше моего. Брюки галифе да еще с какими-то лампасиками. Пиджак, о который в свое время потерлась не одна корова. И шляпа, соломенная, чтобы скрыть перебинтованную голову. До автобуса доберусь, а дома переоденусь.

— Люба, спасибо…

Я почему-то прикрыл глаза. Наверное, потому, что запах ее хвощей-плющей занавесил их. Или ее грудь коснулась моей? Или синева ее глаз была настолько прозрачна, что я начал растворяться в ней.

— Береги себя, — прошептала она.

Я выскочил на улицу и почти столкнулся со Взрывпаке-том, несшим мясо к трассе. Его глаза, и без того орлинокруглые, перестали моргать.

— Так-так, — выдавил он победоносно.

— Был в засаде, — буркнул я на ходу.

— Ну, и засадил?

Я готовил себя по спецназовской программе. Справка для несведущих… Экзамен: километровый кросс, шестьдесят отжатий, четыре раунда с меняющимися боксерами, шестнадцать подтягиваний… Два кирпича перешибал… Проводил схватки на рефлекторном уровне…

Зачем? Чтобы ночью бродить по лесу? Во мне завелась критическая червоточина. Я вдруг заметил, что милиционера на улице не встретишь. А что там ему делать? Мелкие кражонки теперь не в счет. Мат разрешен официально — в книгах матерятся, школьники у школ матерятся… Пить можно, нетрезвым по улицам ходи — только не падай. По морде дали? Экие пустяки — у милиции дела поважнее. Так что на улице милиционеру делать нечего. А на убийства и серьезные кражи вызывают по телефону.

С такими мыслями — видимо, от боли в голове — прибыл я домой. Поесть, поспать и отзвониться майору — мой план.

Но в доме были гости…

С чего я взял, что Эмма херувим? Под ее непонятной мне одеждой чувствовалось тренированное тело. Для женщины лучше не придумаешь — сочетание силы с беззащитностью.

В большой комнате дамы пили кофе, так сказать, на широкую ногу. Я поздоровался. Ни Луша, ни Эмма не ответили — смотрели на меня, как на явление потустороннее. Я догадался и глянул в трюмо…

Ничего потустороннего. Где-то я такого типа уже видел. На вокзале, бомжа. Нет, в цирке, убирал за слоном. Вернее всего, какой-нибудь гуцул, спустившийся с горного пастбища…

Ничего не говоря, я снял соломенную шляпу и отправился в ванную. Умылся, побрился, переоделся, принял таблетку от головной боли и вторично предстал перед женщинами. Лола обиженно молчала, не забыв историю с Любой.

Эмма участливо поинтересовалась:

— Задание?

— Оно.

— Гоняться за преступниками… Работа на любителя.

— Работа для мужчины, — поправил я.

— Бизнес — вот мужская работа.

— Гоняться за баксами?

— Баксы обеспечивают красивую жизнь.

Говорить о красивой жизни сил не было. Я взял аппарат, перешел на кухню и коротко поговорил с майором.

— Палладьев, соберись с силами. Сейчас пришлю машину, покажешь, где лежит домовина, перевезете ее во двор РУВД как вещественное доказательство. Потом сходишь к врачу, а уж тогда спать.

Про поесть он ничего не сказал, да и не хотелось. Дамы продолжали пить кофе. Я спросил Эмму:

— Как кафе?

— Пока ни прибыли, ни убытков. Заходите, я жду.

Видимо, Эмма забыла о моем поручении. Но когда я взглядом указал на кухню, она проворно вышла. Оказавшись под голубым блеском ее линз и ощутимой волной духов, скорее всего дорогого «Опиума», я не то чтобы присмирел, а еще больше устал. Своим ленивым голосом она поведала:

— Конкретных фактов нет. Но подозрение…

— Какое?

— Относительно участкового.

Сперва эта информация до меня не дошла — как собачий лай с улицы. Зато вспомнилась иная информация майора, заподозрившего Любу. Не сбился ли я с панталыку? Двое совершенно разных и не соприкасаемых людей допускают то, что мне и в голову не пришло. Есть же в природе и в жизни некий запрет на явления, которых не бывает и быть не может.

— И что он, участковый?

— Ежедневно гоняет на мотоцикле по трассе…

— У него такая работа.

— У него много районов, а он носится только в сторону границы.

— Еще что?

— Коляска затянута брезентом. Что возит?

— Грибы, — кончил я собирать информацию.

Нам на занятиях говорили, что виновный человек ведет себя в чем-то иначе. В криминальной психологии есть такое понятие — виновное поведение. Получилось, что участковый работал, помогал мне, гонялся за лесовозами — и ни один мускул на его лице не перекосило? А Любка? Приютила меня, избитого, мыла голову, поила молоком — и состояла в контрабанде?

Мы вернулись в комнату. Лола сидела над чашкой остывшего кофе, словно отравилась. Мне почему-то стало ее жалко: может быть, потому, что на фоне Эммы она проигрывала.

— Лукерья, что с тобой?

— Лейтенант, где ты ночевал?

— Сказал же, в лесу.

— Лола, ночи теплые, где хочешь можно переночевать, — вклинилась Эмма.

— Лейтенант, а кто тебе дал этот прикид?

— Разве это прикид? — увернулся я.

— Да, бомжовый, — помогла мне Эмма.

— Лейтенант, а кто тебе голову перевязал?

— Любая старушка, — ответила за меня Эмма.

Я промолчал, сочтя ответ логичным.

— Лейтенант, а почему от бинтов пахнет духами?

— Не духами, а плющом-хвощом.

— Лейтенант, а почему…

— Хватит, — не вытерпел я.

Не потому, что я уж такой противник лжи. Не потому, что вранье уж слишком сильно унижает врущего. Не потому, что противно… А потому, что любящие обязаны верить друг другу безоговорочно, как слову Божьему.

— Ночью я был в лесу, а под утро зашел к Любе…

Лола поднялась тяжело, как медведица, и взялась за еще не распакованные сумки.

— Пока, лейтенант. Я вернусь к маме.

Эмма вскочила и хотела путь ей загородить, но в дверь звонили. Пришлось открыть. Там стоял участковый, объяснив смущенно:

— Лейтенант, грузовик подан.

— У нас иномарка, — удивилась Эмма.

— А у меня грузовик, — огрызнулся я.

Так и поехали в разные стороны: женщины на иномарках, мы с участковым на грузовике.

Развестись! Что за нервы у Лукерьи — уходить из дому по любому пустяку. Развестись! Кстати, мы еще не женаты. Тогда разъехаться. Что за манеры…

В наш так называемый грузовичок народу подсело: следователь из отдела, криминалист, химик, двое понятых да мы с участковым.

Развестись… С разводами тоже бывают приколы. Капитан Гудашкин много лет не может развестись с сексапильной бабенкой. Трое детей, все не от капитана, ждет четвертого тоже неизвестно от кого, а беременных не разводят — пусть, мол, супруг кормит…

Разойтись… Может, оттого, что я молод, но мне стал казаться такой глюк: оперативнику супруга нужна, как вобле пиво. Вот, скажем, я — вновь один.

Экспедицию я привез к долбленке. Работы оказалось на полдня, и эта работа зовется осмотром места происшествия. Отпечатки пальцев на коре, вмятины в грунте, образцы почвы и травы… Наконец загрузили домовину в машину и отвезли во двор РУВД.

Я вернулся домой. Мною не раз замечено, что на вещах и предметах остаются незримые отпечатки отсутствующего человека. Нет, не пальцев и не запах… Чего-то не физического. Лукерья ушла еще утром, а в квартире она есть, что-то от нее…

Мне следовало думать, да не просто, а стремительно. Столько событий. Где-то я прочел, что промедление с легким делом превращает его в трудное, а промедление с трудным — делает невозможным.

За суетой я не чувствовал легкого постукивания в голове — словно пара крохотных дятликов с двух сторон долбили виски. Зато я усек голод и с этой целью побродил по квартире. Кастрюли пусты, как им и положено быть у современной бизнес-вумен; холодильник выметен, как ему и положено быть у современной бизнес-вумен. Впрочем, сиротела пачка маргарина.

Я набросил куртку, взял пластиковый мешок и отправился в универсам, расположенный рядом.

Не люблю магазины из-за толкучек и людской неорганизованности. Поэтому выбирал не то, что мне нужно, а где посвободнее. Самым свободным товаром оказались торты. А почему бы нет: тортик, кофе и прикупить сыру. Тортик средних размеров, на одного среднего мужчину. Веселенький, кофейный, украшенный шоколадным вензелем.

За сыром топталась очередишка человек из восьми. Встал я. Сыры лежали под стеклом. И мне показалось, что в витрине… Вот что мне показалось в витрине? Глюк. Нечто бесформенное и неопределенное, от стекла отраженное.

Я нацеливался на сыр. У одного были дыры двенадцатого калибра. Другой имел вид лежалого бруска зеленоватого тона. Не рокфор же брать? Облюбовал молодой с печальной слезинкой — килограмм….

И опять глюк, теперь за стеклом. Мне показалось, что одна головка сыра секундно меняет свою форму: то шаровидная, то эллипсоидная, а то и вообще стремится стать пузатой репой. Зря отказался сделать рентген черепной коробки.

Я пошел к выходу. Шажками, потому что нести было неудобно: в одной руке сыр в мешочке, в другой торт, который, как назло, бьется об ногу. Чтобы не помять коробку, я держал ее на отлете, как птица раненое крыло…

— Молодой человек, помоги засунуть хлеб в авоську, — попросила пожилая женщина.

Две буханки и батон. Свой товар мне пришлось положить на столик. Упаковав бабусю, я с трудом отделался от ее долгих благодарственных слов, не стоящих услуги. На улице вздохнулось вольготнее, без плотной толпы и шума…

Глюки… Глюк вырос передо мной во весь рост. Волосы цвета розового сыра до плеч. Куртка цвета туманной сырной корочки… Но глаза синие. Люба хотела улыбнуться, но какая-то мысль косила ее губы. Мои губы ничего не перекашивало, поэтому я улыбнулся:

— Люба, следишь за мной?

— Игорь, что там? — показала она рукой на задворки.

— Заброшенный котлован.

— Пойдем! — приказала она.

И повела, крепко уцепив за локоть. Приказы легче исполняются, когда не понимаешь их смысла. За домами, за горами песка и гравия — яма метров пять глубиной. Дно залито грязью и уже начало зарастать болотной зеленью.

— Люба, что с тобой? — спохватился я.

— Глянь! — она ткнула пальцем в коробку.

— Ну, торт…

— Глянь-глянь, — истерично потребовала она.

Я присмотрелся. На коробке вместо шоколадного кренделя красовались три розовые гвоздички. Я догадался:

— Бабка подменила. Мой был дороже…

Люба хотела усмехнуться, но вышла кривая гримаса, которая исказила лицо до неузнаваемости. Мягко, словно на ленточке был котенок, а не коробка на бечевке, одной рукой взяла она торт, второй осадила меня за песчаный бугор — и, всем телом сделав мах-рывок, швырнула торт в яму…

Несильный взрыв прошел верхом. Я отлепил грязную лепешку со своей щеки. И посмотрел в ее глаза, не испуганные, а победоносно-синие.

— Люба, как догадалась?

— Шла за тобой, увидела…

И синь ее глаз, и победоносность вдруг смыли слезы. Она уткнулась в мое плечо, и мы замерли на минут пять в тишине и бездвижье — ее святые слезы намочили мою шею.

— Люба, зайдем ко мне, кофейку…

— Не могу, деда надо кормить.

Возник милиционер:

— Что тут взорвалось?

— Торт, — объяснил я.

— Разве торты взрываются?

— Если не свежий…

Я впал в неописуемое, что-то вроде нетрезвого, состояние.

Взрыв торта оглушил меня не физически. Мир стал казаться неявным, нечетким, с оплавленными углами…

На меня покушались. Покушаются на тех, кто опасен. Это значило, что я крепко сел им на хвост, и еще это значило, что действует хорошо организованная структура. У них в штате даже бабулька есть.

Испугался ли я? Ага. Представил взрыв и летящие части собственного тела. По-моему, в основе храбрости лежит отсутствие воображения: человек не может представить, что с ним произойдет. И, соответственно, трус — это человек с сильным воображением. Истинный смельчак волей давит любое воображение.

Во-первых, что делать? Обороняться? От кого? Ловить? Кого? Доложить майору? Спросит, на кой хрен ем торты.

Во-вторых, мою жизнь спасли. За это благодарят? Как? Словами, отношением, деньгами, собственной жизнью?..

Я пошел было домой. Зачем? Шататься по квартире, где нет ни еды, ни живой души. Мое место сейчас там, в Бурепроломном. Там все нити преступления. В конце концов, там Николай Андреевич, пожалуй, единственный, с кем хотелось советоваться.

Я стоял возле своего парадного. Но что это? Интуиция, родство душ, передача мыслей на расстояние? Рядом со мной закудахтало.

Так кудахтал только мотоцикл участкового.

— Андреич, что?

— Думаю, заскочу по пути…

Я не спрашивал, куда и как лежал его путь. Молча залез в прицеп. Мы понеслись. Разговаривать при тряске да на ветру неудобно. Поэтому я думал — все о том же.

У меня скопились лишь разрозненные факты, из которых ничего цельного сложить я не мог. Контрабанда… Иконка, которую Андреич нашел на трассе… Домовина, долбленка… Человек в бревне… Покушение на меня одно, покушение второе… И факты, никуда не идущие: кража бриллианта Любой, взрыв в ее доме, какие-то девицы с золотом в волосах…

Щепки, из которых целого дерева не собрать.

На бетонной трассе, на которую мы выскочили, ни тряски, ни ветра в ушах. Андреич крикнул:

— Сейчас у меня закусишь и вздремнешь.

Так и вышло. После крепкой сельской еды я уснул, полусидя у открытого окна с видом на сосны. А когда очухался, то даже захотелось снять повязку с головы.

Мы вышли на улицу то ли облитую закатным солнцем, то ли припорошенную розовой пылью.

— Андреич, завтра лейтенант Фомин придет в помощь.

— Здесь одного лейтенанта мало.

— А послезавтра нагрянут ребята из Управы и ОРБ.

Мы брели, загребая розовую пыль. Живопись в натуре: красноватые сосны и розовая дорога. Да выгоревший до состояния мумии участковый. Он улыбнулся сухими губами:

— Контрабандное пьянство на все способно.

— Например.

— Школьницы финские приехали… Чтобы водкой от них не пахло, пропитывают ею эти самые тампаксы.

— Потом сосут? — не понял я.

— Зачем… По назначению.

— То есть… туда?

— Туда, — подтвердил Андреич.

— И что происходит? — туго шло до меня.

— Алкоголь таки проникает в организм, что и требовалось.

Я был так озадачен хитростью финских школьниц, что перестал бросать зоркие взгляды на поселковые дома. Впереди уже виднелось Эммино кафе, переименованное в «Транзит-бар». Митьке тоже стоило бы назвать свою придорожную точку «Транзит-шашлыком».

— Откуда только деньги, — участковый кивнул на Эммино кафе. — Верх надстроила.

— Второй зал?

— Нет, там у нее спальня.

— Получила инвестиции.

— Инвестиции, — усмехнулся Андреич. — Поселковый алкаш Вовка-Сухой ящик водки стянул. Шесть лет общего режима.

— Законно.

— А прикарманил завод или месторождение нефти — в губернаторы выберут.

Не к месту начатый разговор. Сосны, закат, розовая пыль… А воздух? Кислород пополам с цветочным настоем. Поэтому ответил я, чтобы отвязаться:

— Прокуратура следит.

