«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2025 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2004
ПРЕСТУПНЫЕ ХРОНИКИ
КАК УКРАСТЬ «МОНУ ЛИЗУ»
ФОРТУНА
С НЕМИГАЮЩИМ ВЗОРОМ
КЛАССНАЯ ДАМА
Париж нежился в лучах закатного июльского солнца. Но не жарко, нет, не жарко. Не задалось лето! Пройдет — словом добрым никто не вспомнит.
Префект парижской полиции Луи Лепен поморщился. Вино, которым потчевали посетителей в этом кафе, было отнюдь не лучшего качества. Не по цене. Жульничают, мерзавцы!
— Грустно все это, господин комиссар.
Лепен взглянул на инспектора Дриу и усмехнулся:
— Вы серьезно? Вы действительно полагаете, что Альфонс Бер-тильон с его линейками и циркулями оставит вас без работы?
— Теперь он этим не ограничивается, — сказал инспектор. — Мало ему антропометрических измерений, он создает картотеку отпечатков пальцев преступников. Скоро все они будут у него «на карандаше», и нам, порядочным фликам, останется два варианта на выбор: либо сменить профессию, либо превратиться в канцелярскую крысу с пылью на ушах и в сатиновых нарукавниках. Вы можете представить меня в нарукавниках, комиссар?
— Нет? — засмеялся Лепен.
И он был, безусловно, прав. Представить Дриу в столь постыдном облачении было решительно невозможно. Как и в сумрачном зале, заставленном шкафами с тысячами ящиков. Место инспектора было здесь, на шумных городских улицах. В неизменном плаще невнятного фасона и белом котелке, он был плоть от плоти этой жизни. Другой он не знал, другой не хотел, другая жизнь страшила его, как пугает ребенка темная комната.
— Вы напрасно беспокоитесь, Дриу. — Луи Лепен похлопал инспектора по руке. — На наш век преступников хватит, что бы ни говорил на сей счет господин Бертильон. И это так же верно, как… — Комиссар пошевелил пальцами, подыскивая сравнение поубедительнее, но в конце концов воспользовался привычным: — Как невозможно украсть «Мону Лизу».
Инспектор Дриу уныло покачал головой и заговорил о делах насущных — о недавнем ограблении банка в пригороде Парижа и бесчинствах, которые устраивают молодые художники с Монпарнаса. Такой поворот обрадовал Лепена. Ну что это, право, за панические настроения? Делом надо заниматься, а не плакаться в жилетку по поводу и уж тем более — без повода.
…Об этом разговоре комиссар вспомнил месяц спустя, 22 августа 1911 года, когда ему позвонил хранитель Лувра месье Жорж Бенедикт и сбивчиво сообщил, что из музея похищена самая знаменитая картина Леонардо да Винчи, несравненная «Джоконда».
Пять дней спустя на стол комиссара Луи Лепена лег подготовленный инспектором Дриу доклад. В двух экземплярах: один — префекту парижской полиции, второй — присутствовавшему здесь же генеральному прокурору Лекуве, который решил лично надзирать за ходом следствия.
— Ну-с, почитаем, — пробормотал Лепен, пододвигая к себе папку. То же сделал и прокурор.
…Для начала инспектор Дриу сообщал, что его сотрудниками был осмотрен каждый уголок Лувра, проведены сотни допросов, благодаря чему удалось восстановить картину происшествия.
В день похищения, 21 августа, музей не работал, однако в нем находилось немало людей. Помимо охранников, фотографов и копиистов, это были рабочие, которые занимались ремонтом некоторых помещений, а также сооружали строительные леса для лифтов, которыми решили оснастить музей. Скорее всего, именно этими лесами и воспользовался преступник для проникновения в здание. Сделано это было под покровом ночи, после чего злоумышленник несколько часов прятался в укрытии недалеко от салона Карре, где находилась картина и где, к слову сказать, сто лет назад Наполеон Бонапарт венчался с Марией Луизой. Приблизительно в 8 часов утра преступник, облачившийся в блузу рабочего, прошел в салон, снял картину с крюка и открыл мало кому известную дверь, ведущую на «черную» лестницу. Там он перочинным ножом разрезал полоски бумаги, которыми холст был прикреплен к раме. Портрет он завернул в припасенную ткань, раму же засунул под лестницу. Спустившись на первый этаж, он обнаружил, что дверь, ведущая в так называемый «дворик Сфинкса», закрыта. Он отвинтил ручку, но дверь открыть так и не смог. В отчаянии он присел на ступеньки, и в этот момент к нему подошел слесарь, который как раз и должен был починить испорченный замок.
— Извините, месье, — сказал слесарь. — Сейчас все будет в порядке.
— Ничего, — улыбнулся человек на ступеньках. — Я подожду.
Через минуту дверь была открыта, а еще через минуту преступник вышел на улицу и затерялся в толпе.
Ознакомившись с докладом, Луи Лепен задал Дриу несколько вопросов.
— Почему администрация Лувра узнала о краже только 28 часов спустя?
— Все думали, что картина находится у фотографов, которые работают над альбомом, посвященным сокровищам Франции.
— Вы можете поименно назвать людей, которые находились в это время в Лувре?
— Никаких записей не делалось, хотя для этого существует специальная книга.
— Скажите, комиссар, — подал голос Лекуве. — Вы верите, что господин Бертильон сможет пролить свет истины на это дело?
Лепен скептически приподнял бровь:
— Месье, мне известно, что Бертильон нашел на раме картины отпечаток пальца, но перебрать десятки тысяч карточек, сличая их с образцом… это займет не один год. Системы же оперативного поиска пока не существует. А во-вторых, нет гарантии, что преступник уже оказывался в поле зрения полиции, поэтому его отпечатков может просто не быть в картотеке.
Генеральный прокурор мрачно кивнул и повернулся к инспектору:
— Как вы считаете, есть надежда, что картина будет найдена? Инспектор Дриу скрестил руки на груди.
— Мы имеем дело с изворотливым и дерзким человеком, преступный талант которого сравним с талантом великого да Винчи. Поэтому…
Лепен и Лекуве терпеливо ждали, когда закончится взятая инспектором театральная пауза.
— Поэтому у нас нет никаких шансов, — сказал Дриу.
Пока полицейские под руководством инспектора Дриу сбивались с ног в поисках «Моны Лизы», тем же самым занимались репортеры. «Теперь нам открылась тайна ее улыбки, — с горькой иронией сообщал журнал «Ревю де Монд». — Она предвкушала шум, который поднимется с ее исчезновением».
Выдвигались самые невероятные версии. Например: в организации кражи повинен кайзер Вильгельм, который таким иезуитским способом решил унизить недружественную Францию.
Немецкие газеты тут же выступили с собственной догадкой: кражу «Моны Лизы» санкционировало французское правительство, вводя в заблуждение свой народ и желая спровоцировать германо-французский военный конфликт.
Однако версии «политические» быстро уступили место «психопатическим». В газетах стали публиковаться рассказы сотрудников Лувра о нетипичном поведении многих посетителей музея, которые что только не вытворяли перед «Джокондой». В лучшем случае они стояли часами в оцепенении и смотрели на загадочно улыбающуюся девушку, но были и такие субъекты, которые выпивали и закусывали перед картиной, утверждая, что в присутствии такой красоты у них улучшается пищеварение. А один блондин как-то начал раздеваться и даже успел снять штаны… Может быть, задавались вопросом журналисты, похитителя надо искать среди сумасшедших?
Откликаясь на требования прессы, полиция проверила, где в день похищения находились люди, считавшие себя супругами Моны Лизы, ее отцами и братьями. Заодно проверили и тех, кто мнил себя Леонардо да Винчи. Выяснилось, что все они были в своих палатах, а многие, к тому же, в смирительных рубашках.
Получив такую отповедь, журналисты вспомнили, как один их коллега решил привлечь к себе внимание весьма нетрадиционным образом. Он явился в Лувр и стал бриться перед полотном Леонардо да Винчи. И что вы думаете? Никто не обратил внимания на человека с намыленными щеками и бритвой в руке! Так, может, похищение картины — шутка?
Увы, и от этого предположения пришлось отказаться, потому что какая же это шутка, если она никак не кончается? К тому же, не мог же не понимать «шутник», что его проделка выйдет ему боком, еще каким боком!
Затем журналисты переключились на молодых художников-новаторов, которые в экстазе отрицания могли решиться на уничтожение полотна великого флорентийца. Тот же Пикассо, этот нарушитель спокойствия и приличий… Однако у Пикассо нашлось железное алиби.
Тогда Гийом Аполлинер! Правда, этот писака, поэт и критик выступил со статьей, уличающей в халатности служителей Лувра. «Чего вы хотите? — вопрошал он. — Там не встретишь и одного охранника на целой галерее! Лувр охраняется значительно хуже, чем любой заштатный музей в Испании». Но разве нельзя допустить, что этот вопль благородного негодования — всего лишь попытка увести следствие в сторону?
Инспектор Дриу явился в редакцию «Пари-Журналь», опубликовавшего статью, бросавшую тень на Аполлинера, и потребовал объяснить, какие имеются основания для подобных обвинений. Нажим был силен, и редактор журнала не выдержал: неделю назад, рассказал он, в редакции появился незнакомец, который принес с собой несколько статуэток из Лувра. Журнал провел собственное расследование — след вел на улицу Гро, в квартиру Гийома Аполлинера.
Полицейские незамедлительно отправились по этому адресу и во время обыска обнаружили компрометирующие поэта документы — письма некоего Жери Пьерре, из которых стало ясно, что Аполлинер действительно причастен к краже статуэток. Но не к похищению «Джоконды»!
Сенсация стала выдыхаться. Стремясь как-то пришпорить ее, «Пари-Журналь» пообещал вознаграждение — 50 тысяч франков тому, кто предоставит какую-либо информацию о картине. Все напрасно. Тогда газета «Матен» решилась на отчаянный, позже осмеянный публикой шаг — она обратилась к известному ясновидящему, надеясь, что подвластные ему силы позволят приоткрыть завесу тайны. Маг долго смотрел в хрустальный шар, делал таинственные пассы руками, а потом сказал, что, скорее всего, картина уничтожена, потому что он не видит ее ни на земле, ни под землей. Однако все в таком тумане, в таком тумане, что он ни в чем не уверен…
— Шарлатан! — вынес свою оценку комиссар Лепен.
Инспектор Дриу кивнул, соглашаясь:
— Я тоже не верю в чудеса. Для этого я слишком долго служу в полиции. Но в этом деле нам поможет только чудо!
Чудо произошло через два года с небольшим.
Однажды весьма состоятельный и известный в кругах ценителей искусства антиквар из Флоренции Альфредо Джери получил письмо. Некто, назвавшийся явно вымышленным именем Леонарди, извещал Джери, что хочет вернуть Италии то, что принадлежит ей по праву, а именно — «Мону Лизу», в свое время коварно вывезенную Наполеоном.
— Он глуп и невежествен, — сказал Джери своему другу Джованни Поджи, директору знаменитой галереи Уффици.
— Ты прав, — согласился Поджи. — «Джоконду» во Францию увез сам Леонардо да Винчи, приглашенный королем Франциском I, ему же он продал картину за 4 тысячи экю.
— Так я выбрасываю? — Антиквар взял письмо и приготовился бросить его в корзину для мусора.
— Постой, — остановил его Поджи. — А вдруг?..
Совместными усилиями они сочинили ответ, в котором наряду со словами восхищения благородным намерением «Леонарди» было приглашение приехать во Флоренцию для проведения дальнейших переговоров. На конверте Альфредо Джери написал: «Париж, почтовое отделение на площади Республики, до востребования».
Месяц — ни слуху ни духу. Антиквар и его друг мало-помалу стали склоняться к мысли, что кто-то вздумал их разыграть, но тут от «Леонарди» пришло новое письмо: «Нахожусь в Милане. Направляюсь во Флоренцию».
Через несколько дней в кабинете Джери появился молодой человек, который, представившись: «Леонарди, тот самый…» — предложил немедленно проследовать в отель, где он снял номер, дабы антиквар мог убедиться, что он и есть тот самый патриот, готовый вернуть «Джоконду» Италии.
— Надеюсь, 500000 лир (100000 долларов по тем временам) не покажутся правительству Италии чрезмерной платой за мои старания, — потупился молодой человек.
— Разумеется, вы будете вознаграждены по заслугам, — ответствовал Джери, подумав мимоходом, что слова его звучат двусмысленно. По счастью, «Леонарди» не обратил на это внимания.
Антиквар позвонил Джованни Поджи, и вскоре они были в убогом гостиничном номере. Там молодой человек нырнул под кровать и вытащил фанерный сундучок. Послушное пружине, отошло в сторону двойное дно, и перед антикваром и директором галереи предстала Лиза ди Антонио Мария ди Нольдо Герардини, в 16 лет выданная замуж за 35-летнего торговца шелком Франческо ди Бартоломео ди Заноби дель Джокондо.
— Это она! — выдохнул антиквар, а Джованни Поджи, более сдержанный в проявлении своих чувств, сказал:
— Мы должны убедиться в подлинности картины. Сейчас мы отлучимся, дабы призвать на помощь экспертов, а вечером ждем вас в галерее.
Молодой человек улыбнулся и заверил, что обязательно придет.
Через двадцать минут в номер ворвались полицейские. При аресте «Леонарди» не оказал сопротивления, более того, сразу назвал свой возраст (32 года), профессию (маляр), настоящее имя (Виченцо Перуджа), место рождения (Северная Италия), а также рассказал, как похитил «Мону Лизу».
В 1911 году он был в Париже и работал в фирме, которая получила подряд на покраску служебных помещений Лувра. Тогда-то он и увидел «Джоконду», тогда и возникло у него намерение вернуть картину Леонардо да Винчи на родину. Через несколько месяцев он пришел в Лувр в день, когда туда не пускали посетителей, поболтал со знакомым сторожем, после чего отправился побродить по залам. Оказавшись в салоне Карре, он снял со стены картину и вышел на лестницу… Далее все было так, как писал в своем докладе инспектор Дриу.
— Если вы руководствовались исключительно патриотическими соображениями, то почему хотели получить за нее полмиллиона лир? — поинтересовался судья у Перуджи в первый день судебного разбирательства.
Виченцо Перуджа пригладил черные усы и сказал вполголоса:
— Я хотел подсказать правительству, какая сумма будет достаточной для моей бедной семьи. Ведь такой вопрос наверняка возник бы, верно?
Приговор суда был мягким: один год и семь месяцев. Снисходительность Фемиды объяснялась в первую очередь заключением психиатров об «умственной неполноценности» подсудимого. Виченцо Перуджу препроводили в тюрьму. Однако пробыл он там недолго: апелляция, поданная адвокатами, была удовлетворена, и срок заключения уменьшили до семи месяцев, а как раз столько похититель «Джоконды» уже провел за решеткой. Виченцо освободили, и он тут же отправился в свой родной город Дюменцу.
«Мона Лиза» к тому времени уже находилась в Париже.
Вся Италия была против того, чтобы возвращать картину Франции.
— Надо! — с нескрываемым сожалением воскликнул Джованни Поджа. — Однако проститься с ней, как подобает, нам не помешает никто.
Через несколько дней «Джоконда» была выставлена в галерее Уффици. Перед зданием безумствовала толпа желающих взглянуть на шедевр их соотечественника. Любоваться картиной дозволялось не более трех минут, поэтому за один день перед «Моной Лизой» прошло 30000 человек.
В конце декабря картина в сопровождении многочисленной охраны отбыла в Рим. Там она была выставлена сначала во французском посольстве, а потом в галерее Боргезе. Ажиотаж нарастал, число жаждущих соприкоснуться с прекрасным стремилось к миллиону. В последний день экспозиции конным полицейским пришлось разгонять тех «поклонников» «Моны Лизы», которым так и не посчастливилось взглянуть на картину.
4 января 1914 года «Джоконда» вернулась на свое место в салоне Карре. В тот же день 100000 посетителей пришли в Лувр, чтобы поклониться святыне. Были среди них и генеральный прокурор Лекуве, и комиссар Лепен, и инспектор Дриу.
— Все оказалось не совсем так, как вам представлялось, не так ли, Дриу? — заметил префект парижской полиции. — Пришел, взял, ушел. Господи, подумать только, три года шедевр да Винчи лежал в чемодане этого недоумка! А вы накрутили — гений преступного мира, криминальный талант.
Инспектор Дриу помедлил с ответом, а потом сказал:
— Я был прав в главном: если бы не жадность Перуджи, мы бы ее никогда не увидели.
Лепен улыбнулся:
— Зато я не ошибся в отношении месье Бертильона. Помните тот пресловутый отпечаток пальца? Он действительно принадлежал преступнику. А отпечатки пальцев итальянца имелись в архивах Сюртэ, так как Перуджа в свое время попал в участок за попытку ограбления проститутки. И тем не менее Бертильон не смог идентифицировать отпечаток. Когда-то вы сетовали, что скоро нас спишут в тираж… Нет, инспектор, мы еще повоюем!
— Кстати, — повернулся к ним генеральный прокурор Лекуве, — как вы думаете, господа, кайзер осмелится напасть на Францию?
Комиссар и инспектор дружно пожали плечами.
…Кайзер осмелился, и парижанам стало не до высокого искусства. «Мону Лизу» спустили в подвал Лувра, где она находилась до окончания войны. А вот в годы войны следующей — Второй мировой — картину вывезли из Парижа незадолго до того, как в город вошли фашистские войска, и спрятали в одном из старинных замков, находившемся в не оккупированной зоне. Подручные министра иностранных дел Германии фон Риббентропа метались по всей Франции, но картину так и не нашли, а найди — кто знает, не была бы она потеряна навсегда, как случилось это со многими шедеврами, сгинувшими во время войны.
После победы над Гитлером «Джоконда» вернулась на свое место. К тому времени картину закрыли стеклом, потому что у одного ненормального, вовремя задержанного охранниками, в кармане обнаружилась склянка с кислотой, которую он намеревался выплеснуть на холст. Позже, в 1957 году, какой-то психопат бросил в картину камень, и на следующий же день обычное стекло было заменено на пуленепробиваемое. То же и во время нечастых «гастролей» картины по миру: чтобы уберечь полотно от преступных поползновений, в пути его укрывали в стальном ящике, а при экспозиции рядом с картиной всегда находились вооруженные агенты спецслужб.
Что до Виченцо Перуджи, о нем забыли. Известно лишь, что он тоже воевал, демобилизовался в 1921 году и, женившись на одной из своих кузин, уехал в Париж, где открыл москательную лавку. Через несколько лет он умер. А еще говорили, что иногда он приходил в Лувр, чтобы взглянуть на «Джоконду» и пролить, расчувствовавшись, одну-две слезинки.
…Давно стемнело. За окном, в тусклом свете уличных фонарей, бесновался дождь. Его струи, подобно стрелам богов, тугие и острые, громко стучали по оконному карнизу, остервенело вонзались в податливый дерн осиротевших клумб и газонов, больно хлестали по лицам запоздалых прохожих. Шальная свистопляска взбеленившейся непогоды достигла наивысшей грани своей, и, казалось, нет силы, способной остановить нескончаемый поток, который разверзшиеся небеса с наслаждением выплескивали на застывшую в удивленном испуге землю.
Ветер… Будто в панике, метался он по двору, завывая в вентиляционных отдушинах, с жадным любопытством продрогшего бродяги заглядывал в черные окна домов, играючи и с каким-то неистовым злорадством, словно то был прощальный кураж его, раскачивал ветви могучих тополей. А пресытившись забавою своею над раздетыми почти донага исполинами, он срывал с них последние, неизвестно каким чудом уцелевшие листья и дальше, в мрачном хороводе осени, кружил эти листья по промокшему насквозь асфальту…
Но ни дождь, ни ветер нисколько ее не заботили. Здесь, в небольшой уютной спальне было тепло и тихо, и все, что происходило снаружи, казалось ей ненастоящим, потусторонним, обреченным. Сейчас там существовал совершенно другой, далекий мир, от которого их отсекала хрупкая перегородка тонкого прозрачного стекла.
Он лежал рядом, вытянув ноги и уронив голову набок. Дыхание было ровным и спокойным, на лице не вздрагивал ни один мускул. «Сон праведника», — подумала она и, улыбнувшись, коснулась ладонью мягких растрепанных волос. После, сбросив на пол шелковую простыню, приняла сидячее положение, посмотрела на его обнаженное тело. При мысли о недавних минутах близости в груди сладко заныло. Приятная истома нежной волной пробежала от кончиков пальцев ног до макушки головы, теплыми струями растеклась по всему телу и неожиданно резко собралась в плотный комок где-то в низу живота.
Неистребимое желание разбудить его и все начать заново захлестнуло ее горячим ливнем страсти, и она, смакуя в памяти недавно пережитое, снова жаждала ощущать на себе мягкие прикосновения сильных рук, чувствовать обжигающую влагу теплых губ, слышать его ласковый шепот. В какое-то мгновение она находилась у последней черты, вот-вот была готова дотронуться до него, чтобы разбудить, но вовремя спохватилась. Нагнулась, подняла с пола простыню.
«Завтра… Завтра никуда от нас не уйдет. Оно снова наступит, и мы будем вместе. Отныне и всегда. — Подумав так, она легла на спину, заложила руки за голову и посмотрела на свое отражение в зеркале, висевшем над кроватью. — Наконец-то! — ликованию ее не было границ. — Завтра свершится то, о чем я мечтала целый год! Двенадцать долгих месяцев нервотрепки, мучений и неизвестности. Но завтра все будет позади, все останется в воспоминаниях. Он расскажет о нас своей жене… И жена обязательно, без лишних разговоров согласится на развод. Ведь семья их, по сути, давно распалась. Он сам очень часто говорил, что уже не один год живут они просто так, по инерции. По инерции рядом спят, отмечают праздники, по инерции ходят в гости. Он повторял это сотни раз и каждый раз добавлял, что еще немного, и расставит точки над «i»… Все случится завтра!»
Она продолжала смотреть в зеркало и улыбалась, представляя себя с ним на палубе роскошного лайнера, увозящего их в турне по Средиземноморью. Кипр, Греция, Италия, Франция… Она покажет ему мир, где он ни разу не был и информацию о котором черпал лишь из газет и телепередач. Она покажет ему театр Диониса в Афинах и арку Галерия в Салониках, он собственными глазами увидит церковь Святого Неофита в Пафосе и уникальные культовые постройки на Мальте, перед его взором предстанут самое чрево неаполитанских катакомб и собор Сан-Лоренцо в Генуе… Потом они будут нежиться в ласковых водах Средиземного моря, бродить босиком по горячему песку Лазурного берега, будут держаться за руки, будут трепетать от близости друг друга… Ждать осталось недолго. До той поры, когда ей ни с кем не придется его делить.
— Спокойной ночи, любимый, — совсем тихо прошептала она, закрывая глаза.
Вскоре она ничего не слышала и не чувствовала. Она спала…
Завтра наступило, как обычно, в половине восьмого. Повинуясь давно выработанному рефлексу, она открыла глаза ровно за секунду до того, как часы с боем наполнили спальню мелодичным, отшлифованным звоном. Пытаясь освободиться от пут сковавшего тело сна, с удовольствием потянулась, а всмотревшись в зеркало под потолком, проснулась окончательно: в постели она находилась одна. Часто-часто заморгав ресницами, чтобы согнать с глаз последние остатки дремы, повернула голову. Смятая подушка одиноко украшала изголовье второй половины кровати.
«Похоже, сегодня пойдет зеленый дождь», — решила она, будучи не в силах прийти в себя от изумления. Этого не случалось ни разу за целый год их еженедельных встреч. Всегда первой поднималась она и тратила уйму драгоценного времени на то, чтобы разбудить его. Продолжая недоумевать, она свесила ноги с кровати, когда из кухни донеслись запах почти готовой яичницы и аромат свежезаваренного кофе. «С ума сошел, дурачок!» — чуть было не воскликнула она вслух и, соскочив с кровати, засеменила на кухню.
Он, облаченный в атласный халат цвета ядовитой лазури, стоял у плиты и неуклюже прокалывал ножом вздувавшиеся на сковородке пузыри. Кофейник, источая терпкое благоухание, дымился на приготовленном подносе.
Остановившись в дверном проеме, она едва ли не с материнской лаской в глазах принялась наблюдать за его неумелыми попытками довести задуманное до конца. И когда он все так же неуклюже разделался с очередным пузырьком, сказала:
— Сейчас слишком рано для кофе. Пока мы будем уплетать яйца, кофе обязательно остынет.
От неожиданности он вздрогнул и выронил нож. После повернулся к ней лицом. На губах его играла веселая улыбка.
— Я как чувствовал — не успею, — посетовал он, продолжая улыбаться.
— Не успеешь — что?
— Как «что»? Завтрак в постель подать, конечно…
Она подошла совсем близко, обняла его за шею.
— Зачем? Ты прекрасно знаешь, я сама люблю готовить для нас и завтраки, и обеды, и ужины…
— …и полдники, и полуночники, и тому подобное, — дурачился он, обхватывая ее за талию. Неожиданно его лицо сделалось серьезным, и он вполголоса, но твердо произнес: — Выходи за меня замуж… А когда подрастут наши дети, завтраки по утрам будут нам готовить они…
При этих словах на глаза ее навернулись слезы. Не желая показаться слишком сентиментальной, она уткнулась лицом ему в грудь и несколько раз подрад судорожно кивнула.
— Хорошо, — ответила она шепотом и так же шепотом повторила: — Хорошо…
Он осторожно взял ее за подбородок, мягко приподнял его, приблизил к ее лицу свое. Она призывно приоткрыла рот, и их губы соединились в долгом поцелуе. Поначалу поцелуй этот был ровным и спокойным, но с каждым мигом желание, взорвавшееся в них шаровой молнией, делало его более жгучим и изощренным. В конце концов он поднял ее на руки, отнес в спальню и уронил на кровать, где каждый полностью отдался во власть другому.
Там, в спальне, для них перестал существовать весь мир. Там они перестали существовать друг для друга. Сейчас для них не существовало ничего, кроме беспредельной, дикой, животной страсти. В порыве звериной похоти они готовы были растерзать друг друга. Они стонали и рычали, душили друг друга в жадных объятиях и не слышали и не чувствовали ни хруста ее суставов, ни боли от содранной кожи на его спине. Им было на все наплевать…
Менее чем через минуту оба затихли. Изможденные и обессилевшие, они лежали радом, с наслаждением вдыхая тяжелый запах своих влажных тел. Так продолжалось еще около минуты, после чего она приподнялась на локте, поцеловала его в висок.
— Такого со мной не случалось ни разу, — призналась она хриплым голосом.
— Аналогично, любимая. — Он провел рукой по ее скользкой от пота груди и вдруг потянул носом воздух. — Завтрак!
Соскочив с кровати, он помчался на кухню выключать газ. Она засмеялась тихим, счастливым смехом.
…За завтраком им пришлось довольствоваться только кофе и бутербродами. Ели молча, каждый думал о чем-то своем. Она не сводила с него глаз, его взгляд блуждал где-то за окном. Взгляды эти, полные взаимного обожания, встретились, когда он сделал последний глоток кофе.
— До которого часа сегодня?
— До двух, потом свободна. Ты успеешь к этому времени объясниться… — тут она запнулась, — объясниться с ней?
— Скорее всего. В сущности-то, разговор предстоит недолгий: прости, прощай и разбежались…
— Зачем ты так? — Чувство, отдаленно напоминающее вину, посетило ее ликующую душу, и ей стало немного обидно за ту незнакомую женщину. — У нее ведь тоже сердце есть…
Он ответил не сразу, после некоторого молчания, словно собирался с силами для того, чтобы решиться и поставить ее в известность.
— Я… я сначала не хотел, чтобы ты знала… Ну, ты должна понять — я все-таки мужчина, и в данной ситуации… Другими словами, полгода назад у нее появился человек, и отношения их просто кричат о серьезности намерений. — Он легко усмехнулся. — Хотя она наивно полагает, что я нахожусь в полном неведении… Я хочу сказать, любимая, что супруга моя расстанется со мной с радостью да еще и расцелует на прощанье, в знак благодарности.
Она ничего не ответила. Лишь с огромным облегчением вздохнула.
— Мне пора, — он поднялся из-за стола. — Подъеду в районе двух, хорошо?
Она согласно кивнула:
— Приезжай. Сходим, купим тебе дубленку и шапку на зиму. Ты же почти раздетый, и зима на носу…
Она не успела договорить, а лицо его уже приняло землистый оттенок. На лбу собрались морщины, нос и подбородок заострились. Она прикусила губу, проклиная себя за болтливость, подарила ему виноватый, но полный искреннего раскаяния взгляд.
— Я по профессии инженер, — выдавил он возмущенно.
— Я знаю… Знаю, что ты инженер, — она догадалась, к чему он ведет разговор.
— А ты трудишься на посту вице-президента известной туристической компании.
— Да.
— Но эта дистанция, как бы велика она ни была, не дает тебе права относить меня в разряд альфонсирующих авантюристов. Повторяю: профессия моя — инженер, а не жиголо. Дошло?
Она слабо кивнула с тем же виноватым выражением на лице.
— Скажу еще, — продолжал скрипеть его возмущенный голос. — Если твои попытки взять на себя мое содержание не прекратятся, то прекратятся наши отношения… Извини за резкость, хорошая моя, но по-другому я не могу.
Скрестив на груди руки, он подошел к окну и замолчал. Она встала сзади, положила ладони ему на плечи, прижалась щекой к широкой спине.
— Прости. Очень прошу, прости меня. Я постараюсь больше никогда, ни при каких обстоятельствах… Мне нельзя тебя терять, родной. Ни за что нельзя!..
Он спустился по широкой лестнице старинного парадного, вышел в серую стынь промозглого осеннего утра. «Ох, и погодка, мать ее! — выругался он про себя, зябко кутаясь в старый, видавший виды плащ. — Но все же потише, чем вчера…» Он вспомнил минувший вечер и, словно опасаясь, что буря в любую минуту может разразиться вновь, надвинул на самые брови кепку, которая на своем веку повидала никак не меньг ше плаща.
Итак, сейчас ему нужно домой. Пора поставить свою благоверную в известность, что ему она давно не пара и что отношения их следует прекратить. Слез, конечно, будет!.. Однако это можно пережить. Если он обозначил перед собой цель, надо добиваться ее любыми путями, любыми способами и, разумеется, для достижения положительного результата можно жертвовать многим. А уж семейным счастьем второй своей половины!.. Да и кто она есть? Заурядная толстуха, работающая воспитательницей в детском саду. Максимум, что ей светит, — дорасти до заведующей. Нет, такая спутница жизни не для него. То ли дело ОНА! Умная, стройная, достаточно симпатичная (ну, чем не экстерьер!), с хорошими манерами и массой полезных связей. Именно такая и нужна ему — молодому инженеру, чья карьера на забытом Богом заводе оставляет желать лучшего. Она олицетворяла собой богиню случая, Фортуну, неожиданно подмигнувшую ему однажды. «Фортуна», конечно, несколько старовата, но в настоящий момент такие мелочи в расчет не принимаются. И потом, он не собирается находиться подле нее вечно. Когда почувствует, что прочно стоит на ногах, все подведет к финалу. Тонко и грамотно подведет. К известному финалу… Но пока нужно ухватиться за нее крепко-накрепко и держаться, сколько хватит сил. Все так делают: держатся за свою удачу до тех пор, пока она не повернется к ним задом и не задаст стрекача. Но его-то Фортуна задом к нему не повернется и стрекача не задаст, это точно!..
…Дверь открыла жена. Она с немым укором смотрела на него, пока он возился с замком, а затем спросила усталым бесцветным голосом:
— Ну? Что на этот раз? У сменщика заболела теща, авария на заводе или опять в милицию попал?
Он посмотрел в ее большие глаза, которые на заре их совместной жизни казались ему добрыми. Теперь же иначе как глупыми он назвать их не мог.
— Нужно поговорить, — обронил он равнодушным тоном и, не раздеваясь, прошел в комнату.
Жена последовала за ним.
— О чем?! — воскликнула она. — О чем разговаривать? Я не могу больше выслушивать твою откровенную ложь и делать вид, будто верю этому. Не могу, понимаешь? — В ее словах отчетливо звучали горечь и обида. С трудом сдерживая подступивший к горлу соленый ком, она продолжала: — Попробуй, объясни мне, чем я заслужила невнимание и равнодушие с твоей стороны? Чем я заслужила твое едва ли не презрение, почти ненависть? Я, человек, который пять лет делил с тобой плохое и хорошее, победы и неудачи?.. Попробуй, объясни, и мы вместе подумаем, как решить нашу проблему. Не получится самостоятельно, обратимся к специалисту, к психологу, к кому угодно… Ведь я, несмотря на твое отчуждение, не стала любить тебя меньше, и для меня очень важно сохранить семью…
Усевшись на стул, он тяжело вздохнул с видом человека, ужасно уставшего от нудных и бесполезных разговоров.
— Нет, дорогая, ты все-таки намного безнадежней, чем я предполагал ранее, — он подарил ей снисходительную усмешку. — Но это уже дело последнее… Вот что я хотел тебе сказать: я ухожу. Причем навсегда ухожу. У меня есть женщина, мы любим друг друга и хотим быть вместе, хотим быть счастливы. Как считаешь, имею я право на простое человеческое счастье? А с тобой у нас давно все закончилось, и ты, мне кажется, не можешь с этим не согласиться… Только не надо! — добавил он, увидев, как широко распахнулись ее ресницы. — Не надо эмоций, не надо истерик. Давай разойдемся, как цивилизованные люди, просто, как два человека, которые вовсю старались, но у них, увы, ничего не вышло.
— А обо мне ты подумал? — Голос ее дрожал, глаза наполнились слезами.
— О-хо-хо! — Он вальяжно положил ногу на ногу. — Если бы ты знала, родная, сколько я о тебе всего передумал. Вспомнить страшно.
По ее щекам медленно покатились первые слезинки. Ее унизили! Надсмеялись! Плюнули в душу! За что?!.. А тот, кто это сделал, развалился сейчас на стуле и продолжает нагло ухмыляться ей в лицо. Как же она его ненавидит! Но… все равно продолжает любить. Да, она продолжает любить этого подлеца!
Не выдержав, она разревелась в голос и убежала в ванную.
«Началось, — он поморщился, схватил со стола пачку сигарет. — Хотя, не может быть все гладко в нашей жизни…»
Не успел он докурить, как в комнату вошла жена. Она больше не плакала, и лишь покрасневшие глаза говорили о недавних рыданиях.
— Ты решил это окончательно? — спросила она спокойным голосом. На удивление спокойным.
— Да. Сегодня же я съезжаю. Собери, пожалуйста, мои вещи, я приду за ними ближе к вечеру… Теперь насчет квартиры. Квартира твоя, и я не собираюсь заявлять о своих правах на нее. — Он поднялся. — Ну что, супруга? Целоваться на прощание, думаю, не стоит, не тот момент. Бывай, еще свидимся…
И он энергичным шагом направился к выходу.
«…Господа судьи! — дурачился он про себя, нажимая кнопку вызова лифта. — Считаю необходимым заявить, что сурового наказания ваш раб покорный не заслуживает. Взгляните на ситуацию в несколько ином, более приземленном плане: данная женщина — всего лишь еще одна брошенная жена, каких по миру миллионы. Ежедневно на планете происходят тысячи подобных инцидентов. Но что поделать! Кто-то должен купаться в прелестях жизни, а кто-то просто существовать. Согласен, счастье придумано для всех, однако, как ни печально это сознавать, не каждому оно улыбается».
Он вошел в лифт и, когда двери за ним закрылись, совершенно серьезно, сквозь зубы, процедил:
— В конце концов, я не по трупам шагаю!
…А женщина, которая пять лет назад, сияя от радости, шла с ним под венец, сидела, глядя в одну точку, и думала обо всем, что сейчас услышала, обо всем, что происходило в течение последних нескольких лет. Она отматывала цепь событий назад, пытаясь отыскать момент, с которого началось их отдаление друг от друга, но тщетно. Она его проморгала, этот момент.
Внезапно она поймала себя на мысли, что ею начинает овладевать сонное безразличие ко всему, что происходит вокруг, и ко всему, что творится внутри нее самой. Ей стало душно. Она поднялась с кровати, на негнущихся ногах подошла к балкону, вышла на свежий воздух. Было холодно, но она не обращала внимания на пронизывающую до костей сырость. Весь мир вдруг предстал перед ней таким, каким он был на самом деле: серым, ненастным и молчаливым.
Стал накрапывать дождь. Его капли тронули гладь тяжелых луж мелкой рябью. Женщина свесилась с перил и посмотрела вниз. Круги в лужах показались ей необычно далекими, но человек, который сегодня ушел от нее навсегда, был еще дальше. Случись ей погнаться за ним, она его не вернула бы. Да и зачем куда-то бежать? У нее еще остались круги на воде, они намного ближе.
Женщина перегнулась через перила сильнее и с удивлением обнаружила, что ее ничто не держит, что она свободна, и от ощущения этой свободы сделалось легко и спокойно. «Только круги в лужах растут почему-то прямо на глазах», — наивно подумала она. Больше она ничего не успела подумать. Застрявший в горле крик, яркая короткая вспышка, и изнуряющая серость сменилась вечной, спасительной мглой…
…Он вышел из троллейбуса, посмотрел на часы. «Все-таки опоздал, — думал он, направляясь в сторону нужной улицы. — А впрочем, ничего страшного, подождет немного, не растает. Под зонтом ведь ждать будет!»
Он шагал, подставив лицо мелким брызгам моросящего дождя, и, сам того не замечая, улыбался. В мыслях он находился далеко отсюда. Далеко от надоевшей осени, от постылых луж, слякоти, ненастья. В воображении его одна за другой возникали картины, освещенные ярким солнцем, согретые теплом морской бирюзы, насыщенные ароматами дорогого парфюма и коллекционных вин.
Наконец-то он лично увидит цивилизованную жизнь, о которой столько слышал и читал. Что она там болтала об исторических памятниках? Ерунда! На кой они сдались ему, эти достопримечательности. Казино и ночные клубы — вот место, где жизнь бурлит и движется, а музыка, застывшая в камне, — это кладбище. Ему оно неинтересно…
Потом, вспомнив их утренний разговор, он подумал, что было бы все же неплохо вытянуть из нее деньжат на шапку и дубленку. С опозданием он понял, что перестарался в показной порядочности своей. В следующий раз нужно быть менее решительным, и тогда она сможет навязывать ему свои прихоти. А такого рода прихоти его как нельзя более устраивали…
Насвистывая себе под нос что-то веселое, он повернул за угол, дошел до подъезда фирмы, где она работала, и только потом на противоположной стороне улицы заметил грузовик и группу людей, окруживших пятачок перед капотом автомобиля. «Авария, — машинально подумалось ему. — Похоже, сбили кого-то». Поискав ее глазами, он решил, что она, видимо, задерживается в офисе, и, чтобы хоть как-то убить время, двинулся к толпе зевак.
— Что здесь? — тронул он за локоть, стоящего к нему спиной мужчину.
— Да женщина, — ответил тот, заметно оживляясь. — Выскочила из турагенства — в ларек, наверное, торопилась, — а тут, как на грех, обалдуй этот из-за поворота. Ну, и… — Тут мужичок развел руками, давая тем самым понять, что ничего больше объяснять не следует. Все и без того должно быть предельно ясно.
Ни слова не говоря, он оттолкнул собеседника в сторону, проигнорировав его слабые протесты, и принялся энергично работать локтями, пробиваясь к эпицентру скопления людей.
Сначала он увидел неестественно подломленную ногу, обутую в знакомый сапог и прикрытую полой знакомого ему плаща. Затем его взгляду открылся весь плащ, и, наконец, он увидел ее лицо. Лицо, которое он целовал не далее чем шесть часов назад, лицо человека, в котором он нуждался, как в глотке воды среди пустыни. Это, без единой кровинки, лицо смотрело на мир немигающим взором. Остекленевшие глаза были устремлены прямо на него, и ему сделалось дурно. Опустив плечи, он повернулся к ней спиной. Толпа молча расступилась, освобождая ему путь, и снова сомкнулась вокруг мертвого тела в скорбном любопытстве.
…Он шел, не разбирая дороги, не зная, куда идет. Очередной порыв ветра сорвал кепку с его головы и уронил ее на мокрый тротуар. Он этого даже не заметил. Моросящий дождь сменился хлещущим ливнем. Струи воды, стекавшие по лицу, делали незаметными для прохожих катившиеся градом слезы. Хотя прохожим не было никакого дела до одинокого мужчины, бредущего неизвестно куда: они все спешили по своим делам.
Только он никуда не спешил. Он шел и плакал, он искренне, от всей души себя жалел. Опять он превратился в неудачника, каким был все двадцать пять прожитых лет. По-прежнему его не ждет ничего, кроме серой житейской рутины, нудной, никому не нужной работы и толстухи-жены, которая будет открывать по вечерам дверь и с собачьей преданностью смотреть на него большими коровьими глазами.
При мысли о жене он неожиданно пришел в себя, встряхнулся, утер с лица слезы и капли дождя. «Ладно! Не жили богато — не стоит начинать. — Он в твердой надежде сплюнул на тротуар. — Дома скажу, все было обыкновенной шуткой, дескать, просто хотел посмотреть на ее реакцию».
И, поплотнее запахнув плащ, прибавил шагу…
Эта история произошла несколько лет назад, поздней осенью. В те дни северный циклон со шквальным ветром и мокрым снегом обрушился на Побережье, объявив о полном господстве зимы, и сразу стали серыми и неуютными парки и набережная, опустели пляжи, закрылись пивные и кафе, торгующие мороженым, и даже самые стойкие курортники собрали чемоданы и сбежали из отсыревших и холодных номеров. Жизнь в нашем городе окончательно угасла.
Я брел по набережной, втянув голову в плечи и опустив лицо, чтобы хоть немного уберечься от острых секущих потоков дождя. Время было во всех отношениях паршивое. Во-первых, погода. Во-вторых, дела в моем частном сыскном агентстве. Они шли из рук вон плохо. Если в сезон мы жили за счет многочисленных жалоб курортников, которых шерстили местные воришки, то в межсезонье занимались в основном «субботниками», за которые, как известно, традиционно не платят. В довершение всего, закрылись мои любимые бары, в которых я любил посидеть после рабочего дня с бокалом портвейна. И вот теперь, с худым кошельком в кармане, я шлепал промокшими насквозь ботинками по лужам мимо «Ветерка», «Чайки» и «Прибоя» с заколоченными окнами и проклинал в уме непогоду.
От порыва ветра рядом со мной распахнулась дверь кафе и призывно скрипнула пружина. Это было одно из тех немногих заведений на набережной, которое работало круглый год. Мы как-то заходили сюда с Лешкой, и в моей памяти отложилось, что плов здесь готовят из рук вон плохо, а лепешки настолько черствые, что их можно с успехом использовать в качестве подставки под сковороду. И все-таки я направился к распахнутой двери, потому как мокнуть под дождем было уже невмоготу.
Не успел я переступить порог заведения и втянуть носом крепкий запах спиртного и жареного мяса, как услышал, что меня кто-то зовет.
Я решил, что это Лешка вернулся с «субботника», и, предвкушая крепкую попойку, остановился и обернулся. Но в это же мгновение какая-то особа женского пола прямо перед моим лицом раскрыла зонтик. Он хлопнул, словно парашют, и моя физиономия в очередной раз подверглась атаке холодных капель.
— Кирилл! Вацура!
Нет, это был не Лешкин голос. Я обошел зонтик и, сразу забыв о нем, посмотрел на расплывшуюся от дождя и тумана набережную. По асфальту, который из-за луж казался зеркальным, в мою сторону шел Сергеич, старший оперативник из местного ОВД, капитан милиции Случко Сергей Сергеевич. Он был в утепленном спортивном костюме с розовыми полосами, а на его голове трепыхался полиэтиленовый пакет. По своему обыкновению, он был небрит, отчего напоминал торговца с продовольственного рынка. Сергеич махал рукой, но смотрел куда-то вниз, будто бы на ноги дамочки с зонтиком. Фигура его была угловатой, словно сделанная ребенком из палочек, ракушек и камешков. Казалось, что энергия поступательного движения сосредоточена в его правом плече, а все остальное — голова, грудь, болтающиеся плетьми руки и такие же безвольные шаркающие ноги — волочилось следом.
Сергеич приблизился ко мне, стянул с головы пакет и выждал долгую паузу, прежде чем что-либо сказать. Его руки свободно висели вдоль тела, но были чуть согнуты в локтях, отчего создавалось впечатление, словно Сергеич нес два арбуза, да у него их сперли, а он этого до сих пор не заметил. Мне хотелось треснуть его чем-нибудь тяжелым по голове, чтобы выровнять ему и руки и взгляд.
— Твой Леша в аварию попал, — произнес Сергеич хриплым голосом, провожая глазами дамочку с зонтиком.
Вот тут-то я сразу забыл и про кривые руки Сергеича, и его неподъемный взгляд, и мокрые спутавшиеся волосики, которые он методично приглаживал ладонью.
— В аварию? — переспросил я и скривил лицо, будто опер предложил мне теплого пива с протухшими креветками. — В какую еще аварию?
— В аварийную аварию, — уточнил Сергеич и смахнул со лба криво обрезанную челку, словно большую тяжелую муху. — Я тебя уже целый час ищу. Почему ты не в офисе?
Я пялился на Сергеича и никак не мог понять, что он от меня хочет и какая связь между моим офисом и аварией. Я хотел знать только одно: что с Лешкой?
— На Мокром Перевале, — ответил Сергеич и почему-то кивнул в сторону моря. — Под Кажмой.
Теперь Сергеич пристально смотрел мне в глаза. Это случалось с ним только тогда, когда он хотел придать своим словам особо веское значение. Порыв ветра приподнял и прилепил к его шее мокрый воротник. Сергеич покрутил головой и добавил:
— Что-то с его «Нивой» случилось. На большой скорости заклинило двигатель, машину закрутило на скользкой дороге, она ударилась в заграждение, и Леша вылетел через лобовое стекло. Был бы пристегнут — остался бы жив.
— Что значит — остался бы жив?! — заорал я и схватил его за мосластый локоть.
Сергеич перевел взгляд на мое плечо, будто по нему ползла омерзительная гусеница, и процедил:
— Это значит, что твой Леша в морге.
— В морге?!
Сергеич болезненно поморщился, посмотрел по сторонам и подтолкнул меня к мокрому кустарнику.
— Ты чего орешь? — зашипел он, поднеся свой костлявый кулак, похожий на ржавую шестеренку, к моему лицу. — Прикрой рот! Дюдики хреновы… С вами связываться — себе в убыток…
Мокрая ветка шлепнула меня по лицу. Я провел ладонью по губам.
— Ну, Сергеич, — пробормотал я, — с такой новостью ты бы лучше в море утопился…
— Я хорошо плаваю, — ответил он. — А в машине всегда пристегиваю ремень безопасности. И, в отличие от вас, придурков, своевременно прохожу технические осмотры… Связался же я с вами! Какого черта вы нарушаете правила эксплуатации автомобилей?
Наверное, Сергеич брызгал слюной, но из-за дождя этого не чувствовалось. Я не мог поверить в то, что Лешки уже нет в живых. Еще позавчера утром я видел его в офисе. Он готовил кофе на электроплитке и нечаянно перевернул турку. Головокружительный запах не выветрился до сих пор.
— Разве он собирался вернуться из Кажмы сегодня? Ты ничего не напутал? Ты уверен, что он в морге?
— Купи лейкопластырь и заклей им себе рот! — злобно посоветовал Сергеич и снова оглянулся. — Я только что вернулся с опознания. Не дай Бог ты кому-нибудь скажешь, что это я отправил Лешку в Кажму! Меня в это дело не впутывай. О «субботниках» ни одна собака знать не должна, понял? Запомни: он поехал туда по своим личным делам. Никакого письма из Кажмы я тебе не передавал. Кстати, где оно?
Чернота залила мою душу. Я смотрел на бушующее море с пятнами грязной пены. Тяжелые волны методично накатывали на пустынный пляж… Лешка хотел стать «моржом» и пытался купаться в море круглый год. Однажды в январский шторм он на спор поплыл к буйку. Я с трудом вытащил его из-под воды. Потом он месяц лежал в больнице…
Я судорожно сглотнул, стараясь справиться с приступом удушливой жалости к своему неудачливому компаньону.
— Ты меня слушаешь? — спросил Сергеич и, стукнув меня кулаком в грудь, пытливо заглянул мне в глаза. На кончике его носа висела мутная капля. Я тупо смотрел на нее и ждал, когда она упадет.
— Слушаю, Сергеич, слушаю.
— Давай дуй в свой дурацкий офис и найди это письмо. Если на нем стоит регистрационный штамп отделения милиции, то немедленно принеси его мне. Лично в руки! Если штампа нет — сожги. Задача ясна?
Сергеич думал только о себе. Своей нарочитой грубостью он пытался прикрыть трусость. У меня из головы не выходил Лешка, а Сергеич был озабочен своей репутацией.
