Александра

Я шла по полупустому коридору поликлиники при Боткинской больнице к кабинету УЗИ. Девятый час, пациенты разошлись, даже самые настырные из местных кумушек: бабушки, которые уговорили прийти своих дедушек. Одни бабулечки приходили исключительно утром. Автобус, почта, поликлиника — мы в топ-три по посещениям!

— Катюш, — заглянула к нашему гинекологу, — посмотришь меня?

Я с утра к ней напросилась, как поток схлынет. Что-то с циклом перебои начались: задержка, выделения странного характера, боли внизу живота. Может, киста? Главное, чтобы не хуже. У меня мама пять лет назад от рака яичников умерла — конечно, я боялась.

Даже руки вспотели. Я в зоне риска. Раз в полгода теперь проверялась.

— Ложись на кушетку — велела Катя и смазала вагинальный датчик. Про мой отягощенный наследственностью анамнез она в курсе. — Саш, а ты тест не пробовала делать? — через несколько минут спросила.

— Какой тест? — изумленно приподнялась на локтях.

— На беременность, Лисицына! — взяла другой аппликатор и коснулась моего еще плоского живота.

Беременность?! Я не думала в эту сторону. Мы с Адамом всегда предохранялись, правда, иногда просто прерыванием обходились, в относительно безопасные дни. Мне нельзя гормональные спирали и оральные контрацептивы, а он не очень любил презервативы. ОЙ… Сколько я слышала пресловутое «ой», работая в гинекологии.

Бесчисленное количество раз…

— Кто счастливый папаша? — с любопытством поинтересовалась Катя.

Я только смущенно улыбнулась. Про личную жизнь я не распространялась: у нас в больнице слухи неслись быстрее ветра, а романы с врачами приписывали каждой медсестре, невзирая на возраст, комплекцию, привлекательность. Но в моем случае так и было. Практикующий хирург Адам Сафаров: золотые руки, железобетонная выдержка, холодная голова и горячее сердце. Потомственный врач, светило кардиохирургии, красавец-мужчина.

Я работала медицинской сестрой, а в прошлом году поступила в мединститут. Это Адам и его увлеченность профессией меня воодушевили. Решительный, сильный, амбициозный, но способный на поступки и ценивший жизнь каждого пациента: в вопросе «рискнуть и сделать» или «быть удобным и не портить статистику спорными случаями» — Адам рисковал и всегда выигрывал. Самоуверенный, да, но это только усиливало харизму и ауру мужественной непреклонности к авторитетам, если вопрос человеческой жизни.

Революционер — они всегда обладали особой энергетикой.

Так и Сафаров. На него голодными глазами вся женская часть больницы смотрела, а он за мной ухаживать начал, когда в хирургию перевели. Мы уже год вместе. Правда, не афишировали отношения. Максимально пытались сохранить репутацию. Романы между врачами и младшим персоналом били в основном по последним: слухи, сплетни, злостный шепоток.

— Эй, — Катя щелкнула пальцами у моего лица, — ты здесь еще?

Я вздрогнула и моргнула. На Катю посмотрела и расплылась в улыбке:

— Это точно?

— Восемь недель твоему зернышку — протянула мне салфетки вытереть живот. — Надеюсь, рожать будешь?

— Конечно, буду!

Как иначе?! Мне уже двадцать три! Работа есть, осознанность в наличии, главное, любимый мужчина рядом, порядочный и готовый нести ответственность за свои поступки и действия. Квартиру, правда, снимала, но для Адама финансовый вопрос не проблема. Я его деньги никогда не считала, подарков не требовала, по дорогим ресторанам не таскала. Он все для меня делал сам, проявляя инициативу и делая меня счастливой. Женщина, которую любят и о которой заботятся — женщина с сияющими глазами. О свадьбе мы не говорили, конечно: я не задумывалась, живя моментом, а он слишком занят карьерой. Дети точно не входили в наши планы на ближайшие года два-три, но теперь все изменилось. Аборт я не сделаю никогда, а Адам, уверена, такого не предложит: он из Дагестана, там совершенно иное отношение к детям. Он будет очень рад. Иначе просто быть не может.

— Спасибо, Катя, спасибо, — даже в щеку ее поцеловала.

Сегодня у Адама операция допоздна: мы не договаривались с встрече, я и сама должна обдумать, как удивительную новость сообщить. Я рада, но и ошеломлена. когда замужем и планируешь беременность — счастье яркое и незамутненное неуверенностью, у нас все иначе. Нам обоим придется осмыслить наше будущее родительство. Это же не котенка завести! И… В каком-то смысле это проверка чувств и на совместимость: физически мы явно подошли, на уровне генетической фертильности тоже — плод развивался нормально и в соответствии со сроками, но связать жизнь… Я готова, а Адам? В чувства его верила, но любовь не всегда решала, мало ли. Страшно. Переживательно. Волнительно. Так прошла моя ночь.

Следующий день у меня был выходным. Я решила пробежаться по магазинам, купить вкусненького и приготовить Адаму ужин. Я только сообщила, что у меня есть новости. Он ответил, что ему тоже нужно со мной поговорить.

Я купила два пакета продуктов: собиралась приготовить лагман — Адам очень его любил. В магазин товаров для новорожденных зашла интуитивно: красивая одежда, столики, коляски, игрушки и куча приблуд, созданных, чтобы облегчить счастье материнства. В руки взяла пинетки, крошечные и милые. Такие мимимишные, что губы сами расплывались в улыбке. Я пока не знала, кто у нас будет, поэтому купила нейтрального молочного цвета. За ночь мне удалось не просто принять новость, я хотела своего малыша.

Я всегда хотела семью, детей, любимого человека рядом. В Москве у меня нет никого: отец в Ярославле с новой женой, которая как-то слишком быстро появилась: сразу же после смерти мамы. Старший брат уехал в релокацию за океан. Бабушка по матери жива, но она тоже далеко, в Минске.

В Москву я приехала учиться, жизнь устроить хотела: большой город, много возможностей, работы тоже. Ставка медсестры в столице намного выше наших. Выучусь, врачом стану. От своей мечты я не отказалась, но беременность внесла коррективы.

Придется напрячься, возможно, академический отпуск взять. Дальше не знаю, может, няню? Одной, конечно, не потянуть, но с Адамом мы точно справимся. У него вообще семья большая. Я не знакома с его родителями, но наслышана. Его отец — какая-то большая шишка в Минздраве, а мама занималась бизнесом: сеть салонов красоты в премиальном сегменте.

Я пару раз делала там ногти. Адам переводил мне деньги на карту — сам, я не требовала!

Мне стало любопытно, и я сходила на процедуру: атмосфера, вкусный кофе, внимательность и прекрасный результат. Дорого, правда.

К Адаму приехала после обеда, ключи от квартиры у меня были: оставалась у него часто, но не переезжала. Это ответственный шаги… Все же хотелось бы услышать приглашение от мужчины. чтобы он действительно желал видеть меня на одной жилплощади каждый день и каждую ночь.

Адам удивлялся, когда поутру я уезжала к себе или его просила отвезти меня, но и не требовал, чтобы вещи собрала и немедленно перебралась к нему. Сейчас… Надеюсь, мы все решим правильно.

К вечеру в квартире доктора Сафарова стоял потрясающий аромат домашней еды. Я накрыла на стол: приготовила салат с мясистыми помидорами, орехами и брынзой, лагман; нарезала кавказских сыров и поставила охлаждаться напитки. Я даже осмелилась замахнуться на пирог чуду. Адам очень любил кавказскую кухню, а мне хотелось, чтобы видел во мне не только хрупкого Олененка, как называл за стройность и большие глаза, но и жену, хозяйку, мать своих детей. Готовить меня мама, царствие ей небесное, научила еще в подростковом возрасте, а азы национальной кухни Кавказа изучала уже год. У меня хорошо получалось!

— Иду — крикнула, услышав звонок. Ключи забыл, что ли? — Здравствуйте… — проговорила, встречаясь с удивленным взглядом мужчины. Глаза черные, как у Адама.

Такой же высокий и статный. Темные волосы модно причесаны, а седина едва тронула виски. Неужели это его отец?

— Ясно… — осмотрев меня, бросил весьма красноречиво. — Сын дома?

— Сын? — оробела, и по взгляду Сафарова моментально стало ясно, кем он меня считал. Не слишком умной блондинкой, а, может, и похуже…

— Адам дома? — нетерпеливо добавил, но попасть в квартиру не пытался. Воспитанный.

— Его нет, но он скоро будет, — и спохватилась: — Проходите, пожалуйста, — отступила от двери. — Чай, кофе, воды? — пыталась быть вежливой. Конечно, я хотела понравиться будущему свекру.

Сафаров-старший прошелся по квартире с таким видом, словно инспектировал очередной объект. На меня внимания не обращал: он хозяин, а я так, случайная. Стало неприятно. Адам дагестанец по отцу, но мама у него славянка, а взгляды у их семьи абсолютно светские. Так мне говорили.

— Вкусно пахнет, — остановился на кухне и повернулся ко мне. — Булат Зелимханович Сафаров, — представился. — Отец Адама, как ты уже поняла.

— Саша, — ответила я. — Александра Лисицына, девушка Адама.

Он только хмыкнул, бросив взгляд на мои голые ноги: жарко, и я дома ходила в летнем открытом сарафане из летящей полупрозрачной ткани. Я ведь не ждала еще гостей, но вид приличный. Наверное, все же волосы нужно было убрать: слишком длинные, густые, вьющиеся и светлые.

— Сделай чай, Александра, потом мы поговорим, — вроде бы мягко, но вышло властно.

Привык приказывать.

Булат Зелимханович вернулся в гостиную, а я, заварив целый чайник, поставила на поднос приборы, мед, мягкое печенье в пиале и добавила пару свежих веточек мяты.

Сафаров-старший осмотрел сервировку и принял от меня стаканчик из закаленного стекла. Он выпил чай с медом и попробовал печенье. Конечно, его не я готовила, но выбирала лично. Были традиции в утреннем моционе моего мужчины, и я максимально пыталась поддерживать их: чай, мед, печенье, это непреложно. Затем терпкий кофе в турке, буквально на пару глотков, для бодрости.

— Хорошая ты девушка, Александра, — неожиданно похвалил Сафаров-старший. — Поэтому буду честен с тобой. Хватит Адаму в любовь играть.

— Простите? — я не понимала.

— Адам через месяц уезжает в США на стажировку в ведущую клинику Нью-Йорка. Но перед этим женится.

— Женится? — повторила глухо. — На ком?

— Какая разница. Главное, что не на тебе, — Булат Зелимханович объявил это настолько естественно и просто: без прямых оскорблений заявляя, что я не пара его сыну. — Ему тридцать уже, решил остепениться, — рассуждал вслух. — Дело не в тебе, Александра. Ты красивая девушка и хорошая хозяйка, — снова осмотрел стол и потянул носом тонкую ароматику восточных специй. — Найдется еще парень, который тебя искренне полюбит, — попытался смягчить предыдущие слова. — Но это не мой сын. У него есть обязательства, и как мужчина он их исполнит.

Дверь в прихожей хлопнула, заставив меня вздрогнуть, а Сафарова-старшего вскинуть голову в ожидании. Через минуту в гостиную вошел Адам. Такой же как обычно: ворот рубашки свободно расстегнут, лоб прорезала острая морщинка, темные волосы чуть взлохмачены — думал о чем-то важном: он ведь хотел сказать мне что-то.

Красивый, высокий, статный. Холодный. Когда впервые увидела его в коридоре стационара после операции, подумала, что передо мной ледяная глыба, несмотря на очень яркую внешность и жгучий взгляд. Сдержанный и немногословный хирург. Порядочный мужчина. Страстный возлюбленный. И что из всего этого ложь? Неужели все?

— Папа? — удивлен. Неприятно удивлен. — Что ты здесь делаешь?

— Да вот, — Булат Зелимханович поднялся, — с девушкой, — особо выделил мой статус, — твоей познакомился. Разберись, — хлопнул его по плечу и исчез в коридоре. Парадная дверь тихо клацнула, и мы остались вдвоем. Я смотрела во все глаза. Адам молчал.

— Скажи, что это неправда, — попросила тихо. Пожалуйста. Пожалуйста! Я искала на его лице отражение своих надежд. С жадностью голодающего искала, но… Там не было ничего.

— Саша… — Адам не отвел глаз, он всегда смотрел вперед. Только в этом «впереди» его ждала не я. — Мой Олененок… — сел рядом и попытался взять меня за руку, — он не баловал окружающих нежностями, был тяжел на характер и скор на расправу за непрофессионализм, но только не со мной.

— Адам, ты женишься? Это правда?

— Правда, — коротко и емко. Одно слово, и все сразу стало бессмысленным. Больше, собственно, не с чем говорить.

— А я…

А наш ребенок?! Пинетки лежали в моей сумочке, а маленькое сердечко уже билось внутри. Изменит ли он решение, когда узнает? Любит ли меня настолько, чтобы сделать своей навсегда, а нашего малыша назвать родным?

— Олененок, — коснулся моих волос, но я отшатнулась, — мне нужно уехать, я давно ждал этой возможности.

— А жениться? Это тоже нужно?

— Саш, — вздохнул, — это давно было решено. Наши родители давние друзья. Так нужно, — поморщился, отводя взгляд. — Я не могу… Я дал слово.

— А я, Адам? Что было между нами?

— Не знаю, Саш, — покачал головой. — Я не планировал, но ты… — столько ласки во взгляде. — Ты такая красивая. Увидел тебя и пропал. Я не хотел, но я полюбил тебя. Просто не смог отказаться…

— Но ты знал! — воскликнула я. — Знал, что бросишь меня!

Адам уронил голову и нервно взлохматил темные волосы. Гордый профиль разбился в какой-то странной, несвойственной этому мужчине неуверенности.

— Знал, — посмотрел на меня прямо, подавив минуту слабости и замешательства. — Прости меня, Олененок, — ошибки признавал, но от этого не легче. Мне двадцать три: я бросала и меня бросали, но именно сейчас сердце треснуло и раскололось. У меня задрожали губы, а глаза предательски защипало. Он никогда меня не любил. Если бы любил, то не протащил бы через ад предательства и чудовищной боли. Кто-то скажет, что страдания по мужику — ничто, до свадьбы заживет. Но… Но… Я просто люблю его. Я ребенка от него ношу!

— Ты мне изменял с ней? Или ей со мной? — сипло произнесла. Я хотела знать, кто из нас первая, а кто вторая. Хотя… Она уже победила. Адам выбрал ее.

— Я не спал с Мадиной, — твердо заявил. — Между нами до свадьбы ничего не могло быть.

— Ясно, — скорее почувствовала, как губы кривятся в горькой усмешке. — А в паху чесалось, да, Адам Булатович?

— Думаешь, у меня проблемы с сексом? — бросил на меня колючий пронизывающий взгляд. — Найти партнершу мне несложно, Саша. Но я хотел тебя! Я любил тебя! — воскликнул и резко поднялся. — Я уезжаю на год. Квартиру твою оплатил на этот же срок. Я вернусь, и мы…

— Что «мы», Адам? — я тоже поднялась. — Что? — он молчал. — Ну что?!

— Ты будешь моей, Олененок. Я не могу с тобой расстаться. Через год…

— Ты забудешь меня, — побрела к выходу. — Такие, как ты, всегда забывают.

Адам догнал меня в коридоре: порывисто обнял, прижался к моей спине, целовал волосы, а я тихо, беззвучно плакала. Он будто не понимает, насколько оскорбительно звучали его заявления и как больно ощущать его руки на своем теле. Это не ласка, теперь это пытка. Я чувствовала себя грязной, любовницей, разлучницей. А она чистая, наверняка юная девушка, только вошедшая в возраст. Ее он не мог запятнать похотью. Так можно только с нами: теми, кто не их крови, религии, национальности.

— Если бы я мог, Саша. Если бы мог…

Я скинула его руки, взяла сумку и ушла навсегда. Нет, это ложь: если бы Адам хотел, то сделал бы — догнал, не отпустил, отстоял свой выбор. Он этого не сделал: за мной никто не бежал… Значит, не так уж ему и нужно.

Уже на улице достала пинетки и сжала в кулаке.

— Я не избавлюсь от тебя, — пообещала своему малышу. — Выношу, рожу, воспитаю. Не брошу и не предам. Я стану сильной ради тебя! — говорила под аккомпанемент летнего дождя, наверняка грибного.

Я стояла, мокла и ждала. Если выйдет — скажу ему о ребенке: отец ведь должен знать.

Если нет, то и суда нет.

Через десять минут я ушла. В этом доме я никому не нужна. Мы не нужны. Пускай. Сафарову родит законная жена, а мой ребенок никогда не назовет его папой, даже если Адам когда-нибудь будет молить об обратном.

Я повернулась к его окнам и зло крикнула:

— Ты никогда не будешь счастлив, Адам Сафаров! Никогда!

Семь лет спустя

Адам

Я вышел из операционной, бросил взгляд на висящие на стене часы, отмерявшие время между жизнью и смертью, маску устало стянул и бросил в огходы вместе с окровавленными перчатками. Два ночи, девять часов на ногах, пальцы до сих пор удерживали фантомный скальпель. Силы были, а морально выжат. Но…

Мы победили. Мы снова обошли смерть. На повороте, едва-едва, но выиграли. Эта операция по всем прогнозам должна была пополнить мое личное маленькое кладбище, но я победил, а команда мне помогла. Радости пока не было, только усталость.

Устало толкнул дверь в кабинет главного врача, мой кабинет. Совсем недавно назначен на должность исполняющего обязанности: руководить нужно, а я продолжал оперировать и рисковать. Людям сверху это не нравилось, но иначе просто бессмысленно находиться в больнице! Я не для этого учился и оттачивал мастерство, чтобы просиживать штаны в уютном кабинете за столом с бумагами. Я хотел быть, а не казаться. Не Тупо носить гордое звание врача, а спасать жизни. Это мое стремление, отрада, страсть. Единственная.

Это мое на тысячу процентов, но отец настаивал, затем просил, апеллировал к тому, что просто некого поставить на важную должность. Нет более подходящего и надежного человека. Вопрос стоял остро: либо Министерство закроет медцентр и три тысячи сотрудников просто уйдут на биржу труда, либо я возьму руководство в свои руки. Ответ очевиден.

Я упал на узкий короткий диван, абсолютно не подходящий под мой рост, и забросил ноги на подлокотник. Почти провалился в сон, когда дверь скрипнула и рядом оказалась Регина, заведующая хирургией: она ассистировала мне сегодня.

— Устал? — присела рядом и погладила мои волосы.

— Немного, — продолжал лежать с закрытыми глазами.

Мы были любовниками. У врачей часто так: все на грани, на волоске, на острие атаки. Адреналин и экспрессия. Напряжение и вибрация во всем теле, чертов зуд, который нужно сбрасывать, оставлять в клинике, оздоравливаться. Это вообще не про чувства, исключительно сопровождающая механика после сложных операций. Партнер там, где проводишь львиную часть времени. Естественно, если свободен. Распущенности я не приветствовал, и плевать, что нас, врачей, считали одной из самых развращенных профессиональных братий.

— Ты был хорош, Адам, — поцеловала меня коротко. — Это мое мнение как врача, не только женщины.

— Еще днем ты голосовала против операции, — лениво открыл глаза.

— Я была не права, — Регина погладила мою грудь, спускаясь ниже. — Но ты победил, а меня очень возбуждали победители… — склонилась над моим пахом, ловко расправляясь с пряжкой ремня. Красивая зрелая женщина, страстная, пылкая. Разведена, прекрасный врач, умелая любовница. Но дело даже не в этом — у меня адреналин до сих пор плясал на коже. Нет, если бы не было Регины, я тупо завалился бы спать. Не животное же, чтобы бегать и искать, кого в углу зажать или в туалете передернуть.

— Не здесь.

— Поехали ко мне? — предложила мягко. — Чаем напою, хорошо сделаю, спать уложу, завтраком накормлю.

Ехать не хотелось, но немного заботы не помешало бы. Только остаться на ночь не мог. Вчера уже оставался в клинике до утра, вторую ночь Сабина точно может проснуться и звать меня.

— Закрой дверь, — велел Регине, — и возвращайся, — третий час ночи, сомневаюсь, что ко мне назначено в это время.

— Хочу тебя, — оседлала и приложила мою руку к бурно вздымающейся груди, медленно ведя ладонью через пышные сочные формы к сосредоточению своего и моего, собственно, удовольствия. Я погладил кружево белья и сдвинул полоску в бок, но мобильный ожил совсем не вовремя. Игнорировать я не мог и не хотел. Дом. Возбуждение как рукой сняло. Даже друган в штанах перестал подавать признаки жизни В такое время меня беспокоили, только если что-то случилось с Сабиной.

— Роза Эммануиловна? — ответил моментально.

Мне пришлось рассчитать последнюю няню. У нас были разные взгляды на воспитание моей дочери. Пришлось просить экономку, ведущую хозяйство, и по совместительству мою троюродную тетку, остаться на ночь.

— Все в порядке? Что с Саби?

— Адамчик, дорогой, прости, что так поздно. Знаю, операция. Сабиночка плачет, не могу успокоить ее. Уже час закатывается, тебя зовет.

— Я понял, Роза Эммануиловна, буду через полчаса максимум, — подхватив Регину за ягодицы, снял с себя и поднялся. Сбросил операционную форму, оставаясь в одном белье, и быстро переоделся в свою повседневную одежду. Наверное, снова кошмар. В последнее время они участились.

— Что случилось? — Регина поднялась, поправляя рубаху и обеспокоенно разглядывая мое лицо.

— Дочь, — коротко ответил. Регина была в курсе моих проблем, не в подробностях, но общая картина известна.

— Я поспрашиваю насчет хорошей няни. Есть у меня знакомые, найдем, не беспокойся.

Даже собеседование проведу, прежде чем к тебе направить.

Я уже переоделся и готов был выдвигаться. Надеюсь, дорога не займет больше получаса.

— Спасибо, — коротко улыбнулся и вышел. Слышал, что Регина вздохнула: вероятно, ждала какой-то нежности, ласки, поцелуя на прощание, но это не про нас. Я не нуждался, а ее не собирался обманывать, вроде как между нами больше, чем просто секс. Не больше. Только он. Я не хотел сближаться и не хотел, чтобы она потом была в обиде.

Моя машина одиноко стояла на парковке, было еще несколько, но они настолько хаотично разбросаны, что появлялась иллюзия полного одиночества. В каком-то смысле так и было. У меня была своя маленькая семья, но полным я себя не ощущал. Когда-то что-то такое показалось, но забылось, прошло, временем стерлось. Оно если не лечит, то убирает запахи, штрихи, смазывает чувства до чего-то прозрачного, призрачного, почти неправды.

Или калечит. Такое тоже бывало.

Я крепко сжимал руль и думал о дочери. Моя маленькая красивая девочка. Ей было пять, и уже два года как она росла без мамы. И не говорила. Совсем. Нет, это не проблемы с развитием: Сабина в два года так болтала, не выключить! Не было у нее кнопки!

Но все изменилось. Она потеряла мать. Мадина не просто ушла ко Всевышнему, она сама это сделала, ускорила процесс, не стерпела ужасающей боли. Наша дочь это видела. Наблюдала конец. Я тоже, но не в реальном времени. До сих пор корил себя, что уехал на работу, оставил жену и дочь, не одних, но все же. Чувствовал, что Мадина подошла к краю, но в больнице я был слишком нужен. Полагал, что время у нее еще было. Ошибся.

По периметру двора были установлены камеры, и я их посмотрел. Бедная моя девочка… И ее мама тоже…

Мадина болела. Сильно. Я знал это, когда давал слово этой молоденькая девушке жениться на ней. Ей и Аллаху. Мы не знали, сколько ей отмерено, но я пообещал, что она не будет одна, что она проживет полноценную жизнь: максимально нормальную, с мужем и, возможно, детьми. Но это было под большим вопросом. Мы ждали только ее совершеннолетия.

Когда я давал это обещание, то был не просто свободен: я не верил в любовь как таковую, только в химию и физику между людьми. К Мадине относился с большой дружбой и… что уж там, жалостью. Мне ничего не стоила просьба ее отца и мольбы тети Анаид. Я хотел осчастливить девочку, светлую и добрую, которая могла в любой момент уйти. Я дал Слово. Я не знал, тогда не знал, насколько оно станет мне поперек горло ровно через год с небольшим. Кровью харкал и сбивал кулаки, но ничего нельзя было изменить. Ничего!

Я встретил Сашу. Олененка. Прекрасную молодую девушку с густой гривой пшеничных волос и огромными голубыми глазами. Как красивая длинноногая кобылка, что паслись в Кавказских горах. Я давно уже москвич, но не забывал, где моя малая родина.

Меня как обухом по голове: нужда, страсть, влюбленность. Как меня ломало. Как сложно было отпустить малышку. До нее у меня было много партнерш, а она стала по-настоящему моей: не прихотью, не телом, а женщиной, которая необходима. Хотелось любить сильно, сжимать в объятиях ночью, целовать руки днем, делать счастливой, заботиться и видеть мягкую улыбку на нежном лице. Я сдерживал эти порывы, потому что знал — жениться на ней не смогу. Но… Надеялся, что станет моей отдушиной, сердцем и женой, не официальной, но по любви. Готов был даже пойти на фактическую измену законной супруге: это не предательство любви, но все равно обман доверия и счастье на чужом горе. Я не поддерживал низости, но собирался стать подлецом. Мерзавцем для обеих по факту, но счастливым. Да, эгоизм, но я и не планировал подушку в раю получить.

Но Саша ушла. Маленький Олененок оказался слишком гордым и сильным. Смелее и благороднее, чем я.

Я давно не вспоминал ее. Так много воды утекло, столько случилось: взлеты и падения, рождения и потери, мы все изменились. Надеюсь, Саша счастлива и не держит на меня зла. Да что там, вряд ли вспоминает. Я причинил ей огромную боль, но прошлое давно в прошлом для нас всех. Мне тоже было тяжело, но я мужчина, и должен держать слово. Я не преследовал, не загонял, не охотится на своего длинноногого Олененка. Потому что тогда был бы не охотником, а горным козлом. Женщину легко сломать, особенно любящую, а я не хотел, чтобы моя Саша стала душевным инвалидом.

Пусть она будет счастлива, а я… Мы ведь с Мадиной неплохо жили в Нью-Йорке. Я знал, что не смогу полюбить ее, но мужем был во всех смыслах: не сразу, но… хм… получилось.

Если бы Саша не ушла, то, возможно, мой брак остался больше на словах, чтобы через год вернуться к ней без налета физической измены. Но Олененок убежала, а я остался в Штатах намного дольше.

Через год Мадина забеременела. Был ли я рад? С одной стороны, хотел ребенка, жена тоже радовалась искренне. Но выносить и родить с аутоиммунным заболеванием — огромный риск, почти всегда неоправданный. Мадина умоляла меня, на коленях стояла, и я сдался. Она знала, что ее время не бесконечно, и хотела хотя бы попытаться оставить след.

Мы смогли: контроль врачей, практически всю беременность жена лежала на сохранении — Сабина родилась. Это было сложно, но для обеих наших семей — огромная радость. Только болезнь начала прогрессировать: Мадина продержалась еще три года, потом боли стали невыносимыми, ничего не помогало. Жена хотела умереть рядом с нами, а не в хосписе.

Меня не было дома, медсестра отвлеклась, а няня не уследила. Мадина утонула в бассейне — это официальная версия. Но я знал, что это не роковая случайность, а самое трагичное, что это видела наша дочь. Увы, иногда боль сводила с ума.

Сабина бежала, плакала и звала маму. Она упала и сломала ногу. Но я не думал, что она замолчит. Ведь ребенок! Они должны забывать! Но дочь упорно не произносила ни слова, а у меня просто опускались руки. Не знаю, что делать и к кому обращаться. Никто не смог помочь, осталось надеяться, что с возрастом речевой блок уйдет. И продолжать работать с психологами.

— Роза Эммануиловна, — вошел в детскую. Она качала Сабину, сидя на кровати, та вроде успокоилась, но хныкала. — Спасибо, — шепнул и осторожно забрал дочь. — Идите, ложитесь.

Сабина открыла темные глазки и прижалась ко мне, зарываясь в одеяло так, что тугие кудри скрыли личико. Моя маленькая дочурка. Моя принцесса. Как же я рад, что она у меня осталась, и как больно, что она страдала.

— Сон приснился? — я старался постоянно с ней разговаривать, занимался по мере возможности, нанимал людей — врачей, психологов, нянь, но все шло по одному месту.

Сабина если не принимала человека, то начинала плакать. унять практически нереально.

Дочь кивнула и потянулась к альбому. Она хорошо рисовала, так мы общались.

— Не нужно, солнышко. Поздно уже, завтра расскажешь, — погладил кудряшки. — Ножка не болит?

Тот перелом тоже не прошел бесследно. До сих пор занимаемся физиотерапией. Не хочу, чтобы моя девочка хромала.

Сабина отрицательно покачала Головой.

— Саби, давай включу ночник, — щелкнул выключатель, и по потолку поплыли яркие созвездия. — Быстро обмоюсь, — я пах больницей, — и почитаю тебе. Согласна?

Сабина улыбнулась. Книги она обожала и для своего возраста прекрасно читала: не вслух, про себя, увы. Когда я просил пересказать сказку, она рисовала ее: подробно, с деталями, изображала каждую мелочь. У нас много альбомов с ее рисунками. Сабина набила руку и даже сама начала писать печатными буквами, немного, но правильно и даже не по слогам. Правду говорят: где-то убыло, а где-то прибыло…

Утром я дополнительно позвонил в агентство по подбору персонала, меня там уже хорошо знали. Несколько нянь вышиб за последние два месяца.

— Мария, еще раз повторяю: мне нужна няня на полное проживание, с медицинским образованием и знаниями физиотерапии. Чуткая, внимательная, добрая. Я что, много требую?

— Адам Булатович, это очень сложный запрос, — вздохнула, а голос дрогнул. Я ведь не злой, но доводить меня не надо. Поиск нянь скоро сделает меня неврастеником! — Мы ищем, но быстро не факт, что получится… — блеяла и заикалась в трубку. Ну звездец!

— Маша, девочка, я плачу вам такие деньги, — видеть не видел барышню в глаза, но тут либо ругаться матом, либо тихо кипеть. — Руки в ноги и ищите! — грубо закончил. Контакты для собеседования оставил Регины Клычковой. Пусть ко мне приходят уже после нее. Сил нет на каждую нервы тратить. Если из десятка одна более-менее, уже удача.

Запрос сложный, понимаю, но у меня безвыходная ситуация! Я даже готов быть более лояльным и повысить жалование, хотя и так платил больше, чем ставка по рынку. Ну млять, пять нянь за два месяца! Это я слишком требовательный или они не квалифицированные?

Вопрос без ответа. Надеюсь, в этот раз повезет…

Настоящее

Саша

Что же случилось? Я завершала процедуру клиента, но все время отвлекал телефон. Олег звонил. Надеюсь, у них с моим Тимкой нет обострений? Суббота, они оба дома, и в последнее время все чаще ссорились. У всех в моей семье человеческий график, это я работала без выходных. Да, ломовая лошадь. А что делать, когда ипотека, сын и никакой помощи. Привыкла, закалилась, понюхала, что называется, жизнь.

— Сашенька, почему вы уходите? У вас золотые руки! — похвалила клиентка.

— Красотка! — я искренне восхитилась, подавая зеркало.

Вот что сказать? Что мне указала на дверь хозяйка салона? И плевать, что у меня запись на месяц вперед. Я здесь уже год по субботам и воскресеньям подрабатывала: деньги хорошие за косметические процедуры, уколы красоты, ботекс. Я дипломированный медицинский работник с опытом, поэтому и люди готовы платить, и руководство держалось за меня. Но…

Неожиданно ко мне начал проявлять интерес муж хозяйки салона. Телефон мой достал, писать начал, заигрывать и компрометировать. Я раньше в такие ситуации не попадала и как вести себя не знала. Взяла и рассказала все начальнице. Я кобелей на дух не переносила! Думала, обманутая жена будет мне благодарна. Как бы не так! Разлучницей и завистницей оказалась именно я. Безработной, что важнее. В больнице мне платили не так хорошо. Смены в салоне в конце месяца покрывали полностью ипотечный платеж: двушка пятьдесят квадратов в Подольске, на Москву мне пока не удалось заработать. Слишком дорого. Но и здесь люди жили, а до столицы электричка всего час идет.

— По семейным обстоятельствам, — ответила стандартно. Начальница грозилась отправить меня в черный список косметологов, если хоть кто-то узнает реальную причину моего ухода. Мне ни ее, ни мужа этого позорить ни к чему. Но не факт, что она просто из вредности уже не сделала подлость. Я же вроде как соперница!

— Саш, можно вопрос задать?

— Конечно, — улыбнулась дежурно. Устала я. Двенадцать часов на ногах. Всем навела красоту перед уходом. Теперь домой бы добраться. Может, Олег все же приедет за мной? Поздно уже.

— А вам сколько лет?

— Тридцать, — чистая правда.

— У вас такая идеальная кожа и форма губ. Вы давно подкалываетесь?

Здесь надо бы сказать, что я сама не пользуюсь филлерами: от природы кожа хорошая и губы полные, с четким контуром, но профессия обязывала: у меня получалось быть ходячей рекламой уколов красоты. Но! Я ведь здесь больше не работала: последний день сегодня, поэтому правду скажу.

— Все натуральное.

— Не верю! — воскликнула клиентка. Я только пожала плечами. Дело ваше.

Еще полчаса прибирала рабочее место и складывала в пакет мелочи, принадлежавшие мне. Я уже кинула клич девчонкам в чате мастеров, что готова к работе и свободна на выходных. Мне катастрофически необходим дополнительный заработок.

— Олег, звонил?

— Ты скоро? — интонации нетерпеливые и недовольные.

— Только с работы выхожу. Думала, ты заедешь.

— Жду дома, — проигнорировал мои ожидания и отключился. Мне осталось только хлопать глазами и смотреть на потухший экран. Что-то точно случилось. Сыну позвонить, что ли? Ладно, разберусь. Олег и так вечно недоволен, что я за ним все через Тимошу проверяла. Да, шестилетний мальчик иногда поумнее взрослого.

Что ни говори, а у моего Тимофея гены хорошие: его биологический отец умен и талантлив, несмотря на сволочную кобелиную натуру. Я тоже не дурочка, разве что в любви.

Мальчик у меня рос разумным не по годам: читал, писал, разбирался в технике, что-то мастерил постоянно. Иногда такое, что весь подъезд рыдал: ребенок взял у соседа паяльник, а потом весь дом без света сутки сидит. Кто виноват: сосед, который дал, или мальчик, который попросил? Мнения обычно расходятся. Зато Тима проверил очередную теорию. Он рос не врачом, а исследователем-экспериментатором!

Я вызвала эконом-такси, потому что автобус ждать не меньше получаса в вечернее время в этом районе. Скинула сыну данные по водителю и машине — Тимоша у меня, если что, и полицию вызовет, и меня через геолокацию найдет. Олегу это бесполезно. Он сообщения через раз читает. Только если ему что-то нужно.

Я тяжело вздохнула. Он появился в моей жизни, когда я накопила на нормальный ремонт: Олег занимался этим и брал меньше, чем бригада и тем более агентство. Я одна с трехлетним Тимой — и тут мужчина: рукастый, не злой, симпатичный. Если я задерживалась в клинике, он из садика сына мог забрать, а я приходила и кормила его ужином за это. Мне плакать хотелось от того, что чужой человек помогал, хотя его дело — только ремонт! Мне просто необходимо было мужское плечо, толика нежности и капля заботы. На том и сошлись.

— На БелЫнского? — уточнил водитель с акцентом. Я кивнула. Не люблю болтать в поездке, притворюсь немой.

Отвернулась к окну и задумалась, когда с Олегом стали сожителями, а не парой. Мы не были женаты, просто жили вместе. Я не спешила расписываться: у меня ипотека, а мужчины в моей жизни слишком часто козлили, чтобы довериться полностью. Именно поэтому выплачивала за квартиру сама, чтобы не лишиться ее в случае чего. Хватит, намыкалась по съемам!

Олег помогал по дому, если что-то починить нужно, платил коммунальные платежи, из садика забирал моего сына, а я кормила его, убиралась, работала семь дней в неделю и спала с ним.

Последний пункт стал в последнее время камнем преткновения: я слишком уставала, а Олег желал сексуальную активную кошечку. А я… Я не хотела. Может, вымоталась, и либидо на ноль упало, а Олег никогда не был чемпионом по женскому оргазму. Не знаю, мы точно двигались к концу, а единственное, о чем я переживала — как успеть вернуться из больницы и сына из садика забрать. Я в местном многопрофильном центре работала медсестрой пять дней в неделю, но из-за того, что отказывалась от ночных смен, значительно теряла в доходе. Но куда мне Тиму! Я ведь университет так и не закончила: на вечернем (ага, одно название от вечернего) в рамках переквалификации пыталась физиотерапию освоить, но не выдержала, сломалась. Просто устала, силы закончились.

Когда я выбрала родить, то поставила ребенка выше себя. Он меня не просил об этом выборе и рожать себя тоже. Ту самую нищету плодить. У меня никого в Москве не было. Про Сафарова и слышать не хотела, да и он про меня. Быстро женился и свинтил в Америку. На том его любовь закончилась.

В Ярославль возвращаться было бессмысленно, там меня не особо ждали: у отца новая семья, и лишние рты не нужны, а квадратные метры не резиновые. Но я выжила, выносила, родила — все, что обещала своему сыну, когда убегала от его биологического отца, исполнила. Все у нас будет хорошо. Все! Мы не миллионеры, но квартира есть, работа есть, руки с ногами тоже имелись.

— Я дома! — крикнула, открыв дверь. Бардак увидела сразу… — Тима! — позвала сына. Он после себя обычно убирал, а сейчас у нас на полу можно наскрести на целого колобка, а может и двух! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… — Вы где? — надела домашние тапочки.

— Вернулась? — Олег из спальни вышел недовольный. — Полюбуйся, что твой сын сделал! — и тряхнул головой. Мука в волосах? Хм, с чего бы это?

— Где Тима? — подозрительно сощурилась.

— В углу.

— Где?! — я никогда не наказывала сына. Да, любознательный, да, его эксперименты порой шумные и грязные, но он никогда не оставлял бардак, всегда прибирался. Это не ради каприза или из-за шкодливости: это любознательность и кругозор ребенка. — Тима? — щелкнула свет в гостиной.

— Привет, мам, — он стоял в углу и собирал кубик-рубик. — Есть! — и глянул на часы: — Меньше трех минут. Побил свой прошлый рекорд. Круто, да? — на меня смотрел в ожидании реакции.

Я только изумленно села на диван. Среднестатистическому человеку нужно три часа, чтобы освоить базу кубика, а тут минуты… Я лично и за десять собрать не смогла бы, не мое это. Причем десять часов, не минут!

— В темноте… — только ахнула.

Паркет скрипнул, и сын тут же весь подобрался, я даже сказала бы — набычился. Тима внешне в меня пошел: светловолосый, белолицый, с веснушками, и только глаза темные, да комплекция уже проглядывалась отцовская. Для шести с хвостиком лет — у меня рослый мальчик.

— Теперь вот идите и вместе полы мойте, — Олег включил хозяина дома и руки на груди сложил очень властно. Что-то новенькое…

— Тима, почему ты не убрал за собой? — мягко спросила. На него не нужно кричать: он разумный и честный, сам все расскажет.

Сын молчал и смотрел пронзительными темными глазами исключительно на «чужака». Для него Олег почему-то остался именно таким — чужим дядей. Сын ничего не говорил, не жаловался, не плакал особо, даже когда маленьким был. Мне даже казалось, что он с моим молоком впитал: нам с ним легко в этой жизни не будет и нужно терпеть — сжать зубы и идти вперед, падать и расшибать колени, но подниматься молча и снова вперед. Тимофей вырос удивительно терпеливым мальчиком. Это хорошо, но… Меня иногда накрывало осознание: я не смогла дать сыну детство, которое должно быть у ребенка, беззаботное и в достатке. Я старалась, очень, но по первой главной целью было просто накормить сына, даже не себя, дать ему крышу над головой и безопасность, остальное вторично.

— У него спроси, — кивнул на Олега, продолжая буравить того тяжелым взглядом. В такие моменты он напоминал мне Сафарова. Те же глаза…

— Улыбнись, — погладила по волосам. Я не хотела видеть в сыне свое разбитое сердце.

— Олег? — повернулась в ожидании объяснений.

— Хотел, чтобы ты увидела, чем Тимофей занимается! От него одна грязь!

— Я прекрасно это вижу, — поднялась решительно. — Но я не понимаю, чего ты взъелся? Это ребенок. Это мой сын. Это его дом.

— Хорошо, — Олег презрительно скривился, — я скажу: я от вас устал! Все! — и скрылся в спальне. — Живите сами! — показал собранную сумку. — Для тебя всегда сын на первом месте, а я так… Нянька бесплатная. Чао!

— Это из-за меня, мам? Ты теперь будешь плакать? — и так плотно сжал губы, сдерживаясь изо всех сил. Тима пытался быть взрослым и сильным, но он всего лишь маленький мальчик.

— Я не буду — с уверенностью произнесла. Однажды он услышал, как я рыдала. Поссорились с Олегом, и тот ушел. Плакала я не из-за его исчезновения в ночи, а потому что рыбой холодной назвал. В постели плохо старалась. Так обидно стало. Вроде женщина, говорили, что красивая, а на деле никому не нужная.

Сколько раз мне предлагали подзаработать эскортом… Вроде как на милашек сейчас спрос большой. Тем более тех, которые больше двух слов связать могли в одно предложение. Это, как оказалось, сейчас актуальный запрос. Тупенькие хищницы уже не в моде.

Любовницей быть предлагали почти везде, где работала. Мать-одиночка, молодая и красивая — мужчины считали, что я должна ноги и целовать за предложение подбросить мне деньжат на тампоны. Так, наверное, было бы легче, но я предпочла работать руками и головой.

Иногда я размышляла, с обидой, да: осталась ли во мне та чувственная молодая девушка, что так искренне любила и отдавала себя мужчине? Не знаю. Наверное, нет.

Тима тогда под дверью стоял и слышал все. Его ругань разбудила. Этих слез он не простил Олегу.

— Пойдем, поужинаем и полы помоем, — обняла сына. — Дядя Олег так решил, а раз решил, то скатертью дорога, — протянула руку, и Тима отвесил мне пятюню. — Ух, и рука у тебя! Силач!

— Я буду тренироваться и всех плохих дядек победю! — грозно заявил мой защитник.

— Нет уж! — мальчика нужно воспитывать правильно. — Невест защищай, а мама разберется.

Мы прошли через коридор, и я остановилась напротив входной двери, рассматривая висячую конструкцию, которую не заметила сразу. Бечевка, груз, ведро — очевидно, что в нем была мука, но каким образом она оказалась на голове Олега?!

— Сын, это что за народное творчество? — кивнула на ведро.

— Это засада, — ответил веско. — От врагов.

Я только рассмеялась.

— Пылесось, разведчик, а я приготовлю что-нибудь.

В воскресенье, пока сын бегал с дворовыми друзьями на площадке, я в телефоне открыла таблицу и подбивала дебет с кредитом, планировала расходы на следующий месяц с минусом дохода от салона. За последние семь лет я усвоила, что работа есть всегда, вопрос только в том, готова ли ты ее делать.

Я вздохнула, поднимая лицо к ласковому июньскому солнцу. Хотелось уже выдохнуть и найти дело, которое покроет все потребности, и не нужно будет носиться по всему городу с места на место.

— Привет, Маш, — ответила на звонок подруги.

— Сашка, тема есть! — настолько возбужденная, что, даже не поздоровавшись, начала рассказывать: — Нужна няня!

— А я причем?! — первая реакция.

— Ты не поняла: какому-то очень важному из очень обеспеченных нужна няня Для ребенка С образованием медсестры и навыками физиотерапевта.

— Маша, я же не доучилась. У меня нет диплома, и я совсем не няня, — терпеливо объясняла.

— Слушай, там такая зарплата… Я тебе скинула детали вакансии, глянь почту, а потом перезвони мне.

Я скептически фыркнула, но послушалась. О-о-о… Сумма меня лично убедила, что я немного няня, но проживание на территории работодателя мне не подходило. У меня Тима, у него садик, а еще больница.

— Нет, Маш, — вынуждена была отказаться. — Заманчиво, но кто меня с сыном возьмет?

Там же жить нужно…

— Сашка, я точно знаю, что няню ищут давно. Сходи на собеседование, поговори, может, на выходных будешь помогать с физио. Тебе это ничего не стоит, а там, глядишь, наладится все.

Она скинула мне адрес крупного медицинского центра в Москве и контакты некой Регины Клычковой.

В понедельник я подменилась сменами, освобождая утро, закинула сына в садик раньше всех в дежурную группу и поехала в столицу на поезде.

— Извините, — подошла к стойке администратора, — мне нужна Регина Клычкова.

— Вы записаны на прием? Подскажите вашу фамилию?

— Нет, я не на прием. Я на собеседование.

Девушка попросила подождать и схватилась за телефон. Минут пятнадцать я сидела в холле, затем меня проводили наверх. Как я поняла, эта Регина была заведующей и сейчас на планерке.

— Вы ко мне? — высокая эффектная рыжая женщина средних лет стремительно пронеслась мимо, распахивая дверь кабинета. Я зашла за ней, мельком осматриваясь.

— Здравствуйте, меня зовут Александра Лисицына, я пришла на собеседование на должность няни.

— Няни? — рыжая (она лично не представилась, поэтому буду называть ее так) бросила на меня короткий оценивающий взгляд. — Сколько вам лет? — почему-то поинтересовалась.

— Тридцать лет.

Взгляд показал, что возраст ее устроил, а вот то, что я на него не выглядела, — не очень.

— Няня нужна с проживанием, но вы, наверное, замужем?

— Нет, не замужем, но у меня сын, поэтому…

— Я думаю, Александра, — не дала мне даже договорить, — вы вряд ли нам подойдете, — сопроводила отказ холодной улыбкой. Я ей не понравилась. Что-то в моей внешности смутило. Или… Вероятно, муж-потаскун, который не давал прохода няням. Наверное, поэтому они у них не задерживались.

— Спасибо. До свидания, — направилась на выход. Не то чтобы сильно хотелось, но осадок от ледяного приема остался.

Дверь стремительно распахнулась, смачно ударяясь о стену: я не успела среагировать и налетела на мужчину в белом халате.

— Извините, — потерла щеку, стетоскоп царапнул, затем подняла глаза и… открыла рот от изумления.

Адам. Адам Сафаров. Адам Булатович Сафаров. Моя первая настоящая любовь. Мое самое большое разочарование. Отец моего сына. Сына, прекрасного и чуткого мальчика, которого этот мужчина совсем не достоин.

— Саша?! — не меньше моего удивлен. — Сашечка, — слишком нежно. — Олененок… — почти шепотом.

Я сглотнула, услышав его мягкое и бархатное. Ласковое прозвище, которое шептал в моменты наивысшей страсти и невероятной нежности.

— Откуда? — Адам шагнул ко мне и сжал плечи. Так, словно бы не прошло семи лет! Магия приятных воспоминаний спала: я скинула его руки и… дала дёру! Приехать сюда было большой ошибкой, а этой встречи не должно было случиться вовсе. Бежать. Бежать!

Весь рабочий день у меня все валилось из рук. Нужно быть сосредоточенной: пациентам не витамины колола, а химиотерапию смешивала, а я вся в мыслях о Сафарове. Видела его мельком, но запомнила, как на четкой фотографии. Те же темные глаза, гордый профиль и широкий разворот плеч, только в черных волосах слегка посеребрило, а между глаз тревожная морщинка отпечаталась четче, а ему ведь только тридцать семь. Что на него так повлияло? А что он подумал, увидев меня? Вспомнил точно, но ёкнуло ли что-то? Как меня оценил за прошедшие годы? Было любопытно, совсем чуть-чуть. Но, надеюсь, я этого никогда не узнаю. Пусть живет свою жизнь, а мы будем жить свою!

— Мама, — я забрала сына из сада и уже подходила к дому, — смотри, какая тачка! — ткнул пальцем в огромную черную машину. Раньше здесь таких не было.

Я прибавила шагу интуитивно. Противные мурашки похолодили спину. Предчувствие?

— Саша? — услышала знакомый баритон и ускорилась практически до бега. — Саша! — это уже властно и нетерпеливо.

— Мам, тебя зовут, — Тима пытался обернуться, но я буквально затащила его в подъезд, резко потянув дверь на себя. Сафаров. Это уже не рыбалка, а какая-то охота человеком на человека получается? Что ему нужно?! Реально хочет, чтобы я няней в его доме была?! С ума сошел в своей Америке!

Спокойней стало, только когда в квартире оказались, и то всего на минуту. Потом к нам постучали.

— Мам, не волнуйся, — сын упрямо вздернул подбородок. Ох, кого-то он мне этим напомнил! — Я устрою ловушку!

Ой не-е-ет!

Адам

Не верю! Неужели это Саша? Моя хрупкая нежная Саша? Мой Олененок с большими влажными глазами и облаком пшеничных волос? Сегодня эта роскошь была собрана в небрежную толстую косу, но Саша не срезала и не состригла локоны, не поддалась модным тенденциям, осталась все той же русской красавицей. Моей красавицей. Нет… Не моей, давно не моей.

— Адам! — Регина схватила меня за руку, не дала броситься за беглянкой. А я хотел догнать, просто удостовериться, что мне не почудилось. — Что происходит?

Я обернулся, не мог даже взгляд сфокусировать, мыслями в прошлое вернулся. Саша ведь уехала. Я узнавал! В Нью-Йорке задержаться пришлось, но по возвращении у знакомых из нашей больницы осторожно интересовался Лисицыной: вскользь услышал, что вернулась в Ярославль.

Тогда даже облегчение испытал: далеко, не достану. У меня жена больна и маленькая дочь на руках — нельзя было Олененка впутывать в свою семью. Да, малодушно хотелось все бросить и быть счастливым с прекрасной девушкой, но я не смог бы этого сделать. Оставить родного ребенка — никогда. Меня не так воспитывали. Дети — это наше все.

Но если узнал бы, что она рядом, в Москве… Не устоял бы, прошелся бы своими грязными сапогами по ее жизни. Семь лет прошло, а эта хрупкая девушка отзывалась где-то в глубине моего очерствевшего сердца. я врач, и у меня были потери: мое личное маленькое кладбище, и похоронены там не только чужие люди.

— Откуда она здесь? — требовательно спросил Регину.

— Кто? — она словно бы искренне не понимала. Да, ясно все. Я редко проявлял эмоции ярко, и Регина все верно считала. Встреча с Олененком меня поразила. Приревновала, видимо. Странно. Я ничего и никому больше не обещал. Дорого эти обещания обходились мне.