— Ага. За пустяками. В это лето три дачи пенсионеров обчистили. Ни одного уголовного дела не возбудили. А залезли в особняк банкира, так подростков поймали и отметелили, как кроликов.

Не хотелось мне слушать. Не только из-за благостной природы. Государственные проблемы шло поднимать мне, работнику городского РУВД, а не участковому уполномоченному из поселка Бурепроломный. Но Андреич опять поднял:

— Игорь, а знаешь, почему милиция работает неважно?

— Почему же?

— Потому что ориентирована защищать не простой народ, а богатую часть общества.

Но я уже не слушал и не отвечал, потому что Эмма стояла на крыльце и мне махала. Я шагнул. Участковый задержал меня за рукав:

— Лейтенант, мне надо тебе кое-что сообщить.

— Ну?

— Потом. Сейчас ты намылился в кафе…

И Андреич пошел домой, загребая пыль ботинками, словно на ногах были ласты.

Эмма стояла на крыльце, широко раскинув руки, точно хотела объять весь мир. Но объять она хотела меня и выдохнула почти томно:

— Наконец-то посетил.

Мы вошли в кафе. Бело-голубая богиня все-таки обняла меня, точнее приобняла, и спросила о голове. Я заверил, что та варит.

— Эмма, соскучился по кофе…

— Никакого кофе, — объявила она и вышла.

Квадратная комната, деревянная от пола до потолка. Столики, стулья, стойка — все из какого-то веселого красноватого дерева. Вверх уходила тоже деревянная полувинтовая лестница. Время вечернее, а ни одного человека. Выгнала она, что ли, всех? Дерево веселенькое, стены оклеены цветными обоями… А впечатление казенного зала или второразрядной пивнушки.

Оно, впечатление, вмиг испарилось, когда Эмма поставила на стол бутылку коньяка. Темного стекла, сплющенную, тяжелую, с золотой короной…

— Такого ты не пил, — сообщила она.

Я не сомневался. Сомневался в другом: можно ли мне алкоголь после травмы?

— У меня голова…

Эмма сделала изящный жест, означавший, что этот коньяк можно при любых черепно-мозговых повреждениях. Второй жест, тоже изящный, значил — подожди, мол. Я подождал.

Эмма принесла широченный поднос, а затем второй, тоже широченный. Поверхность стола пропала под блюдами с… не знаю, с чем. Я воспитывался в семье среднего достатка.

Эмма налила коньяк и подняла фужер. Я все-таки удивился:

— В честь чего?

Она кивнула на мою забинтованную голову:

— За здоровье. И закуси вот этим…

— Как обзывается?

— Испанский омлет.

Нечто цветастое, полустуденистое и ни на что не похожее. Нет, похожее, на крашеную курицу. От нее и от коньяка моей голове сразу полегчало.

Эмма налила еще.

— Теперь закуси вот этим.

— Что?

— Маринованный стейк по-македонски.

Выпили по-македонски. Отменный коньяк, не иначе как с самого Парижа. Опять-таки стейк… Но было другое — в хозяйке. Вроде бы Эмма, и как бы не она. Белый брючный костюм шелестит от белизны. Карминовые губы в таком движении, что готовы отлететь.

— Игорь, вот ростбиф с косточкой, можно есть без вилки.

Ростбиф можно было есть без вилки, а коньяк пить без рюмки. Но я, опасаясь за битую голову, пил воробьиными глоточками.

— Эмма, как же управляешься одна?

— Есть приходящая женщина. А по ремонту, по тяжестям зову Дмитрия.

— Шашлычника?

— Его. Он мастеровой.

Я силился понять, что нового родилось в Эмме. А в ней родилось. Теплый ветерок, летевший в открытое окно, распахивал ее жакет, и тогда маленькие груди мне казались прохладными шариками мороженого. Но не это… Голубая полированность глаз-линз… Что-то в них, что-то с ними…

— Игорь, попробуй тефтели из тунца.

Вот тебе и Бурепроломный — как в столичном ресторане. Лучше. Там нет соснового духа. Мы выпили под тунца.

— Тихо у тебя, Эмма, не ресторанно.

— Так мною и задумано.

А коньячок мозги обострил: что мне хотел сказать Андреич? Коньячок обострил, коньячок и отупил. Вернее, глаза Эммы… Иной взгляд. Словно в них попали голубые осколки, вернее, линзы утратили полированность…

— Игорь, у меня к тебе дело.

Ну да… Я же поручил ей собирать негласную информацию, поэтому попробовал отрешиться от коньяка и всяких испанских омлетов с косточками.

— Эмма, слушаю.

Она достала из брючного кармана пакет и положила передо мной.

— Загляни.

Я заглянул, полагая видеть письменные отчеты, что было совсем ни к чему — хватило бы устных.

— Ну? — поторопила она.

— Доллары…

— Посчитай.

— Зачем?

— Ровно тысяча. Тебе.

— То есть… Зачем?

— Вернее, вам с Лукерьей подарок на свадьбу.

— Это ни к чему. Да и когда будет свадьба…

— Неужели я не могу сделать подарок друзьям?

— Но не долларами.

Ее оскольчатые… да, голубовато-оскольчатые глаза сверкнули голубыми осколками. Она спрятала деньги, встала и поцеловала меня в щеку.

— Игорь, одну проверку ты прошел.

— Какую проверку?

— Пойдем!

Эмма вышла на улицу. Господи, как хорошо и необычно… Не улица, а несколько домов. Запахи… Каких-то цветов, скошенной травы, костров… И сосны, тронутые вечерней сыростью…

Свежеющий воздух меня охладил: какая, к дьяволу, проверка? Я же опер! И кругом природа — чудо в натуре. Но Эмма подвела меня к другому чуду, пожалуй, не хуже натурального — к автомобилю.

— Мой.

— У тебя же был «мерс»…

— А теперь «AUDI А4 AVANT».

Спрашивать о цене не принято, тем более спрашивать, откуда он. Легкий, изящный, серебристо-стального цвета. Эмма погладила капот.

— Красавец, не правда ли? Хочешь проехаться?

Я кивнул. Отчего бы не проехаться. Андреич на своем месте. Срочных дел нет. Дома меня тоже никто не ждет. Я сел. И мы не поехали — мы отчалили мягко, как по воде.

— Игорь, сумасбродства Лолы я не одобряю. С мужчинами так не обращаются.

В салоне пахло мягкой кожей и субтропическими духами. И в салоне пахло женщиной, тоже субтропической, если не тропической.

Она смотрела не на дорогу, а на меня. Поселок мелькнул, как встречная муха. Видимо, автомобиль путь знал сам.

— Игорь, иногда мне кажется, что она тебя в упор не видит.

— Но она меня в упор слышит, — возразил я.

Колеса уже давно соскочили с хорошей колеи и неслись по вересковой пустоши. Цветы да запах.

— Лола безумно хочет выйти замуж, а жениха нет, — сообщила Эмма.

— А я?

— Ты партнер.

Уже пахло не вереском — пахло коньяком. Нет, не от Эммы: коньяком пахла сама машина. Наверное, такие выхлопные газы.

— Лола предпочитает породистых мужчин.

— Разве? — удивился я, потому что себя относил скорее к среднеупитанным.

Видимо, иномарке разговоры надоели: она выскочила на сочную, уже сумеречную полянку и притормозила.

— Игорь, а разве ты не заметил?

— Чего?

— Лола абсолютно не имеет эротической фантазии.

— Вообще-то, того, — невнятно согласился я, потому что не знал, имеется ли эта фантазия у меня.

— Игорь, открою тебе тайну, но ты молчок.

— Как сверчок, — подтвердил я.

— В бельевом шкафу она прячет… Догадайся, что?

Мне это не под силу, потому что разброс вещей у Лолы был, как после обыска. Бутылку? Без меня она не прикладывалась. Прятала деньги? На трюмо валялись. Нижнее белье? Это да. И даже…

— Лифчики?

— Круче.

— Ага, колготки?

— Уже горячо.

Но моя фантазия спеклась. Не наркотики же? Или тайные списки девиц своей конторы? А может, не девиц, а мужиков? Моя догадка сперва витала в вакууме… И в нем, в этом вакууме, как скала в пустоте, выросла очевидность… Лежит на поверхности… Не зря у Лолы появилась вдруг эта самая Эмма; не зря дала ей машину… Службу знакомств они превратили в притон, что уже уголовно наказуемо. Только что же она прячет в нашем бельевом шкафу? Запас презервативов?

— Эмма, я догадался: Лукерья организовала бардак.

Эмма фыркнула весело, прокомментировав:

— Ты не Шерлок Холмс.

— Что же она прячет в шкафу?

— Фаллостимулятор.

— Чего?

— Фаллоимитатор.

До меня доходило медленно. Если точнее, то вообще не доходило. Получалось, что моя Лола… Вернее, выходит, что я… Душу мне выломило.

Автомобиль бессильно ткнулся в какое-то деревце и заглох. Эмма вздохнула, тронутая моим расстройством. Я тупо смотрел в ветровое стекло, и мне казалось, что на нем, за ним, сейчас появится Лолино лицо или этот самый фумигатор…

Эмма положила руку на мое колено. От ее ладони побежало тепло. Малое утешение… Но она придвинулась так, что тепла прибыло и, соответственно, утешения. Нетерпимой голубизны глаза наплыли нетерпимо. Глаза что, глаза не липнут — карминовые губы уже лежали на моих. Духи, еще покрепче коньяка…

А внизу, под нами, что-то происходило. Мне показалось, что Эмма хочет поехать и запуталась ногами? Ногами в педалях? Нет, она запуталась ногами в собственных брючках, пытаясь их снять. Уже сползли ниже колен, значительно…

Полненькие бедра цвета хорошо спелого персика. В тон трусиков. Мягкая рука с ногтями в тон цвета автомобиля, обвила мою шею притягательно…

Выхода у меня не было. В конце концов, и жены у меня нет. Та, которая есть, уходит-приходит… Парень я молодой… Живая плоть, не фаллоимитатор… Да и Фрейд говорил…

Я обнял Эмму за талию и чуть ниже. Не в цирке ли дрессировали этот автомобиль: спинки кресел откинулись привычно, поэтому мои глаза наплыли на сиденья второго ряда…

Я вскочил, отбросив Эмму. Она схватилась за бровь, удерживая выпавшую линзу.

— Что с тобой, Игорь?!

Я сжал ладонями виски:

— Эмма, гони в медпункт… Мозговой приступ.

Она натянула брюки, завела двигатель и понеслась с реактивной скоростью. Я сидел, поддерживая голову. У меня был мозговой приступ…

Потому что в шве заднего сиденья, в том месте, где оно смыкается со спинкой, сияла золотая, толщиной примерно в полмиллиметра, длинная ленточка. Такая, про какие говорил оперативник с таможни. Золотая, какие вплетали в парики и перевозили через границу… Только еще не выкрашенная.

Значит, в этом салоне побывала контрабандистка.

Эмма подкатила к своему кафе. Я выскользнул из салона, как рыба из прорванной сети. Но сеть оказалась не настолько прорванной. Эмма успела хватануть меня за рукав.

— А кофе? Снимет боль.

Пришлось. Об инциденте в машине — ни слова. Эмма сделала вид, что поверила в головной приступ; я никакого вида не делал, потому что такого плотного потока событий переварить не успел. Сейчас мне нужен был Андреич, опытный участковый, живший здесь, недалеко.

Эмма принесла кофе. Хороший, особый, с какой-то гаммой крепкого заморского дерева.

— Игорь, существуют мужчины, которые, выражаясь кучеряво, не могут заниматься любовью с неопознанным объектом.

— Тебя я опознал, — не согласился я.

— Почему русские люди матерятся? — спросила она, как мне показалось, не к месту.

Ее губы мерцали — есть такая помада. Как бы магнетизм света. И такими губами спрашивать про матерщину? Но я ответил:

— Кроме мата они ничего не знают.

— Нет, Игорь, нецензурщина сексуально бодрит. А это, как сказал Фрейд, способствует творчеству. Гениальный Менделеев был классным бабником.

— Однако ему приснилась периодическая система элементов, а не голая баба.

Я отодвинул чашку, потому что внутренняя тревога волокла меня к участковому. Только подумать: спецтехника подслушивает, подглядывает, только что мысли не читает. Впрочем, читает: детектор лжи не обмануть. А тут даже транспорта нет — один лишь радиотелефон. С приездом Севки я задумывал круглосуточную наружку за Митькой…

— Встать!

Привскочил я автоматически, ничего не понимая. Крик был не мужской и не женский… Механический. Я огляделся: кто же кричал? Кроме меня и Эммы никого не было…

Эмма стояла так, словно эту команду выполнила, — руки по швам. Губы сжаты деревянно, скулы запунцовели сухо, глаза… Нет, не синие, а серовато-блесткие и сильно выпуклые, словно вздумали лопнуть.

И никаких голубых линз.

Я огляделся еще раз, надеясь увидеть третьего человека, хотя бы Митьку. Того, кто рыкнул команду.

— Вольно, — мягче приказала Эмма.

Пьяная шутка? Бабский психоз? Насмешка над моим мизерным званием? Но Эмма сообщила спокойно и своим нормальным голосом:

— Проверку ты прошел на пятерку.

— Какую проверку?

— Взяток не берешь, на баб не бросаешься, дисциплину знаешь.

Злость во мне разгоралась медленно, но жарко. Какая-то торгашка издевается над опером… Разгоревшаяся злость приняла деловое направление. Что с ней сделать? Не ударишь — женщина, не арестуешь — нет криминала, задержать за выпивку — вместе пили… Видимо, все, что клокотало внутри, выбилось на мое лицо.

— Не страдай, лейтенант…

Эмма вынула что-то из кармана и протянула.

Красная книжечка, затянутая в прозрачную синтетику. Я раскрыл. «МВД… Капитан милиции Озерова Зинаида Антоновна…»

Сколько я стоял молчком? Видимо, столько, сколько крови потребовалось отхлынуть от моего лица, спуститься к пяткам и опять прихлынуть.

— Гм… Товарищ капитан, я увольняюсь.

— Почему же?

— Если уж своих не отличаю от чужих…

— Это только подтверждает, что я хороший оперативник.

Что мне оставалось делать? Восхищаться ее способностями? Или восхищаться прозорливостью майора? Я-то считал себя брошенным на произвол ситуации, но за мной зорко присматривала капитан Озерова Зинаида Антоновна.

— Зинаида Антоновна…

— Эмма, — поправила она.

— Эмма, а к чему идиотские проверки?

— Я должна в тебя верить, как в саму себя.

— Верить… Зачем?

— Пойдем.

Мы вышли и повернули за угол кафе. Там стоял микроавтобус. Эмма спросила:

— Рулить умеешь?

— Чего тут уметь.

— Слушай задание…

В полумраке она приблизила лицо, я бы сказал, на расстояние поцелуя. Ее груди — они же маленькие — коснулись моей груди, а точнее, моей грудной клетки. От всего этого и, главным образом, от запаха духов-концентрата, я не сразу понял слова. А может быть, от мысли, меня удивившей: будучи торговкой, она меня не возбуждала, а как превратилась в капитана милиции…

— Игорь, ты меня слышишь?

— Само собой.

— Параллельно трассе идет проселочная дорога, накатанная глаже асфальта. По ней проедешь километров шестьдесят, до поворота на трассу. Мчись с ветерком, сотрудника милиции никто не остановит. Понял?

— Что тут понимать?

— На повороте остановишься. Подойдут двое и возьмут из машины груз. Ну, а ты обратно уже потише, и по трассе. Завтра надо доложить майору. Все усек?

— Так точно, товарищ капитан.

— Действуй, лейтенант.

И Эмма-Зинаида протянула мне ключи от машины.