Я мчался в больницу по встречной полосе, включив дальний свет и пронзительно сигналя, чего никогда бы не сделал благоразумный опер Сергеич. Летящие на меня машины, издали завидев мой «жигуль», похожий на болид, съезжали на обочину. Люди, стоящие на тротуаре, шарахались в стороны, когда из-под колес моей машины вылетали струи воды. Но я не обращал на все это внимания. Чувство вины с каждой минутой все больше наполняло меня, и я мысленно спрашивал себя: что я мог сделать, чтобы этой беды не произошло?
То, что случилось с Лешкой, не укладывалось в моей голове. Я всегда считал его самым бестолковым и посредственным сотрудником, который хорошо умел разве что сваливать на меня свои проблемы. Но сейчас, когда его не стало, мне показалось, что произошла катастрофа и теперь не только развалится мое детективное агентство, но и вообще вся моя жизнь пойдет наперекосяк…
Мокрый Перевал… Будь проклято это место! И когда дорожники проведут там нормальную разметку и поставят нормальные знаки? Я словно наяву видел перед собой перевал, который мы с Лешкой проезжали десятки раз. Летом там от зноя плавился асфальт и хор цикад заглушал натужный рев двигателя. А зимой дорога покрывалась наледью и тяжелые снежные тучи застревали в колючем голом лесу, закрывая своим мягким сырым брюхом панораму побережья. Туманы там стояли неделями.
Я представил, как его машина ударяется об ограждение и Лешка вылетает через лобовое стекло. Что могло случиться с машиной? И почему Лешка не пристегнулся ремнем безопасности? Вот это как раз самое странное. Он мог сесть за руль с похмелья, мог не вписаться в параметры гаража, мог угодить в кювет. Но ремнем безопасности он пристегивался всегда и немедленно, как только садился за руль. Надо звонить Сергеичу и выяснять, где находится Лешкин автомобиль и кто проводит экспертизу…
Я невольно надавил на педаль тормоза… Стоп! Остынь, горячая голова! Что это мне даст? Зачем лезть со своими дурацкими вопросами к экспертам? Только мешать им! Моя суета Лешке уже не поможет. И Сергеич ничего мне не скажет, пока я не отыщу письмо из Кажмы. Он сейчас ни о чем другом думать не может, только об этом письме. Сдрейфил Сергеич, здорово сдрейфил! И все потому, что косвенно виноват в случившемся. Лешка поехал в Кажму не по своей и не по моей воле. Он отрабатывал «субботник». Местное отделение милиции в лице Сергеича позволяло существовать нашей частной детективной конторе только при том условии, что мы раз в неделю будем бескорыстно разбираться с кляузами, жалобами и прочими нудными заявлениями трудящихся. На эту рутину у следователей и оперов не было ни времени, ни желания, вот Сергеич и припахал нас. То, что мы работали за милицию, знал только он и еще два-три милиционера. Если информация об этом просочится к начальству, то на голову Сергеичу свалятся большие неприятности. Потому он и торопился заполучить главную улику — письмо из Кажмы.
Я напряг мозги, стараясь вспомнить, о чем говорилось в этом письме. Кажется, это было письмо от девочки. И, если не ошибаюсь, из школы. Но ничего более конкретного я вспомнить не мог. Наверное, я не стал его читать и сразу отдал Лешке.
Я развернулся и поехал в офис.
В офисе, естественно, уже никого не было. Суббота, конец рабочего дня! Я мысленно выругался и перестал давить на кнопку звонка. Пришлось лезть в карман за ключами. Частная детективная контора располагалась в полуподвальном помещении, за тяжелой стальной дверью, которая была единственной защитой от внешнего мира. Сигнализация отсутствовала, так как красть у нас было нечего, если, конечно, не брать во внимание два старых компьютера и доживающий свой век ксерокс.
Я отворил дверь и спустился в коридор. Под потолком горела лампочка. Последний, кто уходил, забыл погасить свет. Мелочь, но эта небрежность вдруг вызвала во мне бурю негодования. Я в сердцах пнул мусорную корзину, оказавшуюся у меня под ногами, и тотчас наступил на лужу, которая блестела у стены. Ну вот, еще один сюрприз! Я на всякий случай огляделся, чтобы не вляпаться во что-либо более серьезное. Хоть с моей куртки ручьями стекала дождевая вода, было понятно, что лужа образовалась здесь до моего прихода. Можно было подумать, что это оправился какой-то невоспитанный кот, но никакой живности мы в офисе не держали.
Я снял куртку и нацепил ее на вешалку. В глубине души вдруг шевельнулось ничем не обоснованное тревожное чувство. Я взглянул на тонированное стекло перегородки, разделяющей кабинеты, и неожиданно для самого себя позвал:
— Лешка?
Это имя сорвалось с моих губ невольно. Смысла в этом поступке не было никакого, но, тем не менее, я приоткрыл дверь общего кабинета и заглянул туда едва ли не в полной уверенности, что кого-то сейчас увижу.
Я прошел между столов, глядя на протертую до подложки ковровую дорожку, встал рядом с жалюзи, которое закрывало окно, и, оттянув пальцем планку, посмотрел сквозь запотевшее стекло на темный и мокрый двор. Блестящие от влаги кусты самшита раскачивались под порывами ветра, по мокрому асфальту скакала картонная коробка. Тоска! Казалось, что природа плачет и умирает, горюя по Лешке.
Я сел за Лешкин стол. Перекидной календарь за прошлый год. Огрызок карандаша. Пластмассовый крокодильчик из «кин-дер-сюрприза». Несколько мелких монет, сложенных стопочкой… Я почувствовал, как внутри у меня что-то тает и сгибается, а горло словно сжимает чья-то рука. Вообще-то я редко бываю сентиментальным, но именно Лешка чаще всего вызывал во мне приливы удушливой жалости. Несколько лет назад, когда он работал участковым милиционером, от него ушла жена, и с тех пор до сегодняшнего дня он стремительно дичал. Узкоплечий, маломощный и беззлобный человечек не привлекал внимания прекрасной половины человечества, в то время как сам Лешка облизывался при виде любой мало-мальски привлекательной девушки. Но познакомиться ему мешали робость и комплексы. Но не столько они было причиной того, что ему никак не удавалось создать новую семью, сколько хроническая нищета. Треть его зарплаты уходила на алименты, но оставшихся денег вполне было достаточно, чтобы прокормить даже самую прожорливую жену и как минимум троих детишек. Однако деньги испарялись из рук Лешки, как эфир, и финансовые затруднения начинались у него уже через неделю после зарплаты. Из-за этого он становился еще более закомплексованным и замкнутым и тогда начинал мечтать о кладах, неожиданных наследствах и прочей лабуде. Это был один из немногих, но довольно серьезных недостатков у Лешки: он хотел разбогатеть сразу, в одно мгновение, не имея на это даже косвенных оснований.
Я хлопнул ладонью по пыльному столу, намереваясь вывести себя из состояния оцепенения. Надо что-то делать. Надо привести в порядок растрепанные мысли. А затем… Затем направить в морг кого-нибудь из сотрудников. Пусть заберет документы и личные вещи. Затем позвонит в «Ритуал», закажет гроб и венки. Больше некому этим заниматься. У Лешки нет ни семьи, ни родителей.
Подошел к телефону, стоящему на моем столе, и только сейчас заметил мигающую на его корпусе красную лампочку. На автоответчике есть сообщения.
Сел за стол, придвинул аппарат к себе и, нажав клавишу воспроизведения, испытал странное и неприятное ощущение. После той новости, какую сообщил мне Сергеич, к любым другим я уже относился как к бомбе в посылке. В том числе и к тем, которые выстроились в очередь на автоответчике.
Молодой мужской голос. Неимоверное растягивание гласных:
«— У меня неделю назад угнали тачку. Менты отработали по нулям. В связи с этим такой вопрос: сможете ли вы ее найти и в какие бабки мне это выльется?»
Второе сообщение. Снова мужской голос, только торопливый, глотающий окончания:
«— Мой друг подозревает свою жену в измене, и он очень хотел бы получить исчерпывающую информацию по ряду вопросов. Во-первых, с кем эта стерва встречается? Во-вторых, получает ли она от своего любовника какие-нибудь деньги?»
Я скривился как от боли и поскорее нажал клавишу, чтобы воспроизвести следующее сообщение.
«— Кирилл, я не могу дозвониться тебе на мобильный, ты все время недоступен…»
Я вздрогнул и почувствовал, как по телу прокатилась холодная волна. Это Лешкин голос!
«— …в общем, я сматываюсь из этой гребаной Кажмы. Все подробности расскажу при встрече, поэтому постарайся дождаться меня в офисе. Это очень важно! Я раскопал такое дело, что наш уголовный розыск опухнет от работы! В одиночку я ничего не смог там сделать. Это просто какой-то заговор молчания! И проблема, мне кажется, не столько в ревности. Скорее, это болезнь, мания…»
Звонкий стук, словно кто-то молотом ударил по колоколу, врытому в песок, и вслед за этим электронный голос автоответчика произнес, что больше сообщений не имеется.
Нетрудно представить, какое смешанное чувство я испытал. Я слышал голос человека, которого уже не было в живых. И этот человек обращался ко мне. Голос, как всегда, был взволнованным, эмоциональным. По-другому Лешка говорить не умел. Во всякой чепухе ему постоянно мерещились тайны, преступления века и титанические злодеи. Это была его отличительная черта — он во всякой мухе видел слона.
Когда же это сообщение было записано? Я отмотал запись, чтобы прослушать ее еще раз. Электронный голос известил, что сообщение поступило сегодня, в тринадцать часов сорок минут. В тринадцать сорок! Сорок минут спустя после того, как я ушел из офиса домой. Дежурить должна была Ирэн, наш инспектор по чистоте коммерческих сделок. Хорошо, однако, она дежурила!
Я склонился над телефонным аппаратом, внимательно вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук. Вот отчетливый гул автомобильного мотора. Фрагменты мелодии, доносящейся из магнитолы. И взволнованный голос:
«— …Это просто какой-то заговор молчания! И проблема, мне кажется, не столько в ревности. Скорее, это болезнь, мания…»
Похоже, Лешка говорил по мобильнику из машины. Неужели это были последние слова в его жизни? А звонкий стук, который мобильник успел передать в эфир, не что иное, как предсмертный вопль заклинившего мотора?
Меня даже потом прошибло от волнения. Что важного хотел сказать мне Лешка? Почему, по его мнению, уголовный розыск должен опухнуть от работы?
Я вскочил со стула, снял с полки скоросшиватель, озаглавленный «Субботники», и начал его листать. Где же это проклятое письмо, из-за которого Лешке пришлось ехать в Кажму? Вот заявление пенсионера Стрельчука о похищенных с его дачного участка дровах. Вот жалоба гражданки Бегловой на свою соседку, которая по ночам запускает на полную громкость свадебный марш Мендельсона. Вот еще кляуза на врача, который умыкнул из холодильника пациента бутылку со спиртом… Письма из Кажмы не было.
Я не поленился и вытряхнул на пол содержимое Лешкиной мусорной корзины. Покопался в мусоре, выуживая и разравнивая на колене шарики из скомканной бумаги… И здесь ничего.
Наверное, Лешка взял письмо с собой. В таком случае, он должен был подшить в папку копию. Так у нас было заведено.
Надо обыскать стол. Я присел перед выдвижными ящиками и уже взялся за ручку, но тут услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Наверное, у Ирэн проснулась совесть и она вернулась, чтобы продолжить свое «дежурство».
Я выглянул в коридор. Никого. Посмотрел в соседний кабинет, в котором мы поили клиентов чаем и подписывали с ними договоры. Там тоже пусто. Я подошел к входной двери. Она была плотно закрыта, через замочную скважину со свистом врывался холодный наружный воздух. Я нажал на ручку, надавил и почувствовал сопротивление: порывы ветра наваливались на дверь снаружи, словно грузный и агрессивный человек. Я отпустил ручку, и дверь с громким хлопком захлопнулась.
Наверное, когда я зашел в офис, забыл закрыть за собой дверь, и за меня это сделал сквозняк.
Вернулся в кабинет, остановился между столами и задумался: куда могла подеваться копия письма? Неужели Лешка машинально прихватил ее вместе с оригиналом?
От резкого телефонного звонка я невольно вздрогнул.
— Ну? — услышал я в трубке голос Сергеича. — Штамп стоит?
Я понял, что он так просто от меня не отвяжется. Если не найду письма — будет много вони.
— Я только зашел в офис, — солгал я, снова раскрывая папку «Субботники». — Сейчас буду искать.
— Живо! — поторопил Сергеич. — Как найдешь — сразу звони мне!
Я вытряхнул из папки все письма и заново пересмотрел их. Затем начал копаться в ящиках Лешкиного стола. Сколько же здесь было хлама! Сдутый футбольный мяч, обломанное лезвие ножа без рукоятки, несколько потрепанных книг по криминалистике, солнцезащитные очки без одного стекла, медный вентиль для крана… Эти вещи как нельзя точно символизировали внутренний мир моего несчастного коллеги: завал сумбурных идей и мыслей, среди которых почти никогда не было ни одной новой и оригинальной.
Я глубоко вздохнул, подошел к шкафу с посудой и достал оттуда начатую бутылку сухого вина. Сделал из горла несколько больших глотков и кинул опустевшую бутылку в корзину для мусора. Раздражение — плохой помощник в подобных ситуациях, и его надо немедленно гасить. Это я знал твердо.
Так. Спокойно. Надо неторопливо и последовательно обыскать весь кабинет. Письмо должно быть здесь. Просто Лешка впопыхах забыл подшить его в папку… Я посмотрел на пыльный подоконник, над которым висела белая штора жалюзи. Потом перевел взгляд на шкаф с посудой, где, кажется, стояла еще одна бутылка. Затем уставился на книжную полку. Помимо справочников по криминалистике и сборников с законами там стоял еще один скоросшиватель с надписью «Договоры».
Едва ли не подпрыгнув, опять зазвонил телефон. Наверняка это снова напоминал о себе Сергеич. Я решил не брать трубку, быстро подошел к полке и снял с нее скоросшиватель с договорами. Едва открыл его, как сразу увидел листок, отпечатанный на принтере. Пробежал взглядом по строчкам. Оно! Лешка, видимо, по ошибке сунул его в эту папку.
Телефон действовал мне на нервы. Я кинулся к столу и схватил трубку.
— …ать твою! Где ты… Я тебя… — гневно забулькал Сергеич, не закончив ни одной фразы.
— Письмо у меня в руках! — крикнул я, не скрывая своих чувств. — Можно подумать, что свет клином сошелся на этой бумажке! Нет здесь никакого штампа!
— Ладно, ладно! — строго укорил меня Сергеич. — Прикуси язык и бегом ко мне с этим письмом!
— Я же сказал: на нем нет штампа!
— Все равно тащи сюда!
— Ты меня запутал своими указаниями! На набережной ты говорил, чтобы я сжег письмо, если на нем не будет штампа!
— Но ты же его еще не сжег!
Сам не знаю, почему я начал врать.
— Сжег, Сергеич, сжег. Ты опоздал. Раньше надо было предупредить, чтобы я его сохранил.
— Хитрый очень? — недоверчиво произнес Сергеич. — Ну, дюдик хренов, доиграешься ты у меня!
— Если хочешь, я могу привезти тебе пепел. Правда, я выкинул его в унитаз, но еще не смыл.
Я слышал, как трубка скрипнула в руке у Сергеича. Он шумно засопел.
— Еще раз напоминаю, — произнес он тихо, но выразительно. — Никакого письма я тебе не давал и Лешку в Кажму не посылал.
Я обрушил трубку на аппарат с такой силой, что чудом не расколол ее надвое. Вино гасило раздражение слишком медленно. Конечно, не стоило разговаривать с милиционером в таком тоне, но я ничего не мог с собой поделать. Меня всегда бесило, когда я видел, как откровенно трусит мужчина. Откровенная трусость — это не просто порок отдельно взятого типа. Это компромат на всех представителей мужского пола, их бессовестная дискредитация. И потому все во мне бунтовало.
Чтобы ускорить процесс приведения нервов в порядок, мне пришлось выпить вторую бутылку. Это были запасы Ирэн. Она добавляла вино или коньяк в чай — по одной ложке на стакан. Обычно бутылки ей хватало на два месяца, если мы с Лешкой не помогали.
Порыв ветра просочился через старые оконные рамы, и закачалось жалюзи. Мне стало холодно и неуютно в этом кабинете, в котором, словно наглые бродяги, запросто гуляли сквозняки. Я вырвал письмо из скоросшивателя и пошел в соседнюю комнату без окон — там сейчас было уютнее. Диван, журнальный столик, искусственная пальма с напольным кашпо. На одной стене — картина с изображением скользящей по морю яхты. На другой — карта района. В углу — пузатый самовар. Если бы я не утолился вином, то обязательно махнул бы пару чашек чая с ароматными травами, которые собирала в горах Ирэн.
Я сел на диван, зажег торшер и склонился над письмом.
«Уважаемая милиция! Вам пишет ученица десятого класса школы № 1 поселка Кажма. Мое терпение подходит к концу. Я так жить больше не могу. Прошу вас что-нибудь сделать. Физрук отравляет мое существование. Он душит меня, как осьминог. Я ему уже сто раз говорила, что не могу ответить ему положительными чувствами, но он не хочет меня слушать и продолжает меня сексуально домогаться. Будет большая беда, чует мое сердце. А все потому, что у меня есть парень, и он ревнует. Человек в таком состоянии способен потерять голову. И физрук тоже может нанести ответный удар. Я его хорошо знаю, он ни перед чем не остановится. И угрожает мне, говорит, что если я расскажу родителям, то моему парню будет хреново. Я умышленно не называю своего имени. Думаю, что вы и без меня сами разберетесь во всей этой истории. Только не показывайте физруку это письмо, а то он сразу догадается, кто его написал. Не подумайте, что я боюсь. Просто мне не хочется подвергать себя ненужному риску. Извините, что плохо пропечатались буквы. Лента у принтера совсем старая, а учителям до этого нет никакого дела, уже год поменять не могут. С уважением — Вера Ш. (P. S. Подписалась вымышленным именем!!!)»
Я оторвался от текста и сделал глубокий вдох. Бедный Лешка! И ради чего он поехал в проклятую Кажму? Наивные переживания какой-то глупой школьницы не стоят не только внимания милиции, но даже нашей конторы. В лучшем случае, с этим любовным треугольником должен разобраться педсовет. Да что там разбираться? Эта «Вера» наверняка уже забыла о том, что отправила в милицию письмо! Девичьи страдания — все равно что майская гроза: ночью прогремит, прольет, а наутро растает и бесследно испарится в солнечных лучах. Скольких парней она уже поменяла? Одного? Двух? И ухаживания какого учителя ей теперь мерещатся?
В общем, как я и ожидал, анонимка представляла собой типичную подростковую истерику в письменном виде, содержание которой сама авторша уже наверняка забыла. Ничего интригующего или угрожающего я в письме не нашел. Обидно, что из-за этой пустышки погиб человек.
Откинувшись на спинку кресла, я скомкал письмо, положил его в пепельницу и поднес к нему пламя зажигалки. «Вот так должен был поступить Сергеич, вынув его из конверта, а не передавать нам», — подумал я, испытывая чувство горечи и досады.
— Сергеич, можешь не сомневаться. Я в самом деле сжег это письмо, — сказал я в телефонную трубку. — Но скажи мне правду: ты его читал?
— Какая разница? — буркнул Сергеич.
— Оно не стоило того, чтобы с ним разбираться. Девичьи сопли.
— Не трави душу, умник! — взмолился Сергеич. — Что ты еще хочешь мне сказать?
— Я хочу, чтобы мы с тобой достойно похоронили Лешку. У него не было ни жены, ни родителей. Эта обязанность висит на нас.
— Хорошо, я тебе дам денег. Тысячи хватит?
Я скрипнул зубами.
— Мне не нужны твои деньги, Сергеич. Позвони в морг и автосервис, куда отволокли машину, и скажи, что я подъеду за вещами. Чтобы мне там мозги не полоскали! Чтобы молча и быстро отдали все вещи, не требуя ни справок, ни удостоверений! Чтобы спросили только мою фамилию…
— Ладно, не кипятись! — оборвал меня Сергеич. — Позвоню… Ты что, выпил?
— А ты разве еще нет?
— Да стакан водяры вылакал, но не в одном глазу… Ты не думай, мне тоже фигово. Что за радость на сердце это носить?
Я ходил по кабинету из угла в угол, и перед моими глазами плыли темные круги. Нельзя так раскисать, говорил я себе. Это все из-за погоды. Она отравляет душу и заливает ее чернотой. А в гибели Лешки моей вины нет. И Сергеич здесь ни при чем. Прав он! Надо соблюдать скоростной режим и пристегиваться ремнем безопасности.
Я посмотрел на карту, прошел взглядом по берегу моря, затем взобрался на горную гряду и остановился на тонкой риске с подписью «Мокрый Перевал». Оттуда свернул в глубокое, поросшее лесом ущелье. Вот здесь, в двадцати километрах от Мокрого Перевала, спряталась Кажма, обозначенная на карте маленьким белым кружком, похожим на муравьиную личинку. Если мне не изменяет память, когда-то это был закрытый научный городок, обслуживающий химический институт «Органике». По слухам, там разрабатывали какие-то препараты для оборонки, а также медикаменты. Лет десять назад институт прикрыли. Персонал разбежался. В Кажме остались те, кому некуда было бежать.
Куртка еще не успела просохнуть, и в ней я почувствовал себя неуютно. Плохо, что в моем «жигуле» не работает отопитель и придется ехать в холодной машине. Прежде чем погасить свет в коридоре и выйти из офиса, я еще раз взглянул на лужу. Она уже успела впитаться в ковролин и напоминала о себе лишь темным пятном.
Я приподнял крышку диктофона и посмотрел на валик лентопротяжного механизма.
— А кассета где?
Молодой человек с длинным носом, похожим на отвислый кусочек мягкого теста, даже не поднял на меня глаза.
— Кассеты не было. Читайте акт, там все написано.
Он говорил так, как говорят с клиентами мобильных телефонов электронные диспетчеры. Я крутил в руках диктофон, с недоумением глядя в его пустое нутро. Лешка выпросил у меня эту дорогую игрушку перед отъездом в Кажму. Диктофон был маленький и легко умещался в нагрудном кармане. Именно это качество больше всего понравилось Лешке. Он был уверен, что сможет незаметно записать самые неожиданные признания людей, на основании которых потом можно будет запросто возбудить уголовные дела.
Я потряс диктофон перед ухом. Внешне он выглядел исправным, и его электрические потроха не бряцали, как в погремушке.
— Вы хорошо искали рядом с машиной? — спросил я.
Молодой человек скривил губы и вытер рукавом белого халата свой каплеобразный нос.
— Лично я ничего не искал, — ответил он занудливо. — Я принял и сдал — вот все мои дела. Расписывайтесь в получении и уходите. Это морг, гражданин, а не магазин.
Я хорошо помнил, что дал Лешке диктофон с кассетой. Конечно, он мог записать ее до конца и вынуть из диктофона. И спрятать, скажем, во внутреннем кармане куртки. Но дорожный патруль наверняка проверил карманы несчастного в первую очередь.
Мне стало немного не по себе, будто отчетливо осознавал, что меня обманывают, но никак не мог понять, в чем именно заключается обман. Юноша в белом халате начал нетерпеливо шмыгать носом и вздыхать. Я с щелчком закрыл крышку диктофона и кинул его в сумку. Юноша заметил мою рассеянность и снисходительно улыбнулся.
— Это ничего, — сказал он, намереваясь меня успокоить. — Многие вообще в обморок падают.
Я взял со стола часы с разорванным металлическим браслетом. Стекло было разбито, и его покрывали белые нити, напоминающие щупальца медузы. Маленькая стрелка остановилась между единицей и двойкой. Минутная соскочила с оси и застряла где-то между стеклом и циферблатом.
— Не идут, — пояснил юноша, упираясь в стол растопыренными пальцами, которые побелели от напряжения.
Я взял Лешкин мобильный телефон. Если бы не чехол, трубка рассыпалась бы в моих руках. От страшного удара она напоминала детали детского конструктора, упакованные в прозрачный полиэтиленовый пакетик.
— Вдребезги, — прокомментировал юноша.
По этим вещам я теперь мог судить о том, во что превратилось тело несчастного Лешки. Я опустился на стул. Колено мелко дрожало.
— Понимаю, — с чувством произнес юноша и посоветовал: — Постарайтесь дышать полной грудью и не задерживать дыхание.
Следом за раздробленным мобильником я положил в сумку расческу, электробритву с вилкой, которая была обмотана изолентой, обмылок в мыльнице и зубную щетку с растопыренной редкой щетинкой.
— Это тоже забирайте, — сказал юноша, придвигая ко мне последнее, что осталось из Лешкиных вещей, — плоскогубцы.
Среди стандартного «командировочного» набора плоскогубцы смотрелись как инородное тело. Я взял их и стал рассматривать с таким видом, словно пытался угадать их предназначение. На пластиковой ручке каким-то горячим и острым предметом были выжжены инициалы: «Я.Н.»
— Разве это его плоскогубцы?
— Их нашли рядом с трупом, — ответил юноша безапелляционно, словно обеспокоился, что я откажусь забирать последнюю вещь, принадлежащую погибшему.
— Только это и все? Может, были еще какие-нибудь инструменты?
— Может быть. Но их не нашли.
Я клацнул плоскогубцами перед самыми своими глазами. Из узкой металлической пасти инструмента вывалилась крохотная чешуйка засохшей зеленой краски. Лешкина «Нива» тоже была зеленого цвета.
Плоскогубцы полетели в сумку. Я тупо смотрел на опустевший стол. Из Лешкиных вещей я не получил самого главного, из-за чего потом могут возникнуть проблемы. Дело в том, что Лешка поехал в Кажму со своим служебным пистолетом. Куда он подевался? Хорошо, если милиция нашла его в покореженной «Ниве» и вернула в оружейное хранилище. А если не нашла? Начнут искать оружие где только можно. Вызовут меня на допрос, станут выяснять, брал Лешка с собой в Кажму «Макаров» или оставил его в офисе, и по этому поводу проведут в агентстве обыск. Короче, начнется головняк.
— Вам надо на свежий воздух, — сказал юноша, взглянув на меня.
Уже стемнело, когда я подъехал к автосервису. Это был обшитый ржавой жестью сарай с плоской крышей, на которой стоял черный кузов от «Запорожца». В маленьком мутном окне сарая горел свет. Меня ждали.
Проехав между грудами покореженных деталей, я остановился у дверей, к которым была прибита табличка: «Сигнальте! Открыто всегда!» Прежде чем выйти из машины, я посигналил, но на это отреагировал только пес с желтой комковатой шерстью, вымазанной во многих местах в смазке. Радостно виляя хвостом, он подбежал ко мне, обнюхал мои ботинки, но почему-то сразу же утратил ко мне всякий интерес.
Дверь на тугой ржавой пружине открылась со скрипом. В помещениях с подобными дверями я всегда чувствуя себя неуютно. Мне кажется, что на голову обязательно должно что-то упасть. О причинах появления этого комплекса я никогда не задумывался, но, тем не менее, я невольно втянул голову в плечи и машинально кинул взгляд наверх.
— Вообще-то я еще не повесилась! — услышал я низкий женский голос, чуть размазанный эхом. — Куда вы смотрите? Здесь я!
Я посмотрел по сторонам. Сумрачная внутренность сарая была заполнена гидравлическими подъемниками, металлическими столами и машинами. Никого живого между грудами железа я не увидел.
— Господи! Да здесь же я! Куда вы смотрите! — звонко разнеслось по цеху. Казалось, женщина говорит из пустой железной бочки.
Я совершенно растерялся, не понимая, куда надо смотреть. Наконец почувствовал, как мне на плечо легла ладонь. Я обернулся и прямо перед собой увидел скуластое и широконосое лицо немолодой женщины. Она была в ярко-оранжевом комбинезоне с надписью «Shell», из карманов которого торчали отвертки и ключи. Прическа у женщины была короткой, на сером лице совершенно отсутствовала косметика.
— Вы из милиции? — спросила она, глядя мне в глаза весело и нахально. — Я уже устала вас ждать. Что это вы так припозднились? У меня дома, между прочим, муж голодный. И дети…
Она повернулась и раскачивающейся походкой пошла в глубь цеха. Комбинезон совсем ей не шел. Особенно со спины. Она напоминала цирковую медведицу, идущую на задних лапах.
— Что ж это за муж, который не может сам себя накормить? — спросил я.
— Что вы! — громко возразила женщина. — Он у меня не из тех, которые умеют готовить. Ученый! Исследует экологию и прочие тонкие материи. А я готовлю. И гвозди забиваю. И машины ремонтирую… Вот, любуйтесь!
Она остановилась у зеленой «Нивы» с выбитыми стеклами и смятым в гармошку передком, повернулась ко мне лицом и положила руку на крышу, словно была скульптором и представляла мне свою новую работу.
Мне стало горячо в груди. Несколько секунд я неподвижно стоял у разбитой машины, будто у гроба с телом Лешки, мысленно прощаясь с ним. Сколько раз я ездил с ним на этой машине! Сколько раз за минувшее лето мы гоняли на этой «Ниве» по диким пляжам!
— Вы спрашивайте! — прервала затянувшееся молчание женщина. — Что вас интересует?
Я сделал шаг и заглянул в оконный проем. Двигатель своей массой разворотил перегородку под панелью так, что деформировалось пассажирское сиденье. Водительское осталось целым. Если бы Лешка не вылетел через лобовое стекло, то мог бы уцелеть.
Под моими ногами хрустнули осколки стекла. Я чувствовал на себе пытливый взгляд женщины, но не мог поднять на нее глаза. Мне казалось, что она сразу же догадается о моих чувствах, а я почему-то стыдился их.
— Как это случилось? — спросил я глухим голосом.
— Заклинило двигатель и заблокировало колеса. Резкое торможение, занос на обледеневшем асфальте и лобовой удар в бетонный бордюр… Если бы он успел выжать сцепление, то ничего бы не было… Но, видимо, все произошло в одно мгновение.
— А почему заклинило двигатель?
Женщина вздохнула, подошла к металлическому столу, взяла черный от нагара поршень и снова кинула его на стол. Грохот показался мне просто невыносимым. Женщина, привыкшая работать с металлом и битыми машинами, не понимала, что шуметь в этой обстановке не следовало бы. Интересно, а как она ведет себя со своим мужем?
— Честно говоря, я не могу точно сказать, что случилось, — сказала она с хорошо заметными нотками агрессивности. Так обычно ведут себя опытные специалисты, когда чувствуют, что их профессионализм может подвергнуться сомнению. — Ничего подобного я еще не видела. Посмотрите на кольца поршня. Видите этот нагар? Я его зубилом сколоть не могла. Твердый, как железо!
Я подошел к столу и склонился над поршнем. В цехе было довольно темно, и все же я разглядел пенистое черное образование, застывшее на маслосъемных кольцах. Оно чем-то напоминало комок пористого шлака. Я провел по нему пальцем. Поверхность на ощупь была похожа на пемзу.
— Откуда это?
Женщина взяла у меня из рук поршень и стала рассматривать его с таким вниманием и интересом, словно видела впервые.
— Надеюсь, вы знаете устройство двигателя внутреннего сгорания? Так вот представьте, как в цилиндры поступает масло. При движении поршня вверх оно заполняет все пространство в цилиндре, а затем, когда поршень идет вниз, снимается кольцами. Вот именно этими кольцами…
Она постучала пальцем по шлаку и с многозначительным видом посмотрела на меня. Я понял, что она ждет, когда я сам сделаю вывод.
— Никогда не мог подумать, что от масла может образоваться такой нагар, — признался я.
— Вот-вот, — произнесла женщина и щелкнула по шлаку ногтем. — Конечно, это не масло.
— А что? — немедленно спросил я.
Она отвела взгляд и пожала плечами.
— Что-то углеродное… Вы не пытайте меня. Я повторяю, что за всю свою многолетнюю практику ничего подобного не видела… Может, это какое-нибудь «левое» синтетическое масло, которое при разогреве дало такую необыкновенную реакцию.
— «Левое» масло?
— Ну, да! — неуверенно ответила женщина, разглядывая поршень со всех сторон. — Хотя… хотя в это трудно поверить… Это какое же оно должно быть «левое», чтобы оставить такой нагар!
Она вынула из кармана отвертку и попыталась расковырять шлак.
— Что-то стекловидное… Хрупкое, но в то же время очень твердое… Возможно, эта гадость попала в цилиндры вместе с нормальным маслом, а потом резко увеличилась в объеме и застыла. Поршень буквально увяз в ней, как в смоле.
— Что же это за гадость? — донимал я.
— Да я могу ошибаться, дорогой мой! — взмолилась женщина и снова кинула поршень на стол. — Может, это какая-нибудь краска! Может, герметик. Да мало ли какое инородное вещество может попасть в систему смазки!
— Но вы же проводили экспертизу! Вы должны знать точно, что это за вещество!
— Правильно, — ответила женщина с вызовом и подбоченилась. — Я провела экспертизу и выяснила причину аварии. И доложила об этом в ГАИ. Могу повторить свой вывод! Это непредвиденная блокировка ведущих колес, возникшая в результате заклинивания поршней из-за избыточного количества продуктов сгоревшего масла. Вот и все, дорогой мой! Нечего на меня бочку катить!
Я смотрел на поршень, и сердце мое учащенно билось.
— Вы понимаете… — пробормотал я. — Если бы Лешка просто катался по набережной. Но вся загвоздка в том, что он возвращался из этой проклятой Кажмы…
Женщина меня не понимала. Он понятия не имела, почему я назвал Кажму проклятой. Я пристально взглянул ей в глаза.
— Еще один вопрос. Вы говорите, что в систему смазки могло попасть инородное вещество. Допустим, оно попало в двигатель через горловину и растворилось в масле. Но в таком случае двигатель заклинило бы сразу же после запуска стартера!
— Не обязательно, — покачав головой, ответила женщина и на всякий случай отошла от меня на шаг. — В холодном двигателе нагар мог и не образоваться. А вот спустя несколько минут…
— Спустя сколько минут? — с волнением спросил я и схватил женщину за локоть.
Кажется, она стала меня бояться. Пытаясь разжать мои пальцы, она нетвердым голосом произнесла:
— Думаю, что при нынешней погоде двигатель прогрелся бы минут за пятнадцать…
— Спасибо, — ответил я и отпустил женщину.
Минут пятнадцать, мысленно повторил я. За это время «Нива» на средней скорости проедет километров двадцать. Такое же расстояние от Кажмы до Мокрого Перевала.
Что начало твориться в моей голове! Я остановил взгляд на изуродованной машине, пытаясь успокоиться и упорядочить мысли. Сколько раз говорил себе, что нельзя принимать решения сгоряча! В отличие от Лешки у меня голова холодная. И все же при определенных обстоятельствах я могу наломать дров. Хоть бы я ошибся! Хоть бы ошибся!
Потирая локоть, женщина отошла от меня, присела на край стола, вынула из кармана пачку сигарет и закурила.
— Извините меня, — произнес я, понимая, что в глазах эксперта веду себя странно.
— Что это вы так всполошились? — спросила она, и в ее голосе уже не было ни испуга, ни агрессивности.
Я не ответил, открыл дверцу «Нивы» и посмотрел на деформированный салон. Панель осыпана битыми стеклами, соседнее с водительским кресло помято, словно пластилиновое, резиновый уплотнитель удавом свисает с оконного проема. Я встал коленом на водительское сиденье, взяЛся за конец ремня безопасности и попытался вставить его в замок. Стальная пластина почему-то не входила в щель замка. Я наклонился над ним и внимательно осмотрел.
— Дайте, пожалуйста, отвертку, — попросил я у женщины.
— Может, помочь? — спросила она, протягивая отвертку через окно.
Я вогнал острый наконечник в щель замка. Женщина стояла за моей спиной, попыхивая сигаретой. Из замка показался узкий край металлического кружка. Я осторожно надавил на ручку отвертки.
— Пассатижи дать?
Отвертка начала гнуться, но металлический кружок золотистого цвета уже наполовину вылез из щели.
— Монета? — спросила женщина.
Я перевернул отвертку и, действуя ею как крючком, вытолкнул кружок из замка. Он закатился под сиденье, и мне пришлось лезть за ним. Просунув голову между сиденьем и панелью, я некоторое время рассматривал грязные резиновые коврики и ржавые полозья. Отсвечивающий тусклым золотом кружок лежал под рычагом регулировки сиденья. Я дотянулся до него пальцами, взял его и поднес к глазам. Это была дешевая алюминиевая медалька, выкрашенная золотистой краской, с петлей для ленты. На одной ее стороне было написано «Участнику соревнований», а на другой «1 место».
— Пять рублей? — предположила женщина, когда я выбрался из машины, крепко сжимая находку в кулаке.
Я уже не видел и не слышал женщину. Ни слова не говоря, я быстро вышел из сарая, сел в свою машину и на мобильнике набрал домашний номер Сергеича.
— Сергеич, это убийство! — выпалил я, чувствуя, как от волнения у меня дрожит подбородок.
— Что?! — рявкнул Сергеич.
— Слушай меня внимательно, — произнес я, глядя в темные, покрытые каплями дождя окна. — У меня есть неопровержимые факты. Все, что случилось с Лешкой, это хорошо спланированная акция. Его убили, понимаешь? Система смазки, двигатель, ремень безопасности…
— Всё! — жестко произнес Сергеич, перебивая меня. — Ни слова больше. Я не хочу слушать этот бред. У тебя синдром навязчивых идей. Ты сколько водки выжрал, дюдик хренов?
— Сергеич, — как можно спокойнее сказал я, — я звоню тебе с автосервиса. Ты можешь приехать сюда и убедиться в правоте моих слов. Ты когда-нибудь видел на поршне цилиндра нагар вроде шлака? А в замке…
— Вацура, я тебя арестую за незаконную детективную деятельность! — с угрозой произнес Сергеич. — Что ты несешь? Какое убийство? Я читал заключение экспертизы. Эта «Нива» какого года выпуска? Да ее еще при социализме собирали пьяные рабочие! А когда она последний раз проходила техосмотр? Молчишь? Да она разваливалась на ходу! Ее поршни спеклись намертво из-за того, что масло попало в камеру сгорания через стертые кольца!
Он не давал мне рта раскрыть. Я сопел и слушал его крик. Окна в салоне запотели. Я не видел ни сарая, ни двери с табличкой «Сигнальте! Открыто всегда!».
— Предупреждаю тебя в последний раз: выкинь эту дурь из головы. Тут проблема в другом! Лешка взял с собой пистолет, и где теперь этот пистолет — никто не знает. Не нашли его ни в машине, ни у Лешки дома. Так что жди в свою контору оперов с обыском.
Он оборвал связь. Я продолжал прижимать к уху онемевший мобильник. Все в одну кучу! Лешкин пистолет пропал. Может, он до сих пор в кювете валяется. Может, уже кто-нибудь подобрал. Как бы то ни было, милиция заволновалась, в том числе и Сергеич. А как иначе? Если о подозрении на убийство станет известно его начальству, то в автосервис немедленно нагрянет следственная бригада и очень быстро придет к выводу, что убийство могло быть организовано в Кажме. Сыщики станут выяснять, какого черта Лешку туда понесло. Вызовут на допрос меня, затем Ирэн. При всем своем желании мы с ней не сможем выгородить Сергеича и признаемся, что Лешка поехал в Кажму отрабатывать «субботник». А что такое «субботник»? Ах, значит, вместо милиции по заявлениям работали частные детективы? А кто эти заявления им передавал? Сергеич?.. И тогда Сергеичу несдобровать. В лучшем случае с него снимут погоны и турнут из органов.
Эх, Сергеич, Сергеич! Я с бессильной злобой врезал ребром ладони по рулю. Машина немедленно взвыла дурным голосом. Какая гиблая ситуация! Закрыть бы на все глаза и написать заявление в прокуратуру! Но это заявление Лешку не оживит, а Сергеичу всю жизнь поломает. А он аж четверых детей наплодил, жена вечно болеет, все хозяйство на нем висит. Жалко мужика! К тому же он много хорошего мне сделал: и с оружием помог, и помещение под офис выбил, и под свою опеку нас взял. Как можно его теперь предать?
Я завел мотор и включил обдув стекла. Из сарая выплыло оранжевое пятно. Казалось, что это клоун изображает кругленький, аппетитный апельсин. Женщина приблизила лицо к лобовому стеклу и что-то сказала. Я не разобрал ни слова и приоткрыл форточку.
— Я говорю, что у вас глушитель прогорел! — повторила она. — И, кажется, коробка передач сопливится. Будет время, приезжайте! Сделаю бесплатно.
У меня теперь не будет времени, подумал я. У меня больше никогда в жизни не будет свободного времени. Я не буду ни отдыхать, ни пить водку, ни знакомиться на пляже с девчонками, ни кататься на скутере. Я с головой окунусь в расследование убийства несчастного Лешки. Я брошу на это дело все свои знания, опыт и силу мышц. Я разворошу, как муравейник, всю полумертвую Кажму и найду преступника. Теперь для меня это дело чести.
Вентилятор накачивал салон холодным наружным воздухом. Я сидел с закрытыми глазами, откинув голову на подголовник, и слушал тихий шум, напоминающий звук льющейся из крана воды. Темнота вокруг меня и плотно закрытые веки не давали ощущения полного мрака. Мне казалось, что перед моими глазами кружатся желтые и зеленые круги, деформируются, расплываются, превращаются в россыпь золотого песка.
Мой «жигуль» стоял в луже перед трассой. Мимо пролетали машины. От тяжелых фур дрожала земля. Люди куда-то ехали, куда-то спешили, а я не знал, что мне делать и куда ехать. Вокруг меня была пустота.
«Учитель физкультуры пристает ко мне с грязными намеками…» Нет, не так. «Физрук что-то хочет от меня, а мой парень ревнует…» Как же было написано в том письме? Трудно сосредоточиться и вспомнить… А что сказал Лешка? «Это вовсе не ревность. Это мания…» Мания? Он сказал «мания» или «болезнь»?
Я тряхнул головой, пытаясь выйти из полусонного состояния, и взялся за рычаг передач. «Жигуль» тронулся. Липко чавкая шинами, выполз из лужи, проехал несколько метров и снова остановился. Теперь машина стояла у самой трассы, и впору было включить поворотник.
Но куда поворачивать? Если свернуть налево, то минуя Вят-ловку и Серебряный Ручей, можно подняться на Мокрый Перевал, а уже оттуда уйти на разбитую лесную дорогу, ведущую в Кажму. Прекрасный городок, в котором обитают призраки ученых и еще сохранился затхлый запах науки! Особенно интересно приехать туда поздно вечером в холодной машине. Романтика! С неба падает мокрый снег, ветер раскачивает деревья, на темных улицах ни души, в домах тускло светятся окна, и от порывов ветра скрипят ржавые ворота заброшенного химического института. Я буду разъезжать по дворам, распугивая тощих собак, и с умным видом качать головой. Когда мне это надоест, я поеду домой. Вернусь под утро, замерзший, голодный и злой. Выпью стакан водки и залезу под одеяло. И буду сутки спать с чувством выполненного долга.
А если поехать направо, то получить стакан водки и теплое одеяло можно будет уже через полчаса. Вот только с чувством выполненного долга будет напряженка.
Зачем же я сжег письмо и стер сообщение Лешки с автоответчика! Что же я наделал, шляпа дырявая!
Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Письмо пришло из средней школы номер один. Это, пожалуй, единственное, что я помню отчетливо. Что я еще знаю? Его написала десятиклассница Вера Ш. Знаю, что в этой школе работает физрук, который пристает к этой девочке. И еще я знаю, что какая-то сволочь забила алюминиевую медаль в замок ремня безопасности, что в систему смазки «Нивы» попала какая-то гадость, что рядом с трупом Лешки были найдены плоскогубцы с инициалами «Я.Н.». И еще я уверен в том, что Лешка погиб по злому умыслу какой-то сволочи. Разве этого мало?
Я взял в руки мобильник.
— Сергеич, я еду в Кажму.
— Ты еще не угомонился? — спросил Сергеич усталым голосом.
Я слышал приглушенные звуки кухни: бряцала посуда, кричали дети, громко ругалась женщина.
— Я тебя ни о чем не прошу, — сказал я. — Просто ставлю в известность.
— И что мне прикажешь с этой известностью делать? Как заботливая мамаша поглядывать на часы и пялиться в окошко, ожидая, когда ты вернешься?
Я пожалел, что позвонил ему. Но было поздно. Сергеича понесло.
— А если ты не вернешься к указанному сроку, я должен буду кусать от волнения ногти, обзванивать морги и срывающимся голосом описывать твои приметы? А потом бегать с фонариком по лесам, отыскивая твой труп?
— Ничего ты не должен, — едва разжимая зубы, ответил я. — Сиди спокойно на своей кухне и жри котлеты!
Как ни странно, на мою грубость Сергеич отреагировал спокойно:
— Знаешь, Вацура, уж если ты считаешь себя смелым и самостоятельным, то оставайся таким до конца и не бойся исчезнуть бесследно. Делай что хочешь и не вешай на меня свои проблемы.
Я пожелал ему спокойной ночи, а он мне — счастливой дороги. После такого разговора я уже не мог свернуть направо, откуда холодный ветер доносил запах моря. Педаль газа скрипнула под моей ногой. Колеса, вымазанные в жирной глине, с визгом закрутились под машиной и несколько мгновений не могли сдвинуть ее с места.
Упрямство было моим титульным качеством. Если я не знал, как поступить, то поступал так, чтобы сделать кому-нибудь назло.
По дороге я заехал к Стасову, редактору районной газеты, в которой я вел хронику происшествий, и попросил его отправить меня в командировку.
— Какая командировка, Кирюша! — ответил Стасов, почесывая боцманскую бородку. — Весь командировочный лимит съеден еще весной.
— Я поеду за свой счет, — пояснил я. — Мне от тебя нужна только бумажка с печатью.
— Бумажку я тебе, конечно, дам, — ответил Стасов и потащил меня в комнату, в которой громко работал телевизор. — А к чему такая спешка? Почему не хочешь подождать до завтра?
— Потому что я еду прямо сейчас.
На вопрос Стасова отвечать было вовсе не обязательно, но коль черт дернул меня за язык сказать, что я еду прямо сейчас, то отступать уже было некуда. Я знал, что назло самому себе поеду в Кажму сразу же, как сяду в машину. Хороший у меня характер.
Стасов представил мне своего отца, высохшего голубоглазого старика, который встретил меня с искренней радостью, хотя видел впервые. Старик засуетился, попытался усадить меня в продавленное кресло, в котором только что сидел сам, и принялся расспрашивать о погоде.
Мне пришлось вести беседу, в то время как Стасов, надев очки, стал заполнять на пишущей машинке командировочное удостоверение.
— Куда собрался? — спросил он, вручную передвигая валик каретки.
— В Кажму. О школе хочу написать, — произнес я скучным голосом и стал расспрашивать старика о его самочувствии, пенсии и льготах для ветеранов.
Стасов не стал прерывать нашу беседу ненужными вопросами, выписал мне командировку на пять дней, а ее цель обозначил как «сбор материала для статьи о проблемах педагогической подготовки учителей». Затем впечатал свою фамилию, размашисто расписался и поставил печать.
— К бабе? — спросил он, протягивая мне командировочное удостоверение и хитро заглядывая в глаза.
Я сделал такой жест плечами, что понять мой ответ можно было как угодно, и стал пятиться к выходу, хотя старик настойчиво предлагал мне выпить чая с малиновым вареньем.
— Кажма, Кажма, — пробормотал Стасов, о чем-то вспоминая. — Где-то я недавно читал о Кажме… Нет, вру, не читал. Это был «Тревожный выезд» по телевидению! Вчера вечером, точно. Не смотрел?
Я отрицательно покачал головой, аккуратно сложил и спрятал командировочное в нагрудный карман. Неимоверно трудно было скрывать любопытство. Что он узнал о Кажме?
— И о чем же там говорили?
— Ерунда. О Кажме там всего два слова. Позавчера в лесу нашли сгоревший джип и два трупа в нем. У следствия пока нет ни одной серьезной версии… Да и ладно! Что это я тебя страшилками перед дорогой гружу? Удачи!
Не успел я выйти из подъезда и сесть в машину, как позвонила Ирэн.
— С трудом к тебе дозвонилась, ты все время был недоступен! — как всегда легко солгала она.
— Ты в котором часу ушла из офиса, Ирина? — ледяным голосом спросил я.
Она терпеть не могла, когда ее называли Ириной. Но я сделал это нарочно, чтобы она прочувствовала всю глубину моего гнева.
— Ой! Я забыла тебе сказать! Подружка попросила меня посидеть с бэби! И мне пришлось в час дня уйти.
Я не сдержался, чтобы не насыпать на известное место соли:
— Тебе уже давно пора сидеть со своим бэби, а ты до сих пор чужим подгузники меняешь… Что ты пролила в коридоре?