— Регина, эта девушка. Почему она была здесь? Пациентка? Знакомая? Кто? — сам поразился, насколько мне важно было знать. Я буквально требовал ответа, нетерпеливо постукивая носком туфли. Зачем? Так бы я знал! Надо!

— Это соискательница на должность няни, — нехотя призналась. — Вы знакомы?

— Няни? — изумленно проговорил. Саша будет жить в моем доме и заботиться о Сабине? Воздух с треском вырвался из легких.

— У меня сегодня еще три собеседования, — начала Регина, — а эта явно тебе не подходит, — сверлила желтыми глазами, ожидая ответа.

— Отменяй все, — стремительно направился к выходу. Я нашел свою идеальную няню. Да будет так. Судьба, значит.

— Адам! — услышал в спину, но не остановился. Сейчас есть два важных вопроса, которые можно если не решить окончательно, то объединить и посмотреть, что из этого получится.

Сегодня у меня не было операций, только административная работа и пара сложных случаев, которые нужно обдумать и поделиться соображениями с коллегами. Практически свободен, как тот самый Добби!

— Меня нет, — велел секретарю не беспокоить, громко захлопывая дверь в кабинет. Первым делом нужно найти Сашу, дальше уж подберу слова. Как-нибудь с горем пополам. — Салам алейкум, брат! — набрал Хана из силовых структур.

— Алейкум ассалам, Адам, чем могу? — радушно приветствовал он.

— Хан, братишка, человека нужно найти.

— Денег должен? Ноги вырвать? — я закатил глаза. Шуточки за двести по-дагестански.

— Женщину, — коротко ответил.

— Так и говори сразу: человека с грудью!

— Хан, я серьезно. Возьми яйца в руки, сожми и полегчает. Не будет бить в голову, ударит в ладошку.

Хан ржал еще минуты две, но отпустило: понял, что мне реально не до шуток.

— Записываю.

— Александра Яковлевна Лисицына, тридцать лет, родилась в Ярославле, — назвал еще несколько общеизвестных фактов.

— Через час позвоню.

К вечеру у меня были номер телефона, адрес рабочий и домашний. Саша жила в Подольске. Пришлось отменить все дела и рвануть в область до вечерних пробок. Перехвачу ее возле подъезда: пока смутно представлял, как прощения буду просить, да еще и работу предлагать. Она ведь откликнулась на вакансию, значит, ей это нужно. Вот только сомневаюсь, что Саша захочет иметь дело со мной. Годы стремительно пролетели, многое изменилось, а что с ее обидой стало? Мой Олененок видеть меня не хотела, на звонки не отвечала, на работу не выходила. Заболела — так сказали тогда в сестринской. Отрезала меня от себя так же резко, как и я, когда пришлось признаваться, что женюсь. Меня самого тогда так накрыло: только выть, кататься по полу и сыпать проклятия на свою же голову оставалось. Утром полегчало. Да, я хотел объяснить Олененку ситуацию и дать мне год! Год — это не так много! Но она выдрала меня с корнем из своей жизни. Нежная, но гордая девочка. Я мечтал, чтобы она была со мной, но восхищался, что остались на свете женщины, которые свою честь и достоинство ставили выше мужской прихоти. Саша лучше меня, и я это признавал. Я дал ей жить без своего назойливого внимания. Я искренне желал ей счастья.

Я усмехнулся, барабаня пальцами по рулю. Судьба коварна, и я снова под окнами своего Олененка, только это совсем другой дом, другой я, другая она.

Что мне сделать, чтобы Саша согласилась помочь? Она всегда нежной и доброй была, людям готова помогать, обо мне заботилась искренне. Но как эти семь лет изменили ее? Замужем, наверное. Может, и дети есть. Да, вакансия и требования не для семейных, но раз Саша пришла на собеседование…

Я выдохнул, откинулся на сиденье и сканировал местность. В мыслях то и дело всплывали образы из прошлого, а я их с интересом накладывал на «новую» Сашу. Длинные пшеничные волосы, тонкий стан, розовые губы и бездонные большие глаза. Только раньше в них отражались восторг и любовь, а сейчас — настороженность, недоверие, опасливость. Дикая лесная лань. Гордое прекрасное животное, которое встретилось с обманом. Грустно сознавать, что и я приложил руку к ее разбитым розовым очкам, а судя по стремительному побегу — Саша не простила меня. Оставалось только надеяться, что жизнь у нее сложилась счастливо.

— Саша? — удивлено шепнул, заметив тонкую фигурку с гривой светлых волос, а рядом мальчонка — худенький, но рослый. Она держала его за руку и спешила домой. — Саша! — крикнул. Куда?! Олененок так припустила с пацаненком, что мне только дверь удалось поцеловать.

Если бы я легко сдавался, то не был бы одним из лучших кардиохирургов Москвы! Что я сделал? Дождался какую-то бабку и проскользнул за ней! Хотел проскользнуть.

— Куда лезешь поперед бабки?! — воскликнула она, походной палкой перекрывая мне дорогу.

— Прошу, мадам, — сделал реверанс, включая все свое кавказское обаяние. Тише едешь, дальше будешь!

— То-то же, — воодушевилась и пошла еще медленнее. Да что такое!

На этаж я все-таки поднялся. Старый дом, жильцы тоже немолодые, запах, соответственно. Как Олененка сюда занесло?!

— Саша! — сначала тихо стучал. — Саш! — потом тарабанил. Практически отчаялся, готовый ночевать под дверью, когда та неожиданно скрипнула. Я нажал на ручку и толкнул ее. Дальше какая-то проволока скользнула по ноге, натянулась, странный треск, белая пыль, удар и тишина…

— Он живой вообще? — услышал детский голос, любопытный, но явно не скорбящий о моей возможной кончине.

— Живой, — это Олененок. — Тима, что было в том ведре? — с негодованием.

— Ну так, по мелочи… Болты, бутылка с водой, конструктор железный, ну и мука.

— Какая шишка… — Саша как всегда сочувствовала, даже мне. Ко лбу приложили что-то холодное, и я открыл глаза. Губы Олененка были в паре сантиметров от моих. такие же яркие, сочные, с оттенком порочной невинности. Именно так я Сашу воспринимал: вечно непорочная блудница. Это не про образ жизни и не оскорбление, это энергия женщины: мягкая и материнская, но с такой мощной страстностью, что дыхание перехватывало и мысли опускались ниже пояса. Смертельное для мужика комбо.

— Что это за мальчик? — спросил, переводя взгляд на пацаненка. Светленький, с темными глазами и упрямо поджатыми материнскими губами. Лет шесть, вероятно, на год старше моей Сабины. Да. Да… Так, стоять! Это что получается? Если это не младший брат, то… Мой пацан? У меня по математике, химии и физике пятерки с плюсом, мать вашу! Я считать умел! — Саша? — ее молчание мне не нравилось.

— Тима, — она взглянула на мальчика, — принеси стакан воды гостю.

Тот самый Тима посмотрел на меня категорически враждебно:

— Маму тронешь, получишь, — пригрозил маленьким кулаком и исчез из комнаты.

Саша отошла от меня, грозно руки на груди сложила, смотрела дикой валькирией. Я попытался ответить уверенным взглядом, но мне на глаза шмякнулась влажная салфетка. Я коснулся лица и посмотрел на руку. У меня тесто на роже замесили?!

— Что тебе нужно, Сафаров? — поинтересовалась враждебно.

— Чтобы ты ответила на вопрос: кто этот мальчик?

Я ястребом наблюдал за ней, нервы ее на прочность проверял: дрогнет, смутится, выдаст ли тайну, и есть ли она вообще, тайна эта?

— Мой сын, — гордо и с такой всепоглощающей нежностью, а я, наоборот, с обманчивой мягкостью:

— Сколько ему?

Если Олененок скрыла беременность, обманула меня — порву! Потом соберу и снова порву! И только потом обниму и никогда не отпущу! Мы любили друг друга когда-то, но если Аллах скрепил наше чувство кровью, значит, эта женщина принадлежит мне, а я ей. Это данность. Истина. Пара на уровне, что выше грехов. Я не был счастлив. Саша тоже не выглядела довольной жизнью. Судьба, не правда ли?

— Шесть.

Я поднялся и пошел на нее, буквально задевая головой висячую люстру. Дыхание сбилось, а в душе то вой, то стон. Почему же она молчала! Как могла скрыть такое?!

— Он же мой, да? — сжал хрупкие плечи, в глаза бездонные заглянул, на губы розовые жадно накинуться хотел. Семь лет. Семь! А мне по-прежнему голову сносит: я надышаться свежестью луговой травы и ромашек не мог. Той самой, что от нее, Олененка, волнами чарующей нежности исходила. — Мой?

— Нет, — холодно, бесстрастно, с улыбкой женщины, которой Саша никогда не была. Бездушной и жестокой.

— Ты обманываешь меня, Олененок, — я ей не верил.

— Отчего же? — пожала плечами, сбрасывая мои ладони, отстраняясь равнодушно. — Не один ты играл в свою игру. Я тебя не любила, Сафаров, — вздернула подбородок. — Замуж хотела, прописку московскую хотела, денег хотела. Не вышло, — развела руками и усмехнулась.

— Ты лжешь, женщина! — во мне поднялась южная кровь отца, которую старался держать в узде. — Врешь, Саша? — клацнул за руку и к себе подтащил, не задумываясь, что делаю больно.

— Помнишь, в Ярославль летала? Да, там и встретила первую любовь! Потом живот свой пристроить к тебе пыталась!

— Не верю! — не могла она быть такой тварью! Это же Олененок!

— Да, Адам! Да! Вот такая я тварь! — словно мысли мои прочитала. Или я вслух рассуждал.

Сложно поверить, что я, получалось, совсем не знал ее. Ведь если это ложь, то она бессмысленна! Зачем Саше врать? Наоборот, могла бы алименты потребовать, квартиру нормальную, сына признать, а она… Значит, понимала, что тест сделал бы (мальчик совсем не похож на меня), и дельце не выгорело бы. А гнев мой был бы разрушителен. Он и сейчас меня изнутри выжигал. Я же любил ее! Верил. И надеялся. Сегодня целый день надеялся…

— Ах ты су… Черт! — воскликнул, когда меня окатили холодной водой. Обернулся и встретился с пронзительным и упертым взглядом, очень воинственным и серьезным для детского лица.

— Маму не трогай… — мальчик держал в руке швабру. Этот шестилетний ребенок готов драться за эту… неверную особу. Получалось, мать из нее неплохая вышла, в отличие от возлюбленной, неверной и подлой.

— Я не трогаю, — отпустил Сашу и отошел, проводя руками по лицу. Потом, все потом. Спина мокрая прямо до пятой точки, ну точно обоссался!

— Уходи, Адам, — ее голос был странно обессиленным. Неужели тоже ждала нашего разговора? Выплеснуть обиду хотела? Жестокий способ выбрала и действенный. Я подло тогда поступил, но я любил ее.

— Я по делу пришел, — собрался и деловито ответил. — Мне нужна няня для дочери.

— Нет! — воскликнула Саша слишком поспешно. — Подыщите с супругой кого-нибудь другого.

— Мадина умерла, — сухо отозвался, беря эмоции под контроль, прощаясь с образом нежного Олененка, который сам себе нарисовал. Никогда она не была той, кем я ее считал, но… Мне нужна помощь с Сабиной, а у Александры Лисицыной были все подходящие компетенции.

— Прости, — отвела взгляд. — Соболезную.

— Мам, — Тима так и стоял со шваброй, но, видимо, устал и опустил руку, — мне его выгонять или как?

Она рассмеялась так по-доброму и погладила его по щеке с легким налетом веснушек, как у нее самой.

— Неси тряпку, убирать будем.

Мальчик послушно кивнул, но на меня смотрел с подозрением.

— Ну и шишка у вас, — заметил, проходя мимо, и показал жестом, что наблюдает за мной.

Саша пригладила растрепавшиеся волосы и ровно взглянула на меня:

— Ты же понимаешь, что я не могу работать на тебя?

— Почему?

Саша всплеснула руками, снова раздражаясь, но выдала только:

— После всего?!

Я присел на диван своей мокрой задницей и попросил ее сделать то же самое. Поговорим, как взрослые, деловые люди. Ну и что, что я мокрый, с белыми разводами на пиджаке и мучными подтеками на морде.

— Моей дочери нужна помощь, Саша. Что бы между нами ни произошло, она важнее моих чувств. После смерти матери Сабина перестала разговаривать, а еще ей нужно разрабатывать ножку. Она сломала ее в три года и до сих пор хромает, есть проблемы с чувствительностью пальцев… К ней приезжает врач, но наблюдать ее нужно постоянно.

Саша слушала внимательно и заинтересованно. Я не видел в ней злости и не чувствовал радости от того, что меня так наказала судьба. Я вкратце объяснил обязанности и озвучил все требования. Плюсы тоже.

— Адам, я сочувствую тебе. Это правда. Но я не могу переехать в дом к пациенту. У меня сын, работа, обязательства.

— Переезжай с мальчиком. Это вообще не проблема. Возможно, даже плюс. Сабина не так много общается со сверстниками.

— Я не хочу работать на тебя. Так понятнее?

— А я хочу, чтобы ты работала на меня. Давай искать компромисс.

— Да иди ты… Тима! — неожиданно раздосадовано воскликнула. — Ты почему уши греешь?

— Замерзли, — нашелся парнишка. Я даже рассмеялся. Для своего возраста очень смышленый.

Я недолго думая решил привлечь ее сына на свою сторону. Пусть и Тим поучаствует в выборе. Отчего нет? Мне он показался чутким мальчиком.

— Тим, ты проходи, давайте обсудим вместе.

Саша напряглась, а вот мальчику льстило, что его воспринимали как равного. Честно, он меня удивлял: чувствовалась в нем какая-то неведомая внутренняя сила. Такой далеко пойдет, главное, старт обеспечить. Потому что в нашем мире можно достичь вершины правильно, а можно по кривой дороге.

— Тим, мне нужна помощь твоей мамы. Ты, наверное, слышал?

Он кивнул.

— У меня большой дом, есть бассейн и площадка для игр с мячом. Речка и недалеко Крылатские холмы…

— Адам Булатович, — Саша перешла на официальный тон, — к чему все это? Я свой ответ дала.

— Я хочу объяснить, что у нас с дочерью вам будет комфортно. Машина с водителем, полная свобода действий, все расходы…

— Адам Бул…

— Саша, я не знаю, кому еще доверить дочь! Ты… — взглядом показал, что она овца, никакой не Олененок, и этого признания ей не забуду, но… Она всегда ладила с детьми. — Сможешь. Я надеюсь.

Мы схлестнулись взглядами: она молча давала понять, что не желает меня видеть, а я невербально объяснял, что хочу доверить ей самое ценное в своей жизни — дочь. Именно ей.

— А что здесь происходит?!

Мы втроем повернулись ко входу в гостиную. Это кто?! Неужели отец семейства? Вот «это» обнимало ночами мою Сашу? Пусть и козу неверную, но красавицу невероятную.

М-да…

— Уходи, — неожиданно первым среагировал Тим. — Мы теперь будем жить с этим дядей!

Саша

Так, мой сын явно поторопился с заявлением. Олег решил гулять сам по себе — и ладно, но мы никуда не переезжаем, тем более к Адаму! Мне жаль его дочь, но жить с ним — нет уж, увольте!

— Ты зачем пришел? — я поднялась и воинственно уперла руки в бока. Он не первый раз совершал финт ушами и уходил на ночь. Затем возвращался и просил прощения: вспылил, каюсь, проветрился, одумался. Говорил, что к матери ездил, успокаивался. Она звонила мне и подтверждала. Все складно и ладно — мне хватало этих объяснений. Почему? Сейчас могла себе признаться: я никогда не любила Олега, но мне нужен был рядом кто-то, на кого могла положиться. Не материально, нет, просто взрослый человек рядом, который иногда мог выслушать и пожалеть. Вот такой бартер: я пользовалась им как жилеткой; он мной как бесплатным жильем, едой и постелью. Даже звучало все это так себе. Больше не хочу такого. Пусть уходит с концами.

— Я вообщето здесь живу! — возмутился Олег.

— Неправда! — Тима снова выбился вперед. — Ты вчера ушел с вещами. Больше мама не будет плакать из-за тебя!

— Замолчи, мелкий, — презрительно велел Олег. У меня округлились глаза от негодования. Как он посмел?! Почему я пропустила момент, когда чужой, по сути, мужик стал ненавидеть моего сына?! При мне такого не было. — Это наше с твоей матерью дело.

— Так, — это уже Сафаров, — Александра, — поднялся и подошел ко мне, — я могу глаза на жопу этому козлу натянуть?

— Что… — изумилась. Никогда не слышала от Адама ничего подобного.

— Это кто такой? — Олег храбрился, но глазки забегали. Он крупный мужчина, но не из задир, тем более когда противник выглядел, как кавказец. Адам и был таким, правда, наполовину.

— Отойди, Тим, — Сафаров спрятал моего сына себе за спину. — Александра, этот человек прописан здесь?

— Не-ет, — протянула, хлопая глазами.

— Он не твой муж?

— Нет.

— И не отац Тима?

— Конечно, нет! — воскликнула я. Его отец — ты! Но этого я никогда не признаю! Да, я сказала про любовника в Ярославле нарочно: хотела причинить Адаму Сафарову боль! Он недостоин и не заслужил нашего сына! Дай бог здоровья его дочери, но моего Тима его семья не получит! Пусть им рожают «свои» девушки!

— Тогда, — повернулся к Олегу, — ключи, — протянул руку.

— Да кто ты вообще такой?! — и на меня взгляд перевел: — Саша?!

— Ты вчера с вещами ушел? — спросила и целую секунду ждала реакции. — Ушел, — ответила за Олега. — Птичка улетела, местечко сгорело, — развела руками.

— Ключи, — Адам повторил грозно, холодно и строго. — Я начинаю терять терпение.

— И что ты мне сделаешь? Драться будешь? Я, между прочим, строитель, знаешь, как умею? — и кулаки выставил перед собой. Я закатила глаза. Этого еще не хватало! Кулачные бои и петушиные драки!

— А знаешь, что я умею? — Сафаров снял с запястья золотые часы и передал моему Тиму как своему секунданту. Когда они успели стать заодно?! Сдружились против Олега. — Скальпелем орудовать так, что отделю руки от ног, вырежу внутренности и займусь мозгом, и ты все это время будешь в сознании. Хочешь рискнуть?

Олег обалдел от предложенного расклада, буквально роняя на пол челюсть. Я, признаться, тоже. Но Адам не шутил относительно своего виртуозного обращения со скальпелем, а в его машине всегда лежал маленький чемодан с инструментами. Всегда!

— Больные! — окрестил Олег и отдал ключи Сафарову. Адам повернулся ко мне и тут же уткнулся в мою руку. Неужели он думал, что ключи останутся у него? Нет уж! Ему тоже пора на выход! И благодарности от меня пусть не ждет.

— А вы правда так можете? — Тима смотрел с восхищением. Буквально десять минут назад водой Адама окатил, а сейчас во все глаза, с восторгом, как на божество. Мой сын обожал нестандартно мыслящих людей.

— Могу, — улыбнулся Тимоше.

Странные странности. Сложно понять Сафарова: я его так обидела признанием, что не любила и изменяла: для таких людей, для подобного типа мужчин, для южных кровей — это повод для ненависти и даже мести. Но Адам смотрел на моего сына без негатива, а на меня вообще старался не смотреть. И ладно, больно надо!

— Здорово! Я бы посмотрел!

— Если хочешь, как-нибудь устрою экскурсию по…

— Моргу?! — возмущенно воскликнула. — Тима, нашему гостю пора уходить, — выразительно взглянула на сына.

— Ну мам, — явно еще хотел пообщаться с Адамом. Со страстью моего сына к физике и общением с доктором Сафаровым — здравствуйте, новый доктор Франкенштейн.

— Мне правда пора, а вы, Александра, — повернулся ко мне, — подумайте над предложением о работе, — и подмигнул Тимоше. — Помоги маме принять правильное решение. Ваша помощь мне очень нужна.

Сафаров широким шагом с достоинством и уверенностью В собственном превосходстве, пусть и в мокрых штанах, ушел из нашего дома. Я осела на диван и сжала голову ладонями.

— Мам, все хорошо? — сын настороженно коснулся моей руки.

— Нужно замки поменять, — подняла голову.

— И убрать, — заключил Тима совсем по-взрослому. Да, у нас действительно часто бардак, и мука, наверное, закончилась.

Я рассмеялась, неожиданно и очень громко. Каждый день у нас что-то новенькое! Адам

с ума сошел, если решил пригласить нас в свой дом, потому что покой ему будет только

сниться!

— Мам, а этой девочке, — мы привели квартиру в порядок и на всякий случай закрыли дверь на верхний замок: ключи Олег отдал, но мало ли. Сомневаюсь, что ему охота снова жить с матерью, — ты правда можешь ей помочь?

Тима наворачивал густой ароматный гуляш с нежным пюре и запивал несладким чаем. Я сидела напротив и ковыряла в тарелке. Объективно было очень вкусно, но у меня с аппетитом что-то… Что-то… Кто-то!

Адам Булатович Сафаров ворвался в нашу жизнь крутым смерчем: захватить, закрутить, подавить, а потом… что? Выбросит на обочину за ненадобностью? Плавали, знаем. Я варила ему лагман, подавала чай, согревала постель, а потом стала не нужна. Я была женщиной-функцией, потом эту эстафету приняла другая, его жена.

Адам лгал, когда говорил, что любит. Лгал, что обязан жениться. Лгал, что через год вернется ко мне. Он жил с этой женщиной полноценной семейной жизнью: рожал детей и двигался дальше, абсолютно позабыв обо мне. Да, я не хотела его видеть и слышать, а он несильно старался добиться нашей встречи. За семь лет сегодня первая. Нас свел случай. А не свел бы — и не встретились бы никогда. Но в любом случае Сафаров не узнает, что у него сын растет, что первый класс не за горами, что мы выжили и справились, и все это без него. Мне это не нужно. Зачем? Ради финансовой помощи? Нет, не хочу быть зависимой от мужского настроения и расположения: сегодня ты достойна помощи, а завтра нет. Или вообще окажешься плохой матерью, которая не заслужила воспитывать отпрыска Сафаровых. Это мой ребенок и мое тело, а Адам вообще женился на другой, но я не желала проверять его реакцию на сокрытие беременности…

— Я не знаю, Тима, — измученно пожала плечами. — Я не работала с детьми, а с такими…

— Мне жаль эту девочку. У нее мамы нет, не говорит, никуда не ходит.

— Откуда в тебе это взрослость? — убрала со лба светлую челку. Шесть с небольшим, а такое глубокое понимание чужой боли. Поразительная эмпатия.

— У меня же папы нет. Нужно быть мужчиной, — просто и одновременно очень гордо ответил, не донеся до рта вилку. На стол шмякнулся кусочек мяса с морковью в густой подливе. Я тихо рассмеялась. Нет, он все-таки еще ребенок!

— Прости меня, Тимоша, — произнесла с грустью, — я очень хотела бы иначе, но не вышло.

— Зато у меня есть ты, — встал, оторвал от рулона салфетку и, смочив водой, вытер стол.

— А у меня ты, — удивлялась его хозяйственности.

Ему не нужно напоминать или заставлять: мой сын примерно с четырех лет мыл посуду, в пять жарил яичницу, а сейчас мог сварить макароны с сосисками и настругать простой салат. Я уж молчу, что именно шестилетний сын прибивал мне полки и сверлил там, где надо просверлить: у него точность и глазомер, а у меня только мини-дрель и чопики в руках.

Олег тоже мог, но у него в других домах ремонты, а у нас он отдыхал. Но именно он научил азам мужской рукастости Тимошу. За это я была благодарна. Наверное, именно поэтому ответила на звонок его матери.

— Доброй ночи, Лариса Ивановна.

— Да какой же добрый, Саша?! Ты зачем Олежика обидела, из дома выгнала? Хахаля нового завела и все? Мой сынок уже не нужен?

Я только закатила глаза. Мать Олега не была плохой или злой женщиной: она не особо лезла ко мне, неплохо относилась к Тимофею, даже подарки на праздники передавала, но возраст все равно брал свое. Отсюда и всяческие теории заговора, а с учетом ее увлечения эзотерикой и любви к определенному каналу по ТВ… Главное, чтобы понос или перхоть на меня не наслала!

— Лариса Ивановна, ваш сын ушел пару дней назад с чемоданом. Ему не подошли я, мой сын и мой дом. Олег снова ваш, поздравляю!

— Как это два дня назад? — ахнула женщина. — А где же Олежик ночевал?!

— Это вы у Олежика спросите и передайте ему, что мы с Тимошей уезжаем, а квартиру будем сдавать тому самому хахалю. Не советую Олегу приходить. До свидания, Лариса Ивановна, будьте здоровы.

Наверное, раньше я поступила бы иначе: долго расшаркивалась и извинялась, пыталась объяснить, почему так вышло, и обелить все стороны конфликта. Но Сафаров научил меня, что рвать так рвать, резать наживую, ампутировать, не испытывая жалости, эмпатии, любви.

Хороший урок, поучительный и нужный. Меня никто не жалел очень давно.

Утром, часиков в семь мне пришло сообщение с незнакомого номера:

Ты решила?

Ни подписи, ни уточнения, поразительная самоуверенность!

Я: Подумала

Незнакомый номер: Каков твой положительный ответ?

Я: Нет

Больше он мне не писал. Уже на смене в больнице я готовилась к рабочему дню в дневном стационаре: сегодня у меня полный день, десять пациентов на лечение. Надеюсь, до пяти успею, а дальше, если что, девчонки подстрахуют. Вроде бы по времени все рассчитала, но у меня бывало и так: придет бабушка, распереживается, и давление в космос улетает. Выше ста сорока пяти, и капать химиопрепараты не имеем права. Кто-то отправлял обратно к онкологу и переносил капельницу, я — таблетку в рот и ждать с чаем, не волноваться. Бывало, что до ночи сидели. Это не по протоколу, но слишком важно для этой самой бабушки: все онкопациенты боялись делать перерыв в схеме лечения.

— Саш, — ко мне подошла напарница, — тебя к главному вызывают.

— Крестовская? — удивилась я.

— Нет! К главврачу, прикинь.

Я ошарашенно обернулась, встречаясь глазами с такой же медсестрой. На весь дневной стационар нас, умевших смешивать самые новые и передовые схемы химиотерапии, было всего четыре человека, и работали мы хорошо. Сейчас в бюджетных учреждениях крайне не хватало младшего медицинского персонала: я подумывала уйти целиком в индустрию красоты — там реальные деньги. Но все время откладывала: сейчас докапаю своих до стойкой ремиссии и УЙду, но «свои» возвращались, потом приходили новые и тоже становились своими. Жалость и человеколюбие во мне остались, но не к людям, которые пытались давить и манипулировать мной. Таких нужно отправлять в лес!

— Пойду, тогда подменишь меня, ок?

— Потом расскажи, — крикнула вдогонку. — Может, ты наша новая старшая сестра.

На лифте поднялась на этаж, прошла к кабинету главного, выдохнула. Меня никогда не вызывали к Пахомову, боязно.

— Можно? — постучала самовольно. На месте не было делопроизводителя. Анну Михайловну мы все знали, и называть ее секретаршей язык не поворачивался: хорошая взрослая женщина, которая нас наивкуснейшей сдобой угощала, да она и сама была как мягкая булочка.

— Заходите, — и бросил взгляд на мое личное дело, — Александра Яковлевна. Пахомов Владислав Юрьевич был не один. Кто же составлял ему компанию? Правильно: Сафаров Адам Булатович. Это что, заговор какой-то?! — У меня обход, — посмотрел на часы, — новых ординаторов послушаю, — это сказал Адаму. Видно, что они не просто знакомы, а друзья. — Александра Яковлевна, Адам Булатович очень просил меня отпустить вас. У него есть все инструкции. Все с моего разрешения.

— Что это значит, Сафаров? — совсем не церемонилась с ним. Это уже перебор! Он совсем ополоумел?! — Ты же врач: выпей таблеточку и станет легче. Нельзя преследовать людей, это диагноз, доктор Адам, — выбрала тон для душевнобольных.

— Ты мне вчера прописала хорошую пилюлю, Олененок, — глаза холодные, а взгляд тяжелый. — Спасибо. Облегчила мне муки совести. Это к лучшему.

— У тебя есть совесть? — вздернула бровь.

— Представь себе.

— И она тебя мучила? — нарочито округлила глаза. — Сколько? Целых два дня! — именно столько Сафаров пытался со мной связаться семь лет назад. У Адама дернулся глаз, прежде чем поднялся.

— Для тебя и двух дней много, — тон ледяной, но желваки на скулах проступили с острой редкостью. Ему не нравилось, что с ним так разговаривали. Его бесило, что кроткая нежная Саша позволяла себе такой тон.

— Тогда расходимся? — предложила уверенно.

— Неа, сходимся, — улыбнулся, но улыбка какая-то недобрая.

— Ты больной.

— Не существует полностью здоровых людей, есть недообследованные. Это я тебе как врач и доктор медицинских наук говорю, — надменно ответил. — У тебя явно раздвоение личности, но с этим мы разберемся потом.

— Когда потом? — нервно поправила волосы. Мне не нравилась его самоуверенность.

— Когда ты сделаешь правильный выбор. Я помогу тебе.

— Добившись моего увольнения?! Это помощь?! — воскликнула я.

— Нет. Я попросил Влада дать тебе оплачиваемый отпуск на месяц для начала.

— На месяц?! — это нереально. Мне никогда не давали столько подряд, максимум две недели, но чаще неделю.

— Да, — Сафаров вздохнул тяжело. — Саша, у нас в последнее время кризис: няни больше месяца не работают. Сабина добрая и не капризная, но она плохо привыкает к чужим людям, особенно женщинам. Если ты захочешь уйти, или она не примет тебя, — развел руками. — Надеюсь, что твой Тим, они ведь почти ровесники, сможет развеять атмосферу в моем доме.

— С чего ты взял, что я соглашусь? Что я хочу этого? Что мне нужна эта работа?

— Если бы была не нужна, то ты бы не пришла к Регине на собеседование — это раз. У тебя финансовые трудности — это два. Ты добрая — это три.

— Я пришла к этой рыжей, — губы Сафарова почему-то дрогнули в довольной улыбке, — потому что хотела предложить услуги физиотерапии на выходных — это раз. Мои финансовые трудности касаются только меня — это два. Я очень злая — это три. Ты плохо меня знаешь, Адам Булатович, — от его улыбки не осталось и следа.

— Тогда к делу, — резко, совсем без прелюдии. — Я закрываю твою ипотеку, даже если ты через месяц уйдешь. Документы готовы, осталось подписать и отправить в банк, — протянул мне бумаги.

— Но как… — проговорила, взяв в руки договор: строчки, цифры, суммы плясали перед глазами. Как он все это узнал? Кто ему помог? Я помнила, что у него везде знакомые, братья, товарищи, но…

— Пусть ты и овца, — жестко прервал мое недоумение, — но я задолжал тебе ставку кухарки, уборщицы и любовницы. Год трудилась, девочка! Ножек не сдвигала.

— Да как ты… — хотела швырнуть документы ему в лицо, но Адам ловко перехватил мою руку, толкнул к стене и вжал в нее своим мощным телом. Это недопустимо… Это против всяких правил… В любой момент может вернуться хозяин кабинета! А этот горный мерзавец домогается меня!

— Отпусти меня немедленно! — толкнула, но с таким же успехом можно сдвигать гору!

— Не хочу! — чуть ли не клацнул зубами и носом прижался к моей макушке, а его сердце угрожающе громко билось под моей рукой. Так и до инфаркта недалеко.

— Ты сволочь! — словами оскорбляла, пыталась остудить и выплеснуть свою обиду.

Вот, значит, как! Я была для него реально всего лишь обслугой? Молодая, влюбленная, безотказная. Все что хочешь, милый. Любишь чуду и хычины — я научусь. Баранина — конечно, дорогой. Плевать, что меня поначалу воротило от одного запаха, даже едва уловимого. Убрать со стола, смахнуть пыль, поменять белье, потому что ты не спишь на одном и Том же больше двух дней — понимаю, ты врач, педант, привык к чистоте. Секс, страстный, нежный, жесткий, разный. Утром или ночью, когда ты приходил ко мне в три часа после долгой операции… Я встречала тебя.

Мне хотелось спать, а утром на работу, но тебе, любимый, нужно. Адреналин, стресс, повышенное либидо. Я все понимала. Я так любила.

— Ты не будешь так говорить со мной, Олененок, — обжег взглядом и пальцами зарылся в волосы. — Женщина не должна так говорить с мужчиной.

— Почему я? — выдохнула прямо в лицо. — Больше таких дурочек не было, да? — возле него столько жаждущих внимания девушек рядом, но почему выбрал меня? Ведь видел, что серьезно к нему, неужели совсем нет совести? Так играть чужим сердцем…

Адам очень ласково погладил меня по щеке, что абсолютно не вязалось с ледяным черным взглядом и саркастичной усмешкой на губах.

— Не такая уж ты и дурочка, как оказалось. Ты ведь не по любви со мной была, верно? — ладони спустились на плечи и сжали. — Почему, Саша? Почему ты была со мной?

У меня все сжалось внутри: сказать правду — значит, рискнуть сыном. Соврать… Частично потерять себя. На решение всего секунда…

— Красив, богат, не женат, — это правда, но не ответ. Красивые чувственные губы Адама превратились в тонкую линию, а взгляд заострился стальным лезвием.

— Мне нравятся хрупкие блондинки, — он тоже ответил. — Хорошо в моей постели смотрятся. — тоже своеобразная правда. — Ты мне подошла, Олененок. Тебя легко было получить и так же легко бросить, — закончил жестко.

— Подонок! — сжала ладонь в кулак и стукнула в грудь, туда где должно быть сердце. Сафаров не отреагировал, он неумолимо склонялся надо мной… Адам собирался поцеловать меня. Его до сих пор привлекали блондинки, доказательство этого четко упиралось мне в живот. — Нет!

— Да! — властно и требовательно, за мгновение до сближения.

— Я согласна! — крикнула, чтобы остановить его. Не знаю, как это работало — магия Сафарова, не иначе! Его близость с первого взгляда ломала запреты, сносила барьеры, подчиняла и покоряла. Так было тогда, так могло произойти и сейчас. Больше не хочу! Больше никогда! Я не игрушка!

— На что? — взгляд начал проясняться.

— На работу, естественно!

Адам выдохнул и отступил. Дышал рвано, глубоко, со свистом выгонял воздух из легких.

— У меня условие.

— Еще? — темная бровь иронично взлетела.

— Никаких намеков, приставаний и попыток залезть ко мне в трусы. Нарушаешь это правило, и я сразу уезжаю. Согласен?

— Да легко, — мягко рассмеялся. — У меня есть кому лезть в трусы, — так снисходительно поставил меня на место. — Но и ты ко мне не приставай. Ты девчонка страстная, я помню.

— Содержимое твоих трусов меня давно не интересует, — оттолкнулась от стены. — Когда приступать к работе?

— Поезжай домой, собирай сына и вещи. Завтра утром пришлю за вами машину. Детали относительно досуга для Тима обсудим уже на месте и подпишем контракт.

— У меня пациенты, — покачала головой. — Не могу я вот так… Я доработаю смену.

Адам громко и недовольно вздохнул.

— Завтра утром мы будем готовы. У меня не десять чемоданов, как у твоих подружек.

— С чего ты взяла, что у них десять? — нарочито округлил глаза. — У них двадцать!

— А ты все в зубах несешь?

— В договоре нужно прописать уважительное отношение к работодателю.

— И к работнику, — добавила я.

— Хорошо, — Адам кивнул. — Тогда в последний раз: коза ты, Лисицына Александра Яковлевна.

— А вы, Адам Булатович Сафаров, горный козел.

Он почему-то улыбнулся и протянул мне руку скрепляя сделку рукопожатием. Я коснулась ее. Что же, судьба бросила мне новый вызов…

Саша

Вечером я срочно-обморочно забирала сына из сада. Он был последним. Самого Тиму это не волновало: знал, что работаю, но когда он сидел с таким лицом, значит, ему высказали, какая у него мать безответственная.

— Александра, впредь забирайте Тимофея с пяти до шести, мы тоже домой хотим, — заявили с порога.

Ко мне всегда относились с легкой прохладцей, ведь в основном Тиму забирал очень хороший вроде как отчим Олег. Никто не собирался разбираться, а чем я, собственно, в это время занималась. Вероятно, думали, что на диване лежала.

— А мы не придем больше! — выпалила в сердцах. Я сегодня весь день на нервах!

У меня состоялся деликатный и сложный разговор с заведующей отделением: главный врач больницы отдал ей распоряжение найти мне замену на месяц. Я написала заявление на отпуск, даже отпускные успели перечислить этим же днем. Через месяц я либо возвращаюсь, либо пишу по собственному желанию и получаю полный расчет. Самое интересное, мне намекнули, что ждут меня: Крестовская не прямым текстом, но пообещала повысить меня до старшей в отделении. Не буду принижать себя: я хорошо работала, а пациенты искренне благодарили за заботу. Я понимала нашу заведующую: зарплаты у бюджетников меньше, чем в частных клиниках, а про бьюти-сферу можно и не говорить! Медсестры постоянно увольнялись, а новенькие только из колледжа, совсем без опыта: не то что с порт-системой работать не умеют, вену не всегда находят с пятого раза, а вены у онкобольных — отдельная печаль. Получалось так, что никто не давал относительно меня команду «уволить», наоборот даже: я могла вернуться с повышением или не возвращаться, а перейти в частную клинику — там тоже нужны люди с руками из правильного места. Главный вопрос в другом: Сафаров меня отпустит через месяц в любом случае или если мы с его дочерью не сойдемся?

— Как?! — изумилась воспитатель. По-хорошему нужно написать заявление и просить сохранить за нами место. Мы с Тимошей можем вернуться в любой момент, и год в садике нам нужен, не с кем мне сына оставить. Поэтому гордо хлопнуть дверью — это не про нас.

— Тима, пойдем, — взяла его за руку. — Нам вещи собирать. — Таисия Юрьевна, я позвоню директору, объясню ситуацию. Мы временно переезжаем, пока не будем ходить в группу. Летом точно, — может, мы и не придем больше, но лучше не сжигать мосты.

Получалось, вроде как я ничего особо не теряла, если не брать в расчет мое душевное равновесие. Сафаров обещал закрыть мою ипотеку, а это хорошее подспорье: как минимум я могла спокойно работать и не бежать за вечно уезжающим поездом. Считала ли я себя продажной после этого? Да мне плевать! Сытый голодного осуждать не должен. Я старалась для себя и сына, да и помощь ребенку не считала чем-то недостойным: если получится помочь, помогу.

Если рассуждать трезво — предложение Адама вполне соблазнительное, а если бы его делал любой другой человек — фантастическое! Нам просто нужно вынести за скобки общее прошлое. Согласилась я на эту работу под давлением: Адам сам по себе ходячий кофеин и алкоголь, плюс таблеточка, которую лучше не принимать. Он из тех, кому легче дать, чем объяснить, почему не хочешь. Все равно добьется своего. С такими нужно быть хитрее: заключить ИХ сделку, но на СВОИХ условиях. Семь лет назад я была слишком молода и влюблена, чтобы понять это. Теперь мы будем коммуницировать по моим правилам и регулировать договором найма. Если он меня не устроит, я его просто не подпишу. В остальном буду делать свою работу, а Сафаров платить за нее — все честно.

— Мам, а что случилось? — поинтересовался сын, когда оказались на пропитанной летним теплом улице.

— Мы поможем этой девочке, — посмотрела на него. — Завтра переезжаем.

— И в садик не пойдем?! — радостно спросил Тима. Увы, но там ему стало скучно. Он рос, ментально опережая сверстников. Даже психолог при учреждении советовала его отдавать в первый класс в шесть с небольшим: он дозрел до школы. Только я не готова забирать у него какое-никаксе, но детство.

— Не пойдем, — подтвердила я.

— Класс! — обрадовался сын, а потом задумался: — Надеюсь, у этого дяди есть дома ведра и мука?

Я закатила глаза и всю дорогу к дому проводила беседу: что можно, а что нельзя. Почти все нельзя!

Вещи мы собрали достаточно быстро, затем я отфотографировала квартиру: пока выставлять в аренду не буду. но как вариант можно рассмотреть. Все зависит от того, сможем ли мы все ужиться в доме у Сафарова. Он достаточно положительно отнесся к моему сыну (что странно, ведь я овца и коза!), но Адам пока не знал, что его гнездышко могло стать полем для испытаний. Минным полем. Может, сам рассчитает меня через неделю.

Утром в нашу дверь позвонили: Сафаров не обманул и не передумал — машина стояла под подъездом, а водитель легко подхватил два чемодана. Нас ждала Москва.

Ночью спала плохо, поэтому вздремнула по дороге: открыла глаза, когда перед нами уже распахивались кованые ажурные ворота. Было любопытно увидеть дом Адама, его быт, его дочь. Мне было жалко девочку: я сама потеряла маму, правда, не в столь нежном возрасте, но все же. Тогда и папа позабыл про меня, быстро устроив личную жизнь. Адама можно уважать хотя бы за то, что не скинул ребенка на своих родителей, а пытался помочь малышке адаптироваться и вырасти максимально здоровой. Нужно обязательно узнать, что вызвало остановку речи. Сафаров опустил этот момент.

— Здравствуйте, — на пороге нас встречала упитанная приятная женщина возраста за шестьдесят, — как доехали? Голодные? — осмотрела нас и покачала головой. — Какие худые!

— Здравствуйте, — я улыбнулась, — меня зовут Александра, а это мой сын Тимофей. Я новая няня для Сабины.

— Роза Эммануиловна, тетка Адамчика, — представилась женщина, — за домом слежу, готовлю, — она машинально вытерла руки о передник.

— Здравствуйте, — Тим немного забыл о манерах, пришлось подтолкнуть, чтобы сильно не глазел. Дом большой, из гладкого белого камня, с элегантными эркерами и пушистой виноградной лозой, обвивавшей крышу и левую часть особняка. — Здесь круто! — воскликнул совсем простецки.

Роза Эммануиловна пригласила нас пройти внутрь: расположиться, отдохнуть, познакомиться. Адама дома не было: как я поняла, его вызвали на работу.

— У него новое назначение, — Роза Эммануиловна гостеприимно рассказывала про хозяина и показывала дом, — главным врачом теперь будет.

Начальник Чукотки теперь. Ясно-понятно.

— Здесь у нас кабинет Адама, — кивнула на тяжелую деревянную дверь Роза Эммануиловна.

— А где Сабина? — поинтересовалась, когда наши вещи отнесли наверх в отведенные для гостей спальни. Нам нужно познакомиться для начала: может, я ей не понравлюсь, и чемодан разбирать не придется.

Мы остановились у светлой двери — детская. Я поняла это по обилию рисунков, очень детальных и точных.

— Саби, дорогая, — Роза Эммануиловна осторожно вошла в комнату и поманила нас за собой, — к тебе гости, — и шепотом: — Она все понимает, но не говорит.

Я услышала ее, но во все глаза рассматривала девочку лет пяти, сидевшую на кровати: она подогнула ножки под себя и держала в руках альбом, а рядом целый веер цветных карандашей. Худенькая, изящная, очень красивая. С темными тугими кудрями, светлой, почти белой кожей и большими миндалевидными глазами. Она похожа на отца. Она единокровная сестра моего сына. У меня непроизвольно защипало глаза. Никогда не думала, что судьба вот так нас сведет: всех вместе, еще и при таких обстоятельствах.

— Привет, — улыбнулась девочке. — Я Саша, твоя новая няня, а это, — жестом попросила сына подойти, — Тима, мой сын. Он тоже будет тут жить. Надеюсь, вы подружитесь.

— Я Тим, — подошел к Сабине, которая с любопытством разглядывала его и меня. Он у меня дружелюбный и запросто заводил друзей, — дай лапу, — и протянул ей руку. Она не сразу поняла, что нужно «дать пять». Тимофей терпеливо показывал порядок действий, Сабина повторяла.

Допустим, девочка не смотрела треклятый тик-ток, но мультфильмы? Я подняла глаза и поискала телевизор в комнате — нет. В обычной ситуации я к чертям сама выбросила бы черный ящик, но в случае с этим ребенком и в отсутствие социализации — полезно смотреть детские программы. Но она явно любила читать: шкаф у окна забит книгами. Да, это хорошая привычка, но пятюню в книгах не отвешивают.

— Ты правда не разговариваешь? — услышала сына.

— Тима! — одернула его. Разве так можно?!

— Ну а как я узнаю! — с чисто детской непосредственностью возмутился Тимофей.

— Давайте устроим второй завтрак, — вмешалась Роза Эммануиловна. — Я приготовлю вкусненького, а вы осмотритесь, — обратилась ко мне, — вещи разберете.

— Дети, — я решительно поднялась, — давайте пойдем в наши комнаты. Сабина, покажешь? — попросила дочь Сафарова и протянула руку. Я медработник, не няня, и не знала точно, как нужно с детьми — свой не в счет! Девочка особенная, можно ли с ней по-простому?

Сабина настороженно приняла ладонь и, взяв альбом с набором карандашей, вышла с нами из комнаты. Я обратила внимание, что малышка немного хромает, но это больше от искривления стопы, в простонародье «косолапость». Сразу мысленно начала набрасывать план реабилитации. Уверена, к ней приходит отличный физиотерапевт, но здесь еще нужно поговаривать проблему, чтобы девочка начинала следить за походкой, когда ножку разработаем. Это критически важно — самоконтроль.

— Почему бассейн пустой и накрыт этой штукой? — поинтересовался Тима огорченно. Плавать он обожал. Сейчас лето и на улице жара. Я бы и сама не прочь освежиться, хотя купальник не брала. Я же няня, а не гостья. Вроде как наемный персонал, а для снобов вообще прислуга.

Сын потянул брезент, открывая пустоту и запустение. Им явно давно не пользовались…

— Жаль… — вздохнул Тима, а Сабина неожиданно закрыла лицо руками и заплакала. Очень громко, горько, натужно. Без слов и попыток объяснить, но со всхлипами, разрывающими сердце.

— Сабина… — я присела на ее уровень и просто крепко обняла. Тима смотрел на нас непонимающе, но от бассейна отошел. Я тоже не могла объяснить произошедшее: просто чувствовала, что так нужно. Дочка Сафарова обвила мою шею худенькими ручками, так мы и сидели, пока плач не стал затихать, превращаясь в икоту.

— Саби! — услышала голос Адама. Через минуту он оказался на заднем дворе. Я качала на руках его малышку и смотрела на него. Он волновался за дочь, любил ее и искренне переживал. На мгновение сердце укусил червячок ревности: а моему сыну не досталось и толики его заботы… Но я быстро подавила это гадкое чувство. Сафаров не знал о сыне, а его дочь совсем не виновата, что Адам выбрал ее мать.

Сабина разжала объятия, ая вытерла со щек крупные слезы.

— Расскажи мне? — попросила тихо, сама не зная, о чем. Что-то ведь расстроило малышку. Сабина достала карандаши и начала рисовать, затем протянула лист мне: цветочек и улыбка. Я посчитала это хорошим знаком.

— Спасибо, — Адам прошептал одними губами. Хоть в чем-то мы были заодно. Нужно обсудить с ним ситуацию: я обязана знать, что напугало девочку.

В восемь вечера после купания я шла к Сабине, чтобы сделать массаж. Сафаров поймал меня на лестнице.

— Я буду присутствовать, — объявил бескомпромиссно.

— Нет, — отрезала категорично.

— Саша…

— Адам.

Сафаров шагнул ко мне и навис темной тучей: брови сдвинул, губы поджал, взгляд строгий. А где спасибо, что сегодня справилась с истерикой Сабины? Правильно, зачем себя утруждать. Хватит и зарплаты.

— У тебя десять секунд объяснить, почему мне нельзя присутствовать, — строго заявил.

— Мне необходимо убедиться В твоих навыках.

Я толкнула Сафарова в грудь, чтобы не напирал и не давил энергетикой. Мне нужно пространство для маневра! На всякий случай!

— Моя нога разгоняется и бьет по яйцам за пять секунд, так что не напирайте, Адам Булатович! — пригрозила, когда сдвинуть эту суровую гору не получилось. Мы еще не подписали договор, поэтому можно стукнуть его, и не только по голове.

— Я слушаю, — высокомерно упер руки в бока. В домашней одежде и с влажными после душа черными волосами — он напоминал мне того тридцатилетнего мужчину, с которым мы сидели в одном кресле и обнимались под интересный фильм: мы его не смотрели, слишком поглощенные друг другом. Адам внешне практически не изменился, только серебристая вязь клубилась в густых волосах, а во взгляде — тяжесть только ему ведомых потерь.

— Мне нужно установить контакт с Сабиной. Она должна научиться доверять мне. Надзиратель не располагает к доверию, Сафаров.

— Я должен…

— Если ты во мне сомневаешься, утром мы с Тимом уедем, — и я не шутила. Мне надсмотрщик не нужен. Либо мы работаем комфортно, либо не работаем. Адам молчал, но наши взгляды сходились, сцеплялись, танцевали, словно удары хлыста. — Нам сложно рядом… — тряхнула волосами и развернулась в противоположную сторону. Приезжать сюда изначально было плохой идеей.

— Олененок, — удержал меня за локоть.

— Не смей! — зашипела. — Не называй меня так! Никто не должен знать, что мы… — а кем, собственно, мы были? — Что мы были знакомы раньше, — прекрасная обтекаемая форма.

— Иди, я верю тебе. В десять жду во дворе, там беседка, нужно обсудить детали и подписать документы.

У меня в руках были разогревающая мазь, чистое полотенце и телефон. Возможно, включу успокаивающую мелодию, если Сабина захочет. Надеюсь, она уснет на массаже: иногда он очень чувствительный, поэтому я старалась максимально расслаблять пациента, а потом надавливать на болезненные точки.

— Саби, включить музыку или, может, сказку рассказать? — предложила я. Девочка задумалась. — Коснись моей руки, когда решишь. Она кивнула. Да, нам нужно учиться общаться. — Музыка? Сказка? — на последнем Сабина коснулась моей ладони.

Я вспомнила мультик про деда Мороза и лето. Почему-то она показалась актуальной и доброй. Разогрела в руках мазь и приступила к процедуре. Когда закончила, Сабина уже спала.

— Все будет хорошо, малышка, — погладила по темным кудряшкам. Мне хотелось, чтобы у этой девочки все было хорошо. Пусть ее голосок звенит колокольчиком в этом доме.

Было около десяти, когда я, поцеловав сына, отправилась разыскивать беседку. Я еще не до конца изучила дом.

Во дворе было очень тепло, стрекотали сверчки и сладко пахло ночными цветами. Не слышно машин, свет на территории приглушен, воздух приятный, без пыли и смога дорог.