Проселочную дорогу я знал. Дождей давно не было, и уплотненная глина лежала каменно. Пикапчик работал чисто. Уже стемнело, но я врубил свет и довел спидометр до сотни километров. Как и приказано — с ветерком.

По краям, в скорых лучах, снопами падали назад сосны, отлетали черные кустарники, о ветровое стекло расплющивались мошки, сразу похолодевший воздух влетал в приоткрытое окно и слезил левый глаз… Ни встречного транспорта, ни пешеходов…

Обида не обида, а что-то подобное во мне шевелилось. Лейтенант молодой, неопытный… Но хотя бы сказать пару слов майор обязан? Хорошо, не обязан — оперативная работа… Но намекнуть-то? Мне бы работалось увереннее и теплее.

Мой грузовичок мчался споро, но я чувствовал, что тяжесть в нем лежит. Ящики, оружие, боеприпасы, взрывчатка?.. Мне было век не догадаться, потому что не знал общего стратегического плана. Было лишь известно, что существует второе направление розыска — главное, — куда, по-моему, включили и Севку Фомина. Выходило, что я как бы на подхвате. Ведь даже на заточение меня в бревне и удар по голове майор особого внимания не обратил.

Я не прав: а капитан Озерова со своим фиктивным кафе? Разве не помощь?

Половину дороги я уже проскочил. Ранняя обильная роса оседала, не дождавшись утра. Не знаю, откуда брался небесный свет, но колея заблестела, словно ее натерли мастикой. А редкие стволы берез сверкали, как щели приоткрытых дверей ярко освещенных комнат.

Вот еще что… Меня ела обида, точнее, грызла, как мышонок. Мелко и унизительно, потому что нет ничего противнее, чем обижаться на собственную персону.

Какой я, к дьяволу, сыщик, если свою не вычислил? Цыганки по руке судьбу определяют. Опер Калганов по походке отличит карманника от взломщика. Говорят, что полковнику Локтину ночью приснился номер телефона убийцы, которого он два месяца не мог поймать…

Я притормозил. Дорога резко сворачивала на трассу. Значит, здесь. Я остановился и заглушил мотор. Трасса пустовала. Тишина до комариного писка. Я решил пока не выходить, коли никто не подъехал…

Вдруг два парня на обочине стали расти. Точнее, с двух пней поднялись два мужика. Я приготовился открыть дверцу, ну, хотя бы чтобы поздороваться. Но они молча прошагали мимо кабины куда-то за машину. Одного роста, крепкие, в ночи с темными лицами…

Звякнула задняя дверца. Значит, открыли. Потом в кусты пронесли тяжелую емкость, что-то вроде контейнера с ручками. И еще — всего пять штук. Задняя дверца опять звякнула, так сказать, заключительно.

Я опять сделал попытку выйти из машины — поздороваться. Но они прошли мимо, как лесные духи. Я притих: что же дальше?

В кустах вспыхнули красные задние сигналы. Не включая фар, их машина ломанула сквозь кусты, выползла на трассу, взревела и понеслась в сторону, обратную той, откуда приехал я.

Выйти из машины все-таки пришлось — размять ноги. Ноги-то размял… Но что за странная операция, в которой я участвовал?

Я вновь сел в пикап, вырулил на трассу и поехал не спеша, размышляя.

Чему удивляюсь? Мы привыкли к магазинным кражам, квартирным да карманным. Здесь же контрабанда. Граница. Видимо, майор придумал хитрый крючок. Например, что-нибудь с фиктивным товаром. Андреич же рассказывал про пропитанные тампаксы…

Через сорок минут я въехал в поселок, обогнул кафе и поставил машину туда, где взял. Оставалось доложить о выполнении задания…

Что-то меня насторожило. Тишина? Так ведь полночь… Темнота? Вот: в кафе не горело ни одного светильника. Ни фонарь на крыльце, ни окна зала, ни спальни… Я взбежал по ступенькам…

На двери, тесанной из плахи, висел тяжеленный металлический замок, соответственно выкованный из куска руды.

Минуты мне хватило понять. Эмма больше разведчица, чем оперативник. Выполнив задание, разведчик уходит. Это мы, оперативная мелочь, толчемся на одном месте. Завтра у майора спрошу.

Я спустился с крыльца и отправился ночевать к участковому.

Стало еще темней. Я глянул вниз, на трассу — Митькина печка не горела. Рано он закрылся, или участковый его прикрыл за антисанитарные условия — давно грозил. Обычно к полуночи съезжались разбитные парни с недоодетыми девицами, загружали свои «тачки» бутылками, шашлыками и отбывали в ближайший лесок. Четырехэлементное счастье: природа, алкоголь, шашлык и секс.

К дому участкового шел я с оглядкой. Как-никак — живец. За мной охотились. Но Андреича не было. Я спросил жену:

— Где же он?

— Куда-то помчался на своем мотоцикле.

— Ночью-то?

— Ему не впервой. Садитесь, скоро вернется.

Я все сильнее привыкал к их полудеревенскому дому. Самодельные разноцветно-комковатые половики. Вышитая картина на стене: не то волк, не то овца. От печки идет тепло, уже приятное осенью. Запах особый: дерева, сухих трав и вареной картошки. Не уснуть бы: голова как под давлением.

— Анна Павловна, он не в город?

— Нет, в противоположную сторону.

— Торопился?

— Даже «люльку» отцепил.

Через полчаса я задумался настороженно: уехал ночью в лес? Зря не поедет. Отделался от громоздкого прицепа. Значит, ему нужна была скорость. За кем-то погнался? За лихачом, которых на загородных дорогах множество.

— Анна Павловна, а он поехал по трассе?

— Да нет, по проселочной, на выселок.

— По которой коров гоняют?

— Она глаже шоссейки.

— Николай Андреевич за кем-то погнался?

— Не различить. Что-то прошмыгнуло…

И радиотелефон не взял — на стене висел. Хозяйка поставила передо мной кувшин с молоком. Но ни пить, ни есть не хотелось. Я сел к окну, чтобы видеть ту дорогу, по которой умчался Андреич. И в десятый раз вминал в себя здравую мысль, что у сельского участкового сотня причин, по которым нужно пускаться в погоню. Например, взбесившаяся корова.

— Анна Павловна, она того… сильно взбесилась?

— Кто?

— Корова.

— Какая корова?

— Которая пробежала…

— Про корову я не говорила. Что-то прошмыгнуло. Но крупное, скорее всего, легковая машина.

Это меняло дело. Не знал, но меняло. Прежде всего, автомобиль имеет и индивидуальные признаки. Коли он поселковый, то задача упрощалась до арифметической.

— Анна Павловна, опишите машину.

— Я же сказала, легковушка.

— А какой марки?

— Неужели я разбираюсь?

— Форма, цвет, новая, старая…

— Так ведь темно. Лишь стеклами блеснуло.

Больше часа прошло. Я глянул на хозяйку: она, как мне показалась, бродила по дому без цели и смысла. Носила какую-то тряпицу…

Крупные черты лица, но правильные; кожа гладкая и не по-женски тугая. На нее бы снадобья, которые рекламируют нарядно-слепящие журналы. Разные балансирующие тональные кремы, гель гидрофреш да какое-то масло жожоба…

Минул второй час. Теперь и я ходил по дому: только вместо тряпицы вертел в руках радиотелефон. А куда звонить? В милицию. То есть самому себе.

Сколько еще прошло? Я заметил, что жена участкового в пятый раз переливает молоко из кувшина в кувшин. Интересно, она местная? Давно ли замужем? Всю жизнь прожила с участковым, вот так в тяжкие минуты переливая молоко из горшка в горшок?

Протарахтел мотоцикл, но мимо. Деревья и дома начали как бы терять силуэты. Длиннющий стебель наперстянки дотянулся до окна и стукнул в стекло почти беззвучно, просясь переночевать. Женщина всхлипнула. Я включил свет.

— Анна Павловна, вы что?

— Сон ночью плохой видела…

— Глупости!

— Огромная черная цифра 42.

— И что плохого в этой цифре?

— Номер областной больницы. Хочу войти, а меня сестра не пускает. Мол, все, опоздала, голубушка.

Я схватил аппарат, чтобы позвонить в эту больницу, выяснить насчет цифры 42 и успокоить жену… Но телефон взыграл сам. Я не удержался от торопливой улыбки:

— Анна Павловна, вот Андреич сам звонит.

Трубка раздраженно спросила голосом майора:

— Палладьев, ты где?

— В квартире участкового.

— Сейчас за тобой заедет Рябинин.

— Ну вот, — сообщил я жене. — Значит, нашелся.

Я только не сказал, что следователь прокуратуры выезжает, как правило, на трупы.

Три машины. Кортеж. Сперва выскочил на трассу, но километров через десять свернул на проселочную. Следователь Рябинин, сидевший впереди меня, обронил фразу, смысл которой я понял значительно позже:

— Дорожка-то, хоть танцуй.

— Укатали, — подтвердил опер из ГУВД.

Опер из ГУВД — зачем? И опер из РУВД, да я еще. Эксперт-криминалист, судмедэксперт… Зачем? А зачем следователь прокуратуры?

Догадку я заталкивал… Куда их заталкивают, когда хотят избавиться? Догадка о том, куда и зачем мы едем. Но ведь была догадка тайная, которой я боялся, как приговора трибунала…

Еще через километров пятнадцать-двадцать на обочине мигнул партизанский фонарик. Наш караван остановился. Мы вышли из машин. И тут же яркие фары да еще подключенный прожектор залили все таким режущим светом, что лес показался черным.

Я осматривался и ничего пока не видел… В траве за обочиной… Из травы за обочиной вскинуто торчали два колеса. Мне даже показалось, что они выжидательно и медленно вращаются, словно просят подойти. На чем же опрокинутый мотоцикл стоит: на руле, баке, седле?

— А где Андреич?

Все приехавшие отошли назад, словно мотоцикл приехал сюда один. Я обернулся.

Там, где все стояли, травка была выкошена. И на ней, на выкошенной, распласталась чья-то фигура. Не знаю, чья. Чья-то. В милицейских ботинках.

Надо подойти… Подумают, что боюсь трупов… Но ноги не шли, цепляясь за траву, как за колючую проволоку. Плохо скошена. Или уже отросла?

Я сделал три шага, оставалось еще два. Сделал их, последние…

Остроносое лицо спокойно и чисто: ни грязи, ни крови. Все та же неуверенная улыбка, словно он еще хотел спросить о том, о чем не успел. Худенький, как подросток. Поседевший на службе подросток. Отчего же он?.. Я глянул ниже подбородка…

Вспоротая рана пересекла шею почти от уха до уха… Я отошел к сосне. Горели фонари, разговаривали люди, работали эксперты… Мотоцикл грузили в фургон… Привезли овчарку… Прикатили два автобуса с курсантами для прочесывания леса…

Я стоял под сосной. Черная августовская ночь легла мне на плечи и сдавила горло. Темнота нематериальна, невесома, ничто… А сдавила мне все сосуды и какой-то главный, от которого зависит дыхание. Воздуха мало. Его вообще нет — темнота вместо него… Рядом блеснули очки следователя Рябинина.

— Тут слезами не поможешь.

— Я не плачу, — вырвалось у меня не словами, а каким-то бульканьем.

— Поймаем.

— Участковому отрезали голову?

— Нет. Вот смотри…

Рябинин показал на сосну, на которой на низкой высоте болтался обрывок тонкой стальной проволоки. Затем перевел меня через дорогу к другой сосне, на которой тоже висел кусок такой же проволоки, только подлиннее.

— И что? — не понял я.

— Преступник натянул ее на примерной высоте головы мотоциклиста. А Николай Андреич, видимо, за кем-то гнался. Шел на предельной скорости. Вот и полоснуло. В криминальной практике способ известный.

В криминальной практике… Да весь уголовный кодекс составлен глупо. Сотни статей, множество разделов… Залез в карман — преступник, убил человека — тоже преступник. Да разве это сравнимо? В уголовном кодексе должно быть два раздела: карать за смерть человека и ответственность за все остальное. За убийство — смерть, за другие преступления — сроки.

Я ничего не делал на месте происшествия, и меня никто ни о чем не просил. Видел же я трупы, работал, помогал их носить… Но есть разница между трупом вообще и телом участкового Андреича.

Он лежал на спине, неестественно закинув голову, которой, в сущности, не на чем было держаться. А дома ждала Анна Павловна… Молоко, теплая картошка… Участковый, проработавший всю жизнь на сельском участке — среди лесов, болот, изб и подвыпивших мужиков. И заработавший лишь на теплую картошку…

— В суде все это стушуется, — заметил Рябинин, писавший протокол осмотра. — И станет выглядеть заурядной банальщиной.

— Как это… банальщиной?

— Фотографию трупа, подшитую в дело, никто толком не увидит. Адвокат выдвинет версию о несчастном случае. Свидетелей нет. Девочка-прокурор что-нибудь пробормочет о борьбе с преступностью. Журналист напишет гневную статью о пьянстве за рулем. И получит убийца лет десять. Если мы его изловим.

Лет десять? И останется жить? Существо, преступившее все законы и, главное, биологический — убил себе подобного.

— Да я лично его застрелю!

— Сперва поймай.

А как сообщить Анне Павловне? Кто это сделает? Только не я. Севка Фомин тронул меня за плечо, как бы успокаивая:

— Труп постороннего и труп знакомого — это разные трупы.

Убийство сотрудника милиции всколыхнуло Управление. Оперативники все прибывали. Начальства понаехало много и разного. Мне казалось, что ночной лес неестественно ожил. Лишь я один стоял, прислонившись к сосне.

— Тебе досталось, — сказал подошедший майор, имея в виду удар по голове. — Завтра работы будет еще больше. Иди домой и отдохни ровно до двенадцати ноль-ноль.

Я вернулся в свою пустую квартиру. Мне ничего не было нужно, кроме тахты. На нее и рухнул. Не проспать бы, будильник бы завести…

Очнусь, потому что лежал я во мху, светло-зеленом, упругом…

Я спал. Но как бы не весь — сознание спало. А подсознание? Металось, борясь с сознанием, пробуя из него что-то вытеснить. Какую-то мысль, поступок, разговор?.. На светло-зеленом, светло-изумрудном мху пятно черноты необычной плотности. Ну да, его хочет вытеснить подсознание. А почему? Мох светло-зелен и мягок, да вот черное пятно… Видимо, я застонал…

Не пятно это, а совесть моя!

И подсознание исчезло, словно испугалось, что его опознали. Хорошо, Зачем люди спят в постелях? Надо на светло-зеленом мху, ровненьком, мягком, без кочек. Хорошо до блаженства. Но оно…

Черное пятно опять легло на блаженный мох. Еще чернее, какое-то сквозное, уходящее в земные недосягаемые глубины. Это моя совесть? Но почему…

Видимо, лежал я под сосной, на которой начали потрескивать сучья. Кто их ломает? Моя совесть?..

Я открыл глаза. Всего девять часов. Что же мне снилось? Черное пятно. Я вспомнил читанное в журнале: сновидения помогают мозгу избавиться от ненужной информации.

Мое подсознание стремилось избавиться от черного пятна. Видимо, хотело забыть гибель участкового. Но ведь по сну черное пятно — это моя совесть. Заглушить совесть? Мне много от чего надо бы избавиться, но от совести?.. Мало пожил, мало что натворил…

Я закрыл глаза и открыл. Треск, теперь не сучьев. Запах костра? Круглый мир. Кольца сигаретного дыма, круглые глаза, округлые ее плечи… Лукерья стояла надо мной, как светло-каменная статуя, закурившая.

— Игорь, что случилось? — спросила Лола.