Ирэн мобилизовалась, готовясь умело и красиво лгать и отбиваться от любых наездов. Она делала это блестяще, и я не знал ей равных в этой области. Но вопрос о луже поверг ее в небольшое замешательство.
— Пролила? В каком коридоре?
— У нас в коридоре была большая лужа. Я в ней промочил ноги до самых колен. Чья это работа?
Ирэн замычала, не зная, как лучше ответить на мой вопрос. Я понял, что к луже она не имеет никакого отношения. Жаль. Если бы она сказала, что нечаянно опрокинула аквариум или забыла закрыть кран в туалете, я бы простил ей всю ту ложь, которой она кормила меня за годы нашей совместной работы. Увы, никакого объяснения относительно странной лужи я так и не получил.
— Ей-богу, никакой лужи я не видела! — поклялась Ирэн. — А может, Лешка уже вернулся? Ты ему не звонил?
Я без всякого усилия сказал правду:
— Лешку убили.
Ирэн издала сдавленный звук, словно ее кто-то неожиданно схватил за колено. Некоторое время она молчала. Я слышал только ее дыхание и ждал, когда она определится, как ей вести и что говорить.
— Ты что, Кирилл? — наконец, пробормотала Ирэн. — Как это — убили? Ты… Да я… Боже, какой ужас! Это правда?
— Ему подстроили автокатастрофу на Мокром Перевале, — сказал я. — И сейчас я еду в Кажму искать убийцу. Пожалуйста, постарайся, пока меня не будет, находиться в офисе полный рабочий день.
Я нажал кнопку отбоя, избавляя Ирэн от необходимости что-то говорить мне, сдавленно всхлипывать, восклицать и ахать. Лешку она на дух не выносила. Она считала его глупым, грязным и бедным и мечтала, чтобы я выгнал его из агентства, а она бы заняла его должность. А я не хотел доверить Ирэн криминал. Не бабское это дело. Пусть сидит на коммерческих сделках.
Лешка догадывался о коварных замыслах Ирэн и источал в ее адрес ответную антипатию. Все время, сколько существовало агентство, они вяло переругивались и косо смотрели друг на друга. Я скептически относился к стремлению Ирэн вести криминальный розыск, но в коммерческих сделках она разбиралась профессионально. У нее было удивительное чутье да плюс к нему диплом юриста, что делало Ирэн почти незаменимой. Но за эту незаменимость мне приходилось расплачиваться. Ирэн принадлежала к числу тех подчиненных, которые видят в своем начальнике всего лишь более опытного и более богатого коллегу. Для нее не существовало понятия трудовой дисциплины, она могла позволить себе опоздать на работу, прогулять, при этом никогда не признавала своей вины и придумывала самые невероятные причины. Едва ли не каждый месяц она меняла себе бойфренда и делилась с нами своими любовными переживаниями. «Он такой жадный! — часто говорила мне она, опуская свою тугую попку на край моего стола. — Я потратила на него всю зарплату!» И тотчас кошачьим голоском просила у меня в долг. При этом деньги она называла «денежки», и в ее транскрипции это звучало как «денюфки». «Кирюш, у тебя есть денюфки? До получки?» Я знал, что она никогда не вернет долг, но небольшие суммы подкидывал ей без раздумий и молча, как обязательную доплату за ее выдающиеся качества.
Я завел машину, взялся двумя руками за руль и посмотрел в темное стекло. Дождь не прекращался. Куда меня несет? Я старался не думать о том, что буду делать, когда проскочу мимо дорожного указателя с надписью «Кажма» и по обе стороны от машины потянутся мрачные дома с темными окнами. То, что окна будут темными, я почти не сомневался. Я не хотел думать о том, где буду ночевать и каков будет мой первый шаг в расследовании. И, разумеется, я гнал прочь мысли о том, что все мои потуги окажутся тщетными, что я ничего не узнаю и тайна гибели Лешки так и останется тайной.
Въехав на перевал, я сбавил скорость и стал смотреть по сторонам. Почему-то мне казалось, что я обязательно увижу то место, где погиб Лешка, оно должно сразу броситься в глаза! И там будет разбито дорожное ограждение. Или повалены деревья. И наверняка асфальт будет залит бурой кровью.
У меня занемел от напряжения затылок. Но навстречу двигался ровный строй оградительных столбов, одинаковых, как колонна солдат, и не было в нем никакой бреши. И асфальт был тщательно вымыт дождем. И деревья тянулись своими замшелыми и невредимыми стволами к черному небу.
Миновав перевал, я остановился у кемпинга, в котором преимущественно ночевали дальнобойщики. Столовая еще работала, хотя там почти не было посетителей. Я думал, что стандартного обеда мне будет мало, но с тарелкой щей я справился с трудом, а бифштекс лишь поковырял вилкой и есть не стал. Было такое ощущение, словно мой желудок уменьшился до размеров кулака. Организм выбился из привычного ритма.
Когда я вышел на улицу, глаза, привыкшие к свету, некоторое время не различали ничего. Я медленно брел к трассе, уже окончательно опустевшей, и теплые огни кемпинга остались за моей спиной. Может, переночевать здесь? — думал я, но продолжал идти к машине. Я уподоблялся паруснику. Моим ветром было настроение. Пока оно гнало меня вперед, я не рисковал бросить якорь. Ибо завтра утром этого настроения могло уже не быть.
Может, Лешка тоже останавливался здесь на обед перед тем, как начать спуск с перевала? Он любил столовые, с их неповторимым запахом, любовью бродячего пса. Когда мы с ним вдвоем разъезжали по городу, он всякий раз пытался затащить меня то в пельменную, то в кулинарию, то в закусочную, и при этом обязательно прихватывал с собой бутылку вина. Рестораны он вообще не признавал, даже если я приглашал и обещал за него заплатить. Благодаря Лешке я посетил все пункты дешевого общепита в нашем городе.
Я поймал себя на мысли, что думаю о Лешке как о живом и невольно поморщился, словно от боли. Невероятное, нелепое, отвратительное событие! Лешка — добрый и безобидный человек. Он мог надоесть, мог вызвать легкое и усталое раздражение, но чаще вызывал жалость и снисхождение. Вот только ненависть и злобу к нему не испытывал никто и никогда. Во всяком случае, я не знал о существовании у него врагов. Что такого он натворил в Кажме, раз вынудил какого-то негодяя превратить его машину в неуправляемый смертельный снаряд? Обвинил физрука в порочной тяге к школьнице? Исключено. У нас частная детективная контора. Мы занимаемся лишь проверкой имеющихся фактов и добычей новых, которые потом вываливаем на голову Сергеича. Вести открытое расследование и тем более предъявлять какие-либо обвинения мы не имеем права. Лешка прекрасно об этом знал. В этом плане он работал достаточно аккуратно…
Я снова попытался вспомнить его последние слова, оставленные на автоответчике. «Там столько работы, что все отделение милиции опухнет… Это какой-то заговор молчания…» Насчет опухшей милиции поручиться не могу, а вот про заговор он стопроцентно говорил. Значит, он уткнулся в упругие животы молчунов, которые ни слова лишнего ему не сказали. Что же в таком случае он смог там накопать?
Я чуть не проскочил ржавый, зияющий дырами указатель на Кажму. На нем еще сохранился рисунок с изображением химической колбы с красным крестом посредине, под которым едва можно было прочесть полустертую надпись: «Въезд строго по пропускам!»
Машина съехала с трассы. Дорога стала еще хуже. Было видно, что ее не ремонтировали много лет. Я сбавил скорость, чтобы не отвалились колеса, и включил дальний свет фар. Казалось, что деревья зашевелились и принялись обступать машину со всех сторон. Никогда еще я не ездил по более мрачной дороге, чем эта.
Стволы деревьев, наконец, расступились, и я увидел тусклые разноцветные окна двухэтажного дома. Никакой таблички на обочине я не заметил, но и без того было ясно, что мой путь подошел к концу. Машина вползала в Кажму.
Наверное, это была захолустная окраина поселка, где жили не самые лучшие представители научной элиты. На малом ходу я проехал еще немного, глядя на темные подъезды однотипных двухэтажных домов. Нигде не было видно людей! Впрочем, этому обстоятельству не стоило слишком удивляться. Если бы судьбе было угодно наказать меня и я бы жил в Кажме, то вряд ли болтался бы по улице в такое время, в такую погоду и по таким мрачным улицам.
Отчаявшись спросить у кого-либо про гостиницу, я решил найти ее самостоятельно. Поселок наверняка маленький, проехать его с одного конца до другого — раз плюнуть. Мой «жигуль», разбрызгивая во все стороны грязную воду, снова покатил в темноту, углубляясь в Кажму, словно наконечник клизмы в известное место. И тут вдруг в свете фар мелькнул ярко-красный плащ. Молодая женщина шла по краю дороги в том же направлении, в котором ехал я. Она выглядела совершенно необыкновенно. Я хочу сказать, что на этой разбитой дороге, где лужи попадались так же часто, как и темные пятна на шерсти гиены, среди корявых голых деревьев, мрачных домов с тусклыми окнами естественней смотрелась бы баба Яга в телогрейке и кирзачах. Эта женщина была одета слишком броско и ярко, она просто выпадала из общего фона.
Я притормозил рядом с ней, высунул голову в окно и, стараясь не испугать ее, приветливо крикнул:
— Добрый вечер! Простите, я немного заблудился…
Женщина, не останавливаясь, искоса взглянула на машину. Фары слепили ее, и она не увидела моей доброжелательной физиономии. Я лишь отчасти рассмотрел ее лицо. Кажется, черты были мелкие, кукольные. Непокрытая голова вымокла под дождем, и светлые волосы сосульками спадали на лоб.
Я обогнал ее, остановился и распахнул дверцу.
— Девушка! — позвал я. — Где тут у вас гостиница?
Она продолжала идти в прежнем ровном темпе, перешагивая через лужи. Когда она приблизилась к машине, ее лицо осветили красные габаритные огни. Мне стало немного не по себе.
— Вы не подскажете… — тише произнес я.
Она замедлила шаг, рассматривая меня очень внимательно, затем ее взгляд скользнул по грязным бортам машины.
— А как вы вообще сюда попали? — спросила она.
Голос ее был приглушенный, невыразительный, как у человека, которого среди ночи разбудил телефонный звонок. Но меня больше удивил ее вопрос. Что значит, как я сюда попал?
— Очень просто, по дороге, — ответил я и вскользь подумал, а вдруг в этот некогда режимный поселок по-прежнему запрещен въезд.
— Я понимаю, что не по морю, — ответила женщина и замолчала, так и не высказав до конца свои неожиданные претензии.
Ситуация была странная. Я смотрел на нее, она смотрела на меня. Мы молчали, мотор урчал.
— Я журналист, — наконец, выдавил я из себя. — Приехал сюда по заданию редакции. Мне нужна гостиница.
— Здесь нет гостиницы, — холодно ответила женщина.
— Где же мне ночевать? — растерянно спросил я.
— Не знаю, — ответила женщина, но вовсе не на мой вопрос. — Не знаю, какая редакция направила вас сюда.
Должно быть, мне повезло встретить представителя администрации поселка, коменданта или же ответственного за соблюдение режима.
— Я могу показать вам удостоверение!
— Оно меня не интересует.
— Может быть, вы подскажете адрес, где пускают постояльцев?
— Не думаю, что кто-то пустит к себе в дом чужого, да еще в такое время.
— А вы, извините за любопытство, кто?
— Это вас не касается.
Эта кукла в резиновом плаще не верила мне. Она принимала меня за какого-то злодея. Настороженность просто перла из нее!
Во мне вдруг взыграло самолюбие. И чего я оправдываюсь перед ней? Не единственный же это житель Кажмы, в конце концов! И вообще, разговаривать надо с представителями местной администрации. В крайнем случае, с милицией.
— Спасибо за помощь, — едким голосом поблагодарил я мокрую куклу. — Пожалуй, я обращусь в милицию.
Я уже хотел было закрыть дверцу и тронуться с места, но женщина коротко произнесла:
— Постойте!
Я откинулся на спинку сиденья, выражая тем самым готовность выслушать. Женщина шагнула к машине и склонила голову перед дверцей.
— Я могу сесть?
— Конечно! — ответил я.
Она подобрала забрызганные полы плаща, опустилась на сиденье, а уже потом перенесла через порожек ноги в высоких сапожках. Закрыла дверцу. Лампочка под потолком салона погасла. В сумраке лицо незнакомки казалось очень бледным. Или же кроваво-красный плащ так оттенял его.
— Я знаю, зачем вы приехали, — жестко произнесла она.
Вот, оказывается, как все просто! Она знает, зачем я сюда приехал. Кажма — это большая деревня. Здесь все знают всё. Точнее, это даже не деревня. Это крупный разведывательноинформационный центр. Всякое передвижение по улицам незарегистрированных объектов немедленно фиксируется радарами.
Мне было и смешно, и горько. Я смотрел просветленным взглядом в глаза кукле, и у меня даже язык болел от желания сказать: «На воре шапка горит!»
Жители этого паршивого городка, оказывается, прекрасно знали, что случилось сегодня днем на Мокром Перевале. Во всяком случае, эта незнакомая мадам с замашками большого начальника была в курсе, что Лешка погиб и что обязательно кто-нибудь приедет в Кажму разбираться с этим делом. Короче, она меня ждала. Вот только почему она так волнуется? Почему взъерошилась, как глупая кошка, впервые увидевшая свое отражение в зеркале?
— Что это вы на меня так странно смотрите? — спросила она и на всякий случай взялась за ручку дверцы.
— Простите, — произнес я. — Я не ожидал, что встречу ясновидящую. Скажите, а в Кажме все такие осведомленные, как вы?
— Ваша ирония неуместна, — ответила женщина.
— Согласен, — кивнул я. — Но мне очень повезло, что я встретил вас и вижу вашу готовность откровенно поговорить со мной.
— Зато я не уверена, что мне повезло.
Она меня озадачила.
— Это все, что вы хотели мне сказать?
— Не суйте нос в чужие дела! Все, что происходит в нашей школе, вас не касается!
Хорошенькое начало разговора! Мне почти открытым текстом заявляют, чтобы я убирался отсюда подобру-поздорову.
— Вы напрасно повышаете голос и разговариваете со мной в ультимативном тоне, — заверил я. — Я сам буду выбирать, что меня касается, а что нет. Можете поверить моему опыту: дело слишком серьезное, и я буду работать до тех пор, пока не узнаю всю правду.
Кукла фыркнула и стала нервно тарабанить пальцами, обтянутыми тонкими перчатками, по панели. Меня удивляла ее наивность. Неужели она надеялась, что на гибель Лешки не последует никаких ответных мер со стороны милиции или прокуратуры? Если она с ходу раскусила, кто я такой и зачем сюда приехал, значит, она предвидела такое развитие событий. Следовательно, она понимала, что дорожно-транспортное происшествие на Мокром Перевале — вовсе не заурядная авария.
— Вы проныра, — произнесла она, глядя в окно. — Вы хотите сделать сенсацию на пустом месте. И вас совершенно не интересует, какими последствиями это обернется для нас. Вы уедете, опубликуете лживую статейку в своей газетенке, получите гонорар и станете надувать щеки от осознания собственного величия. А мы потом будем очень долго отмываться от тех помоев, Которые вы на нас собираетесь вылить.
Кажется, я потерял логическую нить в ее претензиях ко мне. «Статейка», «гонорар»… Она до сих пор думает, что я журналист?
— Постойте, постойте, — произнес я, по-новому рассматривая лицо куклы. — Вы за кого меня принимаете?
— Зачем вы прикидываетесь дурачком? — с укором произнесла кукла, мельком глянув на меня. — Кажется, вы представились журналистом. Да и без всякого представления видно, что вы за фрукт.
— И вы точно знаете, зачем я сюда приехал?
— Вам не кажется, что вы производите впечатление человека, страдающего провалом памяти? — нервно произнесла кукла. — Вы же сами мне сказали, что приехали сюда, чтобы докопаться до истины. Нетрудно догадаться, что вы попытаетесь вынюхать то, что не удалось вашему коллеге.
Кажется, я поторопился с выводами. Эта дамочка принимала меня, как и Лешку, за журналиста, который намерен что-то узнать.
— И что, по-вашему, я собираюсь вынюхать?
Кукла резко повернула голову в мою сторону, гордо вскинула подбородок и менторским тоном произнесла:
— Вот что, молодой человек! Как учитель химии и завуч школы номер один города Кажма, я официально заявляю: письмо, которое вы получили и которое так взбудоражило ваше творческое воображение, является всего-навсего плодом воображения ученицы десятого класса Веры Шаповаловой. В результате бурного гормонального всплеска девушка пережила невроз, но врачи уверены, что он не оставит каких-либо тяжелых последствий для ее здоровья. Факт сексуального домогательства со стороны учителя физкультуры не подтвердился, в чем мы, кажется, убедили вашего коллегу. Проблема исчерпана. В школе продолжается нормальный учебный процесс. Выпускной класс готовится к государственным экзаменам. Два ученика идут на золотую медаль… Вопросы есть?
Я отчетливо представил себе, как эта кукла разговаривает с учениками на школьных собраниях. Голос звонкий, твердый. Каждое слово подобно гвоздю, вбитому одним ударом по самую шляпку. С такой интонацией и уверенностью должны говорить политические лидеры, если хотят, чтобы народ безоговорочно им верил. Настоящая училка!
— Да, есть вопрос, — ответил я и, кажется, впервые в жизни обратил внимание на то, что мой голос вялый и невыразительный. — Вы уверены, что убедили моего коллегу?
— Он произвел впечатление умного человека, — витиевато ответила учительница. — Только дурак мог остаться при своем мнении после той лавины неопровержимых доказательств, которые я ему представила!
— Эти факты представили вы лично или же вам кто-то помогал?
— Ваш коллега беседовал со мной и с учениками.
— Где он ночевал?
Мне показалось, что учительница даже подпрыгнула от негодования.
— Послушайте! — воскликнула она. — Я не могу понять, что вас больше интересует: спал ли физрук с ученицей или же где спал ваш коллега?
Она была права. Мой вопрос действительно мог показаться неуместным и даже глупым.
— Поймите меня правильно, — ответил я и притворно зевнул. — В данный момент я больше обеспокоен тем, где буду ночевать.
— А вы по-прежнему намерены остаться в Кажме?
— Я хочу, чтобы вы убедили меня в святости физрука так же, как вы это сделали по отношению к моему коллеге.
Учительница покачала из стороны в сторону головой, надула узкие, хорошо очерченные косметическим карандашом губы, будто хотела сказать: каков наглец!
— И много в вашей редакции еще коллег?
— Нет, всего одна девушка.
— Почему же вы не прихватили ее с собой? Я заодно убедила бы и ее. Надеюсь, после вас она сюда не приедет?
Она пытается острить, отметил я. Значит, уже не кипятится, как несколько минут назад, остывает.
— Это зависит от того, в каком состоянии я вернусь обратно, — двусмысленно ответил я.
— Если бы это было возможно, я бы застелила вашу дорогу скатертью.
— За что ж вы так нелюбезны к журналистам?
— Я уже отвечала на этот вопрос…
На некоторое время нашу милую беседу прервал грохот и гул мотора. Мимо нас, подпрыгивая на ухабах и ударяясь днищем о землю, промчалось видавшее виды такси. Некоторое время мы с училкой смотрели на удаляющиеся красные огоньки габаритов.
— Кого это еще принесло? — вслух подумала она.
— Разве в Кажме нет такси? — удивился я.
— Видите ли, — язвительно произнесла учительница, — в отличие от вас, живущих на Побережье, у нас нет дополнительного заработка, и ездить на такси для нас непозволительная роскошь.
— В таком случае я с удовольствием и совершенно бескорыстно отвезу вас домой, — раздухарился я, стараясь перевести наш разговор в более мягкое русло, без подводных камней, порогов и водопадов. — На чашку чая, конечно, я даже не смею рассчитывать…
— И не мечтайте! — отрезала она. — Вы хотите, чтобы завтра утром вся Кажма говорила о том, что завуч привела к себе домой мужчину? Да еще ночью?
Ее больше беспокоят пересуды жителей Кажмы, чем муж, подумал я. Значит, не замужем.
— Я не мужчина, — неуверенно ответил я, пряча глаза. — Журналист, как и врач, при исполнении профессиональных обязанностей не имеет пола.
— Это вы расскажете девушкам на пляже в курортный сезон!
— Договорились! — ответил я и тронулся с места. — Называйте адрес!
— Адрес вам ничего не даст. Поезжайте прямо. Я скажу, куда повернуть.
Некоторое время мы ехали молча. Дорога, как я уже говорил, была разбита донельзя, поэтому я едва касался педали газа. Мне хотелось, чтобы мы ехали к дому учительницы как можно дольше. Раз мне удалось ее разговорить, то я надеялся получить еще кое-какую полезную информацию.
— Журналиста кто-нибудь провожал? — спросил я, затормозив перед маленькой лужей.
— Не знаю. Вряд ли. Зачем его провожать? Он был на своей машине, а до трассы рукой подать. Мы попрощались вчера вечером, а из школы он ушел рано утром, еще до начала занятий.
— Значит, он ночевал в школе?
— В школе, в школе! — нехотя призналась учительница. — Я распорядилась поставить для него раскладушку в Комнате славы.
Тут она повернула ко мне лицо и с подозрением произнесла:
— А почему вы не расспросили об этом своего коллегу? Почему вы спрашиваете меня, где он ночевал, с кем говорил и кто его провожал? Вы что, проверяете меня?
Я не ответил и попытался представить, какое было бы у нее лицо, если бы я сказал, что Лешка разбился сегодня в полдень на пути из Кажмы.
Мы выехали на площадь, посреди которой одиноко торчал фонарь. Это был первый работающий фонарь, который я увидел в этом городе.
— А вот это наша школа, — сказала она и кивнула на боковое окно, за которым я с трудом разглядел темные контуры двухэтажного строения, окруженного крепкими деревьями. — У нас всего три класса: восьмой, девятый и десятый.
— А где же начальные классы? — спросил я без всякого любопытства, лишь бы поддержать разговор.
— В начальные классы идти оказалось некому. В Кажме уже много лет не рождаются дети.
Мне не хотелось говорить о неродившихся детях. Мне обязательно надо было выяснить, с кем еще встречался и разговаривал Лешка, но тут учительница приподняла плечи и взялась за дверную ручку.
— Остановите, пожалуйста. Приехали!
Я заглушил мотор и вышел из машины, надеясь, что наше расставание не будет слишком коротким.
— Вы здесь живете? — спросил я, указывая на крепкий двухэтажный дом из цилиндрованного бруса, больше напоминающий дачный коттедж.
Учительница кивнула, сунула ключ в замок калитки и отперла его. Я был на сто процентов уверен, что она пригласит меня на чашку чая. Мне понравился ее дом, огороженный забором из рабицы, с ровными узкими дорожками, выложенными из цветной плитки и строем кипарисов, похожих на вышколенных слуг. Неплохо, однако, живут в Кажме учителя!
— Этот дом остался мне от бывшего мужа, — словно прочтя мои мысли, пояснила учительница и нащупала где-то над калиткой включатель. Над нашими головами вспыхнул ослепительный свет фонаря. Он светил очень ярко, как пограничный электродуговой прожектор. Учительница повернулась ко мне. Свет падал на нее отвесно, и на ее лице появились неестественные тени, из-за которых она казалась старой и злой.
— Я хотел бы завтра утром встретиться и поговорить с Верой Шаповаловой, которая написала письмо, — сказал я.
— Это невозможно! — сразу же отказала учительница. — Она в больнице, и врачи никого к ней не допускают.
— Может быть, для меня они все же сделают исключение?
— Даже не пытайтесь… — Она вдруг взглянула на меня с плохо скрытым подозрением и добавила сухим официальным тоном: — А какие-нибудь документы у вас с собой есть?
Я полез в карман за командировочным удостоверением. Учительница, получив его из моих рук, повернулась так, чтобы на листок не падала тень, и внимательно прочитала мою фамилию и цель командировки.
— «Сбор материала для статьи о проблемах педагогической подготовки учителей», — прочитала она и подняла на меня насмешливый взгляд. — Сами придумали?
— Ей-богу, так редактор решил, — поклялся я.
Она сложила удостоверение и сунула его в карман плаща.
— Я сделаю отметку о вашем прибытии, — сказала она. — А потом верну удостоверение. Дату возвращения поставите сами.
Я кивнул и почувствовал, что у меня начинают замерзать ноги. Приглашение в дом затягивалось.
Учительница вдруг протянула мне ключ с пластмассовым брелоком, на котором было нацарапано «Главный вход».
— Это ключ от школы. Откроете, пройдете мимо гардероба в конец коридора и упретесь в Комнату славы. Там найдете раскладушку. Туалет и умывальник рядом. Ничего более приличного я вам предложить не могу.
Я взял ключ и взглянул на него с откровенным недоумением.
— Постарайтесь не бродить по коридорам, — добавила учительница, открывая калитку. — И не забудьте запереть входную дверь.
— А разве в школу могут зайти посторонние? — спросил я, но этот вопрос остался без ответа. Учительница погасила фонарь и молча скрылась за калиткой. Оставшись в полной темноте, я сжимал в кулаке ключ от школы и моргал ослепшими глазами. Если бы в этот момент на мою физиономию посмотреть в прибор ночного видения, можно было бы от души посмеяться.
Не успели мои глаза привыкнуть к темноте, как их вновь ослепил яркий свет. На этот раз это были автомобильные фары. Выскочившая из-за поворота «Волга» громыхала, как танк. Я сделал шаг назад, но горящие фары хищно устремились прямо на меня. Мне пришлось прижаться спиной к калитке. Облив меня водой из лужи, машина остановилась, и я только сейчас разглядел, что это было такси, которое своим появлением на улицах Кажмы так удивило учительницу.
— На Побережье? — радостным голосом спросил водитель, высунув из окна голову в спортивной шапочке. — Садись!
— Спасибо, мне не надо, — ответил я, чувствуя, что начинаю задыхаться от тяжелого запаха выхлопных газов.
— А куда тебе надо? — проявил настойчивость водитель. — С ветерком! С музыкой! Ну! Давай! Садись!
— Мне никуда не надо.
Водитель сник. Похоже, он мысленно проклинал себя за то, что согласился привезти пассажира в это Богом забытое место, откуда теперь придется возвращаться одному, не срубив ни копейки. Интересно, а кого он привез сюда? Учительница заверяла меня, что для жителей Кажмы такси — непозволительная роскошь.
— Ну! Решайся! — уже без всякой надежды выкрикнул таксист и пару раз нетерпеливо газанул.
Тут чутье сыщика подсказало мне, что коль появление такси на улицах Кажмы — случай из ряда вон выходящий, то таксист может дать полезную информацию.
— То-то же! — обрадовано ответил таксист, когда я сел с ним рядом. — Я тебя сейчас с ветерком, времени не заметишь…
— Постой. Я никуда не поеду, — сказал я, едва он взялся за рычаг передач.
— Да что ты мне голову морочишь, парень! — насторожился таксист и на всякий случай опустил левую руку под сиденье. Наверное, у него там была припрятана монтировка или молоток.
— Не кипятись, — попытался я его успокоить. — Я дам тебе денег на обратную дорогу. Только ты скажи мне, кого сюда привез.
Эта просьба лишь прибавила подозрений. Таксист натянул шапочку почти на самые глаза, прижался плечом к боковому окну, чтобы находиться от меня как можно дальше, и громко шмыгнул массивным крючковатым носом, похожим на плавник дельфина.
— А ты кто такой? — спросил он, стараясь испугать меня своим грозным тоном.
— Я из милиции.
— Ну да, — произнес он недоверчиво и снова громко шмыгнул. — Я так сразу и понял, что ты из милиции. В таком случае я из страсбургского суда.
Зря я тянул резину и пытался что-то объяснить таксисту. Непрошибаемая дверь, которой он отгородился от меня, открывалась единственным способом.
Достав бумажник, я вынул из него две сотенные купюры и положил их на панель рядом с рычагом передач. Водитель, склонив голову, взглянул на них и остался неподвижен. Я кинул еще одну купюру; словно мы играли в карты и я пошел козырным тузом.
Водитель ожил, не спеша сгреб деньги, сложил их вдвое и аккуратно спрятал во внутренний карман куртки.
— Так что тебя интересует? — спросил он заметно подобревшим голосом. — Кого я сюда привез? Женщину. Директора здешней школы.
— Где она села?
— На Побережье, на улице Гагарина. Я сначала не хотел ее везти. В эту Кажму, знаешь, неохота лишний раз соваться. Но она мне неплохо заплатила. Да и жалко стало бабу. Ее в рай-оно вызвали на совещание. Засиделись допоздна.
Кажется, я заплатил триста рублей напрасно.
— Она случайно не сказала, зачем ее вызвали в районо?
— Нет. Я стараюсь не лезть в душу клиентам, не донимать их вопросами. Кто хочет — сам что-нибудь расскажет. Иногда, знаешь, такие болтуны попадаются, что только и ждешь, когда они рот закроют. А самые лучшие клиенты — это отпускники.
— Какое у нее было настроение? — перебил я таксиста. — Подавленное? Взволнованное? Или веселое?
Таксист задумался, сдвинул шапочку на затылок.
— Нет, не подавленное, — произнес он, почесывая складку между бровями. — И уж не веселое, это точно!.. Скорее, озабоченное. Мне показалось, что она что-то потеряла.
— Потеряла? Как это понять?
— Понимаешь, когда мы начали подниматься на Мокрый Перевал, она спросила, не слышал ли я что-нибудь про сегодняшнюю аварию, которая там случилась. А я ответил, что если буду слушать про все дорожные аварии, у меня нервов не хватит. Потом она захотела, чтобы я ехал помедленнее, хотя моя колымага в гору и без того едва ползла. И стала внимательно смотреть на противоположную обочину. Я еще тогда подумал, что директриса высматривает какого-то человека. Но кто будет шастать по Мокрому Перевалу в такое время?
— Но почему ты решил, что она что-то потеряла?
— Погоди! Ты ж не дал мне договорить…
Он вдруг замолчал, шмыгнул носом и зачем-то полез во внутренний карман. Достав деньги, которые я ему дал, он пересчитал их и стал рассматривать каждую купюру с обеих сторон. Этот хитрый жук понял, что я серьезно заинтересовался его информацией о директрисе, и решил выжать из меня еще денег. Я молча швырнул ему еще сотню.
— Так вот, — как ни в чем не бывало продолжил таксист, снова пряча деньги в карман. — Она пялилась, пялилась на обочину и вдруг: «Стой! Стой!» Я думаю: увидела, кого искала! И по тормозам. На обочине никого не было. Но она выскочила под дождь и бегом на противоположную сторону. А там темно, ни хрена не видать! «Вы, — говорит мне, — не могли бы так поставить машину, чтобы свет фар освещал это место?» Вот я и подумал — потеряла что-то.
Меня охватило такое волнение, какое, должно быть, испытывает охотничья собака, когда берет след дичи. Но я благоразумно скрыл свои эмоции, чтобы спасти кошелек от полного разорения. Изо всех сил стараясь придать голосу оттенок равнодушия и скукоты, я произнес:
— И что же она делала при свете фар?
— Стала ходить по обочине и смотреть под ноги.
— Это была обычная обочина?
— Совершенно обычная. Правда, в том месте несколько оградительных столбиков были повалены. И вот от них до середины дороги она стала мерить шагами расстояние. Я еще подумал: чудная какая-то! И охота ей под дождем по лужам шлепать?
— Она нашла что-нибудь?
— Нашла, — кивнул таксист. — Я и не разглядел, что это было. Какая-то хренотень. Она подняла ее с земли и в карман сунула.
Я пристально посмотрел на таксиста. Нет, он не лгал. Если бы рассмотрел, что подняла директриса, то не преминул бы за эту информация вытряхнуть из меня еще деньжат.
— И что было потом? — спросил я, не позволяя таксисту делать слишком большие паузы в рассказе, чтобы ему в голову не успели прийти мысли о деньгах.
— Она села в машину, и мы поехали дальше. Всю оставшуюся дорогу она молчала. Думала о чем-то и курила сигарету за сигаретой. Меня даже кашель мучить начал.
— Где она вышла?
Таксист сделал многозначительную паузу, как бы желая напомнить мне, что наступило расчетное время, и снова потянулся к нагрудному карману, но я ударил ладонью по рулю и громче повторил:
— Я спрашиваю, где она вышла?
— Напротив водонапорной башни, — нехотя ответил таксист и засопел.
Ничего не скажешь, урожайный вечер! Я еще толком не начал работать, а в моем мозгу уже царил беспорядок от свалившейся на меня информации. Мне остро захотелось побыть одному, чтобы спокойно осмыслить все то, что я услышал от таксиста и учительницы и сделать хоть какой-нибудь вывод.
— Эй, слышь, начальник! Ты мне только за информацию заплатил! А кто грозился еще и на обратную дорогу отстегнуть? — недовольным голосом крикнул таксист, когда я вышел из машины.
— Разыгрался аппетит? — спросил я, склонившись над окошком, из которого торчала голова таксиста. Затем натянул шапочку ему на глаза, потрепал его за щеку и доброжелательно предупредил: — Не вздумай прикоснуться к монтировке, которая лежит у тебя под сиденьем, ибо это будет равнозначно оказанию вооруженного сопротивления сотруднику правоохранительных органов.
Повернувшись, я пошел к своей машине. За моей спиной взревел мотор, колеса заскрежетали о мокрый гравий. Таксист, не рискнув обматерить меня, выплеснул свою злость через педаль газа. «Волга» с жестяным звуком ударилась днищем о край ямы и помчалась по темной улице, оглашая ревом окрестности Кажмы.
Я стоял по щиколотку в луже и провожал взглядом два красных огонька… Директор школы знает об аварии на Мокром Перевале. Мало того, ее почему-то заинтересовало то место, где разбился Лешка. Что она искала на обочине? А что нашла? Именно то, что хотела?
В первую очередь надо заняться личностью директрисы, решил я. Серьезные выводы делать рано. Но непреложной истиной является тот факт, что никто так не озабочен чистотой репутации своей школы, как директор. И ради репутации она могла совершить…
Я задумался над тем, каким бы словом закончить мысль. Моя горячая и нетерпеливая натура иногда подводила меня. Круги на воде еще не свидетельствуют о том, что это гуляет крупная рыба, и мне очень не хотелось наловить лягушек и опозориться перед самим собой.
Ключ провернулся в замочной скважине без шума. Я воровато оглянулся, и от этого невольного движения мне стало смешно. Не взломщик, не вор, а почему стараюсь проникнуть в школу незаметно, и озираюсь, и дышать боюсь? Наверное, во мне сидит ген разбойника, передавшийся от далекого предка (к слову, отец, дед и прадед были законопослушными гражданами, про остальных ничего не знаю), и этот ген в соответствующей ситуации, смахивающей на криминальную, вдруг зашевелился и ожил, как полудохлая лягушка, брошенная в воду.
Я чуть приоткрыл дверь и быстро проскользнул внутрь. Тотчас заперся на два оборота. Некоторое время я неподвижно стоял в полной темноте, пока глаза не стали различать где-то впереди полосы призрачного света, налипшие на пол и стены. Я сделал несколько шагов и споткнулся о ступеньку лестницы.
Поднявшись по ней, я зашел в фойе. Через окна сюда проникал скудный свет единственного в Кажме действующего фонаря, и все же я шел по играющим под ногами кафельным плиткам осторожно, не испытывая желания споткнуться о забытую уборщицей швабру или оставленный на полу портфель. Справа от меня, напоминая зимний густой лес, ощетинился крючками и вешалками гардероб. Слева светлыми пятнами выделялись двери с табличками и блестело стекло доски объявлений.
Я дошел до конца коридора и остановился у торцевой двери. Тишина в школе царила мертвая. Я не помнил, чтобы мне еще когда-либо доводилось бродить в темноте по столь большому помещению. Уставшие от напряжения глаза видели то, чего в действительности не было: какие-то тени в конце коридора, движущиеся светлые пятна, силуэты застывших людей и животных.
Я не стал ломать глаза, пытаясь прочитать табличку на двери, рядом с которой стоял, и надавил на ручку. Дверь отворилась. Я зашел внутрь. Если в коридоре было просто темно, то здесь господствовал полный мрак. Похоже, в этой комнате отсутствовали окна. Я принялся шарить рукой по стене в поисках включателя, но тотчас задел какой-то металлический предмет, который с ужасным грохотом упал на пол.
Ничего страшного не произошло, но внутри моего тела всколыхнулась горячая волна. Вполголоса выругавшись, я опять провел рукой по стене и наконец нащупал кнопку выключателя.
Под потолком вспыхнула лампочка, показавшаяся мне ослепительной. Несколько секунд я не мог сделать ни шага и, прикрывая глаза ладонью, смотрел на лежащий у моих ног спортивный кубок в виде скрученного в трубку листа железа. Поднял его, дунул внутрь, и из кубка вылетело облачко пыли.
По всей видимости, это и была Комната славы. Окон здесь в самом деле не было. Точнее, их закрывал длинный стенд с множеством старых фотографий и листов с мелким печатным текстом. Посреди комнаты, разделяя ее пополам, стоял стол, покрытый красной скатертью. На нем, под толстым стеклом, тоже были фотографии.
Я пошел вдоль стенда, рассматривая снимки. Неоновые лампы гудели, как потревоженный улей. Я смотрел на мутные, расплывчатые лица. Они были худые, с ввалившимися щеками; щербатые улыбки напоминали мученический оскал. На одной из фотографий была изображена виселица, на которой, словно вяленая тарань, висели трупы в рваных одеждах. Особенно страшным мне показалось изможденное лицо небритого человека. Голый череп, выпирающие надбровные дуги, узкие губы и пронзительный взгляд больших круглых глаз. Казалось, человек с фотографии смотрел прямо на меня… Я поднял взгляд. Стенд венчала надпись: «Они боролись за Кажму».
Под моей ногой скрипнули половицы, но в первое мгновение мне показалось, что этот звук издали дверные петли. Я обернулся и тотчас поймал себя на мысли, что мои нервы напряжены до предела, хотя никаких видимых причин для этого не было. Может, все дело в этой комнате без окон, залитой мертвецким неоновым светом, со стендами, оформленными в красно-черных тонах? Комната славы действительно здорово смахивала на ритуальный зал для прощания с усопшими.
Я мысленно пристыдил себя за малодушие и снова переключил внимание на стенд. Следующая витрина была посвящена жизни школы. Больше половины стенда занимали фотографии педагогического коллектива, наклеенные в строгом порядке. Возглавлял «иконостас» портрет зреловозрастной женщины с подпухшими, глубоко посаженными глазами. У нее был высокий открытый лоб и почти полностью отсутствовали брови, что делало ее похожей на спящую сову. Женщина так сильно сжимала губы, что подбородок, покрытый сетью морщин, напоминал спущенный воздушный шарик. «Директор школы Крутасова Римма Федоровна».
Признаться, я представлял директрису не такой. В моем воображении она была намного моложе, бойчее и хитрее, чем эта грубоватая, нервная, уставшая от бесконечной войны со школьниками нездоровая женщина. Впрочем, нет ничего хуже, чем предсказывать возможности людей по их внешним признакам. Разве история криминала не знает красавцев с внешностью голливудских героев, которые наводили ужас серийными убийствами, совершенными с особой жестокостью? И столь же просто назвать великих гуманистов и филантропов, у которых была мрачная и даже отталкивающая внешность…
Я отошел от стенда на шаг, склонил голову, глядя на портрет директрисы под другим ракурсом, и теперь мне показалось, что эта женщина выглядит не столько усталой, сколько озлобленной, жестокой и коварной, и в глубоко спрятанных глазах можно разглядеть бесовский огонь. Она могла организовать автокатастрофу на Мокром Перевале? А почему бы и нет? Какой-то наглый молодой человек, представившийся журналистом, стал катить бочку на ее школу, обвинять учителя физкультуры в аморальной связи с ученицей, угрожать уголовным кодексом и серьезными последствиями. Директриса сначала пыталась его образумить, потом — запугать, но на Лешку запугивание действует как особо сильный раздражитель. И он сгоряча наговорил лишнего, пообещал, что директора теперь уже точно снимут с работы, а физрука безоговорочно посадят. А что значит для этой немолодой женщины остаться в Кажме без работы? Это конец жизни. И она это прекрасно поняла, и ее привычка безраздельно властвовать вместе с ее волей, закаленной на поприще педагогики, подтолкнули ее на преступление. Возможно, не она лично вывела из строя двигатель «Нивы», кто-то сделал это за нее. Возможно, физрук. А директриса тем временем позаботилась о своем алиби (совещание в районо!), а на обратном пути на всякий случай осмотрела место происшествия. Она нашла там какой-то предмет, который мог бы кинуть на нее подозрение, и подобрала его.
Опустив глаза, я пробежал взглядом по бесстрастным лицам учителей, отыскивая мою знакомую, с которой я начал постигать обитателей Кажмы, и нашел ее без труда. Вот она, в первом ряду, крайняя слева. «Завуч, учитель химии Сомова Ольга Андреевна». Ольга Андреевна, Оленька, Олюшка… М-да, назвать Олюшкой эту своенравную куклу язык не поворачивался. Хотя на фото она выглядела довольно привлекательной. Мелкие, но правильные черты лица, выразительные глаза, умело наложенный макияж, легкая, едва заметная улыбка. Этакая Кажмская Джоконда. Несмотря на наше короткое общение, Ольга Андреевна успела произвести впечатление умной женщины, которая хорошо знает себе цену
Ольга Андреевна мне понравилась намного больше, чем директриса, и я любовался ее портретом до тех пор, пока у меня не занемела шея.
Последняя фотография, которая привлекла мое внимание, в ряду педагогического коллектива оказалась на самом последнем месте. «Учитель физкультуры Белоносов Ярослав Николаевич».
Я пялился на подпись к снимку и не мог понять, почему же мой взгляд споткнулся на этом месте. Белоносов Ярослав Николаевич… Может, у меня были знакомые с такой фамилией?.. Нет, не было… Ярослав Николаевич… Мне казалось, что я уже где-то слышал это сочетание имени и отчества.
Пока мои мысли витали в темных лабиринтах памяти, глаза рассматривали фото учителя физкультуры, который был косвенным или непосредственным виновником печальных событий, повлекших гибель моего несчастного товарища. Ему на вид было лет тридцать. Голова слегка приплюснута сверху, стрижка короткая, «спортивная», губы мясистые, нос прямой, чуть заостренный, челюсть широкая. Мне казалось, что у него должны быть крупные и редкие зубы, а голос низкий, речь неторопливая, что гарантированно производит впечатление сильного и уверенного в себе человека. Я запросто мог поверить в то, что этот чернобровый, не лишенный обаяния мужчина, крутил шашни с десятиклассницей. «Дыма без огня не бывает», — сказал я себе. Кроме того, спортивная медаль, забитая в замок ремня безопасности, — самая серьезная улика из числа тех, которые можно принимать во внимание. Но я следовал давно заведенному правилу: рассматривать главную улику и главного подозреваемого в последнюю очередь. А сперва надо расчистить подступы к нему, вычеркнув из списка подозреваемых менее одиозные и выразительные фигуры.
В нижнем углу стенда я приметил групповой снимок. Подростки, юноши и девушки в летней одежде стояли перед памятником Ленину. На переднем плане — учителя. Между ними затесалось несколько учеников — наверное, любимчики и отличники. Я склонился над фотографией и нашел мою Ольгу Андреевну. Химица держала под руку красивого юношу в костюме и галстуке. Если бы я не знал, что она учительница, а юноша — ее ученик, то можно было подумать, что девушка стоит рядом со своим кавалером, который чуть постарше ее.
Отыскать физрука оказалось не так-то просто. Не думаю, что он был настолько наглым, что посмел бы встать рядом с девочкой, интерес к которой стал основой скандала. И все-таки мне было очень интересно взглянуть на Ярослава Николаевича, окруженного толпой, в которой могли быть и свидетели, и недоброжелатели, и… и…
Меня вдруг словно мешком пыльным по голове стукнули. Ярослав Николаевич? Учителя физкультуры зовут Ярослав Николаевич? Я. Н.! Точно такие же инициалы были выжжены на пластиковой ручке плоскогубцев, которые были найдены рядом с телом Лешки!
Вероятность того, что я столкнулся с совпадением, была ничтожной. По своему опыту я знал, что в подобных случаях версию о случайном совпадении можно вычеркивать не задумываясь. Плоскогубцы явно принадлежат физруку. Но как они оказались рядом с разбитой «Нивой»? Значило ли это, что физрук был на месте аварии, пользовался там плоскогубцами и нечаянно забыл их рядом с трупом?
Учитель физкультуры не выходил из моей головы. Я принялся бродить по комнате. Во мне кипело желание немедленно сесть в машину, поехать к физруку домой и устроить ему допрос по полной программе.
Спокойно! Не наломать бы дров! Я остановился у стенда про борцов за Кажму и уставился на страшные глаза бритоголового человека.
Во-первых, никто не давал мне права допрашивать людей. Я частный детектив, а не следователь, и потому вмешательство в частную жизнь учителя будет противозаконным. А во-вторых, сгоряча это не делается. Физрук, если он умный человек, немедленно выставит меня за дверь. А если не выставит, то на мои вопросы ответит с легкой иронией: «Нашли плоскогубцы с буквами «Я.Н.»? А вы докажите, что они принадлежат мне… Медаль в замке ремня безопасности? А при чем здесь я? Такие медали коробками продаются в любых спортивных магазинах!» И мне останется лишь хлопать глазами.
Возбуждение, заставившее меня маятником ходить по комнате, постепенно угасло. Я успокоился. Для начала надо выспаться. Утро вечера мудренее.
В углу я увидел стол, из-за которого выглядывала алюминиевая дуга раскладушки. Я приметил ее почти сразу же после того, как зажег свет, но почему-то избегал подходить к ней близко.
Другой кровати мне никто не предложит. Я вытащил раскладушку из-за стола, распрямил ее ножки, поставил на пол и несколько раз надавил ладонями на тугой брезент. Еще сегодня утром на ней спал Лешка. С нее он встал, чтобы уже больше никогда не лечь в нормальную постель. Сейчас он ночует на прозекторском столе в морге. Через пару дней его ложем станет гроб…
Мне стало нехорошо, но усталость медленно и неуклонно давила во мне волю и притупляла неприятные чувства. Я еще раз окинул комнату и, махнув рукой, снял с себя куртку, скинул ботинки и лег на раскладушку. В конце концов, на ней лежал живой человек, а не покойник. А даже если покойник — ведь он был моим коллегой, моим товарищем, можно сказать, другом.
Кажется, я уже засыпал, как вдруг откуда-то извне, из наружного мира, разгоняя сладкую дремоту, ворвался едва уловимый звук.
Я тотчас открыл глаза и прислушался. Гудит неоновая лампа. Где-то методично цокают дождевые капли о металлический подоконник… И вдруг опять тот самый звук — шарк! Как будто «живая» кафельная плитка качнулась под чьей-то ногой.
Лежать я уже не мог и незамедлительно сел, вперив взгляд в дверь. Кто там ходит по темному коридору во втором часу ночи? Или мне это показалось?
От напряжения гул неоновой лампы стал казаться мне ревом стартующей ракеты. Я ждал неизвестно чего. Однако тишина ночи ничем больше себя не проявляла. Я посидел еще немного и уже хотел было лечь, как вдруг увидел, что дверная ручка медленно опускается. Кто-то нажимал на нее снаружи.
Это уже был предел наглости!
— Кто там?! — крикнул я, вскакивая с раскладушки.
Дверная ручка тотчас вернулась в исходное положение. Обуваясь на ходу, я кинулся к двери и распахнул ее. Луч света разлился по кафельному полу коридора серым конусом. Я таращил глаза, глядя в темноту, но, разумеется, ничего не видел.
— Кто здесь? — еще раз спросил я.
Я слышал только глухие удары собственного сердца. Нещадно сминая задники ботинок, я шагнул в темноту, заглянул за дверь, затем замер и прислушался. Ладно, звук шагов мог мне померещиться. Но ручка не могла опуститься самостоятельно! Это факт. Значит, помимо меня в школе ночует еще кто-то. И, в отличие от меня, ему не спится.
Само собой, в голову тотчас полезли идиотские мысли про душу покойного Лешки, про привидения и прочую муру. Я с силой захлопнул дверь, отыгрывая на ней свое раздражение. Испугался, частный детектив! Штанишки сухие, дюдик хренов? Если это был хилый двоечник, то можно представить, какой шок пережил бедолага, когда услышал из-за двери Комнаты славы мой истошный вопль.
Раздосадованный и рассерженный своим поведением, я с ожесточением скинул с ног ботинки и рухнул на раскладушку, которая тотчас отозвалась жалобным скрипом. Пусть по коридору хоть черти лысые шастают! — подумал я и моментально уснул.
Не знаю, сколько я проспал. Открыв глаза, увидел над собой все ту же гудящую неоновую лампу и белый потолок. Встал с раскладушки, энергично растер ладонями лицо и почувствовал непреодолимое желание умыться холодной водой.