— Ты хотел что-то обсудить? — нашла Сафарова и большую беседку. Она пряталась в зарослях раскидистой ивы. Летняя ресторанная резиденция. Адам на каком-то хитром барбекю, встроенном прямо в стол, готовил стейки, рядом бутылка чего-то французского, на стойке овощи, хлеб, нарезки. Еще были документы.

— Я закрыл твою ипотеку, — кивнул на бумаги, лежавшие недалеко от моей руки. — Позвони завтра в банк и получишь подтверждение.

— Спасибо, — я взяла бумаги, — это большие деньги… — только сейчас осознала это.

— По меркам Москвы — нет, — спокойно парировал, щипцами переворачивая мясо.

Сафаров явно успокоился и не собирался снова прессовать меня. Интересно, а два крупных куска говядины он реально сам съест?

— Одиннадцатый час, — ткнула пальцем в мясо, — нужно следить за холестерином.

— Я слежу, поэтому для меня салатик, — указал на овощи в большой глубокой тарелке. — Контракт прочитай и подпиши, — протянул мне другой документ.

Все очень стандартно. Почти. Я дошла до раздела «особые условия»:

Работодатель и работник обязуются общаться уважительно, блюсти честь и достоинство, не допускать сексуализированного насилия, домогательств и любых других действий сексуального характера.

Оскорбления, неподобающее общение, поведение, наносящее вред одного человека другому служат поводом для расторжения договора. Грубое нарушение личного пространства, психологическое давление, травля, запугивание, дискриминация также ведут к расторжению трудового договора.

Я подняла на Сафарова озадаченный взгляд;

— Это трудовой договор или пакт Молотова-Риббентропа?

— Договор о ненападении. Чтобы нам обоим было спокойнее.

— Ты боишься, что я тебя сковородкой огрею?

— Боюсь, что рука коварной женщины дрогнет над моим кофе и лишит меня потенции.

— Меня твои дела ниже пояса не интересуют, — взяла в руки ручку.

— Слабительное тоже так себе удовольствие, — Адам убрал мясо с огня, профессионально упаковывать его в фольгу.

— Я реально с этим в суд могу пойти?

Адам кивнул.

— А если мы не сойдемся с твоей дочерью, то отпустишь меня?

Сафаров закатил глаза и потянулся через стол ко мне: нашел в договоре раздел форсмажор. Я прочитала: получалось, что я могла уйти через месяц, если Сабина меня не примет и попытки сблизиться приведут к ухудшению ее состояния. А по собственному я могла уйти, если работодатель нарушит договор и особые условия.

— Подписываем? — выжидательно наблюдал, как я кусала губы. Я кивнула. Адам поставил размашистую подпись, затем я свою. Надеюсь, я сейчас не продала дьяволу свою душу.

— Как Сабина? — тон деловой, взгляд ясный, руки при себе.

— Уснула, — мягко ответила. — Она очень терпеливая. Болевые моменты были, но Сабина стойко переносила, — не знаю, может, завтра она объяснит отцу, что я изверг, но сегодня сладко заснула. — Адам Булатович, — я решила придерживаться нейтрального общения, — мне нужно знать, как произошла блокировка речи.

Сафаров поднял на меня глаза, и столько в них было боли, настоящей, живой, бьющей через край, но не проливающейся слезами. А еще злость. Интересно, на кого?

— Это не праздное любопытство, — вложила всю искренность в каждое слово. — Мне нужно знать, чтобы попробовать помочь. Еще эта реакция на бассейн… — задумчиво перебирала свои волосы, привычка.

— Сабина видела, как ее мать утонула в бассейне, — ровно произнес.

— Утонула?! — шокировано переспросила. Какой ужас. Теперь понятно, почему бассейн вызвал такую реакцию. Бедный ребенок…

— Это было ее решением, — со сталью в голосе пояснил. Я нервно сглотнула. Сначала не могла переварить услышанное, потом осознать: почему бедная женщина это сделала? Что мать чудной девочки и жену красивого мужчины (пусть вероломного, но Адам ведь выбрал ее!) сподвигло пойти на отчаянный шаг? Сафаров изменил ей? Плохо относился? Бил? Способен ли он на это? Раньше сказала бы, что нет. Сейчас не знаю даже. Я ведь не была замужем за этим мужчиной; каков он как муж?

— А… — мялась, подбирая слова: — Ваша супруга, она здесь, в этом доме?

— Конечно, нет, — сухо ответил и поджал губы. — Не такое я чудовище. Пришлось срочно переезжать в другой район. Бассейн вообще… Я хотел сравнять его с землей, но психолог рекомендовала постепенно приучать дочь к позитивным воспоминаниям, чтобы страх не укрепился и не стал фобией на всю жизнь. Но пока рано. Саби очень плохо реагирует. Год прошел… — Адам задумался.

— Со смерти? — тихо поинтересовалась, бояться спугнуть его откровенность. Я хотела узнать.

— Нет, Мадина умерла два года назад. Просто… В том году набрал воду, запустил всяких детских приколюх, детей позвали. Хотел сформировать позитивные воспоминания. Не вышло, — жестко закончил. Но не я была причиной, исключительно его воспоминания. И, возможно, вина.

— Мне жаль. Правда, — искренне произнесла. Все-таки я добрая, и Сафаров это знал.

— Гости, — Адам провел по лицу и снова стал недосягаемым хирургом, холодным, строгим и не ведущим откровенных бесед с чужими людьми.

Я обернулась. Все, мне пора. Не буду мешать вечеринке.

— Здорово, братуха! — узнала голос Рустама. Они двоюродные братья и коллеги.

Надеюсь, он не помнил меня. Ни к чему слухи. — А кто тут у нас такой красивый? — этому тоже нравились блондинки, а у меня волосы длинные, закрывавшие спину до самой талии.

— Я, — повернулась во всей красе. Не убегать же.

— Саша?!

Адам

Что со мной? Почему я глаз не мог от нее оторвать? Старался вести себя холодно и по-деловому, как работодатель с подчиненной, без всякого харассмента. Я ведь не прогадал, доверился интуиции, твердившей: Саша способна помочь. Так и вышло! Сабина хорошо отреагировала, пошла на контакт, доверилась, позволила себя успокоить. Я в ответ составил треклятый контракт: себя обезопасить от глупых поступков и эмоциональных срывов, а ее — от последствий моих действий. Что бы ни было в прошлом, сейчас наши отношения совсем иные, исключительно рабочие. Только я не мог не прожигать Сашу взглядом, а она научилась совсем не обращать на меня внимания.

Вот она стояла передо мной, улыбалась (не мне, естественно), волос невзначай касалась, перебрасывая густую светлую копну с одного плеча на другое. Даже рождение ребенка не изменило хрупкой фигуры, стройной и изящной, без крутых холмов, но с плавными переходами от макушки до изящных щиколоток. И этот мачо-дрочо Рустам плясал возле нее лезгинку. Самец собаки, мать его!

Двоюродного братишку я любил, но его натуру членистоногую — не очень, особенно в отношении моей женщ… моей няни! У нас с Рустамом негласное правило: мы не отбиваем друг у друга женщин, не делимся ими и не спим с бывшими братского сердца. Поэтому меня жутко бесило, что Руст на Олененка смотрел, как на десерт, которым планировал насладиться после основного блюда! Да, он запал на нее раньше. Точнее, сказал об этом позже, когда я уже смотрел на Сашу Лисицыну, медсестру моего отделения (ее только-только перевели) как на девушку, которая меня привлекала физически. Саша в моем вкусе, обожаю светленьких, тонких и звонких.

Моей целью не было максимально быстро загнать девочку в свою постель, в отличие от моего брата. Женским вниманием мы оба разбалованы, но он моложе и гуляка тот еще. Мать с отцом все женить его хотели да о внуках мечтали, а он из каждой ловушки козликом прытким выпрыгивал и дальше по девам скакал. Сашу ждала бы та же участь, если бы сдалась на милость дагестанского Казановы. Я оказался не сильно лучше: изначально планировал легкий страстный роман с мирным расходом, а вышло иначе. Все сложно и больно.

Сашу перевели в кардиологию, и мы начали общаться. По-настоящему, а не принеси-подай. Есть у нас, врачей, грех высокомерия в отношении младшего персонала. Я говорил с Сашей как с равной, всегда называл по имени: имя человека — это сила. Любому приятно, когда знают, как тебя зовут, и относятся с уважением. У Саши были живой ум, прекрасные руки и море сострадания. Мне нравилось, как она меня слушала и смотрела с восторгом: не как на привлекательного мужчину или выгодную партию, а как на врача с большой буквы. Даже продолжить учебу решила, вдохновленная мной. Конечно, ее потянуло и физически. Меня-то потянуло сразу. Сначала это был просто секс, приятный, страстный, разный, а потом я почувствовал, что не хочу уходить сразу после кульминации. Понимал, что привязываюсь к ней, но не смог отказаться от этого чувства и от этой девушки. Тогда мы переместились ко мне. Мне так комфортней было, но Саша не переехала полностью: это дало бы ей пустую надежду, а мне… Расставание стало бы практически невозможным.

— Я пойду, — Олененок мягко отбивалась от настойчивого внимания Рустама.

— Саша, оставайтесь. Нам есть что отметить, — взглянул многозначительно. Успехи Сабины и мое назначение.

Ох, как вчера она взбесила меня: хотелось схватить, перебросить через колено и отшлепать дерзкую изменницу! Да, именно так! Саша в наших отношениях была неверной и вероломной, а она, если верить ее же собственным словам, чхать на меня как на мужчину хотела. Другое ее интересовало. Я любил ее. Аллах свидетель, как я ее любил. Да, пришлось расстаться: отец не оставил выбора своей откровенностью. Я не смог сделать этого красиво, со всеми чувствами, что у меня были. Я семь лет жил в ощущении, что предал ласковую любимую девочку Сашу, а она, как оказалось, вовсе не любила меня. Впору ненавидеть ее, но… Вчера за малым не зажал у стены, желая зацеловать розовые манящие губы. Сейчас думал о том же… Я какой-то одержимый то ли дурак, то ли ишак.

— Саш, правда, не уходи, — Саша не решалась остаться, обмениваясь короткими взглядами с Клычковой.

Сегодня меня официально назначили главным врачом медицинского центра. Приказ подписан, должность, как и вся ответственность, теперь де-юре мои. Я начальство, поэтому проставляться в ординаторской не по чину, а снимать ресторан — совсем не по настроению. Пригласил самых близких к себе, тем более погода располагала.

— Девочки любят, когда их уговаривают, — Регина вроде улыбалась, но всем видом показывая, что желает быть королевой вечера: одна среди мужчин.

— Саша, познакомьтесь, — из присутствующих только Рустам знал о наших былых отношениях, — Борис — наш анестезиолог, Регина — заведующая хирургии, Рустама вы знаете.

— Я все так же гинеколог, — обаятельно улыбнулся, останавливаясь совсем рядом с ней.

— Мне не нужно, я недавно посещала, — ответила Саша, отбривая пошлый намек и устраиваясь в одном из плетенных кресел. Это Рустам умел: любитель халатик задрать да за ширмой зажать. Жениться бы ему, а не на Олененка хищным прищуром сверкать. Теперь я согласен с его родителями!

— Александра, новая няня моей дочери, — представил ее, переворачивая сочный вагю. Регина устроилась рядом и по-хозяйски коснулась рукой моего бедра. Мы не афишировали, что любовники, но здесь все друзья, все в курсе. Кроме Саши. Только сбрасывать стресс между сложными операциями не равно отношения, которые можно демонстрировать за пределами больницы и тем более в моем доме. Я убрал руку Регины. И да, мне не хотелось, чтобы Олененок решила, будто я в отношениях. Просто не хочу! Тем более это не так.

— Приятно познакомиться, — Саша дежурно улыбнулась. — Мне на самом деле пора. Дети могут проснуться, — посмотрела на меня.

— Дети?! — воскликнул Рустам. — Их здесь больше одного?

— Это мы с тобой посчитали, — бросил недружелюбно.

— Ну что же вы, — Регина взяла бокал, предложенный Бориком, Саша отказалась от предложенного красного полусухого, — приготовьте нам салатик, накройте на стол.

Да мля! Это что еще за выверты? В моем доме и с моей няней!

— Регина, — одно слово и тяжелый взгляд. Это что еще за эксплуатация? Саша не прислуга, а этот выпад совсем не в тему. — Посидите с нами, — добавила Клычкова, правильно считав мой красноречивый посыл.

Олененок стрельнула глазами в ладонь Регины, которая погладила мои пальцы, и пожала плечами:

— Почему нет. Раз женщин за столом больше нет… — ослепительно улыбнулась и пошла к стойке с продуктами. Какой выразительный обмен любезностями! Милые дамы явно не понравились друг другу.

— Я помогу, — Рустам тут же ручным козликом поскакал за Сашей. Олененок и козел — прекрасная пара! Это, блин, против природы. Ей олень нужен, благородный и с золотым копытцем. Но без рогов! Это обязательно!

Я пожарил несколько хороших стейков вагю и понес мясо к стойке: нарезать и приправить. Можно было шашлычка, но мариновать не было времени, а готовить барашка без маринада — плохая затея.

— Помой зелень, — Саша отдала траву Рустаму, а тот только и ждал, когда она команду даст. Тактика услужливости, флирта и юмора — я скрежетал зубами, потому что Саша тихо смеялась его тупым шуткам. Они точно тупые, я их наслушался с юности! И с возрастом они становились только хуже!

Я упаковал мясо в фольгу, немного дойти, но поглядывал, как Олененок ловко нарезала овощи, одновременно красиво оформляя сырную тарелку: туда и черри, и оливки, крекеры, которые мне в довесок достались, мед обязательно. Как я любил… Раньше она так для меня готовила: вкусно и красиво. Для меня важна эстетика, и прекрасный Олененок дарила ее.

Она сама — ходячий эстетический оргазм. Вон и Борик, смотрю, взгляды заинтересованные бросал. Регина — все, больше не звезда вечеринки. Что же, бывает.

— Свою личную жизнь, — я подошел к Саше близко и шепнул в волосы, втягивая аромат ромашкового поля, — устраивай за пределами этого дома и не с моим братом, поняла? — нормальное такое требование! В моем доме эта девочка будет целомудренной. Ну только если… Эх, договор. Хотя если по согласию сторон и дополнительное соглашение состряпать недолго.

— Конечно, — легко согласилась. — Зачем в доме? Я вот думала гинеколога сменить… — и повернулась ко мне. — У Рустама пальцы длинные, думаю, он знает, что делать на осмотре.

— Саша… — схватил за локоть, не сдержался. — Не смей.

— А то что? — прошипела в лицо. — Уволишь меня? А разве в трудовом договоре прописан пункт о моей личной жизни? — и взгляд перевела на мои пальцы, сжимавшие руку. Я отпустил, не хотел, чтобы наш обмен любезностями привлек внимание, но и сдержать ревностную злость не мог. И уволить Олененка тоже не мог! Все, мое спокойствие закончилось, это нужно просто признать. Буду пасти ее как козочку, от волков спасать.

— Адам, — кнам подошла Регина, — тебе помочь?

— Да, отнеси вагю, — вручил большую разделочную доску с мясом и большой нож.

Решила тоже женщиной побыть? Что-то новое. — Рустам, — крикнул брата, — поможешь мне хаммам прогреть?

— Тут на улице почти сауна! — рассмеялся он. — Зачем дополнительная парилка?

— Надо, — жестко зафиксировал предплечье и направил в известном направлении. В сторону банной постройки, естественно, хотя хотелось подальше, примерно в сторону самых далеких высот на букву «х».

Мы отошли подальше, глаз зацепился за бассейн, пустой и запущенный, отражение трагедии нашей семьи. Конкретно этот ни при чем, но… Если бы Сабина выздоровела. Если бы смогла забыть.

— Ты чего, брат? — Рустам нетерпеливо сбросил мою руку. Я увлекся, сжимая его плечо.

— Сашку оставь, — агрессия схлынула. Остались бессилие и усталость. — По-хорошему прошу.

Рустам напрягся, вся леность и праздность слетели, взгляд тяжелым стал, но не злым. Брат не любил, когда ему указывали, как жить и что делать, но уважал старших. Пусть между нами всего пять лет разницы, но он всегда меня уважал, в том числе за слово, данное Мадине. Не потому, что это было верно и правильно, а потому, что я его сдержал. Сейчас, наверное, думал, что я сошел с ума. Я ведь всех убедил, что ни о чем не жалею. Что готов к браку. Что мне не больно. Только однажды сорвался… Мать выслушала, пожалела, поняла. Она была яростно против свадьбы с Мадиной. Мама слишком любила меня, чтобы не ощутить моего страдания материнским сердцем. Когда-то ведь отец выбрал ее, не нашу по национальности, но самую любимую, а я… А я дал слово. Слово, которое развело меня с любимой. Но вышло, что любимая не любила. Значит, правильно поступил? Я совсем запутался. Что правда, а что ложь — перестал понимать.

— Адам, а что вообще происходит? Откуда Саша здесь?!

— Няня для Сабины, я же сказал, — буркнул и сорвал с бассейна брезент. Сейчас бы прыгнуть и освежиться.

— Из всех ты выбрал ее? — удивился Рустам. — Все же дочь и бывшая… — протянул. — Но я, если что, без претензий к Сашке. Просто не ожидал, да и красивая она. Столько лет — и совсем не изменилась. Удержишься сам-то? Регина уже ревнует, капац.

— Регина знала, на что шла. Я никому ничего не обещал, а Олененок… Главное — моя дочь, точка, — заявил именно в тот момент, когда Саша буквально промчалась мимо нас к дому, только волосы белым облаком окутывали стройную фигуру.

— Я сейчас, — проговорил и пошел за ней, но услышал:

— Ну-ну, — усмехнулся Рустам. — Многоточие… — практически пел. — Удержится он, ага.

Я догнал ее в пустой гостиной, едва освещенной парой ночных светильников. Все спали, мы были вдвоем. В беседке меня ждали друзья, коллеги и даже любовница, но… Эти светлые волосы сводили меня с ума. Широко распахнутые большие глаза лишали воли.

Губы, округлившиеся буквой «0»… Я догнал своего Олененка, к себе привлек, почти готовый нарушить слово…

— Куда ты? Тебя обидели? — обнимал, но делал вид, что это не то, чем было.

— Пусти! — уперлась руками мне в грудь. — Я на стол накрыла, теперь свободна, как всякая прислуга! — едко закончила. Слишком заведенная, чтобы тыкать контрактом.

— Что за бред? Ты не прислуга!

— Твоя рыжая считает иначе, но мне настолько все равно, что…

Неожиданно в гостиной погас свет. Резко и без видимых причин. Я выглянул в окно — электричество отсутствовало, как вид блага в принципе.

— Что случилось? — проговорил я. Саша больше не вырывалась, а задумчиво смотрела на дверь. Я тоже повернулся туда. Кто-то невысокого роста с фонариком на голове приближался к нам. — Это что? — удивился я. Что за дети подземелья!

— Это не что, это мой сын, — тяжело вздохнула она…

Саша

Ну что за горе мое луковое! Я же просила Тимошу не экспериментировать в чужом доме! Это могло быть опасно для него во всех смыслах! Либо уши надерут, либо током ударит! Лучше, конечно, уши. А еще прекраснее шило из попы достать и выбросить.

— Тима! — бросилась к сыну. Он деловито выключил слепящий свет, и я увидела, что на нем специальные перчатки, а в руках крестовая отвертка. Но самое удивительное: шкодил он не один! Мой бедокур и девочка-ромашка, вот тебе раз!

— Саби?! — с изумлением шепнул Адам. — Что происходит?! — а это уже раскатисто и властно. Видимо, она нечасто гуляла по ночам, это я привычная.

Я немного испугалась реакции Адама. Сафаров никогда не был покладистым и пушистым, но и бурей эмоций его не назвать: он врач, и умел контролировать свои позывы, но кавказский темперамент порой брал свое — так было семь лет назад, так и сейчас тоже, но с иным окрасом: у Адама дочь, за нее он порвет голыми руками. Порвет даже моего сына… Не нашего. Сафаров, кроме биологического материала, отношения к Тимоше не имел!

Я быстро сморгнула зарождающуюся обиду. Ведь это мной утаенная информация: сначала не сказала, затем солгала — какие к Сафарову вопросы? Только то, что он обманывал меня, использовал как девочку по вызову: приготовь, убери, удовлетвори, а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.

— Это я виноват, — Тима вступился за Сабину, хотя в принципе сомнительно, что Сафаров собрался кричать на дочь. — Меня ругайте, — в темноте увидела, что брови насупил и готов отвечать по всей строгости законов чужого дома.

— Я же просила не экспериментировать здесь, — тихо проговорила. — Извините, Адам Булатович, — повернулась, — такого больше не повторится. Я поговорю с сыном.

— Саша… — в голосе что-то неясное. Я приготовилась к жесткой отповеди, но неожиданно вперед выступила кудрявая крошка Сабина. Она крепко держала за руку моего сына, но смотрела на своего папу. Молчаливый диалог, суть которого была ясна без лишних слов. — Спелись, — покачал головой Сафаров. — Давайте по кроватям, — подхватил на руки дочь, — завтра поговорим.

— Вы злитесь? — деловито поинтересовался мой Тима. — Я починю, просто предохранитель перегорел.

— Я сам починю, — мы вчетвером отправились наверх, — а твоя мама, — впился в меня тяжелым взглядом, — мне поможет.

Глаза адаптировались к темноте, да и в голосе слишком много оттенков: приказ, просьба, необходимость. Я споткнулась на ступеньке, но Адам поддержал, слишком крепко обнимая за талию. Я зыркнула недовольно, но он проигнорировал. У нас вообще-то контракт: приставания — это повод уйти, громко хлопнув дверью. Но Сафаров действовал так, что даже мой любознательный и наблюдательный сын не прикопался бы! Поганец!

— Жду внизу — шепнул Адам куда-то в волосы, прежде чем раствориться в темноте коридора. Наши с сыном комнаты находились в противоположном крыле.

В детской темно, тихо и как-то мрачно. Комната в принципе рассчитана на гостя любого возраста: здесь не было кровати для ребенка, ярко-выкрашенных стен и горы игрушек. Просто гостевая спальня, чистенькая и аккуратная. Но мой сын вывалил вещи, разбросал конструктор, а небольшой столик для письма сделал рабочей зоной с проводами, инструментами и паяльником.

— Тима, — включила на телефоне фонарик, — я же просила не чудить. Мы же не дома, — мягко высказывала. Он у меня хороший добрый мальчик, бесстрашный даже: спать в темноте — легко, обесточить весь дом — еще проще!

— Мам, я работал, — кивнул куда-то в сторону стола и забрался в постель, — но розетка коротить начала. Потом пробки слетели, ну ия и пошел проверить! — говорил со мной, как с дитяткой неразумной. Тимофей порой удивлял как никто. Слишком самостоятельный для своего возраста, умный не по годам, удивительно рассудительный. В кого?! В меня только шило в попе и упертость. Тогда, возможно, в отца?

— А Сабина как с тобой оказалась? — допытывалась я.

Тимоша вздохнул и устроился на подушке, зевнул широко и сладко. Ну наконец-то сморило моего любопытного варвара!

— Я мимо проходил…

Ага, мимо. Комнаты у них совсем не рядом! Но уже не стала останавливаться на этом.

— Свет увидел, ну и зашел. Саби не спала, чё-то рисовала. Я позвал с собой, она согласилась, — так все просто у него! — Она такая грустная, мам. Я предложил ей дружить и показал, что со мной дружить интересно.

О, это точно! В садике он был звездой у ребят: никогда не знаешь, что у него за игра на уме!

— А что она нарисовала? — поинтересовалась я. Девочка так общается, это не просто блажь.

Тима неожиданно бойко сел в кровати и задумался, прежде чем ответить.

— Тебя, — они сам был удивлен. Я тоже. Даже не знаю, что это могло бы значить…

— Ладно, ложись, — устало за ухо заправила выбившуюся светлую прядь. — А я пойду…

— Давай я помогу отцу Сабины! — тут же встрепенулся сын.

— Нет уж! — строго ответила. — Хватит твоей помощи! — но поцеловала ласково, подталкивая легкое одеяло под детский бочок. Я очень любила сына: он мой свет в окне и стимул стремиться к большему, развиваться, не опускать беспомощно лапки и покорно склонять голову, подставляясь под удары судьбы. Но у всего этого была своя цена — вина. Из-за меня ему пришлось повзрослеть раньше сверстников. Присутствие меня, как матери, всегда было меньше, чем у других детей. Отца у моего мальчика тоже нет в каком-то смысле из-за меня. Ведь… Ведь я могла сказать Сафарову, а не гордо убегать в закат, лелея свою боль и обиду. Нет, я не обманывалась, полагая, что Адам ради меня отказался бы от невесты из «своих», но он делом показывал и доказывал, что кровь для него не пустой звук: Адам помогал родне по первой просьбе или даже предвосхищая ее, так же и ему спешили на помощь, едва замаячит проблема. Наверняка не бросил бы первенца, пусть и незаконнорожденного от русской влюбленной девчонки. Возможно, нам с Тимой жилось бы чуть полегче. Но я не сказала и не жалела! Подбородок инстинктивно взлетел вверх, поддерживая мое решение: мне не нужно оправдываться за свое молчание! Я поступила глупо, но по совести — обманщик не достоин чуда отцовства! Да, этими чувствами тогда руководствовалась. Да и школу жизни, ускоренный курс молодого бойца прошла неслабую. Я никому и ничего не должна: теперь все сама умела, и без мужика не пропаду! А в моей жизни всегда будет защитник — мой сын. Мужчина, который никогда не разлюбит, потому что я — мама.

— Спокойной ночи, — прошлась пальцами по светлым волосам. За сына я была бесконечно благодарна Адаму Булатовичу Сафарову, только он не узнает, что когда-то сделал мне лучший подарок. Моя ложь была принята им без особого рвения докопаться до истины. Потому что ему это не нужно, его устраивал расклад, где на стороне не бегают шестилетние мальчики с его глазами. Не положено ему по статусу. Чести семье Сафаровых не делает, и министерские планы на будущее может подпортить. Тогда я была влюблена, а сейчас понимала, что мы не пара: врач из обеспеченной дагестанской семьи и медсестра с периферии, практически сирота при живом отце. Я тогда сама обманулась: служебный роман приняла за реальные чувства. Что же, молода и неопытна была. Надеюсь, что поумнела с тех времен.

Минут через пятнадцать я спустилась в гостиную — ожидаемо Адама еще не было. Сабина — девочка ранимая и беспокойная, ее не так просто уложить. Может, подняться и помочь? Я ведь няня.

Через несколько минут осторожно заглянула в детскую своей юной подопечной: кровать не видела, но слышала голос Сафарова. Он читал сказку дочери, мягко, тихо, успокаивающе. Любовь. В каждой интонации — отцовская ласка и забота. Я прижалась щекой к прохладному дереву, позволив на мгновение испытать чувство покоя, защиты, безопасности, которые должен давать мужчина одним своим присутствием. Конечно, все это предназначалось не мне, но я позволила молоденькой Саше, которую когда-то называли Олененок, пробиться к свету и выйти на поверхность. Всего на мгновение. Одной улыбкой. Хрустальной слезинкой, тоже одной. Во мне не было ненависти. Да, сейчас осознала это с изумляющей ясностью. Ну не судьба мы друг для друга! Случайность, давшая росток внутри меня. Разве за это можно ненавидеть? Сколько людей в мире сходятся и расходятся, просто у нас все капельку сложнее и немного больнее. Но семь лет прошло, давно пора отпустить и забыть.

Грустно, что вышло так. Я родила не от того мужчины, и как итог мой сын не знал отца. Я не жила простую жизнь замужней женщины, обычную, с бытовухой, ссорами и нежными объятиями на диване у телевизора. Но разве я несчастна? Нет! Все вышло как вышло, а Адам… пусть будет счастлив, а его девочка выздоровеет и проживет долгую прекрасную жизнь. Моим спасательным кругом на протяжении долгих семи лет были любовь к сыну и обида на его отца. Последнюю я отпустила, тихо прикрыв дверь.

На диване в гостиной сама не заметила, как уснула. А ведь думала о гостях Сафарова, которые в темноте сидели и ели стейки с салатом. Ничего, ночь лунная, не пронесут мимо рта. Особенно рыжая Регина: он у нее огромный, проглотит и не подавится. Стерва она, конечно. Когда остались практически одни, попыталась продемонстрировать свое положение в жизни Сафарова:

Даже не надейся, нянька. Таких, как ты, Адам на завтрак надкусывает и выплевывает.

Так она мне шепнула с мерзкой улыбочкой. Да только я научилась правильно общаться с подобными наглыми особами и отбривала их на раз.

Зато тебя даже не надкусишь: курага размером, — прошлась оценивающим взглядом, — L? Или XL? — и звонко рассмеялась на ее возмущенное пыхтение.

Да, теперь она будет ненавидеть меня в десять раз сильнее. Возможно, даже Сафарову на мозги капать. Если меня уволят, значит, правда она в его жизни не просто эпизод. Понятно же, что они любовники. Таким голодным взглядом смотрят только на мужчину, который уже видел тебя голой, и тебе, женщине, это понравилось. Да и территорию Регина метила вполне ожидаемо для любовницы: дешево, нагло, сердито.

Нет, это не ревность, исключительно реакция на высокомерие и попытки унизить меня. Регина на самом деле красива и эффектна, должна быть уверена в себе и не ревновать к каждой мимо проходящей, а если что, претензии пусть предъявляет мужчине: я ничего не делала, чтобы привлечь Адама ни тогда, много лет назад, ни сейчас. Все сам. Все сам… Широко и вкусно зевнула. Все сам…

Меня окружала звенящая жарой пустыня и ароматная восточная ночь. Я устроилась поудобнее, заерзала, даже обняла… А что, собственно, я обняла? Дерево? А разве в пустыни есть деревья?! Какой-нибудь баобаб? Прошлась рукой по стволу — твердый. Запустила пальцы в крону — мягко-жесткие листья. Носом уткнулась… Это не кора, это кожа с запахом солнца и яркой амбры.

— Адам?! — всполошилась, резко распахивая глаза. Он по-хозяйски нес меня на руках, а я слишком привычно обнимала его за шею. — Куда ты меня…

— Спокойнее, Олененок, — слышала, что улыбался. — Ты уснула, а я готов проявить милосердие и уложить тебя баиньки, — крепче прижал к себе, буквально качая на руках.

— Не нужно мне твое милосердие!

И руки на моей заднице тоже! Да-да, именно там!

— Я вообще пробки чинить иду!

Сафаров тихо и подкупающе рассмеялся.

— Пробки не чинят, их подключают. А ты не идешь, а едешь. На мне, Олененок, едешь.

— Их вбивают обратно, — буркнула я, ерзая на руках. А что? Выбило пробки — значит, правильно «вбить их обратно». Пусть считает это новым фразеологизмом от Александры Лисицыной!

— Тим явно не в тебя пошел, — заключил уверенно Адам. Сердце предательски замерло. Эта тема самая скользкая, все ледяные дорожки мира отдыхали. Не хочу и не буду это обсуждать! — Кто его отец, Саша? — Адам буквально считывал мои мысли и язык тела. Логично, что тема мне неприятна со всех ракурсов, и тем не менее продолжал развивать ее.

— Отпусти меня, — взбрыкнула, не бурно, но давая понять, что его близость — лишнее между нами. Мне все это не нужно. Прошлое должно остаться прошлым! Ну и контракт, да!

— Только когда ответишь, — тембр стал глубже, а звучание — жестче. — Я должен знать, кого ты любила по-настоящему. Это ведь было по любви, Саша?

Я выкрутилась и змеей выскользнула из его объятий. Я не хотела лгать, но и правда слишком дорого мне станет. Пусть просто забудет! Нет нас! Нет! И никогда не было! Это не моя ложь, это его правда! Адам женился на другой и родил с ней дочь, а мой сын — табу! Нечего к нам лезть!

— Адам Булатович, я еще раз вам напоминаю, — начала спокойно, без криков, истерик и игр, — мы не знакомы. Между нами ничего никогда не было. Вы ошиблись и спутали меня с кем-то, — или так, или я собираю вещи. Ходить по минному полюя не нанималась. Я тему его женитьбы не поднимала, не обвиняла, не строила обиженную мину, и я требовала того же в отношении себя! Либо расходимся. Это все я вложила в твердый взгляд глаза в глаза.

Сафаров с минуту сверлил мое лицо, хирургическим буром пробраться в голову пытался, сканировал, как холодный рентгеновский аппарат. Раньше я была как на ладони, теперь научилась закрываться и блокировать эмоции. Адам плотнее сжал полные чувственные губы и медленно, словно нехотя, кивнул.

— Я пойду, Александра. Свет тушить.

— Чинить, — поправила его. — Я с вами, — и достала из кармана телефон, включив фонарик. Это мой сын набедокурил, мне разбираться. — Ведите, Адам Булатович, — подсветила ему дорожку.

Надеюсь, Сафаров возьмет с меня пример и будет придерживаться официального тона и нейтралитета в общении. Да, встречались когда-то, секс был, симпатия, и? Он что, за всеми своими бывшими бегает с расспросами «от кого ты залетела?». От кого надо, от того и родила!

Я тряхнула головой, оказавшись в какой-то подсобке. Все, хватит уже гонять мысли туда-сюда: все, что требовала от Адама, и меня касалось, даже в наибольшей степени.

— А пацан у тебя рукастый, — после тяжелого продолжительного молчания Сафаров звучал глухо, но достаточно ровно. Как констатация факта.

— Извини, — светила фонариком, пока он копался в проводах, — такого больше не повторится.

— Желательно, — сухо кивнул.

— Там гости…

— В темноте, да не в обиде, — Адам повернулся и стрельнул в меня взглядом.

— В тесноте, да не в обиде, — вечно он поговорки переиначивал!

— Это ваш народ так говорит, а наш…

— Крутит словами, как выгоднее, — иронично заметила. Адам такой же: когда нужно — люблю, куплю и убежим; когда не нужно — у меня невеста, а ты случайная страсть, которая была под рукой. Ее, девушку из своих, он уважал, ее ни-ни до свадьбы. Но мужчине ведь нужно, а Олененки всякие сами просятся. Блин, опять завожусь! Все. Вдох-выдох. Сложно рядом с Адамом нейтральной оставаться, особенно если провоцирует.

— Не всегда, — повернулся ко мне и щелкнул выключатель. — Готово.

Но часто, и мы оба это понимали и признавали. Он сам такой же: жонглировал словами и фактами виртуально, в цирке выступать можно!

— Адам Булатович, я хотела согласовать выезды с Сабиной: ей нужна социализация. Кино, парки, по магазинам. Я готова и под мою ответственность, — свернула разговор в русло, где главное — здоровье его дочери. Это для него приоритет. Девочке просто необходимо общение и взаимодействие с окружающим миром: со всеми его прелестями и стрессами. Я успела пообщаться с Розой Эммануиловной и узнать, что предыдущие няни опасались вывозить девочку: она могла устроить истерику, которую сложно унять. Это травмирующая ситуация, как для ребенка, так и для взрослого. Бонусом шла еще и ментальная затрещина от разъяренного Сафарова, как мне рассказали. Я осознавала риски, но мне нужно точно понимать, буквально на практике, каков он — моральный барьер Сабины. С бассейном ясно, но это точно не все, судя по рассказам Розы Эммануиловны.

— Я тебе доверяю, — прервал мой молчаливый монолог Сафаров. — Такого парня вырастила: он и за тебя заступился, и мою дочь в обиду не дал, от вины не бежит. Мужик, — резюмировал как будто с гордостью за… меня? — Саби удивила… Это даже странно…

— Что странно? — не поняла я.

— Сабина плохо принимает новых людей, даже детей. У нас много родни, но, — широкие плечи на мгновение поникли, выдавая великую печаль. Он грустил о дочери и, вероятно, очень тосковал по ее матери. Раз он женился, значит, чувства были, — тебя и твоего сына приняла за считанные часы.

Сердце предательски дрогнуло, страшась возможной параллели. Сафаров какой угодно, но не дурак. Единственное, что помогло мне скрыть тайну рождения Тимоши, — орлиная гордость и врожденное эго. С ним бы такого не произошло: его не обманули бы, не посмели бы. Точка.

— Главное, Саша — из глаз ушли все нежность и грусть, осталась одна бескомпромиссность, — Никаких романов, пока ты работаешь на меня.

— С тобой и не собиралась ничего заводить, а на вообще мы не договаривались: ни устно, ни письменно. Я же не в монастыре служу! — вздернула бровь. У меня даже выходной будет, целое воскресенье! Я не то чтобы собиралась в ближайшее время романы крутить: спасибо Олегу, отшептал. Но подобные ультиматумы эгоистичны и крайне неактуальны.

Какие-то замашки самодура!

— Саша, я просто не хочу этого ни видеть, ни слышать. И вообще, не беси меня!

— Почему?

— Почему что? — словно бы начал терять терпение.

— Почему «все»? — вздернула подбородок, отвечая на острый взгляд Сафарова.

— Потому что… — медленно пошел на меня, не лениво, наоборот, напряжение в каждом шаге. — Потому что…

Адам

Почему? ПОЧЕМУ? Это хороший вопрос, и я постоянно его задавал сам себе. С няней для дочери — тут все ясно: в компетенции Саши не было сомнений, а ее отношение к людям, пациентам и детям — это особая тема. Добрая, чуткая, человечная — она каждого воспринимала, как личную ответственность: помочь, улыбнуться, подбодрить, просто сказать, что все будет хорошо. Я критиковал Олененка за это: помогать нужно, это наша работа, но привязываться не стоит — это всегда плохо кончается. Я знал лично. Про собственное маленькое кладбище каждого врача — это не миф, это жесткая реальность и печальная статистика. Саша должна была закалиться, чтобы полностью погрузиться в профессию, она ведь собиралась стать врачом. Ради себя самой. Стала ли? Не уверен. Но именно такой человек, чуткий и добрый, мне нужен был для моей Сабины. Такую няню искал. И нашел. Александра изменилась в отношении меня, это точно, но не к людям. К ним нет.

Кто-то считал сексуальным большую грудь и рабочий пухлый рот, а меня возбуждала бесхитростная искренность и чувственная податливость в красивых женщинах.

— Почему… — двинулся на нее, на просто няню, с которой у нас нет прошлого. Так она сказала. Или приказала?

Легко ей, а вот я постоянно думал об этой женщине: прокручивал в голове первую встречу, хотел увидеться, надеялся, что согласится работать на меня. И мечтал. Да, мечтал о моем нежном Олененке. Вспоминал прошлое, наше с ней, общее, пронзительное до дрожи и ласковое, как летнее утро. Родное, как руки матери, и страстное, как звенящая июльская ночь.

Столько лет прошло, откуда эта тяга? Ведь давно не возвращался мыслями к девушке с огромными влажными глазами, невинными и обещающими любить только меня. Любил сильно — да. Поступил плохо — признаюсь и каюсь. И что забыл — тоже согласен. Смерть Мадины — горькая пилюля, но я знал, что приму ее. А горе с дочерью подкосило, все силы забрало, мысли и ресурсы только туда. Спасался работой. Когда-то она была моей единственной страстью. Когда-то…

Я упорно гнал от себя мысли о той девушке, которой Саша когда-то была, но, увидев ее спящую в гостиной на моем диване: прекрасную, небрежно растрепанную, с розовыми губами идеальной формы, а если зацеловать их, то припухали как сладкая соблазнительная ягода. Тогда я вспомнил своего Олененка. Стройная, гибкая, тонкая, с прозрачной кожей и пшеничными густыми волосами — Саша была красивой девушкой, а стала прекрасной женщиной. Внутри защемило, и это точно не про секс. Олененок чувственная и податливая, она никогда не демонстрировала чудес эквилибристики в постели, но была для меня желанной. Потому что это отзывалось на уровне сердца.

Я не верил в любовь как в состояние души, только в химию и физику тел. У меня было много женщин, но я не страдал потребительством в отношении них. Все взаимно, честно, с максимальным уважением. С Сашей Лисицыной, юной медсестричкой, начиналось именно так. Ничего серьезного, никаких чувств, только желание, чтобы эти тонкие руки меня обнимали, губы целовали, а волосы в моем кулаке, жестко, глубоко, до всхлипов и стонов. Потом пришли нежность, желание видеться чаще, вообще постоянно, засыпать вместе, гулять, держась за руки. Противоестественно для меня, но так необходимо. Как воздух просто! Сколько раз хотел порвать, чтобы минимизировать душевные страдания для нее и риски для себя. Не вышло. Не смог. Тянул до последнего. Боялся сделать ей больно. Остаться без нее тоже боялся. А вышло, что… Нет, я не верил! Мы год вместе были, никогда Олененок и намека не давала, что способна на подлость, а если бы любила кого-то — я почувствовал бы. Но факт — сын зачат, когда вместе были. Я долго вспоминал и таки да: ездила Саша к отцу в Ярославль. Может, случилось что? Может, обидели там… Как мужики могли женщину оскорбить? Силой взять, а итог — беременность. Может, страшно было признаться мне? Если бы мой был… Сказала бы. Лгать и скрывать бессмысленно что тогда, что сейчас.

Я хотел бы такого сына, как Тим. Не по возрасту смышленый, сильный, смелый. Ответственности не боялся, вину умел признавать. Мать любил и защищал, дочку мою в обиду не давал. Воспитан отлично: как у нас в Дагестане, с большим почетом и уважением к родителям: к старшим, к младшим.

Если допустить хотя бы один процент, что мальчонка мой, пусть и совсем не похожий, то даже не знаю. Это подлость и предательство. Это семь лет лжи. Это праздники, которые мы не проводили вместе. Дни рождения, которые я пропустил все до единого. Новый год, который мы встречали, не подозревая друг о друге. Это жизнь, которую можно было прожить иначе! Как это объяснить?! Как это оправдать?! Нет. Нет! Это нереально. Что де-факто, что деюре мы были бы чужими людьми. Просто дядя, просто мальчик. А Саша… Задушил бы своими руками! Или забрал бы ребенка на шесть лет. Чтобы все по-честному!

— Саша, — едва сдержался, чтобы плечи не сдавить, прижать, обнять, целовать, любить. Дрожь на кончиках пальцев прятал в сжатых кулаках… — Ты бы мне сказала, если бы Тим был моим? Не смолчала бы? Не обманула? — мне это важно. Я должен знать!

О нас нельзя сейчас говорить: о чувствах, о прошлом, о настоящем и тем более о будущем. Она обижена. Я смущен несвойственными мне порывами. О нас потом или никогда. Многое зависеть будет именно от нее. От вопросов. От ответов. От желаний. Наших общих. Олененок злилась. Я тоже в раздрае. Может, поговорим и разберемся. Начнем с главного вопроса.

— Я уже говорила тебе… — изумленная и потерянная. — Я…

Саша не умела врать. Моя нежная Саша. Олененок. Я пойму, если солжет. Отбросив эмоции, заявляю ответственно — семь лет назад эта женщина не лгала, когда шептала про любовь. Я, блин, ничего не понимал, кроме одного — между нами было по-настоящему! Я любил и она любила!

— Адам Була…

— Адам… — все-таки сжал острые плечи в летнем легком платье. Пылающая кожа, широко распахнутые глаза, губы приоткрыты. — Назови меня по имени… Пожалуйста… — склонился над ней, навис, закрыл собой. Поглотить и проглотить готов. — Как раньше звала… — да, нежно, сладко, особенно. Губы целовать хочу. Всю хочу. Своей сделаю. Снова.

— Ад… — подалась мне навстречу, слабея в моих руках.

Телефонный звонок неожиданно спугнул нависшее напряжение и нарастающее откровение. Олененок моргнула, словно ото сна очнулась и оттолкнула меня, сама прыткой козой отпрыгнула в сторону.

— Черт… — достал телефон и выронил тут же. На экране светилось имя «Регина».

— Рыжая твоя звонит, — Олененок моментально растворилась в этой практически незнакомке Александре Лисицыной. — Ответь, — улыбка жесткая и дерзкая, — барышня, наверное, темноты боится, — круто развернулась и направилась к выходу. Уже в дверях через плечо бросила: — Мой сын к тебе, Сафаров, отношения не имеет. Расслабься уже. Доброй ночи, Адам Булатович, — поставила жирную точку между нами.

— Ах, шайтан! — кулак на инстинктах врезался в стену. Коту под задницу полетел мой контроль — Да, — рявкнул в телефон. Врач — это интеллект, разум, ответственность. Это холодная голова и смелые руки. А у меня ладони вспотели, а пальцы дрожали. Сейчас даже вены не смог бы вскрыть, не то что операцию провести.

— Адам, ты где? — Регина сдерживалась, но была недовольна. А что, собственно, произошло?! Что за предъявы?!

— Иду, — клацнул зубами и отключился. Нужно всех домой отправлять. Хватит, отметили новую должность.

В беседке никто особо обо мне не скучал: мужики ели и пили, только Регина недовольно сверкала желтыми глазами.

— Адам, братишка, ну зачем ты нам интимную обстановку своим светом испортил?! — Рустам наворачивал сочную говядину с лепешками, явно на мангале подогретыми, и овощным салатом с кинзой и острым чили.

— Остро, капец! — выдохнул огнем Борик. — И вкусно, — за спину мне глянул. — А няня где?

И этот туда же! Не здравомыслящие мужчины и интеллигентные врачи, дававшие клятву Гиппократа, а членистоногие крабы и горные козлы кругом!

— Спит! — не смог держаться нейтрального тона. — И вам в люлю пора.

— Можно тебя? — Регина поднялась и неспешно скрылась в темноте за беседкой. Да, присутствующие здесь знали, что ничего серьезного между нами нет. Мы с Клычковой профессионалы своего дела и коллеги, остальное — рабочая побочка, но Рустам все же хлопнул себя по лицу, а Борик показательно чикнул скальпелем по моим яичкам. Регина женщина и достаточно самолюбива, чтобы не признать в Саше соперницу.

Эти двое — тоже любители за ягодицу младший персонал ущипнуть да на уши присесть, заглядывая в декольте молодых медсестер и юных ординаторов, но Регина взрослая женщина, наверное, поэтому тот же Борик предполагал, что у нас серьезно и мое вдовство слишком подзатянулось. Только Рустам знал наверняка, что я никогда на ней не женюсь и в семью не приведу.

Это не про национальность: мой отец сам женился на русской, деду и родне пришлось смириться. Я никогда не видел в этом проблемы, а мама не позволяла прессовать меня и промывать мозги, что смешанные браки это нонсенс, а не собственное желание, за которое пара сама держит ответ. Спасибо ей за это. Мать — единственная женщина, которой я с большим уважением и любовью целовал руки. Дело всегда было в другом: я не планировал жениться по любви, потому что той самой любви до тридцати лет и не испытывал, а жар плоти удовлетворял, не задействовав нейронов в голове, и сердечная мышца никак не реагировала. Поэтому Мадина. Милая девушка, которая хотела немного счастья, прежде чем жестокая судьба заберет ее. Жалость — да. Любовь — нет. Но этот союз подарил мне чудо отцовства, мою маленькую Сабину. Это знак от Аллаха, что слово сдержал не зря. Но Всевышний справедлив: я обманул прекрасную девушку Сашу, и он наградил меня чувствами к ней, которые можно попытаться забыть, но они всегда были и, вероятно, будут со мной. Вот такое наказание любовью.

Регине я ничего не обещал и больше жениться не собирался, по крайней мере, просто потому, что нельзя быть бобылем! Если я решу связать себя священным узами, то с женщиной, которая внутри отзывалась. Если бы не слово, данное Мадине, когда держал хрупкие худые руки в яблоневом саду на нашей малой родине в Дагестане; отцу и родителям невесты в мечети клятву давал, приняв благословение мулы, все могло бы быть иначе. Только мать яростно против была, да отец молча и недовольно губы поджимал. Она другого для меня хотела: любви, огня, детей и чтобы до гроба. Отец просто не желал для меня такого, но не лез: отец Мадины другом ему был. Я успокоил мать тогда, а через два года на родных коленях вспоминал Олененка и сглатывал горчащий ком. На ней женился бы, если бы не слово, данное перед Всевышним и пророком нашим.

— Что происходит, Адам? — Регина сложила руки на полной груди, постукивая носком туфли на высоких шпильках. Роскошная зрелая женщина: ее внешние данные позволяли выбирать и партнера на ночь, и спутника на всю жизнь. Регина в разводе, без детей, с карьерой и приличным заработком для женщины. Она достаточно умна и понятлива. Поэтому я не знал, откуда это ревностное недовольство! Мои отношения с Олененком только между нами, и на публику мы их не демонстрировали.

— Ты мне скажи? — оперся о дерево и смерил ее спокойным взглядом. Нужно было рвать с ней еще месяц назад, когда начала намекать на желание стать ближе, с дочкой моей познакомиться, к ужину с родителями присоединилась вроде как случайно. Но больно уж яро доказывала, что способна держаться в рамках «просто удовлетворение потребностей организма». У меня тогда очередная няня уволилась, и я поставил на паузу разрыв: нужно закрыть сначала одну проблему, прежде чем другую на задницу найти. Все же мы работали вместе.

— Что у тебя с этой пигалицей?

У кого-то явно проблемы с самоконтролем. Это плохо.

— Это пигалица, как ты изволила выразиться, — мне не понравился выпад в сторону Саши, — няня моей дочери.

— Ты с ней знаком, Адам! Это очевидно, как и ваши отношения!

— Ре-ги-на, — четко и доходчиво, — с каких пор ты решила, что можешь предъявлять мне претензии? Контролировать мою жизнь? М?

— На том основании, что мы спим вместе уже полгода, а ты унизил меня вниманием к прислуге! — впервые за время нашего знакомства увидел эмоции, совершенно не подходящие женщине ее возраста, статуса и профессии. Высокомерие — большой грех. Регина считала себя элитой, все остальные ниже, пыль под ногами.

— Александра не прислуга, — я реально начал закипать от этого бессмысленного надменного диалога. — Откуда в тебе столько снобизма? Ты сама когда стала королевских кровей?

Регина вздрогнула и плотнее сжала губы. Кого бы она из себя ни изображала, но мы оба знали, что она приехала покорять Москву из маленького сибирского городка. Покорила, молодец, но какого ху… художника обесценивать труд других людей? Где мы были бы, не будь курьеров, таксистов и тем более нашего младшего медицинского персонала?

У Регины золотые руки, но минимум эмпатии и сочувствия. Она спасала жизни ради победы над смертью, очередной победы, но это никак не связано с внутренней человечностью. Когда-то я пенял Олененку за чрезмерную привязанность к каждому пациенту, но Регина не ценила никого, в особенности тех, кто не носил гордое звание врач. Она ведь заведующая хирургией и помимо врачебной практики еще и людьми руководила. Я сам не бог весь какой заботливый о чувствах: сопли не подтираю, как и слезы, но к коллегам отношусь, как к людям.

— Я просто ревную, — неожиданно уронила руки. — Не могу понять, чего тебе не хватает: мы понимаем друг друга, классные специалисты, у нас фантастический секс. Откуда взялась эта девчонка — ни рожи, ни кожи?! С каких пор тебе нравятся бледные и худые? — и полную грудь вперед выставила.