— Андреича, участкового, убили…

— Ты переживаешь?

— Убили зверски…

— Мало ли милиционеров гибнет на своем посту? — удивилась она моему состоянию и добавила: — Вот Эмма куда-то пропала.

— Андреич, мужик…

— Если будешь переживать из-за каждого участкового…

Видимо, удар по голове даром мне не прошел. Плюс покушение при помощи торта, плюс смерть Андреича. Затылок болел, и хотелось спать до бессилья. Веки закрывались. Чтобы не закрылись окончательно, я сообщил:

— Лукерья, у тебя странный голос.

— Какой?

— Как будто ты объелась жирной гречневой кашей.

— Почему гречневой? — Ее не удивило, что объелась.

Она что-то говорила про свадьбу… То ли ее надо, то ли уже не надо; я то ли соглашался, то ли ссылался на жизнь участкового Андреича…

— Игорь, ты меня слышишь?

— Почему бы нет?

— Сперва надо пригласить батюшку и освятить квартиру.

— Почему бы нет?

Сон придавил голову. Вернее, затылок. Опять уснул? На сколько минут? Лукерья что-то говорила: энергичное и правильное. И, похоже, требовала от меня ответных слов — энергичных и правильных. Я ответил:

— Лола, мне нравится смотреть на тебя сзади.

— Почему именно сзади?

— Твоя попка похожа на пару дынек, которые при ходьбе трутся друг о друга.

Она что-то возразила. Не дыньки, мол. Не арбузы же? В дремоте я мог и ошибиться. Но в голосе Лукерьи прибыло чугунности. Вроде бы считала меня джентльменом, а я тяну лишь на лейтенанта. Зато я знал, кто такой джентльмен. О чем и сообщил:

— Лукерья, джентльмен тот, кто на вокзале поможет жен-щине-челночнице нести ее неподъемные тюки.

По-моему, Лола высказала мысль о моей карьере. Якобы выше лейтенанта мне не подняться. Якобы я именно тот джентльмен, которому судьбой определено волочить тюки челночницам. Из-за сонливости моя мысль перескочила с челночниц на ее подругу бизнесменшу Эмму. Ага, есть вопросик:

— Лукерья, куда ты прячешь фаллоимитатор?

— Что?

— Прибор для любви.

— Лейтенант, ты вчера, наверное, перебрал?

Я не ответил. Ну и пусть прячет. Спать я могу до одиннадцати. Лишь бы она не разговаривала и не шумела. Но она шумела, что-то двигая и переставляя. Коробки, чемоданы…

— Лейтенант, я от тебя ухожу теперь уже окончательно.

— Из-за фаллоимитатора?

— Из-за бесперспективности наших отношений.

— Прощай, Лукерья.

Я начал погружаться в светло-изумрудный мох, то есть в сон. Но Лола подошла и поцеловала меня в щеку. У нее было два сорта поцелуев, зависящих от настроения. Первый — как прикосновение теплого бархата; второй — как нетерпеливая дрожь севшей осы.

Поцеловала меня вторым.

Внутренний автомат сработал — ровно одиннадцать часов. Нет, не внутренний автомат, а Лолин взгляд — она смотрела на меня пристально и раздумчиво, как петух на зернышко. Клюнуть или не клюнуть? Значит, не ушла…

Я протер очи буквально, пальцами, потому что глаза Лукерьи были как бы не ее. Не круглые и не серые. Продолговато-тянутые, густо-синие…

Я сел.

— Как ты здесь оказалась?

— Пришла.

— А дверь?

— Была открыта.

Значит, Лола торопилась. Это уже серьезно: раньше она уходила лениво, показывая, что может вернуться.

— А зачем ты пришла?

— Как же? — удивилась Люба. — Участковый погиб…

— Ну и что?

— Подумала, что ты, наверное, не в себе.

— Выйди в кухню, я оденусь.

— Да ведь ты спал одетым.

— Ну, тогда умоюсь.

Я брился, умывался, переодевался… От короткого ли сна, от холодной ли воды, но мне полегчало. Или от присутствия живой души, Любы то есть? Она спросила:

— Наверное, есть хочешь?

— Кофейку бы.

Через пять минут я уже пил, удивляясь ее сноровке в чужой квартире, словно бывала тут ежедневно. Знала, что где хранится. И, главное, не заводила разговора об участковом. Да еще подпоясалась передником, от которого повеяло уютом. Неужели для уюта в квартире не важно, какая женщина, лишь бы женщина?

— Люба, стихи-то пишешь?

— Мешают.

— Дела?

— Нет, течение жизни.

— Не понял.

— Например, вижу цветок — уже не пишу, а любуюсь. Вот сейчас лиловые ирисы цветут, покачивая замысловатыми головками… Шмель жужжит да еще злится — не взлететь ему. Береза прошелестела — как позвала. Рябина начала краснеть… И сочинять боишься: вдруг выразишь хуже, чем в жизни?

Люба сняла куртку, видимо, чтобы я увидел, насколько она одевается несочетаемо. Блузка искусственного шелка с наверченными кружевами и воланами — видимо, из Турции. Простенькая трикотажная юбка и дешевые колготки телесного цвета.

— Потому что поэт ты доморощенный, — так я объяснил ее творческие трудности.

— Игорь, где растят поэтов?

Мне нравилось ее слушать. Может быть, потому, что не хотелось думать о прошедшем дне и о предстоящем совещании.

— Люба, я не знаю, чем ты занята днями, на что живешь, о чем думаешь…

— Ухаживаю за Анатолием Семеновичем, на что и живу, о чем и думаю.

— В твоем возрасте…

— Знаю, — перебила она. — Надо думать о замужестве.

— Ну, хотя бы о любви.

— А я что делаю?

— Не понял…

— Вот за тобой ухаживаю.

В доказательство она откуда-то извлекла большой плоский сверток и развернула — пирог, большой и плоский. Даже на вид свеженький и рыхлый.

— Ешь, — приказала Люба.

— Купила?

— Разве такой продают? Сама испекла, с черникой.

Или аппетит у меня прорезался животный, или пирог такой: не жевался, а куда-то девался. Я бы съел пирог весь, но остановил ее взгляд. Нет, не удивленный моей прожорливостью… Я впервые видел, как человек наслаждается видом едящего. Мною то есть. Глаза Любы из синих стали радостно-голубыми; курносинка вскинулась; губы что-то нашептывали; луковые волосы, похоже, от радости рассыпались до волосинки…

От некоторого смущения я перестал жевать.

— Люба, ты что?

— Любуюсь, как ест мой будущий супруг.

— Не говори глупости…

— Думаешь, для чего я тебя спасла от бомбы?

Я все-таки дожевал. На этот раз ее слова обо мне как о потенциальном муже не разозлили. Как можно злиться или обижаться на человека, который спас тебе жизнь? Все-таки заметил я назидательно:

— Люба, а чувства?

— Я готовлюсь.

— К замужеству?

— К женской тайне.

Я глянул на часы, и сразу защемило в желудке. Не от пирога. Я представил совещание, лицо майора, вопросы, ответы на которые мне неизвестны. Не до женских тайн — криминальные бы разгадать.

— Люба, я не понял…

— Что теперь зовется любовью?

— Ну, чувства, отношения…

— Нет, в кино, в книгах, везде любовь зовут сексом, А любовь — это тайна. Разве тайну можно показывать?

Видимо, она говорила о чем-то серьезном и продуманном, но я уже начал одеваться. Слушал вполуха и отвечал вполсмысла.

— Игорь, ты телевизор почти не смотришь… А включи попозже вечером — идет эротика. Порно! Женщины в разных видах и в разных позах и позициях…

— Все это к чему?

— Парень насмотрелся. Все женские тайны он изучил. Чем же его покорять? Ножкой его не смутишь, грудью не удивишь…

— Ну и что? — раздраженно бросил я, потому что не мог отыскать носки.

— Нет в женщине тайны. Чем же прельщать мужчину?

— Парфюмом, — нашелся я, потому что нашел один носок.

— Нет, Игорь. Теперь поразить мужчину можно только своей личностью. Умом, образованностью, хобби…

Я забыл и про носок. Кто это говорит? Любка из Бурепролома. Образование средне-поселковое. Где-то вычитала: уж слишком оригинальна и несовременна мысль. И каких ребят она хочет прельщать образованием? Пьющих пиво литрами, курящих травку, футбольных болельщиков, шпану с разборок?

— Люба, ты-то каким образованием хочешь блистать?

— Оригинальностью.

— Какой?

— Я — поэтесса.

Нашелся второй носок. Ради приличия я удалился в ванную, где их и напялил. Время начинало поджимать. В комнату я вернулся чуть ли не бегом. И присел от страха…

Жуткой черноты кружочек целил мне в грудь… Кружочек моего пистолета, который я оставил на столе, чтобы надеть перед уходом… Люба держала его нетвердо. Ствол колыхался вместе с ритмом моего сердца…

— Игорь, а вот этот рычажок зачем?

Подходил я к ней, словно нес на голове чашку кофе и боялся расплескать. «Макарова» отобрал нежно, чтобы не дернуться и не вздрогнуть. Но про рычажок объяснил:

— Предохранитель.

— А сколько в нем патронов?

— Восемь.

— И далеко стреляет?

— Убойная сила до пятидесяти метров. А вообще-то, Люба, оружием не шутят.

Я повесил кобуру на плечо и ладонью отер повлажневший лоб. Она заметила и, как бы дополняя мою ладонь, вернее, как бы помогая ей, накрыла своей рукой мой жаркий висок. На минуту, на долгую — что там длиннее минуты? Я не двигался, впитывая текущие в меня прохладу и покой. Оторвавшись, я бросил:

— Мне пора в РУВД.

— А мне поить чаем больного…

Мы уже вышли на улицу, мы уже дошагали до проспекта, мы уже…

— Игорь, а ведь Эмма и Митька Взрывпакет — супруги.

— Шутишь?

— Точнее, любовники, и уже не первый год. А ты не заметил?

— Как, где?

— Ты же оперативник. Например, ее машина стояла ночами у кафе.

— Ну и что?

— Она ночевала у Митьки.

Теперь я знал, что хотел мне сказать Андреич и не успел.

Совещание перенесли на вечер. Ждавший меня Фомин передал приказ майора: надо разрабатывать водителей лесовозов до тех пор, пока за что-нибудь не зацепимся. Мне нужен майор лично, поскольку информация и вопросы жгли, но его было не поймать ни по какой связи. Как говорится, РУВД стояло на ушах.

Мы с Севкой опрашивали водил, мотались по смежным автобазам, копались в бухгалтерских бумагах, осматривали лесовозы, сидели у компьютеров, изучали бревна… Но в отправке леса было задействовано слишком много людей: грузчики, крановщик, такелажник, учетчик, шофер… И никто ничего не видел. А ведь долбленое бревно вряд ли грузилось на трассе.

По-моему, я работал вхолостую: проворачивался, как винт с сорванной резьбой. Даже с Севкой не было желания что-либо обсуждать.

Я знал — почему.

Сломалось. В голове. Смерть Андреича, вид его горла что-то перерезали и во мне. Этак Севка Фомин как-нибудь выедет на мой труп или я на его. И хотя мне еще не стукнуло тридцати, я знал о краткости жизни. Она коротка и без вмешательства криминала. Не глупость ли единственную свою жизнь тратить на борьбу с дерьмом?

И главное. Из меня сыскарь, как из банана любовник. Я до сих пор толком не понимал, что произошло…

Почему майор не предупредил меня, что кафе в поселке подставное? Что Эмма не Эмма, а капитан Зинаида Антоновна Озерова? Почему майор на месте убийства Андреича ничего у меня не спросил о задании с грузом? Если Озерова и Взрывпакет сожители, то Митька не может быть преступником, а скорее всего, он тоже агент. И шашлычную держал в тех же агентурных целях. Тогда кто же дважды покушался на меня: в долбленке и с тортом? И главное, кто же убил Андреича? За что?..

В пять часов мы вернулись в РУВД. На совещание. Я, Фомин, капитан Оладько и майор, который лицом был особенно красен, а в короткую прическу вроде бы добавилось рыжины. Я впервые видел его пьющим пиво в рабочее время — бутылка перед ним стояла ополовиненная.

— Ребята, — сообщил он, — я хуже свиной задницы.

Мы промолчали, потому что не были согласны.

— Я, ребята, бросил все силы в одном направлении, а на трассе остался, в сущности, один Палладьев. Банда этим воспользовалась и перекинулась туда. В результате погиб участковый.

Майор одним махом допил пиво и свирепо нас оглядел — ждал возражений. Начальнику наверняка хотелось, чтобы кто-нибудь ему врезал — полегчало бы майору. Но все молчали.

— Палладьев, начинай.

Я доложил обстановку в Бурепроломном, оперативные наметки, про покушение на меня в бревне, про Взрывпакета… О торте умолчал: не хотелось впутывать Любу. Зато подробно рассказал, как участковый умчался кого-то преследовать, хотя они все это знали, и тоже со слов жены.

— Палладьев, когда участковый помчался… Ты где был?

Я смотрел на майора испытующе. Он действительно хотел меня послушать? Об агенте никто не должен знать, даже начальник — только тот, кто завербовал. Целая комнату народу… Но ситуация была не та, чтобы отмалчиваться.

— Товарищ майор, в то время я выполнял задание капитана Озеровой.

— Какой Озеровой?

— Зинаиды Антоновны.

— Ах, ее. Расскажи подробнее.

Я все передал до мелочей. Меня слушали с неожиданным и подозрительным интересом. Видимо, оттого, что с агентурой до сих пор дел я не имел и мог напутать. Капитан Оладько мой отчет заключил:

— Детектив.

Майор сделал нечто пугающе-непонятное: снял трубку, что-то побормотал, положил ее и замер в ожидании. Сидел, как сложенный из кирпича — угловато-плечистый и красный. Оперативники тоже ждали. Один я не ждал.

Дверь открылась, и вошла полноватая женщина в форме капитана. Она молчала, тоже не понимая, что тут и зачем. Майор положение прояснил:

— Палладьев, хочу тебя познакомить с капитаном Озеровой.

— Нет! — отрубил я.

— Как нет? Работник детской комнаты милиции, Зинаида Антоновна.

— Не она.

— Она, лейтенант, она.

Сорванная резьба… Есть выражение «сердце упало». Или «душа упала»? Я чувствовал, как душа моя падает, ее скольжение надо удержать…

— Но я проверил удостоверение личности!

— Долго ли подделать, — усмехнулся майор.

Озерова ушла, поняв, что ее роль выполнена. Оперативники хмуро смотрели — нет, не на меня — а в пол. А я цеплялся:

— Взять Эмму!

— Ну да, она ждет тебя, — майор даже хохотнул, но это от пива.

— А кафе?

— Какое кафе? Домик арендован на пару месяцев. Сейчас в нем пусто, как в твоей голове.

В моей голове было не пусто: какая-то тяжесть там крутилась, давя на затылок и виски. Это не умещалось в реальность, потому что не могло быть того, о чем говорил майор. И у меня еще остались аргументы, видимо, не толще той соломинки, за которую хватается утопающий.

— А задание, груз, который я вез?

— Задание ты выполнил молодцом! — Майор достал из папки листок и стал читать с выражением, как слегка нетрезвый драматический артист. — В ту ночь на зарубежном корабле-лесовозе из России контрабандным путем были вывезены слитки гафния, платины, рутения, палладия и так далее. Все в килограммах. На миллионы долларов.

— Хотите сказать, что я вез?..

— Хочу! — почти рыком перебил майор — Контрабанду ты вез!

Слитки гафния… Платина… Ущерб государству… Все это отмела другая догадка, для меня пострашнее. Андреич… Участковый гнался за мной? А за кем же еще? Впереди него была только одна машина, моя.