Потом распахнул дверь, с которой были связаны мои ночные переживания, и увидел, что коридор залит серым сумеречным светом. Еще бы, девять часов утра! Вот только почему здесь по-прежнему тихо и безлюдно? А где школьники? Почему не начались уроки?
В умывальнике я сунул голову под кран и нашел ответ на свои последние вопросы. Сегодня же воскресенье, занятий нет!
Я причесался перед мутным зеркалом и почувствовал прилив сил и острое желание немедленно начать работу. Но для начала было бы неплохо выпить чашку кофе с бутербродом из ломтя ветчины и лепестка сыра.
Поиски бутерброда тем не менее не помешали мне обойти все школьные коридоры вдоль и поперек, заглянуть в классы, а заодно проверить входную дверь. Она по-прежнему была заперта, но вот окно в одной из классных комнат на первом этаже оказалось приоткрыто, а под ним я увидел прислоненный к наружной стене деревянный ящик из-под овощей. Все понятно! Кто-то вчера ночью забрался в школу через окно и сделал неудачную попытку зайти в Комнату славы. Кто это был? Хилый двоечник или… или…
Составить вторую часть предложения мне не удалось, и я решил подключить к размышлениям на эту тему еще одного человека.
Кажма была покрыта сырым густым туманом. Я сразу почувствовал, как влажный холод быстро заползает мне в рукава и под куртку. Полюбоваться красотами города, видимо, мне сегодня было не суждено. Я поднял воротник и с трудом разглядел контуры школьного двора и торчащий посреди него, словно эшафот, мой «жигуль». Машину не угнали, и на том спасибо.
Я пересек центральную площадь, окруженную расплывчатыми бесформенными тенями, и свернул на улочку, где среди деревьев возвышался красивый дом из цилиндрованного бруса. Не успел я подойти к калитке и отыскать кнопку звонка, как дверь распахнулась и я нос к носу столкнулся с Ольгой Андреевной.
Господи, как она испугалась!
— Это вы?! — сдавленным голосом произнесла химица, глядя на меня круглыми глазами, и прижала руки в тонких черных перчатках к воротнику красного плаща. Сейчас она казалась мне куда более привлекательной, чем вчера.
— Ольга Андреевна! — строгим голосом инспектора по делам несовершеннолетних произнес я. — Сегодня ночью по коридору вашей школы кто-то бродил!
— Кто бродил? — рассеянно пробормотала она.
— Вот это я как раз и хотел у вас узнать.
— А где бродил?
Кажется, кто-то из нас двоих еще не проснулся.
— В школе. По коридору вашей школы, — терпеливо разъяснил я.
— А вы откуда знаете?
На какое-то мгновение мое сознание посетила мысль, что вчера вечером я подвозил к этому дому совсем другую женщину и совсем от другой женщины получил ключ от школы. Видимо, выражение на моем лице в это мгновение было настолько необычным, что Ольга Андреевна моментально пришла в себя.
— Ах да! — сказала она и ненадолго прикрыла глаза. — Я совсем забыла. Вы же там ночевали… Кстати, как вам спалось?
— Ужасно, — признался я. — Не школа, а проходной двор какой-то!
— Вы говорите, кто-то ходил по коридору? — произнесла Ольга Андреевна.
Мне показалось, что в ее глазах искрой мелькнул испуг. Она на некоторое время задумалась, словно стала мысленно перебирать фамилии школьников, чтобы определить, кто из них мог болтаться по школе ночью.
Я откровенно рассматривал ее лицо. Губы, обработанные ярко-красной, под цвет плаща, помадой, полыхали огнем. Тонкие брови были светлее кожи и оттеняли легкий загар. Учительница была на полголовы ниже меня, но каким-то образом умудрялась смотреть на меня как бы сверху вниз, с вежливым высокомерием.
— Этого не может быть, — уверенно сказала она. — Ночью в школе никто не мог находиться.
— Но я собственными глазами видел…
— Вам показалось, — заверила Ольга Андреевна и как-то странно, с затаенной хитростью, взглянула на меня, словно хотела сказать: не пытайтесь взять меня на пушку, я хорошо знаю, что вы лжете!
Мне осталось лишь пожать плечами. Собственно, я пришел сюда не столько для того, чтобы сказать о шатающихся по коридору полуночниках.
— Я хотел бы обсудить с вами некоторые детали письма, которое написала Вера Шаповалова, — сказал я, нагнав на лоб деловые морщины.
— Извините, но у меня сейчас нет времени, — резко оборвала мою деловитость Ольга Андреевна и сделала маленький шаг ко мне, едва ли не прижавшись к моей груди. Я правильно понял этот жест: она пыталась вытолкнуть меня из калитки.
— Кажется, я обратился к вам не с личной просьбой, — начал злиться я. — Я выполняю свой профессиональный долг.
Ольга Андреевна сжала губки и в упор посмотрела на меня.
— Что вы от меня хотите?
— Если не ошибаюсь, вы завуч. То есть должностное лицо?
— Да. Что дальше?
— Вы обязаны помочь мне разобраться в этой истории с письмом.
Губы учительницы дрогнули. Она усмехнулась.
— Раз обязана, то обязательно помогу. Так же, как и вашему коллеге. Я дам вам развернутое интервью, организую встречу с учениками и даже сфотографируюсь для вашей паршивой газетенки. Но это будет несколько позже. Сейчас я тороплюсь. У меня дела. Скажите, в выходной я имею право на личную жизнь?
— В таком случае я вынужден обратиться к директору школы.
— Отличная мысль! — обрадовалась Ольга Андреевна. — Хотите, я провожу вас к ней? Мне как раз по пути.
Мне ничего не оставалось, как согласиться. Мы пошли в обратную сторону — мимо школы и площади с памятником. Я с недоумением озирался по сторонам. Если не ошибаюсь, таксист отвез вчера директрису совсем в другое место. Впрочем, высказывать свои сомнения я не стал, чтобы опять не нарваться на сарказм Ольги Андреевны. Казалось, Кажма вымерла. Ни один человек не повстречался нам. В глухой тишине лишь цокали каблучки учительницы.
— Покажите-ка мне заодно дом, где живет Ярослав Николаевич, — попросил я.
Ольга Андреевна остановилась и взглянула на меня со сдержанным негодованием.
— А физрук зачем вам? Зачем вы собираетесь трепать нервы честному и порядочному учителю? Я же вам русским языком сказала: у Белоносова даже в мыслях никогда не было приставать с грязными намеками к девочкам!
— Почему вы так уверены в этом?
— Потому что с этим человеком я работаю в одном коллективе уже много лет. Это у вас на Побережье водятся маньяки и придурки. У нас в Кажме все люди друг у друга на виду. Это большая деревня, понимаете?
— Белоносов женат?
Ольга Андреевна скривилась, словно взяла в рот кислую конфету.
— Господи, какие же вы, журналисты, примитивные люди! — выпалила она. — Если человек не женат, то это вовсе не значит, что он начнет волочиться за малолетками!
— Спасибо, ваша точка зрения мне ясна, — ответил я. — И все-таки я намерен поговорить с Белоносовым. Если вы не дадите мне его адрес, я возьму его у директора.
Это заявление вывело Ольгу Андреевну из себя.
— Послушайте! Я уже поняла, что вы без мыла влезете в любую дырку. Но, тем не менее, с Белоносовым вы все равно не сможете встретиться. Потому что его сейчас нет в Кажме. И вернется он только к обеду.
Я не верил ей даже на один процент. Мне казалось, что учительница из кожи вон лезет, чтобы выгородить физрука. Она чересчур настойчиво вставала между ним и мной. Пусть даже они сто лет проработали вместе! Пусть она уверена в его честности, как в самой себе! Казалось бы, чего тогда волноваться? Да пусть этот дотошный корреспондент поговорит с Белоносовым, задаст ему свои дурацкие вопросы! Ан нет, закрывает его, как собственное дитя.
— А куда он уехал, вы случайно не знаете?
— Случайно знаю! На ваше Побережье.
— И давно?
— Вчера утром. Первым автобусом. Можете спросить об этом директора. Она подтвердит.
Мне опять вспомнились Лешкины слова на автоответчике: «Это какой-то заговор молчания!» Похоже, я шел по Лешкиным следам и бился головой в ту же непрошибаемую стену. Тем не менее, Лешке все же удалось что-то накопать. Моя же лопата пока ударялась о камень.
— Вот в этом доме живет директор, — сказала Ольга Андреевна, остановившись перед двухэтажной «хрущевкой». — Первый подъезд, квартира шесть. Времени вы зря не теряли и, надеюсь, уже знаете, как ее зовут?
Я кивнул и посмотрел по сторонам. Если мне не изменяет память, таксист вчера что-то говорил про водонапорную башню. Здесь же ничего похожего не было. Видимо, башня пряталась в тумане.
Ни слова не добавив, Ольга Андреевна повернулась ко мне спиной и быстро пошла дальше.
— Но когда же мы поговорим с вами? — крикнул я ей вдогонку.
— В два часа около школы, — не оборачиваясь, ответила учительница.
Я проводил ее взглядом и зашел в пахнущий кошками подъезд. В Кажме я почти не ориентировался, и все же мне показалось, что вчера вечером я встретил Ольгу Андреевну где-то там, куда она сейчас ушла.
Образ мегеры, который я создал вчера в Комнате славы, изучая фотографию директрисы, можно было решительно скомкать и выкинуть в мусор. Крутасова Римма Федоровна оказалась на удивление милой и приветливой женщиной.
— Корреспондент? — переспросила она, ласково и немного устало глядя на меня. — Что ж это вас вдруг на Кажму потянуло, как беременную на солененькое?
Она стояла на пороге широко распахнутой двери в длинном индонезийском халате, замечательно скрывающем рельефы ее грузной фигуры, и постукивала о ладонь скрученным в трубочку журналом. Ногой в теплой плюшевой тапочке она придерживала лохматую белую болонку, которая попеременно тявкала, скулила и рычала на меня. Я смотрел на директрису, с трудом находя те черты, которые вчера так тщательно запоминал. Очевидно, фотография в Комнате славы была сделана лет десять назад. Директриса заметно постарела, но золотистого цвета парик придавал ее круглому лицу какую-то особую женскую мягкость и обаяние. Глаза у нее были большие и круглые, как у коровы. На белой, в многочисленных складках шее висели крупные бусы из поддельного жемчуга.
— Ну что с тобой делать? — произнесла директриса риторически, запросто обратившись ко мне на «ты». — Заходи, дорогой, а то все мои соседи сейчас прилипнут ушами к своим дверям… Чапа, отстань от него, он тоже голодный!
Она тотчас повернулась ко мне спиной, демонстрируя полное доверие, и прошла в комнату.
— Тапочки в шкафчике! Куртку снимай, а то я не выношу, когда по моей квартире ходят в мокрой верхней одежде… Чай будешь?
Я люблю общаться с подобными людьми, которые не вынуждают напрягаться, подбирать слова и пытаться уменьшиться в размере. Надев тапочки и погладив болонку по лохматой голове, я прошел вслед за хозяйкой в комнату. Вопрос о том, живет ли директриса одна или с кем-то еще отпал сам собой, едва я переступил порог комнаты.
Это помещение правильнее было бы назвать складом старой мебели. Диван, кресло, торшер, сервант, шифоньер, тумба с телевизором, швейная машинка, круглый стол и топчан удивительным образом умещались на тринадцати квадратных метрах старой «хрущевки». Помимо мебели, в комнате висело на стенах и оконном карнизе немыслимое множество самодельных макраме с глиняными горшками. Цветы всех оттенков, кактусы, лианы наполняли тесную комнату свежестью зелени и красками лета. Я невольно застыл посреди комнаты, любуясь этой оранжереей, и стоял так до тех пор, пока Римма Федоровна не принесла поднос с тарелками и чашкой.
— Садись, дорогой, в ногах правды нет, — сказала она, кивая на диван. — Или хочешь на кухню? У меня недавно был твой коллега. Так он предпочел общаться на кухне. Худенький, голодненький, все на холодильник косился. Пока я не накормила его борщом и котлетами, разговора у нас не получалось.
А если бы в Кажму после меня приехала Ирэн, то какими словами директриса охарактеризовала бы меня? Поставив на журнальный столик поднос, она налила в чашку чая и придвинула мне тарелку. Не боясь тоже показаться худеньким и голодненьким, я взялся за бутерброды. Директриса села напротив меня, с умилением глядя на мою очень подвижную челюсть. Пока я не очистил тарелку и не допил чай, она не проронила ни слова и не проявила беспокойства. Я подумал, что она, должно быть, блестяще владеет собой. Кем бы я ни был — следователем или журналистом, — в любом случае затянувшаяся пауза перед началом беседы должна была натянуть ее нервы. Ей не должны давать покоя вопросы: что я хочу узнать? Что я уже знаю? Не отразится ли моя пронырливость на ее дальнейшей судьбе?
— Хочешь еще бутербродов? — спросила она.
Я покачал головой и промокнул губы салфеткой. Молодец, баба! Вот это выдержка! Интересно, останется ли она такой же невозмутимой, когда я спрошу ее, что она искала на месте гибели Лешки?
— Я думаю, что вы знаете, о ком я хочу с вами поговорить, — сказал я, давая директрисе шанс откровенно рассказать о неблаговидных делах физрука.
Директриса откинулась на спинку кресла. Мягкая улыбка не сходила с ее губ.
— Представь себе, — произнесла она, не спуская с меня глаз. — Понятия не имею!
Добровольного откровения не получилось. Придется вытягивать из нее правду щипцами.
— Я хочу узнать ваше мнение об учителе физкультуры.
— О Белоносове? — с естественным удивлением спросила директриса.
— А почему вас это так удивляет?
— Почему? — усмехнулась директриса. — Твоего коллегу, к примеру, интересовала исключительно Ольга Андреевна. И я его прекрасно понимаю. Если уж писать очерк об учительнице, то лучшую кандидатуру трудно найти. Сомова у нас девушка видная. К тому же незамужняя, без детей. Сам Бог, как говорится, велел…
Я подумал, что директриса преувеличивает.
— Неужели мой коллега не задал вам ни одного вопроса о Белоносове?
— Ни единого! А зачем ему скучный физрук? Ты бы видел его глаза, когда я рассказывала ему про Ольгу Андреевну! Мой Чапа на телячью вырезку так не смотрит. А когда я дала твоему коллеге ее адрес, его как ветром сдуло из моей квартиры. И я скажу тебе, меня впечатлила его настойчивость и целеустремленность. Как минимум две ночи подряд он брал у нее интервью.
Теперь наступила моя очередь удивиться.
— Вы хотите сказать, что Лешка был в доме у Ольги Андреевны?
— Не просто был. Он жил у нее… А что это ты так всполошился?
Она думала, что я ревную или завидую. Ее лукавая улыбка едва не вывела меня из себя. Ерунда какая-то получается! Неплохо, однако, Лешка работал здесь по письму! Вот тебе и закомплексованный неудачник! В голове не укладывается, как он сумел окрутить Сомову, эту неприступную с виду куклу.
— А вы не ошибаетесь? — спросил я.
— Что ты, голубчик! В Кажме трудно что-либо утаить. Да и сама Ольга Андреевна не делала из этого большого секрета. Собственно, а что в этом предосудительного или аморального? Ей нужно думать о личной жизни.
Новость, которую сообщила мне директриса, спутала логическую нить, на которую я собирался нанизать свои вопросы. Я не мог дать никакого объяснения странному поведению Лешки. Конечно, он был парень с мышами в голове, и все же у меня ни разу не возникло повода усомниться в его добросовестности. Что могло побудить Лешку напрочь забыть о своих обязанностях и несколько дней подряд провести в доме у симпатичной учительницы? Он влюбился, как мальчишка?
— Так что? — поторопила меня директриса, полагая, что я мучаюсь вопросом, о ком писать очерк. — Познакомить тебя с Ольгой Андреевной?
— Я с ней уже знаком, — признался я. — Она в самом деле произвела на меня сильное впечатление. И все-таки я хотел бы побольше узнать о Белоносове.
— О Белоносове, так о Белоносове, — пожала плечами директриса. — А что конкретно тебя интересует?
Непонятно, зачем она делала вид, будто не знает, что меня интересует. Не такой уж простой оказалась эта женщина!
— Я хочу знать ваше мнение о письме.
— О письме? — переспросила директриса и заморгала глазами. — О каком письме?
Ну, это уже слишком! Я нахмурился, сложил руки на груди и посмотрел на женщину, как на продавщицу, которая откровенно обвешивала.
— Зачем вы делаете вид, будто не понимаете, о каком письме я говорю? Разве мой коллега не сказал вам, с какой целью он приехал в Кажму?
— Побойся Бога, голубчик! — воскликнула директриса. — Наш разговор напоминает общение африканца с эскимосом. Я действительно не понимаю, о каком письме ты говоришь! Твой коллега сказал мне, что собирается написать очерк об учителе и остановил свой выбор на Ольге Андреевне. Вот и все!
У меня не было никаких доказательств, что директриса лжет, и я должен был ей поверить. Выходит, Лешка не раскрыл перед ней свои карты и ничего не сказал об анонимке. Ольгу Андреевну, тем не менее, он поставил в известность. Почему он поступил именно так, а не иначе, я уже вряд ли когда узнаю. Как бы то ни было, теперь я был вынужден играть по его правилам.
— Извините, — сказал я. — Кажется, я запутался. Но оставим моего коллегу. У него было одно задание, у меня другое. Скажите, у Белоносова нет семьи?
— Да, человеку не повезло, — ответила директриса и, встав с дивана, подошла к окну. — Несколько лет назад, когда Бе-лоносов работал тренером на Побережье, от него ушла жена. Точнее, он сам ее выгнал. Насколько мне известно, ее звали Ларисой, и это была легкомысленная молодая особа, которая сутки напролет проводила в каких-то притонах. Ходили слухи, что она была наркоманкой и Белоносов несколько раз и безуспешно пытался ее вылечить. Женщина стремительно деградировала. Сначала она продала все, что было в доме, а потом стала зарабатывать проституцией. Отчаявшись, Белоносов продал квартиру и приехал в Кажму.
— Почему именно сюда?
— В то время это был закрытый научный городок, а в глухомани Белоносову было легче забыть ужасы семейной жизни. И еще, наверное, он надеялся, что его женушке никогда не взбредет в голову искать его в Кажме.
Она взяла пластиковый кувшин с водой и стала поливать цветы.
— У них были дети?
— Про детей ничего не знаю. Да разве можно заводить детей с такой женщиной?
— И с тех пор, как Белоносов поселился здесь, он живет один?
— Ты хочешь узнать, были ли у него женщины? — не оборачиваясь, уточнила директриса. — Не думаю, чтобы здоровый и молодой мужик не интересовался бабами. Но в Кажме небольшой выбор невест. Может, на Побережье у него есть какая-нибудь подруга. Не знаю, врать не буду.
Она поставила кувшин на пол, склонилась над голубым цветком с острыми длинными листьями, покачала головой и пробормотала, что «надо менять землю, иначе засохнет к чертовой матери».
— Правда, одно время он приглядывался к Ольге Андреевне, — продолжала директриса. — Но Сомова — это не лучший вариант. Зачем Ярославу второй раз наступать на те же грабли? Слава Богу, у них не сладилось. Белоносову нужна девушка с хорошим, я бы даже сказала, с пуританским воспитанием.
— Вы считаете, что Сомова слишком легкомысленна?
Директриса резко повернулась ко мне и взглянула на меня так, словно я произнес неприличное слово.
— Я сказала, что она не лучший вариант для Белоносова. А легкомыслие — это совсем другое.
— А как вы думаете, Белоносов мог бы совершить какой-нибудь неблаговидный поступок. Скажем, попытаться совратить школьницу?
— Белоносов? — с удивлением переспросила директриса. — Совратить школьницу? Побойся Бога, голубчик! Ярослав Николаевич — достойнейший человек. Он прекрасный педагог. У него чистейшая репутация. Спортсмен, не пьет, не курит — а я ненавижу курящих людей! — умница, никогда не скажет глупость, за которую бы мне было стыдно.
Она сказала, что ненавидит курящих людей? Но таксист сказал, что она курила! Или он что-то напутал? Я смотрел на директрису изучающе, пытаясь мысленно подогнать ее под тот образ, который создал под впечатлением рассказа таксиста. Меня начали терзать сомнения — эту ли женщину привез таксист вчера вечером?
— Вы так хорошо отзываетесь о Белоносове, — сказал я. — А не было ли у вас мысли создать единственному в вашем коллективе мужчине условия для профессионального роста? Вот вы вчера были в районо — почему там не поднять этот вопрос?
— Я вчера не была в районо, — сухо поправила меня директриса.
— Разве? — сыграл я удивление и сделал вид, что пытаюсь вспомнить. — Значит, меня неправильно проинформировали… Постойте, кто же мне сказал, что вы ездили на Побережье…
— Не надо ломать голову, хороший ты мой, — тоном, исключающим всякие возражения, ответила директриса. — Не была я вчера на Побережье, и это такая же истина, как то, что мне пятьдесят три года. В субботу в районо короткий день, и там нечего делать. К тому же вчера я вела во всех классах алгебру. У нас заболела учитель, а заменить было некому… Но коль ты затронул тему профессионального роста, я скажу, что при всем моем желании Белоносов не сможет сделать себе карьеру в Кажме и заработать приличные деньги. Его выручает только тренерская работа. Сам понимаешь, я не имею морального права запрещать Ярославу ездить в выходные дни на Побережье и вести занятия в «Юнге».
— А что такое «Юнга»?
— Детская спортивная школа.
Если бы директрису, как видеомагнитофон, можно было бы отключить на некоторое время, чтобы поразмыслить над услышанным! Но мне приходилось продолжать разговор, хотя самое интересное и неожиданное я уже узнал.
— Значит, и этот выходной он проведет на Побережье?
— Этот? Нет, сегодня он должен быть в Кажме, — уверенно ответила директриса. — В два часа у нас спортивный праздник, кросс на один километр. Белоносов обязательно будет. Он никогда меня не подводил.
— А мне сказали, что вчера утром он уехал на Побережье.
— Да, это так, — кивнула директриса. — Но он уже наверняка вернулся.
— Значит, я могу с ним встретиться и поговорить?
— Конечно. А почему нет? Я дам тебе его адрес. Он живет недалеко отсюда.
Она поставила на поднос чашку и унесла его на кухню. То ли ей хотелось навести порядок на журнальном столике, то ли она дала мне понять, что пора закругляться. Чапа, оставшись со мной наедине, вскочил с кресла, в котором дремал, недоверчиво взглянул на меня и на всякий случай тявкнул.
Я тоже встал. Разговор с директрисой не снял ни одного вопроса, а лишь добавил новые. Я уже не сомневался в том, что ни в какое районо директриса вчера не ездила и что вчера она вообще не покидала пределов Кажмы. Правдивость ее слов легко было проверить, и директриса вряд ли стала бы мне лгать.
Следовательно, вчера вечером в Кажму приехала неизвестная мне женщина, которая зачем-то выдала себя за директора школы, и эта женщина знала, что случилось на Мокром Перевале. Кто она? Зачем ей надо было говорить водителю неправду, если можно было вообще ничего ему не говорить?
И второй блок вопросов: почему Лешка ни слова не сказал директрисе об анонимном письме? Это было его решение или же его кто-то об этом попросил? Почему Сомова, завуч школы, не доложила директору о том, что корреспондент приехал в Кажму по письму Веры Шаповаловой? И кто проводил проверку по факту домогательства? Только Ольга Андреевна или кто-то еще? Как получилось, что директор школы оказалась не в курсе этой истории?
Я обувался и рассеянно кивал хозяйке на ее пожелание немедленно пойти в гости к Ольге Андреевне, а голова тем временем была занята поиском объяснений и мотиваций. Да, Ольга Андреевна могла скрыть от директора и письмо, и причину приезда журналиста по вполне объяснимой и банальной причине: завуч сразу поняла, что изложенные в письме факты — это всего лишь «плод воображения ученицы», и просто пожалела нервную систему немолодой и нездоровой директрисы. По этой же причине она могла попросить Лешку не говорить директрисе об истинных целях его командировки.
Это было неплохое объяснение, и я остался им удовлетворен. Но вот почему Лешка даже походя не спросил директрису 0 моральном облике физрука, а сразу заинтересовался очаровательной химицей — по-прежнему оставалось для меня загадкой. Неужели все дело тут заключалось в обыкновенной влюбленности, которая иной раз полностью отключает мозги у мужиков?
Я решил встретиться с физруком немедленно и, выйдя из подъезда, вынул из кармана листок, на котором директриса набросала схему маршрута к дому Белоносова. Туман, который по-прежнему был плотным и очень сырым, не позволял мне сразу найти такие отправные ориентиры, как «детский сад» и «поликлиника». И все же я понял, что идти надо в том же направлении, в каком полчаса назад ушла Ольга Андреевна и откуда я вчера приехал.
Сунув схему в карман, я поднял воротник и, перед тем как перепрыгнуть большую лужу, кинул взгляд на окно с макраме, которые висели за стеклом, словно тяжелые сосульки. Директриса следила за мной и, как только я обернулся, немедленно отпрянула от окна и задернула его шторой. Наверное, она хотела выяснить, в какую сторону я пойду: к химице или физруку.
Мне не совсем понравилась эта слежка, как и неприкрытое желание директрисы свести меня с Ольгой Андреевной. Может быть, она настолько дорожила чистым именем Белоносова, настолько хотела ему счастья, что старалась загнать в постель к Сомовой любого мужика, чтобы создать ей репутацию гулящей бабы.
Конечно, я вполне мог бы вложить свою лепту в создание такой репутации, тем более что Ольга Андреевна мне весьма нравилась. Единственное, что меня удерживало от решительных ухаживаний, так это то, что всего несколько дней назад с ней спал Лешка, а в точности повторять его маршрут мне не хотелось из-за суеверных и этических соображений.
Я шел в тумане, глядя по сторонам и стараясь не пропустить поликлинику, за которой мне надо было свернуть. Особенность Кажмы — полное отсутствие людей на улице — уже перестала меня удивлять. А густой туман, словно обильный макияж на лице дурнушки, укрывал от моего взгляда мрачные дома с грязными подъездами, разбитые тротуары и ржавые заборы, что уберегало психику от тяжелых впечатлений. Правда, я едва не наступил на лапу какой-то несчастной дворняге, которая неожиданно материализовалась из тумана и доверчиво сунулась мне под ноги. Тощая, серо-рыжего цвета, она стояла посреди лужи, склонив голову, и исподлобья косилась на меня. Взгляд у нее был забитым и добрым, что даже у людей иногда означает одно и то же. Когда у Лешки кончались деньги, а Ирэн, желая его унизить, предлагала всей конторой сходить в ресторан, Лешка смотрел на меня точно такими же глазами. Если бы Лешка был наглее, я с чистой совестью посылал бы его куда подальше. Но мой несчастный компаньон более всего страдал именно от отсутствия наглости, и я, не в силах ничего с собой поделать, давал ему в долг. За это Ирэн ненавидела Лешку еще сильнее. Ведь ей, чтобы вывернуть мне карманы, приходилось прикидываться кошкой и, сладко глядя на меня, мурлыкать: «У тебя есть денюфка?»
Из тумана, словно ржавая баржа, на меня выплыл длинный одноэтажный корпус поликлиники. Следуя схеме, я свернул налево. Асфальт кончился, и я пошлепал по мокрому песку, оставляя на нем свои следы. По обе стороны от дороги тянулись ряды глухих заборов. Все, что было за ними, туман надежно скрывал, и мне казалось, будто я иду по мосту, перекинутому над бездной.
Мне был нужен дом номер сорок. Вот он. Точнее, сам дом я еще не видел, ориентиром для меня стали цифры, нарисованные белой краской прямо на заборе. Я подошел к двери, так точно врезанной в забор, что ее с трудом можно было заметить, и стал искать кнопку звонка. Не найдя ничего подобного, я стукнул по двери кулаком.
На этот сигнал о желании зайти не последовало никакой реакции. Я не услышал даже лая собаки, что лишь подстегнуло мое решение двигаться дальше к намеченной цели, и я просто толкнул дверь и перешагнул высокий порог.
Двор являл собой один сплошной пожухлый газон. Посреди стоял весьма приличный двухэтажный особняк из красного кирпича. Архитектура без изысков, грубая и крепкая, как частная европейская тюрьма. Решетки на маленьких окнах, закрытых изнутри белыми полосками жалюзи, черная, почти плоская крыша с чердаком, где не встанешь в полный рост, и массивная каминная труба, прилепившаяся к торцу дома. Возможно, этот особняк отстроил для себя некий научный сотрудник или профессор, а когда институт развалился, хозяин с радостью обменял его на квартиру у моря.
Я поднялся по бетонным ступеням на крыльцо. На массивной двери с позолоченной ручкой я увидел латунную табличку, которая подтвердила мое предположение о прежнем хозяине особняка. На табличке было выгравировано: «Мераковский А. И., профессор, член АН РФ». Благородный блеск таблички с благородной фамилией ученого мужа заставил меня с почтением замереть
Я тряхнул головой и быстро вернулся в реальность, потому как на фоне дыхания прошлого отчетливо уловил горький запах какого-то горелого продукта, возможно, каши, а вслед за этим услышал доносящийся из окна металлический лязг кастрюли.
Подойдя к перилам крыльца, я взглянул на окно первого этажа. Еще минуту назад оно было наглухо закрыто и завешено жалюзи. Теперь же реечная шторка была приподнята, а форточка распахнута настежь. Именно из нее шел тяжелый запах подгоревшей каши.
— Не ори! — вдруг услышал я нервный окрик. — Несу! Уже несу!.. Господи, когда же это кончится…
Не веря своим глазам, я увидел в окне Ольгу Андреевну в коротком зеленом платье. Учительница стояла у чадящей плиты и скребла ложкой по днищу кастрюли. Вот как! В то время как директриса думает, что у физрука и химицы «не сладилось», Ольга Андреевна готовит Белоносову кашу, да еще и прикрикивает на него, как жена с большим стажем супружеской жизни.
Присутствие химицы не входило в мои планы. Я надеялся поговорить с Белоносовым с глазу на глаз, без свидетелей. Моя рука замерла перед кнопкой звонка. Отложить встречу на то время, когда Белоносов будет один? Но один он будет не скоро. В два часа он проводит кросс, который, с учетом подведения итогов и награждения победителей, закончится в три. А что мне делать до этого часа? Полдня коту под хвост!
Я решил сразу же с порога жестко предупредить Белоносо-ва, что в его же интересах говорить со мной тет-а-тет. А Ольгу Андреевну желательно на это время изолировать, заперев в одной из комнат, либо вообще выпроводить из дома.
На кнопку звонка я давил несколько дольше, чем это следовало бы делать незнакомому человеку, пришедшему в чужой дом. Но протяжным звонком я как бы сразу дал понять Белоносову о своих весьма серьезных намерениях. Прошло мгновение, и я услышал за дверью частыц стук каблуков. А вот это плохо, что Белоносов поручил открыть дверь Ольге Андреевне. Теперь мне придется объясняться с химицей.
Решив свести общение с учительницей до минимума и вломиться внутрь при первых же признаках сопротивления, я прислонился плечом к дверному косяку и выставил вперед одну ногу. Лязгнул замок (я успел удивиться — хоть бы для приличия спросила, кто это!), дверь широко распахнулась. Ольга Андреевна, замерев у порога, сдавленно вскрикнула. Я заметил, как резко изменилось выражение на ее лице. Она пялилась на меня и, казалось, не могла поверить своим глазам.
— Это… это вы?! — в ужасе произнесла она и попыталась захлопнуть дверь перед моим носом, но я предусмотрительно подставил ногу. Крепкая дубовая дверь наехала на мой ботинок и сдавила его, словно капкан.
— Ольга Андреевна! — грозным голосом крикнул я. — Вы напрасно это делаете! Я должен поговорить с Белоносовым!
— Отпустите дверь! — пискнула учительница, глядя на меня через щель круглыми от страха глазами.
— Немедленно позовите его сюда, иначе я из двери сейчас сделаю дрова! — пообещал я.
— Его нет!
— Вы говорите неправду! Я собственными ушами слышал, как вы с ним разговаривали!
— Уберите ногу… вы не имеете права… я сейчас позову милицию…
Она кряхтела и задыхалась, налегая на дверь, и я не мог не удивиться, сколько сил оказалось у этой хрупкой на вид женщины. Тем не менее, я был уверен, что этот поединок учительница проиграла и через несколько секунд на крыльцо выйдет Белоносов, потому как шум нашей борьбы невозможно было не услышать даже на втором этаже. А физрук, я думаю, не станет уподобляться трусливой учительнице и обязательно поинтересуется у меня, в чем причина такой необыкновенной нахрапистости, выслушает меня и согласится на приватную беседу.
Я стоически терпел боль, хотя мне казалось, что дверь сжимает мою ногу с силой акульих челюстей. Из-за моих плотно сжатых зубов не вырвался стон даже тогда, когда Ольга Андреевна наступила мне на ногу своим острым каблуком, а потом еще и подпрыгнула. Наверное, она придумала бы еще более изощренную пытку, если бы вдруг откуда-то из недр дома не докатилась серия глухих ударов. Было похоже, что кто-то стучит в дверь каким-то тяжелым предметом.
Ольга Андреевна вдруг необыкновенно побледнела и сделала то, чего я менее всего мог от нее ожидать. Коротким и сильным толчком она послала свой маленький кулачок прямо мне в нос. Удар был не столько болезненным, сколько оскорбительным для моего мужского самолюбия, и я с позором отпрянул от двери. Учительница немедленно захлопнула дверь и щелкнула замком.
Находясь вне себя от негодования, я спустился на газон, задрал голову и громко крикнул:
— Белоносов! Мне надо с вами поговорить как мужчина с мужчиной! Поверьте, это в ваших же интересах!.. Белоносо-о-ов! Вы слышите меня?
Дом возвышался передо мной как крепость и смотрел слепыми окнами. В одном из окон второго этажа качнулись жалюзи, и вновь все стало статичным и безмолвным.
Я сплюнул и пошел к калитке. Толкнув ее ногой, я вышел на улицу и решительно зашагал по лужам сквозь туман.
Лешка говорил, что наткнулся на заговор молчания. Нет, это не заговор. Это саркофаг из бетона, в котором кто-то прячется. И ничем его не пробьешь.
Никуда Белоносов не денется, думал я, разбрызгивая воду во все стороны. В два часа в школе начнется спортивный праздник. Он обязательно придет. Вот там мы и поговорим.
Удар по носу все же вывел меня из равновесия. Я довольно долго брел в неизвестном мне направлении среди неясных очертаний домов и деревьев, и вязкая тяжелая глина налипла к подошве моих ботинок, превратив их в уродливое подобие некогда модных сабо. Это движение в никуда могло бы продолжаться значительное время, но, на мое счастье, путь мне преградила убогая пивнушка, «стекляшка» с мутными окнами и металлической дверью.
Я зашел внутрь и с удивлением увидел не только продавщицу за прилавком, но и одного посетителя, сосущего пиво из литровой банки. Я смотрел на этих людей с таким же восторгом, как если бы видел тигров или слонов на воле, в их естественной среде обитания. Всюду жизнь!
— Отпускаю только в свою посуду! Вы что, первый раз здесь? — не слишком вежливо буркнула продавщица, когда я попросил бокал пива. Впрочем, она не испортила мне настроения, так как ее грубость я воспринял как уникальный местный колорит. Тем более что одинокий посетитель в облезлой шапке-ушанке и замасленном армейском бушлате махнул мне рукой и достал откуда-то из-под стола круглую пластиковую коробку из-под филе сельди.
Я махнул рукой на условности и предрассудки. Продавщица с невозмутимым лицом наполнила мою тару до краев. Отхлебывая пиво из коробки, словно чай с блюдца, я сел рядом с мужиком в бушлате и битый час слушал его бредни о политике, олигархах и бандитах на джипе, которых недавно расстреляли и сожгли в лесу под Кажмой.
Тут я вспомнил, что нечто похожее уже слышал от Стасова, когда брал у него командировочное удостоверение, но тогда эту информацию пропустил мимо ушей. Я попытался расспросить своего собеседника подробнее об этом происшествии, но он уже здорово набрался и начал бессвязно мычать.
— Слушайте вы его больше! — громко и агрессивно вмешалась в нашу беседу продавщица, размазывая тряпкой по прилавку лужу. — Вовсе это было не на Лесной, а на Объездной. Если вы не здешний, то я поясню: из Кажмы на трассу ведут две дороги. Лесная — это главная, по которой автобус ходит. А Объездная — это грунтовка. Там в дождь можно запросто увязнуть, и по ней мало кто ездит. Вот там этот джип и нашли. Сгорел дотла! Два трупа чернее негров! Бандитские разборки. Группировка приморская против группировки горной. Раздел сфер влияния. Понятно?
Мой собеседник попытался возразить, что-то промычал, неуверенно махнул рукой и нечаянно сшиб на пол свою банку с остатками пива.
— Что?! — моментально возмутилась продавщица, словно мужик в бушлате высказал-таки свою точку зрения. — Ой! Только не надо мне это говорить! Не надо! Я точно знаю: два трупа, на Объездной! Не надо спорить! Я знаю, что говорю. Контролирование нелегального бизнеса! И молчите!
Я по привычке попытался мысленно пристегнуть происшествие на Объездной дороге к гибели Лешки, но эти два события не сходились никаким боком. И все же в голове у меня отложилось: неплохо бы побывать на этом месте и посмотреть на обгоревшую машину. Чем черт не шутит! А вдруг я замечу признаки того же стиля, того же «почерка»?
Несмотря на то что мужик в бушлате очень не хотел со мной расставаться и довольно крепко схватил меня за рукав куртки, мне удалось вырваться из «стекляшки» на туманную волю. Очутившись на улице, я вдохнул полной грудью и тотчас услышал, что за моей спиной, совсем рядом, тихо треснула ветка. Обернувшись, я успел увидеть лишь расплывчатый силуэт человека, который, с треском ломая кусты, ринулся от меня прочь.
Словно сторожевой пес, который немедленно рефлексирует на убегающий объект, я кинулся вслед за человеком и сразу же оказался в плотных объятиях колючих кустов.
— Эй, стой! — крикнул я, теряя темное пятно из виду.
Но остановиться пришлось самому. Я прислушался. В нормальную погоду я, возможно, и уловил бы шорох или дыхание убегающего, но туман приглушал все звуки. Мертвая тишина царила вокруг меня. Ветки деревьев сплелись словно гигантская паутина. Я больше не видел ничего, что могло бы вызвать у меня любопытство. Кто это был? Этот человек следил за мной? Он подслушивал разговоры в пивной?
Вопросы остались без ответа. Я опустился на корточки и стал рассматривать мягкую, словно пластилин, землю. Хоть и похож был беглец на бесплотное привидение, все же должен был оставить следы… А вот он, родимый, отпечаток его обуви! Протектор глубокий, напоминающий легкомысленные завитки. Явно спортивная обувь. Я приложил рядом со следом ладонь, по ней определяя размер обуви. Тридцать седьмой, от силы тридцать восьмой. Подросток или женщина…
Я вышел на улицу, встал на ступеньку «стекляшки» и принялся очищать ботинки от налипшей к подошве глины. Странный город! Дурной город! Я все больше понимал Лешку. Немудрено, что он с раздражением диктовал на автоответчик: «Я сваливаю из этой гребаной Кажмы!»
Кто же, черт возьми, за мной следил?
Не желая возвращаться, я пошел по этой же улице дальше и вскоре обратил внимание на то, что невольно оборачиваюсь. Навязчивое чувство, что за мной постоянно следят, не проходило. Оно стало меня раздражать. Желая избавиться от него, я свернул с дороги на обочину и спрятался за стволом старого бука. Минуту или две неподвижно стоял в засаде, одним глазом наблюдая за дорогой, но в поле моего зрения так никто и не попал.
Я пошел дальше и через несколько минут мне стало казаться, что я хожу кругами в густом облаке. Я с таким напряжением всматривался вперед, что у меня заболели глаза и начало мерещиться, что из тумана надвигается плетень с торчащими на колышках банками и чугунками. Я пошел медленнее, уже не сводя глаз с этого странного плетня. Теперь мне стало казаться, что это ровный строй деревьев, очень близко посаженных друг к другу… С каждым шагом неясные контуры прорисовывались все более отчетливо. И вот наконец я понял, что иду прямо на застывший в безмолвии строй подростков. Не меньше полусотни мальчиков и девочек в спортивной форме при гробовом молчании смотрели, как я выплываю из тумана. Я уже привык к безлюдью Кажмы, и огромная толпа меня буквально потрясла. Шокированный этим зрелищем и излишне цепким вниманием к себе, я остановился посреди лужи.
— Нет, это не он! — произнес кто-то, и строй как по команде одновременно охнул, ожил и зашевелился. Ко мне быстро подошла женщина в сером плаще, схватила за локоть и раздраженно произнесла:
— Ну?! Где же он?!
Я с трудом узнал директрису. Черная вязаная шапочка, похожая на парик, сильно изменила ее облик.
— Кто? — уточнил я.
— Белоносов! Почему он опаздывает? Уже третий час! Школьники замерзли!
Я не знал, как объяснить директрисе, почему Белоносов опаздывает, но все равно почувствовал себя виноватым.
— Безобразие! — сделала вывод директриса, очень строго глядя на меня. — Ты с ним встречался?
Я отрицательно покачал головой.
— А что у тебя с носом? И где же ты болтался все это время? — спросила директриса, вскинув брови, после чего с подозрением взглянула на мои грязные ботинки.
Я был готов сквозь землю провалиться от стыда и уже хотел заверить директрису, что обязательно исправлюсь, как она повернулась к строю, взмахнула рукой и крикнула кому-то:
— Не будем ждать! Раздавайте номера!
Тут я увидел Ольгу Андреевну. Химица со спортивной сумкой на плече подошла к нам, приветливо, как старому знакомому, кивнула мне и обратилась к директрисе:
— Будем начинать без него?
— Да! А что делать? Это совсем на него не похоже! Он никогда еще меня не подводил! Где он, я вас спрашиваю! — спросила она, не забыв кинуть и на меня взгляд, подчеркивая тем самым, что я тоже несу ответственность за опаздывающего Белоносова.
— Без понятия, — ответила Ольга Андреевна, пожимая плечами.
— Вот видите — все без понятия, а важное мероприятие срывается, — проворчала директриса. — А потом корреспондент напишет в газете, что в нашей школе спортивно-массовые мероприятия проводятся на низком организационном уровне. Напишешь, голубчик, так ведь?
— Зачем ему писать плохое о нашей школе? — за меня ответила Ольга Андреевна и взглянула на меня с затаенным смыслом, будто мы с ней были повязаны одной тайной, вроде любовной связи.
Директриса уже забыла обо мне. Она решительно направилась к строю и, ритмично хлопая в ладоши, громко скомандовала:
— Старосты! Выстраивайте свои классы в колонну по два! Раз-два-три-четыре! Быстрее! Быстрее!
Я уже раскрыл рот, чтобы спросить у Ольги Андреевны, не ушибла ли она свой кулак о мой нос, как она доверительно коснулась моей руки и с мягкой улыбкой заглянула мне в глаза.
— Я обещала, что мы побеседуем с вами, — сказала она ласково, словно между нами не было никаких столкновений и я не получал от нее кулаком по носу. — Вы подождете до конца соревнований, так ведь?
Я решил, что наступил очень удобный момент для выжимания из химицы правды и, забыв про свой нос, спросил:
— Почему Белоносов скрывается у себя в доме? Все равно директриса потребует от него вразумительных объяснений. Он что — пьян? Или болен?
Ольга Андреевна воровато оглянулась и, едва не коснувшись губами моего уха, торопливо произнесла:
— Я вам клянусь, что его нет дома. Я сама волнуюсь. Он должен был приехать сегодня утром… Потом договорим…
Она быстро повернулась и пошла к директрисе, которая уже крикнула несколько нелестных слов в ее адрес. Школьники, наступая друг другу на пятки, толкаясь и громко ругаясь, изображали колонны. Низкорослый и крупноголовый мальчик, встав во главе строя, пытался командовать одноклассниками, но те, назло ему, все делали наоборот и поочередно одаривали своего командира пинком под зад.
Стайка девушек с развитыми формами и манерами проституток стояла в самом хвосте колонны и, не таясь, курила. Две незнакомые мне учительницы вяло покрикивали на учеников и с ненавистью косились на директрису, которая затеяла этот спортивный праздник, будь он неладен!
Я решил дождаться конца мероприятия в машине. Хоть там и не работал отопитель, зато было сухо, тихо и царила знакомая мне и привычная обстановка.
Обойдя возбужденную предстоящим забегом толпу, я зашел на школьный двор, посреди которого сиротливо торчал мой «жигуль». Когда я приблизился к нему, у меня неприятно екнуло сердце. Дверь со стороны водителя была закрыта не плотно, а кнопка выключения замка была поднята, хотя я отчетливо помнил, что закрывал дверь на ключ. Похоже, школьники, скучая в ожидании Белоносова, решили исследовать внутренность моей машины. Возможно, они даже тайно покатались по школьному двору, пользуясь туманом.
Я открыл дверь, сел за руль и взглянул на панель. Магнитола на месте, встроенные часы на месте, японский антирадар по-прежнему прилеплен к лобовому стеклу. Значит, в машину залезал не воришка, иначе он бы обязательно унес эти вещи. Ручник был затянут, рычаг переключения коробки скоростей стоял на первой передаче — все в том же положении, в каком я оставил. Наверное, детишки хотели покататься, да не подобрали ключ к замку зажигания… А это что?
Я только сейчас обратил внимание на сложенный тетрадный лист в клеточку, который лежал возле рычага, и интуиция сразу завопила, что взломщик внедрился в мою машину только ради того, чтобы оставить здесь этот листок. Я развернул его и прочел несколько слов, торопливо написанных простым карандашом: «Уезжайте из Кажмы немедленно, иначе вас убьют!»
Я тотчас торопливо сунул листок в карман, так как перед капотом машины вдруг выросла фигура директрисы. Она вытянула руку с красным флажком и постучала древком по лобовому стеклу.
— Тебя можно на секундочку? У меня к тебе маленькая просьба! Ты же видишь, как меня подвел Белоносов! Но я ему устрою разбор полетов по полной программе!
В глазах директрисы я, должно быть, стал ее верным помощником, обязанным ей до гробовой доски, а потому отказать женщине у меня не нашлось морального права. Я выбрался из машины, и директриса тотчас протянула мне тетрадь и ручку. Даже не поинтересовавшись наличием у меня свободного времени и желания помочь ей, она с ходу поставила задачу:
— На старте будет Сомова, а на финише я. Но на месте поворота ученики часто срезают. Пойдешь вниз по Объездной и увидишь красный флажок. Там стой и отмечай все номера, которые мимо тебя пробегут! — Она принялась строго размахивать пальцем перед моим носом. — Тогда мы всех сокращен-цев выявим! И влепим им двойки по физкультуре! Никому поблажки не будет! Ни медалистам, ни хорошистам, ни хрени-стам! Я их научу родину любить! Давай, поторопись, а то уже пора старт объявлять!
У меня даже не нашлось слов, чтобы выразить чувство гордости от оказанного мне доверия. Сунув тетрадку под мышку, я решительно пошел вперед, чтобы опять погрузиться в туман, но директриса взяла меня за плечи, развернула в нужном направлении и сказала:
— Вот так иди! И никуда не сворачивай!
Я шел прямо, никуда не сворачивал и вскоре в самом деле оказался на лесной грунтовой дороге, настолько узкой, что встречные машины могли бы здесь разъехаться лишь при наличии крепких навыков у водителей. Она полого спускалась вниз и при этом плавно выгибалась вправо. По обе стороны высился дремучий лес. Чем ниже я опускался, тем реже становился туман. По-видимому, на Кажму село облако, да зацепилось за памятник Ленину. А я потихоньку выходил из него, и мне казалось, что на моих глазах постепенно просыхают запотевшие очки и с каждой минутой я все лучше и лучше вижу.
То, что директриса назвала красным флажком, на деле оказалось врытой в землю трубой с жестяной стрелкой, выкрашенной в красный цвет, отчего вся конструкция здорово смахивала на пограничный столб. На стрелке, указывающей в глубь леса, было написано: «Продолжение дистанции».
Я занял позицию, прислонившись к столбу. Отсюда я хорошо видел отрезок дороги, по которой на меня будут бежать школьники. Пока что дорога была пустынна и блестела сырой глиной, словно гигантский черный питон. Несколько свободных минут надо было использовать с пользой для дела.
Обрывок листа с предупреждением я разгладил на колене и некоторое время внимательно рассматривал его. Листок неровный, с косым краем отрыва. Почерк вроде бы мужской, торопливый, в нескольких местах карандаш прорвал бумагу насквозь. Значит, человек писал на чем-то мягком, наверно на колене. Можно предположить, что он не собирался писать мне записку, но неожиданно выпал удобный момент, и его осенило предупредить меня. Он выдрал из первой попавшейся тетради лист, нашел огрызок карандаша и тут же, на колене, написал.