— Всегда нравились, — выдал, не стесняясь, что признал симпатию к тонким блондинкам с огромными глазами и изящной аккуратной грудью. Я даже помнил, какие у Саши соски: маленькие розовые горошины, тугие и вкусные. Но помимо привлекательного тела в ней была живая и трепещущая душа. Мне, закаленному скепсисом и черствостью сердца, хотелось отогреться у ее ласкового огня. — Я вызову тебе такси.

— Больше ничего не скажешь? — с горечью поинтересовалась.

— Скажу, — отвлекся от телефона, — мы закончили, Регина. Отныне только работа, — вернулся к приложению, заказывая машину.

— Ты меня бросаешь? — сжала полные губы и вздернула подбородок.

— Мы никогда не были вместе. Это просто секс. Давай не будем усложнять, — скинул ей детали поездки на телефон.

Надеюсь, поняла, и мы сможем нормально работать. Я теперь официально возглавлял клинику, и слухи мне не нужны. Наш роман в любом случае закончился бы. Но, зная Регину, можно ожидать даже саботаж. Если обида сильнее здравого смысла, то нам придется попрощаться во всех смыслах.

К своим мужикам я уже не возвращался. Рустам у меня часто оставался: и Борика проводит, и себе комнату найдет. Роза Эммануиловна завтра приберет за нашим мини-банкетом.

С этими мыслями устало поднимался в свою спальню, пока меня не осенило. Стоп. А если мой братишка, джигит дагестанский, к Лисицыной в спальню ввалится?! Не-е-ет… Нет! Пожалуй, пусть домой валит!

— Рустам, — набрал его.

— Да, брат, — слышно, что ржут сидят.

— Домой езжай вместе с Бориком. У меня это… Роза Эммануиловна стесняется, — что-то же нужно сказать!

— Так она и моя тетка! — воскликнул возмущенно. — Плюс ей уже за шестьдесят — радоваться нужно, если молодой и дерзкий розу ее сорвет!

Вот придурок!

— Я все сказал, — строго обрубил, потому что… потому что старший! — Дуй в свой аул, братуха.

— Не брат ты мне, вообще, в натуре! — имитировал речь из того самого горного аула.

— Все, давай, долго не сидите, завтра на работу.

— Хорошо, мамочка Адам.

— Спокойной ночи, папочка Ева, — и отключился. Телефон в карман бросил, зевнул устало, но ноги сами понесли в сторону — крыло, которое под гостей отвел.

Рука замерла на ручке двери в спальню Саши, но я не нажал, испугался: Олененок не выполнила бы угрозу, а вот Александра вполне — уйдет, если буду домогаться, а я не мог этого допустить. Ради дочери и… ради себя.

Но в одну дверь я все-таки зашел — к Тимофею. Тим. Тима. Тимка. Хороший у Сашки паренек рос.

Я смотрел на русого мальчишку, так похожего на нее. Он спал на боку, подложив ладошку под щеку. Рот чуть приоткрыт, светлые брови сдвинуты, одеяло сбилось. Я поправил его и тихо спросил:

— Кто же твой отец?

Адам

Всю следующую неделю я молча наблюдал, как Александра постепенно завоевывала детское доверие и безусловную поддержку моей дочери. Почему так? Почему Сабина не принимала, закрывалась и плакала с другими нянями? С превосходными рекомендациями, квалификацией и опытом. Они тоже были добрыми и приятными, но… Но что-то было не то.

— О, смотри, смотри! — Тим показывал пальцем в телевизор, а Саби что-то писала и отдавала ему.

Одной пять, второму чуть больше шести, но оба умели уже читать и сносно писать: пусть печатными буквами, но это все равно мощно для их возраста. Мама рассказывала, что я тоже был смышленым и способным не по годам.

— Ты правда не смотрела «Монкарт»? — Тим был удивлен. — Дра, дра, дра, — поднялся и начал повторять за маленьким драконом из мультфильма. — Драбурст! — закричал во все горло. Я улыбнулся, а Сабина расхохоталась.

Дети не видели меня, стоявшего в дверях позади большого дивана, а я поверить не мог, что снова слышал смех дочери, чистый и звонкий. Последние два года Сабина либо молчала, либо плакала, иногда улыбалась, но все с оттенком грусти. От этого было больно. Сейчас и мне хотелось смеяться.

Неужели дело в том, что ей не хватало общения с детьми? Я ведь пытался: сначала с бесчисленными племянниками разной степени родства сдружить, потом специализированные детские учреждения с психологами и подготовленным персоналом, но не без подводных камней. Сабина не говорила, но была умненькой, понятливой и спокойной, а дети… Дети разные, и некоторые с серьезными психическими проблемами: через три дня я забрал перепуганную дочь, которую в приступе мальчик толкнул и ударил ногой. Племянники оказались слишком шумными, а она совсем малышка на их фоне. Жаль, ведь моя дочь когда-то была такой же веселой хохотушкой — неужели она снова начала открываться? Врачи говорили, что Сабина, возможно, просто перерастет травму с нашей помощью. Вероятно, ей просто нужна была вот такая непосредственная атмосфера в доме.

За ней следили, но не носились, не берегли, не опекали — Тим общался, как с обычной девочкой, младшей сестрой. А Саша…

Я услышал ее голос и пошел на него. Она стояла в коридоре и общалась с Игорем, физиотерапевтом, который приезжал и занимался с Сабиной три раза в неделю. Они увлеченно беседовали: Олененок улыбалась, а он… Он стоял слишком близко. Так, я предупреждал, чтобы никаких шур и мур в моем доме!

— Игорь, — буквально возник из сумрака коридора. Черный, мля, плащ. Саша вздрогнула и резко обернулась. Физиотерапевт просто ошалело смотрел. А что такое? Еще сегодня утром это был мой дом! Что удивительного? Хозяин вернулся! — Приветствую, — протянул руку, холодно улыбаясь.

— Адам Булатович, добрый вечер. Мы тут с Александрой…

— Я вижу, что вы тут с Александрой, — взглянул на нее, растерянную. — Как Сабина? Есть успехи?

— Да, — он активно кивнул. — Мы как раз обсуждали новый метод для укрепления мышц и связок, — Игорь был хорошим специалистом и увлеченным профессией человеком. Я именно такие качества ценил в людях, особенно в тех, кто носил маску и белый халат. — Александра хорошо подготовлена и быстро схватывает новое, — улыбнулся как-то слишком гордо. Да вы знакомы без году неделю, это не твоя заслуга! И не моя, увы. Только ее.

— Ты молодец, — я выпроводил Игоря и вернулся к своей няне. Частично моей. Она поежилась и обняла себя руками, кутаясь в мягкий молочного цвета кардиган. Вроде бы обычная вещь, купленная на каком-нибудь маркетплейсе, но смотрелась хорошо.

Я примерно представлял, как обстояли финансовые дела семьи Лисицыных: Саша не могла позволить себе шикарных нарядов, драгоценностей, хороших туфель и дорогих сумок, поэтому я удвоил зарплату, но ориентируясь на рынок, сильно больше могла бы посчитать подкупом. Саша — очень красивая женщина с утонченной внешностью, она достойна мехов, золота, роскошного дома. Я мог бы все это ей дать. Я хотел бы дать ей вообще все! Только бы снова увидеть пшеничные волосы на моей подушке. Но Александра не желала оказаться в моей постели, а Олененка в этой женщине теперь сложно угадать.

— Спасибо, Адам Булатович, — перекинула толстую косу через плечо. Работа: привыкла, что волосы должны быть собраны. Мне когда-то нравилось расплетать густые пряди с ароматом свежей травы и полевых цветов. Она пахла невинностью. Просто крышесносно, мой любимый запах.

— Почему ты дрожишь? — спросил полушепотом. Мы были одни в узком коридоре, и мне не хотелось официоза.

— Сегодня прохладно, — ответила, дернув плечом.

— Игорь хороший специалист, — я подошел ближе и, сняв пиджак, набросил ей на плечи. Сегодня действительно был дождь, и летний зной моментально сменился прохладой. С реки тянуло влажностью и стылостью. — Не хотелось бы отказываться от его услуг. Саша… — пресек попытку сбросить пиджак, я же от всей души! — Пройдем в мой кабинет, — посмотрел на запястье. — До ужина еще полчаса, — да, я сегодня рано. Точнее, вовремя.

— Это обязательно? — опасливо поинтересовалась. Максимально избегала оставаться со мной наедине.

— Не бойся, не съем, — галантно пропустил вперед.

— Конечно, не съедите. Каннибализм относится к деяниям, которые наносят вред личности во всех смыслах, — вспомнила наш контракт.

— Я люблю оленину, — тяжело вздохнул. Правда люблю, но сейчас люблю в переносном смысле: не зубами, а губами. — Присаживайся, — сжал спинку кресла, дожидаясь, когда Саша опустится в него. Как интересно: я научился безошибочно определять, кто передо мной: Александра или Саша, мой нежный Олененок, который так редко проглядывался в ней.

— Почему вы, Адам Булатович, недовольны Игорем? — во-от! Александра как Чип и Дейл спешит на помощь! Саша тоже спешит, но нежнее как-то.

— Потому что мне не нравится, как он на тебя смотрит.

Саша приподняла светлую бровь, глядя на меня в полном недоумении. Неужели не понимала, насколько привлекательна в лучах своей хрупкости, нежности, плавной изящности?!

— И как же он на меня смотрит?

— Как дагестанец на хычин!

Саша молчала. Я старался выглядеть строгим, но больно аналогия казалась забавной. Хотелось ржать как степной конь.

— Я не хычин, — поразительно спокойно заметила.

— А он не дагестанец… — со значением добавил. Зато я дагестанец! Меня бери! Аллах, как же меня колошматило рядом с ней! От злости до желания. От обиды до раскаяния. От любви до ненависти. Это я рядом с ней послушный ишаком становился, а не она Олененком. Ей приручить меня одним взмахом ресниц, а она все отворачивалась.

— Пусть лучше смотрит, как кот на сало, — мило улыбнулась, собираясь подняться.

— Нет уж! — я встал быстрее. — Пусть смотрит, как поп на библию, и не больше! — обошел стол и застыл за ее креслом, складывая руки на спинке, едва касаясь волос, выбившихся из косы.

— Это абсурд! — запрокинула голову, открывая тонкую шею с яркой голубой прожилкой под прозрачной кожей. — Ты собираешься контролировать мою личную жизнь и отстреливать мужчин рядом со мной?!

Александра всегда становилась Сашей и переходила на «ты», когда злилась или нервничала.

— Неплохая идея, — пожал плечами, сделав вид, что задумался. — Саша… — не удержался, погладил подушечкой большого пальца трепещущую венку. Олененок дернулась: она пыталась пресекать любую тактильность, а я, наоборот, использовал каждую возможность проявить ее, и никто из нас не дошел до конца: она не ушла, а я не взял ее так, как мечтал с первой повторной встречи. — Тебе нужен мужчина?

Ей нужно. Мне нужно. Так почему бы не вместе, взрослые же люди! Начальник и подчиненная, врач и медсестра, отец и няня — пошло до зубного скрежета, но если тянет на разрыв аорты, то можно? Это как врач говорю. Правда, после такого вряд ли возможен счастливый финал — увы, врач во мне всегда правдив. В жизни все намного циничней и практичней: ты мне, я тебе. Доброе, светлое, чистое — редкость. У меня был шанс, держал в руках хрустальную и искреннюю девочку, только я был нечестен с ней и дать ей мог только недостойную роль любовницы. Любимой женщины, но не первой и единственной жены. Я женился бы потом, но никто из нас не знал, сколько Всевышний отмерил Мадине. Слишком сильно я держался за свою честь и честь семьи. Ничего хорошего из этого не вышло, кроме маленького бутона — моей дочери. Аллах отобрал у меня нежную Сашу, но сжалился и наградил ребенком. Семь лет прошло, и Олененок снова рядом, нежна и терпелива с моей малышкой, только мы уже совсем не те. Она не хочет быть со мной. А я не уверен, что мог предложить ей больше, чем страстный роман. Жениться не собирался снова. Да и сомневаюсь, что подвалив с предложением руки и сердца, не буду послан ко всем шайтанам прямо в задницу. Александра Лисицына ничего ко мне не чувствовала, а Саша Олененок пряталась глубоко и боялась поднять свою прекрасную голову.

— Спасибо за заботу, — она все-таки встала, — если мне понадобится мужчина, я найду его сама.

— Такого, как этот Олег? — напомнил ей про гада, которого выставил из ее квартиры.

Она даже не обернулась, скрываясь за дверью: я только услышал «ой» и кудахтанье тети Розы.

— Ужин на столе, Адамчик, — пригласила меня. — Твои любимые хычины испекла.

Мне кажется, или я реально услышал звонкий женский смех? Ох уж эти хычины!

Из кухни доносились великолепные ароматы, а от обилия блюд в столовой текли слюнки — вроде бы не праздник, а такой стол! Я старался приезжать домой пораньше, чтобы с дочкой поужинать и перед сном пообщаться, но если операция или экстренная ситуация, то мог и на всю ночь в клинике зависнуть. Поэтому, когда удавалось приехать к ужину, мы ели вдвоем, камерно и очень тихо. Сегодня было громко, словно большая шумная семья собралась за общим столом.

Тетя Роза щебетала без устали и расставляла тарелки. Саша помогала, раскладывая приборы и ажурные салфетки. Тим экспериментировал с клюквенным морсом, погружая в него «тело» — сила Архимеда в действии! Сабина с любопытством наблюдала и хлопала в ладоши.

— Тима! — воскликнула Саша, заметив малиновое пятно на столе. — Тряпку в зубы и привет.

Я усмехнулся. Ее мальчишка сразу взялся за салфетку и ловко все убрал. Видно, что не в первый раз.

— Нельзя так с мужчинами, женщина! — я включил горного джигита.

— Маме нужно помогать, — уверенно ответил Тим. — Если хочешь стать настоящим мужчиной, — за что получил теплую улыбку от Саши. Прав, во всем прав!

— Здравствуй, принцесса, — раскрыл объятия, когда моя дочь заметила меня: бросилась на руки и звонко чмокнула в щеку. Глаза светились, на лице улыбка. — Здорово, Тим, — ему протянул руку как равному. Он мужчина стопроцентный.

Сабина взяла меня за палец и подвела к столу, усадила на мое место, почетное, главы семьи, и так ласково дотронулась до бедра Саши, привлекая внимание.

— Помочь хочешь? — они обменялись взглядами и буквально на пальцах поняли друг друга. — За папой поухаживать? — Сабина кивнула.

Дочь очень осторожно встала на стул коленями и из красивой фарфоровой супницы наливала большим половником яркий холодный летний суп. В сердце защемило от умиления. Маленькая хозяйка подрастает. Взгляд непроизвольно мазнул по Саше: в переднике, такая домашняя, она как раз мешала в казане ароматный плов. Готовила она всегда отменно, чувство вкуса от бога!

— Твой? — мягко удержал за руку. — Твой самый вкусный.

— Нет, — высвободила ладонь, стараясь не привлекать внимания детей и тети Розы. — Мои пюре с котлетой, — прохладно ответила. — Тима не очень любит плов, и Саби сказала, что хочет пюрешку.

— Сказала? — изумленно переспросил и… громко. Дочь тут же вскинула кудрявую голову и немного поникла. Она уже все понимала и не любила расстраивать меня. — Мальш, ну ты чего? — пытался выправить ситуацию. Дебил!

— Так, дети, лопаем, если хотим еще мультик перед купанием посмотреть! — Саша взяла все в свои женские умелые руки. — Роза Эммануиловна, садитесь. Все так вкусно, — помогла и тетке моей.

Я думал порефлексировать ситуацию, но стол был настолько шикарный, что аппетит проснулся волчий, да и Сабина снова улыбалась.

— Тим, ты такой рукастый и башковитый, может, направим энергию в мирное русло? — предложил, останавливая препарацию и вычленение ДНК у мясного хычина.

— А это как, дядь Адам? — с любопытством взглянул на меня большими темными глазами.

— Здесь на базе садика научный лагерь: опыты, химия, физика, медицина и даже анатомия.

— Хычина? — иронично уточнила Саша.

— И его тоже… — обменялись взглядами. Непроизвольно, но у нас появились маленькие общие секреты, и плевать, что касались они пресловутых хычинов!

— Хочу! — воскликнул Тим. Только его мама отчего-то немного сникла.

Уже после ужина Саша попросила у меня минуту. Я тоже собирался поблагодарить ее за приятную компанию и атмосферу уюта за столом. Даже тетя Роза оценила, а она очень уж придирчива к нынешней молодежи. Мы же теперь до сорока пяти все молодые человеки.

— Адам Булатович, пожалуйста, впредь, прежде чем что-то предлагать моему сыну, посоветуйтесь со мной, — глаза стали ярче от досады, а на щеках гнев алыми пятнами осел.

— А в чем дело? Что не так? Я разве обидел тебя как-то? — я просто не мог обращаться к Саше на «вы», так она неприлично далекой становилась. И ее «вы» мне серпом по яйцам. — Может, Тима как-то обидел? — я реально не понимал.

— Дело не в этом, — Саша каким-то болезненно усталым движением сорвала резинку с косы и нервно распустила ее. Она была рядом, но словно бы не здесь. — Это дорого. Это не по средствам для меня…

— Я все организую, Саш. Вообще не беспокойся о деньгах.

— Ты не понимаешь, — закусила губу и посмотрела на меня почти стеклянными глазами.

— Тима не привык. Я старалась дать максимум, но…

Я на каком-то первобытном инстинкте подошел и сгреб ее в объятия: мой Олененок, растерянный И испуганный, не оттолкнет, да и цель у меня иная — помочь, утешить, защитить. В висок поцеловал, прижал к груди, носом в светлые волосы уткнулся.

— Тяжело было? — шепотом в макушку. — Расскажи мне, Олененок. Расскажи, и я помогу, все сделаю… Все будет…

Саша в миг одеревенела, вся податливость ушла из тела, ладони резко уперлись в мои плечи. Она выкрутилась и отстранилась.

— Все хорошо, — взяла себя в руки, вскидывая гордо подбородок. — Просто не нужно, ладно?

— Я обещал, — надавил голосом, — а свое слово я держу.

Саша взглянула со смесью презрения и обиды. Между нами снова встало прошлое. Да, я виноват, но и ей в свое время ничего не обещал. Мы просто были. Мы просто жили. И мы закончились. Моя вина в том, что я знал, а она нет. Подлец? Определенно. Я не мог исправить того, что было, но в моих силах создать будущее, в котором будет она. Только прошлое нужно отпустить!

— Кстати, а что это было с Сабиной? Ты оговорилась? — опасно. Александра рыла копытом землю, сворачиваем разговор, поэтому переходим к не нашим баранам, точнее, рабочим вопросам.

— Я решила меньше концентрировать внимание на блокировке речи. Представлять наше общение как разговор. Чтобы Сабина не чувствовала себя не такой как все, — Саша виртуозно научилась переключаться с личного на рабочее. Тема моей дочери важнее, чем наше личное. Мы оба не должны забывать об этом.

— А семейный ужин — тоже часть терапии, доктор Лисицына? — хотел пошутить, но она восприняла все буквально.

— Извините, Адам Булатович, если это было неуместно. Впредь мы с сыном будем ужинать отдельно, — и к выходу направилась.

— Са…

— Адамчик, — тетя Роза вернулась в столовую и принялась убирать со стола, — я завтра к своим на ночь. Справитесь тут без меня?

Вот черт, Саша ушла, реально полагая, что мне не понравилось ужинать в кругу семьи.

Какое-то недопонимание на недопонимании!

Утром я уехал рано: куча административной работы, затем две операции под моим контролем, ужин с родителями и министерской номенклатурой в одном из ресторанов в центре Москвы.

После назначения на должность главного врача моя операционная практика резко сократилась: теперь главная задача — управлять медицинским центром. Это сложно: я привык быть по ту сторону операционного блока, держать в руках скальпель и спасать жизни. Совмещать хирургическую деятельность и делегировать управленческую работу — одна из приоритетных задач. Первое — моя страсть; второе — обязанность, а ведь были еще дом и семья, которая стала на два человека больше. Да, все, кто жил со мной под одной крышей, — автоматически под моей защитой и покровительством как члены клана Сафаровых.

— Сынок, ты выглядишь усталым, — когда с ужином было покончено, а вопросы с коллегами отца по министерству были обсуждены и решены, мама накрыла мою ладонь и ласково сжала. — Я беспокоюсь. Ты совсем себя не бережешь, — упрекнула мягко.

— Прости, мам, — устало вздохнул. — Суматошный день.

Мать я очень любил: добрая, но с несгибаемой волей и огромной силой духа. Никакая другая просто не смогла бы дерзкий норов отца укротить. Они вместе уже много лет — на год больше, чем мне стукнуло, но, казалось, что их огонь горел до сих пор, не постарев ни на день. Такая любовь Всевышним давалась либо как дар за добро, либо как проклятие за зло.

Родители многое прошли и пережили за многолетний брак: думаю, Аллах и карал, и миловал их. Двое детей, внуки, дом, достаток, но были и беды: здоровье, обман, отчуждение. Все прошли, все испили. Остались вместе и живут в мире. Пусть будет так.

— Юля, — отец вернулся и приобнял маму, — не устала? Посидим еще?

Уже год прошел после сильного отравления на отдыхе с осложнением и долгой реабилитацией, но отец готов дуть и на молоко, и на воду, и даже на лед. Недавно снова в Черногорию летали, здоровье поправляли.

Иногда я задумывался: почему, видя страстные, яркие, бурные отношения родителей, я не верил в свою способность полюбить кого-то? Только химия тел, не больше. Отец с матерью как пара, муж и жена, мужчина и женщина, очень многое пережили: и страдали, и любили. Возможно, я не хотел так же где-то на подсознательном уровне? Поэтому с головой ушел в профессию: не менее яркую и страстную, но которая держала разум холодным, сердце в узде, воспитывала волю. Поэтому я дал тогда слово семье Кучаевых: любви не искал, семья и дети представлялись чем-то далеким, а жалость к девочке, которую знал очень давно, растопила сердце. Тетя Анаид, моя теща, умоляла забрать Мадину от деспотичного отца. Дать ей хоть каплю свободы перед концом. Я дал. Я сделал всех несчастными. Даже теща сейчас винила меня в смерти дочери…

— Все хорошо, — мама положила светлую голову на плечо отца. — По сыну соскучилась, по внучке. Когда Сабину к нам привезешь?

— У нее новая няня, — скупо рассказал про Сашу, но умолчав, что она женщина из моего прошлого. Это ни к чему. Мама начнет переживать и расспрашивать; отец мог вспомнить единственную встречу и из ситуации сделать неверный вывод. Хотя я и сам не понимал, что здесь верное: что желаемое, а что действительное? Но за тот разговор с Олененком между нами очень долго была молчаливая дистанция. Папа не знал про Сашу, он ко мне тогда пришел: уверен был, что просто девка, которая мне досуг скрашивала, и рубанул правду-матку. Спасибо я ему за это не сказал.

— Она с ребенком у тебя живет? — отец был удивлен. Мы народ гостеприимный, но я нелегко принимал чужаков на своей территории больше чем на несколько часов. Сабина, мне думалось, пошла в меня. Но нет, маленькую семью Лисицыных восприняла как родных.

— Если для нашей Сабины это на пользу — мама погладила отца по плечу и поразительно ярко сверкнула темно-зелеными глазами, это она так его приструняла, невербально, — это отличная идея. На выходных ждем вас всех на обед. Я соскучилась по внучке.

— Анаид Саркисовна как? — спросил про тещу. Это главная причина, почему я реже стал приезжать к родителям и, соответственно, привозить дочку к бабушке с дедушкой.

Так вышло, что, потеряв единственного ребенка, семья Кучаевых лишилась и главы — тесть ушел буквально через полгода вслед за дочерью. Анаид Саркисовна очень тяжело переживала потерю, и мой отец буквально взял женщину под опеку. Без каких-либо подводных камней: за его нравственность отвечала мама. Они все жили в одном элитном поселке, и все бы ничего, но теща начала требовать Сабину себе: кричала, что я молод и в силе родить еще много детей. Потом начала меня винить в смерти Мадины, и вообще я оказался повинен во всех смертных грехах. Психическое расстройство на фоне потрясений — такой диагноз мог бы поставить, хотя я далеко не психотерапевт. Я готов был помочь с диагностикой и лечением, но Анаид Саркисовна отказывалась от контактов с врачами, а я в ответ опасался привозить к ней дочь. Сабина очень чутко и тонко реагировала на агрессию и крики. К бабушке по матери она ездить не любила и сразу бросалась в слезы. Для меня это четкий знак — не нужно!

— По-разному, — отец пытался быть деликатным в память о друге и товарище. Мама картинно закатила Глаза.

— Я отойду, — она поднялась, едва заметно сжав мою руку. Так, а в чем дело? Это наш маленький секрет, тайный знак, считываемый маркер. Мама сколько бы ни была той самой шеей, но отец — голова, которая требовала подчинения и не любила, когда оспаривали авторитет. Мать, как мудрая женщина, уступала либо там, где это не принципиально, либо там, где дети и сами могли отбиться. Я вроде как давно уже к «детям» не относился, справлюсь.

— Сын, — отец посмотрел на меня серьезно, — пора заканчивать с трауром.

— Я разве в трауре? — знаком подозвал официанта. — Кофе, черный, по-турецки.

— Ты прекрасно меня понял! — отец наградил строгим коронным взглядом. — У Зурабовых дочка в самом соку. Они породниться хотят.

Я только выругался тихо и пригубил горький кофе.

— Пап, мне тридцать семь лет, а ты мне реально невест ищешь?! — это уже смешно.

— А как иначе, Адам?! Сам ты не женишься никогда, а если женишься, то… — вовремя остановился. — Лучше бы ты не давал того слова, — закончил уже без эмоций.

— Этот брак подарил мне дочь, — холодно обрубил. Меня и самого рвало от того решения: что тогда, что сейчас, но раз Всевышний благословил наш брак с Мадиной ребенком, значит, все было не зря. Так говорила святая книга.

— Я люблю внучку! — в сердцах воскликнул папа. — Но тебе сыновья нужны! Наследники! Нам с твоей матерью тоже!

— У вас куча внуков: Шейла с мужем старается, — улыбнулся, вспомнив сестру и зятя. Правда, они на Юге жили, и виделись мы не так часто, как хотелось бы.

— Ты мой первенец и единственный сын, Адам. Это другое, — гнул свою линию.

— Пап, у меня у самого яйца седые, не нужно учить меня и опекать!

— Да бог с твоими яйцами! Тебе женщина нужна! Молодая, здоровая. Малика сыновей тебе нарожает. Уют в дом принесет. Ласку и нежность подарит.

— С этим у меня нет проблем, — ответил сухо.

— Я не про твоих баб, я про семью. Забота тебе нужна, а Сабине мать, — продолжал настаивать.

— Слабо представляю двадцатилетнюю девочку матерью для моей дочери.

— Сын…

— Хватит, отец! — хлопнул по столу, а приборы вторили мне звенящим писком. — И не вздумай сговариваться за моей спиной: я за твои слова ответ держать не буду.

— Да как ты… Ух, щенок!

— Я уже взрослый кобель, пап, — поднялся, — и сам выберу себе и сучку для случки, если приспичит, и жену, если понадобится.

На том и порешили. Хочется верить, что отец не будет плести интриги за моей спиной, чтобы потом своей честью передо мной козырять. Иначе самому придется вторую жену брать. Упаси Аллах тогда его яички! Евнухом станет, точно!

На следующий день я как раз созванивался с научным лагерем на базе частного детского сада, относившегося к школе для интеллектуалов и технарей. Решал вопрос о зачислении. Тим — мальчишка с головой, нагонит сверстников, а потом уже и в самом саду останется. Потом школа: с его головой нужна хорошая правильная база. Да, Саша дала понять, что им не по карману коммерческие учреждения, но этими вопросами займусь я. Во-первых, так будет удобнее: школа рядом с домом. Отсюда вытекает второе — Олененок с сыном будут жить с нами. Изначально мы обговаривали контракт на год, но теперь кажется, что срок не актуален. Я бы хотел, чтобы наши дети вместе ходили в школу: Саша встречала их, кормила, любила, а я обеспечу, чтобы никто в моей семье ни в чем не нуждался. А на каких условиях все это будет… Решим. Если меня продолжит так же колбасить от Лисицыной Александры-Олененка, то мы ляжем в одну постель, это только вопрос времени.

— Сафаров, слушаю, — отрывисто бросил в телефон. — Что?! — ошарашенно слушал, что мою дочь вместе с Сашей задержала полиция в торговом центре. Олененку инкриминировали похищение. Я был в полнейшем ахтунге! — Еду!

Саша

— Дети, садимся и берем ручки! — в третий раз крикнула. Я думала, со спокойной Сабиной будет полегче, чем с деятельным Тимой, но такими темпами из папиной принцессы она превратится в кудрявого пацаненка. Мой сын сейчас не ходил в садик и устроил его здесь, по крайней мере, активную часть: Тима учил подругу лазить по деревьям, играть в московские прятки, копать червяков, мастерить удочки из палок и лески. Втроем мы ходили на гребной канал и удили рыбу. Естественно, ничего не ловилось, но время проводили здорово. Покрывало, бутерброды, ягодный морс и ласковое летнее солнце.

— Тима, Сабина! — снова выглянула в окно. Я купила прописи, будем ставить почерк перед школой. Сыну на следующий год идти, а юная Сафарова чтобы не скучала. Она способная девочка, и ей нравилось не отставать от Тимоши. Это хорошо: соревновательный интерес — отличный мотиватор. — Что такое… — нахмурилась. — Вот черт!

Сабина упала и разодрала колени: не сильно, но достаточно, чтобы ее отец настучал мне по шапке. Какой ребенок не сбивал коленки в детстве! Я сама мама, и мой сын летом в принципе не ходил с целыми, но есть опасение, что господин Сафаров считал иначе.

— Что случилось? — усадила девочку в плетеное кресло у накрытого бассейна. — Тима?

— Бегали… — опустил глаза, виноватым себя считал. — Но Саби вообще не плакала! Вообще! — начал нахваливать. Сабина широко улыбнулась. Хм, ей важно, что Тима думал о ней. Как они сдружились, удивительно! Или нет… Родная кровь-таки.

— Не больно? — подула на детские коленки. Губы задрожали: больно, но готова терпеть.

— Нужно обработать, — вздохнула. — А потом съедим по булочке с молоком, идет?

Уже на кухне я смотрела на этих двух хитрюг, которые уговорили меня отменить правописание, потому что один боец раненый. Пишем вроде не ногами, но я согласилась.

После отбоя я мониторила сайт детского научного лагеря, про который упомянул Адам. Сын загорелся идеей: постоянно спрашивал, ждал, переживал. Я запретила ему напоминать о своеобразном обещании: Адам врач и занятой человек, ему вполне могло быть не до того. Или забыл. Возможно, внял моим словам и лезть с опекой больше не станет. Только вот ребенок уже загорелся… Мне жалко было разочаровывать и расстраивать сына, куплю ему путевку сама, без помощи «работодателя».

— Сколько?! — тупо пялилась в экран телефона. Это цена или номер счета в швейцарском банке?! За смену в три недели просили двести тысяч! Двести! Это всего на треть меньше моей месячной заработной платы. Сафаров платил мне триста тысяч. Это много. Такая зарплата у очень опытных нянь, которые брали на себя еще функцию повара, уборщицы и гувернантки. Я что-то из этого делала, но по минимуму: готовила в основном Роза Эммануиловна; убирать приходили; обучением, да, старалась заниматься: читать, писать, а Тимошау меня сам развивался и Сабину развивал всесторонне.

Что же с лагерем делать? Лишних денег у меня не было никогда: все уходило на ипотеку, бытовые расходы, одежду, питание. Но мой кредит закрыл Сафаров: я зачла это как алименты сыну и моральный ущерб, чтобы не чувствовать себя продажной женщиной. У меня на карте тысяч двадцать лежало бы, если бы Адам не выплатил мне жалование авансом. В принципе, если подзатянуть пояса (в этом я мастер восьмидесятого уровня!) то можно сделать подарок сыну. Я хотела новый телефон на день рождения для него — мой старый, которым пользовался, едва тянул даже стандартный мессенджер. Ладно, потерпит, перед школой купим новый.

Я заполнила заявку, приготовилась ждать ответа, но практически сразу пришел отказ. Мест нет. Вот и все, вопрос решился сам собой. Надеюсь, Тимоша не сильно расстроится. Не так, как я сейчас…

Делай аборт, дура! Что ты сможешь дать ребенку! Нищета и безотцовщина!

Так мне сказал отец, когда обратилась за помощью. совсем туго было, мне всего-то угол на несколько месяцев понадобился. Хозяйка случайно узнала, что я беременна, и велела съехать до рождения малыша: ей проблемы с пожилыми соседями не нужны и вообще с детьми и животными не сдает. Вот так: ребенок равен щенку.

Поскольку собиралась в декрет, думала, в Ярославль к отцу поеду: рожу спокойно, полгода с малышом проведу не на съемном жилье, а выплаты и деньги, которые удалось бы сэкономить, на первый взнос отложу — в жизни как-то нужно устраиваться.

Отец меня не принял и в грубой форме посоветовал избавиться от ребенка. Потому что я ничего не смогла бы ему дать: достойного детства, достатка и безопасности, билета в будущее. Иногда казалось, что папа прав. Вот и сейчас я чувствовала вину перед сыном: хотела бы дать ему все лучшее, да хотя бы море показать! Черное, наше! Я и сама видела большую воду всего раз, и это тоже дело рук Сафарова. Две недели в Греции: Эгейское море, белоснежный Санторини, вилла в густых зарослях винограда и только мы. Это было прекрасно, горячо, нежно и ярко. Тогда мне казалось, что сильнее любить уже просто некуда. Я вся, целиком и полностью, была в нем. Тонула, горела, с ума сходила. Наверное, там получилось зачать, мы слишком увлеклись друг другом…

Нам было хорошо друг с другом и в постели тоже. Наверное, поэтому Адам цеплялся ко мне и снова пытался втянуть в себя. Томно в глаза заглядывал, в губы шептал, нежно обнимал. Адамом просил звать, нежно, трепетно, как раньше…

Зачем? Вероятно, чтобы закрывать все потребности не выходя из дома: одна любовница на работе; вторая тоже под рукой. Удобно. Сафаров всегда ценил комфорт. Даже его забота о моем сыне — способ повысить удобство и погоду в доме: заполучить мою благодарность и добиться зависимости. Не выйдет! Я больше не Олененок. Я смогу сама! Сама… Только почему-то я чувствовала себя беспомощной и виноватой.

— Мам, что, вообще никак? — я объяснила сыну, что с лагерем ничего не выйдет.

— Сабина, ты будешь молочный супчик, или тебе кашу сварить?

Роза Эммануиловна уехала на несколько дней, и за завтрак отвечала я. Вообще няня не обязана, но как можно оставить детей голодными. И некоторых родителей тоже. Для Адама я сделала шакшуку и подрумянила на сливочном масле чиабатту. И кофе, черный, густой, две минуты на открытом огне в медной турке. Да, я все еще помнила: не хотела делать как ему нравится, но руки сами, мышечная память.

Сабина кивнула, и я поставила перед ней горячий суп с маленькими макаронами. Тима не ел, ложкой расстроенно вылавливал лапшу и складывал на бортики.

— Тима, не получается. Я вчера узнавала, — и покачала головой. — Нет мест.

— Дядя Адам обещал… — заикнулся сын, но я не позволила развить тему. Не нужно привыкать к помощи чужих, в особенности тех, кто уже забыл о своих обещаниях.

— Нет, Тимофей! — и тише добавила: — Это слишком дорого. Мы не можем позволить себе этого. Просто не можем.

Да, такая правда жизни. Чтобы не отвыкать от халявы, лучшек ней не привыкать.

— Доброе утро, — Адам вошел при полном параде. Сорочка белоснежная, брюки темно-синие, на запястье массивные часы с золотым браслетом — сороки-белобоки на него нет! Волосы убраны назад, отрывая красивое лицо с густыми темными бровями и ресницами, слишком кокетливо загнутыми — повезло; ворот рубашки свободно распущен, кожа бронзовая, и это не загар — Адам везде такой. Свеж, пахуч, доволен. Единственное, что выбивалось из образа, — плюшевые тапочки с мишками. Мило. А еще взгляд слишком цепкий и острый, а улыбка на губах отдавала горечью. Сколько он слышал из нашего диалога?

— Привет, доча, — поцеловал Сабину, а моему сыну протянул крепкую крупную ладонь: — Здорово, Тим.

— Здравствуйте, — он пожал, но губы все еще были обиженно надуты. Тима никогда не высказывал и не психовал, не получая желаемое, даже маленьким в магазинах не хватал товар в надежде, что я сжалюсь и куплю. От этого было еще горше: ребенок даже в нежном возрасте усвоил, что лишних денег у нас нет. Для кого-то это хорошо — не канючит, но для нашей семьи это маркер — эконом-класс.

— Что кислые с утра?

Я промолчала. Сын тоже. Только Сабина в блокноте старательно вывела «мы сладкие».

Затем еще что-то, но показала исключительно отцу.

— Тим, я замотался на работе, забыл про лагерь, — честно признался. — Сегодня займусь вопросом.

Я распахнула глаза и молча наблюдала. Ну зачем?! Это про себя орала. Я ведь все уже решила! Если не получится, то Тимофею будет еще обиднее.

— Не нужно, — Тима поднял глаза на Сафарова, сидя рядом с ним. Темная голова склонилась к светлой: подбородки одинаково подняты, даже брови сдвинуты узнаваемо. Разве можно этого не видеть! — Для нас это очень дорого, — рационально рассуждал сын. Он не сказал, что я против или у меня нет денег. Мы — семья, и мой сын этого не забывал! — И мест нет, — вздохнул.

— Ну-у-у, — протянул Адам, — два места точно будет! — уверенно заключил.

— Два? — Тима вскинул голову и как-то усиленно заработал ложкой.

— Конечно! — воскликнул Адам и широко улыбнулся, подмигнув дочери. — Саби тоже хочет с тобой, а ей защитник нужен! Куда она без тебя?!

Сабина активно закивала, а Тима посмотрел на меня вопрошающе. Слово за мной, против меня сын не пойдет, а я… Я хотела видеть его счастливые глаза. Да, отец мог бы дать ему больше в плане финансов, сейчас это заметно невооруженным глазом. Две разные жизни, буквально на контрасте.

— Вы ешьте, — вымучила улыбку. — Приятного аппетита, — поставила перед Адамом горячую сковороду с шакшукой.

— А ты? — спросил он, хмурясь на мои попытки уйти из малой столовой. Небольшой закуток на солнечной стороне с выходом на террасу. Очень домашнее место, семейное: с витражами, зеленой лужайкой и уютными креслами вместе чопорных стульев.

— Я не голодна, — отмахнулась. Не хотела садиться с ними. Это слишком. Это слишком ярко демонстрировало, какими мы могли бы быть.

— Садитесь, Александра, — Сафаров лично помог мне. — Сделать вам бутерброд?

Мы смотрели друг на друга с минуту. Он жене умел!

— А сделайте!

Через двадцать минут, уже даже дети успели поесть и убежать, а шакшука остыть, передо мной поставили красивую тарелку с горячим сэндвичем с яйцами и рыбой, нарезанную брынзу и помидоры черри — так, для украшения. Удивил!

— Вкусно, — поблагодарила, облизнув губы. М-м-м, майонезик!

— Кофе потрясающий, — Сафаров не спускал глаз с моих губ. Я даже застеснялась. — Ты варишь его как истинная дагестанская женщина.

— Адам Булатович, — проигнорировала замечание, — если у вас действительно получится с лагерем, за Тимошу вычтите сумму из моей зарплаты.

Так будет честно и справедливо! Мой сын — моя ответственность!

— Саш, ты серьезно думаешь, что я возьму с тебя деньги?

— Сафаров, а когда ты стал олигархом? — не выдержала я. — Ты же деньги не рисуешь, в самом деле!

У него хороший дом в престижном районе, руководство одним из лучших в столице медицинских центров, а операция у Сафарова, если она не по квоте, стоила сотни тысяч рублей, и те не менее он не миллионер. Деньги он зарабатывал, а не из воздуха делал!

— Слушай, вай, красавица, — парадировал акцент и манеру разговора прямо из популярных мемов, — за мной целая диаспора: орехами, специями, сыром торгуем!

Я рассмеялась. Забыла, что у него интеллектуальный труд шел рука об руку с точками на

рынках. Может, неу Адама лично, но у семьи и родни точно, а их очень много!

— Я настаиваю.

— И я настаиваю, — быстро принялся за шакшуку. — Корми меня и пои своим волшебным кофе, и мы в расчете.

— Но… — не успела: доел и убежал.

Днем у нас с детьми были планы: я обещала им сходить в кино на новый мультфильм, а они мне — терпеливо пробежаться по магазинам. Адам попросил обновить гардероб дочери к осени и передал мне свою банковскую карту для необходимых трат. Я посмотрела бирки на ее нарядах, иногда просто кукольных, чтобы примерно представлять, какие магазины нам нужны. Да, это не стандартный детский массмаркет. Я лично не видела нужды покупать детям футболки по пять-семь тысяч за штуку, но дело хозяйское. Обувь да, нужна хорошая, удобная, правильная.

— Я позвоню, когда нас нужно будет забрать, — договорилась с водителем. Все-таки личное авто — очень удобно, особенно если не нужно быть за рулем. Права у меня были, а вот на машину я пока копила. Тренировалась в основном на кошках, точнее, на каршеринге.

До мультфильма было время, и мы даже успели кое-что прикупить. Хорошо, что Тимоша, как и многие дети, не любил выбирать и примерять одежду — соответственно и не обижался, что ему ничего не купили: джинсы, футболка, кроссовки — что еще пацану нужно для счастья?!

— Мам, давай бургеров поедим и картошку фри, а?

Я очень тяжело вздохнула. Сабина фастфуд не ест, меня предупреждали.

— Пожалуйста-препожалуйста! — сложил руки в молитве.

— Саби, — достала из сумки блокнот, — ты чего-нибудь хочешь? Голодная?

Она взяла его и написала, что не пробовала картошку фри. Никогда. Ясно. Ее отец точно меня убьет… Няня еще и с медицинским образованием, а детей гадостью и трансгенными жирами кормить собралась!

Мы едва успели подняться на четвертый этаж торгового центра: я с пакетами, сумочкой, телефоном, который звонил как всегда не вовремя, и, естественно, детьми. Нападения я никак не ожидала.

— Сабина, крошка моя! — женщина лет шестидесяти, в платке и платье в пол смотрела на маленькую Сафарову, не мигая. Меня испугал этот взгляд, и Сабину тоже: она крепко стиснула мою руку, а выглядела абсолютно потерянной и испуганной.

— Кто вы? — я выступила вперед, закрывая собой детей. Женщина явно знала нашу Саби, но реакция девочки меня беспокоила, как и ищущий, алчно-безумный взгляд незнакомки.

— Я кто? — она подняла глаза на меня, словно только заметила. — Это ты кто?! Почему моя дочь у тебя?!

Дочь?! Я была шокирована. Нет, эта женщина никак не могла быть матерью Сабины! Она умерла, а эта даже по возрасту не подходила!

— Ты украла ее! — и бросилась на меня, пытаясь вытащить из-за спины Сабину.

— Прекратите! Что вы делаете?! — я отбивала ребенка от сумасшедшей. Сабина рыдала и хваталась за меня.

— Пустите маму! Пустите! — звенел голосом Тимоша. Он приучен уважать старших, но сейчас не знал, что делать: раньше не видел настолько неадекватных взрослых.

— Она украла у меня ребенка! Дочку украла! — женщина голосила на весь торговый центр. Нас начали окружать люди: кто-то снимал на телефон, кто-то пытался разобраться, охрана тоже подключилась.

— Что здесь происходит?! — в круг вступил какой-то мужчина, как раз в момент, когда ненормальная пыталась вцепиться мне в волосы, а двое охранников не давали этого сделать.

Мужчина достал из кармана пиджака какую-то корочку и показал охране.

— Вызывайте наряд, — властно отдавал приказы. Явно из органов: слишком уверенно и с толком распоряжался. — Разнимите их, живо, — и сам кому-то позвонил, глядя почему-то на меня.

Я несла на руках Сабину, обхватившую меня обезьянкой и тихо хлюпающую носом. Тиму крепко держала за руку. Пакеты с покупками даже не знаю где.

— Все хорошо, — поцеловала кудрявую макушку. — Не плачь, малыш. Я здесь, — уговаривала Сабину. Тима тоже с глазами по пять копеек.

Господи, это какой-то кошмар! Сюрреализм, не иначе. Разве такое бывает с обычными людьми?!

— Ты как? — сжала пальцы сына, спрашивая одними губами. Огромные сафаровские глаза широко и испуганно распахнуты, точно так же, как и у Сабины. Это их наследие от отца. Общего папы.

— Нас посадят в тюрьму? — сглотнул Тима. Да, женщина продолжала обвинять меня и требовала отобрать Сабину.

— Нет! Конечно, нет! — но сама была не уверена. Страшно. Нас устроили в маленькой комнате с мониторами и холодными стенами. Полиция приехала быстро. Очевидно, что мужчина с удостоверением не простой оперативник, или как их там называли?

— Товарищ майор, здесь допрашивать или в отделение везти?

Мужчина строгим острым взглядом прошелся по нашим лицам и остановил взгляд на мне.

— Отпустите девочку, — спокойно произнес.

— Она плачет… — я попыталась, но Сабина еще крепче обхватила мою шею.

— Отпустите ребенка или нам придется сделать это самим, — голос твердый, взгляд хищный. Он не понял точно, что здесь происходит, и никому не доверял.

— Я бабушка! — женщина упорно препиралась с полицией. — А эта женщина — не знаю кто! Почему с ней моя внучка?! — и обвиняла меня.

Бабушка. Она мама жены Сафарова или самого Адама? Нет, у него мать русская и блондинка, он сам мне рассказывал. Говорил, что она красивая и сильная женщина, очень уважал и любил ее. Это явно не она. Здесь налицо какое-то психическое заболевание. Неужели никто этого не видит?!

— Кто вы? Имя, фамилия и кем приходитесь обоим детям? — меня начали допрашивать.

— Александра Лисицына, мальчик, — посмотрела на Тиму, — мой сын, а для девочки я няня. Меня нанял Адам Булатович Сафаров, папа Сабины.

— Адам? — женщина как-то резко замолчала и о чем-то задумалась, но так хаотично и рвано, что взгляд буквально танцевал и прыгал по лицам. — Это он виноват, что Мадина… Он… Из-за него… Адам убил ее! Он виноват! Отдайте мне мою Сабину!

Адам виноват? Почему она так сказала? Я тоже разное думала, но… Слишком он любил дочь, чтобы довести до безумного поступка ее мать! Или приложить к этому руку! Адам мог быть сволочью как мужчина, но он врач от бога. Его клятва Гиппократу не пустой звук! Не верю, что он виноват!

— Можно вас? — через пятнадцать минут майор отвел меня в сторону. Бабушку Сабины вывели, и девочка чуть отошла от шока, но Тимошу держала за руку и хныкала.

— Когда нас отпустят? Дети напуганы, — проговорила, отойдя с ним к противоположной стене.

— Отцу девочки уже позвонили. Он едет. Пока он не подтвердит ваш рассказ, мы не можем отпустить вас и детей. Девочка не говорит, — бросил взгляд на Сабину, — но даже если бы подтвердила рассказ… Это дети, они не могут свидетельствовать без законного представителя, — объяснял мне вполне по-человечески. Больше не подозревал меня в похищении. — Обязательно сделайте доверенность на ребенка, чтобы таких ситуаций не возникало.

Да, относительно Тимоши вопросов не было: в моем телефоне был скан свидетельства о рождении, а вот Сабина мне никто.

— А эта женщина? Вы выяснили кто это?

— Ее личность устанавливается, — сухо ответил.

— Спасибо, — проговорила, поправляя всклокоченные волосы. — Не хотелось бы в камеру.

— Богдан Коган, — протянул мне крупною ладонь.

— Это знакомство в рамках уголовного дела? — иронично приподняла бровь, нервно улыбаясь.

— Нет, — он весело усмехнулся. — Вы очень сильная. Так детей защищали. Хрупкая, но смелая девушка.

Я украдкой внимательно рассматривала Богдана: его внешность удивительно сочеталась с профессией. Высокий, статный, плечи широкие — военную выправку заметно даже без формы. Светлые волосы коротко и аккуратно подстрижены, открывая волевое лицо с цепким, холодным взглядом. Одет безупречно, но ничем не примечательно: темно-серый костюм и обычная белая рубашка без галстука. Но энергетика и аура силы поразительная.

— А майоры всегда лично занимаются такими делами? — поинтересовалась чуть более расслабленно и миролюбиво.

— Нет, но мне сложно оставить молодую и красивую девушку в беде.

— А старую и страшную можно оставить в беде? — саркастично предположила.

— Я, если что, регулярно перевожу старушек через улицу, — доверительно произнес.

— Ну я тоже не сильно молодая: мне тридцать, и этот ребенок, — указала на Тима, — точно мой.

— Я могу вам позвонить? — спросил негромко.

Я растерялась, ответить не успела, потому что дверь буквально ударилась о стену и в комнатку влетел Сафаров в сопровождении охраны торгового центра и пары крепких мужчин кавказской наружности. Острый взволнованный взгляд, моментальный анализ ситуации, секунда глаза в глаза, и Адам бросился к детям. Обоим. Подхватил Сабину одной рукой, другой обнял моего сына, так трепетно прижавшегося к нему. Безопасность и защита — это исходило от Адама Сафарова. Дети ощущали это безошибочно и тянулись.

— Какого черта здесь происходит? — прорычал, глядя отчего-то на меня. Я, что ли, виновата?!

Богдан резко изменился в лице и подобрался. Леность слетела, а взгляд стал угрожающим и властным. Адам тоже смотрел агрессивно. Еще и самцовых драк мне не хватало!

Адам

Все, звездец, меня разорвало на тысячу маленьких злых Адамчиков! Какого художника моя няня строила глазки какомуто перцу с бугра, а не находилась с детьми?! Что-то не сильно она похожа на подозреваемую в киднепинге!

Стоит, флиртует, а дети перепуганные! Это как вообще?! И почему мужик пялится на ее длинные ноги?! Что Олененок умела хорошо — быть натурально женственной: платье-поло с кокетливой юбочкой, ни декольте, ни каблуков, но длинные волосы до самых ягодиц спускались, глаза с пушистыми ресницами горели, розовые губы всегда в немом призыве — это прямо искусство какое-то! Таких женщин хочется спасать, коня запрягать, избу эту, мать ее, тушить или, наоборот, поджигать. В горы подниматься за вчерашним снегом и с вершины соколом лететь. Только я знал, что эта женщина из стали, мягкой и податливой: согнуть можно, сломать — никогда!