— Участковый погиб из-за меня? — спросил я, не веря собственному вопросу.

— Этого никто не говорит, — пробурчал майор. — Не ты, другой бы сел за баранку…

Андреич хотел меня предупредить. И расплатился жизнью. А я вот на совещании сижу… Не то я широко зевнул, не то неудачно чихнул, но рот издал звук, похожий на всхлип. Севка Фомин положил руку мне на плечо, пожав его. И мой разум потерял действенность: я все слышал, видел, понимал, но обезволел. Мысли мне не подчинялись, да их и не было. Я сидел бессильным пнем — пальцем не пошевелить.

Оперативники говорили много и громко. О том, что виновата несогласованность; что мы плохо информированы даже друг о друге; что контрабандная мафия вооружена, организована и спрутообразна; что нельзя было зеленого оперативника, то есть меня, оставлять, в сущности, одного на таком участке; почему после покушения на него, то есть на меня, мы не навалились на эту трассу; почему товарищ майор, пивший пиво… Я не мог взять в толк, но меня стало клонить к гипнотическому сну. Посреди оперативного совещания… Видимо, у нервов тоже есть свои предохранители. Но, похоже, они, предохранители, опередили события…

Дверь открылась. Дежурный натренированно-зычным голосом крикнул:

— Товарищ майор, Палладьева просят выйти.

— У нас совещание!

— Там какое-то ЧП…

— Палладьев, — приказал майор, — удались на одну секунду и обратно. Не можешь без ЧП, растак тебя в фейс!

Я вышел в коридор. Там сидела Люба. Заплаканная, кудлатая, дрожащая…

— Что с тобой?

— Игорь, я убила Анатолия Семеновича, Митькиного дядю.

Крупное вытесняет мелкое, важное отметает пустяшное. Кажется, Люба сообщила об убийстве… А меня накрыло подозрение — черное, как глубина космоса. Я молчал, осознавая. Уже говорил о силе судьбы. Теперь лишь уточню два момента…

Во-первых, я всю жизнь буду притягивать неприятности. Во-вторых, всю жизнь Люба будет рядом и помогать эти неприятности притягивать.

Я отвел ее в свой кабинетик и дал воды.

— Рассказывай.

— Убила я…

— Давай по порядку. Где он сейчас?

— Лежит дома.

— Врача вызывала?

— Да, подтвердил смерть, справку написал.

— Как убила?

— Ядом.

— Умышленно?

— Да.

— Зачем же? — изумился я. — Ты же к нему относилась как к родному.

Люба разрыдалась и говорить уже не могла. Я смотрел на нее, схваченный противоречивыми чувствами — какая-то смесь жалости, злости, обиды. Что я мог для нее сделать? Убийство есть убийство. Только помочь разобраться, а в убийствах разбираются при помощи следствия.

Я прервал совещание и доложил майору. Он глянул на меня с ехидным торжеством, словно предвидел это убийство; хуже — словно я тут замешан. Он и словесно добавил:

— Лейтенант, может, и участкового она?

Сказано серьезно, без усмешки, при всех. Сказано в мой адрес, как опекающего Любу. Как оперу, который разбирался во всех ее криминальных выкрутасах Я хотел возразить, но майор уже звонил в прокуратуру. Положив трубку, он приказал:

— Бери машину, заскочи за следователем — и на труп…

С одной стороны, дядя Митьки Брыкалова, особняк, Люба, ее рабочее место; с другой стороны, заурядное происшествие с трупом, следователем прокуратуры и понятыми. Впрочем, особенность была: труп чист, как после бани, в доме порядок, ни крови, ни вывороченных шкафов.

Видимо, когда-то в доме кипела богатая и полнокровная жизнь. На стенах картины, на полу ковры. Современная кухня в пластике и с электроплитой. На втором этаже кабинет с библиотекой. Кем же был отравленный старик?

В его спаленке, кроме кровати, стола и кресла, ничего не было. Мне казалось, что Рябинин испытывает затруднение: нечего осматривать. Он даже судмедэксперта не захватил. Видимо, отравление — самый чистый способ убийства.

Я привык к стилю оперативников, к беготне и суетне. Рябинин глянул на труп, на постель и теперь стоял посреди комнаты, не то размышляя, не то разглядывая. Сколько ему? Лет пятьдесят. Невысокий, грузноватый, седовато-кудлатый, в громадных очках.

Понятые сидели в одном углу. Люба — в противоположном. Осмотр места происшествия в присутствии подозреваемой иногда дает неожиданные результаты. Мне Рябинин поручил вызвать сантранспорт и отправить тело в морг. Я вышел, чтобы не мешать.

Когда позвонил и вернулся, Рябинин в другой комнате с давно не топленным камином уже допрашивал. Люба отвечала не голосом, а голоском, которого я в ней не подозревал. Видимо, о своих отношениях с умершим и его племянником она уже все рассказала.

— Говоришь, Анатолия Семеновича любила?

— Очень добрый человек…

— Любила и отравила?

— По глупости.

— Гражданка Белокоровина, как можно убить человека по глупости?

— Запуталась…

Мне бы уйти, но я официально присутствовал при допросе — Рябинин меня и в протокол вписал. Но мне бы лучше уйти.

— Белокоровина, подробнее.

— Подсыпала ему в еду порошок из баночки.

— Из какой баночки?

— Нашла здесь в аптечке. Пришпилен ярлык, и от руки написано «Порошок женьшень». Митька объяснил, что этот корень жизнь продлевает.

Как только я услышал слово «Митька», во мне родилась мгновенная надежда. На что? На Митьку, на его козни. Но Люба проговорила с глухим упрямством:

— Гражданин следователь, чего дохлую лошадь за хвост дергать? Я же призналась.

— Еще подергаем, — усмехнулся Рябинин. — Например, где эта баночка?

— Куда-то запропастилась. Не знаю…

— У Брыкалова банка, — предположил я.

— Откуда ты знаешь? — вяло спросила Люба.

Меня разрывала шизофреническая сила, разумеется, на две половины. С одной стороны, мне хотелось помочь следователю, как профессионал профессионалу; с другой стороны, от одного Любиного вида сердце сжималось и совсем пропадало.

— Лейтенант, пока ты звонил, вот что я нашел под кроватью.

И Рябинин протянул мне какую-то гадость в бумажке. Нечто биологическое, черное, скрюченное. Я посмотрел на Любу. Следователь мой взгляд перехватил.

— Опознать это она затрудняется.

— Мясо, — не затруднился я.

— Разве? — не совсем поверил Рябинин.

— Сергей Георгиевич, шашлык по-аргентински или там как. Жарит Брыкалов.

— Угощал дядю?

— Да вы что? Анатолию Семеновичу нельзя, он вообще мяса не употреблял, — возмутилась Люба.

— Значит, племянник у него был? — заключил следователь. — А зачем?

Люба не ответила. А я подумал, что Рябинин допрашивать не умеет. Он это подтвердил, задав другой вопрос, не дождавшись ответа на первый:

— Люба, ты кормила его всегда?

— Обязательно, три раза в день.

— Ужинал во сколько?

— В семь вечера.

Слава Рябинина преувеличена. Майор шарахнул бы рукой по столу, подпустил бы матюжка, освирепел бы взглядом — и сознанка готова. Господи, как хорошо, что Люба не попала к майору. Ну, а на кой черт знать, когда старик ужинал?

— Люба, а как ты узнала о его смерти?

— Пришла и увидела.

— Во сколько пришла?

— Часов в пять.

— Зачем пришла? — Очки Рябинина, казалось, встали из-под лохм на дыбы.

— Как… Ужинать…

— Ужин в семь, — вдруг рубанул следователь голосом таким, словно в комнате лопнул воздушный шар.

Люба… Что она делает? Я вскочил… Она бросилась мне на шею, на плечо — в общем, на меня — и зарыдала, содрогаясь и содрогая меня.

Я не знал, что делать. Рябинин знал.

— Отведи ее на кухню и успокой.

Сперва дал ей воды, но она только глотнула. Тогда я заварил чай — на такой чистенькой кухне приятно было суетиться. Люба выпила полчашки и попросила кофе, показав, что где стоит. Я сварил, дал ей, выпил сам и, определив по шуму, что тело покойного забрали, принес чашку Рябинину. Он спросил:

— Как она?

— Пьет кофе. Сергей Георгиевич, она тут ни при чем.

— А кто при чем?

— Вы же нашли кусок шашлыка…

— Да, приобщил как вещественное доказательство.

— Значит, здесь побывал Митька Брыкалов.

— Ну и что? На теле повреждений нет. Отравление — это классическое дамское преступление. Палладьев, а можно еще чашечку?

Я сходил на кухню. Люба даже головы не подняла — смотрела в пустую чашку. Что там видела? Свою судьбу? Кофе молотый, ситечком я не воспользовался, осела та самая кофейная гуща, годная для гадания.

Я вернулся к следователю, который неожиданно спросил:

— Палладьев, у тебя с ней роман?

— Почему обязательно роман?!

— Потому что впервые вижу, как подозреваемая обнимается с оперативником на месте происшествия. Так сказать, у трупа.

Я закашлялся. Видимо, от раздражения. Не люблю дешевых поучений, тем более несправедливых. У Любы был импульсный порыв от безысходности. На кого же ей вешаться, если кроме меня знакомых здесь нет?

— Сергей Георгиевич, она же пришла в милицию с повинной.

— Ну, допустим, не в милицию, а к тебе.

— Призналась и все рассказала.

— Ну, допустим, не все. Зачем она явилась к погибшему за два часа до ужина?

— Мало ли зачем можно прийти к больному.

— Почему же не говорит? Палладьев, это очень запутанное дело.

Рябинин сидел в каком-то низком креслице, да еще сгорбившись. Пар от кофе выбелил стекла очков, седина в волосах — гном, который пришел погреться у остывшего камина. А я вспомнил теорию уголовного права:

— Сергей Георгиевич, зачем ей травить своего работодателя? Нет мотива, а нет мотива — нет состава преступления.

Рябинин взял со стола какие-то бумаги.

— Анатолий Семенович был весьма богатым человеком.

— Да, этот особняк, автомобили, дача…

— Мелочи. У него только в одном из банков лежит сто тысяч долларов. Главное, крупный пакет акций концерна «Восточная нефть».

А я бормочу про мотив преступления. Классика: кому смерть выгодна? Прямому наследнику, Митьке Взрывпакету. Хорошо, но почему следователь прокуратуры легендарный Рябинин пьет кофе и размышляет, как пенсионер в магазине у прилавка?

— Запутанное дельце, — повторил Рябинин и протянул мне бумаги. — В спальне нашел, на столе, среди лекарств.

«Завещание». Я бегал глазами, выхватывая суть: «…все имущество…», «…движимое и недвижимое, а также иное…», «Подпись заверяю… врач…», «…свидетель»…

— Сергей Георгиевич, ясно, как чистое стеклышко на солнце. Смерть дяди делает Митьку Брыкалова миллионером. Отравил чужими руками, Любиными.

— Ты сперва глянь, кому все это завещано.

Я глянул… Мне показалась несуразица, поэтому пришлось уточнить:

— Белокоровиной Любови?..

— Угу.

— А это законно?

— Воля покойного.

Любка — миллионерша? Что-то здесь не так. Мотив преступления… Выходило, что Взрывпакету ничего не досталось? И ему смерть дяди не нужна? Выходило весьма странно… Выходила головоломка. В смерти заинтересована только Люба. Вот он, мотив в чистом виде.

— Но ведь ей и так бы все досталось, — сказал я.

— Молодость не любит ждать, — бросил Рябинин, встал и начал расхаживать по просторной комнате, по ковру.

Правильно, молодость ждать не любит. В какой-то песне поется: «Хочу все и хочу сейчас». Но Люба на такую не похожа — рвачества в ней не замечалось. Рябинин мою задумчивость прервал:

— Завещание лежало на столе… Значит, его кто-то смотрел перед смертью старика — завещания по квартире не разбрасывают. Кто-то глянул в завещание, и старик тут же скончался? От того яда, который Белокоровина давала ему не один месяц? А? — Рябинин собрал свои протоколы, уже подписанные понятыми. Упаковал в коробочку кусок шашлыка. Спрятал все в портфель и протер очки.

— Дом я опечатаю. А Брыкалов уже смылся, видимо, с этой самой Эммой. Завтра утром в его доме организуем скрупулезный обыск. Палладьев, вдруг он ночью вернется, поэтому засадку надо.

Я кивнул. Меня разъедала злость пополам с обидой — на себя. Неужели я настолько не разбираюсь в людях? Сыщик, называется. Не мог раскусить девчонку, которая, похоже, и не маскировалась.

— Палладьев, сегодня Белокоровина вряд ли что скажет. Проводи ее.

— В машину?

— Нет, домой. На улице темь.

Следователь ее не арестовывал? За убийство? Видимо, поддался общественному влиянию, что слишком много людей сидит. Так я думал, а с души камень свалился. Не мог представить… Пробурчал, видимо, вслух о ней, о Любе…

— От плохих людей надо бежать…

— Оперативнику плохих людей надо изучать, — не согласился Рябинин.

— А хороших?

— А с хорошими дружить.

До Любиного дома идти минут пятнадцать. Если молча, то они растянутся на полчаса. Почему в конце августа так темно? Было бы еще темнее, если бы не зеленоватая жидкая луна. В ее свете пятнистая кора старых яблонь за оградами казалась выцветшими шкурами леопардов.

Я спотыкался на ровной дороге. Меня раздражал цветочно-травяной запах любимых духов, который раньше нравился. До того, как она стала миллионершей. Вот и вся поэзия. Теперь она сменит эти духи на какой-нибудь «Опиум», переедет в дом покойного или вообще в город. Станет кататься на «мерседесах»…

С каждым шагом злость во мне сгущалась. Я давно заметил, что злость будоражит мышление сильнее, чем, скажем, радость. И она, злость, так меня взбудоражила, что все последние события мгновенно осветились не жидкой луной, а батареей прожекторов…

Кража бриллианта, взрыв бомбы в ее доме, убийство старика… Она же авантюристка по жизни! Все ее похождения глупы и бессмысленны. Впрочем, почему это бессмысленны?

Мы поднялись на крыльцо дома, и Люба включила свет. Я придвинулся к ее лицу, к луковым прядям, к сине-голубым глазам и бросил в эту невинную курносинку:

— Любаша, а ведь я тебя раскусил.

— Что…

— Тебе бы только сочинять детективы. А?

— Не понимаю…

— Не серьезные, где нужны достоверность и знания, а детективы иронические, дамские, в которых дурь с выдумкой.

— Игорь, о чем ты?

Я передохнул. То, что намеревался сказать, требовало усилий, и не знаю, каких больше — физических или нравственных. Мешал воздух, набившийся в легкие. Выжать его оттуда силой…

— Люба, бомбу-тортик сама соорудила?

— Мне не сделать.

— А банку сделать и бросить в свой дом сумела?

— Там баловство.

Она не понимала, что я имел в виду. Понимал ли я, в какой тяжести виню человека? Но она авантюристка и убийца…

— Любочка, ты начинила бомбу и подсунула мне якобы от бабушки.

— Игорь, у тебя крыша прохудилась?

— Я бы взял, принес домой, развязал, сел бы попить чайку — и вылетел бы в окно по частям.

— Чего же так не вышло? — хихикнула она, полагая, что мои слова всего лишь затянувшаяся шутка.

— А ты не дала! Спасла меня. Якобы.

— Почему «якобы»? — она начала серьезнеть.

— Я нужен тебе только спасенный.

— Видно, у меня в башке перекосило. Почему именно спасенный?