Неприятно, конечно, получать подобного рода предупреждения, особенно когда понятия не имеешь, откуда исходит угроза. И что значит «Уезжайте из Кажмы немедленно…»? Немедленно, то есть сию минуту? Значит, убить меня могут в этом лесу, около этого столба и прямо сейчас?
Я на всякий случай огляделся по сторонам и невольно представил, как директриса с огромным кинжалом в зубах ползет по кустам. Хорошо, что туман здесь был совсем жиденький: вряд ли кто мог подойти ко мне незаметно. Но кто же этот доброжелатель, подкинувший мне записку? И доброжелатель ли он? Если кто-то в самом деле хочет спасти мне жизнь, то разумнее было бы написать, что некий гражданин, проживающий по такому-то адресу, в своем черном подвале точит на меня огромный нож. Тогда бы я предпринял необходимые меры для самозащиты. А как поступить теперь? Трусливо поджать хвост и поскакать по колдобинам прочь из Кажмы? Вот и вывод: доброжелатель либо сам труслив и мало что знает, либо он вовсе не доброжелатель.
Размышляя о том, что хорошо бы выловить автора этой записки и вытряхнуть из него побольше информации, я еще не знал, что совсем скоро у меня появится такая возможность. Тут на изгибе дороги показался первый бегун, и я, сунув записку в карман, раскрыл тетрадь, чтобы записать номер. И застыл. Я смотрел на первый лист тетради, точнее, на его жалкий остаток с неровным краем. Было ясно, что лист неаккуратно вырвали, отчего в тетради остался лишь обрывок размером с пачку сигарет. Забыв про бегуна, я снова вынул из кармана записку, развернул ее и приложил к месту отрыва. Края сошлись! Черт подери! Значит ли это, что записку написала мне директриса?! Но зачем она это сделала? Не проще ли было шепнуть мне об опасности? Проще, но она не смогла это сделать. Ей кто-то мешал. А кто стоял рядом с нами? Ольга Андреевна!
Громко сопя и отплевываясь, мимо меня пробежал высокий и нескладный юноша в кедах огромного размера, как мне показалось, не менее сорок пятого. От юноши повеяло крепким запахом пота, смешанного с дешевым одеколоном. Шлепнув своими гулливеровскими кедами по луже, он обежал столб и устремился по тропе в глубь леса.
Я едва успел разглядеть его номер, торопливо записал его на обложке тетради и снова приложил анонимную записку к тому месту, откуда она была вырвана. Прочь сомнения! Автор записки воспользовался именно этой тетрадью. Мне известно только одно: эта тетрадь была в руках директрисы. А уже оттуда попала ко мне…
Если предположить, что записку написала директриса и хотела остаться инкогнито, то зачем дала мне тетрадь, которая изобличает ее похлеще пресловутой шапки на голове вора? А может быть, она нарочно дала мне эту тетрадь, чтобы я понял, что записку написала она? И тем самым директриса дала понять, что готова поговорить со мной? Нет, слишком мудрено. Ей проще было подписаться под запиской… А вдруг она слишком опасается за свою жизнь, чтобы указывать под запиской свое имя?
Я не успел прийти к какому-либо выводу, так как в конце дороги показались две худосочные девушки в тугих джинсах. Они бежали очень медленно, точнее, быстро шли и при этом держались за руки. Шагов за десять до столба они перешли на нормальный шаг и принялись поправлять растрепанные прически.
— Молодой человек, — растягивая слова, обратилась ко мне одна из девушек с пухлыми губами и стальной цепочкой на запястье. — Вы не подскажете, как пройти к финишу? А то я ногу подвернула, вот здесь, выше колена.
Я молча кивнул на тропу.
— А вы не угостите даму сигареткой? — спросила другая с лукавыми глазами, оттененными косметикой.
Я ответил, что не курю. Девушки встали на цыпочки, чтобы не слишком выпачкать кроссовки в глине, с брезгливыми мордашками обошли столб и направились по тропе.
— Что за мужики пошли! — сказала губастенькая, причем нарочито громко, чтобы я услышал. — Нет чтобы уложить меня на траву и помассировать ногу!
Обе спортсменки прыснули от смеха.
— Не забудьте записать наши номера! — не оборачиваясь, крикнула другая девушка. — А то директриса за четверть фару влепит!
Окутывая себя облачком сигаретного дыма, они скрылись за деревьями. Судя по тому, с каким интервалом ученики стартовали, я понял, что соревнования затянутся как минимум на час. На месте директрисы я бы выпустил со старта всех учеников, одной толпой.
Следом за девчонками мимо столба пробежал коротконогий малыш с глазами, выпученными, как у суслика, которому прищемили нос. Наверное, он намеревался показать лучшее время, потому что бежал изо всех сил, о чем свидетельствовали его красное, как семафор, лицо и отчаянно мельтешащие ноги.
Едва он скрылся за деревьями, как на повороте дороги показался очередной бегун. Это был молодой человек в дорогом ярко-синем спортивном костюме. Волнистые волосы, не по моде длинные, развевались от ветра. Губы были стиснуты, взгляд направлен под ноги. Он шумно дышал носом, что создавало впечатление упрямого и сильного характера. Быстро сократив расстояние до столба, он уже хотел свернуть на тропу, но тут кинул взгляд на меня.
И тут случилось нечто трудно объяснимое. Едва наши взгляды встретились, как на разгоряченном лице юноши отразился испуг… Нет, даже не испуг, а скорее досада и недоумение, будто он допустил оплошность и за это мысленно обозвал себя каким-нибудь дурным словом. Сдавленно буркнув нечто нечленораздельное, возможно незаконченное ругательство, юноша резко свернул с дороги и, ломая кусты, кинулся в лесную чащу.
Я частенько сначала делаю, а потом думаю, но эта моя особенность иногда дает положительные результаты. Так и в этот раз. Видимо, в своей прежней жизни я был сторожевой собакой, и рефлекс преследования, сидящий во мне на генетическом уровне, немедленно послал меня вдогонку убегающему парню. Надо признать, что бегал он неплохо, и его крепкое тело с легкостью ломало кусты и низко свисающие сучья деревьев. Я доламывал за ним то, что уцелело. Как два лесных комбайна, мы проделывали в лесу просеку. Я думал о том, что утром, около пивной, что-то похожее уже было: человек убегал от меня, а я его догонял. Но на этот раз я вовсе не собирался упускать цель, тем более что часть сил у парня отобрала кроссовая дистанция и он начал сбавлять темп. Я же, наоборот, прибавил. Чувствуя, что мое шумное дыхание уже греет ему спину, парень начал выделывать зигзаги, резко меняя направление. Из него получился бы неплохой футболист, подумал я, подсекая ему ногу.
Мой бегун рухнул на пропитанный влагой мох, тотчас попытался вскочить, но я снова свалил его. Немедленно склонился над ним, схватил его за лодыжку и повернул ногу так, чтобы хорошо рассмотреть протектор кроссовок. Нет, рисунок не тот, что я видел в кустах у пивной. И размер явно больше.
— Ты не туда свернул, — сказал я ему, протягивая руку, чтобы помочь подняться. — Трасса не здесь! От столба надо сворачивать налево, а ты направо… Не ушибся?
— Не твое дело! — вдруг необыкновенно агрессивно ответил парень и, не воспользовавшись моей рукой, поднялся на ноги.
— А чего так грубо?
— А как я еще должен с тобой разговаривать?!
Я рассматривал юное лицо с намечающимися признаками мужественности и упрямства. Нос парня был чуть приплюснут и вздернут кверху, отчего ноздри казались неправдоподобно широкими, как у людей, переполненных гневом. Брови черные, прямые, лоб высокий с намечающимися глубокими залысинами. Взгляд недобрый. Вдобавок ко всему голос — резкий и излишне высокий. Мне показалось, что это лицо я уже где-то видел, кажется, на одной из фотографий в Комнате славы.
— Ты не ори, я хорошо слышу, — объяснил я.
— Если хорошо слышишь, тогда я дам тебе один добрый совет…
Кажется, мальчик пытался испугать меня и уже начал сжимать кулаки. Пришлось мне поставить его на место, хотя мне было не слишком приятно применять силу против школьника. Я схватил его за плечо так, что мой локоть уперся ему в подбородок. Парень сделал попытку увернуться, и тогда я толкнул его спиной на замшелый кленовый ствол и чуть надавил локтем на горло. Я видел, как его лицо краснеет и напрягается.
— Успокойся, — миролюбиво предложил я. — Давай поговорим нормально.
— Я тебе больше ничего не скажу! — выпалил он. — Мое дело предупредить, а твое — делать выводы.
И тут меня словно дубовой ветвью по голове шарахнуло! Так вот же он, автор записки! Родной мой, а я даже и не мечтал о такой скорой встрече! Черт подери, я чуть не придушил человека, с которого пыль стряхивать должен!
Я немедленно убрал руку, сунул ее в карман и поднес записку к глазам парня.
— Значит, это ты писал?
Парень понял, что допустил промашку, когда начал убегать от меня. Он думал, что я каким-то образом вычислил его и устроил ему засаду около столба. Теперь вдобавок он еще и проболтался. Вся его анонимность растаяла, как туман.
— Вспомнил! — вдруг сказал я и хлопнул себя по лбу. — Вспомнил, где я тебя видел! На фотографии около памятника Ленину! Тебя Ольга Андреевна держала под руку.
— А какая тебе разница, кого она держала! — с вызовом ответил парень, глядя на меня исподлобья.
— Ты чего такой ершистый и нервный? — усмехнулся я. — Это ведь я рискую жизнью, а не ты. Или я ошибаюсь?
— Нет, не ошибаешься, — сквозь зубы ответил парень. — Кровью умоешься, если не свалишь отсюда.
Он начал меня нервировать, как если бы я сидел в клетке, а он меня дразнил, показывая кукиш.
— Надеюсь, ты понимаешь, что теперь я сделаю все возможное, чтобы не умыться кровью? — произнес я, с недвусмысленными намерениями надвигаясь на парня. Впрочем, он оказался не робкого десятка и воинственно толкнул меня в плечо.
— Я тебе больше ничего не скажу! — едва ли не переходя на визг, крикнул он, напрягая чуть согнутые в локтях руки. — Скажи спасибо, что я тебя предупредил! Сваливай из Кажмы, у тебя нет выбора!
Мне снова пришлось толкнуть парня на ствол. Он схватил меня за кисть и крепко сжал ее, демонстрируя силу. Не скажу, что вывернуть его руку мне удалось с легкостью. Парень, стиснув зубы, застонал от боли.
— Не надо разговаривать со мной грубо, — предупредил я, склонившись над ухом парня. — Иначе я подумаю, что это ты собираешься умыть меня кровью. И тогда я начну защищаться. К примеру, вот так…
Сам не знаю, что это на меня нашло. Я схватил свободной рукой парня за горло и сдавил пальцы. Он дернулся, его лицо исказилось, пальцы принялись судорожно царапать мое запястье.
— Понял, сынок? — удовлетворенно произнес я и несильно стукнул его головой в лоб, как делают алкаши, когда признаются в уважении друг к другу.
Только после этого я разжал пальцы. Парень словно переродился. Он сразу схватился за горло, стал отхаркиваться и массировать шею. От его агрессивности не осталось и следа. Он топТался по мокрому мху и смотрел на меня уже с испугом.
— При чем здесь я? — пробормотал он. — Я хочу тебе помочь…
— Так помоги!
— Уже помог! Тебе мало одного предупреждения?
— Кто мне угрожает?
— Я не знаю этого человека!
— Послушай, ведь я врунишек в два счета раскалываю!
— Я всего лишь предположил, что тебе может быть хреново!
— Предположил? А на основе чего ты предположил?
— Да что ты мне допрос устроил? Я, между прочим, тоже должен о своей безопасности подумать. Ты свалишь отсюда, а мне здесь жить!
— Давай я побеспокоюсь о твоей безопасности!
— Спасибо, лучше о своей побеспокойся. А я обойдусь без медвежьей услуги.
— Ну, ты можешь хотя бы сказать, откуда мне ждать опасности?
— Не знаю!
— От Белоносова?
— Всё! Интервью закончено! — отворачивая от меня лицо, выкрикнул парень.
Я понял, что даже если снова начну душить его, он вряд ли скажет мне что-либо вразумительное. Он был уверен, что его откровения со мной куда более опасны, чем мои пальцы на его горле. К сожалению, у меня не было веских аргументов, чтобы разубедить его в этом. Раздосадованный, я сломал тонкую, как плеть, ветку орешника и, щелкая себя по ногам, пошел обратно. Когда я вышел на трассу, толпа школьников со свистом и восторженными воплями продиралась через лес где-то намного выше столба. Убедившись в отсутствии контроля, они безжалостно срезали дистанцию, на практике применяя знания о кратчайшем расстоянии между двумя точками.
— Будь все это проклято! — с отчаянием произнес мой доброжелатель, следом за мной выйдя на дорогу. Он посмотрел на часы, и лицо его исказилось. — Какое я теперь время покажу?
— Это для тебя так важно? — спросил я.
— Важно!
— Ты что, кандидат на золотую медаль?
— Допустим. А тебе не все ли равно?
Я почувствовал себя виноватым. Но неужели директриса влепит кандидату на «золото» двойку? Глупость какая. Да она сама при первом удобном случае завысит ему оценку. Он же гордость школы! Объект для подражания! Элемент статистики, из которого складывается престиж школы!
— Не переживай, я что-нибудь придумаю, — пообещал я, но парень лишь махнул рукой и побежал по тропе.
Я записал его номер — «56» — в тетрадь и терпеливо простоял на своем посту еще полчаса, но мимо столба больше никто не пробежал.
Будем рассуждать логически. Почему кто-то хочет меня прибить? Потому что я кому-то мешаю или для кого-то представляю опасность. Вероятнее всего, этот «кто-то» прямо или косвенно виновен в гибели Лешки. Убийца догадался, что нравственные проблемы учителя физкультуры мне ровным счетом по барабану, что я ищу того, кто испортил движок в «Ниве» и забил медальку в замок ремня безопасности. Убийца понимает, что рано или поздно я докопаюсь до истины, и тогда придется либо подаваться в бега, либо опять идти на «мокруху».
Предположим, о планах убийцы каким-то образом стало известно десятикласснику, кандидату на золотую медаль. В его душе вдруг воспылал огонь благородства, и он решил известить меня о надвигающейся опасности. Правда, он утверждает, что очень боится за свою жизнь и потому не подписался под запиской, не назвал мне человека, от которого исходит угроза, и вообще отказался со мной говорить. Все как будто логично — до нашего с ним разговора в кустах, без свидетелей. Но затем мы продолжили беседу у столба, на глазах у полусотни школьников! И моего благодетеля это обилие зрителей вовсе не волновало, он был озабочен лишь результатом забега, который по моей вине стал плохим. Странно.
Мысленно благодаря директрису, которая вольно или невольно помогла мне найти автора анонимки, чем избавила от лишней головной боли, я неторопливо поднимался в поселок. С каждым шагом туман становился плотнее. С чувством тоски я снова погружался в душное и сырое облако, где становился полуслепым, полуглухим, где предметы и люди виделись отчетливо лишь на близком расстоянии, что делало меня более уязвимым. Время от времени я останавливался и, затаив дыхание, прислушивался, надеясь вовремя уловить крадущиеся шаги убийцы. Лес, обступивший меня, был наполнен звуками; я вздрагивал, и мой лоб покрывался испариной, когда из зарослей вдруг доносился сухой треск ветки или, громко хлопая крыльями, в небо взмывала встревоженная птица. Какое, однако, гадкое это чувство — ожидание выстрела в затылок!
Каким-то чудом я вышел на школьный двор с первого раза. Учеников уже и след простыл, рядом с моей машиной стояли директриса с ведомостями в руках и Ольга Андреевна со стопкой влажных нагрудных номеров.
— Явился не запылился! — с недоброй иронией встретила меня директриса. — Ну, что у тебя тут?
Она протянула руку, выхватила у меня тетрадь и, глянув на короткий перечень номеров, усмехнулась.
— Пять человек! А остальные, выходит, срезали?
Я, чувствуя себя подленьким стукачом, кивнул. Директриса вздохнула и развела руками.
— И что теперь прикажете делать? Ставить двойки пятидесяти девяти человекам?
Я обратил внимание, что Ольга Андреевна искоса заглядывает в тетрадь. Ее взгляд остановился на номере «56».
— Обратите внимание, Римма Федоровна, — сказала она, — что Рябцев не срезал.
— Ваш Рябцев, милочка, едва уложился в тройку! — отпарировала она и, вырвав список из тетради, смяла лист в кулаке.
— Этого не может быть, — холодно и твердо ответила Ольга Андреевна. — Рябцев лучше всех в школе бегает кросс!
— Это правда, — подтвердил я. — Он бежал так быстро, что мне пришлось довольно долго гоняться за ним, чтобы разглядеть его номер. Но потом мальчик был вынужден остановиться и помочь девочке, которая подвернула ногу.
— Что? Ногу? — удивилась директриса и вскинула брови. — Ничего не понимаю! При чем здесь нога?
Вряд ли в этот момент я производил впечатление очень умного человека. Директриса стопроцентно разочаровалась во мне. Она смотрела на меня как на безнадежного двоечника. В ее глазах легко читался укор, мол, что ж ты, растяпа, запорол такое важное мероприятие!
— Ну куда мог подеваться Белоносов? — произнесла она и с тревогой посмотрела в туман, словно злосчастный физрук слепо блуждал где-то рядом. — Никогда ведь не подводил! Что с ним могло случиться? Как я теперь без него?
После таких авансов мне даже стало жалко физрука. Неужели это из-за меня такой замечательный, обязательный и незаменимый человек спрятался дома за семью замками?
Очень недовольная качеством проведения спортивного праздника, директриса распорядилась отнести номера в тренерскую и, не попрощавшись с нами, растворилась в тумане. Мы остались с Ольгой Андреевной одни в самом центре Молочной Вселенной.
— Про девушку, которая подвернула ногу, вы, конечно, придумали? — спросила учительница, повернувшись ко мне и очень доверительно взглянув в глаза.
— Про девушку как раз я сказал правду. А вот про то, что Рябцев ей помог, — придумал.
Ольга Андреевна не сводила с меня своих прекрасных подвижных глаз. Она стояла так близко от меня, что я улавливал хмельной запах шампуня, идущий от ее волос. Пальцами я невольно касался ее плаща, гладкого и мокрого, словно спина дельфина.
— Зачем? — медленно спросила она. — Зачем придумали?
Я не мог оторваться от завораживающего взгляда Ольги Андреевны. Теперь мне было понятно, почему Лешка два дня не вылезал из ее постели.
— Не мог же я признаться директрисе, что сам остановил его на повороте!
— А зачем вы его остановили? — допытывалась Ольга Андреевна. Мне показалось, что она незаметно, миллиметр за миллиметром, приближается ко мне, и вот мы стоим уже вплотную друг другу. Я стал рассматривать ее губы. У нее были очень хорошие, я бы сказал, изящные губы, между которыми влажно блестела белая ровная полоска зубов.
— Я хотел с ним поговорить.
— Поговорить? — со сдержанным негодованием спросила она. — И о чем, интересно бы знать, вы говорили?
Кто бы видел эти глаза! Они начинали сводить меня с ума. Мысли мои путались. Лавина чувств сметала их, как палатки альпинистов с крутого склона. Я вспомнил, в каком милом платье Ольга Андреевна стояла у плиты в доме Белоносова, и мне в голову взбрело навязчивое желание взять лицо учительницы в ладони, приблизить его к себе и поцеловать в губы. А потом расстегнуть ее плащ, скинуть его с ее плеч на асфальт…
— Но это наши личные мужские дела! — ответил я и, стараясь избавиться от власти чувств, отступил на шаг.
— Ничего подобного! — возразила Ольга Андреевна и взяла меня за руку, не позволяя мне слишком удалиться от нее. — Пока я классный руководитель Рябцева, пока я отвечаю за его учебу, у него не может быть никаких личных дел!
— Он попросил меня обучить его некоторым приемам самообороны, — ответил я.
— Вы говорите неправду!
— Хорошо, я скажу вам правду! Он сбился с дистанции и намотал лишних триста метров. А потом признался мне, что идет на золотую медаль и ему очень важен хороший результат.
Сложное это понятие — правда. Сам не знаю, солгал я или нет. Как бы то ни было, Ольга Андреевна начала мне верить. Она все еще пытливо смотрела мне в глаза, но в них уже не было тревожной настороженности. Я же по-прежнему боролся с внезапно нахлынувшим на меня чувством. Вдруг где-то на втором этаже школы громко хлопнуло окно.
Мы одновременно посмотрели вверх, но ничего, кроме молочной пелены, не увидели.
— Сквозняк, — предположила Ольга Андреевна и снова взяла меня за руку. — Давайте не будем стоять под окнами.
Мы подошли к моей машине. Учительница молчала и допрос не возобновляла. Хлопнувшее окно как бы подвело черту под ее вопросами. Теперь наступила моя очередь спрашивать.
— Ольга Андреевна, может быть, теперь вы все-таки признаетесь, что Белоносов дома?
Учительница улыбнулась краем губ.
— А вы, я вижу, приобрели союзника в лице нашего директора? Теперь вы будете разыскивать физрука на пару?
— Боюсь, что директриса разочаровалась во мне как в союзнике. И все-таки я принимаю ее мнение. Она считает, что Белоносов — очень надежный человек и без видимой причины не мог пропустить мероприятие.
— Я тоже так считаю.
— Скажите, он не пришел к школе потому, что здесь был я?
Тут Ольга Андреевна не выдержала, кинула стопку номеров на капот «жигуля» и сунула руки в карманы плаща.
— Послушайте, а с чего вы вообще взяли, что он в Кажме? А что, если какой-нибудь излишне инициативный сотрудник вашей редакции отнес кляузу Шаповаловой в милицию? И Белоносова арестовали прямо во Дворце спорта по подозрению в растлении девочки? Прямо на татами надели на него наручники? Об этом вы не подумали? Это вы исключаете?
Признаюсь, подобный бред мне действительно в голову не приходил. Тотчас мое воображение стало создавать различные конструкции, что чем-то напоминало игру в пазлы. Ирэн отнесла письмо девочки в милицию? Но я ведь сжег его! А если бы не сжег, то Ирэн никогда бы не понесла его в милицию. По двум причинам. Во-первых, потому, что ей это на хрен не нужно. А во-вторых, зачем его туда нести, если Сергеич сам принес нам это письмо из милиции!
— Это исключено, — твердо сказал я.
— И откуда в словарном запасе журналиста такое слово — исключено? — лукаво улыбаясь, спросила Ольга Андреевна. — Вы же по роду своей деятельности должны все подвергать сомнению. Журналистика — это вечное сомнение и поиск лишь сиюминутной истины. То, что вчера было исключено, сегодня может произойти запросто. Не так ли?
Она сгребла с капота номера, напоминающие стопку использованных носовых платков, и перекинула их через руку.
— Если вам очень хочется, мы продолжим наш разговор чуть позже, — сказал она. — А сейчас я должна отнести это в тренерскую и закрыть школу.
— Жду вас здесь, — сказал я и сел в машину. Разговор на улице, где, пользуясь туманом, нас запросто могла подслушать любая собака, меня больше не устраивал.
Я посмотрел, как в тумане тает красный плащ Ольги Андреевны и хмыкнул. Учительница подкинула совершенно неожиданную и в той же степени нелепую версию об аресте Белоно-сова. В одном она все же была безусловно права — ничто, никакое развитие событий исключать нельзя. Это я знал и без нее, по опыту своей работы с криминальным миром. Ну, коль исключать нельзя, значит, все надо проверять, и по возможности немедленно.
Я скрипнул зубами, что было явным признаком ужасного нежелания делать то, что делать было необходимо, и стал набирать номер Сергеича. Он ответил сразу, но слышно его было ужасно, будто опер стоял рядом с работающей лесопилкой.
— Ты все еще в Кажме? — крикнул он, и я отвел руку с трубкой подальше от уха, чтобы не лопнула барабанная перепонка. — Все не угомонился? Ну и как? Накопал чего-нибудь?
Кажется, Сергеич уже не обижался на меня за мой грубый тон, с каким я разговаривал с ним вчера.
— Сергеич, нужна твоя помощь, — без всяких вступлений сказал я.
— Всем нужна помощь старого больного Сергеича, — вздохнул он. — Но хоть бы кто-нибудь предложил мне свою помощь!
Врешь, пес, подумал я. Уже два года, как мы всем агентством на тебя пашем.
— Запиши, пожалуйста, — продолжал я, не отреагировав на его замечание. — Ярослав Николаевич Белоносов. Постоянно проживает в Кажме, учитель физкультуры в средней школе номер один. На Побережье, в детской спортивной школе «Юнга, подрабатывает тренером по карате. Где-то там же проживает его жена Лариса Белоносова. Она стоит на учете в наркодиспансере, может заниматься проституцией… Ты записываешь?
— Да записываю, записываю, хотя мне больше делать нечего, как про твоих наркоманов писать. Давай суть просьбы! Чего ты от меня хочешь?
— Сергеич, этот Белоносов вчера вечером или сегодня утром должен был вернуться в Кажму, но не вернулся. Мне очень нужно узнать, где он сейчас. Не исключено, что его задержала милиция.
— Грузишь ты меня своими проблемами, Кирюша, — вздохнул Сергеич, но я понял, что он все же поможет мне. — Ладно, попробую.
За окном машины темнело, и туман стал приобретать грязно-серый оттенок. Я опустил голову на спинку сиденья и прикрыл глаза. Пошли вторые сутки с того момента, как я узнал о гибели Лешки на Мокром Перевале. Голова распухает от обилия информации. Хотя, по большому счету, вся эта информация, за исключением одной, яйца выеденного не стоит. Разгадка тайны гибели Лешки совсем рядом. Она кроется за упрямым молчанием Рябцева. Этот парень знает все. И мне надо всего лишь на минуту забыть об условном разграничении способов ведения допроса на допустимые и недопустимые. И просто вытряхнуть из парня правду. Заставить его говорить. Выбить из него признание.
Мне было неприятно об этом думать, но Рябцев своим коротким предупреждением сам загнал себя за границу дозволенного. Если он сказал «А», то обязан был сказать и «Б», потому что за этим «Б» стояли слишком серьезные вещи, чтобы ими можно было пренебрегать.
Запиликал мобильник. Я взглянул на дисплей, где высветилось имя звонившего: «Sergeitsh». Я удивился. Так быстро? Неужели Сергеич нашел имя Белоносова в списках задержанных милицией?
— Значит, слушай! — начал Сергеич. — Ни вчера, ни сегодня твой Белоносов в «Юнге» не появлялся, хотя его там ждали. Ничего о нем не знает и его жена, которая в настоящее время сожительствует с гражданином Арутюняном и проживает на его квартире. В морги, больницы и вытрезвители Белоносов не попадал, неопознанных трупов в городе не выявлено. Милиция его не задерживала. Так что твой Белоносов, скорее всего, загулял у друзей или любовницы.
— Он не мог загулять, — ответил я. — Он очень обязательный человек и сегодня должен был проводить спортивный праздник.
— Я тоже обязательный человек, — вздохнул Сергеич. — Но мне иногда так хочется послать всех к едрене фене, не выйти на службу, не отвечать на звонки и крепко запить. И чтобы такие добросовестные дюдики хреновы, вроде тебя, сутками напролет искали меня в подвалах, на чердаках и в канализационных шахтах!
— Тебе пора на пенсию, Сергеич.
— Да пошел ты! — огрызнулся опер. — А кто будет ловить хулиганов, наркоманов и воришек? Ты?.. Кстати, фамилия Бе-лоносова как-то раз попадала в протокол. Месяца два назад он был задержан в кафе «Лотус» вместе с бандой наркоторговцев, но его причастность к наркоте не была доказана, и его отпустили.
— Он случайно оказался рядом с ними?
— Случайно или нет, но свидетели утверждали, что он сидел с ними за одним столом… Ладно, я на оперативку опаздываю. Пока!
Некоторое время я еще прижимал онемевшую трубку к уху и думал над тем, что услышал. Белоносова на Побережье нет. Во всяком случае, Сергеич с его возможностями его не нашел. Версия Ольги Андреевны о ею аресте отпадает. Значит, никуда не пропал Белоносов. А сидит, подлый трус, в своем кирпичном особняке с решетками, похожем на комфортабельную тюрьму. А Ольга Андреевна распускает слух, что его нет, что он исчез, словно сквозь землю провалился. А для чего это делается? Для того, чтобы потом иметь железное алиби.
Я повернул голову и посмотрел на туман. Или, если говорить точнее, в туман, так как это была бесплотная субстанция, не имеющая ни формы, ни объема… И тут же у меня в сознании всплыл разговор с таксистом, который привез некую женщину, назвавшуюся директором школы. Сегодня утром я узнал, что это была вовсе не директор школы. А сейчас я был готов прийти к выводу, что… что это вообще была не женщина. Это был Белоносов, одетый в женское платье! И он нарочно попросил таксиста высадить его не рядом с домом, а возле водонапорной башни. Правильно! Это, бесспорно, умное решение! Белоносов предвидел, что таксиста могут допросить, и вернулся в Кажму инкогнито. И теперь он может натворить в Кажме что угодно, а потом сказать следствию, что в этот день его вообще не было в Кажме. Кто его здесь видел? Никто не видел! Что? Какой-то Вацура, дюдик хренов, видел, как в его доме шевельнулись жалюзи? Так они из-за сквозняка шевельнулись. Ах, он слышал, как Ольга Андреевна что-то кому-то крикнула? Так у Ольги Андреевны есть дурная привычка разговаривать с собой. А он, Белоносов Ярослав Николаевич, в это время был на Побережье и в сильно пьяном состоянии спал на пустынном пляже под навесом. Иди проверяй, обнюхивай топчаны!
Самым дурным оказался последний вывод, к которому я пришел с удивительной легкостью, — это для чего Белоносо-ву понадобилось алиби. Точнее, для какого преступления. Думать об этом оказалось мучительнее всего. А тут еще записка с предупреждением. Черт возьми, меня могут замочить в любую секунду! Да хоть сейчас! И свидетелей нет, и туман что надо…
Я оглянулся по сторонам и почувствовал себя в западне. Нет, в машине сидеть невыносимо. Голову свернуть можно! Прочь отсюда! В туман! Сейчас он мой друг. Он прикроет меня, как бронежилетом. Он спрячет меня в своих широких мягких складках, и я затеряюсь в нем, словно карась в мутной воде, и пусть щука щелкает зубами от злости и бессилия.
Как можно тише я прикрыл дверцу машины и кинулся к углу школы, напоминающему нос судна, стоящего в дрейфе из-за нулевой видимости. Я же отчетливо видел перед собой две цели. Во-первых, Ольга Андреевна. Эта сладкая кошечка должна быть все время у меня на виду. А во-вторых, Белоносов. Никакие моральные соображения уже не удержат меня от необъявленного визита к нему. Я штурмом возьму его бастион. Если он дома, я сразу выложу перед ним все свои козыри. Я скажу ему и про плоскогубцы, и про медаль, и про пассажира такси в женском платье, и про химицу, которая утром приходила к нему и разговаривала с ним. И дам ему добрый совет: добровольно прийти в милицию и признаться в убийстве Лешки. Если этот негодяй станет упорствовать, я пригрожу ему очной ставкой с таксистом и с Шаповаловой, которую он терзал. Не окажется Белоносова дома — я буду ждать его в его же собственном логове.
Но где же Ольга Андреевна? Почему ее нет так долго? Мне показалось это подозрительным, и я, касаясь рукой стены, как слепой, пошел к входной двери. Открывая ее и заходя внутрь, я невольно старался не шуметь. И вообще, пока я в Кажме, передвигаться лучше тихо. Надо уподобиться какому-нибудь зверю из семейства кошачьих, который вышел на охоту. Беззвучное передвижение и незаметность — два огромных преимущества. Нельзя расслабляться. Ни на секунду нельзя забывать о том, что Белоносов охотится на меня. И это не амбициозный юноша вроде Рябцева. Это человек с неясным прошлым, извращенец и убийца, умный и хитрый, к тому же еще и тренер по карате. Следовательно, ввалить может по полной программе. Остается только выяснить, какую роль при нем играет Ольга Андреевна. Действительно ли у нее с Белоносовым, как утверждает директриса, «не сладилось»?
Я на цыпочках взбежал по лестнице на второй этаж. Кругом — глухая тишина. Столовая. Небольшая сцена с занавесом, на котором все еще висели бумажные «кленовые» листья, символизирующие осень. Наверное, здесь проводили осенний бал или вечер прощания с летом. Но где же спортзал?
Вышел на вторую лестничную площадку с буфетом. Свернул по коридору налево. Кабинет химии, кабинет физики, кабинет биологии… Специализированный этаж. Я дошел до конца коридора и опять свернул налево. Ага, вот распашная дверь с табличкой «спортзал». Значит, тренерская должна быть рядом. В стене я заметил темный проем. В нем — короткая и крутая металлическая лестница. Я подошел к ней, взялся за отполированный поручень и тотчас услышал приглушенный голос. Нет, даже не голос. Мне показалось, кто-то всхлипывал…
Я даже дышать перестал и очень осторожно стал подниматься по лестнице. Всего семь ступеней — и я оказался в неболь-том темном помещении с низким потолком. Дверь с табличкой «тренерская» была приоткрыта. Я спрятался за выступом в самом темном углу и прижался спиной к стене. Отсюда я прекрасно видел часть тренерской. Но что это? Мне трудно было поверить своим глазам’ Ольга Андреевна стояла у стола, освещенного настольной лампой, и опиралась об него рукой. Плащ ее был расстегнут, и я видел, как короткое зеленое платье плотно, без складок, обтягивало ее превосходную фигуру. Рядом с ней, стоя на коленях и обнимая ноги учительницы, дрожал и всхлипывал Рябцев.
— Ольга Андреевна… Ольга Андреевна… — бормотал он, прижимаясь лицом к ногам учительницы. — Я не могу так больше… я не могу…
Он плакал и целовал ее живот. Его руки крепко сжимали ее бедра. Учительница через силу терпела прикосновения Рябцева. Я видел, с каким лицом она пыталась оттолкнуть его от себя.
— Сашенька, милый, так нельзя… — сдержанно говорила она, пытаясь одернуть край платья. — Ты должен взять себя в руки… Перестань, я прошу тебя… Я старше тебя, я твой учитель… Ну что ты делаешь!
— Я люблю вас, Ольга Андреевна! — шмыгая носом, плаксиво гундосил Рябцев. — Я по вам с ума схожу… День и ночь, день и ночь я думаю только про вас…
Не знаю, как насчет дня и ночи, но сейчас кандидат на золотую медаль явно думал о том, как бы повыше задрать платье любимой учительницы. Ольга Андреевна уже сидела на столе, и отступать ей больше было некуда. Рябцев стучал коленями по дощатому полу и хлюпал носом в ноги учительницы.
— Саша, тебе надо думать об учебе, тебе надо получить «золото» и поступить в институт, — ласково приговаривала Ольга Андреевна, не то гладя ученика по взъерошенным волосам, не то пытаясь оттащить его голову от своих ног. — Перестань… Не заводись… Успокойся! Настоящий мужчина не должен так делать… Ты унижаешься…
Рябцев вдруг поднял лицо и со слезами в голосе крикнул:
— А как мне еще быть?! Что мне делать, если я вижу, как вы идете с ним под ручку?! Я убью этого журналиста! Я придушу его собственными руками!
Батюшки! И он тоже собирается меня убить? Да еще и придушить?
Мужество окончательно покинуло юношу, и он, отпустив ноги учительницы, схватился за лицо и заплакал навзрыд. Воспользовавшись моментом, Ольга Андреевна немедленно отошла от него, поправила платье, орошенное слезами гордости школы, и стала застегивать плащ.
— Ты сейчас слишком возбужден, — сказала она, наливая из графина воду в стакан. — Вытри слезы, прогуляйся на свежем воздухе, и все пройдет. И перестань меня ревновать к кому попало! При чем здесь журналист? Ну, посмотри мне в глаза! Не будь глупым мальчиком. Разве ты не понял, как я относилась к первому журналисту? Ты же все понял, так ведь?.. Посмотри же мне в глаза, Саша!.. А этот второй меня тем более не интересует! Это случайные люди. Ничего, кроме вреда, от них нельзя ждать!
Лучше б Ольга Андреевна не говорила этих слов! Наедине с озабоченным отличником она вела себя прекрасно, выше всяких похвал, чем понравилась мне еще больше. Но вот фраза «а второй меня тем более не интересует» словно ножом полоснула меня по сердцу. Мне вдруг захотелось посмотреть на себя в зеркало. Неужели я ничуть, ни на йоту ее не заинтересовал?
Ольга Андреевна подошла к Рябцеву, который все еще стоял на коленях, провела ладонью по его голове и протянула ему стакан с водой.
— Мальчик мой! Ты же знаешь, как я дорожу тобой!
— Дорожите! — знакомым мне высоким голосом крикнул Рябцев. — Да вам нужны только мои мозги! А ведь я не компьютер! И не какой-нибудь дряхлый академик! У меня есть сердце, и оно наполнено любовью к вам! Оно изнемогает от любви! Ольга Андреевна! Ну пожалуйста, пожалуйста! Я больше не могу…
Кажется, его опять потянуло на нее, как быка на красную тряпку… Хотя это сравнение не совсем точное. Красная тряпка здесь совсем ни при чем. Ольга Андреевна, кажется, не на шутку разозлилась. Она резко отшатнулась от Рябцева, и немного воды из стакана выплеснулось ему на лицо.
— Ну вот что, Саша! Хватит! — строго сказала она. — Мне это уже не нравится. Встань немедленно! У нас с тобой будет очень напряженная неделя. Предстоит много работы. Ты не должен расслабляться! Иначе… иначе я не смогу тебе помочь, и ты останешься без «золота» и без института! И уж, конечно, без меня…
Последние слова она произнесла с затаенным двусмыслием и призрачным намеком, но Рябцев едва не задохнулся от накатившего счастья. Он немедленно вскочил на ноги, прижал руки к груди и, приняв подобострастную позу, торопливо залепетал:
— Ольга Андреевна, да конечно… Да я ради вас все сделаю!.. Я сутками из лаборатории выходить не буду!.. Да я… да я…
У него больше не нашлось слов, которыми он пытался выразить свое безоговорочное согласие с предложенной сделкой. Впрочем, этих захлебистых эмоций Ольге Андреевне оказалось вполне достаточно. Она очень мило улыбнулась, отчего Рябцев судорожно, с резиновым скрипом, сглотнул, и, коснувшись пальцами его щеки, окончательно сломила его.
— Все у нас с тобой будет, мой мальчик, — шепотом произнесла она. — Все будет…
Мне показалось, что Рябцев сейчас грохнется в обморок. Но он устоял и даже попытался покрыть страстными лобызаньями руку Ольги Андреевны, но она решительно отдернула ее и властно приказала:
— Все. Иди!
Рябцев молча кивнул и бегом выскочил из тренерской. Он пролетел мимо меня на таком расстоянии, что едва не задел меня локтем, и с грохотом скатился по металлической лестнице. Вскоре его шаги затихли в конце коридора.
Я продолжал наблюдать из своей засады за Ольгой Андреевной. Блестящая игра! Учитель химии в два счета вылепила себе такого раба, который ради нее теперь готов на все. Да она с такими данными всех мальчишек класса может в медалисты вывести! Если, конечно, они не перебьют друг друга на почве ревности.
У меня появилось странное ощущение, будто я был волком и меня со всех сторон обложили охотники. Таинственная история с запиской на тетрадном листе закончилась так же быстро, как и началась, но проблем от этого не поубавилось. Вот, оказывается, почему Рябцев не назвал мне имя человека, который намеревался меня убить. Потому что этим человеком был он сам. А грохнуть меня он собирался из-за банальной ревности. Наверное, подсмотрел, как мы с Ольгой Андреевной в машине сидели, и наполнилось его любвеобильное сердце жаждой мести. Выходит, кроме Белоносова у меня появился еще один потенциальный враг, который точит на меня большой кинжал. Проклятая Кажма! Еще ничего плохого я здесь не сделал, а недоброжелатели уже плодятся со страшной силой! А что будет через неделю, если, не дай Бог, мне суждено пробыть здесь столько времени? Весь поселок ополчится против меня?
Ольга Андреевна неподвижно стояла посреди комнаты, подбрасывая на ладони алюминиевую медаль — точно такую же, какая была забита в замок ремня безопасности. Химица о чем-то напряженно думала. Наверняка о Рябцеве. И, быть может, о той власти, какую она имела над ним. Но для чего ей власть над мальчишкой, над ребенком, у которого еще нет ничего за душой, кроме обязанности хорошо учиться?
Я тоже думал о Рябцеве. Невероятная, почти неконтролируемая, тупая животная страсть! Химица сделала из него зомби. Способен ли этот парень убить меня? Думаю, что да. В состоянии аффекта, в каком он пребывал минуту назад, он запросто мог бы пырнуть меня ножом, окажись тот в его руке. А без аффекта? Мог ли он расчетливо и хладнокровно вывести из строя «Ниву», превратив ее в гроб на колесах? А почему бы и нет? Если даже я, проявивший по отношению к Ольге Андреевне полнейшее целомудрие, вызвал у него столь сильную реакцию, то можно представить, какой эмоциональный взрыв пережил Рябцев, когда узнал, что Лешка две ночи провел у химицы. Странно, что он вообще не искромсал Лешку на мелкие кусочки и не растворил их в серной кислоте.
Я попытался представить Рябцева, который, обливаясь слезами ревности, что-то творит с двигателем «Нивы» и тихо шепчет: «Сволочь! Ты за это заплатишь! Я тебе устрою «американские горки»!» Что ж, этот эпизод вполне мог состояться. Никаких натяжек здесь нет. И я даже мог поверить в то, что Рябцев, боясь ответственности, придумал забить в замок ремня безопасности медаль да еще сунуть куда-нибудь под сиденье «Нивы» плоскогубцы Белоносова, чтобы кинуть подозрение на физрука…
Вот только почему именно на физрука? Не потому ли, что физрук тоже неровно дышит по отношению к химице?
Меня охватило необыкновенно сильное волнение, какое я обычно испытываю за мгновение до раскрытия преступления. Конструкция, которую я мысленно создал, была еще очень хрупка и нежна, как только что родившийся ребенок. И я даже в мыслях обращался с нею очень осторожно… Значит, Лешка приезжает по письму, но сразу понимает, что Белоносов школьницами никогда не интересовался, и моментально переключается на обворожительную химицу. Перед ее красотой он не может устоять. Два дня он не выходит из ее дома, что, естественно, становится известно не только директрисе, но и Рябцеву. Ревность затуманивает лучшему ученику школы мозги, и он решает вывести из строя машину. Он прекрасно знает, какую опасность представляет зимой Мокрый Перевал…
Так, замечательно! Все пока логично.
Я кинул взгляд на тренерскую. Ольга Андреевна села за стол, придвинула к себе ближе настольную лампу и стала выдвигать ящики. Что она ищет в столе Белоносова? Впрочем, сейчас не об этом! Нельзя разбрасываться мыслями. Моя конструкция еще не готова. Я еще не знаю, куда пристроить Белоносова с его переодеванием в женскую одежду, с его мнимым исчезновением. Почему он боится показаться на людях? Чего он боится?
Ба! Как чего? Милиции! Милиции он боится! Вчера утром Белоносов поехал на Побережье, чтобы провести занятия в «Юнге». В городе он каким-то образом узнал об аварии на Мокром Перевале. Это его взволновало. Как же! Ведь журналист приезжал по его душу! И вдруг разбился насмерть при странных обстоятельствах! Тут любой человек почувствует себя неуютно, боясь, что кто-то может заподозрить его. И что делает Белоносов? Он начинает выяснять, насколько велики его шансы получить повестку от следователя. Физрук бежит буквально по моим следам: сначала в морг, потом в автосервис, где стоит разбитая «Нива». За небольшие деньги он запросто получает информацию о плоскогубцах и медали. И понимает, что уже крепко вляпался, что его подставили и теперь наверняка упрячут за решетку. Он взволнован, мысли его путаются. Бежать! Но куда? В Кажме его сразу найдут. К жене нельзя, она уже живет с другим мужиком. И тогда его осеняет несколько странная, но вполне оригинальная идея. Он возвращается в Кажму под видом женщины и прячется в своем доме. А что же Ольга Андреевна? Она посвящена в его беду, она распускает слух о его исчезновении, следит за всеми моими передвижениями (ночью в школе и около пивной) и тайно приносит Бело-носову в дом еду. Всё!
Все детали сошлись. Конструкция сложилась… Я перевел дух и мысленно пожал себе руку. Поздравляю, Кирилл Вацура! Чуть больше суток тебе понадобилось, чтобы распутать весьма непростое дельце!
Но радость триумфа тотчас отравила горечь от жалости к Лешке. Бедный парень! Он так мечтал влюбиться, быть любимым и создать семью. И нашел очаровательную женщину, и кинулся в любовь с головой как в омут, но так и не узнал, что нашел в Кажме вовсе не свою половинку, а свою смерть.
Я стоял в своей темной засаде и уже не понимал, зачем это делаю. Тайно следить за Ольгой Андреевной теперь не было никакого смысла. Меня уже не интересовало, что она искала в столе Белоносова. Какая разница, если ответ на главный вопрос я получил.
Я решительно зашел в тренерскую. Ольга Андреевна тихо вскрикнула, со стуком задвинула ящик и вскочила со стула.
— Что вы здесь делаете?! — нетвердым голосом произнесла она. — Как вы посмели?!
Я заметил, как сильно она побледнела. Ярко алые губы на бледном лице — это что-то умопомрачительное! Я прекрасно понимал чувства Рябцева.
— Тихо, тихо! — сказал я, приложив палец к губам и закрыв за собой дверь. — Не пытайтесь меня напугать. Единственное, кого я немножко боюсь, как бешеного ёжика, так это Рябцева. Но он, кажется, уже выбежал из школы.
Ольга Андреевна на удивление быстро совладала с собой. Медленно опустившись на стул, она взяла стакан с водой и поднесла его к губам. Готов был поклясться, что она не сделала ни глотка, просто ей нужен был короткий тайм-аут, чтобы собраться с мыслями.
— Подглядывали? — спросила она, опуская стакан на стол.
— А что мне оставалось делать? Если бы я вовремя не спрятался, то юный Отелло кинулся бы на меня, как дикий кот на котлету. Скажите, Ольга Андреевна, это такая маленькая забавная особенность Кажмы — любовные интрижки между учителями и учениками?
Я думал, что химица после такого вопроса швырнет в меня стакан, но она вдруг очень приятно рассмеялась.
— Кирилл, — произнесла она, впервые назвав меня по имени. — Вы внимательно следили за тем, что здесь происходило? Какая любовь? Какие интриги? Мальчик достиг пика полового созревания. У него обостренное либидо. Гормональный взрыв.
— И часто у вас здесь случаются эти самые взрывы?
Ольга Андреевна сложила на груди руки и чуть склонила голову набок. Свет от настольной лампы освещал только одну половину ее лица. Это был живой портрет таинственной незнакомки. Химица была неотразима.
— Вы, когда были школьником, разве никогда не влюблялись в молоденьких учительниц? — спросила она, насмешливо глядя на меня.
— Влюблялся, — признался я и кинул взгляд на дверь — плотно ли она закрыта? — Причем не только тогда, когда был школьником, но и после. Можно сказать, что молоденькие учительницы меня до сих пор волнуют. Скажите правду, Ольга Андреевна, я в самом деле вас совершенно не интересую? Или вы это сказали лишь для того, чтобы успокоить Рябцева?
— Вы пришли сюда только за тем, чтобы это узнать?
— Нет, не только за этим. Я не могу понять, зачем вам нужна власть над этим мальчиком?
— Власть? — с удивлением произнесла учительница, повернула голову в сторону, но при этом продолжала смотреть на меня. — Разве это власть? Это стимул, дорогой товарищ журналист. Элементарный педагогический прием. Я очень хочу, чтобы мальчик закончил школу с золотой медалью и поступил в Менделеевский институт. Он способен сделать блестящую карьеру. У него светлая голова. К сожалению, иногда ее посещают глупые и даже вредные мысли.
— Вот в этом я с вами полностью согласен. Исключительно вредные и глупые! Причем настолько глупые, что ни золотой медали, ни Менделеевского института ему не видать, как своих ушей.
— Что вы несете? — нахмурилась Ольга Андреевна.
— Очень скоро узнаете. А теперь я вас прошу проводить меня к Белоносову.
— Вы мне надоели! — жестко ответила учительница. — Последний раз повторяю: его нет в Кажме!
— Он скажет вам спасибо, когда вы приведете меня к нему, — заверил я. — Я его только успокою! И у него отпадет необходимость прятаться. Он снова начнет радоваться жизни и открыто волочиться за вами.
— А вы, оказывается, хам, — произнесла Ольга Андреевна, глядя на меня, как мне показалось, с обнадеживающим интересом.
— Значит, вы не хотите проводить меня к Белоносову? — уточнил я.