Я бросился к заплаканной дочери и Тима обнял. Дети в нашей культуре — это реально цветы жизни, поэтому к сыну Саши, несмотря на наши с ней прошлые ошибки, относился реально как к родному. Хороший парнишка, вот от души! Он тянулся ко мне, а я вообще не против, пусть и не одной крови мы. Дети не должны быть ответственны за грехи родителей, а грешны мы все.

— Все хорошо, — поцеловал макушку дочери. — Скоро домой поедем, — потрепал Тима по светлым волосам. — Что здесь происходит? — детей спрятал за спиной, сложил руки на груди и впечатал грозный взгляд в нашу нянюи ее нового знакомого.

— Документы предъявите, — мужик не пасовал, наоборот, готов хорошенько пособачиться. У него сто процентов звание и звезды на погонах. У меня куча родни и братьев по духу в тех же структурах, а еще деньги. Про кулаки молчу. Я борьбой в юности занимался, но сейчас мне нужно руки беречь, как и голову, но ради козла, который Сашу взглядом раздевал, сделаю исключение. Удивительно, что она этого не видела — он же буквально имел ее глазами!

— Может, мне еще бомжу на Киевском паспорт показать? — саркастично поинтересовался. — Удостоверение покажите и объясните, на каком основании задержали моих детей и няню?

Я не двигался, ждал, когда по форме представится. Мужик усмехнулся и пошел на меня. Драке-таки быть. Пускай первым начинает. Мля, я ж как Черный плащ летел Сашу спасать — адвоката и брата из Следственного комитета прихватил, плюс пара крепких ребят на всякий случай. Я же москвич из Дагестана, у которого везде братья.

— Богдан! — Хан вошел в каморку безопасников. — Здорово, майор, — они побратались.

— Адам, брат, что случилось? Вайб от вас напряженный, — и хмыкнул. — Классное слово «вайб», да? В тиктоке услышал, — и запрокинул голову, смеясь. Вот кто умел обстановку стабилизировать. Я непроизвольно усмехнулся.

— Да есть вопросы к брату твоему, — майор бросил на меня колкий взгляд и коротко объяснил суть обвинений.

— Конечно, этого его дочь! — воскликнул Хан и расплылся в смачной улыбке: девушку красивую заметил. — Хорошая няня, — и на меня, играя бровями: — Твоя?

— Дочери, — надавил голосом. На нас ребята смотрели, ё-моё! Что за намеки! — Александра, соберите детей. Домой поедем, — затем меня проводили к теще. Весь этот фарс устроила Анаид Саркисовна.

С тещей мы неплохо общались когда-то: она в Штаты прилетала, а когда мы в Россию вернулись, пирогами встречала. Но смерть Мадины ее подкосила, а мужа — вообще убила. Вроде как в кавычках, но по факту…

— Анаид Саркисовна, — зашел в какую-то бытовку: тут и раскладушка, и мелкий скарб, и перекус на обед. Жутко пахло копченой колбасой, у которой явно проблемы с качеством, — здравствуйте, — попытался быть мягким, не хотел раздражать и без того раздраженную психику. Только Всевышний знал, насколько нелегко это давалось мне! Аллах, пошли мне терпения!

— Адам… — с лютой горечью произнесла мое имя. — Нашел уже замену моей девочке?

Я молчал. Она ведь знала, что женитьба на Мадине — долг чести и слово мужчины, но это совсем не про любовь. Знала лучше многих.

— Русскую любовницу к моей Саби приставил! — буквально выплюнула.

— Это няня, Анаид Саркисовна. Няня Сабины. Вашей внучки, которую вы очень напугали, — мне было тяжело оставаться толерантным: мою дочь снова окунули в горькие воспоминания, весь прогресс ослу под хвост! Я ведь знал, лично слышал, что теща пыталась внушить моей девочке, что это я убил ее маму. Хотела, чтобы Сабина сама попросилась жить к бабушке. Это величайшая глупость и ложь. А еще очень обидно. Я не святой, далеко не святой, но подобного груза за мной не было!

— Не ври мне, шайтан! — она прытко вскочила. — Ты не любил мою дочь при жизни. Вряд ли ты хранишь ей верность после смерти!

— Не любил, — честно признал это. — Но никогда не изменял.

— При жизни! — погрозила пальцем Анаид Саркисовна.

— А разве можно изменить умершему человеку?

— Можно изменить памяти! — и возвела руки к Всевышнему. На себя и свою верность мужу намекала. Тут мне нечего возразить, ее выбор.

Мать Мадины глубоко верующая, но я не считал ее правой в своих обвинениях. У меня не было планов жениться вновь, но не из-за воспоминаний о покойной жене. Из-за дочери: я боялся ее реакции на мачеху. Из-за себя: брак не по любви оказался совсем не малиной. Возможно, если бы не знал, как это — любить, было бы легче, но я это ощутил к своей Саше Олененку. Неважно, было ли с ее стороны ответное чувство, но я любил, чувствовал ее сердцем! А брак с Мадиной — просто долг, который после родов стал мукой. Я жалел ее и мучился рядом. Да, каюсь, грешил в мыслях, много, в том числе и ожиданием смерти жены. Стыдно? Стыдно. Но так было. Всевышний слышал мои мысли и покарал, как и положено.

— Отдай мне внучку! — теща неожиданно сникла. — Рожай со своей русской, как твой отец. Дай мне смысл жить дальше…

— Этого не будет, — холодно ответил. Я свою дочь не отдам. Детей должны воспитывать родители!

— Будь ты проклят! — снова загорелась своим безумием.

— Я уже проклят, — горько усмехнулся. Аллах позаботился об этом. Я не мог сказать, что был счастлив в жизни, только сейчас начало проясняться: желание жить появилось, но не только ради дочери или профессии, как жил до того, а ради себя самого, мужчины и человека — Саша Лисицына меня оживила. Жаль, что не поцелуем. — Хан, — повернулся к нему, — отвезешь Анаид Саркисовну домой?

Он шутник тот еще, но сейчас был серьезен и не отсвечивал в нашем обвинительном диалоге. Он как раз родня со стороны моей покойной жены, и он знал, что Мадину я никогда не обижал ни словом, ни делом. Моя вина лишь в том, что не любил ее. Но это было лично моей проблемой.

— Конечно, — мы пожали друг другу руки. Хан разберется, а мне с отцом поговорить бы: он должен попытаться направить Анаид Саркисовну на лечение, иначе болезнь начнет прогрессировать. Изначально мы столкнулись с апатией и депрессией и дошли до маниакальных расстройств. Что дальше? Не хотелось бы проверять.

Я вернулся за детьми и Сашей. Она сидела на стуле, а Сабина забралась ей на руки: Тим что-то рассказывал, а девочки улыбались — дочка изумленно, а ее няня как-то растерянно. И этот Богдан-майор рядом крутился! Женщина с двумя детьми, ау него чесотка в паху! Я тоже, глядя на Сашу, не только о высоком думал, но мне можно! Это моя бывшая женщина и теперешняя… Няня!

— Пойдемте, — звучал грубее, чем следовало. Хан сказал, что никаких протоколов не составляли. Инцидент исчерпан без всяких бумажных следов.

— Саша, ваши пакеты, — опять этот мент!

— Я думала, что потеряла их в суматохе… — с мягким изумлением заметила и расцвела в улыбке. — Спасибо, товарищ майор.

Это типа кокетство?! Да ё…

— Я позвоню, — тихо произнес он, передавая пакеты с покупками и едва заметно касаясь ее руки. На моих глазах! Ни стыда, ни совести, ни возможности дать ему в морду! Что-то ревную я, ох как ревную…

— У меня одно кресло, — устало взлохматил волосы на парковке торгового центра.

— Я пристегну Тиму обычным ремнем, — вполне миролюбиво предложила Саша. Умная женщина: на рожон не лезла, если это бессмысленно. Меня заводить не нужно, я уже заведенный.

Я задумчиво правил к дому, растеряв весь запал и злость. Адреналин схлынул, оставив опустошение. Диалог с тещей морально истощил. Вроде бы никогда не чувствовал вины за смерть Мадины, но за два года обвинений — удар постепенно пробивался к цели. Если долго называть человека дураком, он реально дуреет.

Я нашел в зеркале заднего вида Сашу: моя дочь вопреки увещеваниям забралась к ней на руки, а Тиму досталось кресло. Я слабо улыбнулся. Олененок уверена, что наше расставание легко далось мне, но Всевышний подтвердит, что это не так. Совсем не так!

Стажировка в Нью-Йорке буквально спасла меня от мук совести вперемешку со жгучим желанием послать всех и вернуть себе любимую женщину! Начав практиковать с американскими коллегами, я сумел забыться и полностью погрузиться в мою бессменную любовницу — медицину.

Мадина знала, на чем основан наш брак, и тем не менее грустила. Молодая девушка, не знавшая мужской страсти, ласки, нежности и… любви. Конечно, любви. Жена спрашивала, был ли у меня кто-то? Кто жил в моем сердце и не давал нам сблизиться? Я солгал ей. Объяснил мою деликатность в вопросе консумации брака слабостью ее здоровья. Сердце Мадины могло в любой момент остановиться, и я не посмел отнять у нее крупицы счастья плотской близости. Ведь она полюбила меня. Мадина была симпатичной девушкой, хоть и не тонкой блондинкой, которая меня очаровала в Москве. В Мадине сложно было угадать страшный диагноз, однако я знал и не испытывал влечения, но изменять — вне моего кодекса чести. Конечно, все случилось: физическое удовольствие было, но ни душу, ни сердце, ни даже голову не задело.

— Станция Березайка, кому нужно — вылезай-ка, — хотел замять инцидент, чтобы дети быстрее обо всем забыли. Зная свою дочь, уверен: сон будет беспокойным, а рисунки — темными и пугающими. Такое уже было. Как у Тима — не знаю, но почему-то чувствовал в нем настоящего мужчину, без страха и упрека.

Так и вышло. Тим хорошо поел и завалился спать. Сабина же после ванны и вечернего массажа уснула, но начала хныкать во сне. Саша позвала меня.

— Я могу лечь с ней, — предложила шепотом.

— А Тим? — все же он тоже пережил шок, но видно, что у него психика крепкая, даже закаленная. Если вспомнить мужика, которого Саша привела в дом, — это неудивительно.

— Он уже дрыхнет без задних ног, — отмахнулась она. — Но если что, придет сюда, я предупредила на всякий случай.

Я подошел к спящей дочери, откинул простынь (меньше микробов богу микробов) и, стараясь не разбудить, погладил по волосам, медленно и успокаивающе.

— Адам Булатович, а… — Саша замялась.

— Что? — шепотом.

— Та женщина из ТЦ… Это бабушка Саби?

Мы не обсуждали произошедшее: очевидно, у Саши были вопросы. Мало ли, что успела наговорить Анаид Саркисовна.

— Да. Это мать моей покойной жены. Она напугала тебя?

— Больше детей… — едва слышно ответила. — Она хотела забрать Сабину и… И обвиняла тебя в смерти Мадины, — прямо взглянула на меня. Неужели искала признаки причастности к ее смерти? Губы скривились в горькой усмешке.

— Она потеряла дочь и хотела заменить ее внучкой.

— Ей нужна помощь, — под наш шепот возня Саби прекратилась, дыхание стало ровным и глубоким.

— Думаешь, я не знаю, Олененок? — не сдержал горечи в голосе. — Сабина — мой единственный ребенок. Я никому и никогда не отдам ее. Других вариантов лечения теща не рассматривает.

— Я не это имела в виду, — слишком громко сглотнула, пряча руки за спиной. Такая красивая. Такая близкая. Такая желанная. Такая далекая.

— Иди к сыну, Александра, — хрипло велел. Я не в настроении сегодня играть по ее правилам. Поэтому лучше не играть вообще, либо сразу идти в мою спальню.

Конечно, я хочу, чтобы мы снова стали близки физически! Но еще больше хочу уснуть вместе, под утро, и чтобы мягкие пшеничные волосы лежали на моей груди; будить поцелуями хочу, щекотать изящные ступни и слышать звонкий смех. Это намного больше, чем голая похоть. Саша нужна мне, а мне очень хочется стать нужным ей.

Проснулся в кресле, затекший и помятый. Время только шесть утра: в спортзал, а потом сразу на работу. Ушел тихо: не стал никого будить и требовать свой турецкий кофе.

— Черный, двойной американо, — заказал на стойке фитнес-бара при клубе.

— Кофе с десяти. Сейчас только кислородные коктейли, — ответила местная фитоняшка. Хожу сюда уже год, но имени так и не запомнил.

— Рот в рот делаете? — услышал сзади насмешливо узнаваемое. — Здорово, братуха.

— Не делаем, — девушка передала мне коктейль и улыбнулась многообещающе: — Только для вас…

— Ой ой! — цокнул Рустам. — Это не ты такой офигенный, — ткнул меня в бок, — это я Ольке просто неделю уже не звонил, — и подмигнул, заржав конем педальным.

— Оленька, — вернул улыбку и даже пообещал себе не забыть ее имя до конца рабочего дня, — я пойду и прямо сейчас набью ему морду, — пообещал хорошей девочке. Она не в моем вкусе абсолютно, но приличных, которые за деньги нет, я чувствовал сразу. Зря Рустам с ней так.

Мы с братом боксировали молча первые минут пять, но у него язык как то помело, но иногда это полезно:

— До меня тут слух дошел, — напролом два джеба, едва успел закрыться. Рустам хохмач, но в двадцать лет чемпионом страны по боксу стал. Люлей вставить для него легко. — Дядя Булат тебе невесту ищет.

— Ага, знаю, — попал ему в солнечное сплетение. — Прости, брат, случайно. Но не думал, что отец кинул такой клич, — и получил слегка по печени.

— Сам ошалел! Тебе под сраку лет, а он тебя женит, как пацана, не нюхавшего женский половой орган!

Мы обменялись парой ударов. Хорошо, отрезвляет.

— Тем более у тебя Саша и Регина, — продолжал разглагольствовать Рустам.

— Регина не у меня, — ответил хуком справа, — а Саша моя няня, — сделал подсечку, хотя это и против правил.

— А я думал, няню для Саби нанимал, — заржал, лежа на матах. — В следующий раз, — погрозил пальцем, — бить буду посерьезке! — я рассмеялся и протянул руку, помогая подняться. Рустам знал, что мои руки реально золотые и застрахованные.

— Не обижай девочку Олю, хорошая же.

— Я подумаю, — ответил даже слишком серьезно.

С ура у меня была планерка с заведующими отделения и ведущими специалистами. Через полчаса я попросил остаться Регину и нашего нового кардиохирурга. Он и полугода не проработал, но демонстрировал хорошую чуйку, верил в технологии и не боялся рисковать, спасая человеческие жизни. Я и сам был таким в тридцать лет: талантливый, амбициозный, решительный. Изменился ли я с годами? Да, потому что отвечал теперь не только своей головой, но и людьми, работавшими под моим началом.

— Коллеги, — я взглянул на кт-снимки пациентки, — Мария Ивановна Семеновна, восемьдесят два года. Регина Павловна, вы первая осматривали ее. Ваше мнение?

Регина говорила со мной сквозь зубы и всячески демонстрировала обиду, Но исключительно наедине и не тогда, когда вопрос стоял остро.

— Адам Булатович, случай очень сложный: острая расслаивающая аневризма восходящего отдела аорты. Угроза разрыва высочайшая. Без операции прогноз — часы, может, сутки. Но… — Регина осторожна относительно всего, что могло испортить статистику ее отделения и навлечь гнев министерства, а также повлечь судебные разбирательства. — ей восемьдесят два. Сопутствующие патологии: мерцательная аритмия, хроническое заболевание почек третьей стадии, перенесенный в прошлом году ишемический инсульт с остаточными явлениями. Риски анестезии запредельные!

— Но мы не можем просто сложить руки! — энергично вскинул подбородок Марк Александрович. — Да, возраст. Да, риски. Но техника отработана! Мы можем попробовать поставить эндопротез. Это меньшее вмешательство по сравнению с открытой операцией.

— Марк, я восхищаюсь твоим оптимизмом, — едко заметила Регина. — Но посмотри на снимки, — показала на экран. — Расслоение начинается прямо от корня. Затронут клапан. О каком эндопротезе речь? Нужна операция Бенталла-Де-Боно. Полная замена восходящей аорты и клапана. Это восемь часов на АИК при глубокой гипотермии. Ее почки этого не переживут. Шанс, что она вообще сойдет со стола, — десять процентов, не больше. Мы ее не спасем, а просто прооперируем. Потратим время, испортим статистику клиники и, вероятно, попадем на судебную тяжбу о неоправданном риске! Супер! — и посмотрела на меня.

— А какой шанс выжить без операции? — Марк не сдавался, наоборот, боролся. — Ноль! Мы хирурги, наша работа — бороться. Да, будет сложно. Да, нужна тотальная артериальная перфузия, возможно, установка временного шунта на почку. Но современная медицина должна дать ей этот шанс!

Я спокойно смотрел на них обоих поочередно.

— Марк, твоя настойчивость делает тебя хорошим хирургом, но Регина Павловна права в своей оценке рисков. Вопрос не в том, сможем ли мы технически выполнить эту операцию. Вопрос — должны ли мы это делать?

— Именно! — воскликнула Регина. — Мы принесем ей не спасение, а страдания. Она умрет не от разрыва аорты во сне под морфином, а в многодневной борьбе с полиорганной недостаточностью после операции, на ИВЛ, с трубками во всех отверстиях. Это мучительно. Иногда невмешательство — это тоже врачебное решение.

— А как же клятва? «Не навреди» — это ведь не значит «не тронь». Мы навредим, бездействуя! А если бы это была ваша бабушка, Адам Булатович?

— Марк Александрович, личные аналогии здесь неуместны, — строго прервал эмоциональный спич. — Мы говорим о пациентке, которая не может принять решение сама, а родственники полагаются на наш профессионализм. Они спросили: «Доктор, что делать?». И наш долг — дать им не ложную надежду, а честный прогноз.

Я снова взглянул на снимки. Это очень сложно: и выбор, и операция, а исход — десять процентов. Всего десять, но…

— Я согласен с Региной Павловной: риски неоправданно высоки. Вероятность благополучного исхода стремится к нулю, но… — встретился с упрямым взглядом Марка Александровича. — Мы консилиумом принимаем решение об оперативном лечении. Марк, вызывайте родных, описывай риски и перспективы, бери письменное согласие на операцию. Готовимся. Будешь мне ассистировать. Это вызов, а я их не умел игнорировать.

Регина громко фыркнула. Марк смотрел с восхищением и готовый бороться до конца. До победы.

— Адам, — когда мы остались вдвоем, вскочила и принялась расхаживать по кабинету, — ты понимаешь, что это самодурство?

— Это наша работа, Регина Павловна, — откинулся в кресле и закинул руки за голову.

— Яне согласна с вашим решением и обязательно запротоколирую свое мнение.

— Это твое право.

— Какой же ты все-таки идеалист, — покачала головой и неспешно обошла мой стол. — Я скучаю, Адам… — коснулась бедра и повела ладонь вверх, к паху.

Я поймал руку, убирая от себя. Не хочу. Да, нам было хорошо в интимном плане: мы оба кончали, но это нельзя назвать близостью. Сейчас меня возбуждала только одна женщина, и совсем не факт, что я смогу получить ее. Но Сашу я знал слишком хорошо: я помнил ее! Она никогда не будет с мужчиной, который крутит сразу с несколькими женщинами. Она ушла от меня сразу, как узнала про невесту, хотя я даже не касался Мадины интимно.

— Регина, все закончилось…

— Из-за этой няни? — отчаянно поджала губы.

— Из-за меня. Из-за нее. Но не из-за тебя. Извини.

— Не извиняйся, Сафаров, — нервно коснулась волос. — Ты ведь не чувствуешь себя виноватым.

Я не ответил словами, только взглядом. Я не мог отвечать за то, что она сама обманулась на мой счет, так же как и не собирался быть с женщиной только для того, чтобы не считаться козлом и подонком. Я это уже проходил и все равно стал козлом и подонком, только для другой женщины. Я такой, какой есть, и роза моя цвела на для Регины. Тупая шутка, согласен, но я не стендапер.

Следующая неделя выдалась очень сложной, но было чем гордиться: во-первых, мы с Марком провели операцию успешно, и пожилая пациентка неплохо проходила процесс восстановления и реабилитации. Этот сложный случай даже вынесли отдельным докладом на предстоящей кардиохирургической конференции. Во-вторых, дети пошли в научный лагерь. Все рады, довольны, даже немного благодарны. Теперь мне варила кофе исключительно Саша, вот такое молчаливое «спасибо», было приятно.

Всю неделю возвращался домой поздно, и сегодня не исключение. Фары мазнули по фасаду дома и выхватили на террасе хрупкую фигуру, закутанную в плед: длинные волосы густой волной укрывали одно плечо, голые ноги подогнуты под себя, длинные пальцы как-то обреченно держали дымящуюся чашку, взгляд задумчиво-тоскливый.

— Меня ждешь? — подошел со спины. Саша вздрогнула и вскинула голову. Так задумалась, что не заметила мою машину. Значит, не меня встречала, эх. — Саша? — мне не понравился затравленный взгляд и красные глаза.

— Тима подрался в лагере. У него такой синяк… — развела руками. — Меня вызвали завтра к директору, — шептала она. — Ничего не объяснили, и он молчит, — всхлипнула тихо и тут же зло вытерла глаза. — Извини, я просто…

— Не волнуйся. Я все решу, — сжал губы.

Завтра с Тимом поговорю и лагерь этот ко всем шайтанам разнесу!

Адам

За завтраком все молчали, а я мрачно рассматривал фонарь на скуле Тима. Саша очень переживала за сына, и я пообещал ей разобраться лично: она была в такой отчаянной растерянности, что поверила мне. Между нами была куча обид и недопонимания, но в отношении детей мы смотрели в одном направлении.

— Тим, — я помог дочери забраться в машину и пристегнул, — может, поговорим? — предложил отойти. Он насупился, но за мной пошел. — Расскажешь, что произошло?

Он молчал, спрятав руки в карманы.

— Как мужик мужику, — пытался подтолкнуть к откровенности. Моя дочь не говорила, очевидно, из-за этого у меня тоже проблемы с детской коммуникацией. Это все ни фига не просто, я вам скажу.

— Это из-за Сабины, да? Ее дразнили?

— Нет. Меня.

— Тебя?! — я был изумлен. — С чего вдруг?!

— Есть там в группе заводила Стасик, — обиженно отклячил губу. — Меня вожатая по физике хвалила и мой проект лучшим признала. Ну он и начал задирать.

— Почему молчал? Мама вся извелась.

— Не хотел, чтобы переживала. Стасик этот подговорил остальных, и они начали дразнить… — сжал губы в тонкую нитку, сдерживал обиду. — Телефон старый, кроссовки дешманские, — Тим явно повторял чьи-то слова. — Нищеброд… А Сабина, — бросил взгляд на машину, — наоборот, защищала меня, ну и пришлось драться, когда один из этих толкнул ее. Я один, а их трое, вот и фонарь поставили.

— Ясно, — сложил руки на груди. — Поехали разбираться.

— Я сам! — упрямо вздернул подбородок. — Это наши, детские дела, — и такой упорно важный. Я в восхищении!

— В любом случае к директору идти нужно, — развел руками. — В обиду тебя не дадим, мы же не чужие теперь.

— Дядя Адам, вы не говорите маме про вещи. Мы не богатые, но она очень старается для меня.

— Ты очень хороший сын, — потрепал его по волосам. Прямо гордость взяла, хотя я к воспитанию этого мальчика и его душевным качествам руки не приложил.

— Вы тоже хороший, — он попытался допрыгнуть до моих волос, но куда там! У меня метр девяносто три сантиметра!

Дурачась, мы дошли до авто: Сабина открыла окошко, махала и улыбалась, а взгляд такой загадочный и хитренький: словно она что-то знала и не понимала, почему остальные не замечали. Но молчала. По-прежнему молчала.

— Тим, а твой папа… — Саша не отвечала на вопросы о его отце, может, мальчик скажет?

— Нет его, — настроение у Тима испортилось. — И никогда не было, — дверью хлопнул, обрубая разговор.

Мля, нашел бы этого урода и надрал бы задницу! Как можно бросить такого пацана?! Как можно не любить такую женщину, как его мать?! Или Саша смолчала о сыне? Но зачем? Это лишено всякой логики. Делали вместе, а отдуваться морально и физически только ей? Олененок всегда была доброй, но это уже за гранью абсурда! Скорее всего, эта особь с пипеткой между ног сбежала, как только узнала о беременности. С учетом статистики и задолженности по алиментам таких мужчин в нашей стране полно. Я так никогда бы не поступил, как и всякий уважающий себя кавказский мужчина! Дети — это наше все! Меня так воспитывали!

— Где у вас кабинет директора? — своих передал на руки встречающих, а сам озирался по сторонам. Еще хотел на этого Стасика (рифма у меня есть, но про детей так нельзя) посмотреть, но, наверное, Тим прав: не стоит взрослым решать с мелкими. Верю, что разберутся, а я с директором поговорю. Есть у меня еще задумка… Точно Саша голову мне снимет, но хочется сделать пацану приятное.

— Я вас провожу, — молоденькая вожатая поманила за собой. — А вы папа Сабины и Тимофея?

— Да, — коротко ответил. К чему вдаваться в подробности? Папа я. Обоих.

— Просто раньше вас не видели, — обернулась и улыбнулась. — Только их маму. Теперь понятно, почему ониу вас такие разные.

Сомневаюсь, что Саша представилась мамой Сабины, но, вероятно, так многие решили. Хотя мамы здесь бывали реже, нежели няни — контингент такой: занятые бизнесвумен или еще более занятые светские домохозяйки.

— Прошу, — девушка остановилась у двери. — До свидания, — и убежала.

Я постучал и тут же нажал на ручку. За столом сидел мужчина. Это даже лучше. С мужиками как-то все понятнее: без лишней дипломатии и прямо по делу.

— Я могу войти? — на самом деле поставил перед фактом, плотнее прикрывая дверь. — Отец Сабины Сафаровой и представитель Тимофея Лисицына — Адам Сафаров. Мы говорили по телефону.

Времени ездить и договариваться лично у меня не было. Саша, кстати, тоже могла не отвозить детей. Я давно подсел на консьерж-сервис: водитель опытный, обязательно женщина, забирает от порога и вручает ребенка прямо в руки. Конечно, Сабина из-за проблем с речью нуждалась в сопровождении, но с таким другом, как Тим, не пропадет!

— Доброе утро, Адам Булатович. Я понимаю, зачем вы здесь, но все же ожидал родителей Тимофея.

— Может, и я на что-то сгожусь? Считайте меня его отцом. — сухо ответил, складывая руки на груди и перехватывая инициативу: — В вашем лагере процветает буллинг?

— Нет, что вы! — директор тут же поднялся. — У нас в лагере, как и в детском саду, прекрасная атмосфера.

— Да, мы заметили, — холодно улыбнулся. — Синяк на лице Тимофея отлично это демонстрирует. Кстати, — деланно огляделся, — а где родители зачинщика конфликта? Стас, верно?

Директор смутился: порывисто взмахнул руками, галстук нервно поправил, затем присел и выдавил улыбку. Я тоже устроился в кресле напротив.

— Адам Булатович, буду честен с вами: родители некоторых наших детей полагают, что у них прав больше, а их дети могут нарушать дисциплину. Это неправильно, — решительно сжал губы. — Мы с педагогами посмотрели камеры, расспросили вожатого, подняли характеристики детей. Тимофея начали дразнить, но драку начал он. Вашу девочку толкнули, и он вмешался, но ребята толпой навалились.

— То есть я правильно понял, — едва сдерживался, чтобы не пойти бить жопы ремнем, — шестилетки из якобы, — показал кавычки, — хороших семей дерутся толпой?

— Ну это громко сказано! — закатил глаза. — Куча мала, а ваш мальчик в самом низу. И они семилетки: в этой группе дети от шести до восьми лет.

Они еще и старше нашего Тима! Вот же… Ах, как хочется ругаться матом!

— Знаете, — вроде бы он Максим Сергеевич, — Максим Сергеевич…

— Михаил Андреевич, — поправил меня.

— Прошу прощения. Так вот, Михаил Андреевич, ваш рассказ как-то не способствует улучшению моего настроения.

— Адам Булатович, мы попросили приехать Александру, — посмотрел в компьютер, — Яковлевну, чтобы предложить смену в августе, с другими детьми. Не будем усугублять конфликт. Естественно, смена будет бесплатной для обоих ваших детей.

Хорошо, что я приехал. Саша растерялась бы… Да, но не Александра! Эта женщина дала бы им всем прикурить, но Тима забрала бы. А вот я чувствовал, что этого нельзя делать! Это ударит по самооценке. Он мужик! Если бы хотел уйти, я заметил бы это: у нас состоялся серьезный и откровенный разговор. Тиму нужно доказать в первую очередь себе, что он все может пережить, еще и за Сабину постоять. Я помогу в этом.

— Нет, не пойдет, — покачал головой. — Мы сделаем так: вы вызываете родителей зачинщика Стасика, а я им популярно объясняю, что моих детей трогать не стоит.

— Адам Булатович, это как-то непедагогично…

— А я не педагог, я кардиохирург. Лучший в этом городе: скальпелем могу розочки во всех местах вырезать, — вздернул бровь и улыбнулся. Я никому не угрожал, если что. Просто констатация факта.

— Я вас понял, и у меня идея! — почесал подбородок Михаил Андреевич. — Пусть Тимофей и Стас сделают вместе проект по физике. Как я понял, они оба хороши в предмете, — итак изумленно: — Такие маленькие — и доки в физике! Удивительно одаренные дети!

— Вы думаете, общая задача примирит их? — я был настроен скептически.

— Мы разобьем детей на пары. Если они захотят победить, то будут действовать заодно.

— Хм… Давайте попробуем.

— Я посоветуюсь с вожатой и позвоню вам в течение дня.

— Но! — взглядом показал, что если у моего Тима будет еще один синяк, начну бить и ремнем, и рублем. У меня есть связи и в органах исполнительной власти, и в судебной системе.

— Я вас понял. Будем держать связь.

В машине я набрал Сашу. Она волновалась и писала мне: что? что? что?

— Все хорошо, — произнес тут же. — Вечером расскажу. Не волнуйся.

— Адам Булатович…

— Адам, — мягко поправил. Ее официоз как серпом по одному крайне чувствительному для любого мужчины месту. — Если ты будешь звать меня по имени, я тебя не съем, обещаю.

— Адам, — голос чуть дрогнул, значит, не совсем уж все равно, — почему Тима молчит? Почему со мной не поделился? Ты знаешь? Он рассказал тебе?

Тут уж мне стало не до флирта. Я обещал не сдавать его. Тим берег свою маму. Не хотел переживаний, что не в силах дать ему все исключительно лучшее. Олененок сильная, но все-таки плечи у нее женские, хрупкие, ей помощь нужна — мужчина рядом.

— Рассказал, — кивнул, но она не могла видеть, — но это между нами, мужиками.

— Сафаров! — воскликнула возмущенно.

— До вечера, Олененок, что-то со связью.

— Не смей отключаться!

— Пока-пока! Не слышу! Связь обрывается…

— Адам!

— Говорю, связь обрывается! — и зашипел в телефон.

Сегодня на работе не было запары: Семенову выписали из отделения и передали на руки родным: восстановление и реабилитация по плану. Мы сделали, что могли, дальше все от воли к жизни зависело.

Я уехал из медцентра в рекордные шесть вечера: пятница все-таки, а завтра мама собиралась в гости заехать — по Сабине соскучилась. Обычно родители по субботам ее забирали, но рядом буквально через два дома жила мать Мадины, и родители последний год сами к нам приезжали. Этот месяц я попросил дать дочери адаптироваться к новой няне. Сейчас можно с уверенностью сказать, что моя Сабина приняла Сашу!

Домой я не поехал, у меня были наполеоновские планы по захвату и порабощению детского отдела в ЦУМе.

— Девушка, — обратился к менеджеру зала, — мне нужен полный гардероб для мальчика: шесть лет, худенький, светленький.

— Давайте посмотрим каталог, подберем цветовую гамму…

— Нет, мне нужна помощь профессионала, и времени в обрез. У вас час. Я вернусь, оплачу и заберу пакеты, идет?

— Любой каприз, — алые губы растянулись в улыбке. Видать, уже подсчитала свои комиссионные с продаж.

Следующим пунктом было купить удобные и зачетные кроссовки: беговые и повседневные. В этом я шарил, поэтому выбирал сам.

— А вы размер знаете?

Вот тут засада. Интересно, если я Саше напишу, она скажет без лишних вопросов? Допрос с пристрастием мне как-то ни к чему. У меня еще дело номер три было.

Новый телефон. Он у Тима действительно не ахти какой. Я не считал, что гаджеты в столь юном возрасте — это важно. Но раз телефон у него все равно был, то почему бы ему не быть хорошим?

— Нет, новое яблоко не нужно, — осматривал флагманскую модель. У меня такой же, и мне не было жалко денег, но я взрослый мужчина, а такой телефон у ребенка могли и отжать. По крайней мере, в Подольске точно. — Давайте предыдущего поколения, — в нашем районе Тиму ничего не грозит!

Домой приехал около девяти вечера: голодный, но жутко довольный. Надеюсь, меня не побьют. Как там говорят: инициатива обычно имеет инициатора во все отверстия? Не хотелось бы…

— Дети легли? — крадучись, с пакетами пробирался через подземный гараж, лестница которого вела в погреб с напитками, грибами, орехами и прочими премудростями всяких нужностей, пополняемыми тетей Розой.

— Саша с Сабиной в детской, а Тимка купаться пошел, — тетя Роза резала яблоко. — Он такой возбужденный из лагеря приехал. Даже не ужинал, только подъедался, — жаловалась и качала головой. — Хоть яблоко отнесу и лично накормлю, — месяц всего прошел, а она привыкла к новому жильцу и его маме. — Весь вечер с Сабиной в его комнате сидели!

— А Александра? — надеюсь, Тим успокоил мать.

— Взволнованная перепадами настроения. Такая хорошая она, — посмотрела на меня, но без каких-либо намеков. Я старался вести себя образцово и максимально не компрометировать Олененка. — Не понимаю, что этим мужчинам нужно! Такая девка одна пропадает, — и тихо сквозь зубы: — Я бы этого папашу, — дальше пошли кары всех мастей на родном языке.

— Дураки, — сухо ответил. Я — самый большой из них. Заложник собственной чести и мужского слова. Обидел любимую, чтобы подарить капельку обещанного счастья нелюбимой. В моем случае не было правильного решения, со всех ракурсов козлом оборачивался. Это факт, который невозможно оспорить.

— Тебе ужин погреть? Или ты в своих ресторанах наелся?

— Погреть, — поставил один пакет и достал оттуда маленький презент.

— Что это? — рассматривала тончайшую шерстяную шаль.

— Подарок, — чмокнул тетку в морщинистую от частых улыбок щеку. — Я сейчас, — и пошел с пакетами к лестнице.

В основном Тиму досталось от моей неуемной натуры — если покупать, то впрок! — но и остальных домочадцев не забыл. Тете Розе — шаль. Дочери — новые краски (объективно у нее всего хватало с большим запасом). Саше… Понимал, что скорее всего подарок не примет, но в поисках чего-то особенного ноги сами привели в симпатичный ювелирный: давно я никого золотом и драгоценностями не баловал. Внимание привлекла изящная подвеска тонкой работы: лаконичная и строгая буква «А» из белого золота и полностью обсыпанная мелкими бриллиантами, а цепочка максимально тонкая и незаметная. Меня заверили, что на солнце первая буква алфавита и её имени будет сверкать и переливаться.

— Здорово, — с Тимом столкнулся возле гостевой ванной. — Поможешь? — всучил ему один пакет и распахнул дверь в детскую. Симпатичная, но безликая гостевая спальня совершенно преобразилась: творческий беспорядок и особый шарм! Как ни странно, меня это не раздражало, хотя обычно педантичная натура требовала идеальной чистоты, практически стерильной, как в моей операционной. Но Тиму можно, ему и Саше вообще все можно: после их появления в моем доме снова светило солнце.

— Это мне? — он достал из пакета коробку с модными кроссовками. Очень хорошими. Шмотки его не интересовали, а вот обувь… Глаза загорелись изумлением, счастьем, благодарностью.

— Я сомневался с размером, поэтому взял пару смежных. Ты примерь, — и достал упакованный телефон. — Это тоже тебе.

— Мне… — дрожащими детскими худенькими ладонями вскрыл упаковку. — Но… — сглотнул, оценив модель и дизайн. — А мама разрешила? — и осторожно положил яблочный телефон на кровать, как великую драгоценность.

— Тим, честно признаюсь, с твоей мамой еще не обсуждал, но я договорюсь. Все это, — обвел рукой пакеты с одеждой, обувью, классным пацанским рюкзаком, — прямо от души. Это малое, что я мог сделать для тебя.

— Но почему? — по-детски ошеломленно, но хотя бы не подозрительно.

— Сабина очень привязалась к твоей маме, а ты вообще теперь как брат ей. Я так давно не видел ее улыбки, — голос непроизвольно дрогнул. — Это маленькая благодарность за мою счастливую девочку.

— Вы хороший папа, — и так по-мужски протянул мне руку.

— Ты, — и пожал ее. Дома не нужно выкать, все свои. — Доставай сим-карту, будем заводить мобилу.

Мы устроились на кровати и разбирались с приложениями, устанавливали мессенджер, Роблекс тоже, куда без него.

— Как там в лагере? — спросил как бы между прочим. Тим принялся возбужденно рассказывать про проект, про Стасика этого (вроде как нехотя, но сработались), Сабина будет третьей, и он научит ее обращаться с паяльником. Красота!

Через полчаса я вышел из детской и отправился в комнату дочери. Они должны были уже закончить процедуры.

— Привет, — тихо поздоровался с Сашей, по-домашнему теплой и нежной, в легком костюме из летящей ткани и небольшим декольте, в которое прекрасно ляжет бриллиантовая подвеска. Жаль, прекрасные волосы собраны в хвост: слишком длинные, чтобы не мешать работать. — Спокойной ночи, — поцеловал Сабину, которая, зевнув, тут же закрыла глаза. — Саш, подойдешь потом на кухню?

— Да, конечно, — ответила шепотом, бесшумно убирая мази и кремы.

Я спустился вниз и прошел в летнюю нишу, где принимали пищу, когда не было гостей. Двери террасы распахнуты, ночь звенела, пахло цветами и свежей травой от подстриженного газона.

— Роза Эммануиловна, ну куда же мне столько на ночь?!

Большая глубокая Тарелка мясных курзе в ароматном пряном бульоне, несколько больших ломтей хлеба, Сыр, овощной салат и еще пиала острого соуса. А самое грустное, что я ужасно голоден и вряд ли смогу отказаться от этого пира живота. Не железный же! Ах, бедная моя поджелудочная.

— Кушай, — тетя чмокнула меня в макушку и, замотавшись в шаль (не по погоде, конечно), отправилась отдыхать.

Я больше налегал на овощной салат, но и несколько наших пельмешек себе позволил, правда, музыка играла недолго. Саша влетела на кухню на полной скорости, и взгляд ее обещал жестокую расправу: выпотрошит меня моим же скальпелем…

— Ты что делаешь?! — воскликнула и даже ногой топнула.

— Курзе ем, — иногда полезно косить под дурака. — Будешь?

— Прекрати паясничать, Сафаров! Что ты себе позволяешь? Зачем ты купил Тиме телефон и вещи? Кто тебя вообще просил? — закидывала вопросами и обвинениями, словно ручными гранатами. Нереально отбиться!

— Присаживайся, — а сам поднялся. Не люблю, когда на меня кричат свысока. Я в принципе не в восторге, когда на меня кричат.

— Ты не имел права так поступать, не посоветовавшись со мной. Это подкуп такой?

— Саш, это просто подарок. Ни ты, ни твой сын ничего не должны. От души.

Она очень внимательно смотрела: у меня даже волосы на загривке поднялись. Олененок со взглядом тигрицы.

— Из-за этого драка в лагере произошла, да? Они не приняли Тиму, потому что у него телефон обычный и шмотки не из ЦУМа?

— Саш…

— Почему ты мне не рассказал? Ты потакаешь общественному мнению и подаешь дурной пример моему сыну…

— Саша, послушай…

— Думаешь, все решается деньгами? — она не давала мне сказать. — Если дети в таком возрасте воспитаны на материальном, то неважно, насколько дорогой телефон будет у моего сына сейчас. Он не из их среды, и, знаешь, я рада!

— Саш…

— Адам, ты…

— Да помолчи ты, женщина! — не выдержал. — Выслушай меня, — затем обошел стол и буквально силой усадил в кресло напротив. — Я не сказал, потому что Тим попросил: он не хотел тебя расстраивать. Ты его хорошо и очень правильно воспитала.

— Он не должен больше ходить в этот лагерь, — устало произнесла, нервно переплетая пряди и тут же расплетая волосы. — А подарки…

— Я не приму обратно, — покачал головой. — Даже не проси забрать! Пусть я буду крестным феем, — предложил компромисс.

— Ты не можешь быть крестным. Ты не православный!

— Я мусульманский фей, — сел так, чтобы наши колени иногда соприкасались. — В лагере задали проект по физике: Тима доволен, Сабина тоже в деле, ну и зачинщика конфликта к ним прикрепили. Давай посмотрим на результат? Если нет… Я им уши скальпелем отрежу. Всем.

— Зачем ты все это делаешь? — смотрела скептически, дышала шумно, сидела близко и пахла моим настоящим. Совсем не прошлым.

— У тебя замечательный сын, и мне хотелось, чтобы у него все было. Они с Сабиной как брат и сестра. Я очень рад. А ты… — потянулся к Олененку, коснулся щеки, мягкую прядь на палец накрутил. — Я не обманывал, что ты была для меня особенной тогда и осталась особенной сейчас, — тихо и искренне шептал, что на сердце было. Надеюсь, она верила и поэтому не отталкивала. — Увидел это, и сразу ты перед глазами, — достал футляр с подвеской. — Открой, пожалуйста…

— Адам, я не могу принять.

— Просто взгляни.

Саша подрагивающими пальцами взяла его, а я следил за реакцией губ, глаз, языка тела. Хотел понять: любит ли она меня еще? Или хотя бы уже не ненавидит…

Телефон на столе не вовремя просигналил, сбивая с настроя: Саша потянулась за ним, НО Я первый схватил, не хотел, чтобы нас отвлекали и портили атмосферу. Взгляд на иконку сообщения, и я внаглую протянул его по экрану, читая.

Майор Богдан: Встретимся в воскресенье?

Да ё-моё!

— Это что такое? — показал ей экран, стараясь выглядеть угрожающе ревнивым. Но, кажется, Александра не испугалась…

Саша

— Отдай! — попыталась выхватить телефон. Вообще обнаглел!

— Я сам ему отвечу, — Сафаров слишком рослый, чтобы легко допрыгнуть до поднятой вверх руки. — Так отвечу…

— А я стул возьму! — пригрозила Адаму.

— Заберешься на него и ко мне на ручки прыгнешь? — иронично улыбался, одновременно пытаясь подобрать рисунок кода блокировки экрана.

Я действительно хотела встать на стул и забрать у него телефон, но не говорить же ему об этом!

— По хребту дам! — снова подпрыгнула. — Верни немедленно, это личная вещь!

— Олененок, ты правда особенная: у всех «кочерга», а у тебя что?

— Face id, цивилизация! Слышал о таком? — Адам обхватил меня за талию одной рукой, прижимая к твердому крепкому телу. Мне теперь ни туда и ни обратно! В тисках!

— Олененок мой, улыбнись, — и навел на меня экран. Я состроила смешную рожицу и, естественно, телефон меня не признал. — Саша! — Адам рассмеялся густым красивым смехом. Он редко это делал раньше, а сейчас практически никогда.

Я вскинула голову, смотрела снизу вверх и обжигалась о широкую грудь даже через рубашку. Адам не напирал и не давил физически, только бережно держал за талию, а я словно на обрыве: надо мной отвесная скала, подо мной зыбкая земля, а внизу острые камни — упаду и разобьюсь. Поэтому держалась за Сафарова, но ведь именно он — тот, кто может толкнуть, тот, от кого я убегала, тот, с кем мне быть нельзя.

— Я не разрешаю тебе встречаться с этим майором, — высказал свое веское слово. Вот еще!

— На каком основании?! — фыркнула я.

— У меня есть основание.

— Это какое же?

— Ты хочешь знать почему? — даже какая-то агрессивность проступила.

— Да, хочу! — ответила в том же духе.

— Уверена? — буквально впечатал меня в свои бедра.

— Да! — почти кричала. — Почему?

Адам буравил меня таким взглядом, что уже было решила услышать доводы в стиле неандертальца — мое-еее! Но…

— Потому что ПОТОМУ! — выдал максимально серьезно. — Как тебе, а?

Я сначала даже растерялась, затем рассмеялась. Какой же он невозможный!

— Это все твои аргументы? — сдержанно поинтересовалась.

— Есть еще один. Хочешь покажу?

— Нет, — отклонилась так, чтобы максимально не чувствовать сильное напряженное тело. Я знала все его аргументы: весомые, согласна, но я и так по краю ходила. Адам обнимал меня, потому что позволяла, сама стирала грань между нами, ту самую стену: я семь лет ее строила и при встрече обозначила условия работы — никаких рук, губ, близости или уйду. Но Адам все еще обнимал меня…

— Саш… — погладил мое лицо, — Олененок… — запутался в волосах, — поцелуй меня…

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет, — едва дышала, чтобы не сойти с ума от аромата восточной теплой ночи, опьяняющей и страстной.

— Да, — потерся носом о мою щеку, нависая фатально.

— Нет.

— Нет, — чуть слышно, практически касаясь моих губ щетиной.

— Да, — интуитивно ответила противоположное.

— Да… — накрыл мои губы. Это не было быстро или случайно. Это медленно, но неминуемо. Сафаров поймал меня словом и взял в плен обжигающим поцелуем. Ночь, все спят, и мы вдвоем. Только сейчас оценила всю двойственность ситуации. — Ответь мне, Олененок, — молил, прихватывая мои губы: легче пуха и нежнее лепестка, на них дрожало его дыхание.

Я сдалась, просто обмякла и подалась навстречу. Хрустнул лед, и началось неспешное таяние со вкусом спелых ягод, сладких и терпких. Адам зарылся рукой В мои волосы, затем теплая ладонь прижалась к щеке, крепко, уверенно словно опора в этом головокружительном падении.

Этот знакомый незнакомец пил меня маленькими глотками: каждое движение языка, как признание, легкое касание губ, как обещание, и стон, тихий, глубокий, протяжный. Мой или его? Может, обоих? Не знаю, не понимаю, все смешалось…

— Сашенька… — на изломе нежности, утопая в страстной натуре, переставая сдерживаться, набрасываясь на мои губы с жаром пустыни и жаждой измученного путника. Резче, жестче, глубже. Теснее, яростней, с обоюдной тяжестью внизу живота. Я чувствовала его возбуждение и пылала от своего. Умелые ладони терзали мои волосы, язык гладил нёбо, а губы выпивали до дна. Дыхания не хватало, но мозг еще не отключился: если пойду на слабость, то снова утону в Адаме Сафарове. Только нам с ним нельзя. Слишком много боли и проблем сулил кратковременный миг блаженства.

— Хватит, — разорвала поцелуй, когда горячие пальцы впились в ягодицы. — Адам… — нажала ладонями, отталкивая. Взгляд рассеянный, тяжелый, темный.

Он не отпустит меня, если дам хоть каплю сомнения, что мне не все равно. И да, меня взволновали его близость, поцелуи, запах. Я помнила этот вкус и твердость тела. Когда-то я была безумно влюблена в него. Я родила от него сына. Только этого мужчину видела своей судьбой: да, в двадцать три я была очень наивной.

Я демонстративно пальцем вытерла уголок губ и иронично улыбнулась:

— Аргументы у тебя так себе. На троечку, — он даже не представлял, чего мне стоило это стервозное высокомерие.

— Что? — он не сразу понял, о чем я, а когда понял: — Ты серьезно? — не отпускал меня, зато телефон свободно лежал на столе. Я забрала его и написала сообщение Богдану, затем показала Сафарову:

ДАВАЙ В ВОСКРЕСЕНЬЕ

— Мне назло делаешь? — темные глаза перестали полыхать страстным томлением. Сузились, похолодели, злее стали, и тем не менее Адам все еще меня обнимал, бережно и нежно. Именно в этом ему не откажешь: меня никогда не обижал физически, даже голоса не повышал. Его воспитали так: женщина слабее, и сила мужчины в том, чтобы не обижать слабого. Адам не любитель поболтать, но когда-то мы действительно много разговаривали. Только вдвоем: ночь, темно, мы. Тогда мне казалось, что это много значит, но нет — для него ничего.

— Нет, — нарочито спокойно поправила его воротник и убрала руки со своей талии. Адам не пытался агрессировать и демонстрировать разъяренного самца — позволил отдалиться.

— Я ничего и никогда не делала тебе назло, — и про себя: почти. Я скрыла сына, его плоть и кровь. Я солгала, что отец другой. Я боялась реакции Адама. Я наказывала его за то, что не любил меня. Ведь не любил?

Я отошла от него, крепко сжимая в руке мобильный. Футляр с подвеской остался на столе.

— Забери, — Адам взял коробочку и протянул мне.

— Я же сказала, что не приму.

— Это от души, Саша. Это ни к чему тебя не обязывает. Я никогда не заставлю тебя и не стану принуждать.

Я верила ему. Сафарову не требовалось покупать женщин. Рыжая Регина и так готова была из трусов выпрыгнуть, а сколько еще таких очарованных красивым видным хирургом Сафаровым…

— Нет, — покачала головой. Я и так слишком много от него приняла с нашей новой встречи.

— Тебе не надо? — в интонациях появилась странная осязаемая упертость. Я покачала головой и замерла. Адам умел держать себя в руках, но когда проскакивал южный темперамент — в такие моменты от него можно всякого ожидать. — Мне тоже, — и запустил подвеску на цепочке в темноту двора. Я ахнула, он только произнес:

— Спокойной ночи, Саша.

Я все еще стояла, пораженная. Зачем он так? Меня смутил этот отчаянный порыв. Мне очень сложно понимать Адама. Он стал знакомым незнакомцем.

— Завтра, — застыл в дверях, но не повернулся, — в гости приедут мои родители.

— Я должна как-то подготовиться? — его отца и нашу беседу я помнила до сих пор.

— Нет, — Сафаров так и стоял спиной ко мне, напряженный и возбужденный, — просто хотел, чтобы ты знала.

— Адам… — не знаю, что хотела сказать, но губы сами произнесли его имя.

— Не надо, — оборвал хрипло. — Я в руках себя еле держу.