— Спасенный — это должник. Вот ты и сделала меня должником.

— Зачем?

— Чтобы в свое время должок потребовать. И вот такое время пришло.

— Господи, да ты бредишь! Какой должок?

— Спасла меня, помогла. Спасибо. Теперь ты убила дядю — теперь я обязан тебе помочь. Преступление спустить на тормозах или вообще представить несчастным случаем. Не так ли?

Лампочка на крыльце горела стосвечовая. Голубизна Любиных глаз загустела до синевы. Да и синева темнела, словно происходило мистическое затмение. Черными глаза стали, черными… Люба напряглась для какого-то действа. Нет, напряглась, чтобы выдохнуть презрение:

— Господи, и такого дурака я полюбила?

— Какого дурака? — не понял я.

— Да вот этого, опера…

Ослышался? Сказала, губы шевелились — лампочка-то горит стосвечовая. А если сказала, то это что — объяснение в любви? В милицейской школе меня учили распознавать ложь в показаниях, обороняться от ударов, метко стрелять. А как быть, если преступница объясняется в любви? Раньше бы, вчера, до убийства старика…

Похоже, Люба знала, как быть: она схватила меня за куртку и повела, вернее, поволокла в комнату, к своему письменному столу. Чего там волочь, когда я шел, как привязанный теленок? Усадив — или швырнув? — на стул, Люба своим лицом чуть было не прижалась к моему.

— Что вам с этим следователем от меня нужно? Я же сделала заяву — отравила!

— Зачем?

— Не знала, что в банке яд.

— Откуда эта банка?

— Стояла в шкафчике. Митька объяснил, что женьшень для дяди. Надо давать. Я и давала.

Как же без Митьки? Не знаю, почему и в чем, но я подозревал его. Вопреки фактам. Потом в жизни я не раз убеждался, что есть сила — ее зовут интуицией, — которая плюет на факты и оказывается права. Моя мама говорила: сердце подскажет. Но в юриспруденции ценятся только факты.

— Люба, а ведь ты не все рассказала, — вспомнил я Рябинина.

— Что?

— Зачем пришла к дяде до ужина?

Люба как бы отцепилась от моего лица и села напротив. Рябинин это как-нибудь истолковал бы. Она молчала так долго, что и я истолковал — заминка.

— Игорь, ко мне прибегал Митька.

— Зачем?

— Ты мне веришь?

— Верю-верю.

— Митька делал предложение.

— В смысле… брака?

— Да, идем, мол, распишемся, давно тебя люблю…

Я верил, но не понимал. Так сказать, любовь и смерть. Интуиция во мне не прорезалась.

— Люба, и чем кончилось сватовство?

— Глупости! Отшила его.

— А он?

— Стал угрожать.

— Применить силу?

— Нет, заявить в милицию, что я отравила его дядю. Давала яд под видом лекарства. Я побежала к Анатолию Семеновичу. Ну, а он уже без пульса.

— Значит, яд в банке был?

— А как докажешь, что я не знала? Никто, кроме меня, его не кормил. Стою, рыдаю, как младенец…

— Ну, а Митька твой?

— Предлагает банку выбросить, а он про нее умолчит. И дело замнется. Только условие было…

— Идти за него замуж?

— Уже другое: половину всего, что получу от Анатолия Семеновича отдать ему. Все поровну.

Интуиция? Какая, к дьяволу, интуиция, когда есть факты, которые покрепче интуиции.

Кусок шашлыка!

В моей голове, в которой все разбрелось и раскатилось, начало кучковаться в мысли. Люба не видела завещания, но его увидел Взрывпакет, когда приносил дяде свой шашлык. Можно только вообразить, что было дальше… Митька одурел от злости: дядя ему ничего не оставил. Все Любе. Взрывпакет заметался в поисках выхода. Жениться на богатой наследнице. А когда Люба отказалась, он сочинил второй вариант.

— Игорь, я согласилась делиться. А потом… Посидела возле неживого Анатолия Семеновича, поплакала, подумала… И пришла в милицию…

Выходило, что яд в банку подложил Взрывпакет — надеялся на завещание в его пользу. Я вскочил. Меня несло к следователю.

Люба тоже поднялась. Я схватил ее за плечи и поцеловал. В губы, крепко, долго…

Следователь прокуратуры Рябинин — человек слегка загадочный. На мою информацию он отозвался невнятным «угу», словно все это давно знал. Я считал, что Любу он немедленно допросит, но Рябинин уехал спать.

На второй день мы занимались обысками. Бригада: Рябинин, два оперативника — я с Севкой Фоминым — и двое понятых. Начали с Эмминого кафе.

Поскольку в нем не варилось и не жарилось, не было ни плиты, ни кухни, то и осматривать оказалось нечего. Пустые столы, чашки, банки из-под кофе, коробки… Много газет и пустяшных журналов. Оберточная бумага…

Рябинин — человек малопонятный. Казалось бы, о чем говорить, если не о том, чем занимаешься в данный момент.

— Палладьев, ты уже сколько в уголовном розыске? Оперативная работа нравится?

— Нравилась.

— А теперь?

— А теперь не очень.

Без объяснения мои слова были неправдой. Нравилась мне оперативная работа, но не моя, а другая. В ином темпе, в ином стиле и, может быть, с иными преступлениями. Рябининские очки требовали разъяснения.

— Сергей Георгиевич, вот кончим это дело, и я подумаю о своей перспективе.

— Расследование только начинается.

— Почему? Много выяснили.

— Как контрабанда пересекает границу? Откуда берутся художественные раритеты? Где похищены редкоземельные элементы?.. И где Брыкалов с Эммой? Кстати, у нас на них нет прямых улик.

— Уволюсь, как только найдем убийцу Андреича, — твердо и вслух решил я.

Севка спустился с чердака, поругиваясь и чихая. Я начал орудовать ломом, приподнимая половицы и осматривая все пустоты. Севка принялся за стены, простукивая и отдирая обои, я — за рыхлую гору бумаги и тряпья, просматривая все на свет.

— Уволишься, и куда? — Севка отчихался.

— Найду работу.

— Где, в охране?

— Не важно, где работать, — сказал Рябинин.

— А что же тогда важно? — удивился Севка.

— Наполнить работу и свою жизнь значением.

Севка философию не любил, поэтому разговора не продолжил. Его продолжил следователь:

— Например, как мы едим?

— Было бы что есть, — чуть ли не огрызнулся Севка.

— А как мы едим? — заинтересовало меня.

— Этот процесс не наполняем ни значением, ни радостью. Лишь бы наесться.

— Когда пью пиво, то наполняю, — вставил Севка.

— Ребята, меня раздражали в американских детективах пустяшные описания. Сыщики думают, какие надеть ботинки или брюки, какой нацепить галстук, что съесть на завтрак, какое пить виски… А ведь они наполняли свою жизнь и работу значением. Даже удовольствием. Если этого не делать, то выходит, что жизнь катится впустую.

Севка этих рассуждений не понял, я не принял. Навалом работ тяжких и противных, которые никаким приятным значением не наполнить. Рубить уголь под землей, чистить свинарники, работать на химзаводе в маске… Спросить бы самого Рябинина, какое он получает наслаждение, когда производит осмотр «гнилушки» — трупа в далеко зашедшей стадии разложения.

Да хотя бы этот обыск: каким наполнишь его значением? Результатов нет, мусор, грязь, пыль… Тягомотная скука: даже понятые зевают. Исключением были рябининские очки, зыркающие любознательно.

Нет, они не зыркали, а смотрели строго целенаправленно, как по лучу. Их вектор я проследил: следователь прилепился взглядом к мусору. К той кучке, которую я уже просмотрел и прощупал.

— Жизнь надо наполнять содержанием. Даже этот мусор, — сказал Рябинин и нагнулся.

Разогнувшись, он показал нам небольшой тонюсенький листок, чуть крепче папиросной бумаги, с рисунком. Я его видел, но отбросил, решив, что он из журнала или рекламы.

— Что это, Сергей Георгиевич?

— Это улика, Игорь.

Подошел Севка, но Рябинин подозвал и понятых.

— Листок из маленькой книжечки с набросками рисунков. Девятнадцатый век…

— Тут иероглифы, — заметил Севка.

— Это манги Хокусаи. Им цены нет.

— Откуда же они здесь? — спросил я.

— Именно! Раритет! Который доказывает, что кафе было перевалкой на контрабандном пути. Листок в спешке потеряли.

До сих пор спокойный, Рябинин засуетился. Долго писал протокол, чуть ли не скопировав манги; достал фотоаппарат и все перефотографировал — манги, кучу с мусором, комнату и общий вид дома. Очки следователя сверкали как подсвеченные.

— Палладьев, вызови-ка криминалиста, пусть поищут «пальчики».

— Здесь ни одной плоскости.

— А глянцевые журнальчики, посуда?..

Севка усомнился в другом:

— Как такую ценность — Хокусаи — могли выкрасть?

— Э-э, голубчик, — усмехнулся Рябинин. — А как из кунсткамеры похитили индийское холодное оружие, подаренное Николаю II? В международном розыске числится более сорока антикварных предметов. Полотна Левитана и Айвазовского, скрипки Страдивари и Штайнера, фарфоровый барельеф Петра I… Всего не перечислить.

Приехал криминалист. Отпечатки пальцев всегда есть, но только чьи? Часа через два мы переместились на другой объект.

Громадный и красивый дом Дмитрия Брыкалова оказался чуть ли не виртуальным. Не кирпичный и не из бруса, а засыпной. Вместо второго этажа — неотделанный чердак. Узкие окна с хилыми одиночными рамами. Стены ничем не обшиты и не оклеены… Словно жить постоянно в нем не планировали.

Чувство убогости дополняли ломаная мебель, разбросанная одежда и битое стекло. Видно, покидали дом стремительно и брали лишь ценное да необходимое.

— Здесь могут быть «пальчики» Эммы, — предупредил Рябинин.

Севка вздохнул, работы предстояло больше, чем в кафе. Прежде всего потому, что в этом пустующем доме имелось пять комнат, но не было кухни. На чем же Взрывпакет готовил еду? На спиртовках, что ли? Впрочем, он ее не готовил: шашлыки на своем кострище у дороги, а пить кофе ходил в заведение Эммы.

Севка выгреб из платяного шкафа тугой сноп и сообщил для протокола:

— Одежда разная.

— Вот именно, — подтвердил Рябинин.

— Что?

— Разная. Давай-ка по каждому предмету.

— Сергей Георгиевич, да зачем? — удивился Севка ненужной скрупулезности.

— Фомин, мы с тобой на кого работаем?

— На государство.

— В конечном счете, но прежде всего мы работаем на суд. Допустим, Эмма заявит, что гражданина Брыкалова не знает и он ей никто. А в протоколе обыска записано, что в его шкафу висела дамская одежда, принадлежавшая гражданке Эмме.

Севка принялся раскладывать одежду по половому признаку. Я подрулил к следователю с вопросом, на который не мог найти оперативного ответа:

— Сергей Георгиевич, почему Белокоровину не допрашиваете? Подозревается в убийстве…

— Ты же мне все рассказал.

— Вы поверили?

— Игорь, я и до твоего рассказа знал, что она не убивала.

— Откуда?

— Чепуха же! Она давала отраву не один месяц, а скончался он именно в тот момент, когда племянник его навестил.

— Значит, как?

— Он не отравлен.

— А что?

— После вскрытия.

Я изловил себя на еще одном качестве, несовместимом с оперативной работой, — нетерпении. От нудности обыска у меня руки зудели. И долгие допросы мне не давались: как мучился с Любой. Кстати, что она делает? Готовится к похоронам?

— Ребята, отодвигаем шкаф.

— Почихаем, — ухмыльнулся Севка.

Кроме пыли там оказались части разобранного велосипеда, гаечные ключи, насосик… Ну, и пыль. Мы с Севкой взялись за края шкафа, ожидая команды двинуть его на свое место. Но команда не поступала, потому что следователь сам пребывал в позе деревянного шкафа. Взгляд лежал на какой-то железке, стекла очков хищно поблескивали.

— Что, Сергей Георгиевич? — не удержался я.

— Палладьев, хочешь нашу работу пустую наполнить смыслом?

Не ответив, я начал ощупывать зрением все зашкафные предметы. Ничего примечательного. Неужели… Я догадался, что не вижу, но уже знаю. Человек видит мозгом, опережая глаза…

Я ринулся, чтобы схватить и проверить…

— Отпечатки! — резанул крик следователя.

Я взял бумажкой…

Смотанная колесом проволока. Неплотно, потому что сталь — круг полметра в диаметре. Стальная проволока упруга и хочет распрямиться с дьявольской силой. Веревочкой схвачена поперек, чтобы сдержать ее прыть.

— Понятые подойдите. За шкафом, как вы увидели, мы нашли эту проволоку…

— Сергей Георгиевич, свежий отлом, — обратил внимание я.

— Точнее, откус, — согласился Рябинин.

— Думаете… — начал было Севка.

— Определенно! — перебил следователь. — Кусок проволоки из этого мотка резанул участкового по шее.

— Надо еще доказать, — сегодня Фомин был настроен скептически.

— Я же изъял кусок, натянутый меж деревьев. Экспертиза подтвердит стопроцентную идентичность проволоки, — заключил Рябинин.

Из пыльной комнаты мы вышли в сад подышать. На лице следователя прямо-таки отплясывала радость. А я надумал уходить с такой радостной службы. Сколько бывает удач: вор признался, убийцу поймали, отпечатки пальцев нашли, спрятанный труп откопали, бандитов в притоне накрыли… Или вот мы: за шкафом отыскали вескую улику. Меня удивляло, что успех с двумя уликами следователь относит на счет собственной проницательности.

— Сергей Георгиевич, а вы в судьбу верите?

— В судьбу верят ленивые.

— А не ленивые?

— Они судьбу делают.

Главное сделано — преступление раскрыто и, в сущности, доказано. Осталось только поймать, что считается задачей попроще. Поскольку главное сделано, то я утром не спешил и вел себя как нормальный гражданин. Почистил зубы, помахал гантелями и постоял под душем. Неужели так живут миллионы: высыпаются, чистят зубы, и, главное, не торопясь?

Я знал, что счастье свободы будет недолгим — приятные состояния долгими не бывают. И ошибся.

Телефон тут как тут. Заговорил он, разумеется, голосом майора.

— Палладьев, от дальнейшей работы по контрабанде ты отстраняешься.

Я молчал, сразу догадавшись о причине — из-за Любы. Но все-таки уточнил:

— Вы отстраняете?

— Нет, Рябинин.

Теперь я молчал, потому что не верил. Умный, приятный мужик, вчера так хорошо поработали.

— За что же?

— Бережет тебя как свидетеля.

— Не понял, товарищ майор.

— Ты же по указанию Эммы вез редкоземельные элементы. Значит, свидетель. А свидетелю нежелательно участвовать в расследовании, даже в форме оперативной работы.

От сердца отлегло. Голос майора пропал. Он даже не дал мне другого задания. Видимо, могу денек отдохнуть. Могу, если не помешает телефон — он уже звонил. Женский голос, не так забытый, как подзаброшенный, спросил:

— Лейтенант?

— Он.

— Лейтенантствуешь?

— Да. Звонишь по делу? — пресек я всякие лирические мотивы.

— Игорь, меня повесткой вызывают в прокуратуру. Не знаешь, почему?

— Знаю. Допросить о подруге Эмме.

Лукерья замолчала с таким значением, что, вероятно, уже догадывалась. Но она молчала по другой причине, готовясь к новому, для нее более важному вопросу.

— Игорь, пропала Эммина машина. В милицию заявлять?

— Машина же не твоя.

— Все равно жалко. Заявлять?