— Скажите, а вы случайно не страдаете синдромом навязчивых идей?
Я улыбнулся. У Ольги Андреевны было хорошее чувство юмора, она замечательно владела собой, и вообще она была конфетка. Но я, как Сергеич, не мог избавиться от набившего оскомину чувства долга и не стал предлагать химице провести вечер в ресторане на берегу моря. Я должен был довести дело до конца. Как любят говорить журналисты, расставить все точки над «i».
Повернувшись, я вышел из тренерской и с силой захлопнул за собой дверь.
Чтобы ненароком не придавить кого-нибудь в тумане, я пошел к дому Белоносова пешком. На центральной улице я уже неплохо ориентировался, несмотря на то что видимость по-прежнему сохранялась на расстоянии метров десяти, вдобавок сгущались сумерки.
Как к себе домой я зашел во двор Белоносова, поднялся по ступенькам к двери с латунной табличкой и надавил кнопку звонка. Постоял полминуты и позвонил еще раз.
— Белоносов! — крикнул я. — Я к вам с доброй вестью! Не надо прятаться, я знаю, что вы дома!
Несмотря на данный мне природой талант убеждения, дверь никто не открыл, из дома не донеслось ни звука, а в темных окнах по-прежнему не горел свет. Зато я опять заметил, как на втором этаже дрогнули жалюзи, словно кто-то наблюдал за мной, чуть оттянув книзу рейку.
— Первый раз встречаюсь с таким тупым учителем! — пробормотал я и обошел дом по периметру, глядя на окна и крышу. Вывод, который я сделал, был необыкновенно прост и однозначен: проникнуть внутрь без автогена или тротиловой шашки было невозможно. Но отступление не входило в мои планы.
Я встал у торца и внимательно посмотрел на крышу. Нет, через печную трубу, уподобляясь Волку из «Трех поросят», я забираться в дом категорически отказываюсь. А вот через чердак можно попробовать. Чердак, конечно, здесь символический, так как крыша образует весьма тупой угол. Зато есть маленькое треугольное окошко — единственное во всем доме, не закрытое решеткой.
Я поплевал на ладони, подошел к стене и, подпрыгнув, зацепился за чугунный завиток решетки первого этажа. Подтянулся, закинул на завиток ногу, выпрямился во весь рост и ухватился за решетку второго этажа.
— Белоносов, поднимите хотя бы жалюзи! — крикнул я и, просунув руку между чугунных прутьев, постучал в стекло. Готов подтвердить под присягой, что жалюзи опять дрогнули.
Я начал злиться. В то же время мне хотелось смеяться. Удивительно трусливый попался мне учитель! Я еще раз — значительно сильнее — постучал в стекло.
— Белоносов! Я частный детектив Кирилл Вацура! Мне известно имя настоящего убийцы. Вам нечего бояться, у меня есть все доказательства вашей невиновности! Давайте нормально поговорим, я не могу долго висеть на решетке, как сосулька!
Черт бы его подрал! Физрук продолжал прикидываться пустотой, хотя я отчетливо услышал, как где-то в глубине дома скрипнула дверь. Допускаю, что это могла быть кошка или собака. Но кто же, в таком случае, теребил жалюзи на уровне человеческого лица?
Что ж, пеняй на себя! Призвав в помощники данное мне природой упрямство, я ухватился за водосточный желоб, идущий по краю крыши. К счастью, он выдержал все девяносто килограммов моего тренированного тела, которое я благополучно закинул на крышу. Уподобляясь обезьяне, на четвереньках добрался до торца крыши, где торчал жестяной петушок, и свесился с него, словно язык колокола. Мои колени как раз оказались на уровне треугольного окошка. Я качнулся, и стекло, лопнув, вместе с рамой влетело внутрь чердака. Я качнулся еще раз и прыгнул в проем, который оказался несколько маловат для меня, и я здорово ободрал руки и щеку о ржавые гвозди. Растирая ладонями кровь, я сидел на деревянном настиле и озирался по сторонам. Чердак действительно был очень низкий — в полный рост не встанешь. Его дальний угол был завален старым сеном, пыльным и уже лишенным аромата. По бокам, на стропилах, висели мотки веревок, удочки со спутанной леской, рама от детского велосипеда и помятые ведра. Не через окно же заносили все эти вещи?
Согнувшись в три погибели, я прошел к середине чердака и увидел под ногами квадрат люка. На ощупь нашел большое кованое кольцо и потянул на себя. Снизу, из сумеречной утробы дома, сразу потянуло несвежим специфическим запахом, какой иногда бывает в спальне детского сада, если там долго не проветривать. Впрочем, мне это, возможно, лишь показалось.
Опустив голову в проем, я увидел лестницу, ведущую на первый этаж, и серые стены, испачканные красной краской. Две глухие двери были закрыты.
Я спустился на площадку и на цыпочках сошел по лестнице вниз. С какой-то стати я решил, что Белоносов, продолжая играть со мной в прятки, спустился на первый этаж.
Лестница упиралась в обширную прихожую, заваленную мешками с цементом и штабелями досок. Я стоял посреди прихожей, с неприятным удивлением озираясь по сторонам. Внутри дом выглядел намного хуже, чем снаружи. Создавалось впечатление, что еще при профессоре Мераковском здесь начался ремонт, да так и не закончился.
Я стал открывать все двери подряд. Вот кухня, на которой что-то готовила Ольга Андреевна. Плита грязная до черноты. Все, что когда-то выливалось из кастрюль, засохло между конфорками темной жирной смолой. Холодильник оказался пустым, за исключением нескольких вскрытых пакетов с прокисшим молоком. В мойке стояла горка грязной посуды: тарелки с остатками каши, сковорода, на которой что-то сгорело, и кастрюли, наполненные жирными помоями. На подоконнике, в глиняном горшке, увядал одинокий цветок.
Тошнота стремительно подкатывала к горлу. Очень неприятный, тяжелый запах стоял во всем доме. Я вышел из кухни, заглянул в туалет и умывальник, где в ванне отмокали желтоватые простыни. Еще две комнаты на первом этаже были совершенно пусты, на стенах не было даже обоев.
Я стал подниматься на второй этаж. Желание разговаривать с Белоносовым в этом доме стремительно угасало. Мне очень хотелось выйти отсюда и полной грудью вдохнуть сырой свежий воздух. Жуткая тишина вынуждала меня ступать очень тихо и сдерживать дыхание. Запах застарелой мочи снова шибанул мне в нос, когда я поднялся на верхнюю площадку.
Три двери. Самая крайняя приоткрыта. Я толкнул ее. Тоже пустая комната, без обоев, без карнизов и люстры. Голые стены забрызганы известью.
Я надавил на ручку второй двери. Наконец-то я увидел нечто похожее на жилое помещение! Диван, платяной шкаф, на котором пылились многочисленные кубки, письменный стол, гора чемоданов, поставленных друг на друга. Прямо на стены были наклеены фотографии парней в борцовских кимоно, какие-то афиши, извещающие о соревнованиях по дзюдо и карате, на гвоздях висели разнокалиберные медали с алыми лентами.
Здесь Белоносова тоже не было.
Я подошел к последней двери, за которой он мог быть. Какое-то тревожное чувство наполнило мое сердце, когда я взялся за ручку. Не наткнуться бы на его труп, подумал я, совершенно не понимая, с чего это вдруг мне пришла в голову такая мысль.
Я надавил на ручку и открыл дверь.
В первое мгновение мне показалось, что я попал в маленький борцовский зал. Комната, почти лишенная мебели, была застлана матрацами, поверх которых была натянута прозрачная полиэтиленовая пленка. Запах, преследовавший меня по всему дому, здесь был особенно сильным. Я едва сдержался, чтобы не зажать пальцами нос.
— Белоносов? — едва слышно произнес я, с каким-то брезгливым ужасом глядя на раскиданные повсюду резиновые мячи, голые куклы с вывернутыми ногами и пластиковые кубики.
Я ступил на пленку и почувствовал, что она липнет к моей подошве. Удивляюсь, как меня не стошнило.
Я заглянул за дверь. Подошел к столу, засыпанному обломками цветных карандашей. Перешагнул через огромный, как мне показалось, памперс, присохший одним краем к ножке стула. И кинул взгляд на шифоньер с ручкой, болтающейся на одном шурупе.
В нем что-то глухо стукнуло. Нервы мои были натянуты до предела. Готовясь увидеть нечто ужасное, я приблизился к шифоньеру и рванул дверку на себя.
Дикий вопль ужаса заполнил комнату. Мое сердце словно ошпарили кипятком. Я подумал, что это я кричу. Из шкафа прямо на меня смотрели два безумных, широко расставленных глаза какого-то отвратительного зловонного существа. Раскрыв рот с рваными заячьими губами, оно пронзительно кричало.
Я отшатнулся. В глазах у меня потемнело.
— Ну что? Добились своего? — услышал я за своей спиной и, обернувшись, увидел Ольгу Андреевну.
Учительница решительно подошла к шифоньеру и, взмахнув рукой на орущее существо, твердо сказала:
— А ну, замолчи! Немедленно замолчи! И вылезай отсюда!
Вопль прекратился. В комнате сразу стало тихо. Кажется, я начал приходить в себя и с брезгливым ужасом смотрел, как из шифоньера неуклюже выбирается рослая девочка лет пятнадцати с непропорционально крупной, остриженной наголо головой. Она была то ли в простеньком длинном сарафане, то ли в ночной рубашке, покрытой подозрительными пятнами, босоногая, с натертыми до малиновой красноты коленками. Медленно, поглядывая на меня безумными глазами, она на четвереньках поползла по матрацу, остановилась перед учительницей и, глядя на нее снизу вверх, издала протяжный булькающий звук.
— Что это? — произнес я, с большим трудом возвращая себе самообладание.
— Это дочь Белоносова, — ответила Ольга Андреевна, глядя на меня с хорошо заметным мстительным огоньком в глазах. — Ее породила на свет наркоманка и алкоголичка. И вот результат: олигофрения, болезнь Дауна, церебральный паралич… словом, полный букет… Тихо! Не вой! Сейчас покормлю!
В комнате было не только нечем дышать, но и довольно темно. Я быстро подошел к окну, поднял жалюзи и раскрыл оконные створки.
— А вы что же… ее кормите? — спросил я, жадно вдыхая свежий сырой воздух.
— Да, когда у Белоносова занятия в «Юнге» или соревнования, я кормлю, и мою, и делаю ей уколы.
Девочка уже успокоилась и забыла обо мне. Пуская слюни, она негромко мычала и пыталась укусить резиновый мячик.
— Вы можете спуститься на кухню? — спросил я, чувствуя, что наступает предел моей выдержке.
— Конечно, — кивнула Ольга Андреевна. — Все равно я должна приготовить овсянку.
Я первым вышел из комнаты и, прыгая через ступени, спустился вниз. Теперь мне казалось, что в кухне пахнет так, как в лучших европейских ресторанах.
Мы сели за стол и некоторое время молчали.
— Грустное зрелище, — произнес я. — Давить таких матерей надо асфальтовым катком. А Белоносов куда смотрел?
— Он никуда не смотрел. Он ездил на соревнования… У вас руки в крови. Положите их на стол.
Она открыла шкафчик, достала оттуда коробку с медикаментами и стала выставлять зеленку, вату и пластырь. Потом старательно, низко склонив голову над моими ладонями, смазала царапины зеленкой.
— О девочке никто в Кажме не знает? — спросил я.
Она дула на царапины, чтобы не так жгло. Волосы падали ей на лоб, закрывали глаза и щекотали мне руку. Мне были приятны ее прикосновения.
— Никто. И никто не должен узнать. — Ольга Андреевна подняла голову и выразительно взглянула на меня. — Я прошу вас понять меня правильно: это не моя тайна. Это личное дело Белоносова, его несчастье, его боль. И я надеюсь, что вы будете достаточно благородным и милосердным и никакой статьи об этой несчастной девочке не напишете…
— Ольга Андреевна, — перебил я ее, — вы напрасно меня предупреждаете. Разумеется, никакой статьи я писать не стану. Я просто по-человечески пытаюсь понять: зачем Белоносов так тщательно скрывает ее существование? Почему он внушает всем мысль, что у него нет и не было никакой дочери? Вам не показалось это странным?
Учительница пожала плечами и положила коробку с медикаментами в шкаф.
— Я не задумывалась об этом, — сказала она. — А почему вам это показалось странным?
— Я не знаю Белоносова. Не знаю, что он за человек… Но если бы он не скрывал от всех свою дочь, то ему было бы намного легче. Он мог бы рассчитывать на помощь врачей, каких-нибудь благотворительных организаций. Да и директриса относилась бы к нему более снисходительно. Вы так не думаете?
— Это личное дело Белоносова, — ответила Ольга Андреевна и встала у плиты ко мне спиной. — И потому мне не хочется обсуждать эту тему.
Она зажгла газ, налила в кастрюлю воды и засыпала крупу.
— Вам памятник при жизни поставить надо, — сказал я уважительно. — И долго вы собираетесь тайно приходить сюда и кормить эту несчастную девочку?
Ольга Андреевна с грохотом швырнула ложку в кастрюлю, села на стул и закрыла лицо ладонями.
— Не знаю, — произнесла она. — Не мучайте меня этим вопросом. Я бы очень хотела, чтобы Белоносов вернулся. Куда он мог деться? И что теперь мне делать? Бросить больного ребенка на произвол судьбы? Вы же видели, в каком он состоянии!
Она теряла над собой контроль. Плечи ее начали вздрагивать. Я схватил ее за руку и крепко сжал.
— Ольга Андреевна, — горячо зашептал я, — помогите мне, и я не оставлю вас в беде. Надо во что бы то ни стало разыскать Белоносова!
— Как его разыскать, — со слезами в голосе воскликнула учительница, — если он вторые сутки не появляется в Кажме? Может, он попал в аварию? Может, его уже давно прибили, и он валяется где-нибудь под забором!
— Прошу вас, успокойтесь! — произнес я. — Он жив. Нет никаких сведений о его смерти.
Она оторвала лицо от ладоней и недоверчиво взглянула на меня.
— Откуда вы знаете?
— Я звонил знакомому милиционеру, — признался я.
— Правда? — Она схватила меня за руку. В ее глазах вспыхнула надежда. — Он жив? Слава Богу! Но где же тогда он?! Почему он не едет домой?! Он думает, что мне легко заниматься этим делом?! А я уже устала от всего этого! У меня уже нет сил варить эту мерзкую кашу!
Мерзкая каша разбухла и стала перелезать через край кастрюли. Запахло горелым. Я вскочил со стула, сделал поменьше огонь и принялся помешивать в кастрюле ложкой. Всего на мгновение я представил, что отныне буду с утра до вечера только и делать, что стоять у плиты и стирать простыни.
— Мы найдем его, — с твердой решимостью произнес я. — У нас просто нет другого выхода… Только вы должны мне помочь. Вы должны рассказать мне всю правду о Белоносове…
Ольга Андреевна согласно кивала и вытирала нос платком. Мне стало мучительно жалко эту женщину. Я с ножом у горла допытывался у нее, где Белоносов, и не знал, что бью по ее самому больному месту. А она говорила мне правду: Белоносова в доме нет.
— Что вы хотите о нем узнать? — произнесла она и высморкалась.
— Я знаю причину, по которой он вынужден был скрыться, исчезнуть.
— Вы знаете причину? — воскликнула она и пытливо посмотрела мне в глаза.
— Да. Но я пока не могу вам ее назвать.
— У него появилась женщина? — попыталась угадать Ольга Андреевна.
— Нет. Не спрашивайте! Вам такое вряд ли даже могло прийти в голову. Скажите мне, пожалуйста, не замечали ли вы артистических способностей у Белоносова? Мог бы он сыграть какую-нибудь роль?
— Сыграть роль? — переспросила Ольга Андреевна. Мой вопрос показался ей очень странным, и все же она задумалась. — На каждую новогоднюю елку он надевает костюм Деда Мороза и очень неплохо играет. Школьникам нравится. У Белоносова богатое воображение и хорошее чувство юмора…
— А изобразить женщину он смог бы?
— Женщину?.. Насчет женщины я затрудняюсь сказать… А почему вы об этом спрашиваете?
— Еще вопрос, Ольга Андреевна: где находится водонапорная башня?
— Какая водонапорная башня?
— Где в Кажме находится водонапорная башня?
Мои вопросы сбили женщину с толку. Она неуверенно махнула рукой куда-то в сторону.
— Там!
— А что там есть еще, кроме башни? Гостиница? Общежитие? Домик лесника? Что там еще?
— Ничего там нет, — уверенно ответила учительница.
— Что — открытое поле?
— Нет, конечно, не поле. Там химический институт. Но он уже десять лет как не работает. Пустые корпуса, разграбленные лаборатории, какие-то жуткие склады, бочки, бутылки… Туда даже школьники не ходят. Боятся стать импотентами.
— Импотентами? А разве есть какая-то связь…
Ольга Андреевна натянуто усмехнулась.
— Понимаете, уже несколько лет по Кажме ходят слухи, что на территории института разлита какая-то ядовитая гадость, которая сильно влияет на мужскую потенцию. Наши мальчики, во всяком случае, этому верят.
— А вы?
— Я?.. — Ольга Андреевна едва заметно поррзовела. — Насчет импотенции, конечно, мне судить трудно. Но, как химик, я считаю, что зона бывшего химического института — не самое лучшее место для прогулок. Там действительно могли остаться емкости с ядовитыми химикатами.
— Территория института охраняется?
— Нет. Но он обнесен достаточно высоким забором с колючей проволокой. Но я же вам уже сказала: не будь там забора, все равно нормальные люди туда не пойдут.
Я смотрел на дно кастрюли, где пыхтела, выдувая тягучие пузыри, грязно-серая субстанция.
— Ольга Андреевна, — сказал я спокойно и твердо. — Я знаю, где надо искать Белоносова… Каша готова. Покормите девочку и пойдемте. Чем быстрее мы его найдем, тем будет лучше и вам, и Белоносову, и мне.
— Так куда вы хотите, чтобы я вас отвела? — спросила Ольга Андреевна, когда мы вышли из школы и остановились под козырьком, нависающим над входной дверью.
— К водонапорной башне.
— По-моему, это попахивает авантюрой. Уже темно, а до башни достаточно далеко.
Мы стояли под тусклой лампочкой. Ольга Андреевна закрыла входную дверь своим ключом. Потом опечатала ее, оставив на пластилиновой пломбе круговую надпись «Школа № 1, г. Каж-ма». Интересно, а как я теперь попаду в близкую моему сердцу Комнату славы, не повредив печать? Или Ольга Андреевна предложит мне новое место для ночлега?
— Мы поедем к башне на машине, — сказал я.
Красный плащ ей очень шел, но совершенно был неприемлем для создавшихся условий. Этот плащ Рябцев может увидеть за километр, что немедленно вызовет в нем очередной гормональный взрыв. Я не боялся взрыва, но все же предпочел бы, чтобы Ольга Андреевна сидела в моей машине в маскировочном халате и в маске.
Такие мысли занимали мое сознание в то время, когда учительница садилась в «жигуль».
— Давайте поедем по Объездной, — сказала она, как только я завел мотор. — Так будет короче.
Похоже, мы думали с ней об одном и том же. Вряд ли по Объездной будет короче, но вот то, что мы не встретим на этой лесной дороге Рябцева — это уж точно.
Противотуманные фары оказались бесполезными в облаке, которым укрылась Кажма: желтые лучи пробивались лишь на два-три метра и увязали, как клубника в сметане. Я ехал с черепашьей скоростью.
— Скажите, а этот ваш знакомый милиционер… Он не мог ошибиться?
— Мне не хочется произносить слово «исключено», которое вам так не нравится. Но на этот момент Белоносова милиция не задерживала.
— Мне нравится ваша уверенность. И все же я привыкла настороженно относиться к слишком самоуверенным людям.
Я понял, что ей хотелось узнать, на чем основана моя уверенность.
— Ольга Андреевна, — сказал я, аккуратно объезжая памятник на площади. — Если вы беспокоитесь, что письмо девочки попадет в милицию, то я вас заверяю, что его уже давно нет. Я сжег его. Следовательно, ни в милицию, ни в эфэсбэ, ни в прокуратуру оно попасть не может.
— Бог с ним, с письмом!.. Сейчас налево!.. Разве мало на свете причин и поводов, по которым человека может задержать милиция? Белоносов мог выпить лишнего. Мог подраться. Да мало ли!
Мы съехали с асфальта на грунтовку. Я еще сбавил скорость.
— Вы правы, поводов для задержания бывает неисчислимое количество, — согласился я. — Но я сейчас говорю не о них. Я говорю о том, что Белоносова нет ни в ивээсах, ни в сизо, ни просто в отделениях милиции. И в недавнем прошлом не было.
— Эта информация из надежного источника?
Почему ее волновали только отношения Белоносова с милицией? Почему она не спросила, насколько можно верить информации о том, что Белоносов не умер или не попал в больницу? Я едва сдержался, чтобы не положить ладонь на коленку учительнице и при этом не сказать: «Потерпите. Очень скоро вы сами убедитесь, что Белоносов жив и здоров!»
Дорога пошла под уклон, и туман стал редеть. Свет фар выхватывал из темноты стволы деревьев и ветви, покрытые тонкой ледяной скорлупой.
— Остановитесь! — вдруг попросила Ольга Андреевна.
Я резко надавил на педаль тормоза, но машина, даже не дрогнув, продолжала двигаться вперед. Решив, что отказали тормоза, я схватился за ручник, но тут «жигуль» по своей воле плавно развернулся и остановился перпендикулярно дороге.
— Что с вами? — взволнованно спросила Ольга Андреевна. Она даже не заметила, что машина несколько метров шла юзом, и моя суета за рулем испугала ее.
— Гололедица, — ответил я как можно спокойнее, хотя сердце мое колотилось как отбойный молоток. — А я уже подумал…
— Что вы подумали? — спросила учительница, повернув ко мне лицо. — Почему вы молчите?
Мотор заглох, и на приборной панели вспыхнули красные огоньки индикаторов. Я, конечно, паникер. Почему-то совсем забыл о том, что заморозки при тумане покрывают дороги тонким слоем льда, на котором нешипованая «резина» скользит, как лыжи «Фишер» по трассе слалома. Выходит, я подсознательно ждал, что с моей машиной что-то случится. Или заклинит двигатель, или откажут тормоза, или днище отвалится к чертовой матери…
— Резину надо менять, — пробормотал я, запуская мотор. — Нам налево?
Мы стояли на развилке. Ольга Андреевна, чуть подавшись вперед, всматривалась в темное стекло.
— К башне надо ехать налево. А Объездная идет прямо… Я хотела вас спросить…
— О чем?
— Вы случайно не слышали, что произошло на Объездной несколько дней назад?
— Вы имеете в виду сожженный джип?
Ольга Андреевна молча кивнула.
— Странно, что вы спрашиваете об этом меня, — сказал я. — Это я должен спрашивать вас. Вы живете в Кажме, вы рядом…
— Это так, но ведь вы журналист и у вас такие хорошие информаторы в милиции. И я подумала, что вы…
— Нет, об этом случае я никаких подробностей не знаю, — перебил я учительницу. — Слышал только, что в «Тревожном выезде» показали короткий эпизод: сожженная машина и два трупа.
— Два трупа? — быстро переспросила Ольга Андреевна. По-моему, она изо всех сил старалась сделать вид, будто ее совсем не интересуют трупы, да просто не о чем больше говорить. — А я только сегодня узнала от учеников, что в нашем лесу стоит сгоревший джип. И подумала: странно, откуда он мог здесь взяться…
Нет, не случайно она завела разговор о джипе. Что-то ее волновало, но она не хотела выказывать свой интерес к происшествию на Объездной. Может быть, она думает, что исчезновение Белоносова каким-то образом связано со сгоревшим джипом? Но какая может быть связь между этими двумя событиями, произошедшими в разное время?
Я уже взялся за рычаг переключения передач, чтобы тронуться с места и вывернуть на дорогу к башне, но учительница опустила свою ладонь мне на руку.
— Подождите… Неужели вам не интересно?
Я вопросительно взглянул на нее.
— Неужели у вас не взыграло профессиональное любопытство? — повторила она. — Увидеть собственными глазами то, о чем пока ходят лишь неопределенные слухи!
Это у тебя взыграло любопытство, подумал я. И еще надо выяснить, почему оно взыграло.
— И что вы предлагаете?
Ольга Андреевна не совсем естественно рассмеялась и вновь коснулась моей руки.
— Нет, что вы, я ничего не предлагаю. Так просто… глупая мысль… Сама бы я ни за что не решилась пойти к этому джипу. А с вами… С вами я чувствую себя в полной безопасности. Вы внушаете доверие, вы сильный человек…
Так, в ход пошли комплименты. Интересно, она в самом деле так обо мне думает или же беззастенчиво лицемерит? Как бы то ни было, мне захотелось рвануть на себе рубашку и сказать: да, я сильный, я офигенно надежный, я вообще супермен, Рэмбо, Бэтмэн! И все-таки необыкновенный поворот в развитии событий. Надо поддаться ей. Надо прикинуться кусочком пластилина в ее руках и посмотреть, что она попытается из меня вылепить.
— Так в чем же проблема! — воскликнул я. — Сейчас съездим и посмотрим на ваш джип. А вы знаете точно, где он находится?
— Где-то на Объездной.
— «Где-то»! — передразнил я. — Ладно, найдем!
Памятуя о гололедице, я осторожно тронулся с места. Вскоре мы проехали столб с табличкой «Продолжение дистанции». Справа от него спутанной паутиной темнели кусты, в которых я сегодня днем валял Рябцева. Жаль, у меня еще нет всех оснований для его задержания, а то бы я немедленно вызвал Сергеича с группой омоновцев. Не спугнуть бы парня раньше времени, а то рванет в лес, ищи его потом.
Тут я погрузился в размышления о том, как бы на завершающем этапе моей работы использовать такой мощный инструмент воздействия, как Ольга Андреевна. Сила ее влияния на Рябцева была столь велика, что она запросто могла бы убедить парня пойти в милицию с повинной и чистосердечно признаться в совершенном преступлении. А ничего более лучшего для мальчишки с его непомерными амбициями не придумаешь. Получит по минимуму. Может, даже условно.
Ольга Андреевна прервала мои размышления о судьбе школьника.
— Вот он! — взволнованно сказала она, тыча пальцем в боковое стекло.
На сей раз я не стал резко давить на педаль тормоза, а начал постепенно сбрасывать скорость, переходя на низшие передачи. В итоге мы отъехали от джипа на приличное расстояние. Пришлось давать задний ход.
— Не вижу, где он? — спросил я.
— Там, в кустах!
В темноте, между стволов деревьев, словно черный парус, торчала поднятая вертикально крышка капота.
Я вывернул руль до упора и еще немного отъехал назад, чтобы свет фар падал прямо на джип. Теперь можно было увидеть обгоревший кузов без стекол с распахнутыми настежь дверцами.
— Наверное, милиция стащила его с дороги в лес, чтобы не загораживал проезд, — предположил я.
Ольга Андреевна молчала, со странным выражением на лице глядя на то, что осталось от машины. Я сказал, что, должно быть, взорвался бензобак, коль джип так сильно обгорел, но учительница, похоже, не услышала моих слов. Она открыла дверцу, вышла наружу и, не отрывая взгляда от черного кузова, пошла к нему через заросли. Я включил дальний свет, чтобы место драмы было лучше освещено, и тоже вышел из машины.
Учительница приблизилась к джипу и замерла перед ним, словно вдова у могилы мужа. Я заметил, как она непроизвольно провела ладонью по лицу, словно желая привести себя в чувство после потрясения. Я не ожидал, что она заинтересуется сгоревшей машиной, и уж тем более не мог предположить, что так странно отреагирует, когда увидит ее.
Ступая по мокрой рыхлой земле, заваленной мшистыми гнилушками, я приблизился к учительнице. Она вдруг пошла вокруг машины, задев меня плечом, как если бы я был деревом. Похоже, зрелище настолько заворожило ее, что она забыла о моем существовании и перестала видеть меня.
Остановившись перед поднятой крышкой капота, она опустилась на корточки. Сильный боковой свет фар мешал ей, и она прикрыла глаза ладонью. Было похоже, что она отдает честь сгоревшей машине. Не знаю, что она увидела там, возможно, номерной знак, но учительница тотчас выпрямилась и тихо прошептала: «Господи, что же это…» Какое-то открытие сильно озаботило ее. Пребывая в глубокой задумчивости, она прошла мимо меня, встала рядом с «жигулем» и замерла, глядя в темный лес.
Надо быть полным идиотом, чтобы не понять одной истины: Ольге Андреевне эта машина была знакома. Во всяком случае, она когда-то слышала о ней.
Я тоже вернулся к «жигулю».
— Судя по его положению, он ехал из Кажмы, — сказал я и стал протирать тряпкой заляпанное стекло.
— Что? — вздрогнув, переспросила Ольга Андреевна и повернулась ко мне. — Вы что-то сказали?
— Наверное, этот джип вам знаком?
— Мне? — с излишним удивлением спросила она. — С чего вы взяли? Откуда мне может быть знаком этот джип? Я, как и вы, вижу его первый раз в жизни! У вас странные вопросы. Знаком ли мне этот джип… На свете тысячи джипов! Я просто… Просто на меня это произвело удручающее впечатление. Дорогая машина. Еще недавно водитель и пассажир сидели в теплом салоне, строили планы на вечер… А теперь обгоревшие останки этой машины лежат в мокром лесу, и скоро сквозь них прорастет трава…
Я старался поймать взгляд учительницы, но он все время ускользал от меня.
— А почему вы сказали, что они строили планы на вечер? Почему именно на вечер? Вы же не знаете, когда это произошло?
— Я сказала «на вечер»? — нахмурившись, произнесла Ольга Андреевна и пожала плечами. — Что на ум пришло, то и сказала. С таким же успехом я могла сказать «строили планы на утро» или «на всю оставшуюся жизнь». Чего вы цепляетесь к словам?
Я оставил ее замечание без ответа и, подняв голову, посмотрел на сверкающие тонким льдом ветви дерева, под которым покоился джип.
— Я ошибся, — произнес я. — Милиция не стаскивала его с доррги. Он сам съехал с нее и потом уже загорелся. Видите, как подкоптились сучья над ним?
— Какой вы наблюдательный, — сказала Ольга Андреевна, то ли желая похвалить, то ли с сарказмом. — Трудно поверить, что журналист.
— Журналист, к вашему сведению, должен быть наблюдательным, — возразил я.
Загудел вентилятор. «Жигуль» перегревался. Пора было ехать.
Мы сели. Весь недолгий путь до водонапорной башни Ольга Андреевна не проронила ни слова и, явно скрывая от меня свое встревоженное лицо, все время смотрела в боковое окно.
Башня была похожа на фрагмент средневековой крепости — массивная конструкция, устремленная в небо подобно межконтинентальной ракете. Могучие стены башни были сложены из больших темных булыжников; вверху они расширялись бутоном, образуя каменный полый цилиндр с множеством узких окошек, напоминающих бойницы. Сверху башню прикрывала пологая круглая крыша с ребрами-лучами, похожая на японский зонтик.
Будь я богатым человеком, я бы сделал из этой башни экзотический ресторан.
— Она обслуживала институт и уже давно не работает, — сказала Ольга Андреевна. — Впечатляет, правда? Обратите внимание — северная часть башни покрыта мхом. На самый верх можно взобраться по металлическим скобам. Это, конечно, опасно, но наши мальчишки все равно лазают туда…
Учительница рассказывала про водонапорную башню с таким вдохновением, как если бы была экскурсоводом, а перед нами возвышалась башня Эйфеля. Впрочем, меня больше интересовал мрачный бастион химического института, и я, напрягая глаза, всматривался в темный контур глухого кирпичного забора.
— Если не ошибаюсь, вот там, чуть правее дерева, ворота? — спросил я.
— Что? Ворота? — переспросила Ольга Андреевна. Она не сразу поняла, о каких воротах я спрашиваю, потому как с увлечением рассказывала мне о пожаре, который вспыхнул три года назад на самой макушке башни, и горела она подобно олимпийскому огню.
Я развернулся и подогнал машину едва ли не вплотную к башне. Здесь, в кромешной тьме, «жигуль» вряд ли кто мог увидеть.
— Я предлагаю вам немного прогуляться, — сказал я, опуская ключи зажигания в карман.
— Прогуляться? — Ольга Андреевна капризно скривилась и поежилась. — Бррр! Погода совсем не для прогулки. А у меня к вам встречное предложение: поедемте ко мне на ужин! Я угощу вас запеченным под майонезом свиным рулетом, фаршированным солеными грибами. Признайтесь, вы когда-нибудь ели что-нибудь подобное?
Мило улыбаясь, она откинулась на спинку сиденья и игриво закинула ногу на ногу.
Ах, дьявол! Где же она была вчера со своим встречным предложением?! Моя воля предательски дрогнула, а воображение моментально создало идиллическую картину: комната с камином, Ольга Андреевна в коротком зеленом платье и в прозрачных нейлоновых чулках, подчеркивающих красоту ее замечательных ног, столик с тарелками, бокалы с шампанским… Чтобы не дать голове кивнуть, а губам крикнуть «Конечно!», мне пришлось мобилизовать всю свою волю, на какую я вообще был способен.
— Что ж вы молчите? — весело спросила Ольга Андреевна.
Знала бы она, что мой язык свело судорогой! Бабник я, вот в чем вся моя беда. Я потянулся к бардачку, чтобы взять оттуда фонарик. Коленка учительницы мешала мне, но она ее не убрала. Моя ладонь скользнула по теплому нейлону. Ольга Андреевна не шевельнулась.
— Не слышу ответа, господин журналист!
Я открыл крышку бардачка и вынул фонарик.
— Вы можете подождать меня здесь, — сказал я. — Думаю, что я недолго…
На воздухе мне стало немного легче. Неодолимая природа! Человек со своим высокоразвитым социальным сознанием в вечном конфликте с ней. А она без устали, каждое мгновение заставляет его жить по законам животного мира.
Я подошел к исписанному забору, посветил на него и сразу выяснил музыкальные пристрастия молодежи Кажмы, затем узнал, кто лох, кто козел, а также кто кого любит и, наконец, принял во внимание, какую футбольную команду здесь считают чемпионом.
Экономя энергию в батарейках, я выключил фонарик, и тотчас темнота схватила меня за руку.
— Я с вами, — услышал я голос Ольги Андреевны. — Мне одной страшно.
Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как ее волосы коснулись моей щеки. Мы пошли по дороге вдоль забора. Учительница задевала каблуками камешки, они цокали и шуршали. Я бы предпочел идти в полной тишине.
— Не торопись, — прошептала она. — Я еле успеваю…
Мне показалось или же она в самом деле перешла на «ты»?
Мы приблизились к темному контуру ворот. Я опять включил фонарик. Одна створка была помята, словно на ней испытывали прочность своих лбов бараны. Луч света обежал створку по периметру и вдруг куда-то провалился.
— Там есть проем, — сказал я.
— Не ходи, — прошептала Ольга Андреевна и обхватила мою руку, словно альпинист страховочную веревку.
— Почему?
— Я боюсь…
— Тогда возвращайся к машине.
— Нет, там еще хуже… Пойдем домой. А сюда приедем завтра утром. Я замерзла. Я хочу под горячий душ…
Это был запрещенный прием. Я скрипнул зубами и упрямо пошел к воротам. Химице ничего не оставалось, как последовать за мной. Мы остановились у гнутой створки. Я посветил в проем. Луч света выхватил из темноты небольшой двор, заставленный по окружности бочками, и стоящее углом здание с выбитыми в окнах стеклами.
— Мы здесь не пролезем, — сделала излишне пессимистический вывод Ольга Андреевна. Я не стал говорить ей, что здесь запросто пролезет беременная самка бегемота, и нырнул в проем.
Во дворе химического института было так же уютно и спокойно, как в самом глухом углу городского кладбища в полночь. Я стоял посреди двора и светил по сторонам. Луч перебегал с бочек на какие-то ржавые конструкции, оттуда на мрачные черные окна корпуса, спускался по кирпичной стене к висящей на одной петле двери и терялся где-то в глубине территории.
Шурша плащом, Ольга Андреевна пролезла через проем. Я понимал, что она не испытывала большого восторга от этой ночной прогулки, но я был упрям и делал то, что считал нужным. Когда химица снова повисла на моей руке, я почувствовал, что она дрожит. Бедняжка! Она страдала, и неизвестно, ради чего! Я нащупал в темноте ее пальцы. Они были ледяные.
— Когда же ты угомонишься? — прошептала она.
Я не стал отвечать. Ольга Андреевна думала о своем и потому не могла меня понять. Я же доверял своей интуиции, которая внятно говорила мне, что Белоносов, приехавший вчера вечером на такси и сошедший около водонапорной башни, прячется где-то здесь.
— Постарайся идти тихо, — шепнул я учительнице и повел ее к корпусу, дверь которого висела на одной петле.
Мы приблизились к крыльцу. Я заметил, что свет фонарика слабеет — старые батарейки стремительно садились. Чтобы не остаться вообще без света, пришлось выключить фонарик и некоторое время стоять в полной темноте в ожидании, когда глаза привыкнут и станут хоть что-то распознавать.
— Один ученик рассказывал, — прошептала Ольга Андреевна, коснувшись губами моего уха, — что видел здесь худого поросенка, обросшего серой шерстью и с длинным голым хвостом.
Я повернул в ее сторону лицо. Не знаю, где находился источник света или же туман светился сам собой, но я смог различить во мраке контур ее лица и слабый отблеск широко раскрытых глаз.
— Наверное, он его поймал и съел? — шепотом спросил я.
— Кого?
— Худого поросенка?
— Это был не поросенок, — после недолгой паузы ответила учительница. — Это была крыса-мутант. Здесь их тьма-тьмущая. Они жрут синтетические гормоны…
Этими сказками путь она пугает Рябцева, чтобы не ходил сюда и не рисковал своей потенцией, подумал я и, пригнув голову, пролез под накренившейся дверью. Под моими ногами хрустнуло стекло. Я вытянул руку и стал водить ею из стороны в сторону, чтобы сослепу не припечататься лбом к стене или к лестничным перилам, и тотчас шлепнул по влажной резиновой поверхности. Это оказался плащ Ольги Андреевны.
Учительница жалобно пискнула от страха. Пришлось включить фонарик. Ольга Андреевна смотрела на меня так, словно я нажрался синтетических гормонов.
— За что ты меня мучаешь? — прошептала она, крепко, до боли, вцепившись в мою руку.
Мы стали медленно подниматься по лестнице. Я чувствовал, как в руке учительницы пульсирует кровь. Ударов сто двадцать в минуту, не меньше! Шероховатые, с колкими заусенцами перила кусались под моей ладонью. Нога становилась на мелкие камешки, которые тотчас крошились под тяжестью моего тела, словно мел. Я улавливал запах нежилого, отсыревшего помещения. Хмельной аромат шампуня, который источали волосы моей перепуганной насмерть спутницы, был единственным признаком существования рядом со мной жизни, и это придавало мне уверенности в том, что я нахожусь на планете Земля, относительно недалеко от Побережья, которое в сезон становится настоящим раем, и люди тратят большие деньги, чтобы туда приехать.
Мы поднялись на второй этаж, и я стал взбираться дальше. Ольга Андреевна окончательно перестала понимать, чего я добиваюсь, и совсем онемела от страха. Возможно, она уже была согласна ухаживать за дочерью Белоносова всю свою оставшуюся жизнь, лишь бы выбраться из этого жуткого места живой.
Но вот и третий этаж. Мои глаза уже настолько привыкли к темноте, что я мог различить бледные контуры оконных проемов. Я потянул учительницу в какую-то комнату, в которой, словно скульптуры, возвышались высокие цилиндрические предметы. Не исключено, что это были емкости для какой-нибудь жидкости. В оконном проеме уцелела часть стеклянных изоляторов. Они торчали по окружности, словно зубы акулы разинувшей пасть.
Я подошел к окну, ориентируясь по тянущемуся от него холодному воздуху, оперся руками о битый стеклянный край и выглянул наружу. Может, институт находился намного ниже самого поселка, или же туман стал рассеиваться, во всяком случае с этой высоты я достаточно хорошо увидел всю территорию научного городка, обнесенную забором. К счастью, на ней почти не было деревьев, и ничто не мешало увидеть здание самого большого корпуса, расположенного в центре, и какое-то подобие пруда рядом с ним, и маленькие домики по всему периметру, похожие на трансформаторные будки, и большой холм явно искусственного происхождения, обнесенный сеткой, и большие, как на нефтезаводе, емкости, и тонкий шпиль антенны на вялых растяжках…
Но что это?! Я таращил глаза изо всех сил! Неужели это то, что я хотел увидеть? Справа от главного корпуса, на другой стороне пруда, возвышалась узкая двухэтажная постройка с металлической коленчатой лестницей, которая, словно плющ, вилась по стене. Домик был совсем ветхий, и на его крыше, кажется, росла хилая березка. Но, конечно же, не она привлекла мое внимание, а тусклый, мерцающий, едва различимый свет, идущий из узкого, как амбразура, окна, — неопровержимое доказательство присутствия в маленьком домике человека.
Я притянул к себе Ольгу Андреевну, взял ее за плечи, подвел к проему и вытянул руку вперед, показывая на источник света. Учительница не сразу заметила его, настолько он был слаб.
— Надеюсь, ты понимаешь, — шепнул я дрожащим от волнения голосом, — что институт давно обесточен, и это явно не электрический свет…
Она хотела мне что-то ответить, как вдруг я отчетливо услышал шаги. Я успел зажать Ольге Андреевне рот ладонью, и она не проронила ни звука. Прижав ее к себе, я застыл. Шаги были осторожные, крадущиеся. Я не мог понять, откуда они идут. Ладонь учительницы, которую я крепко сжимал в своей руке, стала влажной и холодной. Лишь бы она не потеряла сознание, потому что тогда мне придется держать ее на руках! А мои руки должны быть свободны, чтобы в случае необходимости вцепиться в горло человеку, который бродит где-то рядом, повалить его на пол, а затем осветить его лицо.
Шаги на мгновение затихли, затем раздался гулкий звук, словно по барабану ударили кулаком, и снова шаги. И не только шаги, а еще и свет! В безликом мраке медленно проступал пустой дверной проем, и он быстро заполнялся подвижным желтоватым светом; и уже бесформенные длинные тени поползли по потолку над нашими головами; и можно было рассмотреть во всех деталях лестничную площадку; и осветилось лицо учительницы, искаженное страхом. Кто-то с фонариком приближался к лестничной площадке, на которой мы стояли всего несколько минут назад. Кто-то… Конечно же это Белоносов! На ловца и зверь и бежит! Какая удача!
Бессмысленно было дергаться, убегать под прикрытие емкостей и пытаться спрятаться. Любое движение выдало бы наше присутствие. Я уже настроился на то, что луч света сейчас упадет на нас. Лишь бы у Белоносова не разорвалось сердце от неожиданности! Эмоциональный удар, который он испытает, увидев нас, будет ужасен…
Я услышал, как хрустнула щебенка. Затем снова этот странный барабанный звук. Вот по перилам пробежало световое пятно, скользнуло вниз, на ступени. Свет ушел вниз, опережая того, кто нес фонарик, и дверной проем стал меркнуть и растворяться в темноте. Я успел увидеть лишь неясный контур человека в темной куртке, который нес что-то вроде канистры.
Ольга Андреевна так сильно сдавила мою руку, что ее крепкие ногти вонзились в мою ладонь подобно капкану. Находись мы в другом месте, я бы обязательно взвыл. Человек стал спускаться по лестнице. На фоне едва освещенной стены на мгновение появился силуэт его головы в профиль. Дерзко вздернутый нос, пухлые губы, волна волос, опускающихся на воротник куртки… Мать честная! Да это же Рябцев!
Я в изумлении посмотрел на учительницу, но комната, где мы стояли, уже опять погрузилась во мрак. Ничего не понимаю! Что делает лучший ученик школы в заброшенном институте, да еще в такое время? Наверняка он только что встречался с Белоносовым! Надо немедленно допросить ревнивца по полной программе! Немедленно и напористо, не давая ему прийти в себя и начать контролировать свои ответы! Неожиданность, страх и шок заставят Рябцева выдать правду с той же легкостью, с какой принуждают малыша напрудить в штанишки.
Я рванул было вперед, но Ольга Андреевна буквально повисла у меня на шее.
— Пожалуйста, — дрожащим шепотом взмолилась она. — Не надо! Я боюсь… Пусть он уйдет…
— Это же Рябцев! — громко шепнул я ей прямо в ухо.
— Что?! Ты с ума сошел! Это не он! Ты ошибся! Этой какой-то горбатый старик!
— Да он такой же горбатый, как и я! Он просто нес что-то тяжелое!
— Нет! Нет! Ты ошибаешься! Не ходи туда! Умоляю! Он тебя убьет!
Я понял, что Ольга Андреевна настолько парализована страхом, что скорее придушит меня своими нежными пальчиками, чем позволит мне побежать по лестнице вниз.
Но я не мог ошибиться! Я совершенно отчетливо рассмотрел тень этого человека, его нос, губы, прическу…
Добыча уходила. Мгновение назад я чувствовал ее трепет в моих руках, и сердце наполнялось восторгом охотника. Но я упускал такой редкий, удачный шанс! Ольга Андреевна все еще висела на моей шее и притворялась якорем. Надо было избавиться от него, от сладкого шепота, от головокружительного аромата ее волос и догнать Рябцева!
С силой, какую еще никогда не применял к женщине, я разжал руки учительницы и кинулся на лестничную площадку.
— Боже мой! Кирилл! Ты меня бросаешь?! — в ужасе воскликнула Ольга Андреевна.
Я уже схватился за перила и глянул вниз. Между лестничными пролетами едва пробивались слабые отблески. Сейчас Рябцев выйдет во двор, и тогда я его потеряю. Нельзя медлить!
От моего фонарика уже не было какого толку, лампочка тлела едва заметно, и я отшвырнул его в сторону. Придется бежать в темноте. Я ринулся вниз и тотчас услышал крик учительницы. Пришлось остановиться. Проклятье! И зачем я брал ее с собой!
— Что случилось? — спросил я в темноту.
Ольга Андреевна ничего не ответила, лишь простонала. Я поднялся на лестничную площадку.
— Ты где?
— Где, где… — раздался ее сердитый голос совсем рядом.
Я опустился на корточки и нащупал в темноте ее руки.
— Я упала и, кажется, разбила колено, — сказала она, потянула мою руку к себе и опустила ее на свою ногу. — Вот здесь… Выше… Чувствуешь?.. Ай!
Мои пальцы коснулись ее колена. Оно было горячим и влажным. Кажется, чулок на этом месте порвался.
— Кровь, — сказал я. — Ты можешь идти?
— Постараюсь, — ответила Ольга Андреевна сквозь зубы и, опершись о мое плечо, встала.
Ситуация была ясной, как в солнечный зимний полдень. Ольга Андреевна упала нарочно. Она хотела остановить меня любой ценой. Зачем? Либо она боялась, что Рябцев убьет меня, либо — что я узнаю тайну Рябцева. Скорее, причина ее самопожертвования была и в том, и в этом.
Прихрамывая, Ольга Андреевна ковыляла со мной рядом. Мы двигались со скоростью траурной процессии. На ступеньках она совсем расклеилась, поломала каблук, и мне пришлось взять ее на руки. В это время я должен был получать удовольствие, какое получает всякий нормальный мужчина, совершая сильный и благородный поступок во имя женщины. Но красивая учительница на моих руках все же оказалась слабым утешением. Мое настроение было отравлено досадной ошибкой. Зря я, раскрыв рот, следил за движущейся по площадке тенью! Надо было ломануться танком на свет фонарика, не думая о том, кто его держит — Белоносов, Рябцев или крыса-мутант. Эх, все мы мудры задним умом!
Я красиво, как в сказке, вынес мою красавицу из руин, но Рябцева уже и след простыл. Ольга Андреевна обвила мою шею руками и, казалось, задремала. Я испытывал странное чувство. На моих руках лежала молодая женщина; она была настолько легкой, что я мог без напряжения удержать ее на вытянутых руках, мог поднять над головой, мог унести за несколько километров от института. Словом, создавалось впечатление, что она полностью находится в моей власти. Но это была лишь иллюзия. Я властвовал только над ее нежным и слабым телом. А ее тайные мысли были надежно спрятаны от меня; учительница отгородила их таким мощным бастионом, что я уже устал расшибать об него свой лоб.
Я подогнал «жигуль» прямо к ее дому и заглушил мотор.
— Наверное, я выбрал не самое лучшее место дня парковки? — спросил я, глядя на соседние дома, в которых кое-где еще горел свет.
— Помоги мне выйти, — оставив без внимания мой вопрос, попросила Ольга Андреевна.
Я сунул ключи зажигания в карман куртки и выбрался из машины. Учительница положила мне руку на плечо, и мы пошли к калитке. Не включая свой пограничный прожектор, она на ощупь нашла замочную скважину и открыла замок. Не отрываясь друг от друга, словно сиамские близнецы, мы зашли во двор. Ольга Андреевна очень естественно хромала на обе ноги. На одной была разбита коленка, на второй — у сапожка сломался каблук.