— Почему? — сложно не тягать тигра за усы. Я, наверное, очень глупая, но меня тянуло к нему: губы горят, руки трясутся, тело вибрирует в ритме его энергии. Он мне так нужен. С первого взгляда нужен. Но между нами слишком много лжи и слишком мало доверия. Сафаров мужчина, и ему хочется женщину. Я женщина, и мне хочется мужчину. Мне его хочется! Но я дала себе слово. Тогда, когда Тимошу, крохотного, красного, кричащего во все легкие, на грудь положили: я не буду больше ничьей игрушкой! Цена этой игры слишком высока — разбитое сердце и жизнь маленького человека. А Адам никогда не предлагал мне больше, чем было у нас. Я любила и придумала его любовь.

— Если не хочешь, чтобы перекинул через колено и отшлепал, беги, — повернулся и позволил увидеть бурю в его глазах. Еще шаг, и все случится…

— Спокойной ночи, — пискнула, теряясь в темном коридоре.

Утро началось бурно: Роза Эммануиловна занималась заготовками к обеду — родители хозяина дома прибудут! Отца Адама я знала и примерно представляла, что за человек, а вот его мама была загадкой. Мне хотелось посмотреть на женщину, которая приручила достаточно властного Булата Зелимхановича. Или это он ее? Как они живут? На равных, или ей, русской, пришлось подчиняться и надеть условный платок?

— Тима, почему ты в обуви? — сделала замечание, когда с Сабиной спустились на кухню. Я помогала Розе Эммануиловне — нарезала вареную баранину для хинкала. Меня не заставляли, просто хотела занять руки и быть полезной. Мне нравилась эта женщина: заботливая, хозяйственная, добрая. Она не только Сабину, но и моего Тимофея приняла, как родного: накормить, приголубить, слово доброе сказать. Все же у людей с Кавказа к детям особое отношение. Вспомнился отец, дедушка моего Тима, он и внука видел за шесть лет раз шесть. Даже Сафаров для моего сына (нашим даже мысленно не называла, боялась, что это сразу отпечатается на моем лице. Иногда жалела, что солгала Адаму относительно его отцовства, но теперь страшно было признаться и сыну тоже. Как он отреагирует…) сделал больше за месяц с небольшим, чем родной дед. Скоро, кстати, седьмой раз увидятся: отец с Викой в Москву собрались, хотели у меня остановиться. Ладно уж, отдам им ключи от квартиры в Подольске: пусть неделю живут. Представила лицо мачехи… Ей центр Москвы подавай, только на пятизвездочный отель денег жалко. У них обычная семья рабочих на оборонном предприятии, а запросы как у олигархов. Красиво мечтать не запретишь…

— Они чистые, мам, — ответил Тима.

— И что? Ты же в доме.

Адам очень много подарков сделал Тимоше, но тот все равно надел свою одежду, а кроссовки да, очень понравились. И телефон, естественно. Теперь они у них с Сабиной одинаковые: все утро ходят вместе, переписываются, секретничают. Очень сдружились наши с Адамом дети.

— Папа ходит, — прочитала в телефоне Саби. — Это дом твоего папы, ему можно.

— Дядя Адам мне разрешил, — веско заметил Тима. Да, здесь мне нечем крыть.

Я только вздохнула и протянула руку своей маленькой воспитаннице:

— Пойдем переодеваться. Скоро бабушка с дедушкой приедут.

У Сабины обширный гардероб, но половина одежды, в основном, красивых платьев, висели с бирками, ни разу не надевали их. Я предложила выбрать самой.

— Мой? — удивилась, когда погладила подол моего лимонного сарафана с открытыми плечами, юбкой по щиколотку, из струящейся ткани. Мне шли такие вещи: высокая и стройная фигура позволяла носить летящие платья длины макси. Летом я выбирала женственность, в джинсах и брюках зимой нахожусь. — Он слишком простой для тебя, — перебирала густые темные кудри. У нас появились успехи — хромать Саби стала меньше, и у меня появилось подозрение, что дело не столько в физиотерапии, сколько в физической активности: они столько носились с Тимошей, что ножка разработалась и эффект массажа стал заметнее.

— Это? — Сабина достала платье, похожее с моим по цвету. — Хочешь как я? — прочитала запись. Даже не знаю… Мне совсем не нужно, чтобы подумали, будто специально создала девочке образ под себя, с намеком, так сказать. Но и запрещать, расстраивать малышку из-за такой мелочи бессмысленно.

Я помогла Сабине завязать бант на платье сзади и взялась заплетать густые волосы в толстую косу. Неспешно перебирала их пальцами, мягко переплетала пряди, массировала голову — Тима обожал такой массажик. Сабине приходилось больше терпеть: физио-массаж — это больно. Она умничка, очень стойкая девочка.

— Роза Эммануиловна, — мы уже заканчивали накрывать на стол.

— Тетя Роза! Свои люди, Сашечка! — поправила меня.

— Тетя Роза, а мама Адама Булатовича — она какая? — мне было любопьтно, но и хотелось знать, к чему готовиться. Его теща задала нам всем жару.

— Юля? — даже не смотрела, продолжая заниматься тестом. — Хорошая женщина, приятная. С характером, конечно, — рассуждала. — Ох, в молодости и побегал за ней Булат! — фыркнула, кряхтя. — О, — тетя Роза бросила взгляд в окно, — а вот и они!

Я вся подобралась. От отца Адама у меня остались неприятные воспоминания.

— Привет, моя золотая. Привет, моя хорошая! — услышала на заднем дворе, выходя на летнее солнце. Сафаров жарил шашлык, стол в беседке накрыт, шезлонги стояли так, чтобы можно было загорать, только бассейн спрятан и огорожен: он выбивался из общей картины умиротворения и семейной идиллии.

— Отец где? — спросил Адам, целуя мать в щеку. Я разглядывала ее во все глаза.

— Здравствуй, сынок, — она крепко обняла его. Блондинка, моложавая, красивая, стройная и невысокая. Та самая маленькая собачка, которая всегда будет щенком. На ней стильно смотрелся летний светлый костюм, волосы блестели на солнце, а брендовая сумочка кокетливо висела на руке. Ей около шестидесяти, судя по взрослому сыну, но с таким же успехом можно дать и сорок пять. Умеют же некоторые стареть красиво, не зря владела салонами красоты. — Папа будет чуть позже, по работе задержали.

Сабина обнимала бабушку за талию — я улыбнулась: хорошо, что хотя бы с ней доверительные ласковые отношения. Мой Тима стоял чуть в стороне, стеснялся. Я вышла из-за раскидистой ивы и направилась к ним, сына выручать.

— А это кто у нас? — женщина обратила внимание на моего сына. — Ты Тимофей, дружок моей внучки?

— Да, — скромно ответил, — здравствуйте, тетя.

Мать Адама звонко рассмеялась.

— Я уже бабушка! Но мы об этом никому не скажем, — заговорщически подмигнула и палец к губам приложила.

— Это наш Тим, — Сафаров приобнял его, без слов высказывая расположение, но, кажется, Юлия Сафарова уже о нем слышала. Стало приятно, что Адам относился к Тиму тепло — зов крови? Или… Или потому что Тимофей — мой сын?

— Здравствуйте, — я подошла и поздоровалась, привлекая внимание. Дети, оба, бросились ко мне. Адам был нейтрален, только в глубине темных глаз что-то тлело, черное и жаркое. Его мать смотрела с интересом и очень внимательно.

— Мама, познакомься, это Александра, мама Тима и няня Сабины.

— Здравствуйте, Александра, — она улыбнулась. — Юлия Германовна, — представилась.

— Я о вас слышала много хорошего.

— Спасибо, — даже смутилась.

— Мы с Сабиной часто переписываемся, и я хочу сказать вам спасибо: она намного лучше стала писать, ошибок все меньше и меньше.

— Мы немного занимаемся… — не ожидала такого радушного приема.

— Адам тоже вас хвалил: вас и Тимофея, — неожиданно шагнула ко мне, сжала руку и тихо прошептала: — Спасибо вам.

Признаться, я боялась этой встречи, но Юлия Германовна была веселой и доброй женщиной: скинув туфли, она носилась по газону с детьми, а я лежала в шезлонге и пила безалкогольные коктейли. Даже стыдно как-то, я ведь на работе.

— Может, помочь? — спросила Сафарова, когда принес мне на пробу кусочек мяса с мангала. Я старалась делать вид, что не было вчерашнего поцелуя. И красивого кулона, выброшенного в ночь, тоже не было.

— Нет, — и протянул мне вилку с наколотой ягнятиной. — Вкусно?

— Вполне, — реально лучше, чем баран.

— Сделать еще коктейль?

— А с чего вы такой добрый, Адам Булатович? — правда подозрительно.

— Если я буду котиком, ты в воскресенье вместо майора пойдешь на свидание со мной, — озвучил свои наполеоновские планы.

— Неа, — пыталась сдержать улыбку. Не нужно, чтобы его мать заподозрила между нами отношения. Это не этично и сразу наводит на подозрение, что Сабина — всего лишь средство.

— Коза ты, Александра Яковлевна, — поднялся недовольный.

— А вы ко…

— Смотрите, что я нашла, — к нам подошла запыхавшаяся Юлия Германовна, а в руке — подвеска в виде буквы «А», обсыпанной чистыми камнями — бриллианты, хоть я и не особо разбиралась. — Кто-то потерял?

— Это наша Александра потеряла, — Адам играл просто в душку работодателя.

— Я не… — попыталась возразить.

— Ваше-ваше, — забрал подвеску и невозможно собственническим жестом застегнул ее у меня на груди.

— Интриган, — прошипела, чуть обернувшись.

— Упрямая козочка, — и чмокнул меня в обнаженное плечо. Я даже возразить не могла, чтобы не спровоцировать скандал. Да, минута слабости вчера развязала шаловливые руки Адама. Нужно это пресекать!

Суббота выдалась теплой и семейной, несмотря на некоторую напряженность между мной и Сафаровым: руками меня больше не трогал, но взглядами вгонял в краску. Оставалось надеяться, что никто не заметил.

Надеждам не суждено было сбыться: приехал Сафаров-старший. Возможно, он меня не узнал, по крайней мере, ничем не выдал, что мы знакомы, но острый внимательный взгляд ловила на себе постоянно.

— Я помогу с посудой, — через час после его приезда моя нервозность достигла апогея, и я попробовала спрятаться в доме.

— Я вам помогу, — неожиданно объявил Сафаров-старший. Мне нечего было возразить. Я только осмотрелась, находя взглядом Адама: они с Тимой играли в футбол на площадке и в нашу сторону не смотрели. Да, я искала его защиты сейчас. Сама не знала почему, ведь между родителями и женщиной, которая на него просто работала и когда-то давно была его «кем-то», он выберет отца. Родители — это святое для людей воспитания Сафарова. Возможно, только возможно, его женитьба на Мадине тоже была продиктована долгом перед семьей. Это не оправдание, естественно, просто данность, которая еще раз подтверждала, что мы из разных миров.

— Ну здравствуйте еще раз, Александра, — услышала, взявшись загружать тарелки в посудомоечную машину. Замерла сначала, затем медленно повернулась, встречаясь с темными глазами Булата Зелимхановича. Он меня узнал. Теперь точно уверена.

— Здравствуйте.

— Извини, что не признал сразу.

— Вы узнали меня, Булат Зелимханович, — отложила тарелку и вытерла руки бумажным полотенцем.

Он тихо рассмеялся и обреченно уронил голову, пытаясь казаться мягче, чем есть на самом деле.

— Каюсь, есть такое, — улыбался, а глаза холодные, взгляд пытливый и недоверчивый.

Отчего такой настрой? Чем я не угодила? Ведь у самого жена русская. — Не хотел ставить всех в неловкое положение. Ведь Адам представил вас няней.

— Что вам нужно? — я уже не та неопытная девушка, которая накрывала на стол, стараясь угодить отцу любимого. Я больше не пасовала и не робела перед Сафаровыми. — К чему вы ведете? Вы ведь ведете, Булат Зелимханович?

— Хм… — осмотрел меня и хмыкнул. — Я думал вы, Александра, не изменились только внешне.

— Вы меня не знали тогда и не знаете сейчас.

— Вы правы, — его тон растерял теплые нотки. — Но я знаю, что вы были любовницей моего сына, и я хочу знать, в качестве кого сейчас вы здесь?

— Няня, — холодно произнесла. — Не беспокойтесь, я все помню: каждое ваше слово. У меня ничего нет с Адамом. И иллюзий тоже больше нет.

— Александра, я не хотел вас оскорбить…

— Но ты снова оскорбил ее, — я вскинула голову и заметила Адама в дверях. — Все нормально? — смотрел на меня. Я молчала, для меня перебор мужчин Сафаровых в одной комнате. — Саша?

Я поспешно кивнула. Атмосфера заметно накалилась. Еще пять минут назад они с отцом прекрасно общались, но что-то пошло не так.

— Что ты делаешь? — схлестнулся взглядом с отцом. У них тоже одни глаза.

— Побеседовал с Александрой, не более.

— Ты уже один раз побеседовал с ней, больше не стоит, — то ли угроза, то ли предупреждение.

Семь лет назад я решила, что Сафаров-старший говорил со мной с разрешения сына. Подготавливал почву и брал основной шок на себя. Но, кажется, это было не так.

— Даже так, — Булат Зелимханович демонстративно посмотрел сначала на меня, затем на сына. — Надеюсь, моя внучка не наблюдает разврата… — и вышел.

Мы с Адамом остались вдвоем. Его отец решил, что мы снова любовники, и это видит Сабина. Что же, его мысли — отражение его же сути. Каждый думал в меру собственной распущенности.

Мы с Адамом просто молчали, затем он шагнул ко мне.

— Прости, — произнес совсем близко.

— За что? — очень тихо, очень близко, глаза в глаза.

— За него и за меня, — взял в руки мои ладони и сначала поцеловал тыльную сторону, потом внутреннюю.

Адам не играл, не настаивал, не провоцировал. Он не ждал прощения, он оставил меня подумать.

Майор: Завтра все в силе?

Пришло сообщение от Богдана. Я задумалась. Я не знала. Я растерялась. Смущенная. Пораженная. Взволнованная. Нужно ли мне это? В данный конкретный момент нет, но что будет завтра?

Я: Да.

Я давно не была на свидании, а Адам так меня никуда и не пригласил, машинально дотронулась до подвески. Пусть будет «да» — это всего лишь одна встреча…

Саша

В воскресенье у меня законный выходной: обычно мы ездили в Подольск, проверяли нашу квартиру. Адам мне хорошо платил, и я решила не сдавать ее: ремонт хоть и простой, но хороший и симпатичный. Зачем рисковать? Тимоша с радостью встречался с друзьями во дворе и рассказывал о своих приключениях. Ситуация в лагере выправилась, и теперь они с Сабиной ходили туда с удовольствием.

Сегодня мы отступили от привычного плана: сын останется под присмотром тети Розы, а я пойду на свидание. Богдан пригласил на ужин, а дальше по обстоятельствам.

Это первая встреча: никто не знал, подойдем ли мы друг другу хотя бы в качестве собеседников. Взрослые состоявшиеся люди: я много лет не знакомилась с мужчинами; а Богдан показался закаленным работой: она у него непростая, там люди жесткие. Я не уверена, что такой мужчина подходил мне именно как спутник. Но это первое свидание, и думать об этом рано. Секс для здоровья не рассматривала. Мне слишком сложно давалась близость без тяги к человеку. Адама я очень любила, доверяла и чувствовала себя с ним в безопасности. Олег казался простым и добрым, на меня смотрел с восхищением — приятно чувствовать искреннее внимание. Я очень злилась на него за отношение к Тимофею, но сейчас осознала, что, очевидно, он просто ощущал себя лишним. Олег не стал частью нашей семьи, и началась моральная агрессия.

Осмотрев себя в зеркало, осталась довольна проделанной работой. Волосы собрала в высокий гладкий хвост, хотела подчеркнуть открытое лицо, но не кокетничать. Для многих волосы женщины как знак: простоволосая — готовая к сближению; собранные волосы в пучок — явное динамо; хвост — золотая середина. Лайфхак от Саши Лисицыной, пользуйтесь. На лице не было тонны косметики — свежесть и естественность наше все. Прошло то время, когда в семнадцать лет я красила глаза синими тенями, а ресницы выводила до самых бровей! Сейчас я выглядела моложе, чем тогда, парадокс!

Платье не стала надевать, остановив выбор на легком комбинезоне свободного кроя и подпоясанного шнуром в цвет сумочки. Утонченно и по-летнему. Я научилась подбирать одежду чтобы даже за небольшие деньги выглядеть приятно глазу. Женщинам на генетическом уровне заложено быть красивыми, нравиться, любоваться отражением в зеркале.

Я вызвала такси к дому и отправилась вниз: сына поцеловать, с Сабиной попрощаться; тетю Розу поблагодарить, что за Тимой присмотрит, Адам тоже там….

— Мама, ты такая солнечная! — Тим с Сафаровым играл в приставку, а Саби на полу одевала кукол. Сын подпрыгнул, отбросил джойстик и подбежал ко мне. — Такая красивая, — погладил гладкий хвост.

Сабина тоже поднялась, но казалась грустной. Она протянула мне листик с вопросом:

Ты вернешься к нам?

Я удивилась. С чего такое впечатление?! Куда же я денусь, когда здесь мой сын, да и саму Сабинуя не бросила бы без веских на то причин.

— Конечно, — погладила кудряшки и встретилась с темными глазами Сафарова: оценивающий взгляд пробивал насквозь, в остальном — ледяное спокойствие. Ни одного саркастичного замечания, ни презрительной усмешки, ни попыток вывести из равновесия.

Наш контракт хорошо работал, особенно когда рядом дети. Правда, вчера мы его уже нарушали капитально. Можно в суд идти, только целовал не один Адам, я отвечала вполне охотно. Либо расходиться по соглашению сторон, либо забыть.

— Вы очень красивая, Александра, — комплимент ровный и без острой примеси эмоций в голосе, но глаза ревниво горели.

Ты была для меня особенной тогда…

Ты осталась особенной сейчас…

Конечно, мне хотелось верить, что между нами была не только ложь. Чувства, ласковые признания, единение тел и родство душ — это было правдой или миражом? Ведь я тоже обманула, сказав, что не любила, что выгоду искала в романе с ним. Возможно, Адам тоже в сердцах послал меня в ответ в том же духе. Да, он выбрал другую. Женился на девушке своей нации и религии — это ничего не изменит, обман и ложь без вариантов. Но… Хотелось верить, что я была чуть больше, чем девушка, с которой удобно. Что я билась в его сердце и затронула душу. Любил или нет — наверное, уже не важно, но его губы, нежность, страсть и желание подтвердили, что он ко мне испытывал что-то. Этого «чего-то» было мало, чтобы сделать меня своей навсегда, но больше, чем просто тело в тело.

— Ведите себя хорошо, — пожелала всем троим. Тетю Розу не нашла, наверное, отдыхает, тем более такси подъехало. Богдан предлагал заехать, но мне показалось, что это чересчур: цели вызвать ревность у Сафарова у меня не было, а с Богданом мы не так близки, точнее, вообще не знали друг друга, поэтому лучше повременить с совместными поездками.

Богдан ждал меня на набережной в Замоскворечье: панорамный ресторан с изумительном видом на Кремль, известную сталинскую высотку и яркие огни вечерней Москвы. И, конечно, реку. Вода успокаивала и снимала боль: она благо, ласка и забота. Тетя Роза рассказала, что малышка Саби долго даже в ванной не купалась, боялась, в обиходе был исключительно душ, но, слава богу, мать Адама закатала рукава и выправила ситуацию. Мне как простой девушке думалось, что если есть бабушки, зачем няня? Но Юлия Германовна активно работала и развивала бизнес, она уже не девочка, чтобы поспевать за активным маленьким ребенком 24/7. Она реально упахалась вчера. Давление поднялось, румянец на щеках нездоровый появился — оба Сафарова очень разволновались.

Она мне, кстати, понравилась, приятная женщина: никакого гонора, высокомерия, разделения на наших и ваших. Через две недели в их особняке пройдет юбилей — Булату Зелимхановичу шестьдесят пять стукнуло. Юлия Германовна попросила меня не только сопровождать ее внучку, но и обязательно взять Тимошу. Это как-то удивительно. Я сначала испугалась, что у нее возникли подозрения относительно родства, но отбросила эту мысль: она определенно не знала про наше прошлое с ее сыном. Ее супруг вел себя так, чтобы у нее даже подозрений не возникло — сомневаюсь, что он расскажет об этом: о ее нервах Булат Зелимханович пекся истинно. Мой сын на Адама не похож, поэтому — с чего вообще такое можно подумать?! Я просто рандомная няня. Все!

— Привет, — подошла к Богдану-майору, стоявшему у входа в ресторан и беседовавшему по телефону.

Он был ровно такой же, каким я его запомнила, только часы на запястье другие, менее строгие и явно более дорогие, а еще на нем была белая сорочка, расстегнутая на пару пуговиц. Сегодня Богдан был мужчиной, а не безликим майором.

— Зоя, — он повернулся ко мне и улыбнулся, — давай позже поговорим.

Женщина так громко кричала, что я услышала что-то про «девок и сына кинул». Ого, любопытно. Причем со знаком минус. У него кто-то есть? Жена? Бывшая?

Мы переписывались, и вроде бы намеков на спутницу жизни не было… Но некоторые умеют виртуозно лгать.

— Я сам решу со Степкой. Все, — и отключился. — Извини, Саша, — и осмотрел меня: — Ты просто супер! — комплимент мальчишеский, а взгляд мужской. Интересно, сколько ему лет? В диапазоне не больше сорока? А во сколько становятся «товарищем майором»?

— Спасибо, — я оставалась спокойной. Было время, когда комплименты от взрослых и состоявшихся мужчин заставляли смущаться и краснеть, но я и сама уже далеко не девочка. Мне кажется, я тоже состоялась. Как человек — это уж точно. Еще, хотелось верить, как медицинский работник и мама.

— Пойдем? — предложил руку, приглашая в ресторан. Мы поднялись на крышу, а хостес, сверившись с бронью, проводила к столику. Я не осматривала зал, а восхищенно наслаждалась открывавшимся видом на реку в лучах закатного солнца. — Я рад, что мы все-таки встретились.

— Я тоже, — взяла меню и принялась изучать позиции. Если честно, после смены деятельности мое финансовое положение серьезно поправилось, и даже если Богдан окажется пополамщиком, я смогу оплатить счет за нас обоих, даже с такими кусачими ценами. Что ни говори, а материальный достаток — это приятно. Теперь можно будет подумать о школе с физико-математическим уклоном для сына. В понедельник, кстати, нужно писать заявление по собственному: даже если через год (срок моего договора с Адамом) мои услуги больше не понадобятся, в больницу не вернусь. Уйду в бьюти-сферу на полный день: там получалось очень хорошо по деньгам. Еще есть план поступить на заочное педагогическое: кто знает, возможно, когда-нибудь открою центр для детей. Опыт с Сабиной показал, что, во-первых, могу, а, во-вторых, хочу. Мне понравилось работать с детками-дошкольниками. Мне всего тридцать: есть время исполнить мечту и не одну!

— Готовы сделать заказ? — официант вернулся вовремя, как-то разговор у нас не клеился.

— Да, — и Богдан посмотрел на меня, галантно уступая.

— Мне, пожалуйста, салат с узбекскими помидорами с авокадо в паназиатском стиле, — на ночь не любила наедаться, — и равиоли с белыми грибами.

— Что могу предложить из напитков?

— Вино? — Богдан-майор поинтересовался.

— Нет, — я в принципе холодно относилась к алкоголю, а в компании малознакомого мужчины — это вообще табу, — фруктовый чай. Благодарю.

Богдан как крупный, взрослый и явно голодный мужчина взял «первое, второе и компот», но пить тоже не стал.

— За рулем, — пояснил мне. — Саша, все нормально? — чуть нахмурился, когда я задумалась, глядя на крыши домов на другой стороне реки. Тоже заметил, что общение в реале шло туго?

— Богдан, — повернулась и вздохнула, — я немного слышала твой разговор. Если у тебя кто-то есть, то я считаю неприемлемым…

Он тихо рассмеялся, а я не поняла этой шутки, поэтому замолчала.

— А если это просто ужин двух друзей? Ведь не всегда мужчина и женщина — равно любовные отношения, — предположил Богдан.

— Но мы не друзья, — веско заметила. — Мы практически не знаем друг друга. Мне сложно представить мир, где мужчина приглашает женщину на свидание, — достала телефон и напомнила нашу переписку, — чтобы стать ей другом.

— То есть, женщина всегда идет на свидание за отношениями?

Я усмехнулась и тряхнула волосами. Все-таки увел беседу в иное русло. Ну ладно, хотя бы разговор «пошел», а после ужина я всегда могу уйти. Просто как-то не хотелось возвращаться домой засветло. К Адаму домой, естественно. Это его дом, я помнила.

— Если женщина соглашается на свидание с мужчиной — значит, она свободная и хочет узнать его получше. Первое свидание покажет. Но редко кто из женщин идет в ресторан вечером с мужчиной, чтобы найти себе товарища.

— Значит ли это, что ты свободна и рассматриваешь меня на роль возможного спутника? — поймал меня.

Нужен ли мне мужчина? Отношения? Брак? Отец моему сыну? Добытчик? Защитник? Да. Я женщина и хочу любви, заботы, ласки. Я никогда не стремилась к полной эмансипации и независимости. Мне нужна семья, полная, дружная, большая. Но смотрела ли я на Богдана как на мужчину, который способен дать мне все это? С какими мыслями и планамия ехала к нему?

Просто хотела вырваться из дома, где все буквально дышало Сафаровым. Мне нужно понять, что я чувствую… Дело не в том, что между нами могло бы быть, а в том, что Адам снова заставлял мое сердце трепетать, а тело сжиматься пружиной рядом с ним. Я снова чувствовала его: всего, каждой ниточкой души.

— Я свободна, — взялась с умом за ответ, — и хотела пообщаться. Отношения… — картинно задумалась. — Не беспокойся, в загс завтра не потащу, но и друга себе не ищу. А еще я знаю, что ни одной женщине не понравится, если ее мужчина ищет женщин «для дружбы».

Богдан очень внимательно меня слушал и, кажется, делал выводы.

— У меня нет жены. Есть бывшая жена и сын.

И он отказался от встречи с ним, чтобы сходить в ресторан со мной. Судить не буду, это его личное дело. Но выводы сделаю. Мужчины-хорошие отцы — большая редкость и показатель: если своих не любят, то чужих не полюбят априори. А если у таких отцов любовь к детям строилась на вожделении к матери — это тоже плохой вариант.

— У меня тоже есть сын, которого я очень люблю, — и он сейчас играл в приставку с Адамом. Возможно, они на интуитивном уровне, по генетическому коду, на инстинктах тянулись друг к другу? Сафаров даже после обидного замечания, что никто для меня и никогда не был любимым, Тима полюбил. Да, именно так. Это все в доме заметили. Даже его мама. Да и мой Тимофей был в восторге от дяди Адама. Даже не знаю, как из этого выруливать… Ведь когда-то придется съезжать от них. Вариант рассказать правду не рассматривала! Это только все усложнит и испортит: между мной и сыном; между Тимом и Адамом; между Сафаровым и мной. Он убьет меня. Вот сейчас в этом не сомневалась.

— Я тоже люблю Степку, но с его мамой у нас сложные отношения, — взлохматил волосы. — Давай не будем об этом? Слишком для первого свидания. Расскажи о себе.

— А разве товарищ майор еще не имел на меня досье? — вздернула бровь, приступив к помидорам.

Богдану принесли большое блюдо с шикарным стейк-салатом и ароматной заправкой. Хорошее место и кухня прекрасная, даже пресловутый авокадо заиграл с перцем и лаймом.

— Я не пользуюсь служебным положением в личных целях, — заразительно рассмеялся. Беседа наконец-то сложилась: без напряжения и тяжести.

Через полтора часа нам принесли счет; я потянулась за картой…

— Ни в коем случае! — Богдан не позволил разделить пополам ужин. — Это не по-джентльменски.

— А как же современные тенденции? Партнерские отношения?

— Мне тридцать девять, Саша, я воспитан иначе, — оставил щедрые чаевые. — Может, прогуляемся? Прекрасный вечер, — пожал мне руку, галантно помогая подняться. Мы вышли из ресторана, думали, куда пойти, но у него зазвонил телефон. Богдан отошел, но я успела услышать голос мальчика.

— Все нормально? — майор вернулся минут через пять.

— Саш…

— Поезжай, — догадалась, что его сын попросил приехать. — Все хорошо, правда. Я понимаю, — прогуляться теплым вечером одной — замечательная идея.

— Прости. Можно хотя бы подвезти тебя?

— Не нужно. Я прогуляюсь, потом такси возьму.

Богдан кивнул и шагнул ко мне. Коснулся руки и сжал пальцы.

— Саша, мне очень понравилось с тобой общаться, — коснулся щеки и легко губами погладил мои губы. Нежно, но без всяких вспышек. Вряд ли состоится второе свидание…

— Я позвоню, — произнесла дежурную фразу и отправилась вверх по набережной.

Я давно так не гуляла: одна, с шоколадным трдельником в руках, не бежала и не торопилась, просто смотрела на людей, любовалась молодежью, резкой, свободной, шумной. Пары с детьми тоже были, и даже бабушки под ручку с дедушками чинно проплывали мимо. Было легко и интересно.

Вернулась в гнездо Сафарова часов в десять, как раз стемнело окончательно. Уличный свет мягко стелился по дорожкам, плясал на ярких бутонах ночных цветов, играл бликами на смурном лице мужчины…

Адам сидел на террасе: сам в кресле, ноги закинуты на стол, рядом кальян. Мне никак не пройти мимо Сафарова, поэтому я шагнула на ступеньку.

Он выпустил очередную густую струю, и в воздухе разлилась ягодная удушливая сладость. Я терпеть не могла все эти курительные смеси, да и сам господин Сафаров врач и должен знать, как это убийственно для сосудов.

— Нагулялась? — затянулся и убрал трубку. Расслабленный, движения плавные, взгляд замедленный, зрачок слегка расширен.

— Ты пил? — надоело мне прыгать между «вы» и «ты», да и после наших поцелуев это звучало как насмешка, причем именно надо мной.

— Сбалансировал, — и ловко цапнул меня за руку, усаживая на колени. — Сначала расширил сосуды, потом сузил, — и уткнулся носом мне в шею. — Ты так вкусно пахнешь, Саша… Олененок… — и глаза темные на меня поднял. Я хотела привычно взбрыкнуть, но… столько в них было одиночества.

— Тебе пора в люлю, — максимально ровно произнесла. Адам не должен слышать мое рваное дыхание и видеть, как внутри все дрожит от его близости. Глупая, глупая Саша. Чувствами я уже на граблях, вот-вот ударит по лбу. Но в этот раз ставки выше, чем мое бедное сердце: я больше не одна и не могла допустить, чтобы душа моего сына тоже пострадала, если снова придет разочарование.

— Проводишь? — шепнул, поглаживая мою спину, завораживая взглядом, согревая теплом дыхания.

— Нет, — я же кремень.

— Поцелуешь перед сном?

— Нет, — я все еще кремень. Кремень, который часто сидит на руках у своего триггерного соблазна.

— Тогда я тебя поцелую, — потянулся ко мне, но не к губам, а к шее: обхватил зубами нервную жилку и втянул в себя. Язык скользил по коже, ласкал мочку ушка, медленно и мучительно двигаясь к губам. Неспешно, эротично, с обещанием блаженства. Если бы этот миг можно было бы остановить, то я продлила бы этот поцелуй на целую вечность, но мне нужно понять, куда мы идем, кроме очевидного… Жить одним днем больше не для меня.

— Чего ты хочешь, Адам? — обхватила его лицо. Пусть смотрит и видит мои глаза, прежде чем ответить.

— Тебя.

— Сегодня?

— И сегодня, и завтра, через месяц, год… — гладил мое бедро через тонкую ткань комбинезона. Он взял мою руку и приложил к горячей груди, где билось его сердце. Рубашка расстегнута достаточно, чтобы я ощутила все, что могло подарить почти невинное касание. Только меня обжигало даже от мысли, что мы снова можем оказаться в обнаженных объятиях.

— В качестве кого? — тихо спросила. Я больше не в том положении, чтобы идти в будущее без ясной перспективы. Я должна знать, что не разменная монета до следующей удачной партии.

— Женщины, которая мне нужна… — обхватил меня нетерпеливо и потерся, вжал в себя, выдохнул болезненно-сладко. Это приятно: Саша-Олененок удовлетворилась бы этим ответом. Но мне его бесконечно мало.

— Это не то, — грустно улыбнулась и убрала его руки. — Пойду спать, — поднялась с колен.

— В смысле? — Сафаров настолько ошарашен и возбужден, что не понял, как дал мне подняться. Он мотнул головой и взглянул чуть более осознанно: — Что ты хочешь услышать? Скажи прямо.

— Да ничего, собственно, — шагнула к парадной двери. Надеюсь, все уже точно спят.

— Саша, — Адам накрыл мою руку, когда потянула за ручку дверь, — я люблю тебя. Ты же знаешь. Не можешь не знать!

Ах, какая новость! Я, значит, должна чувствовать и верить, даже когда поступки говорят об обратном!

— Наверное, ты бросил меня и женился на другой из-за большой и чистой любви ко мне?! — дернула дверь и вошла в тускло освещенный коридор. Тихо, только зарождающаяся злость и досада звенели оглушительно. Прошлое, не высказанное, болючее, оно, как старый шрам или неправильно сросшаяся кость, ныло и уродовало, когда особенно грустно.

— Да какая разница! — расслабленная леность ушла в закат. Адам вспыхнул кавказским факелом. — Тебе не понять, почему я так сделал. Это мужское!

— Да что ты! — резко развернулась, хлестнув тугим хвостом по мощной груди. — Вот и оставайся со своим мужским, пусть оно тебя ночью греет! — попыталась уйти. Не дал!

— Да что же тебе еще нужно, женщина?! Я люблю тебя! Мало, что ли?! — рычал мне в лицо. — Давай поженимся, если хочешь!

Я хочу! А он мне с барского плеча!

— Перестань! — шипела, отталкивая его. — По нашему договору приставания и рукоприкладство — нарушение контракта. Я могу уйти.

— Я тебя не отпущу. Ты и Тим будете жить здесь! — Это кто сказал?!

— Это я сказал!

— Завтра посмотрим!

— Запру тебя и не отпущу никуда! — включил горца.

— Завтра же с сыном меня здесь не будет! — крикнула в сердцах. Ответом мне был детский плач и быстрые шаги. Мы с Сафаровым вместе застыли. Сабина плакала, быстро спускаясь по лестнице. Я первая бросилась и успела подхватить ее, опасаясь, что ножка снова подвернется. Если бы… Не простила бы себе никогда.

Мы, взрослые, забылись и потерялись во времени и пространстве. Мы не просто жили в одном доме. С нами жили дети, а они всегда слышат то, что для их ушей не предназначалось.

Сабина как всегда была с ручкой и блокнотом с единорожкой. Она быстро в темноте писала: много и хаотично, затем протянула мне:

Не уходи, не уходи, не уходи, не уходи…

Практически бесконечно. Я обняла ее крепко и взглянула на ее отца. Адам был подавлен и смущен.

— Я не уйду, — пообещала его дочери. — Не уйду… — это обещание, которое нельзя давать, но я дала…

Утром открыв глаза, я нашла на полу у двери явно просунутую через зазор записку. Почерк исключительно врачебный: летящий, размашистый и практически не читаемый.

Саша, прости. Я не должен был так себя вести и давить на тебя. Я все понял. Больше ни словом, ни делом не обижу. Пальцем не трону. Не бойся оставаться.

За грубость тоже прости. Я женился, потому что дал слово и слишком боялся быть не мужиком, чтобы забрать его. Если ты хочешь узнать про мой брак, спроси, и я отвечу. Буду ждать.

Подпись тоже была, и она абсолютно неоднозначная: твой Адам…

Адам

Дочка жалась ко мне, положив голову на плечо, и тихо всхлипывала: я напугал Саби своими криками, а Саша — угрозой, что уйдет вместе с сыном. Испугался ли я? Да, но не отпустил бы их! Просто не смог! Дом ожил от улыбки моего Олененка, а смех Тимоши осчастливил всех, никто не остался равнодушным.

— Давай спать, — убрал легкий плед и положил дочь на простынь. Она потянулась к светильнику в виде глобуса и зажгла свет, затем что-то написала и передала мне блокнот.

Саша нас не бросит?

Я поцеловал Сабину в лоб и покачал головой. Нет, и если для этого нужно оставить ее в покое — сделаю. Не хочу, но нужно. Саша не готова и не факт, что будет готова. Она слишком обижена.

Папочка, ты любишь Сашечку?

Я сглотнул. Не ожидал такого вопроса. Я не хотел лгать, но очень боялся, что правда может обидеть Саби.

— Люблю, малышка. Очень люблю, — и замер, ожидая реакции. По-сыновьи я говорил «люблю» матери, по-отечески любил дочь, и только одна женщина слышала от меня, как от мужчины, признание — Саша. Это было семь лет назад, и сейчас моя любовь не уменьшилась ни на день. Я думал, прошло, а на самом деле просто забылось: разум пожалел меня, чтобы не было настолько больно.

Дочка прытко вскочила и побежала к шкафу с рисунками, достала альбом, листала упорно, искала что-то, затем показала мне: лист, на котором изобразила принца с темными волосами и принцессу-блондинку — они держались за руки, а между ними красное сердечко.

Я улыбнулся и снова уложил Сабину:

— Спи, а это, — рисунок взял себе, — пока наш секрет…

Ночь не спал вообще и плевать, что на работу утром: у меня сложная неделя перед юбилеем отца — от выбора подарка до проверки из Министерства. С утра не придумал ничего лучше, чем написать записку для Саши.

— Ну и почерк! — пытался разобрать собственные каракули. Чем выше должность, тем хуже с каллиграфией. Легче скальпелем работать, чем ручкой. — Хотя бы без ошибок, — проговорил, хмурясь и проверяя, чтобы точно. Саша отличница: застыдит и вообще пошлет меня овец пасти. Я не буду больше нарушать ее личное пространство, но буду ждать, когда она нарушит мое.

Два дня мы с Александрой осторожно общались: исключительно официально и не переходя черту. Мне время не нужно — я точно определил, чего хочу и что, а точнее кто, мне необходим для счастья. Саша всегда была моим счастьем, но я променял его на мужскую честь. Наверное, это хоть что-то говорило о силе моего слова, только сила эта не обнимет холодной ночью, не согреет заледеневшие руки и не разбудит горячим поцелуем. Это могла сделать только любимая женщина. А любимая у меня одна — мой ласковый Олененок и бескомпромиссная Александра, и все это — одна Саша Лисицына.

— Адам Булатович, — Саша встретила меня на кухне, — у меня просьба… — и подала мне чашечку турецкого кофе. Она делала его для меня каждый день, такой бартер за помощь с лагерем для Тима. Олененок неукоснительно соблюдала это условие. А я просто обожал все, что делали ее руки.

— Что-то случилось, Александра? — я принял кофе, стараясь не гладить тонкие пальцы, но взглядом показывал, что ждал ее решения. Надежду для себя.

— Сегодня приезжают мой отец с мачехой, можно я возьму Сабину с нами? Погуляем в центре города. Вы позволите? Я предупредилав лагере, что нас сегодня не будет.

Хотелось закатить глаза и сказать, что ей можно все! Но Саша предпочитала на данном этапе держать дистанцию. Возможно… Она реально меня больше не любила? Или никогда не любила? Но я чувствовал, Что в ней горит то же пламя, что и во мне. Оно откликнулось и танцевало со мной парой, и никак иначе. В ней жила та же тяга.

— Можно, Александра, — тетя Роза как раз поставила передо мной тарелку с кашей и фруктами. — Только держите меня в курсе. Если смогу вырваться пораньше, заберу вас троих.

В клинике суета с самого утра: плановые операции, как и в принципе жизнь в больнице, но ко мне пожаловала целая делегация во главе с отцом…

— Пройдемте в предоперационную, — пригласил министерское начальство.

Уже началась операция пациента с ишемической болезнью: хирурги раскрыли сердце, чтобы провести аортокоронарное шунтирование и восстановить кровоток в сердечной мышце. Оперировала Регина, ассистировал Марк. Он хорошо себя зарекомендовал, скоро сам с командой работать будет.

Мы наблюдали через стекло: я тихо комментировал процесс министерским и коллегам из других медицинских учреждений. Все шло по плану: я постоянно смотрел то на монитор, то на Борика, контролировавшего дыхание пациента. Что-то пошло не так абсолютно неожиданно.

— Черт, — Регина занервничала, — задела сосуд, кровит. Подсушите!

— Давление падает! — Борис смотрел на монитор. Я тоже. — Быстрее!

— Кровоток прекратился, начинаем реанимацию! — я знал Регину как специалиста и понял, что необходимо вмешаться.

— Извините, — сухо произнес и бросился в комнату переодеться. — Халат! — пока операционная сестра завязывала его на спине, вымыл руки и продезинфицировал. — Готовьте адреналин, — скомандовал и подошел к столу.

— Адам, я не знаю… — Регина казалась растерянной. Здесь мы в первую очередь профессиональные врачи и обид быть не может. Мы людей спасали!

— Передохни, — коротко велел и взялся за прямой массаж сердца. Монитор пищал в ритме смерти, но сегодня в моей больнице никто не умрет!

Я положил одну руку на сердечную мышцу, другую под и начал интенсивно сжимать.

— Давай же! Давай! — сквозь зубы заклинал. — Борик, дефибриллятор.

— Отходи, Булатович, — он был готов, но я буквально ощутил импульс в ладонь. Завел! — Есть ответ! — мы оба повернулись к монитору.

— Работаем, скальпель…

Как итог — из операционной вышел только через два часа. Отец ждал меня в кабинете вместе с чаем и обедом.

— Ты все-таки не сможешь быть чиновником, — скупо улыбнулся. — Ты перфекционист и спасатель до мозга костей.

— Это похвала или отповедь?

— Я горжусь тобой. Ты хороший врач и хороший сын, — а вот это уже как-то с намеком. — В пятницу вечером гуляем, помнишь?

— По-дагестански? — не сдержал улыбку. Мне хотелось бы, чтобы Саша увидела, как мы умеем отмечать! Естественно, поедем всей семьей! Это даже не обсуждалось!

— Конечно! — и запел: — Да, да, да, да, да — это Кавказ! Вай, вай, вай, вай, вай — солнечный край!

— С пиджаками когда? — это негласное определение провластных людей, не связанных с диаспорой.

— На неделе встретимся за ужином.

Мы посидели еще, пообщались, ничего такого не обсуждали больше. Я рассказывал про успехи Сабины и про Тима. Папа слушал молча. Тему Саши мы больше не поднимали. Нам хватило обменяться взглядами, тогда, на кухне. Отец понял, что эта тема не обсуждается и лезть у мою личную жизнь чревато.

Телефон проверил ближе к вечеру — Саша звонила. Устал, поеду к ним.

— Привет, — набрал ее. — Вы уже дома?

— Нет, мы в центре еще, — голос мне не понравился. Какой-то обреченный.

— Скинь геолокацию. Заберу вас.

Саша не отказала. Может, устала? Целый день гостей развлекала, плюс за детьми глаз да глаз! Дождавшись сообщения с «точкой», выехал за своими. Мне было интересно увидеть отца Саши. Мамау нее умерла, но папа жив. Хотелось бы пообщаться с человеком, который воспитал такую добрую девушку.

Своих нашел в районе МЦД: видимо, ее отец с мачехой в Подольске решили остановиться.

— Здравствуйте, — подошел и протянул руку мужчине лет хорошо за пятьдесят, ближе к шестидесяти, наверное. — Адам — отец этой девочки, — и подхватил Сабину на руки. — Вы как тут? — спросил у Тима. — Устали? — посмотрел на Сашу.

— Яков Николаевич, — протянул руку отец Саши. — Моя супруга Виктория, — представил. Обычная женщина, коих тысячи по всей России.

— Где вы остановились?

— В моей квартире, — Саша пыталась бодриться. — Адам Булатович, заберите детей, а я провожу отца…

Виктория как-то преувеличенно громко вздохнула. Саша закатила глаза, чтобы только я видел. Так, а что происходит?

— Понимаете, Адам, — эта женщина пыталась молодиться и, черт возьми, кокетничать со мной! — Из Подольска так долго добираться… А у нас завтра планы. Вот не можем компромисс найти: говорю, что заночевать лучше в гостинице. Ну его, этот Подольск!

— Замечательно, — Саша развела руками, — и положила ключи обратно в сумочку.

— Вика, я сказал тебе… — тихо ответил Яков Николаевич, не договаривая что-то. Его жена громко фыркнула.

Проблема, кажется, относительно «пить хочу, аж переночевать негде».

— Можно в моем доме остаться на ночь, — предложил, встретившись глазами с Сашей. Почему-то мое джентльменское предложение ей не понравилось, а вот мачеха ухватилась за него резво.

Почему Олененок была не рада, понял позже: пока Саша укладывала детей, я сообразил легкий перекус. Так, ничего особенного: сыр, оливки, мяса настругал, помидоры с луком и домашней брынзой, хлеб, свежий и хрустящий — тетя Роза сама пекла.

Сначала отец Саши рассказывал про жизнь в Ярославле, а когда вернулась его дочь, а он уже изрядно принял на грудь, начал о ней говорить. Как же у меня полыхало! Ё-моё!

— Сашка, да, самостоятельная, — рассуждал под бокальчик. — В Москву уехала, выучилась, залетела, — и на меня взглянул, словно это какая-то веселая шутка, но мне было не смешно. Саша вообще не реагировала, а смотрела в окно и пила лимонад, будто не про нее говорили.

— Мы боялись, что без мужика не вытянет, — вмешалась ее мачеха, — аборт был бы решением, но она взялась рожать, — такая возмущенная! Это типа на Тимку гонит?!

— Таки вытянула! — Яков Николаевич хлопнул по столу. — Вон какой у меня внук, а дочка не стала шлюхой, как ты говорила! — они с женой соревновались в цирке уродов на звание самого душевнобольного чудовища. — Ведь ты же не стала? — обратился к Саше. Она наградила его настолько пустым взглядом, что я едва сдержался, чтобы силой не заткнуть папашу.

— Яков Николаевич, ваша дочь — прекрасная женщина и мать, уж не вам в ней сомневаться, — я просто бог такта! Руки чесались популярно объяснить, что это его дочь, и что он ее только что прилюдно оскорбил, как и внука.

— Да, она молодец, — яро поддержал меня. Вообще не видел берегов. Это он считал нормой общения с дочерью?!

— Папанька Тимохи ни рубля не дал! Вообще пропал. Всунул, высунул, пошел, — на этих словах щеки Олененка вспыхнули густым румянцем. — У внука даже отчество мое, — и ударил себя в грудь по-отцовски. — Яковлевич!

— Погрею чай, — Саша спокойно вышла из-за стола. Я отправился за ней ровно через минуту.

На кухне хозяйничала, наполняя вазу печеньем и выставляя на поднос мед, сахар, молоко. Я остановился сзади, не касался, но был рядом.

— Саш, можно я найду отца Тима и вырву ему ноги? — про ее родню промолчал. Шестым чувством ощущал, что не нужно о них.

Она вздрогнула, но не повернулась. Напряженная, как струна. Бедная моя девочка, совсем одна была. Семья у нее такая, что помощи там даже на словах не было.

— За что? — хриплый шепот. — Он просто не любил меня, — повернулась. — Как и ты… — с вызовом, но глаза грустные и печальные.

— Если бы я тебя не любил… — сжал руки в кулаки, чтобы не сорваться. — Позволь мне быть рядом? — не дотронулся, но понюхал воздух, наполненный ее запахом. — Вы никогда не будете больше ни в чем нуждаться. Просто позволь…

— Я не готова пока… Дай мне время… — попросила неожиданно. — Мне нужно. Очень нужно, — что-то не договаривала, но я обещал не давить и не пытать.

— В пятницу юбилей отца, останемся на все выходные, — сменил тему. — Я приготовил кое-что… — ох, это очень спорное решение, но я так чувствовал. — Надеюсь, тебе понравится…

Саша

Дверь спальни давала опору телу, а тишина немного успокаивала. Совсем чуть-чуть охлаждала красные пятна на щеках и закипевшую голову. Про душу и сердце и говорить не нужно. Когда отец выпивал, то не буйствовал, а пускался в рассуждения: за жизнь, судьбу, житие свое. Меня не забывал помянуть «добрым» словом. Это и раньше было, но после смерти мамы и повторной женитьбы стало закономерностью. Беременность добавила тем обсудить меня. Не со зла, наверное, мне хотелось бы так думать. Но слушать все это неприятно, а еще при Адаме. Стыдно как.

Отец все выдал, всех нас поставил в неловкое положение. Судьбинушку мою вообще горемычной представил, да и саму меня в непонятном свете выставил, а себя вроде как правильным отцом. Да только родитель, который любит, так себя не ведет. Адам… Если честно, удивил: найти обидчика моего хотел, отца Тимоши. Для Сафарова очень важны корни и семья. Моя явно не образцовая. Его отец сказал бы: невестка с такими родителями нам не нужна… Простая семья, без связей и денег, да еще и с языком без костей. Меня никогда не смущал рядовой достаток, как у всех рабочих Ярославля, но склонность к бутылочке после работы и полное отсутствие тактичности, воспитания, деликатности — это разочаровывало до слез. Вот и сегодня меня сжигали стыд и обида. Надеюсь, Сафаров утром сделает вид, что ничего не было, что он этого не слышал. Я провожу отца с мачехой и выкину из головы сегодняшний день. Только так можно избавиться от неприятных стыдных воспоминаний.

Оттолкнувшись от двери, включила свет в комнате. Первое, что удивило — большая бело-розовая коробка на моей кровати. Это тот самый подарок, о котором сказал Адам? Как он здесь оказался? Ведь точно еще час назад ее не было!

Под перламутровым бантом лежала карточка. Я достала и прочитала ее:

Надень на праздник, если тебе понравится, если захочешь быть со мной… Твой Адам

Я развязала бант и подняла крышку: сверху лежали украшения — серьги из серебра и бирюзы, с очень изысканным орнаментом; браслеты той же работы, массивное колье на шею и широкий удивительный пояс — все из одного ансамбля. Красота невероятная! Это какой-то знак? Желание чего? У этих украшений было предназначение? Я не знала, поэтому отложила драгоценности на кровать, заглянув на дно коробки, и достала блестящий шелк: гладкое бледно-голубое платье в пол, изящное, утонченное. С закрытыми плечами и текущей по ногам юбкой.