— Не советую.

— Почему?

— Потому что твоя Эмма находится в розыске как матерая преступница.

И я положил трубку. Хорошо мы с ней жили или плохо, но ведь жили. Ни о работе не спросила, ни о здоровье, ни о том, кто мне по утрам жарит яичницу… Правда, и я не спросил — не успел.

Она же сразу перешла к делу, ее интересующему. Почему же так? Потому что не было чувств, не было дружбы, не было общих интересов. Мы были бойфрендами.

Но телефон… Глухой и не очень внятный солидный голос был незнаком.

— Палладьев, это Рябинин.

Знаком, но по телефону с ним говорил редко. Вероятно, хочет объяснить мое отстранение от розыска.

— Здравствуйте, Сергей Георгиевич!

— Игорь, ты и верно надумал уйти из милиции?

— Твердо.

— Сыска не любишь?

— Люблю, но в других условиях.

— Палладьев, а у меня желание уйти из прокуратуры, хотя следствие люблю.

Я умолк. Советник юстиции, стаж, возраст, отменный специалист…

— Сергей Георгиевич, как же так?

— Игорь, прокуратура теперь государству не нужна. Ну, об этом мы поговорим отдельно.

Меня удивило, что Рябинин звонит мне домой по такому серьезному вопросу: мы не друзья, не одногодки… Но у следователя был вопрос еще более обескураживающий:

— Игорь, у тебя деньги есть?

— Сколько вам нужно?

— Тысяч пятьдесят долларов.

Шутит? Или выпил? Или меня перепутал с кем? Я так долго молчал, что Рябинин не удержался от продолжения своих мыслей:

— Палладьев, посуди сам… Ты опер, который любит сыск. Я юрист, который любит расследование. Кого нам не хватает?

— А кого?

— Девушки-секретаря.

— И что будет?

— Частное сыскное агентство.

Я что-то пробурчал радостное. Может быть потому, что Рябинин задел тайник моей души. Свободная работа по свободным направлениям. И я было хотел тему развить, но Рябинин деловым и знакомым голосом сообщил:

— Лейтенант, успокой Белокоровину. Она не отравила.

— А кто же?

— Никто, в банке оказалась сахарная пудра.

— Зачем же Взрывпакет сочинил?

— Чтобы Любу привязать к себе, якобы знает про нее страшную тайну.

Мне потребовалась минута — обдумать. Рябинин ее дал, но неспроста. Он выдержал такую долгую паузу, что я подсознательно приготовился к чему-то еще.

— Палладьев, но старик умер не своей смертью.

— А как?

— Его задушили подушкой. Вскрытие показало. Да я знал и раньше.

— Откуда?

— Перья во рту, на губах мелкие кровоподтеки…

— Задушил Взрывпакет?

— Да, когда прочел завещание.

Рябинин трубку положил, а я еще долго держал ее в руке, нервную, пищащую. Убийцы не ценят жизнь, потому что ее не понимают. Или наоборот: не понимают жизнь, поэтому ее и не ценят.

На обыске Рябинин говорил, что жизнь надо наполнять смыслом. Но ведь есть сволочи, которые жизнь наполняют смертью…

Телефон звонил. Но глухо, издалека. Звонили в дверь. Я прошел в переднюю и открыл…

Звонила кустоподобная охапка рубиновых листьев клена, под которой улыбалась некая Люба из поселка Бурепролом.

Пришла Люба. Но я почувствовал до дрожи в ногах, что пришла не она — судьба заглянула ко мне. Люба сняла куртку, сбросила туфли и зарыла лицо в кленовые листья, которые прижимала к груди. Мне ничего не оставалось, как сделать то же самое — зарыться в листья. Но букет рыхлый… Наши губы пробились сквозь ветки и встретились. Долгий поцелуй в темноте, в запахе влажной зелени, как ночью в кустах. Но Люба разжала руку, и листья шумно опали на пол.

Мы стояли лицом к лицу с таким ощущением, словно с нас свалилась одежда. Но мы стали другими: тут уже не было оперуполномоченного и подозреваемой.

— Послезавтра похороны, — сообщила Люба.

Я был так рад приходу, что не захотел омрачать этого состояния информацией Рябинина о причинах смерти. После, потом… Кроме кофе угощать было нечем. Я провел ее на кухню и сварил две порции. Звучит. Насыпал в чашки растворимого да залил кипятком. Плюс сахар пододвинул.

Кленовые листья горели на полу, мои губы горели от поцелуя… Видимо, мы оба об этом думали, и, чтобы отвлечься, Люба спросила:

— Игорь, ты служишь в милиции… Почему люди совершают преступления? Не знаешь, ты недолго работаешь.

— Знаю. Хорошим человеком быть труднее, чем плохим.

Ответил сразу, не думая. И, похоже, угодил в точку: вся криминальная шатия нигде и никогда не работала, бросая жен, детей и родителей. Но Люба в моем ответе усомнилась:

— Наверное, не только…

— Умница. Не только: у большинства граждан животные потребности. Отсюда и мораль.

— Сказанул! Доллары, коттеджи, иномарки, круизы… Животные потребности? Да ни одно животное роскошной жизни не ведет.

— Молодец!

— Игорь, в вопросах преступности я полный Даун.

Столик на кухне маленький. Я перегнулся и поцеловал ее в горячие кофейные губы. Она подалась вперед, но столик, хоть и маленький, не пропустил.

— Игорь, ради любви убивают?

— Никогда!

— Неправда, Кармен, Земфира…

— Убивают из-за обладания женщиной, из-за ее тела, из-за ревности… Ведь смерть мучительна. Разве можно любимому человеку причинить боль?

— А страсть?

— Страсть — это патология.

— Но ведь часто убивают…

— Алкаши. Люба, ни слова больше о преступности!

Кухонный столик не только маленький, но легкий, как из бамбука. Я отодвинул его ногой. Люба вскочила и попала в кольцо моих оперативных рук. Прижаться к ней с той силой, с какой хотелось, мешала ее грудь, поднявшая кофточку.

— А Лола? — вдруг спросила Люба.

Я поморщился. Она не поверила. Пришлось объяснять то, что в этом не нуждается.

— Не понимаю, зачем поощряют браки? Уговаривают, Дворцы… Нужно наоборот — отговаривать и рассказывать о трудностях семейной жизни. Кто не послушает и женится, тот крепок, годен. А кто усомнился…

— Но ведь нужно народонаселение.

— Люба, в каждую минуту в мире рождается уйма людей.

— И каждый хочет есть, — сделала она правильный вывод.

Ни столик, ни грудь мне уже не мешали. Я сгреб ее и отнес на тахту. И моя маленькая квартирка пропала во времени, а я растворился в счастливых минутах. Одна лишь мысль билась в моей голове: остановить эти минуты хотя бы на годик жизни. Люба почему-то плакала, я почему-то дрожал… Мы пропали во времени, на что-то прерываясь, на питье кофе, на короткие разговоры…

— Игорь, я полюбила, когда ты возился со мной из-за бриллианта. Я пожалела тебя.

— Значит, из-за жалости?

— Нет, полюбила давно. Всегда…

Потом стало вечереть. По-моему, в одной майке я выскочил на улицу к ларьку и купил шампанского. Ибо праздник. Бутылка встала меж кофейных, уже чумазых чашек, как серебристая царица. С улицы проникал белесый космический отсвет, словно в комнате растворился дымок от лучинки.

Электричество мы так и не включили. Зачем? Блеск Любиных глаз да иглистое кипение шампанского я видел…

Уже на тахте Люба закрыла глаза и, проваливаясь в сон, спросила:

— Игорь, каких в жизни дней больше: которые уже были или которые еще будут?

Волшебная ночь. Именно. Но в комнате светло — волшебная ночь кончилась. Я вздохнул. Таких ночей в жизни человека много не бывает; такая ночь в жизни человека может выпасть лишь одна; таких ночей у человека вообще может не быть, ни одной. Я потянулся, как кот на солнышке.

Если о счастье. Работа, деньги, автомобили, коттеджи… А не счастье ли — такая ночь? Да если не одна? Если каждая, весь год, всю жизнь?

Я повернулся на бок, пробуя уложить руку на грудь Любы. Но их не было — ни груди, ни Любы. Она уже встала и одевалась. Пока на ней были лишь одни трусики. Вот взялась за лифчик…

Виктор Гюго где-то написал, что нагая женщина — это женщина во всеоружии. Не прав он, Виктор Гюго. Нагая женщина — это женщина наполовину обезоруженная. Вот женщина полуодетая, недоодетая — во всеоружии.

— Игорь, добегу до универсама за едой…

Вчера мы кофе запивали шампанским без единой крошки твердой пищи. Она ушла. А я опять впал в эту… в нирвану. В дрему то есть. Но даже в ней, в нирване, мозг зачем-то следил за временем. Мне показалось, что Люба не успела ничего купить. Ее не было примерно полчаса.

Я открыл глаза пошире. Так и есть: пустую сумку Люба бросила в кресло и, не снимая курточки, нервно прошлась по комнате. Лицо не загорелое, а непривычно красное.

— Люба, что случилось?

— С меня подозрение в убийстве сняли?

— Конечно. Я не хотел портить вчерашний вечер этим разговором… Рябинин сказал, что в банке была сахарная пудра. Значит, не отравлен.

— Отчего же умер?

— Его подушкой задушил племянничек.

Я надеялся, что слова эти Любу успокоят. Но она замерла и смотрела на меня, на сидящего в постели, почему-то со страхом. Я не понимал. О насильственной смерти дяди она давно знает; теперь узнала, что ее вины нет… Пожалела Митьку?

— Игорь, а Митька сейчас где?

— В бегах. Поймаем, дело нескольких дней.

— Я его сейчас видела…

— Где?

— Пошел обедать в ресторан «Балык».

— Не может быть!

— Вместе с Эммой. Только их теперь не узнаешь. Он стрижен наголо, без усов, в очках. А Эмма стала черной…

Я сполз с тахты и схватил радиотелефон под Любино причитание:

— Какой подлец: задушить Анатолия Семеновича… Игорь, я побегу к ресторану. Чтобы не скрылись…

— Люба, стой! Сейчас вызову наряд.

Но она уже хлопнула дверью. Я соединился со своим кабинетом, но Севки не было. Не оказалось на месте и майора. Оставался дежурный, который пробурчал, что ни свободных машин, ни свободных сотрудников нет. И только когда я растолковал, что по городу бродит убийца, он пообещал направить к ресторану «Балык» ближайшую дежурную машину патрульно-постовой службы или связаться со спецназом.

А я в трусах. Гонка сумасшедшего по квартире. Брюки, рубашку и куртку я нашел сразу. Но где носки? Один лежал под паровой батареей… В конце концов, можно и без них. Последней нацепил кобуру. Начальство заставляет табельное оружие сдавать. Ну, а если ситуация, когда убийца рядом?

Неумытый, без носков, растрепан, как выброшенный плюшевый медвежонок. Ресторан «Балык» недалеко, за ювелирным магазином. Я попробовал остановить попутку. Но водители от меня шарахались, принимая за пьяного. Один квартал я пробежал. Задыхаясь, встал перед самосвалом, силой открыл кабину и сунул под нос шоферу удостоверение…

Через пять минут я влетел в ресторан…

И непроизвольно присел от четырех хлестких выстрелов. Выпрямившись через силу, я огляделся — откуда стреляют? Все посетители сели под столы. Но откуда… Еще четыре выстрела, один за другим, словно палили из автомата. С одного из столов полетели черепки, и на пол полилась уха.

Стреляли из-за портьеры.

Я ринулся вперед, туда, под портьеру, на ходу расстегивая кобуру…

Она была пустой, как дырявый карман.

Добежав, я отбросил плотную ткань. Люба… Смотреть было некогда — в ресторан врывались спецназовцы. Все-таки я успел вырвать из ее онемевших пальцев «Макаров», а Любу шибануть с такой силой, что она отлетела чуть ли не на кухню. Мой мозг, работавший в бессознательном режиме, все-таки рассчитал все правильно — я стоял за портьерой, испуганный, с пистолетом в руке…

В следующий момент я уже распластался на полу без пистолета — с наручниками — спецназовцы люди серьезные. Меня подняли и вывели в зал, на свет.

На полу у стола лицом вниз лежал обритый наголо человек — лужа крови под его телом продолжала расширяться. Черноволосая женщина, которую я не узнавал, смотрела на убитого, не шевелясь и не мигая, будто случайным шорохом боялась его разбудить.

Командир группы захвата меня обыскал на предмет другого оружия. Нашел кобуру и удостоверение.

— Да ну, опер! Ты стрелял?

Я кивнул.

Из камеры изолятора временного содержания меня подняли наверх, в кабинет моего начальника. Там уже сидели майор, следователь прокуратуры Рябинин и полковник из Службы собственной безопасности. Трое против одного, то есть против меня.

— Рассказывай, — вздохнул майор.

То, что все знают. Но я повторил: Любовь Белокоровина сообщила о местонахождении преступника, я взял оружие, приехал в ресторан и застрелил. Все.

— Почему не задержал, а застрелил? — спросил полковник.

— Показалось, что он вооружен.

— У Брыкалова и ножа не было, — буркнул майор, как огрызнулся.

— Убить человека, даже преступника — это самосуд, — сказал Рябинин.

— Согласен, — кивнул я.

В моих словах не было энергии, как в издыхающей батарейке. А убеждают не слова и логика, а как раз эта внутренняя энергия — убеждает собственная уверенность.

— Согласен? — рыкнул майор. — Да ты врешь. Как очевидец!

— А если правду говорит? — тонко улыбнулся полковник.

— Какая правда! Брыкалов убит двумя пулями, а выстрелов было восемь.

— Промахнулся, — вякнул я.

— Да неужели? Из «Макарова» ты профессионально выбиваешь 27 из 30!

— Что вы хотите сказать? — слегка окреп я голосом.

— Не ты стрелял, Палладьев.

Моим следующим вопросом должен быть «А кто?». Но я промолчал, поскольку весь разговор не имел смысла. Три пары глаз, три взгляда слились в один. Не презирающий, не злобный, не снисходительный, а скорее изучающий, с примесью любопытства. Разговор дальше повел полковник, моложавый и, чувствуется, из бывших оперов:

— Палладьев, твоих отпечатков на пистолете нет.

— Пистолет же вынули из моей руки…

— Вернее, они смазаны.

— Ничем не могу помочь, — отважился я почти на дерзость.

— Палладьев, но есть отпечатки на стволе, хорошие, как нарисованы.

— Тогда в чем же дело?

— Дело в том, что они не твои.

— А чьи же?

— Другого человека.

Когда бежал к ресторану, ощущал что-то неладное. Не только разумом, но и телом. Легкость в одежде. Пропала тяжесть пистолета. Но на бегу было не до тяжести. Теперь это не имело значения.

— Палладьев, ты сегодня брился? — заинтересовался полковник.

— Не успел.

— Одеколонился?

— Нет.

— Женскими духами пользуешься?

— Не «голубой».

— Почему же от пистолета несет дамским парфюмом?

— К чему вы клоните, товарищ полковник?

— Стреляла женщина.

Я был готов отвечать за убийство. Но психологические муки, которые впереди… Множество допросов, очные ставки, экспертизы, прокурор, суд, публика… Бессмысленные, потому что от признания я не откажусь.

— Игорь, — смягчил тон майор. — А ведь есть свидетель, который видел, как перед тобой за портьеру нырнула женщина.

— Видела обедающая?

— Нет, видела тебе известная Эмма.

— Она не в счет, она преступница.