Мы поднялись на крыльцо. Учительница протянула мне ключ и попросила открыть. Пока я ковырялся в темноте, она висела на мне, смотрела на мои губы и дышала мне в ухо. Ключ не хотел никуда втыкаться; Ольгу Андреевну, однако, это не беспокоило. Она обвила мою шею второй рукой и крепко поцеловала в губы. Я не знал, чем мне сейчас лучше заняться — пытаться открыть дверь или целовать женщину. Впрочем, одно другому не мешало, и я, не глядя, вогнал ключ в замочную скважину.
Мы сопели, застряв в дверях. Казалось, что Ольга Андреевна пытается разорвать воротник моей куртки, но я старался не обращать на это внимания. Мне нравилось ее целовать, у нее были вкусные губы.
— Ты укусил меня за язык! — прошептала она с упреком, оторвавшись от меня. — За это понесешь на руках!
— Куда? — уточнил я, скидывая ботинки и куртку на пол.
— В ванную!
Ванная была неплохо отделана итальянской плиткой, и я, поскользнувшись, едва не грохнулся на гладкий, как стекло, пол. Ольга Андреевна села на край ванны, приподняла колено и стала его рассматривать. Я тоже принял в этом участие. Ничего страшного. Небольшая царапина, и чулок слегка порван. Но эстетического ущерба это не принесло. Ноги учительницы оставались безупречно красивыми.
— Нравятся? — спросила она, снимая и кидая на пол плащ.
Я кивнул.
— Тогда открой теплую воду. Посильнее напор!
Я открутил вентиль до упора. Теплая струя с шумом ударилась о дно ванны. Ольга Андреевна вдруг схватила меня за грудки и, падая в ванну, потянула меня за собой. Я не стал сильно сопротивляться, хотя купание в одежде мне никогда не казалось слишком эротичным. Моя красавица же пискнула от восторга, когда съехала на дно ванны и почувствовала на себе мой вес. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы мои девяносто тренированных килограммов не доставили ей большого дискомфорта. О своем же удобстве я пока не думал, несмотря на то что струя лилась как раз мне на поясницу и прямиком устремлялась в джинсы, что вызывало в моем сознании смутные и давно забытые ощущения.
Ольга Андреевна снова принялась сосать и покусывать мои губы, а я при этом пытался незаметно нащупать ногой сливное отверстие и определить, не закрыто ли оно случайно пробкой. Впрочем, спасти мою одежду шансов уже не было. Если рубашка оставалась относительно сухой, то джинсы, не считая левой штанины, промокли насквозь.
Наконец она оттолкнула меня встала во весь рост и ловко, двумя руками, как это умеют делать только женщины, стянула платье через голову. Справедливо полагая, что этот момент должен взволновать меня особенно, учительница вольно опустила руки, чуть склонила набок голову и слегка согнула раненую ножку в колене, позируя мне и позволяя рассмотреть все, что меня интересовало.
Я, не будь дураком, стащил с себя джинсы и, добросовестно выжав их, тотчас надел опять. Ольга Андреевна обезоруживающе улыбнулась и с милой иронией произнесла:
— Надо же, какой стыдливый! Ладно, иди в спальню, расстели постель и приготовь кофе.
Оставляя мокрые следы на ламинированном паркете, я быстро осмотрел оба этажа, потом зашел в спальню, большую часть которой занимала широкая кровать с симметричными зеркальными тумбочками, на которых стояли японские ночники, и стянул с нее покрывало.
Ложе было что надо. Белые, как сугробы, подушки, туго натянутая шелковая простыня, почти невесомое синтепоновое одеяло… Лишь одно отравило мне настроение: я вдруг отчетливо представил на этой кровати Лешку, его лоснящуюся от пота спину, его животные, ритмичные движения, его затылок с торчащими во все стороны волосами, между которых проглядывает розовый череп…
Комок отвращения подкатил к горлу. Я быстро вышел из спальни и спустился на кухню. Однако неплохо зарабатывал ее бывший муж, думал я, рассматривая роскошную мебель из красного дерева со встроенной техникой высшего класса. Поискал по шкафам, нашел ручную кофемолку, вытряхнул из нее в медную турку молотый кофе, налил воды из гнутого, как шея лебедя, крана и поставил на плоскую стеклянную конфорку.
Затем вышел в прихожую, поднял с пола свою куртку и вынул из нее мобильник.
— Ирэн! — сказал я в трубку, когда вернулся на кухню и прикрыл за собой дверь. — Извини, что звоню так поздно. Есть срочное дело!
Сначала из трубки доносилось сонливое причмокивание, затем инспектор по чистоте коммерческих сделок тяжко простонала и капризно произнесла:
— Ну так же нельзя, Кирилл! Я уже сказочные сны видела!
— Твои сказочные сны в сравнении с моей действительностью — серая и скучная банальность, — заверил я. — Завтра утром ты должна добыть мне очень важную информацию о сгоревшем под Кажмой джипе.
— Кирюша, я завтра утром не могу, — промямлила Ирэн и зевнула. — У меня в семь бассейн, а потом массаж и солярий. Знаешь, как было тяжело записаться? И еще это больших денежек стоит. И ты хочешь, чтобы я пропустила?
Я отключил телефон и сочно выругался. Все, мое терпение лопнуло! Доведу это дело до конца и закрою агентство к чертям собачьим! Пусть Ирэн ходит в бассейн и солярий сколько ее душе угодно!
Мне очень не хотелось звонить Сергеичу, но другого выхода не было.
— Ты ведь не спишь, я отгадал? — спросил я радостным голосом, когда гудки в трубке сменились сердитым сопением.
— Да, теперь уже не сплю! — прорычал Сергеич. — Ну, дюдик хренов! Ты меня достал! Чего тебе еще надо?
— Сергеич, несколько дней назад в лесу под Кажмой сгорел джип, и в нем два человека. Мне нужно узнать, кто эти люди?
— А вчера в Египте откопали очередную мумию! Ее личностью случайно не интересуешься? — огрызнулся Сергеич и оборвал связь.
Кухню заполнил ароматный дым. Кофе, закипев, шоколадной пеной выплескивалось на конфорку. Пузырясь, оно тотчас застывало, превращаясь в черную корочку… Вот так и на поршне двигателя застыл нагар, подумал я и, отключив конфорку, вышел из кухни в прихожую.
Хорошо, что Ольга Андреевна не затащила меня в ванную в ботинках и куртке, подумал я, открывая дверной английский замок. Хоть что-то осталось сухим. Но какая ж хитрая кошка мне попалась! Чего только не придумает, чтобы сломать мои планы!
Когда я снова подъехал к воротам института, то напрочь забыл про влажные джинсы, пустой желудок и первый час ночи. Мои нервы опять были взведены, как курок. Ничто мне уже не мешало и ничто не отвлекало. Я был предоставлен самому себе и волен был приказать себе что угодно.
Проторенным путем, через проем в воротах, я проник на территорию института. Интересная деталь: на этот раз, особенно после всего пережитого, институт показался мне если не родным домом, то, во всяком случае, хорошо знакомым двором, где я чувствовал себя хозяином и был готов сделать заикой кого угодно.
Я шел прямо в сторону домика, в котором светилось окно, вовсе не собираясь прятаться, вставать на цыпочки и задерживать дыхание. Я чувствовал в себе силу и уверенность.
Миновав главный корпус, я вышел к пруду. Туман в самом деле быстро рассеивался, и на черной поверхности пруда отражались первые звезды. Я стал обходить пруд по самой кромке, но мокрый пляжный песок вскоре сменился гнилой заводью, и мне пришлось пойти в обратную сторону. Все это время я старался не спускать глаз с домика, опутанного лестницей. Ни света в окне, ни самого окна я не видел. Либо Белоносов уже лег спать и погасил свечу, либо зашторил окно так, что увидеть свет можно было только сверху.
Путь до домика занял у меня намного больше времени, чем я рассчитывал, когда смотрел на него сверху. Институт оттяпал себе приличный кусок земли, благо что здесь, в предгорье, ее было предостаточно. Обойдя пруд, я поднялся на пригорок, утыканный вентиляционными трубами, которые красноречиво говорили о том, что подо мной скрыты какие-то подвалы или бункеры. Петляя между железных сфинксов, я наконец приблизился к домику с лестницей.
Мне трудно было судить о том, чем служила эта постройка в недалеком прошлом. Может быть, это был центральный диспетчерский пункт или же наблюдательный пост охраны. Я обошел дом по периметру. На первом этаже не было ни окон, ни дверей — сплошной кирпич. Почти под самой крышей с трудом угадывались оконные проемы. Их было несколько, причем больше половины были наглухо закрыты листовым железом. В остальных сохранились стекла, но даже слабого отблеска света я не заметил.
Тем лучше. Пусть Белоносов поспит еще немного, пока я буду подниматься по лестнице.
Лестница, сваренная из кусков ребристой арматуры, предательски скрипнула, едва я поставил ногу на первую ступеньку. Причем скрипнула довольно громко. Пришлось замереть и прислушаться. Тихо. Я сделал второй, затем третий шаг… Лестница вибрировала подо мной, будто была закреплена на пружинах. Я плюнул, решив подниматься не таясь, как к себе домой. На угловом переходе лист железа прогнулся под моей тяжестью, а когда я сошел с него, хлопнул с громкостью артиллерийского орудия. Черт подери, но Белоносов не случайно выбрал в качестве своего укрытия этот дом с такой гремучей лестницей! Лучшей сигнализации для непрошеного гостя и не придумаешь! За те три минуты, пока я поднимался, он мог успеть зарядить дюжину пистолетов и выдернуть чеку у двух десятков гранат или, на худший случай, спрятаться в какой-нибудь щели, словно таракан.
Я поднялся на самый верх и остановился у металлической двери. Стучаться было смешно и нелепо, поэтому я просто толкнул дверь ногой. Она распахнулась, скрипя пружиной, и в это же мгновение я почувствовал, как меня прошибло потом.
Я был готов увидеть свет, и все же вид горящей газовой лампы, висящей под потолком, слегка приструнил меня. Я стоял на пороге человеческого жилища, точнее, убежища; и этого человека я еще не знал, и он еще не знал меня; но он был сродни загнанному в западню зверю, и потому от него можно было ждать совершенно непредвиденных действий.
Уже без былой решительности я перешагнул порог. Дверь захлопнулась за моей спиной, словно ловушка. Я находился на чужой территории и ждал, когда мне будут навязаны новые правила игры. Но комната была пуста. И тишину не нарушил ни грозный вопрос, ни предостерегающий окрик, ни лязг оружейного затвора.
Некоторое время я неподвижно стоял посреди сумрачной комнаты. Под низким потолком на проволоке висела газовая лампа. Мягкий красноватый свет позволял рассмотреть деревянный топчан, на котором лежали пенопленовый коврик и смятый спальный мешок. Роль стола играл деревянный ящик, поставленный на торец. На нем стоял газовый примус, рядом — маленький никелированный чайник и сверкающая чистотой пол-литровая кастрюлька. Там же я разглядел кружку, тоже никелированную, с двойными стенками. В ней торчала ложка.
Все эти бытовые предметы были мне хорошо знакомы. Я видел их на витрине магазина спортивного инвентаря «Эльбрус» и давно мечтал их купить для будущих восхождений на снежные вершины. Что ж, Белоносов поступил разумно, выбрав для своей отшельнической жизни туристское снаряжение.
Я обошел комнатку. В ней было еще две двери, тоже металлические, но они оказались запертыми. Единственное окно было завешено тряпкой, которая держалась на гвоздях. Нижний край ее лежал на подоконнике и был прижат кирпичами. Вот почему увидеть свет от лампы можно было только сверху.
Жаль, хозяин куда-то вышел.
Я сел на топчан и сунул руку в спальный мешок. Вкладыш холодный. Если и был он согрет человеческим теплом, то относительно давно. Я тронул рукой примус. Тоже холодный.
Лампа легко снялась с крючка. Я увеличил подачу газа, и в комнате стало светлее. Теперь можно было изучать детали. Вот под топчаном пустой рюкзак. Вот картонная коробка с мясными консервами. Вот банка с растворимым кофе и несколько пакетиков с сахаром. Джентльменский набор аскета!
Я опустился на корточки, освещая каменный пол, покрытый известковой пылью. Прекрасно! Так я и думал! Совершенно четкий отпечаток спортивной обуви небольшого размера с уже знакомым мне завитком. Значит, около пивной за мной следил тот же человек, который обитает здесь. То есть Белоносов!
Отряхнув колени, я пошел по кругу, осматривая стены и углы, но ничего интересного там не нашел. Снова приблизился к импровизированному столу и поднес к нему лампу. На дне кружки остался след кофе. Рядом с примусом, напоминая лужицу воды, лежало маленькое круглое зеркальце. А на нем несколько смятых тысячерублевых купюр. В их компанию затесалась небольшая, со спичечный коробок, бумажка. Я взял ее и поднес к глазам. Это был кассовый чек. «ЗАО «Жемчуг». Выбит 15 ноября, то есть десять дней назад. Ничего примечательного, если не считать суммы. Сто пятьдесят две тысячи рублей наличными! Неужели это чек Белоносова? Если это так, то можно лишь порадоваться за наших российских учителей, которые могут оставить в магазине почти пять тысяч баксов и небрежно вывалить на стол смятые купюры по тысяче каждая! Интересно бы выяснить, что Белоносов купил в «Жемчуге» и откуда у него такие деньги.
Эта находка настолько поразила мое воображение, что я даже не вздрогнул, когда в моем кармане запищал мобильный телефон. Глянул на дисплей: «SERGEITSH». Я почувствовал прилив гордости. Вот это организация криминального сыска! Очень кстати!
— Слушаю тебя, Сергеич!
Оперативный работник что-то громко жевал. А фоном этому были явные звуки застолья: звон стаканов и возбужденные мужские голоса.
— Значит, по поводу двух трупов в джипе, — начал Сергеич, прикрикнув на кого-то, чтобы «не орали и дали поговорить». — Помнишь, я говорил тебе, что около двух месяцев назад Белоносова задержали в кафе «Лотус» вместе с группой наркоторговцев? Так вот, эти двое были в числе задержанных. У них и у твоего Белоносова нашли ампулы из-под новокаина с кустарной пайкой кончиков. Внутри ампул, разумеется, оказался не новокаин, а какое-то малоизвестное органическое вещество, скорее всего, наркота. Тем не менее всех отпустили. На Белоносова оказалось недостаточно улик, а эти двое, по-моему, откупились. Но, как ты понял, жить долго им не было суждено.
— Кто их убил, выяснили?
— Нет, не выяснили. И вряд ли выяснят. Никаких следов. Скорее всего, обычные криминальные разборки за рынок сбыта наркотиков.
— Известно, что они делали в Кажме?
— А вот это ты у своего Белоносова выясни. Кстати, ты нашел его?
Мне стыдно было признаться, что Белоносов проскочил у меня между пальцев, и я ответил расплывчато:
— А чего его искать, Сергеич? Оказывается, он не слишком-то и прячется… У меня к тебе еще одна просьба!
Я думал, что Сергеич сейчас обложит меня матом и отключит телефон, но он хмыкнул и спросил:
— Послушай, я не понял, кто на кого работает?
— Сергеич, когда ты выйдешь на пенсию, я возьму тебя к себе в агентство старшим сыщиком по криминалу! — пообещал я. — А сейчас, будем считать, у тебя испытательный срок.
— Ну, дюдик хренов, я от тебя шизею! — признался Сергеич, но мне показалось, что в его голосе зазвучали невиданные до сей поры нотки, как если бы он разговаривал со своим начальником.
Я продиктовал ему все реквизиты с чека.
— Узнай, чем торгует этот ЗАО «Жемчуг», и пусть продавцы составят словесный портрет покупателя. Они наверняка запомнили человека, который расплатился такой внушительной суммой.
На этот раз Сергеич принял мою просьбу спокойно и не стал лезть в бутылку.
Я посидел на топчане еще минут пять, размышляя, как мне поступить дальше. Белоносов, скорее всего, заметил меня, когда я бродил вокруг пруда, и улизнул. И сейчас он сидит в засаде и ждет, когда я уйду. Я могу прождать его здесь до утра, и он все равно не появится.
Бог с ним, с Белоносовым, решил я, загасив лампу и выйдя на лестницу. Я ведь кинулся искать его только для того, чтобы облегчить участь Ольги Андреевны, которой приходится ухаживать за больной девочкой. А вообще-то мне следовало бы все силы приложить к тому, чтобы вытряхнуть признание из Рябцева и не позволить ему податься в бега. Когда кандидат на золотую медаль сядет на нары следственного изолятора, Белоносов сам выйдет из добровольного заточения.
Возвращаться к Ольге Андреевне я не стал. В ее доме витал дух Лешки, и я чувствовал себя там скверно. Пусть эта сексапильная училка кружит голову своим слюнявым ученикам, а мне стыдно и противно становиться в один ряд с ними. Потерплю. Когда вернусь на Побережье, позвоню Катюшке или Ленке. А может быть, Оксанке. В общем, есть кому позвонить.
Я подъехал к школе во втором часу ночи. В Комнате славы меня ждала раскладушка. Это было единственное место в Кажме, где я мог вздремнуть на законных основаниях. Конечно, придется сорвать пластилиновую печать, но, думаю, это не Бог весть какой криминал.
Когда же я подошел к входной двери, то с удивлением увидел, что печать уже кто-то сорвал до меня. Я попытался просунуть ключ в замочную скважину, но это мне не удалось. Похоже, такой же ключ был вставлен в замок изнутри.
Я обошел щколу, но не увидел ни одного окна, в котором бы горел свет. Забавная история! Кто-то заперся изнутри, оставляя мне возможность провести остаток ночи в холодной машине в мокрых джинсах. Надо заметить, что это была не самая привлекательная перспектива.
Тут я вспомнил, что сегодня утром обнаружил открытое окно в одном из классов на первом этаже. А под ним, если мне не изменяла память, стоял ящик.
Я снова обошел школу и к своей несказанной радости нашел и открытое окно, и ящик. Забраться в класс мне не составило большого труда. Оказавшись в длинном сумрачном школьном коридоре, я почувствовал себя едва ли не как дома. Но я все же поборол в себе желание немедленно пойти в Комнату славы, решив сначала выяснить, какой паршивец заставил меня лазать по окнам.
Сначала я подошел к входной двери, где в самом деле обнаружил ключ, вставленный в замок. Теперь этот полуночный бродяга никуда от меня не денется, подумал я, вынув ключ из замка и сунув его в карман.
На первом этаже никого не оказалось. Я тихо поднялся по лестнице на второй этаж, прошел мимо столовой, сцены, буфета, свернул в коридор и сразу заметил желтую полоску света, выбивающуюся из-под двери кабинета. Замечательно! Изнутри виден свет, а снаружи — нет. Наверное, на окна опущены светонепроницаемые шторы.
Я на цыпочках приблизился к двери и глянул на табличку. «Кабинет химии». Я взялся за ручку. Мой мозг, как суетливый и торопливый школяр, уже принялся строить предположения. Но мне надоело теряться в догадках и ставить перед собой все новые и новые вопросы. Наступило время действовать не столько головой, сколько руками. К чему гадать, что я увижу за этой дверью, когда проще взломать ее и увидеть?
Мне даже не пришлось ничего взламывать. Дверь охотно открылась, едва я потянул ручку на себя. Яркий свет. Кисловатый запах химикатов. Два ряда столов, оборудованных газовыми кранами и раковинами…
Я стоял на пороге, взведенный как пружина. Длинный учительский стол. Плохо отмытая от мела доска. Таблица Менделеева. Дверь в лабораторию, открытая настежь. Оттуда шел звук работающей вентиляционной вытяжки. Кажется, там кто-то есть. Я успел сделать всего два-три шага, как вдруг в дверях лаборатории выросла фигура парня в белом халате и клеенчатом фартуке. Рябцев! Но что с его лицом? Оно перекошено от ужаса!
— Привет! — радостно сказал я, взмахнув рукой.
Рябцева словно ветром сдуло. Опрокинув табурет, оказавшийся на его пути, он кинулся в глубь лаборатории. Я понял, что могу опоздать навсегда, если не поспешу, и сорвался с места столь ретиво, словно намеревался установить мировой рекорд по забегу на короткую дистанцию. В лабораторию я ворвался словно раненый кабан в охотничий домик. Рябцев стоял ко мне спиной под вытяжкой. Я не успел увидеть, что он там делал и, откинув ногой табурет, схватил парня за плечо. Рябцев круто развернулся и попытался плеснуть мне в лицо какую-то гадость из пробирки. Я пригнулся, и зловонные брызги веером прошли по стене. Мое положение было настолько удобным, что грешно было им не воспользоваться. С разворота, резко выпрямившись, я врезал Рябцеву в челюсть. Он повалился спиной на стол, с хрустом раздавливая пробирки и колбы.
— Убью-у-у! — вдруг истерично закричал он и довольно сильно пнул меня ногами в живот.
Настала моя очередь ломать и крушить своим телом школьный инвентарь. Не удержавшись на ногах, я повалился на тумбочку, заставленную колбами. Они со звоном посыпались на пол. Удушливая вонь стала заполнять лабораторию. Я вляпался рукой в какую-то маслянистую гадость, которая стала жечь, как если бы я угодил рукой в паровозную топку. Рябцев с рычанием кинулся на меня, размахивая то ли указкой, то ли ножкой от стула. Я не успел прикрыть лицо и получил довольно чувствительный удар по переносице. Кажется, из моего носа фонтаном брызнула кровь. Парень совсем обезумел и замахнулся своей палицей, чтобы врезать мне еще раз. Это плохо бы кончилось для меня, но я успел подсечь его ногу, и Рябцев, взмахнув руками, упал на пол. Фартук каким-то образом оказался на его голове. Пока он пытался сорвать его со своего лица, я схватил гордость школы за воротник, рывком поднял на ноги и с силой вытолкнул из лаборатории, спасая тем самым оставшийся инвентарь. Рябцев упал на стол, перекувыркнулся через него и, опрокидывая табуретки, завалился на пол.
Я подошел к умывальнику, открыл воду и умыл лицо. К счастью, зеркала над умывальником не было, и я не увидел своего носа, вид которого наверняка бы меня опечалил.
— И кто тебя этому научил? — спросил я, вытирая лицо нижним краем рубашки. — Физрук?
Вопрос прозвучал двусмысленно. Я думаю, что Рябцев не понял, какую науку я имел в виду: мордобой или химию? Он медленно вылезал из-под табуретов. Из лаборатории доносилось жуткое шипение, словно наша потасовка разбудила клубок змей. Я заглянул туда, невольно зажав пальцами нос. Над пламенем газовой горелки в штативе висела колба. В ней кипела и пузырилась какая-то мутная жидкость. Пена, выползая из горлышка, прямо на глазах чернела и застывала, образуя нечто похожее на черную пемзу.
Я погасил огонь и пробежал взглядом по оцинкованному столу, усыпанному битым стеклом и залитому зловонными лужами. Под самой вытяжкой лежал прибор для микросварки и медицинский зажим. Тут же я увидел небольшую картонную коробку, в которой, на ватной подстилке, лежало штук десять ампул с надписью «новокаин», наполненных прозрачной жидкостью. Я обратил внимание, что ампулы были необычные, с короткими расплющенными кончиками. Я взял одну из них. Она была еще теплая.
— Вам не кажется, что это уже выходит за рамки допустимого?
Я обернулся на голос. В дверях стояла Ольга Андреевна.
— Да, — согласился я. — Это уже выходит за рамки… Извини, Рябцеву было здесь немного тесно, и мне пришлось выбросить его в класс…
— «Извините», — поправила учительница и мстительно сжала губы. — Вы избили моего ученика. Вы устроили погром в лаборатории. Я сейчас вызову милицию!
Она решительно повернулась и быстро пошла к выходу, и красный плащ развевался на ней, как бурка Чапаева.
— Ольга Андреевна! — позвал я. — А зачем куда-то ходить? Воспользуйтесь моим мобильником!
Я протянул ей трубку. Учительница остановилась перед дверью и взглянула на меня холодными глазами. Трудно было поверить в то, что эта строгая химица всего несколько часов назад затащила меня в ванну прямо в одежде, а потом стояла передо мной раздетой, и глаза ее были томными от предвкушения любви…
— Он кинулся на меня, как ненормальный, — невнятным голосом пробубнил Рябцев, поднимаясь из-под стола и прижимая ладонь к разбитым губам.
— Я думаю, что у вас будут большие неприятности, — спокойно, но уверенно произнесла Ольга Андреевна, затем подошла к Рябцеву и тронула его за подбородок. — Убери руку… Конечно, губы разбиты. Прополощи рот, он весь в крови…
Рябцев покорно, как бычок на веревке, поплелся к умывальнику. Ольга Андреевна села на табурет, закинула ногу за ногу, скрестила на груди руки и подняла на меня свои замечательные глаза.
— Ну? — произнесла она. — Я жду объяснений!
— Сначала я хотел бы получить объяснения от Рябцева, — отпарировал я, прохаживаясь вдоль доски и сжимая двумя пальцами ампулу. — Что это?
Рябцев шумно высморкался, закрыл воду, свирепым взглядом покосился в мою сторону, но ничего не сказал.
— Тогда, может быть, вы скажете? — спросил я у Ольги Андреевны, показывая ей ампулу с прозрачной жидкостью.
— Понятия не имею, — легко ответила она. — А на каком основании вы устроили нам допрос?
Я вздохнул. Пора было раскрывать карты.
— На том основании, Ольга Андреевна, что я частный детектив и работаю здесь по поручению милиции.
— Ух ты! — с издевкой воскликнула учительница и посмотрела на меня так, словно нашла под березкой чистенький и свеженький грибочек. — Если не ошибаюсь, еще недавно вы были журналистом?
Я кинул взгляд на Рябцева. Парень сидел на краю стола, шмыгал носом, но вся его агрессивность словно вместе с кровью смылась. Теперь он смотрел на меня как на авиационную бомбу, которую откопал в своем огороде.
— Я повторяю свой вопрос!
Рябцев затравленно взглянул на ампулу в моей руке и кинул вопросительный взгляд на учительницу. Ольга Андреевна смотрела на ученика мягко и доброжелательно.
— Саша! Ну скажи этому… частному детективу, что в этой ампуле? Говори правду, не бойся!
Рябцев снова сверкнул взглядом в сторону учительницы, как бы желая получить подтверждение, что он ее правильно понимает.
— Новокаин, — ответил он, потупив взгляд.
— А вы как думаете? — спросил я у Ольги Андреевны.
— Я ведь вам уже сказала: понятия не имею! — с улыбкой ответила она. — Эту ампулу я вижу первый раз в жизни.
— И вы не знаете, чем ваш ученик занимался в школьной лаборатории в два часа ночи?
— Почему же! Конечно знаю! Я попросила его провести кое-какие опыты и записать результаты. Видите ли, я сейчас работаю над кандидатской диссертацией, и Саша, ради углубления своих знаний, добровольно вызвался мне помочь. Так ведь, Саша?..
Рябцев кивнул и вытер липкие от крови губы рукавом халата.
— Разве это нормально, что ученик работает ночью?
— Каюсь, это совсем не нормально! — нахмурив брови, ответила Ольга Андреевна и приложила к груди ладонь. — Но сейчас, уважаемый господин детектив, без упорного труда в институт не поступишь, а знания, которые я даю моему ученику, очень пригодятся ему при поступлении.
— Значит, вы заключили сделку? Он вам — диссертацию, а вы ему — золотую медаль и институт?
— Да. Пусть будет так грубо и прямолинейно: мы заключили сделку. А что, в этом есть какой-то криминал?
— Я думаю, что криминал есть в этой ампуле, — ответил я. — В подобных штуках с такой кустарной пайкой обычно содержится наркотик.
— Что? Наркотик? — наигранно ахнула Ольга Андреевна. — Саша! Неужели ты посмел кустарно запаять в эту ампулу наркотик?
Она издевалась надо мной. Рябцев, чувствуя мощную поддержку учительницы, усмехнулся и отрицательно покачал головой.
— Вот видите, — кивнула на ученика Ольга Андреевна. — Саша не мог этого сделать! Он работал только с хорошими химикатами и пользовался непорочными формулами!
— Какими химикатами пользовался Саша и что он из них производил, выяснит судебная экспертиза, — заверил я.
— А зачем нам ждать экспертизы? — пожала плечами Ольга Андреевна. — Я хоть сейчас могу все по памяти перечислить. В холодильнике стоит колба с этонитазеном, органическим веществом, формула которого опубликована в журнале «Гель-ветика». В шкафу, рядом с вытяжкой, лежит коробочка с метадоном, методика изготовления которого опубликована в журнале «Медицинская промышленность СССР». В одной из пробирок, которую вы разбили, был дифенилацетонитрил. В нижнем шкафу должна стоять колба с метилфентанилом, описание и формулу которого вы можете найти в широко распространенной книге Лейстнера и Буйтоша «Химия в криминалистике». Этой ночью Саша должен был провести ряд химический операций: изготовить дифенил ацетонитрил, произвести разгонку под вакуумом продуктов взаимодействия окиси пропилена с морфолином, а также засыпать лактозой для кристаллизации несколько капель концентрата амина. Помимо этого ему предстоит химическим путем получить метадон и фенадоксон… Еще вопросы есть?
Рябцев победно смотрел на меня и улыбался распухшими губами.
— Конечно, я не могу так складно произносить такие трудные и непонятные слова, — уважительно произнес я. — И вообще, если говорить честно, то я в химии — полный дуб. (При этих словах Рябцев презрительно усмехнулся.) Мне больше по душе уголовный кодекс. Например, я хорошо знаю, что очень скоро гордость вашей школы Саша Рябцев будет сидеть на скамье подсудимых за соучастие в убийстве.
От этих слов ухмылка моментально сошла с разбитых губ Рябцева. Он вздрогнул и, резко вскинув голову, испуганными глазами посмотрел на меня.
— Что?! За какое еще соучастие?! — вызывающе произнес он.
— За обыкновенное! — рявкнул я, тоже перейдя на резкий тон. — Мой коллега Алексей Гусев позавчера разбился на Мокром Перевале! Экспертиза установила, что в двигатель его машины был залит какой-то углеродный химикат, и на скользкой дороге заклинило поршни! Это преднамеренное, хорошо спланированное убийство, мальчик! И ты будешь за это отвечать перед законом!
— А при чем здесь Рябцев? — ринулась на защиту ученика Ольга Андреевна.
— При том, что Рябцев только что провел такую же реакцию, какая произошла в цилиндре двигателя «Нивы»!
— Вы дилетант в химии! — с презрительной усмешкой ответила Ольга Андреевна. — Вы не можете судить о том, какую реакцию провел Рябцев.
— Да, я могу только предположить! А окончательный вывод сделают эксперты! И с этой ампулой они разберутся, даю вам гарантию! До прихода милиции никто в лабораторию не зайдет!
Рябцев в порыве эмоций вскочил на ноги. Табурет с грохотом упал на пол.
— Что вы врете?! — дрожащим и плаксивым голосом крикнул он. — Я никого не убивал! Я…
— Не надо мне это говорить! — оборвал его я и хлопнул ладонью по учительскому столу, от чего Рябцев вздрогнул. — Все это будешь рассказывать под протокол следователю!
Рябцев торопливо провел ладонью по взопревшему лбу и с мольбой в глазах посмотрел на учительницу. Ольга Андреевна, сохраняя завидное хладнокровие, ровным голосом произнесла:
— Я ничего не знаю.
Рябцев повернул голову в мою сторону и облизнул распухшие губы.
— Я его не убивал… — повторил он. — Я его предупредил…
— О чем? — крикнул я, опершись о стол двумя руками и подав плечи вперед. — О чем ты его предупредил?
— О том, что залил ему в движок диоксид…
— Ты лжешь, пацан! — рявкнул я. — Ты хочешь уйти от ответственности, но этот номер у тебя не пройдет!
— Я говорю правду… — произнес Рябцев и всхлипнул.
— Кто тебя заставил это сделать?
Рябцев снова кинул молящий о помощи взгляд на учительницу, но ее лицо оставалось невозмутимым, как маска.
— Что ты на меня так смотришь, Сашенька? — нежным голосом спросила она и обворожительно улыбнулась. — Это твои дела. Отвечай на вопросы так, как считаешь нужным.
Это была откровенная подсказка. Ольга Андреевна переложила всю ответственность на плечи Рябцева. Парень повернул лицо в мою сторону. Губы его дрожали.
— Белоносов, — едва слышно произнес он.
Учительница по-прежнему оставалась спокойной. Вот это выдержка!
— Ты не спросил, почему он хочет убить журналиста?
— Потому что… — Рябцеву не хватало воздуха. — Потому что журналист пронюхал про метанофентанил.
— Про это? — уточнил я, подняв над головой ампулу.
Рябцев кивнул. Ольга Андреевна ахнула.
— Какой ужас! — произнесла она и потрогала свои порозовевшие щеки. — Боже мой, Саша! Значит, ты разлил по ампулам метанофентанил? Тебя заставил это сделать Белоносов?
Я круто повернулся к учительнице и с опозданием взмахнул рукой.
— Ольга Андреевна! Вопросы задаю я! Вы же подсказываете Рябцеву ответы!
— Ничего подобного! — с независимым видом ответила учительница. — Рябцев уже большой мальчик и вполне способен ответить так, как считает нужным. Я бы вообще вышла отсюда, но дело в том, что я — его классный руководитель и несу за него ответственность!
— Позвольте уточнить, какую ответственность?
— Моральную! — ядовито ответила Ольга Андреевна. — Да, я дала Рябцеву ключи от школы и лаборатории. Я попросила его провести несколько опытов для моей диссертации. Но я же не знала, что мальчик попадет под влияние Белоносова и станет синтезировать метанофентанил! Если бы я узнала об этом раньше, то, уж поверьте, не допустила бы изготовление наркотика в школьной лаборатории!
— Значит, вы подтверждаете, что в ампуле наркотик?
— Было бы странно, если бы я, химик, не знала, что такое метанофентанил, — ответила Ольга Андреевна и поменяла местами ноги. — Разумеется, я в курсе, что это вещество занесено в список запрещенных к производству препаратов.
— А ты знал, что производишь наркотик? — спросил я у Рябцева.
Тот, подперев руками голову, смотрел себе под ноги.
— Нет, — произнес он. — Белоносов дал мне только формулу и методику приготовления.
— Хорошо! Ты работал на Ольгу Андреевну, потому что она пообещала тебе «золото» и институт. Но что тебе пообещал Белоносов?
— Он мне платил деньги.
— Большие деньги?
Рябцев шмыгнул носом, опять вытер рукавом губы и невнятно произнес:
— По сто баксов за ампулу…
Ольга Андреевна опять ахнула и покачала головой.
— Теперь я понимаю, откуда у сироты появились деньги на мотоцикл, компьютер, игровую приставку… А сколько же заработал сам Белоносов? Какой негодяй! А я понять не могла, почему физрук так часто спрашивал меня про ювелирные магазины!
Ольга Андреевна вновь попыталась перевести стрелки на Белоносова, и уже Рябцев начал поддакивать ей, но я вернул разговор в прежнее русло.
— Насколько я понимаю, необходимые химикаты ты таскал из института? — спросил я.
— Кое-что из института… — сознался Рябцев. — Кое-что мне приносил Белоносов.
— Почему же ты не рассказал мне обо всем этом, милый мой мальчик! — в сердцах воскликнула Ольга Андреевна. — Хорошо, что хоть сейчас ты во всем признался. Это ты правильно сделал. Ты поступил как настоящий мужчина…
Ох, как не нравились мне ее слова!
— Куда Белоносов девал ампулы? — спросил я, не позволяя Рябцеву расслабляться, потому как тот уже был готов на коленях приползти к учительнице и уткнуться мокрым носом ей в колени.
— К нему приезжали какие-то люди на джипе… Но иногда он сам отвозил их на Побережье.
Вряд ли Рябцев сейчас лгал мне. Все, что он рассказывал, было очень похоже на правду. За исключением лишь одного. Хоть убейте, я не мог поверить, будто Ольга Андреевна не знала, что Рябцев синтезирует наркотик. Это меня можно было бы провести вокруг пальца, так как я в химии ни в зуб ногой, но только не профессионального химика. А чем еще объяснить ее отчаянные попытки удержать меня, когда я хотел догнать Рябцева на лестнице в институте? Наверняка парень выносил в канистре какой-то химикат для синтезирования наркоты. Но почему химица не вмешивалась в темные делишки Белоносова и Рябцева? На этот вопрос я пока не мог ответить, и у меня не выходила из головы ее странная реакция, когда она увидела сожженный джип.
— Где Белоносов? — продолжал допрашивать я.
— Не знаю! Я его уже два дня не вижу.
— А не догадываешься, где он может быть?
— Нет…
Я вынул из кармана алюминиевую медаль.
— Может быть, это тебе о чем-нибудь говорит?
Рябцев искоса глянул на медаль и покачал головой.
— Ни о чем.
— Не ври, парень! — начал заводиться я, потому что вдруг признания Рябцева стали давать пробуксовку. — Эту медаль ты забил в замок ремня безопасности «Нивы», чтобы кинуть подозрение на Белоносова!
— Что?! — вскрикнул он. — Ничего я туда не забивал! Не надо на меня все подряд валить!
— А плоскогубцы Белоносова кто подкинул в «Ниву»? Тоже не знаешь?
— Не знаю! — на высокой ноте завопил Рябцев. — Ольга Андреевна! Чего он на меня наезжает! Никаких плоскогубцев я не подбрасывал!
Он уронил голову на ладони и заплакал.
— Все! — решительно сказала учительница и хлопнула ладонями по коленкам. — Хватит издеваться над ребенком! Вам мало его признаний? Хотите, чтобы он взял на себя чужую вину?
Она быстро подошла к Рябцеву, и случилось то, чего я ожидал: Рябцев упал перед ней на колени и, обнимая ее ноги, заплакал навзрыд.
— Ольга Андреевна, — бормотал он ломающимся голосом. — Любимая моя… Ольга Андреевна… я такой… я такой несчастный…
Второй раз смотреть на эту сцену у меня уже не было сил. Я зашел в лабораторию, выключил свет и запер дверь за ключ, который торчал в замке.
— Никому не советую пытаться открыть эту дверь, — строго предупредил я. — Это будет расцениваться как серьезная улика против вас.
Я нарочно сказал «против вас», но Ольга Андреевна вроде как не обратила на это внимания. Она гладила плачущего школьника по голове и с упреком смотрела на меня.
— Рябцев, ты готовься повторить все это под протокол, — напомнил я.
— Я не убивал журналиста! — истерично крикнул он, оторвавшись он ног учительницы и глядя на меня мутными глазами. — Я влил диоксид и сразу же сказал ему об этом! И никаких медалей я не забивал! На фиг мне это надо было делать?!!
Тут я сам понял, что в моем обвинении появилась нестыковка. Если Рябцев хотел подставить Белоносова, чтобы того арестовала милиция, то дня кого же он приготовил новую партию наркоты? Трудно поверить, чтобы мальчишка намеревался сбыть ее где-нибудь на Побережье самостоятельно. А впрочем… А впрочем, не собирался ли он преподнести подарок в виде партии метанофентанила своей дорогой и горячо любимой классной даме?
Над этим вопросом я не стал ломать голову, чтобы не отобрать у Сергеича последний кусок хлеба, и смял трогательную сцену с участием учителя и ученика:
— Освободите кабинет! Я должен его закрыть и опечатать.
Никакой печати у меня, разумеется, не было, да и прав опечатывать что-либо тоже не было, но фраза прозвучала веско, и в серьезность моих намерений поверила, кажется, даже Ольга Андреевна. Она заботливо, как мама сыночка, подняла Рябцева с колен, протянула ему носовой платок и вывела в коридор.
Картина преступления становилась мне все более ясной. Безусловно, именно Рябцев залил диоксид в двигатель «Нивы». Но он вовсе не предупредил об этом Лешку, иначе Лешка попросту не сел бы за руль своей машины, а вернулся на Побережье автобусом. Конечно, Рябцев будет упорно долдонить, что предупредил журналиста, что никакого злого умысла не было. Он понимает, что ему светит статья за умышленное убийство, и отступать ему некуда.
Но вот некоторые другие оправдания Рябцева показались мне достаточно убедительными. В самом деле, Рябцеву вовсе ни к чему было забивать медаль в замок ремня безопасности «Нивы». Зачем парню надо было кидать тень на Белоносова, то есть резать курицу, которая несла ему золотые яйца? Белоносов исправно платил по сто баксов за ампулу, и последнюю партию метанофентанила Рябцев, скорее всего, тоже приготовил для Белоносова. А кто ж еще был связан с наркоторговцами и умел сбывать наркоту, как не физрук?
Я вспомнил, как Рябцев сболтнул, что химикаты ему иногда поставлял Белоносов. Не говорит ли это о том, что канистру, с которой я видел Рябцева на территории института, дал ему физрук? Вполне может быть. Следовательно, Рябцев встречался с ним сегодня вечером и знает, где физрука можно найти.
Кажется, у меня появился шанс в самое ближайшее время схватить за руку Белоносова. На месте Рябцева я бы сломя голову помчался в институт, чтобы сообщить физруку о частном сыщике и яме, которую тот старательно роет для него.
Я выскочил в коридор и на лестнице догнал Ольгу Андреевну с Рябцевым. Юный химик успел переодеться. Он был уже в роскошной дубленке с белыми меховыми отворотами. Белый длинный шарф из ангорской шерсти, многократно намотанный на шею, прикрывал разбитые губы. Учительница держала объект своей моральной ответственности под руку. Оба сохраняли гордое молчание.
Я проводил их до входных дверей и открыл ключом замок.
— До приезда милиции я останусь в школе, — известил я учительницу, на что она даже не повела бровью.
Когда они вышли, я опять запер замок и побежал по коридору в класс, через который час назад проник в школу. Перелез через подоконник и бесшумно спрыгнул на пожухлый газон. Туман заметно рассеялся и все же еще позволял незаметно следить за парочкой, которая быстро шла в сторону центральной площади.
Чуть пригнувшись, я перебегал от куста к кусту, от дерева к дереву, сохраняя такую дистанцию, чтобы не потерять учительницу и ученика из виду. У памятника они остановились. О чем они говорили, я не мог расслышать, лишь несколько фраз Ольги Андреевны долетели до моего слуха:
— …это обязательно, обязательно!., самая серьезная улика… просто невозможно будет доказать…
Как я ни старался, так и не смог расслышать, о какой улике шла речь. Потом они застыли на долгое время, и я понял, что Ольга Андреевна позволила Рябцеву целовать себя. Юное дарование никак не могло насытиться, и, в конце концов, учительница оттолкнула его от себя.
— Потом, милый мой, потом! — услышал я ее грудной, немного хриплый голос.
Повернувшись, Ольга Андреевна быстро зашагала в сторону своего дома, а Рябцев, будто примерзнув к асфальту, еще некоторое время провожал ее взглядом.
— Я люблю вас! — крикнул он, и я снова уловил в его голосе слезы. — Я очень вас люблю, Ольга Андреевна, родная, дорогая, милая моя!
Наконец он тоже повернулся и побежал в противоположную сторону, к водонапорной башне.
Наступил ответственный момент. Я не сомневался, что Рябцев бежит в институт, чтобы встретиться с Белоносовым и предупредить его о надвигающейся опасности. Видимо, Ольга Андреевна убедила его сделать это. Я не должен был ни спугнуть Рябцева, ни потерять его из виду, и мне ничего не оставалось, как побежать за ним следом.
Рябцев бежал по прямой, легко и быстро. Мне же приходилось трусить за ним на цыпочках, да все время держать его в поле зрения, да еще вилять из стороны в сторону, прячась за кустами. У водонапорной башни я его ненадолго потерял. Рябцев быстро юркнул в проем ворот, и тогда я, уже не таясь, помчался к воротам со спринтерской скоростью. Перед ними остановился и, с трудом сдерживая дыхание, осторожно заглянул в проем. Рябцев быстро шел к крыльцу трехэтажного корпуса, из окна которого я изучал территорию института. Приблизившись к двери, висящей на одной петле, он присел и нырнул в темноту.
Я добежал до крыльца и остановился. Неужели Рябцев надеется найти Белоносова здесь, в этом полуразрушенном корпусе, где не сохранилось ни одного мало-мальски приличного помещения? Странно, что он не пошел сразу к дому за прудом. Как быть? Идти за ним по темной лестнице, где под ногами будут хрустеть куски мела? Или ждать здесь?
Не придя ни к какому выводу, я сделал шаг внутрь, и тотчас услышал тяжелые шаги. Похоже, кто-то спускался по лестнице. Я присел под ней, в полной темноте, где увидеть меня было невозможно. Через минуту буквально в метре от меня прошел Рябцев. Парень нес в обеих руках по канистре, вдобавок держал под мышкой тугой полиэтиленовый пакет. Судя по его напряженной походке, канистры были заполнены по горловину.
Вот те раз! Неужели встреча с Белоносовым уже состоялась и Рябцев получил новую партию химикатов? Но нет! Парень не пошел к выходу из института, а свернул в сторону пруда. Я беззвучной тенью последовал за ним. Дойдя до угла главного корпуса, Рябцев остановился передохнуть. Потом повернулся ко мне лицом. Неужели, он услышал мои шаги? Я прижался к стволу дерева и затаил дыхание. Похоже, что Рябцев тоже замер, прислушиваясь. Тишина вокруг стояла гробовая. Я не шевелился, опасаясь, что моя куртка заскрипит, задев шершавый ствол.
Прошла минута, вторая. Ничто не нарушило тишины. Кажется, Рябцев испытывал мое терпение. Я осторожно выглянул из-за дерева, и сердце мое упало. Рябцев исчез вместе со своими канистрами! Ах, какой же я глупец! Мальчишка обвел меня вокруг пальца! Он запросто отвязался от меня!
Я кинулся к главному корпусу, забежал за угол, но не увидел ничего, что напоминало бы человека с канистрами. Мне хотелось завыть от досады. Я свернул к пруду. На его поверхности, словно в черном зеркале, отражались прибрежные кусты и деревья. Я взбежал на пригорок. Никого! Пришлось вернуться обратно. С тяжелыми канистрами Рябцев не мог уйти далеко. Может быть, он залег где-нибудь в кустах и оттуда наблюдает за мной?
Неторопливой походкой я пошел в сторону главного корпуса и резко кинулся в тень кустов. Там сразу залег и замер. Отсюда я хорошо видел пруд, пригорок и стоящие на его склоне, словно ульи, трансформаторные будки.
Минут пять я лежал на холодной земле, слушая тишину и глядя по сторонам. Когда холод пробрал меня до самых костей и я уже почти признал свое поражение, до моего слуха донесся страшный, леденящий душу вопль.
Я немедленно вскочил на ноги. Крик был приглушенный, словно шел из-под земли. Я не сразу определил, что он идет от трансформаторных будок. Потом к нему добавились глухие удары. И снова крик…
Как я бежал в эту ночь! Мои ноги толкали землю с такой силой, словно я собирался взлететь. Легкие горели от ледяного воздуха. Ветер свистел в моих ушах. Я мчался на крик, еще не зная, кто кричит, но понимая, что сейчас происходит что-то страшное. Когда я пулей взлетел на пригорок, крик оборвался. Я остановился среди раскиданных по склону пирамидальных построек. Невысокие, в рост человека, они были окружены густыми колючими кустами.
И тут снова я услышал тот же жуткий крик. На этот раз он был значительно тише и больше напоминал предсмертный хрип животного. Я метнулся к ближайшей трансформаторной будке — именно оттуда доносился звук. Продравшись через кусты, я приблизился к ней. Оказывается, это был вход в подвал. Ржавая металлическая дверь была плотно прижата к раме, обложенной старой кирпичной кладкой. Я ощупал ее. Мои пальцы наткнулись на металлический засов. Без усилий сдвинув его, я распахнул дверь и тотчас отпрянул от нее.
Из черной утробы подвала вместе с тусклым светом шел нестерпимо едкий запах, который мгновенно заставил мои глаза залиться слезами. Плюясь и тряся головой, я забрался в кусты и там немного пришел в себя. Размазав по щекам слезы, я вернулся к дверному проему. Стараясь не дышать, я опустился перед проемом на корточки. На ступенях, уходящих вниз, лежал включенный фонарик. Он светило слабо, и все же достаточно для того, чтобы я мог увидеть человека, лежащего навзничь у самого порога. Схватив его за рукав, я отволок его подальше от подвала, наполненного ядовитой вонью.
Собственно, я мог даже не смотреть на лицо несчастного. Кто это еще мог быть, как не Рябцев? Я опустился перед неподвижным телом на колени и приложил пальцы к сонной артерии. Парень был мертв. В его широко раскрытых глазах застыло выражение ужаса. Я глянул на его руки. Костяшки пальцев были разбиты в кровь, а ногти поломаны и содраны. Наверное, бедняга начал задыхаться в подвале и пытался выйти наружу. Но дверь оказалась запертой на засов.