Адам выбрал для меня наряд? Вкус у Сафарова всегда был, но странно делать именно такой подарок. Словно у всего этого был тайный смысл, но я пока не разгадала его. Спросить? Или положиться на текст записки: если захочу быть с ним…

Он кричал, что любит меня. Верила ли я? Бесполезно отрицать, что между нами горело и плавилось. Нас тянуло друг к другу. Но можно ли назвать это любовью? Или на старые дрожжи зашло? Страсть — да. А глубже? Дажея ни в чем не уверена. Меня по рукам и ногам связала моя тайна. Ложь, которую считала благородной, теперь камнем висела на шее и тянула под воду. Страшно признаваться Адаму, а дать нам шанс на будущее и продолжать лгать — высшая степень эгоизма. Сложно не признать, что Сафаров хороший отец, и к моему Тиму относился если не как к родному, то очень близко к этому. Иногда казалось, что в принципе не делал разницы между своей дочерью и моим сыном. Я действовала по тому же сценарию: Сабина — прекрасная девочка, нуждавшаяся в маме, и я пыталась закрыть этот пробел. Нет, я не хотела вытеснить из ее сердца образ родной матери, просто старалась, чтобы девочка забыла трагедию, которую пережила в детстве. Саби пока не говорила, но она уже много смеялась, и мы давно не видели ее слез. Дай бог, чтобы так и было.

Я погладила гладкую ткань наряда и убрала все это великолепие в небольшой гардероб. Мне нужно отложить выбор до момента, пока не соберусь с силами и не решусь рассказать. Это будет проверка нас обоих: если я струшу — значит, этот мужчина не тот, что нужен мне до потери дыхания; если он, узнав о сыне, возненавидит меня — значит, я не стала той женщиной, которая способна удержать горячее сердце доктора Сафарова. Я ведь не была ей раньше. Иначе он не женился бы на Мадине? Договорной брак или любовь? Это интересный вопрос, и мне хотелось бы узнать ответ, но, каков бы он ни был, факт, что я значила меньше чем «что-то». Адам пригласил меня к диалогу, и мы обязательно обсудим все. Главное, это нужна ли я настолько, что Адам сломает все преграды? Даже те, что нелегко будет принять и простить…

Все горькие думы было решено припарковать: после юбилея Сафарова-старшего поговорим. Чтобы сохранить в тайне отца моего Тимофея, пришлось обмануть и относительно моих чувств к самому Адаму. Я сама обесценила их, свела страдание до нуля, опустилась на уровень бесчувственной охотницы за перспективами. Сафаров должен узнать, что это не так: что он единственный, кого я любила, и я хотела бы понять, как он жил эти семь лет. Возможно, тогда мы сможем возродить жизнь на пепелище.

В пятницу я собрала вещи для детей на выходные: Роза Эммануиловна объяснила примерный формат мероприятия — большой кавказский сабантуй! Только члены диаспоры, родня и самые близкие друзья.

— Сашенька, тебе понравится: весело, с танцами и плясками, барана резать будут! — воскликнула она.

— Ой! — я передернула плечами. — Убивать?

— Ну-уу, — протянула тетя Роза, — его забьют и будут целиком на огромном мангале жарить. По древней традиции. Кстати, Булат сам должен сделать это.

Ох, как это дико! Но я оставила замечание при себе. Роза Эммануиловна — прекрасная женщина, но это ее культура, а чужие традиции оскорблять не стоило.

— И стрелять будут?

— Ой, Саша! — она рассмеялась. — Вряд ли. Только если молодежь, но наши старшие этого не одобряют.

Хорошо, что Роза Эммануиловна тоже приглашена на праздник. Как-то мне боязно все это. Правильно, что я еду с детьми, а не сама по себе. Тогда точно не поехала бы! Даже если бы Адам попросил сопровождать его в качестве спутницы…

Меня заботливо усадили на переднее сиденье, а Роза Эммануиловна устроилась сзади с детьми. Сафаров подсуетился и достал бустер для моего сына: Тима — мальчик рослый, и в кресле ему уже не так комфортно, да и громоздкие они.

— Спасибо, — тихо произнесла, не желая привлекать внимание к нашему разговору. Хорошо, что Тима решил рассказать своим спутниками по заднему сиденью про опыты с жидкостями разной плотности.

— За что? — Адам повернулся ко мне. Машину вел одной рукой, а другая свободно лежала на селекторе. Был соблазн коснуться ладони и переплести пальцы. Да, я поплыла…

— За бустер.

— Пустяки, — отмахнулся Адам. — Я всегда за безопасность, тем более детей, — и строго проверил, пристегнута ли я, — и женщин, — раскрыл внутреннюю сторону ладони, словно бы приглашал вложить свою руку в его. Я не решилась, спрятала ладони в карманы.

— Проинструктируешь меня относительно вечера? До которого часа дети могут присутствовать на празднике? Я уже слышала про барана, — нарочито округлила глаза.

Адам тихо рассмеялся.

— Нет, сегодня без барана.

— Вообще?!

— Жарить на вертеле будем, но его уже забили и подготовили. Незачем мелким, — посмотрел в зеркало заднего вида, — на это смотреть. Сегодня будет много ребятни.

— Мне нужно будет еще кого-то взять под опеку? — деловито поинтересовалась. Это распространенная практика: мы с медсестрами всегда страховали друг друга, у нянь, наверное, так же.

— Нет, ты не должна следить за чужими детьми. Тетя Роза, мама моя, я, в конце концов, будем помогать. Сегодня праздник, не рабочий день, — и улыбнулся во все свои идеальные тридцать два зуба. — Хотя… Уверен, мама организовала присмотр. Так что будем гулять.

— Дядя Адам, — услышала голос сына, — а можно лошадей посмотреть? Сабина сказала, что уее дедушки есть лошадки.

— Конечно! А ты в седле сидел?

— Неа, а можно?

— Все можно, если мама разрешит, — и посмотрел на меня.

— Мам, можно?

— Саш? — тоже просил. — Если Тиму понравится, можно конным спортом заняться.

Сабина потянула меня за волосы, перебирая их маленькими пальчиками и щекоча шею. В общем, насели на меня со всех сторон.

— Это точно не травмоопасно? У меня запасного сына нет, — покачала головой.

— За него головой отвечаю, — легко ответил и показал моему мальчику большой палец, затем протянул ладонь и принял от него «пять». Спелись!

Дом клана Сафаровых находился в закрытом поселке и был похож на поместье! Большой, но архитектура не вычурная и помпезная, как дворец падишаха, всего в меру. Нас встречали ухоженный газон и подстриженные цветущие кусты. Дом утопал в зелени, перетекая в цветущий сад, а где-то вдалеке маячила специфическая постройка конюшни и загон с лошадьми. Встречала нас хозяйка:

— Здравствуй, — обняла сына первым. — Сашенька, — меня тоже расцеловала. Честно… неожиданно было: я ведь по факту просто работник. — Дети, — раскрыла объятия обоим. Губы дрогнули в слабой улыбке, а глаза сами собой увлажнились: у Тимоши не было бабушки, а дедушка Яков особого внимания внуку не уделял. Думаю, Юлия Германовна могла бы стать любящей бабушкой. Стало немного стыдно.

— Это комната детей, — мать Адама лично проводила нас, — здесь будет тише всего. Праздники у нас шумные и почти до утра!

— Во сколько гости собираются?

— Уже многие приехали: кто-то из республики, кто-то со всех краев нашей необъятной, местные к восьми будут, — она распахнула дверь рядом с детской: — А это, Саша, ваша спальня на все выходные, — и показала радионяню: — Чтобы не волноваться за проказников, — рассмеялась и очень внимательно посмотрела на меня: — Саша… — словно сказать что-то хотела, но…

— Юлия Германовна, — забежала явно работница, — у нас с закусками из ресторана беда! С этим, как его… хамоном канапе сделали! А это свинина! — и возвела руки к небу.

— Оставьте мне, я съем, — пошутила Юлия Германовна, чтобы только я услышала. — Саша, отдохните перед праздником. Детьми есть кому заняться, их сегодня целый дом! — и вышла.

Я не устала, наоборот, меня будоражило предстоящее торжество, даже несмотря на личность именинника, который мне был не очень приятен. Не сомневаюсь, что это взаимно. Но душ приняла и обновила легкий макияж, расставляя акценты: глаза, скулы, ягодный блеск на губы. Волосы не собирала, только слегка прихватила, чтобы лицо не закрывали. Время восьмой час, скоро гости собираться начнут.

Я все же няня, а не гостья, поэтому считала, что надевать платье, присланное Адамом, да еще и роскошные драгоценности — это могло выглядеть, как вызов его отцу, а мне не хотелось бы этого. Не сегодня точно. Поэтому надела свой наряд: светло-розовое почти белое платье по фигуре, ниже колена и без возмутительного декольте. Можно и в пир, и в мир, и в добрые люди. Не слишком торжественное, не обязывающее, но мне очень шло.

Дом вместительный, и суета не ощущалась как давка. Я вышла во двор, то и дело замечая любопытные взгляды: конечно, я отличалась от дагестанских гостей и родни Сафаровых. Кто на этом празднике я? Меня юбиляр не приглашал, значит, не гостья. Но и дети не при мне — какая я няня?!

Задний двор был огромен! Сейчас он весь перетянут, как большой шатер, шапку которого нежно ласкал ветер. Столы накрывали официанты, но расстановка меня удивила: это не модные круглые со скатертями до пола, а внушительный стол буквой «Т». Вероятно, чтобы гости общались без помех, находясь рядом. На мини-помосте готовились музыканты, но веселая музыка уже звучала, а на площадке для танцев кто-то отплясывал.

Женщины были разными: покрытые и простоволосые, но у всех без исключения наряды максимально целомудренные: ноги до пят, а руки до локтей, а вот запястья увешаны браслетами и пальцы рук — множеством колец. Похоже на соревнование — у кого больше, у того муж богаче и щедрее. Или отец.

— Александра? — меня окликнул именинник. Я некстати вспомнила, что подарка я не приготовила. Я, конечно, не приглашенный, а скорее вынужденный гость, но все равно неудобно.

Булат Зелимханович стоял в компании мужчин: говорили громко, жестикулировали ярко, смеялись и поздравляли юбиляра.

— Поздравляю, Булат Зелимханович, — произнесла, когда подошел ко мне. — Долгих вам лет жизни.

— Благодарю, — осмотрел меня. — Дети на конюшне. Займитесь ими. Людей много, чтобы, не дай Аллах, что-нибудь не случилось, — намекал на мои обязанности.

— Не беспокойтесь, это моя работа, — ровно ответила.

— Хорошо, что вы это помните, Александра, — завуалированно дал понять, что не хотел бы видеть меня кем-то большим. Не скажу, что это сильно смутило или смертельно обидело, но было не очень приятно. Я лично не пыталась охомутать его сына, он все сам. Но и отдаляться от Адама ради его папы не стану. Это наше дело, и только нам решать.

Я шла на звонкий детский смех и ржание лошадей. Тиму заметила сразу: он сидел на высоком, красивом и гордом вороном жеребце. Черная блестящая грива, лоснящиеся бока, длинные стройные ноги, ну и первичные половые признаки внушительные. Я не то чтобы смотрела, но какие-то парни-подростки смеялись и показывали пальцами на гениталии. Ребятам лет четырнадцать на вид — что с них взять!

За повод жеребца держал Адам и контролировал, чтобы Тима не упал, но тот так крепко вжался в седло, а пальцы вцепились в гриву, зато какая улыбка от уха до уха!

Адам в черных брюках и свободной белой рубашке, расстегнутой чуть ли не до паха. Очень по-кавказски и очень завораживающе: Сафаров был в хорошей форме — рельефный торс с умеренной порослью темных волос, крепкими ногами и сильными руками. Красивый статный мужчина — надеюсь, у местных девушек на выданье не случится инфаркт.

— Привет, — помахала рукой и подхватила на руки Сабину.

Адам подвел жеребца к нам и крепко схватил под уздцы.

— Мама, смотри, какой красивый конь! — Тима склонился к гриве и поцеловал глянцевую шею. — Его зовут Арес! Он дяди Адама.

— Очень величественный жеребец, — похвалила я. Как и хозяин.

— Красивое платье, — Сафаров сделал ответный комплимент, но глаза… Он расценил это как знак. Как мой ответ ему.

Я ведь просто не желала выходить на какой-то другой уровень, пока мы не поговорили откровенно. Или нужно быть хитрее? Счастливый мужчина — благосклонный мужчина. Как ни крути, но Адам будет зол, и только в моих силах открутить злость на минимум.

— Я ведь няня… Так удобнее, — улыбнулась, глядя прямо в черные глаза.

— Еще не вечер? — вопрос или констатация?

— Не вечер…

Детей у загона было очень много: кавказские семьи действительно большие. Как только Тиму спустили с Ареса, они с Сабиной бросились играть с ребятнёй в догонялки. Мы остались вдвоем.

— Скоро праздник начнется, тебе нужно идти, — проговорила я.

— Тебе тоже. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной и детьми, — мы шептались, и присматривающие за другими начали бросать взгляды в нашу сторону и переговариваться.

— Плохая идея, — попыталась незаметно показать на старших женщин.

— По-моему, отличная. Дети! — снова позвал.

К дому мы возвращались вчетвером: Тимоша и Сабина держались за руки, а мы вели их, я — его дочь, Адам… нашего сына. Со стороны мы выглядели как… семья. Могла ли я сегодня показать всем, что мы больше, чем хозяин и няня? Что мы вместе? А если завтра он меня возненавидит? Мы оба виноваты друг перед другом, но он хотя бы попросил прощения, а я нет…

Мы вернулись к шатрам, а ощущение, что попали в другой мир! Меня, женщину из обычной русской семьи, где праздники — часто тихие посиделки за столом, с первых же секунд оглушило, ослепило, поразило ароматами, дымными, пряными, божественными.

— Пойдемте, переодену вас, — шепнула детям. Гостей столько, что глазом не охватить. Я повернулась, бросила взгляд из-под ресниц на Адама: он чуть сжал мои пальцы и кивнул, показывая, что ждет нас здесь.

— Салам алейкум, дядя Рашид! — развел руки в приветственном объятии.

Я вошла в дом, а мои сорванцы уже поднимались вверх по лестнице — мне за ними не успеть! На этот раз первая Саби — она дом знала лучше.

Я как раз проходила мимо приоткрытой двери, когда услышала имя «Адам». Замерла и прислушалась. Может, это вообще разговор о другом человеке, но уходитья не торопилась.

— Отец сказал, что пытался сговориться с его отцом, но не вышло.

— Малика, ты такая красивая и молодая, что можешь выбирать из женихов, — кто-то заискивающе ответил.

— Но я хочу этого! — кажется, даже ногой топнула. — Адам так красив. Мужчина, понимаешь? Не то что сосунки в нашем институте. Если уж замуж, то только за такого!

Я решила заглянуть в комнату: хорошая гостевая уборная, а возле зеркала — две девушки. Одна в платке и светлой тунике, наброшенной на зеленое платье, а вторая, вероятно, та самая Малика. Черные волосы легкой блестящей волной закрывали спину, в отражении заметны хищно и густо подведенные глаза и яркие губы. Красивая и молодая. Темно-бордовое платье переливалось яркими бликами и вспыхивало на свету. Эту девушку прочил Булат Зелимханович в жены сыну?!

— Но он не хочет, — увещевала подруга в платке. — Он взрослый и самостоятельный, может и не подчиниться воле отца.

— Только если его не скомпрометировать, — подмигнула Малика и набросила на голову платок, но исключительно в качестве аксессуара.

Что?! Скомпрометировать Адама?!

— Он мужчина чести… — загадочно продолжила она. — Таких мало даже среди наших. Я хочу его себе, — гордо вздернула подбородок. — Я всегда получаю желаемое.

— Но что ты хочешь сделать? — ахнула вторая девушка.

Малика склонилась к ней, и я не услышала, но увидела в отражении, как у той расцвел на щеках густой румянец.

Фамилии этого «Адама» я так и не узнала, но всем сердцем чуяла, что заговор против Адама Сафарова…

Саша

Я осторожно отступила и отправилась в детскую. Говорить о подслушанном разговоре Адаму? Если даже на сто процентов не уверена, что речь шла о нем. Да и обвинить девушку в интригах, суть которых неизвестна, тоже странно — ревностью попахивает или бабкиными сплетнями. Скажу, если увижу девицу рядом с Сафаровым! Прекрасный компромисс!

— Тимоша, держи вещи и иди в мою комнату переодеваться, — отправила сына. Да, это дети, но все же Сабина девочка, причем другой культуры и религии. Так положено.

Я переодела Саби, но густые волосы собирать не стала. сделала милую «мальвинку».

— Красавица, — погладила еще по-детски пухлую щечку. Сабина в ответ коснулась моей скулы, а потом и вовсе обняла. Она молчала, но в ее глазах столько всего, что даже боязно не оправдать доверие.

Мы вышли, держась за руки. Прежде чем войти в свою временную спальню, постучала: зачем смущать сына, если он еще без штанов?!

— Тима, оделся?

— Ага, — распахнул дверь, а я закатила глаза. Вот почему у него в руках отвертка?!

— Тима! — воскликнула обреченно. — Не нужно сегодня экспериментировать!

— Мам, успокойся, — так по-взрослому сказал. — Я подтянул болты на окнах, защита от детей.

— Третий этаж, а если бы…

— Мам, я что, дурачок — из окна выпадать?

Мне хотелось и плакать, и смеяться, отшлепать его и расцеловать. Залез, открыл пресловутую защиту, проверил и затянул, чтобы другие не выпали. Чудо-мальчик! И юдо тоже!

— Ты хорош, — оценила светлые брюки, голубую рубашку с подтянутыми рукавами и… Сын расстегнул пуговицы сильнее, чем положено. Как Адам! — И волосы уложил, — осмотрела зафиксированную челку. Как у Адама! Если бы он был брюнетом, то сходство бросалось бы в глаза совсем явно. — Идем? — взяла обоих за руку.

— А ты не будешь переодеваться?

— Я… — замявшись, протянула, но Сабина уже открыла шкаф и погладила бледно-голубой шелк, а в глазах столько восторга!

— Мам, надень! — попросил сын. — Ты будешь самая красивая!

— А сейчас некрасивая? — пыталась съехать.

— Ты всегда самая лучшая! — и они оба бросились меня обнимать.

— Ждите в детской, — сдалась. Когда дети вышли, я переоделась: платье настолько точно повторяло цвет моих глаз, чем совершенно изумляло. Неужели такое можно купить в магазине? А село как! Просто идеально! Точно по фигуре: легкий шелк, утонченность, грация и совершенно не пошло.

Я достала украшения, погладила пальцами сверкающую вязь и застегнула пояс на талии. Камни удивительно гармонировали с цветом неба. Бирюза, серебро и нежность голубого. Я застегнула серьги, надела браслеты, последним было колье. Крутанулась у зеркала и звонко рассмеялась. Хороша, да! Очень хороша!

Буквально в дверях столкнулась с Адамом. Он чуть отошел и осмотрел меня ярким горящим лихорадочным взглядом. Я прикрыла дверь и замерла в паре шагов от него. Дыхание сбилось, сердце ломало ребра, стремясь к своему хозяину, ноги дрожали от восхищения в глазах мужчины напротив. Да, я люблю его. Я снова его люблю…

— Саша… — бросился ко мне и привлек в объятия. — Какая ты красивая. Господи, какая красивая, — коснулся моих губ.

— Адам, нас увидят… — не позволила нежности перейти в бурную страсть. Дети или взрослые — неважно, но это харам стопроцентный. — И, пожалуйста, не представляй меня как-то по-особенному… — может, Сафаров и не собирался, но на всякий случай предупредила. Только после нашего откровенного разговора.

— Да это и не требуется, — подмигнул загадочно. — Пойдем за детьми.

Если бы у меня было всего одно слово, чтобы описать кавказский праздник, я бы выбрала «огонь»! Яркие краски, веселая музыка, шумно и весело. Прошло всего полчаса, а торжество уже вспыхнуло, словно в унисон первым звездам еще на светлом небосклоне!

— Ого! — мой Тима тоже удивился. Мы в первый раз на подобном мероприятии. Я даже растерялась: куда идти, куда бежать?

— Давай детей мне, Сашечка, — подошла тетя Роза в ярком платье цвета костра.

— Но…

— Сегодня для детей организовали отдельную зону. За ними есть кому присмотреть, — убеждал Адам.

— Хорошо, — выпустила ладонь сына. — Тетя Роза, вы прекрасно выглядите! — похвалила от души.

— Даты сама красавица! — и как-то хитро на Сафарова взглянула. — Очень красивая… — и снова этот загадочный тон.

— Пойдем за стол? — Адам меня не касался, но смотрел слишком красноречиво. На мне не было бюстгальтера (его точно было бы заметно), и платье буквально стекало по моей двоечке с половиной, а соски встали от жгучего взгляда, полного желания.

Неожиданно какая-то девушка с русыми волосами и непокрытой головой закрыла Сафарову глаза, тихо посмеиваясь. Я была изумлена такой неприкрытой тактильности, ну и взревновала, что уж тут!

Адам убрал руки, резко обернулся, затем подхватил незнакомку и закружил в крепких объятиях.

— Наконец-то! Думал, не успеете!

— Самолет задержали, но мы сделали это!

— Саша, — они повернулись ко мне: девушка смотрела с любопытством, Адам светился, как начищенный рубль, — познакомься с моей младшей сестрой Шейлой.

— Очень приятно, — я улыбнулась. Сестра!

— Шейла, это Александра, моя…

— Я няня Сабины, — опередила его. На всякий случай. Адам вздернул черную бровь, мол, что ты несешь, Саша?!

— Няня?! — она рассмеялась, заливисто и весело. — Шутники! Очень приятно, Саша, — и чмокнула меня в щеку. А что происходит вообще?!

— Где Эмин и мои племянники?

— Мальчишки играть отправились. Муж голодный! — и снова рассмеялась. Такая яркая, такая хохотушка. Совсем не похожа на сдержанного и строгого брата.

— Адам Булатович, — к нам подошла какая-то женщина в платке. Видимо, хозяйством у Сафаровых заведовала. Именно она звала на помощь Юлию Германовну, когда их атаковала вяленая свинина, — помощь ваша с барашком нужна. Хозяйка, мама ваша, просит вас.

— Сейчас женщин провожу за стол…

— Да иди уже! Мама зовет! Я сама Сашу провожу, — и Шейла взяла меня под руку. — А вон и Эмин! — мы пошли в сторону высокого крепкого мужчины.

— Звезда моя, — взял поданную тонкую ладонь, — ты куда убежала?

— С невестой брата знакомилась. Саша, это мой муж, Эмин Арджанов, — и ему подмигнула: — Красивая, правда?

Невеста?! В смысле?!

— Правда, — но поцеловал ее руку.

Я была настолько шокирована, что молча опустилась на стул совсем недалеко от юбиляра. На мгновение наши взгляды встретились: Булат Зелимханович прошелся по мне удивленным взглядом, затем в нем появилось какое-то обреченное понимание, и в восторге от этого он не был.

— Шейла, — шепнула ей, — почему ты назвала меня невестой? Почему на меня все смотрят?

— Саша, на тебе помолвочные украшения. Все же видят, что жених — наш Адам! Он же от тебя не отходит!

— О… — только и выдала.

Надень их, если захочешь быть со мной…

Это что, такое своеобразное предложение руки и сердца?! О-о-о… Слов у меня не было!

Вроде Адам как бы и предупредил, но я и не подозревала, что это практически помолвка. Кольца же нет…

Нос пощекотал дымный и пряный аромат, отвлекая от раздумий. Его нельзя ни с чем спутать: горячий запах баранины на углях, душистый дымок от шашлыка, пряность аджики. Это пахнет так сытно и радушно, что слюнки потекли рекой.

— Все хорошо? — Адам неожиданно появился рядом, устраиваясь в кресле, и сжал мою руку под столом. Я только кивнула — началось застолье, которое меня ошеломило.

Стол буквально ломился от угощений и разнообразия. Мою тарелку наполняли снова и снова. Главное преступление здесь, очевидно, быть голодным или скромничать.

— Ты что, не любишь нашу еду? — пошутила Юлия Германовна, и на мою тарелку опустился очередной обильно приправленный кусок сочного шашлыка. Обжигающий мясной сок и острота соуса — очень вкусно! К утру точно прирасту на пару килограмм!

Я ненавязчиво рассматривала людей и поражалась обилию красок: девушки в платьях цвета спелого граната, небесной лазури (я!) и золота, что звенело при каждом движении. Седые старцы в строгих черных одеждах, но с живыми и мудрыми глазами. Изумрудный газон, мерцающий в свете зарождающихся звезд. Но главный цвет — красный: на шашлыках, румянец на щеках, алые языки пламени в костре, который зажгли в каком-то интересном очаге, и на гигантском шампуре запекался целый барашек: его медленно крутил мужчина, одновременно поливая соком, стекавшим в специальный поддон. Удивительно! В первый раз такое вижу!

— Я хочу поднять тост, — Адам встал и повернулся к Булату Зелимхановичу, — дорогой отец, как горный орел, ты всегда был для меня примером силы и мудрости. Желаю тебе крепкого здоровья, такого же долгого и счастливого жизненного пути, как горы Кавказа, пусть твои мечты всегда сбываются, а сердце наполняется радостью. Пусть твои корни — семья и друзья — дают тебе силу. За здоровье, за семью, за друзей, что рядом сегодня. За тебя, папа!

Я заслушалась! Тосты цепочкой пошли один за одним, и это не наши «ну, за любовь». Целые поэмы: о предках, о чести, о гостеприимстве, о любви. Образно, страстно, с душой. Каждый тост как спектакль: я ловила каждое слово, даже когда не все понимала, но дагестанский язык получалось прочувствовать душой.

Сегодня не просто застолье. Это какой-то удивительный гимн жизни, гордости, предкам и простому человеческому счастью быть вместе.

— Пойдем танцевать! — меня увлекла за собой Шейла. Она сама как вихрь, жизнь, музыка!

Да, здесь не просто музыка. Это нечто физическое, что входит в тебя через ступни и заставляет сердце биться в ритм мелодии. Виртуозные пассажи флейты, пронзительные и чарующие. Мощный и ровный гул барабанов. Даже гармонь звучала! Здесь музыка — это не фон для жеманного застолья: это команда «жить!».

И самое главное, что я чужая по крови, но ощущала себя родной. Меня обнимали женщины, со мной чокались. Шейла с подругой тянули меня в круг, чтобы я, неуклюже перебирая ногами, попыталась повторить их шаги.

— Получается? — смеялась и танцевала, живя огнем внутри себя.

— Конечно! — Шейла смеялась звонко, заразительно, из самой глубины души. Мне очень понравилась сестра Адама.

Ритм изменился, и в центр вышла та самая девушка — Малика. Она в такт музыке кружилась и грациозно выделывала кренделя руками. На нее смотрели: все вышли из круга, уступая сцену ее изяществу. Искусная танцовщица и красивая девушка, этого не отнять.

— Я соскучился, — в толпе рука Адама скользнула по моей спине, поглаживая, массируя. Волосы прятали эту невинную, но непозволительную ласку. Сафаров совсем не смотрел на Малику, только на меня. — Ты рядом, но мне так мало тебя… — шепнул, мазнув губами по моей макушке. С огнем играл мой джигит.

Неожиданно платок с головы Малики соскользнул и приземлился аккурат возле ног Адама. Он сначала просто удивился, затем нахмурился, но поднял его.

Малика неспешно шла к Адаму и смотрела прямо в глаза: она показывала себя и абсолютно игнорировала меня. Сафаров передал ей легкую ткань; она покорно приняла и кротко опустила глаза.

Адам сделал знак музыкантам, и воздух пронзила тихая томная мелодия. Он предложил мне пройти в центр.

— Я не умею… — одними губами.

— Доверься мне, — почувствовала сердцем. Адам крутился вокруг меня, отбивая четкий ритм. Я даже не представляла, что он так умел! А прыжки и выбросы ногами… Адам, казалось, не касался земли. Я пошла за ним, но использовала женственность и изящество: плавность рук и резкость ног на самых жгучих музыкальных страданиях. Сафаров прожигал меня восхищенным взглядом, а гости подбадривали, хлопая в ладоши — это кружило голову. Это не просто танец: это полет, история, признание. Признание в любви.

Ноги Адама выбивали молниеносную дробь, ускоряясь к завершению. Его осанка — вызов всему миру; его взгляд — огонь на вершине Кавказских гор. Огонь, который зажжен женщиной: он горел на моих щеках и пылал в сердце. Я отвечала ему грацией, гордостью и силой любви, скрытой в плавных нежных движениях.

Мы не говорили, не обнимались, даже не касались друг друга, но танец сам все расставил по местам. Показал всем, кто мы друг для друга. Пара.

Из круга мы вышли плечом к плечу — рядом и близко.

— Пить хочу — восстанавливая дыхание, отделилась и отправилась к столу. Жадно глотала гранатовый сок, разбавленный ледяной водой. Нужно с Адамом поговорить относительно намерений этой Малики…

— Саша, можно тебя на пару слов? — рядом возникла мать Адама. Она взяла меня под руку и повела в отдаленную беседку в зарослях винограда. Мы присели рядом: она вздохнула, а я занервничала.

— Саша, простите за прямоту, но… — повернулась ко мне: — Тимофей — сын Адама?

Я испуганно замерла. Как она догадалась? Ведь никто до того…

— Почему вы так подумали? — я и так решилась рассказать Адаму, но его мать застала меня врасплох, и я начала отнекиваться.

— Я помню своего сына маленьким, — с любовью окунулась в воспоминания: — Та же мимика, жесты, нестандартный ум. Глаза, Саша! У них одни глаза…

— Тима просто много общается с Адамом, он подражает ему… — продолжала отрицать.

— Знаете, Саша, я еще в первую встречу заметила, как мой сын на вас смотрит. Я спросила, кто вы. Он рассказал, что вы — та самая Саша.

— Та самая? — не поняла. Адам говорил обо мне с матерью?

— Я сопоставила сроки и поняла, что та Саша, про которую сын рассказывал, ища утешения у мамы… Мой гордый первенец страдал по той девушке. Та Саша не могла родить от другого!

Я молчала. Значит, он все-таки думал обо мне…

— Саша, я спрашиваю не для того, чтобы осудить вас, — взяла меня за руку, согревая похолодевшую ладонь. — По-женски я вас отлично понимаю: вас обидели, оскорбили, оставили. Вы злились и были правы! Но вы не сломались и вырастили прекрасного сына!

Это дорогого стоит! Такая сила духа. Знаете, я тоже уходила от мужа беременная Адамом! — улыбнулась хитро, становясь молодой и дерзкой. — И моя поддержка всегда будет с женщиной, поверьте и ничего не бойтесь!

— Юлия Германовна, я… — все еще сомневалась.

— Столько лет, Саша. Я вся извелась в раздумьях. Как бабушка я хочу знать, если у меня внук. Вашим родителям повезло иметь такого мальчика.

— Мама умерла, когда мне было девятнадцать, а у отца своя семья… — тихо ответила. — Мы с Тимом одни. Команда… — улыбнулась сквозь пробивавшиеся слезы.

— Я тоже рано потеряла родителей, — по-матерински привлекла к себе, — детдомовская…

— Гладила меня по спине.

— Мне страшно рассказать… — всхлипнула. — Я знаю, что должна, но боюсь…

— Хвала Господу! — Юлия Германовна прикрыла глаза, а руки задрожали. — Наш Тимочка. Наш! — и коснулась моих волос. — Ты должна сказать. Будет сложно, мой сын с характером, но любящая женщина всегда найдет правильные слова для любящего мужчины. Адам тебя любит, не сомневайся.

Да, больше тянуть нельзя. Я должна сказать как можно раньше…

Адам

Я вытер взмокший лоб и наконец вышел из круга. Умотали меня лезгинкой! Давно не практиковался: тело само помнило движения, но возраст все-таки брал свое. Я уже не такой молодой орел, каким был в двадцать лет!

А где Саша? Снова огляделся. Сегодня мне не хотелось, чтобы она оставалась одна, даже сестру попросил приглядывать за Олененком. Нет, на празднике безопасно! Ни один мужчина не посмеет не то что коснуться ее неподобающе, а просто взглянуть косо!

Я всего лишь переживал, что могла напугаться стремительности торжества: громко, шумно, необычно. Саша была изумлена и говорила, что никогда не была на кавказских застольях. Она веселилась, смеялась, танцевала… Как же смело и ярко она отвечала на мои чувства! Сегодня мы окончательно поняли и приняли друг друга.

Саша не сняла пояс и не вернула мне, узнав, что именно означал конкретно этот набор украшений. Она могла это сделать, но не сделала! И скандал тоже не устроила. Надеюсь, это сакраментальное «да».

Я отправился к освещенной и украшенной площадке с детьми — наверняка Саша там.

Скоро бахнет салют: хочу, чтобы мы все вместе его смотрели. Вчетвером.

— Сын! — окликнул отец. Он стоял в компании Юсуфа Зурабова. Его я знал лично, но с их семьей знаком шапочно. Не было у нас общих дел, и пересекались мы редко. — Помнишь нашего дорогого гостя? — папа был навеселе.

— Приветствую еще раз, — пожал протянутую руку. Мы сидели за одним столом, но не рядом, а гостей было слишком много, чтобы каждого лично поприветствовать.

— Здравствуй, Адам, рад наконец пообщаться поближе, — Зурабов проявлял радушие и искреннюю радость повторного знакомства.

— Папа! — к нам подбежала девушка с густыми черными волосами в бордовом платье. Она вскинула голову и взглянула прямо мне в глаза, пристально и смело. Я нахмурился, узнавая в ней танцовщицу, которая мне под ноги платок бросила.

Это можно было бы назвать дерзким бунтом против жестких правил для наших женщин, но мной лично воспринималось как наглость. Девушка видела, все видели, что я выбрал себе спутницу на всю жизнь! Своим вызывающим поведением эта девчонка явно пыталась унизить мою избранницу! Этого ни простить, ни принять не мог, и не хотел! Я выбрал Сашу, а Саша выбрала меня!

— Прошу прощения, — даже не стал ждать официального представления, пошел к детям. Пусть привыкает, что женщина, которая ведет себя нагло и навязчиво, недостойна уважения. Недостойна даже быть замеченной!

Детвора гуляла так же весело, как и мы, взрослые! Я сразу заметил Тима, а рядом неизменно Сабина. Он абсолютно точно рос лидером: возле него собралась компания детей — они что-то шумно обсуждали, куда-то бежали. Создали свой собственный мир внутри общего праздника. Мои племянники с Тимом как близнецы-падаваны.

— Сашу не видели? — едва выловил своих в этой суете. Они такие ловкие и быстрые — куда мне за ними, старому?

— Искать маму! — кинул клич Тим, и они с Сабиной и ребятней рассыпались по поляне, утопающей в синей ночи с редкими вкраплениями света. Я заметил светлые волосы и бросился навстречу.

Саша брела задумчиво среди кустов шиповника. Что-то случилось? Кто-то расстроил ее?

— Мама! — Тим буквально врезался в нее.

— Аккуратней, — я тоже подходил, — снесешь, богатырь!

— Мама! — Сабина повторила маневр и… заговорила. Она назвала Сашу мамой!

Мы с Олененком застыли, изумленно переглядываясь. Она тоже слышала! Это не обман моего отцовского слуха!

— Сабина… — Саша опустилась на ее уровень. — Малышка!

— Саби, ты говоришь! — я собирался подхватить ее, но Тим сказал:

— Вот твой папа, — показал на меня. — А это моя мама.

— Папа у нас один, — уверенно утверждала моя дочь. Я напрягся: о чем они?

— Нет! — со смехом возразил Тимоша. — Чтобы был один папа, он с моей мамой жить должен!

— Так они и живут! — парировала Сабина уверенно, словнои не было двух лет молчания.

— В одной комнате жить, целоваться, кровать одна! — настаивал Тим.

— Они целуются, — авторитетно заявила Саби. — Ты мой братик, — обняла его. — У тебя глазки как у моего папы, — и на меня взгляд перевела: — Правда, папочка? Ты ведь тоже заметил?

Я ошеломленно смотрел на… своих детей с одинаковыми глазами и густыми темными ресницами. Как же так? Неужели правда?

Резко вскинул голову и встретился взглядом с Олененком. Вся уверенность и бравада рассыпались: именно сейчас она была настоящей и смотрела… Испуганно и обреченно. О, Всевышний! Неужели я такой дурак! Сам не заметил и женщине поверил! Не лживой, но обиженной смертельно! Обманула! Первенца скрыла! Сына лишила! А-а-а! Меня разрывало от осознания этой величайшей несправедливости! Как же так! Как так?!

— Сабина, ты заговорила, — Саша пыталась отвлечь всех нас от разорвавшейся в ночи бомбы.

— Она давно говорит, — махнул рукой Тим. — Со мной уже с неделю! — затем замолчал, глядя на мать, ожидая каких-то комментариев: — Мам?

— И пап? — Сабина взяла меня за палец. — Это наш папа, — подвела к сыну. Тугой ком из невысказанных слов, слез радости и боли сжал горло, а руки тряслись и дрожали в ритме вины и сожаления: семь лет… Семь! — А это мама, — коснулась волос Саши, все еще находившейся на уровне детей. — Ты будешь моей мамой? — так по-детски бесхитростно попросила.

Саша не успела ответить: над нашими головами пронесся выстрел, и небо разорвалось разноцветными гроздьями, озаряя дом, сад, лица людей… Мне стало сложно дышать: в голове сплошной гул, а в сердце хаос. Я ничего не слышал и не видел: смотрел в себя и на него. На своего сына. Почему? Почему?! За что меня так жестоко обманули и лишили права быть папой?

— Все, дети, уже пора на боковую, — услышал тихое. Меня выбросило снова в жизнь, и я взглянул на Сашу. — Сабина, как хорошо слышать твой голос, — и мне послала долгий взгляд, отвлечь пыталась.

— Да, — хрипло вытолкнул из пересохшего горла, — ты умница…

Я рад, безумно счастлив, но сложно проникнуться этой радостью, когда весь в мыслях о другом ребенке. Мальчике, который много лет не знал отца.

— Мам, я не понял, а что Сабина говорила про дядю Адама? — Тим не понимал. Да, дружок, я тоже совсем не понимал твою маму.

— Завтра обо всем поговорим, завтра… — повела детей к дому. Я шел следом. Просто и сложно одновременно.

Еще около часа Саша занималась детьми, готовя их ко сну: я стоял прислонившись к стене у детской и ждал; она тянула время. Боялась разговора. Правильно, он простым не будет. У меня много, очень много вопросов.

— Спокойной ночи, — поцеловал в лоб дочь и подошел к другой кровати. Я ведь даже не мог по-отечески обнять сына, чтобы не вызвать шквал вопросов и не выглядеть каким-то извращенцем! Я хороший папа — так Тим мне сказал. Но я для него чужой папа, и я не знал, как объяснить, что не бросал его. Что люблю его! Уже люблю! Как сына моей любимой женщины, а теперь… Сердце ныло от тоски, жалости, обиды.

— Поговорим? — цапнул тонкое запястье и повел в свою спальню. Слишком злой, чтобы быть деликатным, но старался не причинить боли. Сейчас меня волновал главный вопрос: почему?

Я с силой захлопнул дверь и прожег Сашу темным взглядом. Она потирала запястье, была настороженной, опасливо озиралась. Неужели думала, что даже будучи очень злым на нее, способен причинить физический вред? Нет, на это не способен. Мне хотелось придушить Олененка сейчас: в руках зудело, а разум поглощал черный туман, но сердце билось, а билось оно в ритме ее имени. Александра, Саша, Олененок…

— Почему? — спросил главное.

— Адам… — она отступила на шаг, потом еще: симметрично отвечала моему приближению. Мне не нужно уточнять, не спутала ли Сабина что-то: маски слетели, Александры больше нет, а Олененок не умела врать.

— Почему, Саша? — ничего не мог поделать: голос утробно рычал, как у пресловутого снежного барса!

Я ждал. И вот в тени ночной

Врага почуял он, и вой

Протяжный, жалобный как стон

Раздался вдруг… и начал он

Сердито лапой рьть песок,

Встал на дыбы, потом прилег,

И первый бешеный скачок

Мне страшной смертью грозил…

Аллах, подари мне спокойствие. Дай услышать и понять эту женщину! Не своди с ума отсутствием логики ее поступков!

— Потому что, — выдохнула, но не дерзко и грубо. Обреченно. — Обижена была. Ты женился, уехал… Что я должна была делать?! — вскинула голову гордо, но руками обнимала себя за плечи: ее била крупная дрожь, а в глазах — грусть и боль.

— Ты не имела права, — покачал головой. — Это и мой ребенок! — голос сорвался в крик.

— Ты должна была сказать! Обязана!

— Я ничем не была обязана женатому чужому мужу! — ответила тем же тоном. — Ты ведь не сильно страдал обо мне! Тебе и так родили дочь!

— Ты понятия не имеешь об этом! — зарычал на нее. Мы до сих пор не обговорили, как в моей жизни случилась Мадина. Если бы я знал… Если бы знал… — Семь лет! Семь! — орал на нее. — Как ты могла, Саша?! Кто позволил тебе? Кто дал тебе право! Мой сын! Мой! Как у тебя хватило глупости на такой поступок?!

— Обида, — шепотом ответила. — Ее у меня было на два таких поступка.

Я подошел ближе и коснулся плеч, сжал, затем приподнял острый подбородок:

— Ты знала, что беременна, когда мы виделись в последний раз?

— Знала, — честно и гордо. — Я ждала, что ты догонишь меня, тогда бы… А так… Бессмысленно…

— Нет. Нет! — сжал прекрасное лицо. — Это моя кровь и плоть! Я бы никогда не отказался…

— Вот именно! — прервала меня. — Ты не отказался бы, платил алименты, виделся бы с Тимошей… Но от меня ты отказался тогда. Я тебя любила, Адам. Так любила… — глаза стали стеклянными, а горечь была острее скальпеля. — Я мечтала быть для тебя ценной. Именно я! Не сын, жалость или обязанность… Чтобы ты просто выбрал меня… По любви…

Воздух в спальне сгустился от ранящих слов и старой обиды. Мы стояли друг напротив друга, совсем близко, но словно разделенные невидимой стеной, которую возводили годы. Долгие семь лет.

— Саша… — мой голос упал до шепота, хриплого и тяжелого. — Олененок мой… — злость ушла куда-то. Мука в ее глазах все решила. Этой нежной и сильной женщине досталось: и от судьбы, и от меня.

Саша не ответила, лишь отвела взгляд, но ее подбородок предательски дрожал. Это дрожание зацепило за самое нутро. Я мягко коснулся гладкой щеки: погладил, всем своим существом показывая, что больше никогда не обижу. Олененок повернулась снова, и мы встретились: не просто глазами, это встреча сквозь года. Стена наконец дала трещину.

Мои пальцы, дрожащие, неуверенные, коснулись тонкой ладони. Саша дернулась, но не отняла руку. Это был мост: сквозь кожу просачивались вся боль и тоска семи лет в разлуке. То, о чем мы новые не говорили, но больше об этом нельзя молчать.

Я притянул свою Сашу в объятия: она напряглась, одеревенела, выстраивая по привычке новую преграду, защищаясь от меня. Но этого не нужно. Я ничего не требовал, я просил! Мои руки, губы, глаза молили о шансе для нас новых и прощении для нас старых.

— Адам… — в огромных глазах стояли слезы. Слезы гнева, боли, обиды и той самой жажды, что сжирала меня изнутри.

— Прости, — выдохнул я. — Прости, любимая. Я не могу без тебя. Я люблю тебя. Я всегда любил только тебя…

— Я люблю тебя… — подалась навстречу, ломая последнюю преграду. Ее губы нашли мои, но не в страстном порыве, а отчаянном, жаждущем надежды. Это был не поцелуй-примирение или поцелуй-битва, даже не поцелуй-капитуляция. Он с привкусом соленых слез, горького непонимания, тоски об утерянном времени и сладкого обещания, что все это теперь позади.

Мы упали на кровать, как в бездну: движения хаотичные, неуклюжие, спутанные — мы заново учились языку тел друг друга. Каждое прикосновение — вопрос и ответ одновременно. Срывая одежду, обнажали не только кожу, но и душу, сердце, незажившие раны. Мы излечим их сегодня, медленно, верно, с блаженством.

Когда не осталось ничего лишнего: одежды, масок, обид, я вошел в эту прекрасную женщину с тихим стоном узнавания. Саша вторила мне в ритме прощения. Это было не завоевание и утверждение над ней. Это возвращение домой — в единственное место, где боль растворялась.

Неспешно, медленно, в тягучей сладости, не столько стремясь к кульминации, сколько продлевая этот миг полного слияния. Жажда и страсть переплавились в нечто большее — в глубокую, всепоглощающую нежность.

— Прости… Скучал… Моя… — на ухо обрывочно, ощущая на ее шее горячие капли. Я держал Олененка крепко, любил жарко и боялся. Боялся, что если отпущу, она исчезнет. Поэтому я не отпущу никогда!

Потом наступила тишина. Тишина, наполненная прерывистым дыханием и стуком одного сердца на двоих. Мы лежали, сплетенные, не в силах и не желая разъединяться. Обида ушла, оставив после себя усталую, чистую пустоту, которую теперь предстояло заполнять заново — уже вместе. У нас целая семья для этого! Раскрасим жизнь заново.

— Люблю тебя, — мягкие губы коснулись моей груди в беззвучном поцелуе. Теперь я понял ясно: у жизни нет конца. Это всегда самое начало. Главное, не бояться идти вперед!

Ночь была прекрасна, а пробуждение ужасным. Я проснулся резко, неожиданно от истошного крика женщины.

— Подстилка! Потаскуха! Развратница! — возле кровати была та самая дочь Зурабовых в одной сорочке. Она кричала и обзывалась. Что за черт!

Я тряхнул головой и вскочил с постели, закрывая ошалевшую и перепуганную Сашу, натянувшую одеяло до самого подбородка.

— Не ори! — велел закрыть рот, пока не перебудила полдома. — Как ты посмела войти в спальню мужчины? Кто воспитывал тебя, бесстыжая?

— Я… я… — опустила глаза ниже и тут же чувств лишилась от моей наготы. Да, я спал голый! И хотел бы продолжать это делать!

Как по команде на крик сбежались: родители девицы, пара свидетелей и… отец. По лицам было видно, что планировалось что-то другое, но развитие событий шокировало всех. Только папа выглядел помятым и заспанным. Их с мамой спальня на этом этаже, совсем недалеко.

— Бедная моя девочка! — кинулась к дочери Зурабова.

— Моя дочь! Как ты посмел! — взревел глава их семьи. — Ты опозорил нашу девочку!

— Девочку? — и я рассмеялся, зло и жестко. — Достойные чистые девушки в спальню к мужчине не приходят, — припечатал оскорблением.

— Сын, прикройся, — хмуро велел отец. Мы встретились глазами. Если он замешан, то Всевышним клянусь — разорву связь с родителем!

Он обошел меня и схватил сброшенные наспех брюки еще вечером. Я закрывал широкой спиной Сашу, а она сидела, как мышка. Но отец ее заметил: по глазами видел, когда одежду мне передал. Но смолчал.

— Прошу всех покинуть мою комнату, — холодно объявил. — Здесь вам не базар.

— Жду в кабинете, — ответил отец и вышел, за ним остальные.

Я натянул брюки и повернулся к Олененку. Только светлая макушка и огромные глаза остались от нее. Я присел рядом, поцеловал ее, волос коснулся.

— Пять утра только, спи, — буквально силой заставил лечь. — Я быстро.

В кабинете отца собралась коалиция неспящих, ничего, кроме лютого раздражения, у меня не вызывавшая. Я полностью отошел ото сна и прекрасной ночи, задумка семьи Зурабовых (их дочери точно) стала предельно ясна. Змея!

Отец сидел за столом, а напротив — мать и дочь Зурабовы. Юсуф Рамзанович нервно расхаживал по кабинету и причитал, цитируя Священную книгу.

— Сын, — отец устало поднялся.

— Пять утра, — равнодушно бросил я, — ближе к делу.

— Ты обесчестил мою дочь! — Зурабов начал с наезда.

— Вы уверены, что у нее осталась честь? — я тоже умел предъявлять. Мать семейства ахнула. — Или в вашей семье принято в спальню к взрослому мужчине вламываться? Вы растите бесстыдниц и развратниц?

— Адам! — отец пытался оборвать и образумить меня.

— Это не оскорбление, — холодно ответил, — это мои глаза видели.

— Что на это скажешь, дорогой гость? — отец взял роль «адвоката».

— Я перепутала в темноте, — девушка подала голос и картинно опустила глаза.

— Молчи, бесстыжая! — Юсуф Рамзанович шикнул на нее. — Булат, твой сын должен жениться! Девочка впервые увидела мужчину, еще и при таких позорных обстоятельствах! Слухи пойдут, честь наша попрана.

Я не хотел, чтобы трепали имя Саши, но ее и так видела эта хитрая змея. Неужели надеялась, что я поведусь, чтобы замять скандал и вроде как не выдавать свой блуд? Дура.

— Я был с женщиной, и стоял у меня не на вашу дочь, — они меня так задолбали, что слова выбирать и щадить девичью юность не собирался. Эта девица та еще стерва. Ловушку приготовила для меня. Идиотка.

— Малика, закрой уши! — воскликнула ее мать.

— Адам! — отец аж покраснел от негодования.

— Русская девушка не в счет, — подала голос та самая Малика.

— Что значит, русская не в счет?! — мама вихрем ворвалась в кабинет. — Булат, что происходит в нашем доме? Неужели ты позволишь интриговать против единственного сына?!

— Конечно, нет! — отец тут же встал в стойку смирно. — Мой сын женится, — облек в слова то, что не желал принимать весь вечер.

— Я женюсь на прекрасной женщине и матери моего сына, — гордо улыбнулся. — В самое ближайшее время. А вам, — осмотрел семью Зурабовых, — лучше не распространяться о происшествии: пострадает только ваша репутация.

Под тихие проклятия нас оставили втроем. Мама смотрела на отца так строго, что он не знал, куда себя деть.

— Булат, если узнаю, что ты замешан — уйду навсегда! Не вернешь меня больше, богом клянусь!

— Сума сошла, женщина! — взорвался он. — Да, я не в восторге от будущей невестки, но и змея-интриганка нам в семье не нужна!

— Это все, что ты можешь сказать?

Папа задумался.

— Ты сказал, мать твоего сына? — выхватил суть.

— Нашему внуку седьмой год пошел, — тихо произнесла мама, а в глазах стояли слезы.

— Ты знала?! — изумленно воскликнул я.

— Я догадывалась, а сегодня Саша подтвердила. Тимоша такой хороший, просто замечательный. Он так тебя напоминает в этом возрасте: любознательный, умный, добрый, — и обняла меня, шепча: — Если обидишь девочку еще раз, не прощу.

— Никогда, — поцеловал материнские руки. Я был рад, что мама одобрила мой выбор.

— Подождите… — отец все еще приходил в себя. — Мальчик, сын Александры, твой? У нас есть внук?! — упал обессиленно в кресло.