Я оглядел кабинет удивленно; нет, ошарашенно, будто вынырнул из больших морских глубин и увидел… Ничего не увидел, кроме ненужных мне лиц. О какой ерунде они пекутся? Отпечатки, выстрелы, Эмма… А где Люба? Сидит у себя дома или в моей квартире? В особняке убитого Анатолия Семеновича? Или плачет где-нибудь в лесу под березкой?

— Опозорил всю милицию, — вдруг разозлился полковник.

— Нет, не опозорил, — засуетился я, достал из кармана помятый листок и положил на стол перед комиссией.

— Что это? — насупился майор.

— Рапорт о моем увольнении, подписанный вчерашним числом. Если приказ будет тоже вчерашним, то сегодня убийство совершил не лейтенант Палладьев, а гражданин Палладьев.

От последних двух слов «гражданин Палладьев» спазм поддел мое горло.

Расставаться с уголовным розыском… Видимо, я издал какой-то клекот. Чины смотрели на меня и ждали продолжения. Не дождавшись, майор непривычно спокойным голосом сказал:

— Игорь, она же авантюристка.

— Нет, она совестливая.

Почему молчит Рябинин? Пожимает плечами, дергает руками, блестит очками, словно кутается в невидимые одежды… Ему расследовать убийство. И Рябинин обездвижел, будто в одежды таки закутался.

— Игорь, ты понимаешь, что при нынешнем уровне криминалистики доказать, кто стрелял, труда не составит. Да и на первом же допросе вы с ней запутаетесь, потому что договориться, видимо, не успели. Но я о другом…

Он сделал длинную и значительную паузу. Майор и полковник смотрели на следователя с легким нетерпением — прокуратура всегда что-нибудь придумает. А во мне затеплилась безумная надежда — нет никакого убийства, а тянется длинный сон, сочиненный нечистой силой, чтобы отравить мою ночь счастья.

Рябинин заговорил:

— Допустим, будут судить Белокоровину. Восемнадцатилетней девушке сообщили, что задушен больной, который был ей как родственник. Стресс, сильное душевное волнение. Наказание ей грозит минимальное. И второй вариант, предполагаемый тобой: сотрудник уголовного розыска застрелил безоружного человека, учинив самосуд в общественном месте. А в какой-нибудь желтой газетенке будет статья типа «Менты распоясались». Как накажут этого мента? На полную катушку, лет на десять-пятнадцать. Ну? Стоит игра свеч?

Или я, или майор, или полковник ответили бы, но дверь открылась бесшумно, от сквозняка. И так же бесшумно, точно этим сквозняком внесло перышко, вошла Люба.

— Дяди, я застрелила…

Колокольные звоны десятков церквей сливались в зыбкую какофонию и плыли над городом, рождая в душе ощущение тревоги и неуверенности. С центральной площади к затянутому свинцовыми тучами низкому небу поднимались рваные клубы черного дыма.

Командор отвернулся от забранного частой решеткой стрельчатого окна и подошел к столу. Взял наугад какой-то свиток, развернул, пробежал глазами несколько строк и, сообразив, что смысл до него не доходит, бросил свиток обратно на стол.

Решился наконец посмотреть на Глеба. Постарев разом лет на десять, тот сидел сгорбившись и безучастно глядел куда-то под стол.

Командор с надеждой перевел взгляд на инквизитора. Неестественно выпрямив спину, глава ордена отрешенно смотрел в окно. Он наверняка почувствовал взгляд командора, но никак на него не отреагировал; его худое, аскетическое лицо не выражало ровным счетом никаких чувств.

По всему было видно, что ждать помощи от отца-настоятеля не стоило.

Командор вздохнул и медленно опустился в жесткое кресло с высокой резной спинкой.

— Глеб… — Голос его прозвучал хрипло и неестественно, командор кашлянул, прочищая горло. — Глеб, я прекрасно понимаю, как тебе сейчас нелегко. Мы все прекрасно знаем, что после гибели Ратмары Вельга была для тебя всем.

При этих словах отец инквизитор неодобрительно поджал губы.

— И если бы была хоть какая-то, хоть малейшая возможность не доводить все до крайности… Поверь, мы пытались, но ты же знаешь — на карту поставлено слишком многое. В той борьбе, которую мы ведем, жизнь одного человека имеет слишком малую цену, чтобы… — Командор запнулся и, глухо застонав, прикрыл глаза ладонью.

Инквизитор вынырнул на мгновенье из прострации и взглянул на командора. В его взгляде промелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

— Прости, Глеб, я сам не понимаю, что несу… Я этого не хотел. — Командор тяжело вздохнул. — Мы этого не хотели, но у нас не было другого выхода. Ты мне веришь?

Равнодушный кивок.

Командор беспомощно посмотрел на инквизитора, но тот уже вернулся к созерцанию оконной решетки. Если бы взглядом можно было убить, в следующее мгновение от отца-настоятеля осталась бы только кучка пепла.

Командор поднялся, обошел стол и, положив руку Глебу на плечо, попытался заглянуть ему в глаза.

— Может, тебе что-то нужно? Ты скажи, я все сделаю.

Глеб отрицательно качнул головой.

Командор бессильно опустил руки.

— Ну что ж, тогда тебе, наверное, нужно отдохнуть. Там за дверью отец Лациул, он проводит тебя в келью.

Глеб безропотно поднялся и шаркающей стариковской походкой вышел из комнаты.

Проводив его взглядом, командор вернулся за стол.

— Ну что, преподобный, теперь вы довольны?

Отец инквизитор медленно покачал головой.

— Не нужно разговаривать со мной в таком тоне, — произнес он, делая ударение на каждом слове. — Вы виноваты в случившемся не меньше меня. Если бы в свое время вы проявили твердость и настояли на отправке девочки вместе с родителями, сейчас все было бы по-другому.

— Не учите меня, что и когда я должен делать, — с трудом сдерживая злость, процедил командор. — Это ВАМ не привыкать отправлять детей на смерть!

— Вы забываетесь, командор, — строго отрезал отец инквизитор. И уже мягче добавил: — Но я вас понимаю. Глеб ваш единственный друг, он и Вельга были вашей семьей. Сейчас в вас говорят гнев и чувство вины, и потому вы несправедливы. Мне жаль девочку не меньше, чем вам, но я прежде всего думаю о деле. Вы не хуже меня знали, что Вельга Ильгова обречена, так или иначе. Знали, командор, знали! — Инквизитор поднял ладонь, предупреждая возможные возражения. — Даже если самому себе не хотели в этом признаваться. Пророчество однозначно: человек из рода Ильговых откроет Врата. Мы не могли рисковать. Жена Глеба была ведьмой, его дочь была ведьмой, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что рано или поздно дар откроется и у Вельги. Глеб один из лучших в своем деле, он много лет верно служил церкви, и мы по возможности старались смягчить удар. А из-за вашей мягкотелости, — инквизитор обличающе наставил на командора палец, — мы сейчас, возможно, потеряли прекрасного специалиста.

Командор поставил локти на стол и уперся лбом в подставленные ладони.

— Если бы не моя мягкотелость, вы потеряли бы его двенадцать лет назад.

— Не скажите, командор, не скажите, — покачал головой инквизитор. — Одно дело нападение пиратов и совсем другое — суд инквизиции. Одно дело, когда человек, еще полный сил, теряет семью в результате трагической случайности, и совсем другое, когда у старика отнимают последнюю радость и надежду в жизни. Причем отнимают те, кого он считал своими друзьями и соратниками.

Командор, не поднимая головы, стиснул зубы и поиграл желваками.

— Кстати, я всегда был против тесного общения Глеба с внучкой и вас, командор, много раз предупреждал, что из этой привязанности не получится ничего хорошего. А теперь вы во всем обвиняете меня!

— Да ни в чем я вас не обвиняю, — поморщился командор, поднимая голову. Он прикрыл глаза и помассировал виски кончиками пальцев. — Но ведь можно же было сделать как-нибудь по-другому — есть же у вас закрытые обители, спрятали бы ее, изолировали.

— Невозможно полностью изолировать живого человека. Даже в самой закрытой тюрьме узники общаются хотя бы со своими тюремщиками, а это уже риск. В данном случае неоправданный. И потом, почему вы думаете, что так было бы лучше? Для кого? Для Глеба? По-моему, слабое утешение на старости лет знать, что твоя единственная внучка обречена умереть в каменном мешке, никогда не увидев солнца или человеческого лица. Для самой Вельги? А вы, командор, хотели бы для себя такой судьбы?

— Значит, костер… — глухо пробормотал командор.

Инквизитор пожал плечами.

— Ее не пытали, а яд действует безотказно, так что смерть ее была легкой и безболезненной. И потом, командор, вы переоцениваете мои возможности. Когда дело доходит до открытого разбирательства, я мало что могу изменить: последнее слово остается за коллегией. А там, между нами говоря, есть такие дубы, что дай им волю — они сожгли бы всех женщин в городе, просто чтобы быть уверенными, что в живых не осталось ни одной ведьмы.

Командор пристально посмотрел на инквизитора.

— Скажите, преподобный, вас никогда не мучают сомнения?

Инквизитор вопросительно приподнял брови.

— Я ведь тоже уже не мальчик, — задумчиво продолжил командор. — Не так уж много осталось. Задумаюсь иногда, а что будет ТАМ? И возникает у меня ощущение, что самой достойной «наградой» за наши с вами деяния будет сковородка в аду. — Командор невесело усмехнулся. — Что скажете, преподобный?

— Может быть, — неожиданно согласился инквизитор, помолчав. — В одном я уверен: без наших с вами деяний весь этот мир может стать адом. Вспомните хотя бы об Эльсионе.

Они помолчали, думая каждый о своем.

Командор откинулся на спинку кресла и долгим пристальным взглядом посмотрел на дверь.

— Думаете, он сможет работать после всего этого?

— Не знаю. — Инквизитор поджал губы и покачал головой. — Не знаю… Поживем — увидим. Жаль было бы потерять такого специалиста.

— А если он не сможет… — Командор перевел взгляд на инквизитора, тот молча пожал плечами. Плечи командора сникли, и голова его безвольно опустилась на грудь.

Вначале послышалось негромкое поскрипывание, затем внизу что-то стукнуло. Народ, столпившийся на смотровой площадке, ахнул, шум многотысячной толпы проник в корабль. Капитан-командор вздохнул и посмотрел в иллюминатор. Сквозь толстенные стекла корабля видно было плохо, но причину беспокойства собравшихся тем не менее он выяснил.

В дверь постучали.

— Да? — капитан-командор обернулся.

— Все в порядке, ваша милость. — В каюту вошел Казимир Колодный. Капитан взглянул на прославленного астронома. Все еще крепкий старик, хотя уже давно за пятьдесят, небезызвестный на родине, тем не менее, вынужден был оставить ее и отправиться в далекое плавание. Новообразованной Речи Посполитой труды и заслуги его были ни к чему; если бы не заступничество капитана за прозябавшего в нищете астронома, отрабатывал бы ныне он свой долг в рудниках.

— До отбытия осталось полчаса. Только что отошла главная мачта.

— Я слышал, благодарю, — произнес с ленцой в голосе барон Теофраст Эрих Вильгельм Хейерлинг, таково было полное имя капитана корабля. — На корабле все в порядке?

— В совершеннейшем, ваша милость. Все уже заняли свои места. Отправимся без задержек и точно в назначенное время.

— Когда в Ватикане пробьет полдень, — добавил командор. — Жаль, что Его святейшество не смог прибыть лично на церемонию прощания. — Сказав это, он посмотрел вниз. Кардинал Антоний Бергардийский (он в спешном порядке возглавил церемонию, когда выяснилось, что Папа все же не сможет прибыть) завершал благословение корабля, щедро окропляя его святой водой. Голос его, звучный и удивительно низкий во время соборной службы, совершенно терялся здесь, на холмах близ Болоньи, сквозь стены корабля доносилось лишь невнятное бормотание.

— Amen! — вздохнул хор певчих, стоящих позади кардинала. Подождав минуту, Антоний медленно, с присущим ему достоинством, опустился на колени в пыльную траву. За ним последовали капитан-командор и члены экипажа корабля.

Хейерлинг читал молитву про себя. Слова сами собой возникали в голове, до боли знакомые, но в этот миг наполненные каким-то иным, неведомым ранее, особым смыслом. Молитва закончилась, но капитан не торопился подниматься с колен. Чистый приятный голос певчего затянул где-то в глубине корабля «Отче наш»; губы капитана зашевелились, повторяя за хором певчих слова, и только последние — «но избави нас от лукавого» — произнес вслух. И медленно поднялся.

Его примеру последовал и Казимир. В окно было видно, как поднявшийся с колен кардинал быстро уходит со всей своей многочисленной свитой к трибунам.

Осталось двадцать минут. Барон сел в мягчайшее кресло, Колодный пристегнул его, волнуясь и оттого путаясь, страховочными ремнями из сыромятной кожи. Капитан некоторое время усаживался поудобнее, наконец дал знать навигатору, что тот может быть свободным. Казимир поспешно вышел в коридор, притворив за собою дверь; барон слышал, как он шаркает сапогами с вправленными в подошвы магнитными пластинами, спускаясь по узким ступеням в пассажирский отсек корабля. Послышались глухое бормотание и недовольный голос главного пассажира — представителя Святой Инквизиции на борту «Св. Марии Магдалины» инквизитора Иоанна, или Джованни, на итальянском наречии — Донелли. Знаменитый на всю Италию инквизитор, проведший немало громких процессов, как он сам выражался, с огоньком, никак не мог угнездиться в тесное для его мощной фигуры кресло. Второе по значению лицо на корабле, представитель недавно образованного, но уже снискавшего благожелательность Ватикана и хвалебных слов самого Папы «Общества Иисуса», брат Иосиф, Джузеппе Челесте, достойно перенес упаковывание. Сказывалось иезуитское воспитание: ко всякого рода лишениям ему было не привыкать.

Когда шум внизу утих, Хейерлинг вызвал двигательный отсек, дунув в свисток переговорной трубки. Снизу, после короткого молчания, послышались ответный свист и человеческая речь:

— Слушаю, ваша милость.

Затычку снял сам создатель корабля, московит из Новгорода Великого, некогда бежавший в Польшу Иван Лухманов.

— Какова готовность к старту? — спросил барон, невольно хмурясь.

— Кочегары прогревают двигатели. Скоро отчалим.

Неприятно, когда на корабле заместо капитана всеми делами управляет какой-то перебежчик из страны варваров. Да еще… Барон сдержался и сквозь зубы пробормотал:

— Доложите о полной готовности.

— Конечно, ваша милость.

Спустя примерно минуту Иван рявкнул так, что голос его был слышен сверху донизу по всему кораблю и без всяких переговорных трубок:

— Ключ на старт!

И тут же:

— Началось, ваша милость. Теперь молите Бога, чтобы все прошло с Его помощью.

— Запускайте, — ответствовал барон.

— Ключ на дренаж!

Корабль снова вздрогнул. Начала отходить последняя ферма, поддерживающая его. Внизу послышался мощный гул, он усиливался с каждым мгновением, рос, крепчал, переходя все возможные пределы.

— Зажигание…

Гул перешел в рев, отдаваясь болью в ушах. «Мария Магдалина» сотряслась, задрожала, готовая стартовать в любую минуту.

— Предварительная…

— Промежуточная…

Все, последняя подпорка упала, корабль стоит сам по себе, устремленный в небо, дожидаясь следующей команды. А она не замедлила с появлением:

— Главная!

И почти тотчас же:

— Подъем!

Страшно взревели двигатели, изрыгая из дюз феерические лепестки пламени, окутывая «Марию Магдалину» и все вокруг тяжелой пеленой дыма. Казалось, сама земля задрожала.

И в этот миг освященный корабль начал свое продвижение к звездам…