Я вдохнул побольше воздуха и еще раз подошел к входу в подвал. Прикрыл дверь, поиграл засовом. Нет, сомнений быть не должно. Засов никак не мог закрыться сам. Это сделал кто-то, когда парень спустился в подвал. Кто-то, по фамилии Белоносов.
Я смотрел на фонарик, лежащий на пятой или шестой ступеньке ниже входа. Идея пришла в голову сразу. Она была безумной, но я старался ни о чем не думать. Мне стало страшно лишь тогда, когда я спустился, поднял фонарик и обернулся на едва заметный и ужасно далекий дверной проем. Переборов себя, я кинулся по ступеням еще ниже, словно нырнул без акваланга на большую глубину. Я легко сдерживал дыхание, но глаза опять начало нестерпимо жечь. Я подумал, что если кто-то наверху закроет сейчас дверь на засов, то ни один, даже самый гениальный сыщик, никогда не раскроет это преступление… Но вот и бетонный пол подвала. Слезы ручьем текли по моим щекам. Слабый луч фонарика скользил по серым стенам… Вот валяются пустые канистры. Вот обрывки полиэтиленового мешка… А это что? Глаза слепли, отказывались работать. Все вокруг в самом деле виделось как под водой… В углу пузырилась и шипела огромная грязно-зеленая лужа. Едкое зловоние наверняка исходило от нее…
Чувствуя, что сейчас либо ослепну, либо задохнусь, я кинулся наверх. На пределе сил я добежал до дверного проема и мешком повалился в кусты. Я хрипел, кашлял и плевался. Сопли и слезы залили мое лицо. Что это за газ? Я сейчас сдохну или же смогу рассказать кому-нибудь об этом ужасном подвале?
В чувство меня привел писк мобильного телефона. Этот звук показался мне каким-то нереальным, почти фантастическим. Это был сигнал, дошедший до меня из какого-то далекого и прекрасного мира, где всегда было светлое и чистое небо, чистый воздух, чистое голубое море, добрые и веселые люди…
— Алло, — прохрипел я.
— А мне нужен Кирилл Вацура, — услышал я, как и представлял себе, веселый и добрый голос девушки.
Правильнее было бы ответить, что Кирилл Вацура в настоящий момент пребывает в агонии, отравившись каким-то смердящим газом в подвале заброшенного химического института на окраине поселка Кажма. Но я нашел в себе силы произнести:
— Я слушаю…
Девушка стала жизнерадостно о чем-то тараторить, и я не сразу понял, что это продавщица ювелирного магазина «Жемчуг», и она звонит мне по поручению милиции. Она говорила слишком быстро, и мой заторможенный мозг с трудом вникал в смысл ее слов… Ей поручено составить словесный портрет гражданина, который пятнадцатого ноября в двенадцать часов двадцать минут оплатил наличными несколько колец с бриллиантами и сапфирами… Она очень извиняется, что звонит в столь поздний час, и господин Вацура, наверное, уже крепко спал, но дежурный милиционер предупредил, что это срочно, и ей уже два раза звонила директор из магазина, которая подняла все кассовые ленты за последние десять дней…
— Короче… — прошептал я.
Да, конечно, она извиняется, что занимает его драгоценное время, и постарается обрисовать лицо человека коротко и точно… Она помнит его как сейчас: чернобровый, с короткой спортивной стрижкой, лет тридцати, очень обаятельный и неторопливый, рот у него большой, губы чувственные, зубы редкие, зато крупные, ну просто вылитый артист Караченцев! Влюбиться можно прямо за кассой!..
— Спасибо, — произнес я и отключил телефон.
Всё. Можно ставить точку. Девушка на удивление совершенно точно описала внешность Белоносова. Значит, это действительно он покупал в «Жемчуге» драгоценности. Вкладывал деньги, полученные от продажи наркотиков, в брюлики. Что ж, выгодное вложение.
Я поднялся на ноги и посмотрел на темный контур постройки с опутывающей ее лестницей. Ну, ублюдок, подумал я, последний раз сплюнув под ноги, сейчас я из тебя буду мыло делать!
Я не стал идти к логову Белоносова по прямой, словно герой на амбразуру. Если он раньше времени заметит меня из окна, то может сбежать в руины, откуда его потом только объемными бомбами можно будет выкурить. Я сделал большой круг, обойдя постройку с противоположной стороны, которая была надежно укрыта кустами. Я продирался через колючие ветки и шуршал, как мышь в соломе, зато увидеть меня было невозможно.
Согнувшись как вопросительный знак, я подкрался к башне и увидел свою слабую тень на ее кирпичной стене. Вот это новость! Оказывается, туман развеялся настолько, что к земле пробился лунный свет. Мертвенное сияние освещало выщербленную стену, глубокие оконные проемы, узкий карниз под ржавой крышей, и все это отбрасывало жесткие тени.
Проклятая лестница задрожала подо мной, как только я начал подниматься, и тогда я побежал по ней вверх, перепрыгивая через ступени. Вся железная конструкция стала ходить ходуном, скрипеть и визжать. Оконный проем, завешенный тряпкой, надвигался на меня вместе со стылым звездным небом. «Дрожи, Белоносов! — думал я. — Идет твой судья и палач!»
Не останавливаясь, я таранил металлическую дверь плечом, но она оказалась заперта. Сделав свое черное дело, Белоносов трусливо ушел в глухую оборону. Наверное, вся Кажма вздрогнула и проснулись все ее жители, когда я изо всех ударил в дверь ногой.
— Белоносов! Открывай! Иначе я войду внутрь вместе с дверью!
Возможно, я преувеличил свои возможности выламывать металлические двери, но это не мешало делу. Я уже был готов перелезть через перила и забраться внутрь через оконный проем, как услышал за дверью тихие шаги. Неужели откроет? Я отошел на шаг в сторону на тот случай, если Белоносов будет вооружен. Если пистолета у него не окажется, я вломлю ему в челюсть прямо с порога. Если у него будет в руках нож или монтировка, я подожду, когда он атакует меня первым, уйду от удара и тогда уже вломлю ему по полной программе, так что он у меня неделю улыбаться будет…
Лязгнул засов. Никогда еще я не был подготовлен к драке на таком высоком моральном уровне. Мое тело было налито силой и праведным гневом. Крепко сжатые кулаки дрожали, как самолет, стоящий на старте с работающими двигателями. Зубы стиснуты, губы напряжены.
Дверь широко распахнулась.
Я продолжал стоять на пороге, мой человеческий мотор перегревался, мышцы орали от усердия, кулаки предвкушали кайф от встречи с чужой челюстью, но… но я не мог поверить тому, что видел.
Хлопая виноватыми глазками, затягивая под горло молнию оливкового спортивного костюма, передо мной стояла Ирэн.
— Ой! — сказала она, с опаской глядя на мой приподнятый кулак. — Только не попади в меня…
Говорят, что если война началась, остановить ее практически невозможно. Я оттолкнул Ирэн в сторону, вовсе не интересуясь, как она здесь оказалась, и вошел в помещение.
— Где он? — крикнул я.
— Кто?
— Белоносов!
— Знать не знаю, — ответила Ирэн. — Это для меня тоже загадка.
— Ты мне не ври! — пригрозил я, носясь кругами по комнате, словно шмель в банке, и попутно заглядывая куда только было можно.
— Успокойся, Кирилл! Его здесь никогда не было.
— Что значит «не было»?! — орал я. — А кто здесь живет, по-твоему?
— Я, — ответила Ирэн и на всякий случай убрала с импровизированного стола какую-то бутылку.
— Как это ты? — Я наконец остановился и дурными глазами посмотрел на Ирэн.
Ирэн в свою очередь посмотрела на меня, как Коперфилд, который без помощи рук только что выбрался из дамской туфельки и теперь кланяется шокированным зрителям.
— Да, — подтвердила она. — Я живу здесь уже вторую ночь… Кофе хочешь?
— Хочу, — буркнул я, садясь на топчан.
— С коньяком?
— Нет! Только коньяк, кофе не надо!
Ирэн выдернула пробку из бутылки, которую держала в руках и налила в никелированную кружку с двойными стенками.
— Это же кружка Белоносова! — крикнул я.
— Кирилл, — терпеливо произнесла Ирэн. — Все вещи здесь мои. Белоносова здесь никогда не было.
— Ни хрена не понимаю, — признался я и залпом выпил коньяк словно воду. Затем я минуту сидел, глядя на донышко кружки, и чувствовал, как мои мысли постепенно приходят в порядок.
— Я, вообще-то, просил тебя подежурить в агентстве, а не здесь, — сказал я. — Ты меня неправильно поняла.
— Кирюша, — промурлыкала Ирэн и с виноватым видом присела на край топчана. — Ты только не убивай меня. Подумай сам: как я могла остаться в стороне от такого важного дела? Сотрудники у нас погибают не каждый день. Я просто обязана была тоже подключиться к расследованию.
— И как? Подключилась? — спросил я, со стуком опуская кружку на ящик, тем самым давая понять, что не прочь снова увидеть в ней коньяк.
— Подключилась, — радостно кивнула Ирэн и вылила мне все, что осталось в бутылке.
— А почему меня не предупредила?
Ирэн прижала ладони к своей плоской груди, приняла вид бездомной голодной кошки и промурлыкала:
— Ты только не сердись, Кирюша! Я хотела распутать это дело сама, без тебя. Так сказать, проверить свои силы. Мне уже невмоготу проверять коммерческие сделки. Я очень хочу вести криминал. А ты мне не доверяешь! Сам виноват, что я вынуждена была делать это скрытно от тебя!
Я засопел от негодования, но все-таки коньяк допил.
— Ты уволена, — сказал я, ставя кружку на стол. — То, что ты сделала, у меня просто в голове не укладывается! — Я встал с топчана. — Ты держала меня за идиота! Я, считай, двое суток гоняюсь за этим Белоносовым, а выходит, что гонялся за тобой…
— Кирюша…
— Молчать! — Я принялся расхаживать по комнате, испытывая огромное желание врезать ногой по какому-нибудь предмету, но пока ничего не попадалось. — Ты меня водила за нос! Боже, какой позор! Ты же просто издевалась надо мной! Ты хихикала исподтишка!
— Кирилл!
— Выйди из кабинета! — рявкнул я, показывая ей рукой на дверь.
— Ну куда я сейчас пойду! — захныкала Ирэн.
— Выходит, это ты приехала сюда на такси в женской одежде?
— А в какой же мне еще приезжать? В мужской?
Я схватился за голову.
— Господи, какой же я идиот! Распустил сотрудников… Столько времени коту под хвост! Всё, агентство закрываю к едрене фене!.. Значит, около пивной ты за мной следила?
— Да… И еще в школе, когда ты ночевал в Комнате славы…
— «У-у-у!» — завыл я. — Пригрел шпионку на груди!
— Я не шпионка! — жалобно скулила Ирэн. — Я хотела узнать индуктивную и дедуктивную цепочку твоих логических ходов, чтобы скоординировать свои действия…
— Я тебе сейчас такую дедуктивную цепочку покажу! — пообещал я и, набычившись, двинулся на Ирэн.
Бедная девушка, должно быть, решила, что я сейчас причиню ей физические страдания. С круглыми от страха глазами она забилась в угол и торопливо заговорила:
— Зато я уже получила результаты из лаборатории, и на их основании мы можем сделать окончательные выводы…
— Какие еще выводы, чучело!
— А такие! — гордо ответила Ирэн. — Хотя экспресс-тест показал наличие в ампулах дистиллированной воды, эта жидкость вызывает сильное наркотическое опьянение.
— В каких еще ампулах? — Кажется, я начал слушать и понимать те слова, которые она говорила.
— В первую же ночь я открыла отмычкой кабинет химии, нашла самопальные ампулы с надписью «новокаин» и отправила их с почтовой машиной в криминальную лабораторию. Я же тебе как-то говорила, у меня там подруга работает, которая мне своего бэби на выходные подбрасывает.
— И что дальше? — спросил я, остановившись в метре от Ирэн. — При чем здесь бэби?
— Да бэби тут ни при чем! В ампулах оказался «аллигатор» — новый сильнодействующий синтетический наркотик, мало известный у нас и в Европе. Пока только в Вене научились его распознавать. Химическое название — метанофентанил. Человек садится на иглу уже после второй инъекции. Большая доза надолго загоняет в заторможенное состояние, которое может длиться неделями. Но ни анализ крови, ни анализ мочи не показывают его наличие в организме.
Я сел на топчан. Злость постепенно отпускала. Мне надо было как-то прийти в себя и попытаться по-новому взглянуть на то дело, в котором я уже прилично увяз. Надо было выдернуть из него таинственные следы с завитком, Белоносова в женском платье, свет в оконном проеме и еще многое другое. А потом все переосмыслить и расставить в новом порядке. М-да, наделала Ирэн делов. К чертовой матери ее! Как вернусь в Кажму — уволю!
— Эти выводы документально подтверждены? — буркнул я.
— Конечно. Все лежит в сейфе у моей подруги.
— А кофе где? — раздраженно спросил я. — Час назад обещала кофе и до сих пор ни фига не приготовила! Ни хрена толком сделать не можешь! И в какое место теперь ты эти выводы заткнешь?
— Как в какое место? — удивилась Ирэн, поднося спичку к форсунке примуса. — Теперь можно запросто доказать, что под видом работы над кандидатской учитель химии запрягла влюбленного в нее школьника на производство наркоты.
— Гениальный вывод! — с сарказмом произнес я. — Но ты зря старалась. Я с легкостью выбил из Рябцева признания, и он рассказал, как производил метанофентанил. Но только химица здесь ни при чем. Парень синтезировал наркотик ради денег! Понятно тебе?
— Я тоже так сначала думала, — ответила Ирэн, ставя на огонь турку с водой. — Ты ошибаешься.
— Ну, ладно! — махнул я рукой, не желая слушать глупые бредни. — Валяй дальше. Что еще разнюхала?
— На свою беду в Рябцева влюбилась девочка, Вера Шаповалова, — продолжала Ирэн, помешивая в турке деревянной палочкой. — Я разговаривала с ее родителями. Они вспомнили, как дочь однажды призналась: «Все равно Сашка будет моим, а химицу я засажу в тюрьму!» Выходит, девочка догадалась, что ее милый сидит на поводке у химицы, а та принуждает его делать наркотик.
— Ты о ком говоришь? — перебил я Ирэн. — Зачем мне нужна твоя Вера Шаповалова?
Ирэн подняла на меня недоуменный взгляд.
— Кирилл! — произнесла она с укором. — Это же ключевая фигура! Вера сейчас находится в психиатрической больнице с диагнозом нервное истощение…
— Знаю. Ну и что?
— Я была в больнице и говорила с ее лечащим врачом. Девочка по-прежнему находится в состоянии прострации, не реагирует ни на что, не отвечает на вопросы, лежит как бревно и смотрит в потолок. Я спросила у врача, может ли это быть состоянием наркотического опьянения? Он говорит, что да, может, но наркотики ни в крови, ни в моче девочки не обнаружены. Я сразу поняла, что это «аллигатор».
Я сначала смотрел на Ирэн искоса и скептически, но ее рассказ начинал все больше интересовать меня. Оказывается, башка у нее иногда варит. Мне, например, ни за что бы не пришло в голову поговорить с родителями девочки.
— Ты думаешь, что химица силой заставила ее принять наркотик? — спросил я.
— Вряд ли она сделала это силой, — ответила Ирэн. — Скорее, Ольга Андреевна пригласила Шаповалову к себе на откровенный разговор и подсыпала ей метанофентанил, скажем, в чай. Родители рассказывали, что когда девочка пришла домой, ей вдруг стало плохо, она перестала узнавать их и попыталась выброситься из окна. «Скорая» увезла девочку сначала в районную больницу, а потом в психушку.
Ирэн замолчала, следя за коричневой пеной, которая медленно поднималась к краям турки, затем погасила огонь и осторожно вылила кофе в кружку.
Выходит, мы с Ирэн шли разными путями. Я, что было естественно, сразу ухватился за физрука. Ведь с него началась вся эта история. А Ирэн почему-то взялась взламывать кабинет химии, а потом стала разбираться с девочкой, написавшей анонимку. Мне было непонятно, что направило ее по этому пути. Я решил выслушать Ирэн до конца, а уже потом делать выводы.
— Я стала детально изучать личность Ольги Андреевны, — продолжала Ирэн, положив передо мной несколько пакетиков с сахаром. — И выяснила, что она никогда не была замужем. А зачем ей надо было пускать слухи про богатого мужа? Чтобы как-то объяснить происхождение больших денег.
— У нее средней паршивости дом и неплохая кухня, — возразил я, вскрывая пакетик и высыпая сахар в кружку. — Все это могли купить, к примеру, родители.
Ирэн усмехнулась.
— На ней, Кирюша, «висят» четырехкомнатная квартира в Сочи, две роскошные иномарки и шикарный особняк в Испании. Третье лето подряд она проводит на берегу Средиземного моря.
— Не ошибаешься?
— Все документально зафиксировано! — заверила Ирэн. — Ты же меня знаешь. Я привыкла уважать документы и в жизни доверяю только им. Ольга Андреевна купается в роскоши, но живет в Кажме. Странно, правда? Сначала и мне казалось это странным, а потом я поняла: нигде больше она не сможет так быстро и легко делать огромные деньги на производстве «аллигатора». Все здесь под рукой, все схвачено: брошенный химический институт, где остались тонны химикатов, неплохо оснащенная школьная лаборатория, послушный и толковый ученик.
Не ошибается ли Ирэн? Мало ли откуда у нее деньги? А вдруг у нее папа крутой бизнесмен? Или подвалило наследство от тетушки из Испании?
— Не пойму, — сказал я, осторожно отпивая горячий кофе. Интересная кружка! Держишь ее в руках, она холодная, а кофе в ней — как огонь, и долго не остывает. Вернусь домой, обязательно куплю такую и уйду на неделю в горы!
— Что ты не поймешь?
— Почему ты сразу, как приехала в Кажму, ринулась взламывать кабинет химии. А почему не тренерскую? Это что — интуиция?
Ирэн посмотрела на меня такими глазами, какими смотрят собаки на маленьких детей, стоящих на четвереньках.
— При чем здесь интуиция, Кирилл? Вера Шаповалова русским языком накатала кляузу на химицу! Какой, в таком случае, я должна была взломать кабинет, как не химии?
— Ты что-то путаешь, Ирэн, — ответил я. — Девочка написала анонимку на физрука!
Мы смотрели друг на друга, как два барана, которым пастух только что спилил рога.
— На какого еще физрука? — едва сдерживая раздражение, спросила Ирэн, и подбоченилась. — Во-первых, она написала на химицу. А во-вторых, это была не анонимка. Девочка подписалась своим именем.
Я отставил кружку. Кофе вдруг показался мне нестерпимо горьким.
— Ирэн, мы, по-видимому, говорим с тобой о разных письмах.
— Не знаю, о каком говоришь ты. А я говорю о том, какое нам передал Сергеич. Оно было написано от руки Верой Шаповаловой, ученицей десятого класса средней школы номер один города Кажма.
Бред какой-то! Я молча хлопал глазами.
— Оно у меня с собой! — добавила Ирэн. — И в нем нет ни слова про физрука!
— Покажи! — сказал я и требовательно протянул руку.
Ирэн расстегнула молнию, вынула из нагрудного кармана портмоне, а из него — сложенный вчетверо лист бумаги.
Я развернул его. Это была ксерокопия с регистрационным штампом отделения милиции. До половины лист был исписан мелким ученическим почерком.
— Это письмо я вижу первый раз в жизни, — произнес я, чувствуя, как пот выступил у меня на лбу. Кажется, мои потрясения еще не закончились. — Где ты его взяла?
— Господи! Да у себя в столе!
— Но это же ксерокопия!
— Правильно. Лешка же все вечно теряет, а потом мы как клопы по кабинету ползаем и ищем. Вот я на всякий случай и откатала копию.
— А какое же письмо я взял из папки «Договора»? — пробормотал я.
— Знать не знаю, какое письмо ты оттуда взял! — выпалила Ирэн. — Да мало ли…
— Нет, не мало ли! — резко сказал я и помахал перед лицом Ирэн пальцем. — Не мало ли, моя хорошая! Это тоже было письмо из Кажмы, из школы номер один, от ученицы десятого класса! Только оно было отпечатано на принтере. И речь в нем шла о том, что физрук ее душит, как осьминог, и сексуально ее домогается.
— Покажи мне это письмо!
Мне хотелось треснуть себя по шее.
— Я его сжег.
— Напрасно. Я бы тебе доказала, что это фальшивка. Ее нарочно подкинули нам в офис, чтобы сбить с толку. А оригинал вот этого (Ирэн показала пальцем на лист, который я держал) был только у Лешки.
— Ты так думаешь? — произнес я, не смея от стыда поднять глаза.
— Ха! — воскликнула Ирэн и хлопнула себя ладонями по коленям. — Теперь мне понятно происхождение лужи в нашем офисе, которая тебя так смутила. Извини за выражение, но в тот вечер я оставила в прихожей офиса точно такую же лужу. Если зонтик прислонить к стене, то под ним вскоре образуется лужица. Значит, у нас был незваный гость, который подкинул фальшивку.
— Кто же это мог быть?
— Тот, про кого было написано в настоящем письме! То есть — Ольга Андреевна! Ты почитай, почитай!
Мои глаза торопливо бежали по строчкам. «Она красива. Она просто обворожительна. Все наши мальчишки пялятся на ее ноги, когда она ведет урок и стоит у доски. А Сашка Рябцев просто сошел с ума. Он торчит по вечерам у ее дома, надеясь увидеть ее тень на шторах. Но я не ревную. У меня достаточно терпения. С вашей помощью я надеюсь засадить эту мегеру в тюрьму. Дело в том, что она заставляет Сашку синтезировать наркотики. Он мне как-то сам намекнул на это. Не знаю, чем она с ним за это расплачивается. Может, спит с ним. Может, дает ему деньги. Да, у Сашки денег много, хотя живет он без родителей…»
Я не стал дочитывать до конца. В душе моей произошел обвал. Все, что я там старательно возводил, в одночасье рухнуло. Я, глупец, клюнул на приманку. Я был уверен, что главный злодей в этой истории — физрук Белоносов.
— Ольга Андреевна ловко перевела огонь на физрука, — стала комментировать Ирэн, видя, что я потерял дар речи. — Она проникла к нам в агентство, по-видимому, воспользовавшись Лешкиным ключом, и подшила письмо в папку. Тебя не удивляет, почему она выбрала папку «Договоры», а не «Субботники»? Потому что она не знала, что такое «субботники» в нашем понимании.
Блин! Ирэн, эта зеленоглазая вертихвостка, клала меня на обе лопатки! Она была права, и я сам чувствовал, как моя версия легко корректируется с учетом новых фактов. Действительно, Ольга Андреевна кинула тень именно на физрука потому, что была совершенно уверена: если Белоносова арестуют, то он ни словом не обмолвится про химицу. Потому что на химице висит его больная дочь. И она будет ухаживать за ней, если Белоносова надолго упекут за решетку. И в преданности Рябцева Ольга Андреевна была абсолютна уверена, потому что видела: парень потерял голову от любви. Она держала его на коротком поводке, дразня собой, и вила из него веревки.
Ирэн убрала чашку, поставила на ящик пустую металлическую банку из-под кофе, которую использовала как пепельницу, и закурила. Я тоже взял сигарету, хотя не курил.
— Вот ты никогда не доверял мне криминал, — упрекнула меня Ирэн, сладко затянувшись и выпустив под потолок дым. — Говорил, что Лешка умнее, что у Лешки есть опыт работы в милиции. А ведь он столько дров в этой Кажме наломал! Столько ошибок — ужас!
— О чем ты? — спросил я.
— Вот ответь мне: какого черта Лешка, как приехал в Кажму, сразу же приперся домой к химице и показал ей письмо Шаповаловой?
— Да, — признал я. — Это он зря сделал.
— Зря! — едко усмехнулась Ирэн. — Эта химица — все равно что паучья самка! «Черная вдова!» Переспала с ним и отправила на тот свет. Странно, что ты еще жив остался!
— Между прочим, — возразил я, чувствуя, что начинаю краснеть, — я с ней не спал.
— Ну, это ты своей жене расскажешь, если она у тебя когда-нибудь будет, — ответила Ирэн, долго и старательно стряхивая пепел в банку. — Все вы мужики слабы на это дело. А Лешка, засранец, не только себя обрек на гибель, но еще и Шаповалову. Девочка вряд ли выйдет из психушки… Удивительно, что химица пока еще Рябцева не угробила.
У меня внутри что-то болезненно сжалось. Я кинул измочаленную сигарету в банку и нервно провел рукой по волосам.
— Нет, Ирэн. Рябцев мертв. Уже час, как мертв…
Ирэн ахнула и шлепнула себя по щеке. Пепел с сигареты упал ей под рукав.
— Да что же это делается! — прошептала она.
— Он сливал в подвале какие-то химикаты — должно быть, сырье для наркотика. Началась реакция, пошел ядовитый газ. Рябцев кричал, звал на помощь. Я бежал на голос, но не успел. Дверь подвала оказалась заперта снаружи на засов. Я думал, что это сделал Белоносов.
Ирэн вдруг вскочила на ноги.
— Где этот подвал? Покажи мне его!
Мы подошли к окну. Ирэн сорвала тряпку. Луна светила уже во всю силу, и залитая мертвенным светом территория института была видна как на ладони. Я протянул руку, показывая на разбросанные по склону небольшие пирамиды.
— Я видела там химицу, — с ненавистью произнесла Ирэн. — Незадолго до того, как ты пришел. Я думала, она просто следит за тобой… Пошли, надо что-то делать!
Я знал, что надо что-то делать, но что именно? Ирэн надела куртку и погасила газовую лампу. Мы спустились по гремучей лестнице на землю.
— Пора звонить Сергеичу, — сказал я, вынимая из кармана мобильник. — Сейчас у него будет ледяной душ.
— Да, — отозвалась Ирэн. — Пора…
— И к его приезду надо написать подробный отчет. У меня уже голова ничего не соображает, поэтому сделай это сама.
— Конечно. Ты же знаешь, с документами я люблю работать.
Мы шли к выходу. Я был пьян от усталости и обилия информации. Мозг уже потерял способность переваривать ее, и у меня началось умственное несварение. Надо было поспать хотя бы пару часов.
Сергеич отозвался таким голосом, словно умер час назад. Я сказал ему, что в подвале химического института обнаружил труп десятиклассника и что все соображения по этому поводу будут подробно изложены в письменном виде к приезду следственно-оперативной группы.
Сергеич отнесся к моему сообщению равнодушно.
— Постарайся все свои соображения изобразить разборчивым почерком, — попросил он. — От этого будет зависеть твоя судьба.
— Конечно. Я понимаю. У Ирэн красивый почерк. Все будет очень разборчиво.
— Так с тобой еще и Ирэн? — хмыкнул Сергеич. — Ну, дюдики хреновы!
Мы вышли из института. Я мысленно поклялся, что без особой необходимости моей ноги в нем больше не будет.
К школе мы подошли в пятом часу утра. Я отпер замок и открыл дверь.
— Ты ляжешь на раскладушке в Комнате славы, — сказал я. — А я вздремну в кабинете химии.
— Нет, — ответила Ирэн. — Я с тобой.
Я не стал возражать, потому что очень устал.
Когда мы приблизились к двери кабинета, я увидел, что она приоткрыта и замок взломан. Ирэн о чем-то спросила меня и начала причитать. Я был спокоен, как бегемот после случки на дне озера Виктория, несмотря на то, что дверь в лабораторию тоже была взломана. Ирэн, оттолкнув меня, зашла туда и зажгла свет.
— Девственная чистота, — констатировала она. — Ольга Андреевна уничтожила все улики.
Я заглянул в лабораторию через плечо Ирэн. Ни битого стекла, ни коробки с ампулами, ни колбы в штативе…
— Страшная дама, — произнес я и, зевнув, вернулся в класс. Там я составил из табуреток ложе и лег на него в позе государственного деятеля, умершего на рабочем месте.
— Значит, она готовится к обороне, — произнесла Ирэн, остановившись у темного окна. — Убрала всех, кто был причастен к производству «аллигатора». Лешку угробила на Мокром Перевале. Шаповалову отправила в психушку. Рябцеву устроила газовую камеру. Навела порядок в лаборатории, химикаты вылила в раковину… Ничего мы не докажем, Кирюша. Химица все будет валить на Белоносова да еще тебя заставит подтвердить, что Рябцев добровольно сознался в изготовлении наркотика.
Ирэн села за стол и придвинула табурет. Зашуршала бумага… Нет, все же она добросовестная баба! Может быть, я ее и не уволю… Если меня не посадят за убийство Рябцева, то не уволю. Впрочем, даже если меня не посадят, то я вряд ли долго проживу. Потому что мы ничего не докажем. А коль не докажем, то Ольга Андреевна останется на свободе и обязательно сделает химическую реакцию, в результате которой у меня что-нибудь где-нибудь заклинит. Или поршень в цилиндре, или мозги в черепе, или сердце в груди.
— Как писать? — спросила Ирэн. — «Старшему оперупол-помоченному»? Или просто «Капитану Случко Сергею Сергеевичу»?
«Мы ничего не докажем, ничего не докажем», — кружилось у меня в голове. Что же меня так беспокоит? Кажется, я забыл что-то очень важное?.. Ах да! Опять про доказательства. Всякая система доказательств строится на козырях. Если они есть, то надо держать их у себя до решающего момента. А если нет? Если их нет, то надо делать вид, что они есть. То есть блефовать…
Я резко поднялся с табуреток. Ирэн вопросительно смотрела на меня.
— Так как писать? — спросила она.
— Дочь Белоносова! Дочь Белоносова! — бормотал я и хлопал себя по куртке в поисках мобильного телефона. — Я забыл позвонить в больницу.
Я поспал всего три часа, и меня разбудила Ирэн. Кто говорит, что трех часов вполне достаточно, чтобы восстановиться, пусть удавится в туалете. Я едва смог продрать глаза. Потом не меньше получаса держал голову под струей холодной воды. И все равно засыпал.
Ирэн протянула мне стопку листов и потребовала, чтобы я немедленно начал читать. Я молча взял ее за рукав и вывел из кабинета.
Уже рассвело. Я впервые видел Кажму без тумана. Оказывается, это был довольно симпатичный городок. Я ехал к дому Белоносова и клевал носом.
— Ты чуть не съехал в кювет! — крикнула Ирэн.
— А ты пристегни ремень! — вяло огрызнулся я.
Но мы, словно испытывая судьбу, продолжали ехать не пристегнутыми.
У дома Белоносова я притормозил и развернулся. Две «Скорые» перекрыли проезд. Суетились врачи. Зеваки толпились у калитки. Когда двое дюжих санитаров вывели на улицу громко кричащую лысую девочку, толпа ахнула и отхлынула назад, а старухи начали неистово креститься.
Я тоже перекрестился.
— Ольга Андреевна, доброе утро, — сказал я в трубку мобильного телефона и тотчас широко зевнул. — А у меня есть несколько приятных новостей для тебя.
Наверное, учительница давно проснулась и завтракала. Я слышал свист чайника и голос телевизионного диктора.
— Прекратите обращаться ко мне на «ты», — холодно ответила она. — Что вам от меня надо?
— Отныне вы свободны, дорогая моя, — сказал я. — Свободны от тяжелой и неприятной обязанности. Больше вам не придется ухаживать за дочерью Белоносова. Я сейчас как раз наблюдаю за тем, как ее увозят врачи.
— Трепло, — произнесла учительница. — Совсем не обязательно было сообщать врачам про эту несчастную девочку. Это личная семейная тайна, господин частный детектив! Надеюсь, вам известно, что незаконный сбор сведений личного характера и их огласка — уголовное преступление.
— Конечно известно! — ответил я и опять зевнул. — Но дело в том, что о своей дочери Белоносов сам рассказал милиции! Вы, конечно, будете смеяться, но его задержали за попытку сбыть ампулы с «аллигатором» в кафе «Лотус»… Алло! Вы меня слышите?
— Где? — хрипло спросила Ольга Андреевна.
— В кафе «Лотус»! — повторил я. — Кажется, это название вам хорошо известно? В общем, Белоносов понял, что теперь он долго не увидит дочь, и сам рассказал о ней врачам.
— Вы лжете, — изменившимся голосом произнесла учительница.
— А вы приходите сюда, — предложил я. — И сами все увидите… Но это не все. У меня есть и вторая хорошая новость. Рядом со мной сидит свидетель, который видел, как вы закрывали на засов дверь подвала, в котором задыхался Рябцев. Хотите, скажу, откуда свидетель за вами наблюдал?
— Что вы… что вы тут на меня валите?! — едва ли не крикнула Ольга Андреевна. Я не узнавал ее голоса. Учительница теряла самообладание.
— И это не все, дорогая моя, — перебил я ее. — Моя сотрудница успела сделать копию настоящего письма Веры Шаповаловой. И эта копия у меня сейчас в руках. Надеюсь, вы хорошо знаете, о чем там написано?
— Это бред сумасшедшей девчонки! — крикнула учительница.
— Степень и причину ее сумасшествия теперь будут определять врачи, — заверил я. — Потому что я немедленно отправлю это письмо вместе с ампулой экспертам-наркологам, и они наконец поймут, от чего надо лечить девочку. Надеюсь, они скоро приведут ее в чувство, и она сможет дать показания.
— Урод! — дрожащим голосом произнесла Ольга Андреевна. — Жаль, я не столкнула тебя в море, когда ты шел по набережной! Я следила за тобой, и меня просто подмывало утопить тебя! Но пожалела проныру!
Затем раздались короткие гудки. Она бросила трубку. Я глянул в зеркало. Неужели, я в самом деле урод?
— Ты думаешь, это вынудит ее во всем признаться? — скептически произнесла Ирэн.
Я пожал плечами.
— Больше я ничего не могу сделать, чтобы расколоть этот орешек.
— А если она будет продолжать упираться и валить все на Белоносова?
— М-да, пробормотал я. — На Белоносова теперь можно свалить все, что угодно.
— Почему все, что угодно?
— А где он, этот Белоносов? Аа-у-у! Пропал без вести где-то на Побережье. Может быть, он уже тоже мертв.
— С чего ты взял?
— Почему-то мне кажется, что Белоносов попал в мясорубку наркомафии, у которой начался очередной передел сфер влияния. Если даже опытных курьеров расстреляли и сожгли вместе с машиной, то какого-то жалкого учителя физкультуры убрать было совсем не трудно.
— Не убедительно, — скривилась Ирэн, глядя на машины «Скорой помощи», отъезжающие от дома Белоносова.
— Да, может, я ошибаюсь, — вслух размышлял я. — Вполне возможно, Белоносов пронюхал, что Рябцев готов сдать его с потрохами, и просто подался в бега. Ты знаешь, с деньгами, которыми он ворочал, можно бегать долго и даже с комфортом.
— Разве у него были большие деньги? — удивилась Ирэн.
Меня удивило ее удивление. Сама подсунула мне его чек из «Жемчуга» и еще удивляется!
— Голубушка, напоминаю: только на прошлой неделе он купил алмазов и сапфиров почти на пять тысяч баксов.
Ирэн глянула на меня широко раскрытыми глазами.
— Так чек, значит, принадлежал Белоносову??
Кажется, мы оба что-то не понимали.
— А кому ж еще! Я же взял его в твоей келье! Я думал, что ты в курсе, чей это чек!
— Ни в каком я не в курсе! — обиделась на мой резкий тон Ирэн. — Я подобрала его на обочине дороги, где разбился Лешка. Еще удивилась — откуда у Лешки такие бабки? Потом подумала: может, его в качестве вещдока прихватил с собой Лешка? И нарочно положила этот чек на зеркало, чтобы ты взял его и проверил, кому он принадлежит.
Что-то нехорошо мне стало. Я смотрел на центральную улицу, по которой с воем пронеслось несколько милицейских машин. Наверное, это следственная группа, и бравый Сергеич в ее составе. Сейчас будет звонить мне на мобильный, требовать отчет. А какой тут может быть отчет, если в голове вдруг все перевернулось вверх дном!
— Что с тобой? — спросила Ирэн, с подозрением глядя на меня.
— А был ли этот чек вещественным доказательством? — бормотал я. — А если его обронил сам владелец? То есть я имею в виду, что этот чек выпал из кармана того, кому он принадлежал…
— Что ты хочешь этим сказать? — прошептала Ирэн, заметно бледнея.
По-моему, у нее в голове тоже все начало переворачиваться.
— Я хочу сказать, что вместе с Лешкой, в одной машине, мог ехать и Белоносов.
— Но где же тогда труп Белоносова? — одними губами произнесла Ирэн.
Мы смотрели друг на друга, как два охлажденных цыпленка в витрине универсама.
— Ты хочешь сказать, что Белоносов после аварии выжил? — выжимала из меня что-либо внятное Ирэн.
— Я хочу сказать… Нет, я хочу тебя спросить: ты ездила на опознание Лешки?
Ирэн смотрела на меня такими глазами, будто я намеревался убить ее в случае отрицательного ответа.
— Нет…
— И я не ездил.
— Но труп опознал Сергеич!
— Сергеич видел Лешку всего два раза в жизни! — крикнул я и крепко схватил Ирэн за руку. — И ты думаешь, он с уверенностью опознал труп, у которого было сильно деформировано лицо?
— А что ты на меня кричишь?! — тоже закричала Ирэн. — Я что, в чем-то виновата?
— Да! Виновата! Виновата! Уж если ты взялась за расследование убийства, то обязана была сначала убедиться в том, что убитый убит!
Я повернулся и схватил за лямки сумку, которая лежала на заднем сиденье. Вытряхнул все Лешкины вещи себе на колени: диктофон без кассеты, часы с разорванным браслетом, электробритву, мобильный телефон в футляре.
Разбитый вдребезги мобильник я поднес к лицу, словно гадюку. Раскрыл молнию футляра и вытряхнул на юбку Ирэн сломанные детали. Перебрал руками кусочки корпуса, обломки дисплея, раздавленную батарею, пластинки микросхем… Кодовой карты не было.
Ирэн не понимала, что со мной происходит, но чувствовала, что происходит нечто ужасное. Я поднял на нее тяжелый, как труп слона, взгляд.
— Ты помнишь его номер?
— Кого? — переспросила Ирэн, готовясь заплакать.
— Лешки. Ты помнишь номер мобильного телефона Лешки?
— Шестьсот пять, пятьдесят пять, девяносто.
Наверное, она решила, что я свихнулся. Я стал набирать номер. Мой палец несколько раз промазал, и мне пришлось начинать сначала.
Потом пошли гудки. Один, второй, третий, четвертый, пятый… Я поднес трубку к уху, как ствол пистолета сорок пятого калибра.
Гудки прекратились. Абонент включил свою трубку. Я слышал дыхание. Или это был шум моря?
— Здравствуй, Леша, — едва ворочая одеревеневшим языком, произнес я.
— Привет, Кирилл! — ответил Лешка. — Поздравляю. Значит, ты обо всем догадался?
Ирэн прижалась к моему мобильнику с внешней стороны и перестала дышать. Глядя на нас со стороны, можно было подумать, что это парочка влюбленных меломанов слушает любимый хит, пользуясь одним наушником.
— Я сейчас уже очень далеко, в другой стране, так что не дергайся и не пытайся натравить на меня ментов, — говорил Лешка. — Я не избавился от этого номера телефона лишь по той причине, что мне очень хотелось узнать: догадался ты, что я жив, или нет. Хотя, если говорить откровенно, надежда принять от тебя звонок была очень слабой. Ведь лицо Бело-носова я изуродовал очень сильно. Можно сказать, что я снес ему булыжником голову. Естественно, поменялся с ним одеждой. Оставил в его карманах все свои документы. Ушел с места аварии в брюках и майке. Правда, прихватил с собой трофей — коробку с тремя тысячами ампул метанофен-танила. Кирилл, в кафе «Лотус» у меня их с руками оторвали за семьсот тысяч баксов! «Аллигатор» входит в моду у наркоманов, и оптовики берут его охотно.
— Леша, — тихо произнес я. — А про меня, про Ирэн ты тогда думал?
— Кирюша! — протянул Лешка. — Тебе хочется меня пристыдить? Да мне выпал редчайший, уникальный шанс выкарабкаться из нищеты и почувствовать себя человеком! Да ты на моем месте поступил бы точно так же! И не пытайся мне возражать! Я знаю тебя как облупленного… Кстати, а Ольгу Андреевну ты трахнул?
— Мне было противно это делать после тебя.
— Ай-ай-ай! Какие мы все брезгливые! А я оттянулся с ней по полной программе. А потом показал ей письмо Шаповаловой. И сразу прижал химицу к стенке. Говорю: колись, сука, или я сдаю тебя ментам! Ты можешь поверить — она сразу во всем созналась. Да, говорит, я заставляла Рябцева синтезировать метанофентанил и запаивать его в ампулы, которые потом продавала курьерам на джипе. А курьеров находил и договаривался с ними Белоносов. Я продолжаю ее пытать: когда курьеры должны приехать опять? Она говорит: сегодня. Тут меня насторожило, а почему она так легко рассказала мне всю правду? И я понял, что она не позволит мне живым выбраться из Кажмы: либо Белоносова на меня натравит, либо Рябцева.
— Она натравила Рябцева?
— Правильно. А знаешь, как я его расколол? Это вообще полный прикол! Я взял его за шиворот, затолкал в свою «Ниву» и говорю: сейчас мы с тобой покатаемся по Кажме, и ты мне покажешь, каким маршрутом обычно приезжают и уезжают курьеры на джипе. А мальчик сразу обкакался. Как заорет: «Не включайте двигатель!» В общем, признался, что залил мне в движок какую-то гадость, которая намертво схватывает поршни, когда масло прогревается до девяноста градусов. И вот тогда, братишка, мне пришла в голову идея умереть и начать новую жизнь — богатую и счастливую.
— Значит, это ты расстрелял и сжег джип с курьерами?
— Каюсь, Кирюша, я. Когда они затоварились у химицы очередной партией «аллигатора» и поехали на Побережье, я встретил их на Объездной и разрядил в них всю обойму. В багажник заглянул — ба-а! А там целая коробка с ампулами! Коробку взял с собой, а джип облил бензином и поджег. Но это еще не всё! Потом я пошел к нашей Олюшке и потребовал у нее сто тысяч баксов за мое молчание. Она отсчитала мне купюры без всяких колебаний. Ну, думаю, теперь за жизнь надо бороться как следует.
— А как с тобой в «Ниве» оказался Белоносов?
— Я же тебе говорю: по моему разумению, либо Рябцев, либо Белоносов должны были меня угробить. Когда Рябцеву я предложил покататься на «Ниве», он сразу признался, что испоганил мне движок. А когда я предложил Белоносову поехать со мной на Побережье, он почему-то согласился. Наверное, не был в курсе того, что сделал Рябцев с моим движком. В общем, поехали мы. А я предварительно свистнул из его тренерской плоскогубцы и медаль. Плоскогубцы сунул в бардачок, а медаль забил в свой замок ремня безопасности. Первым сел в машину и пристегнулся к другому замку, к пассажирскому. Белоносов своей пряжкой — тык-тык-тык! Увы, замок уже занят! Он и махнул на это рукой, так и ехал до Мокрого Перевала не пристегнутым. А там движок заклинило, и нас стало крутить по льду, потом мы врезались в оградительный столб…
Лешка сделал паузу. Я услышал, как он сказал кому-то по-английски то ли «джин», то ли «дринк».
— Слушай дальше, если интересно, — продолжал он. — Несколько ампул разбились, вот чего мне жалко было. А Белоно-сова ничуть, хотя он своей башкой выбил лобовое стекло. Еще дышал, когда я вытаскивал его из машины. Уже потом, на обочине, он испустил дух. После этого я уронил ему на лицо булыжник… Что молчишь? Трудно поверить, да?
— В это я верю, Леша. Я в другое не могу поверить — что ты счастлив и свободен. Поганые деньги никого еще не делали счастливым.
— Уй-уй-уй! Только не надо мне читать мораль!
— Ты не боишься, что я тебя найду?
— Хрен ты меня найдешь! Этот номер телефона можешь забыть. Сейчас я поговорю с тобой и брошу мобилу в море, а потом сразу поеду в аэропорт. Имя и фамилию, насколько ты понимаешь, я сменил. Стран на свете много. Денег у меня достаточно. Вот так-то, дюдики хреновы, как любил приговаривать Сергеич! Кстати, передавай ему от меня большой привет!
Связь оборвалась. Ирэн продолжала прижиматься к трубке. Так, словно обнявшись, мы еще долго сидели и молчали.
Омоновцы взломали дверь дома химицы и обнаружили на кухне ее труп. Ольга Андреевна поверила всему, что я сказал ей по телефону, и сделала себе внутривенный укол с лошадиной дозой метанофентанила. Скончалась она, как заверил врач, почти мгновенно.
Сергеичу я вручил написанный красивым почерком Ирэн отчет — подробный, на двенадцати страницах. Но в нем не было ни слова о Лешке. Сергеич прочитал отчет, стряхивая на него пепел сигареты, и сказал:
— Ладно, живите пока!
Мы с Ирэн уехали с Кажмы на моей машине. На Мокром Перевале я разогнался до ста двадцати, но двигатель не заклинило и тормоза не отказали.
Ирэн я не уволил и агентство не закрыл. Рано еще. Мы неплохо поработали с ней до сезона, разоблачив банду рыночных карманников, а также шарлатанов, которые выдавали себя за ясновидящих. А в сезон вообще не было отбоя от заказов.
Летом Сергеича уволили из органов по сокращению штатов. Он пришел ко мне проситься на работу, но я ему отказал, сославшись на отсутствие заказов. Ирэн поддержала меня. Может быть, она боялась, что Сергеич займет ее место. А может, как и я, не смогла ему простить той роковой ошибки при опознании, из-за которой мы пережили такое унижение.
Высунув языки от усердия, мы с Ирэн продолжаем зарабатывать деньги. Переводим на наш счет каждую копейку. Не отказываемся даже от самых скупых клиентов. В свободное время Ирэн подрабатывает переводами и юридическими консультациями, а я гоняю из-за границы машины. Нам очень, очень нужны деньги! Мы хотим найти Лешку и наказать его. Мы просто обязаны найти его, пусть даже он прячется у черта на куличках! И мы знаем, что наша охота будет удачной, ибо на нашей стороне ненависть и нестихающая боль поражения. И еще жалость к Сашке Рябцеву.
Во всей этой темной истории он видится мне единственным светлым пятном. Потому что, как ни крути, его любовь к Ольге Андреевне была чиста и безгрешна, чем мало кто может похвастать сегодня на нашей грешной земле.
Творчество Владимира Дмитриевича Михайлова получило общественное признание с самого начала, уже первые его публикации («Искатель» 1962, № 3; 1963, № 4) вызвали огромный интерес читателей. А сразу после выхода в свет первой книги этого автора (Рига, 1963) она была переведена и издана в Чехословакии, Польше и Венгрии.
Ранние научно-фантастические произведения Михайлова написаны на хорошем литературном уровне и выделяются на общем фоне советской научной фантастики 1960-х годов большим психологизмом, но не выходят за рамки традиционной «космической» фантастики.
А уже в 70-е годы В. Д. Михайлов становится, по сути, единственным романистом в области фантастики, поскольку даже такие мастера, как А. и Б. Стругацкие, в то время работают в основном в жанрах рассказа и повести. После же появления романа «Сторож брату моему» и его продолжения «Тогда придите, и рассудим» романтическая струя в работах Михайлова не то чтобы исчезает, а уступает место совершенно другим мотивам — социальным. Кроме напряженной, порой лихо закрученной фабулы в книгах Михайлова обязательно присутствует и какая-то из злободневных, острых проблем!
Обращаясь в своем творчестве к социальной фантастике, писатель никогда не разменивается на сиюминутность, не подчиняется литературной моде и всему тому, что мы наблюдаем во многих произведениях постсоветской литературы.
Было бы ошибкой рассматривать творчество Михайлова исключительно в русле социально-философской или сатирической прозы, Владимир Дмитриевич еще и тонкий лирик — человек его интересует куда больше остроты сюжета или загадок Космоса.
Владимир Михайлов, на книгах которого учились многие писатели, является, несомненно, одним из наиболее заметных русских фантастов, сыгравших большую роль в развитии отечественной фантастики. И эту роль он продолжает играть и сейчас!
Сердечно поздравляем Владимира Дмитриевича Михайлова с его 75-летним юбилеем!
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художник
Иван ЦЫГАНКОВ
Технолог
Екатерина ТРУХАНОВА
Адрес редакции 127015, Москва,
ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607
Телефон редакции 285-4706
Телефоны для размещения
рекламы 285-4706; 285-39-27
Служба распространения 285-59-01; 285-66-87;
E-mail iskatel@orc.ru
mir-iskatel@mtu.ru
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г.
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах.
Подписано в печать 07.04.2004. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 10,08. Тираж 12 000 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 43533. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, ул. Сущевская, д. 21
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2025