— Именно, и если ты хочешь с ним общаться, научись уважать его мать, — и оставил родителей одних. Спать хочу под бочком у Олененка. Только в комнате ее не оказалось. Убежала.

Я нашел ее в детской: Саша смотрела на спящих детей.

— Почему ты ушла? — шепнул, обнимая.

— Адам, как Тима проснется, мы уедем.

— В смысле? Куда?

— Домой. К себе домой.

Саша

Утром все казалось не так просто, как ночью. Были не только мы. Есть еще дети. Тимоша дал слабину и позволил себя отвлечь вчера, но я слишком хорошо знала собственного сына: он запомнил и обязательно спросит. Я должна сказать правду, вот только не знала, как он ее воспримет.

Тима начал интересоваться отцом, когда в садик пошел: появились осознанность и внимание к деталям — у кого-то есть папа, а у него почему-то нет. Сын спрашивал, а я отвечала: осторожно и без агрессии, но обида на его отца была слишком велика… Я сказала, что у него нет папы, есть только я. Что биологический донор — не настоящий, и он не нужен в жизни. Настоящий родитель тот, кто рядом, кто любит и заботится. Да, я не придумывала моряка или космонавта — я старалась говорить правду, только она тоже была с моей обиженной колокольни. Что теперь сказать сыну, представляла смутно…

Крепкие ладони обвили талию, а горячий шепот обжег шею. Адам вел себя так, словно незнакомая девица не визжала над нами, лежавшими в постели. Это тоже проблема. Его отец против наших отношений. Против меня лично. Я не желала такой атмосферы ни для себя, ни для сына. И для Адама не хотела: выбирать между семьей и семьей — слишком сложно.

— Почему ты ушла? — шепнул он.

— Адам, как Тима проснется, мы уедем.

— В смысле? Куда? — захват стал крепче, а тон ниже. Адам не отпустит. Мы его. Хотела я этого — конечно! Потому что я люблю его, но нам всем нужно время: необходимо разобраться в ситуации, себе и сделать сложный, трудный, тяжелый выбор. Нам троим.

— Домой. К себе домой.

Адам осторожно взял меня за руку и вывел из детской. Естественно, у него были вопросы. Мне оставалось надеяться, что он услышит мои ответы и удовлетворится ими.

— Почему? Саш, я не понимаю.

— Тимофей проснется и спросит про утверждения Сабины. Я хочу поговорить с ним вдвоем: в спокойной обстановке и без… — я замялась. — Без давления, понимаешь?

Мой сын еще ребенок, и я хотела, чтобы он услышал правду, понял свои чувства и принял решение исходя из себя, а не ответственности. На Тимоше и так всегда было много обязательств: хороший правильный умный ребенок, беспроблемный и не по годам рассудительный. Если он выберет злость — пусть так! Обиду — тоже можно! Истерика, крики, слезы — имеет право! Тима должен ориентироваться на свои чувства, а не думать, как не обидеть других. Я очень привязалась к Сабине, и Тимофей тоже, но я не могла и не хотела обесценивать его чувства, чтобы не ранить других.

— Ты думаешь, я буду заставлять его или тебя любить меня? Принять нас с дочерью? — с тихой горечью уточнил Адам.

— Нет, — дотронулась до темных волос и провела пальцами по густой мягкости. — Я просто считаю, что Должна сделать это сама. Он мой сын, ия знаю…

— Наш сын, — поймал мою руку и приложил к губам. — Я понимаю, Саша, — медленно целовал ладонь, языком лаская пальцы, — ты привыкла все решать сама. Привыкла, что Тим только твоя ответственность. Но есть я. Теперь есть, и я хочу разделить с тобой все.

— Ты не злишься больше, что я скрыла? — если мы решили быть вместе, не нужно замалчивать и вешать ярлыки, кто больше виноват.

— Нууу, — протянул, — злюсь, — честно ответил, — но не столько на тебя, сколько на себя. Из-за меня мы потеряли столько времени.

— Ты расскажешь мне? — да, я готова услышать его историю с Мадиной без тумана обиды.

— Да, — пообещал, — но не сегодня. Сегодня я хочу говорить только о нас. О семье. Я хочу семью с тобой.

Да, о семье как раз стоило поговорить.

— Адам, я хочу уехать. После скандала с этой девицей… Твой отец еще…

— Надеюсь, ты не думаешь, что я реально ее как-то поощрял? — он тихо рассмеялся.

— Нет. Я слышала разговор этой Малики с подругой: она собиралась как-то подловить тебя.

— Вот же змея! Гадюка! — и добавил пару непереводимых крепких слов. — Саша, уж не тебе стыдиться! Ты моя невеста, — наши руки переплелись, и Адам открыл дверь моей спальни. — Пойдем, — шепнул, и мы вошли. Он распахнул тяжелые шторы и открыл двери на террасу с видом на бескрайние зеленые угодья, высокие деревья и сады, окружавшие особняк Сафаровых. — Покормлю тебя и детей, потом домой.

Адам усадил меня в одно из кресел и отправился на кухню. Я широко и сладко зевнула: шесть утра — спала от силы часа два этой ночью! На мгновение позволила себе расслабиться и вспомнить, как было хорошо. У меня давно не было близости с мужчиной, а то, что было с Олегом, сложно назвать таковой: то был интим, но не близость. С Сафаровым всегда были буря, феерия, взрыв. Он точно знал, как сделать женщине хорошо: именно он мог без проблем найти у меня точку G, хотя в ее существование раньше не верила. Но между нами было намного больше: это не только тело, это чувства и разум, это сердце и душа, это когда двое настолько близко, что стали единым целым. Но тело действительно с непривычки ломало: не было у меня таких марафонов очень давно! Это было приятно.

Я практически уснула в ротанговом кресле, наблюдая, как внизу убирали следы вчерашнего торжества и готовили площадку для продолжения банкета. На столах уже лежали белые скатерти, и где-то дымился кофе, бодро щекоча нос.

— Я вернулся, — услышала, и плечи укрыл легкий плед. Солнце уже светило, но в тени было прохладно. Я улыбнулась лениво и сонно, но, услышав шаги и звон приборов, напряглась. Все же у Адама семья и кавказское окружение: открытое проявление чувств, близости, даже ласковый взгляд — это харам, разврат, распутное поведение. Но, кажется, Адам слишком уж светский: пока женщина раскладывала приборы и расставляла блюда, он возвышался за моей спиной и держал руки на моих плечах. Охранник, защитник, заступник. Когда-то он не защитил нашу любовь, не отстоял, не пошел наперекор — возможно, самому себе (это еще предстоит узнать), но сейчас демонстрировал готовность бороться за нас. Мы, как пара и семья, далеко еще не в безопасности. Наша победа в наших руках.

— Что они делают? — кивнула вниз, намазывая на свежий хлеб творожно-сырную массу с зеленью и специями — вкусно!

— К завтраку готовятся. Много гостей осталось на ночь.

— И все в курсе… — посмотрела на Адама, жадно расправлявшегося с чем-то вроде армянской ачмы: сыр, тесто, сливочное масло — сочетание для души, но явно не для фигуры!

— Все знают одно — ты моя невеста. Я твой жених. Остальное никого не касается.

— А твой отец? — негромко поинтересовалась. Адам вздохнул.

— Я люблю родителей, уважаю старших, благодарен своему роду, но, — взял мою руку, — семья — это муж, жена и дети. Согласна?

— Согласна, — взяла стакан со свежевыжатым соком. — А как я стала твоей невестой? — хотелось легкости: сложные разговоры впереди.

— Украшения — это древняя традиция, что-то вроде помолвки.

— Но я не знала, что это помолвка! — шутливо возмутилась.

Адам рассмеялся и взял мою ступню, начал массировать и всячески меня умасливать.

— Я надеялся, что ты наденешь украшения и не снимешь пояс.

— А что это значит? — с любопытством интересовалась незнакомыми традициями.

— Расстегнуть пояс и вернуть жениху при свидетелях — отвергнуть его предложение. Есть у меня кое-что, — достал из кармана бархатную коробочку и поставил передо мной, — без него никуда. Открой.

Я знала, что там, но пальцы все равно дрожали. На бархатной подкладке светился прозрачный как слеза камень, а окружали его маленькие голубые звезды. Тонкая изысканная работа, даже в руки взять страшно. Я ждала, и Адам взял это на себя.

— Саша, Олененок мой, сегодня прекрасное утро, чтобы сделать меня самым счастливым. Ты выйдешь за меня? Позволишь попытаться сделать тебя самой счастливой?

— Да, — тихо ответила и протянула руку. Адам надел на палец кольцо, и буквально через секунду на террасу влетели проснувшиеся дети.

— Привет! — Сабина звонко поздоровалась. Мы так привыкли к ее молчанию, но она заговорила настолько правильно и свободно, что вписалась в бытовую жизнь легко и органично. Словно и не было двух лет молчания.

Она забралась ко мне на руки и поцеловала в щеку. Тима, заспанный и лохматый, зевал, но ароматную выпечку ухватить пытался. Я перевела взгляд на Адама, и сердце ёкнуло от его взгляда: он с такой откровенной любовью и болью смотрел на нашего сына. Впитывал и поглощал глазами. Сафаров и раньше относился к Тимофею как к родному, но сейчас это нечто особое, сокровенное, это родная кровь.

— Нужно умыться и зубы почистить, — я поднялась, но сначала забрала разомлевшую от массажа ступню у Сафарова, — потом завтрак.

— Дядь Адам, — Тима посмотрел на него, ждал снисхождения, состроив жалобную моську. Хотел полениться утром.

Дядя…

Адам улыбнулся, но я видела в его глазах горечь: он должен был быть отцом уже как шесть с хвостиком лет, а он дядя, и не факт, что сын примет его быстро и без проблем.

— Живо! Живо! — погнала детей.

— Завтрак подадут сюда, — в голосе слышалась взволнованная хрипотца. — Потом поедем, — пообещал взглядом.

Я повела ребят в ванную: в детской она была в формате мастер-спальни. По дороге, правда, встретили Розу Эммануиловну.

— Доброе утро, — поздоровалась с нами, — уже проснулись?

— Тетя Роза, мы сейчас перекусим и поедем домой, — объяснила ей ситуацию. — Но вы оставайтесь, отдыхайте на празднике.

Она очень внимательно взглянула на меня и без лишних вопросов заявила:

— Я с вами! Куда мне еще?! — и было что-то в улыбке этой доброй женщины… Я обняла ее. Нам всем нужна семья, и вместе мы чувствовали, что онау нас есть!

— Мам, — уже в ванной, чистя зубы, протянул, — а что говорила Сабина? Почему она назвала дядю Адама моим папой? Это шутка?

Тимоша не верил. Для него это все — большой повод посмеяться. Адама Сафарова он слишком уважал, а биологического отца — нет…

— Дома поговорим… — все, что смогла выдать в данный момент. Тима не сильно удовлетворился, но согласился подождать.

Дети остались переодеваться, а я отправилась к себе: нужно вещи собрать, не хочу задерживаться до момента, когда гости проснутся и начнутся вопросы, а, может, и обсуждения. Правда, нужно попрощаться с хозяевами дома, но, признаться, Сафарову-старшему сказать лично мне нечего. Не знаю, как воспринимать человека, который не воспринимает тебя…

— Юлия Германовна, доброе утро, — мать Адама находилась с ним на террасе: они о чем-то тихо переговаривались.

— Саша… — она подошла и обняла меня.

— Пойду, детей потороплю, — объявил он, оставляя нас вдвоем.

— Саша, простите за скандал, — ей было искренне жаль. — Если бы знала, что дочь Зурабовых сына моего подставить решится… — поджала губы, а во взгляде — желание как минимум отстегать девицу розгами. — Ноги этого семейства не будет в моем доме!

— Я сказала Адаму, — не стала развивать тему. Это неприятно нам обеим. — Он знает про сына…

— Я очень рада, и он счастлив, — просияла. — Обижен, но счастлив. Знаете, — подмигнула, — Адам научился сдерживать горячую натуру и включать голову. В отличие от своего отца, — вздохнула.

— Юлия Германовна, простите, но мы хотим уехать. Передайте супругу благодарность за…

— Адам сказал. Саша, простите Булата. Он неплохой человек, но характер… — развела руками. — Наш сын больше взял от меня, а его отец всегда был резким в суждениях и уверенным, что только он в курсе, как правильно. Это не прошло с годами, просто, когда любишь, принимаешь человека таким, каков есть.

— Я пока не готова. Я не держу зла, но и забыть не могу. Пока. Сейчас мои мысли заняты сыном, — и доверительно шепнула: — Тима пока не знает…

— Пожалуйста, когда Тимочка будет готов, позволь увидеться с ним. Первый внук… Мы так много пропустили…

— Бабушка, доброе утро! — в комнату прибежала Сабина. Юлия Германовна ахнула и изумленно опустилась на кровать.

— Саби… — она ведь не в курсе еще, что внучка заговорила. — Милая моя девочка… — крепко обняла ее. — Ты заговорила, родненькая, — гладила по волосам.

— Да, мы с братиком разговаривали. Ты знаешь, что Тима мой братик?

Я первая догадалась!

— Моя умница! — мать Адама улыбалась. — Вы у меня самые лучшие, самые родные, самые любимые с Тимочкой.

— Мама, — Сабина повернулась ко мне, — мы уже домой?

Юлия Германовна изумленно хлопала глазами, я тоже еще не привыкла. Но Саби обращалась ко мне с такой открытой непосредственностью, что невозможно сердцу остаться равнодушным.

— Да, скоро поедем.

— А можно собаку? Мы с Тимой подумали и решили… — начала рассказ. Какие молодцы, подумали сами и решили сами! Только кто собаку покупать будет и следить тоже — тетя Роза? Или щенку тоже няню наймем?

Как начать разговор с сыном, думали долго. В итоге попросили тетю Розу погулять с Сабиной во дворе, а сами вошли в спальню к Тимоше. Сильно пахло оловом, а рядом лежал разобранный старый тетрис, который давно не работал. Видимо, сын решил подпаять микросхемы.

— Сынок… — позвала Тиму. Адам застыл в дверях. Даже в машине мы ехали в молчаливом напряжении, только дети были активны.

— Мам, — Тима повернулся с видом глубокой задумчивости, — пора осваивать сварку.

— О боже, — вырвалось у меня.

— Мини-сварку, — попытался смягчить удар. — Дядя Адам, у вас нет случайно?

— Случайно нет, — снова эта неуверенная хрипотца, — но будет, — и улыбка тоже неуверенная.

Я присела на кровать: сын словно бы ощутил витавшую в воздухе молчаливую напряженность — отложил олово, схемы и паяльник, смотрел на нас обоих. На меня и на своего отца.

— Тима, мы хотим поговорить с словах Сабины… — начала несмело. Мы с Адамом переглянулись: он хотел сам сказать, но я считала, что это моя обязанность, хотя бы начать.

— Она пошутила? — предположил Тима. Я сглотнула. Громко, слишком громко.

— Когда-то мы с Адамом были знакомы… — заглянула в прошлое. — До твоего рождения.

Мы поссорились и… — как же это сложно. — И… Потом родился ты… — Тимоша слишком мал, чтобы рассказывать нюансы наших с его отцом взаимоотношений. Но он так непонимающе хмурился. Видимо, я слишком завуалированно объясняла. Взгляд Адама говорил о том же.

— Я твой папа, — он все-таки вмешался.

Тимоша резко вскинул голову и встретился взглядом с отцом. Ничего не сказал, на меня посмотрел.

— Дядя Адам — это биологический папа? — вспомнил, что я ему рассказывала и как объясняла отсутствие отца. — Он же не нужен, ты говорила, мама?

Адам бросил на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд и, подойдя ближе, опустился на пол, присев прямо перед нашим сыном.

— Тим, мы с твоей мамой были вместе, потом… Потом я очень ее обидел…

— И бросили?

Адам вздохнул, тяжело и громко.

— Я повел себя не по-мужски, — согласился он.

— Вы бросили нас обоих? — задавал очень взрослые вопросы.

Снова быстрый взгляд на меня.

— Я ошибся, и я очень жалею о своей ошибке… Очень, сынок, — и протянул ладонь, открываясь для маленькой ручки.

— Мама… — детский голос высокий и дрожащий, на грани. — Мама много плакала. Мы вам не были нужны, — поднялся и, достав сим-карту из телефона, вернул подарок Адаму: вложил в протянутую ладонь. Я спрятала за волосами слезы. — Теперь вы нам не нужны, — и мне сказал: — Мама, я домой хочу, — схватил свой старый рюкзак и вышел из комнаты.

Молчаливые слезы текли по щекам. Адам прислонился к кровати, оставаясь сидеть на полу и пряча лицо в коленях.

— Ему нужно время, — села к нему и уткнулась носом в плечо. Его запах придавал мне сил. Надеюсь, мой сделает то же самое для любимого. — Дай его…

— Если он не примет, Саш? Если не простит? — коснулся губами моих волос. — Я не знаю тогда…

— Примет. Тимоше просто нужно подумать…

Я тяжело поднялась и отправилась за сыном. В коридоре на меня буквально налетел клубок темных кудрей:

— Вы уходите? — Сабина плакала и заикалась. У меня разрывалось сердце. — Мама…

— Саби, — обняла ее, — не плачь. Просто… Просто твоему брату нужно время.

— Пожалуйста, возвращайтесь, пожалуйста… — цеплялась за мою шею. Как же больно.

Бедные дети. Наши с Адамом. Да, именно наши!

— Я очень люблю твоего папу и тебя. Мы никогда не станем чужими. Никогда! — поцеловала ее.

Тимоша оттает, я хочу в это верить. Нам всем нужна семья…

Адам

Я продолжал сидеть на полу в спальне, все еще хранившей свет детства, смех веселого доброго мальчика, запах его любознательности и… кроссовки. Мне было страшно выйти и увидеть, как Тим с Сашей уходят из моего дома. Смог бы удержаться и не остановить их? Запретить им? Не уверен. Именно поэтому сидел и сжимал кулаки до побелевших костяшек. Тогда я потерял бы любимую и сына навсегда.

Саша все правильно делала: она мать и выбрала ребенка. Моя мать делала так же. Это правильно. Родители должны любить детей и прислушиваться к их чувствам. Я старался жить в соответствии с этим кодексом. Я никогда не предполагал, что окажусь в ситуации, когда мой сын, возможно, никогда не назовет меня папой и не признает отцом. На себе прочувствую, что такое «разрыв аорты»…

— Адам, можно? — услышал голос тети Розы. У нее на руках была Сабина.

Я провел руками по лицу, взял эмоции под контроль и поднялся.

— Иди ко мне, — забрал дочь и взглядом показал, что объясню происходящее позже.

Тетя Роза не чужая нам. — Давай полежим вместе? — устроились на кровати Тима. Сабина со следами дорожек из слез шмыгала носом, подложив ладошки под щеку. Я отзеркалил позу.

— Почему они ушли, пап? — тихо спросила Саби.

— Тимоше нужно время, чтобы… — во рту загорчило от одной мысли, но это факт: — Чтобы принять меня как папу. Или не принять, — такими темпами у меня тоже влажные дорожки от слез появятся. Щетина у меня ого-го, получится скрыть, но сердце тонуло в этих слезах.

— Это я виновата. Не нужно было говорить. Я просто хотела, чтобы мы никогда не расставались, — открывала свое хрупкое детское сердечко.

— Не говори так! — убедительно воскликнул. Это правда, а правда должна превалировать над ложью! Верю, что Саша рассказала бы сама и, увы, последствия были бы такими же. Здесь один виноватый — я. Если изначально был бы честен с Олененком, она бы тоже не скрыла беременность от обиды. — Все будет хорошо. Не вини себя. Ты очень наблюдательная девочка, — поцеловал ее.

— Они вернутся? — Сабина зевнула, меня тоже клонило в сон.

— Я не знаю, — ответил честно. Я мечтал об этом, но я не мог заставить сына делать то, чего он не хотел. Только пытаться завоевать его любовь и расположение. Надеюсь, Саша мне поможет. — Я буду стараться, чтобы твой брат и наша Саша вернулись.

Под тихий мерный разговор у меня самого глаза закрылись: ночь практически не спал, а разбудили меня возмутительно варварским способом. Покемарил часика полтора: дочь еще спала, будить не стал, осторожно вышел из комнаты. С тетей Розой столкнулся в гостиной. Она смотрела телевизор, но, завидев меня, поднялась и бросилась навстречу. Слишком много перемен за пару дней: от радостных до невыносимых. У тети было много вопросов:

— Адамик, что же случилось? Почему Саша с Тимочкой уехали? Мальчик сам не свой был! Не заболел ли?

— Со здоровьем нормально, дело в другом… — она все равно узнает. Скрывать своего первенца, сына и наследника не намерен! Я признаю Тимофея официально: дам свою фамилию и отчество. Это правильно! Это по-мужски! Сможет ли он простить и полюбить — очень надеюсь. Дети — чистые и искренние существа, их души чувствовали доброту, теплоту, искренность. У нас с Тимом возникли взаимопонимание и дружба, поэтому я смел надеяться, что со временем сын примет меня. — Присаживайтесь, — и сам упал на диван. — Тетя Роза, я говно, — так и сказал. Она была шокирована. Обычно я менее самокритичен. — Мы с Сашей были вместе семь лет назад. Я обидел ее. Сильно. Я любил ее. Она любила меня. Но я скрыл, что женюсь на Мадине. Когда Саша узнала, то ушла. Только вчера рассказала, что была беременна. Тим — мой сын, — тетя Роза ахнула. — Сын, который меня не принял…

— Адам… — обняла по-матерински. — Как же так…

— Вот так, — хмыкнул невесело. — Я так хочу их вернуть, но боюсь сделать хуже. Хочу показать, что мы можем стать настоящей семьей, большой, шумной, дружной. Но у них есть своя маленькая, но крепкая семья. Я боюсь, что меня не примут. Сын не захочет…

— Ты хороший человек, — уверенно заявила тетя. — Все у вас получится. Время все лечит. Тима добрый мальчик, и его сердечко оттает. Помоги ему в этом.

Я постарался поверить в ее слова и ждал звонка Саши. Мы переписывались: она сказала, что вечером позвонит. Когда сын уснет. Чувствовал себя пацаном, которого не любили родители понравившейся девчонки, и приходилось кидать камешки в окошко, чтобы увидеть ее. Это было бы романтично, не будь так грустно.

— Привет, Олененок, — шепнул в экран телефона. Хоть по видео увидел ее. — Соскучился уже, — пытался улыбаться.

— Привет, — Саша казалась уставшей и подавленной. Это чуть-чуть успокаивало. Нет, мне не хотелось видеть ее печальные глаза, но они сейчас указывали на то, что она тоже страдала в разлуке. — Я тоже скучаю.

— Как Тим?

Она вздохнула:

— Молчит. Весь в себе. Я стараюсь не лезть. Пусть переварит. Завтра начнем налаживать диалог. Он обижен на нас обоих… — горько закончила. — Как Саби?

— Не волнуйся о ней, — не нужно, чтобы у нее душа разрывалась и болела за всех. Рядом с Сабиной я и тетя Роза. Уверен, мама приедет тоже. Она засыпала меня сообщениями и атаковала звонками, но я слишком занят своими мыслями: общался сухо и быстро. Не хотел пока делиться: хороших новостей не было.

У Тима рядом только мама. Пусть Саша ему уделяет внимание по максимуму и не волнуется о нас.

— Расскажи мне о сыне.

Я хотел знать все! Как Саша носила его, как родила, вес и рост. Первая улыбка, первый зуб, первый смех. Шаг и слово. Как они жили. Как Тимоша рос. Когда успел так повзрослеть.

Мы говорили два часа. Я умилялся и печалился. Ругал себя и страдал вместе с ними. Мне было больно, что я пропустил половину детства сына. А еще больнее, что им пришлось очень тяжело в этой жизни. Им никто не помог. Никто не защитил и не подставил плечо. Маленькая хрупкая девушка и младенец. Одни против жестокости этого мира. Да, я не знал — это вроде как индульгенция, но я очень остро ощущал вину. Я хотел, чтобы меня простили, но сам себя не мог простить. Если бы я был честен с Сашей, она тоже была бы честна со мной.

— Прости, — занервничала, — мне нужно идти.

— Я люблю тебя, — шепнул, она промолчала, но взглядом ответила так, что сердце сжалось от нежности.

Два дня я жил в какой-то прострации: дом, работа, ожидание звонка от Саши и хороших новостей. Не могу, соскучился: хотелось все бросить и рвануть за ними в Подольск. Дом словно погас без прекрасной женщины и светлого мальчика. Это все на себе ощутили. Единственное, что я знал: Тим и Сабина переписывались, но о чем говорили — тайна. Хотя бы с ней, родной сестрой, он не разорвал дружбу. Это показатель и надежда, что все можно исправить.

На третий день вечером ко мне приехали родители. Маму нельзя игнорировать больше двух дней, это может быть опасно для здоровья.

— Сынок… — она сразу все поняла.

— Они уехали… — поделился с мамой. Она гладила меня по волосам, а я сидел в ее ногах, положив голову на колени. Ровно так же, как тогда, когда перед браком с Мадиной рассказал про Сашу.

— Все наладится, сынок. Я верюв это, — пыталась приободрить. — Саша любит тебя. Сын тоже. Я видела вас вместе! Поезжай к ним обязательно: будь деликатен, но внимателен. Не всех можно взять нахрапом, — и всхлипнула: — Мы все потеряли много времени, но мы просто обязаны наверстать. Внучок наш.

— Завтра поеду, — поднял голову. Я уже не мог быть вдали от них. Хотя бы просто пообщаться, начать налаживать контакт. Пусть не переезжают, пока не доверятся мне полностью, но нужно что-то делать. Я не умел бездействовать! Сколько спас жизней, пора и свою спасти! Это могли сделать мои любимые: мне многого не нужно — жена, сын и дочь, все!

— Я останусь с Сабиной. Поживу у вас пока.

— Можно? — в дверь моей спальни постучали. Отец. Сложно определить наши отношения сейчас: это не ненависть или злость, но рядом… Он сейчас для меня лишний. Это плохо: родители и дети должны быть дружны, но…

— Я вас оставлю, — произнесла мама и поднялась. Мне улыбнулась, на отца взглянула жестко. Да, виду него как у побитого пса.

Я тоже поднялся, руки на груди сложил, разговор не начинал — ждал.

— Прости меня, сын.

Хм, кто-то научился извиняться? Для всего человечества это мелочь, но для привыкшего к собственной правоте Булата Зелимхановича Сафарова — это шаг!

— Я и не предполагал, что у вас настолько серьезно было… Мама рассказала… — обреченно уронил руки. — Я думал, это просто так, для досуга. Потом решил, что ты из-за Сабины решил… Александра умеет с детьми…

— Хватит, отец, — устало прервал. — Я любил Сашу семь лет назад и люблю сейчас. Это всегда для меня было серьезно. И для нее тоже. Она сына мне родила, вырастила прекрасного мальчика, вытянула без поддержки и помощи. Зубы сжала и ни копейки не попросила! — я злился и одновременно восхищался упрямством и гордостью этой женщины. Все им хотел бы дать, весь мир к ногам положить, но я опоздал на целую маленькую жизнь.

— Тебе не передо мной нужно извиняться. Не передо мной.

Надеюсь, отец понял, чье прощение необходимо, чтобы оставаться частью моей семьи…

Саша

— Мам? — Тимоша вошел на кухню, и я поторопилась закончить разговор. Я очень соскучилась по Адаму, очень-очень. Одна ночь вместе. Ночь полнейшего единения тел и душ, и больше я не видела себя без него. Это мужское и женское, это только между нами. Но у нас сын; это должно было объединить, а получалось, что разъединило. — С ним говорила? — насупился.

Я дала время сыну: не лезла с разговорами и объяснениями. Сегодня его мир перевернулся, пусть у него будет хотя бы день на личное осмысление, дальше помогу. Мы поможем!

— Да. Звонил Адам, — положила телефон на столешницу. — Время — двенадцать ночи, почему не спим? — уперла руки в бока и улыбнулась. Тимоша должен чувствовать, что поменяться могло все, но не моя любовь к нему.

— Как они там? — скупо поинтересовался, игнорируя вопрос о своем сне.

— Скучают, — это было чистой правдой.

— Завтра позвоню Сабине. У меня там паяльник остался… Ну чтобы ничего не случилось, — видно было, что он тоже скучал.

— Сестре, — тихо произнесла. — Она твоя сестричка, — обняла за плечи и развернула. — Пойдем спать.

— Мама, — мы вдвоем устроились на диване. Я решила сегодня лечь с сыном, — а он, — да, теперь Тима называл Адама исключительно местоимениями, — сильно тебя обидел?

— Сынок, Тимочка, — поцеловала, — давай завтра поговорим. Сегодня уже поздно. Утро вечера мудренее, — зевнула.

Сын обнял меня, ногу закинул и уснул моментально. У меня так не получилось, поэтому в темноте смотрела на кольцо, надетое Адамом. Вещи я не собирала, да и Тимоша ушел налегке. Только сумочка с мелочами и кольцо на безымянном пальце.

Теперь я невеста. Да, мне хотелось подумать о себе, о мужчине, о личном счастье. Вчера я была счастлива, несмотря на нюансы. Это не просто любовь: рядом с Адамом я чувствовала себя исключительно женщиной, той самой девочкой-девочкой, которая могла устать, заплакать и вообще у нее лапки. Он обнимет, поцелует и все возьмет на себя без лишних слов. С ним можно быть действительно за мужем, за стеной, в безопасности. Мне так всегда хотелось. Наверное, потому что не получала этого в жизни, начиная с отца.

Адам привязался к нашему сыну, не зная, что Тима его. Это многого стоит! Я полюбила его дочь: это тоже не просто красивые слова. Но самое главное, мы любили друг друга. А любовь должна побеждать — мне так мама говорила, и я ей всегда верила. Даже умирая, она обещала, что все будет хорошо, и я ей верила, хотя умирала от горя. Сейчас тоже верила!

За завтраком блинами с медом и нутеллой я осторожно начала разговор. Я должна помочь сыну понять наше с Адамом прошлое. Это сложно даже для взрослых, а мне ребенку нужно объяснить.

— Сынок, послушай, между мной и твоим папой… — да, я хотела привить ему мысль, что Сафаров — не просто дядя, он отец. Это навсегда. Даже если бы у нас не вышло, то Адам не отступил и не оставил сына безотцовщиной. — Между мной и Адамом были сильные чувства, но мы расстались. Некрасиво расстались.

— Почему? — Тима искренне недоумевал.

— У взрослых так бывает, — вздохнула тяжело. — Да и не только у них.

— Это как?

— Мальчишки девчонок за косички тягают, толкнуть могут, рюкзаком огреть. Мальчики внимание проявляют, а девочки обижаются. Отсюда и начинают расти ноги недопонимания, — криво и косо, но попыталась объяснить на пальцах. У нас, конечно, с Адамом все сложнее было, но, возможно, именно оттуда и росли ноги того самого «женщины с Венеры, а мужчины с Марса»?

— Я не буду обижать девочек! — решительно заявил Тимоша. — Никогда!

— Это здорово, — рассмеялась и продолжила: — Я была очень обижена на Адама. Я не сказала ему, что у нас будет ребенок. Он не знал про тебя ровно до момента, пока Сабина не сказала, — призналась сыну, что скрыла.

— Значит, он не бросал меня?

— Тебя нет, — покачала головой.

— Но он обидел тебя, — напомнил и сжал губы. Мой взрослый не по годам мальчик.

— Да, это так.

— Почему же ты его простила? — искренне не понимал.

Я задумалась. Такой простой и одновременно сложный вопрос. Почему? Наверное, потому, что я хочу быть счастливой, а не гордо несущей свою обиду. Я не хочу жить прошлым, я хочу любить. Я верила Адаму. Просто верила. Адам Сафаров — хороший человек, и я его люблю, мне этого достаточно.

— Я люблю его, — губы непроизвольно дрогнули в счастливой улыбке. — А он любит меня, — накрыла руку сына. — Тебя Адам тоже любит. Ты ведь почувствовал это, — напомнила и встала, нужно еще посуду помыть. Пусть сынок подумает. Тимоша еще ребенок, но он умел анализировать, а еще — искренне любить. Я уверена, что если он откроет сердечко навстречу отцу то тот никогда не разобьет его. Дети для Адама святое и я его в этом абсолютно поддерживала. Для меня тоже.

Следующие два дня Тима ходил задумчивый и не выпускал старый телефон из рук: общался с кем-то, я не лезла с расспросами. Ждала, когда решится выслушать отца. Адам тоже ждал. Мы много общались, с учетом его врачебной практики, запредельно много переписывались. Созванивались поздним вечером и разговаривали: мы оба скучали и оба хотели, чтобы лед между отцом и сыном тронулся. Адам проявлял чудеса терпеливого бездействия, но я кожей ощущала, что он на пределе.

— Иду! — крикнула, направляясь к двери. Мы только что пришли с площадки, обедать сели. Сын играл с друзьями, вроде веселился, но я слышала, что часто вспоминал дом Сафаровых и всех домочадцев, а еще лагерь, друга Стаса (ага, именно так), братьев Арджановых — близнецов Шейлы, сестры Адама, и сам кавказский праздник. Тимоша тоже привык к жизни с теми людьми. — Вы?! — изумилась, увидев Булата Зелимхановича.

— Здравствуйте, Саша, — протянул мне букет цветов и большой пакет с какой-то коробкой. — Я не знал, что Тимофею нравится, и вот… — взглянул виновато. Я прикрыла дверь и вышла на площадку. Не стала приглашать в квартиру: я не знала, зачем он пришел, а у меня там ребенок, не нужно ему слышать, если меня снова пришли унизить.

— Чего вы хотите? — Адама я простила, но не его отца. Я просто ему не доверяла. Милости просим в гости Юлию Германовну, но Сафаров-старший… Я ему не подходила, теперь такой дедушка нам не подходил!

— Прощения попросить, — смотрел прямо в глаза, вроде с раскаянием. — Я думал, вы охотница за мужем с периферии.

— Больше так не думаете? — ровно поинтересовалась.

— Нет, — уверенно заявил. — Вы, Саша, воспитали моего внука: одна, без мужа и больших денег. Воспитали достойно. К вам привязалась моя внучка, моя жена считает хорошим человеком, а сын любит. Только я, старый дурак, думал, что вы не подходите для Адама.

— Вам мой сын понадобился? — я не собиралась слепо принимать этого человека. Не верила я в чистые намерения, а вот наследник мужского пола Булату Зелимхановичу позарез понадобился. Что же, хороший готовый подарочный мальчик. Ведь другого может уже и не быть…

— Конечно, я хочу видеть внука, но осознаю, что вы, Саша, вправе отказать мне. Вы не доверяете мне. Я понимаю. Просто знайте, что плохого не замышляю. Что из-за характера и негативного опыта общения с людьми зачерствел. Не верю давно в искренних и честных людей. Везде пороки ищу. Наверное, поэтому из медицины в чиновники ушел. Перестал в людей верить, грязь везде высмотреть пытался, — горько усмехнулся. — Семью свою уберечь хотел, а вышло, что чуть жизнь сыну не разрушил. Простите, Саша. Когда-нибудь. Я буду ждать. А вам с Адамом от всей души желаю счастья, — и неожиданно взял меня за руки, приложил ко лбу, затем целомудренно поцеловал. Я была смущена и изумлена, а Булат Зелимханович просто ушел.

— Мам, ты где? — услышала сына.

— Здесь! — вернулась в дом. Нужно Адаму позвонить и рассказать про его отца. Узнать, что он думал относительно этого визита.

— Кто приходил? — с интересом сунул нос в пакет с подарком. Я не успела ответить — в дверь снова позвонили.

Адам

Я столкнулся с отцом прямо на входе в подъезд. Даже скрестись в дверь не пришлось.

— Ты откуда здесь? — удивился я. К Саше приезжал — это очевидно. Вопрос в другом: зачем? Извиниться или снова свое всезнающее око и нос в чужие дела засунуть? Всевышний не даст солгать: родителей я почитал, ценил, любил. Но папа с возрастом уж слишком на дедушку походить начал: автократию разводить да за детей решать, как им жить. Ладно я, мужик, и мной особо не поруководишь: мои косяки лично рукотворны. А вот Шейле пришлось за свое счастье бороться: я в Штатах тогда был, матери спасибо, что на себя огонь отцовского негодования брала. Все у него неподходящие, кроме тех, кого лично

Булат Зелимханович считал парой. Потом, естественно, смирялся с выбором, и всем стало хорошо. Сейчас Эмин Арджанов — лучший зять, а если вспомнить, как все начиналось…

— У Саши был. Иди к ним, ты им нужен, — напутствовал особой улыбкой.

Я ногой поддел дверь и, перехватив пакеты, направился к лифту. Прийти в гости к женщине с пустыми руками — это зашквар! А к сыну — вообще застрелиться можно сразу. Это не столько про какие-то особые подарки, но заехать в магазин и купить вкусняшек — святая обязанность! А литровая банка нутеллы — это не подкуп, я просто запомнил любимый топпинг сына. Сына! Двери разъехались в стороны, и стало совсем тепло на душе. Дома и на работе я тосковал и грустил, сейчас снова полыхала надежда. Я отец хорошего мальчика. Это навсегда. Не может кровь отринуть кровь!

Саша открыла почти сразу, и я снова пропал: домашняя, летняя, нежная и легкая. Волосы густой волной переброшены через плечо, длинные пальцы подрагивали, губы манили, но главное — глаза! Большие, светлые, чистые, и в них отражались любовь, ласка, нужда. Она тоже нуждалась во мне.

— Можно войти? — спросил, поставив пакеты через порог. Это я для них принес, это для сына и моей прекрасной невесты. Посмотрел на Сашу, затем встретился с темными глазами Тима. Как я не заметил нашу схожесть? Слепец! — Можно? — у сына спросил.

— У нас картошка жареная, будете?

Меня к столу пригласили! Это важно, это знак! Это мой сын! Кавказская кровь горела в нем! Гостеприимство — наше все!

— Еще бы! — сглотнул слюну и, перешагнув порог, разулся. Аромат жареной картошки залил внутренности желудочным соком, я захлебываться начал. Тим уже ушел на кухню, поэтому наши с Олененком пальцы переплелись: — Я тебя люблю, — шепнул, быстро касаясь ладони губами. Я с ума сходил от того, какое удовольствие получал, признаваясь женщине в чувствах. За семь лет в разлуке уже и забыл, что такое свобода просто любить, а не выполнять функцию мужа.

— Присаживайся, — Саша указала на стул в скромной, но чистой кухне, а сама принялась хлопотать у плиты. Через несколько минут передо мной стояла тарелка с румяной картошкой, а сверху — яйцо пашот. Я удивился такому сочетанию, но сын пояснил. Сухо и конкретно, но говорил со мной. Мамин защитник. Уверен, не столько из-за себя злился, сколько из-за матери. Хороший у нас сын. Этим, кстати, в меня: в спорах между родителями я всегда был на стороне мамы.

— Вот так, — и вилкой разрезал яйцо, — желток как соус. Это вкусно. Мы по телевизору увидели и повторили.

— Там еще черная икра была, — тихо рассмеялась Саша, обхватив кружку длинными пальцами. Она не садилась, а стояла у окна и смотрела на нас.

— Фу, рыба, — скривился Тим.

— Присаживайся, — я не мог сидеть, да еще и есть, когда женщина стоит.

— Я не…

— Садись, — и сам взялся за ней ухаживать. — Только пашюот я не умею готовить, — наложил картошечки ей.

— Ничего, я с салатом.

Я вроде не голодный, но готов был вылизывать тарелку, очень вкусно, сытно и без

пафоса. По-домашнему.

— Спасибо, — посмотрел на Сашу.

— Пожалуйста, — она поднялась. — Я сейчас… — и покинула нас. Тим тоже все съел.

Теперь мы сидели напротив друг друга, и, надеюсь, он сможет поговорить со мной.

— Тим, можешь выслушать меня? — я сразу понял, что с ним не нужно сюсюкать и лукавить тоже не стоит.

Он молчал, но не уходил: оставался за столом.

— Мама сказала, что ты не знал обо мне, — неожиданно произнес.

— Не знал, — хрипло ответил. — Но от этого не легче. Тим, я очень виноват перед твоей мамой. Я понимаю, почему она смолчала, — опустил голову. — Такое у нас прошлое. К сожалению, я не могу вернуться назад и исправить его. Нет у меня машины времени, — развел руками, грустно усмехнувшись.

— Жаль, что ее не бывает, — сын громко вздохнул. Научно-исследовательский интерес у него в крови.

— Знаешь, сы… Тимоша, — пока рано, — прошлое не изменить, но есть будущее, и оно в наших руках. Я очень люблю твою маму. Я очень люблю тебя, — искренне признался. — Я хочу стать тебе настоящим отцом, — открыто смотрел на него. — Ты сможешь принять меня, сынок? — вложил всю любовь в одно слово.

У меня в глазах защипало, когда заметил вскипевшие слезы моего Тимофея. Он держался, как мог, но все же они побежали по детским щекам.

— Папа… — несмело назвал, и я обнял его, перетаскивая на руки. Он уменя мужик, но при всем этом еще и ребенок. Мы можем вместе поплакать — голова к голове.

Саша вернулась на кухню и увидела нас именно такими. Она улыбалась, прислонившись к косяку двери.

— Может, домой поедем? — негромко предложил я. — Бабушка Юля с Саби очень ждут нас, — смотрел на сына.

— Сейчас? — Олененок прошлась взглядом по кухне и столу с неубранной посудой.

— Мам, давай поедем, — Тим был не против, а я счастлив. Это полное и незамутненное счастье!

— Только если поможете убраться, — хитро подмигнула Саша.

Тим сразу вскочил, я тоже закатал рукава.

— Давай так: я мою, ты вытираешь, — распределили обязанности.

— Давай, — сын тут же включился. — А ты, мама, отдыхай. Мы с папой сами.

Мы с Сашей встретились глазами: все у нас будет, ничего не потеряно безвозвратно.

Со всеми сборами в Москву попали только к шести вечера. В клинике я воспользовался служебным положением и сделал для себя внеплановый выходной, но телефон все равно разрывался: приходилось решать вопросы онлайн. Вечерние пробки тоже никто не отменял.

— Мы дома! — крикнул на всю гостиную. Я не предупреждал маму, что мы едем. Пусть будет сюрпризом.

— Сынок… — она увидела нас и застыла на лестнице, во все глаза рассматривая старшего внука. Зато Сабина уже обнималась с братом и своей мамой. Сашу она называла только так.

— Мама вернулась! — улыбалась и висла на шее.

— Привет, Тимоша, я твоя бабушка, — мама спустилась, улыбаясь и плача одновременно.

— Здравствуйте. Я знаю, — сын еще немного стеснялся.

— Как знала, что нужно готовить на всю семью! — с полотенцем вышла тетя Роза, и обстановка сразу наполнилась ароматами дома и вкусной еды. Мы с Сашей переглянулись, когда наша бабушка приватизировала внуков. Теперь мы точно дома.

Уже ночью, когда все легли, мы устроились на диване в гостиной и тихо шептались.

— Твой отец приходил.

— Я встретил его, — перебирал пшеничные волосы. — Он тебя не обидел?

— Он извинялся… — неуверенно произнесла. Не простила, а я не мог осуждать за это.

— Саша, девочка моя, — теснее прижался к ней, — я уважаю родителей, они дали мне жизнь, вырастили, заботились, но они тоже не всегда правы. Я не из тех, кто скидывает свои обязанности отца на родителей, ты ведь тоже?

Дождался, когда утвердительно кивнет.

— Их в нашей жизни будет столько, сколько мы сами решим. Папа во многом был не прав, как, собственно, и я. Он не будет лезть в нашу жизнь. Я не позволю, — поцеловал ее ладони.

— Он казался искренним… — задумчиво проговорила и, лежа на моей груди, извернулась, чтобы видеть мои глаза. — Он одобрил твой брак с Мадиной?

Вот мы и подошли к искреннему и честному разговору о моем слове, женитьбе и вдовстве.

— Нет, — начал рассказывать с самого начала. Саша не перебивала, но я слышал, как под моей ладонью гулко билось ее сердце.

— Неужели я беду накликала… — неожиданно заметила, поднимаясь.

— В смысле?

— Когда я уходила, то пожелала, чтобы ты никогда не был счастлив, — обняла себя руками.

— Мадина болела с детства. Ты здесь совершенно ни при чем. Ты не злая, Олененок. Ты никому не способна причинить вред.

— Но ты…

— Я — да. Я был не счастлив. Я ни минуты не был счастлив без тебя.

— А дочь? — тихо заметила.

— Это другое, Олененок. Как мужчина, как муж, как любовник, как человек, который не имел своей половины. Тим — моя частичка. Сабина — моя частичка, но моя настоящая половина ушла по моей вине, — снова уложил Сашу на себя. — Теперь ты со мной, и я даю свое мужское слово, что ни одной горькой слезинки не упадет из твоих глаз по моей вине. Я теперь тебе принадлежу, и ты можешь делать со мной все, что захочешь. Клянусь.

— Прямо все? — и начала щекотать меня. Помнила, что я этого дела боюсь.

— Так, — повязал ее ногами, — предлагаю сейчас заняться делом… — и погладил нежную кожу бедра.

— Прямо здесь? — воскликнула ласковым шепотом Саша, когда подол платья пополз вверх.

— Я вообще-то хотел подумать, когда жениться будем: завтра или послезавтра?

— Главное, чтобы брачная ночь сегодня, — сама поцеловала меня…

Я только за, но свадьбу нужно обязательно сыграть в скором времени. Мы и так много лет упустили, нужно наверстать!

— Ты скажешь, куда мы едем?

— Сюрприз, — загадочно улыбался Адам. Он буквально меня похитил! Выманил из дома и, перебросив через плечо, как истинный горец, утащил в пещеру, точнее, машину.

— Мог бы дать переодеться, — проворчала, но не со зла. Я действительно очень устала от предсвадебных хлопот и соскучилась по своему Адаму. Он сейчас много работал, чтобы потом уйти в отпуск на целых две недели!

Мне кое-как удалось уговорить Адама пожениться не сразу: выторговала себе целый месяц! Теперь вместе с его матерью срочно-обморочно готовились к торжеству. Это очень непросто: как эмоционально, так и физически! Я буду осенней невестой — сентябрь будет особенным для нашей семьи.

— Расскажи, что там с подготовкой? — Адам отвлекал меня разговором, но я все равно заметила, что мы выехали из города. Я начала объяснять по верхам, но сама пыталась определить направление. Аэропорт?

— Адам, — вспомнила, что нужно обсудить важный вопрос, — мама Юля сказала, что мулла спросит меня: готова ли я воспитывать детей в исламе… Тимоша крещеный. Я даже не знаю…

Наверное, Адам хотел бы иметь сына, воспитанного по заветам Аллаха, но я не считала правильным делать это спустя шесть с половиной лет. Вообще, мне казалось, что, повзрослев, наш сын сам определится с религией.

— Олененок мой любимый, — Адам смотрел на дорогу и уверено вел машину.

Его не напрягал разговор? Никаких признаков, указывающих на это. Сафаров достаточно уважителен в вопросах веры и даже намаз совершал. Правда, если не занят. Он врач, и для него реальное спасение тела важнее молитвы.

— Моя мама религию не меняла, тебе этого тоже делать не нужно. Тима и Сабина будут расти в светской семье. Если они станут проявлять интерес к основам ислама, расскажу. В остальном, пусть будут счастливыми и свободными. Вера — она внутри, и заставить верить невозможно.

— Тетя Роза говорит, что детей нужно любить, кормить и принимать любыми, — вспомнила ее слова.

— Вот это верно, — наши пальцы переплелись. — И все-таки зачем нам в аэропорт?

— Догадливая, — мы как раз уходили с развилки, и уже было видно вышку связи. — Мы летим в Грецию.

— Как это?! — я же в домашней одежде! — А дети?! — это вторая мысль, не менее серьезная!

— Дети с бабушкой и дедом, — просто пожал плечами, заезжая на платную парковку.

— До завтра же забирать…

— Все хорошо, пойдем.

Мы вышли из машины, затем Адам достал чемодан. Кто и когда успел его собрать, и почему я не видела?! Мой заграничный паспорт тоже был в кармане будущего мужа.

— Адам, у нас свадьба через две недели и медовый отпуск тоже, — причитала на паспортном контроле.

— В Каш, — обнял меня и поцеловал в лоб, — мы тоже поедем!

— Олдскульный мой, — шутливо поддела.

Конечно, мы оба мечтали о медовом месяце вдвоем, и когда Адам рассеял все тревоги и сомнения, я расслабилась: в самолете пила шампанское и немного поспала на плече своего мужчины.

Прошло не так много времени с нашей повторной встречи с Адамом, а изменилось абсолютно все. Он официально признал нашего сына, теперь Тима — Сафаров Тимофей Адамович. С первого сентября Сабина с братом идут в садик, недалеко от дома. Нашего общего дома и семейного гнездышка.

Я помнила, что воспитатели еще в Подольске советовали отправить Тимошу в школу, вроде как он ментально готов, но, посоветовавшись с Адамом, решили подождать еще год.

Год поистине беззаботного детства.

— О-о-о… — ахнула, когда такси доставило нас на виллу в Санторини: ту самую, в которой мы отдыхали семь лет назад. На которой, как мне казалось по подсчетам, был зачат наш сын. — Мы снова здесь… — обернулась к Адаму.

Мы говорили обо всем, и он знал, что это произошло тогда.

— Я так много пропустил, — задумчиво проговорил.

— Хочешь повторить? — рассмеялась я.

— Я всегда хотел большую семью, — взял за руку и повел к обрыву.

Это уникальное уединенное место: большой дом на обрыве скалистого берега, внизу — бирюзовые волны Эгейского моря, бескрайний горизонт и потрясающие закаты.

Мы подошли к площадке, огороженной для безопасности, и Адам попросил посмотреть вниз. Пляж был потрясающим, но спуститься к нему — тот еще квест. Даже после одного бокала вина не рекомендую подходить к крутой лестнице.

— Это Тима с Сабиной? — изумленно рассматривала с высоты детей. Они играли, визжали, купались под присмотром родителей Адама. С его папой у нас осторожное привыкание: он не давил, а я наблюдала. Главное, чтобы не пытался отобрать у нас авторитет. Вроде бы он старался быть веселым дедом, не больше. Это можно.

Тимоша никогда раньше не видел моря, а Сабина боялась воды. Но очевидно, что жизнь менялась, а страхи уходили.

— Не волнуйся, они живут не с нами, — на ухо шепнул Адам. — Просто хотел, чтобы ты не переживала. Нашим детям все нравится.

— Я вижу!

— Пойдем, отдохнем немного, — подхватил меня на руки. — У нас всего неделя!

— Хочу оливок и мусаку, — стало совсем легко. Я могла положиться на Адама: уверена, свадьбу организуют без моей перфекционистской натуры. Можно просто насладиться счастьем, чистым и искренним.

— Все, что захочешь, любимая. Все, что захочешь.

Конец.