В его жизни было много людей, которых он мог бы назвать своими учителями. Бесшабашные сверстники и могущественные колдуны. Случайные спутники в путешествиях и башильеры, с которыми он жил бок о бок. Лекари и воины, дознаватели и еретики – каждый, желая того или нет, обучил его чему-то. Не все из этих уроков были приятными или простыми, но что Лазáр точно умел, так это учиться. Однако хотел ли он когда-нибудь стать чьим-то наставником? Ему случалось растолковывать младшим послушникам священные тексты, а что о колдовстве… В этом смысле Ольжана оказалась первой.

Они сидели в его комнате, снятой на очередном постоялом дворе. Снаружи – промозглый летний вечер, морось и слякоть. В такую погоду у Ольжаны ещё хуже обычного получалось заклинать солнечный свет, так что Лазар настоял на привычных упражнениях больше от упрямства, чем от надежды: для колдунов было важно то, что иофатцы называли дисциплиной. Однако сейчас Лазар смотрел, как вокруг Ольжаны, расположившейся прямо на дощатом полу, крутился кот, сотканный из её чар.

– Видел?! – Ольжана задохнулась от восторга. – Длани!..

Разумеется, он видел.

Кот был кривоват, лохмат и больше напоминал причудливую помесь с неизвестным зверем, но до этого у Ольжаны не получалось создать ничего подобного. Ольжана поймала его и усадила себе на колени, погладила по спинке. Отдельных шерстинок у кота не было, только смазанно-жёлтые очертания шкуры, мерцающие, как открытое пламя. Рот получился слишком широким, отчего напоминал обычный человеческий, а не кошачий, но глаза удались на славу – они искрились, словно два солнечных блика, застывших в кусочках янтаря.

– Замечательно, – сказал Лазар. – Вы большая умница.

Ольжана облегчённо засмеялась, и в груди Лазара ёкнуло. То ли от радости, то ли от досады – не разобрать; захотелось вцепиться себе в горло или облиться ледяной водой. Надо же… Он ведь надеялся, что расчётливее и умнее, и над ним не имеет власти то, что будоражило обычных людей.

Лазар поскрёб щетину. Ну а чего он хотел? С чего он решил, что окажется сильнее человеческих слабостей? Смерть и любовь с начала времён ходили под руку, и чем ближе смерть, тем сильнее потребность в любви. Лазар признавал: то, до чего дошли их с Ольжаной отношения, – его вина. Убийства – вынужденная мера, но Ольжана?.. Это итог его, Лазара, потакания себе.

Мог бы предугадать, что в один момент не выдержит и лопнет, как вечно натянутая струна. Длани, думал он, зачем вообще решил звать её в Хал-Азар, прекрасно понимая, что Хал-Азара в их жизнях не будет? (И тут же взвилась дерзкая мысль: а если?.. Даже висельник грезит, что верёвка вот-вот порвётся.) Тогда Лазар надеялся, что Ольжана либо откажется и он выдохнет, свободный от любых чаяний, – либо она согласится, ведомая такой тоской, что не страшны ни чужие предрассудки, ни его ложь.

– Всё в порядке? – Ольжана по-прежнему возилась с котом. На Лазара глянула мельком, удивлённо приподняла брови.

Он улыбнулся ей и ответил: да, разумеется.

Хватило бы ему сил отвратить её от себя сейчас и убедить, что она совершенно его не волнует? Может, и хватило бы. Но вокруг Ольжаны тоже вилась смерть – и в отличие от Лазара, Ольжана не сеяла её сама, а значит, больше заслуживала любви. (Наверное, решил Лазар, это тоже слабость – прикрываться потребностями Ольжаны.)

– Понятно. – Ольжана пожала плечами. – Дорога сегодня была сложная, это правда. Устал?

Он ещё держался и говорил с ней на «вы», однако сама Ольжана то и дело сбивалась на «ты». Лазар подыграл: устал, но день того стоил. Вот чем закончился!.. Ольжана продолжила ворковать с чародейским созданием, хотя оно уже начало расслаиваться на солнечные лоскутья. Лазар отложил совершенно ненужную ему хал-азарскую книгу – (на самом деле, она даже была не про колдовство, так, для прикрытия: сделать вид, что читает), – и понял с пугающей ясностью: ещё немного, и он поверит, что действительно смог бы прожить счастливую жизнь. Совсем без мести. Даже насквозь больной, прошедший через плен и побег, войну и чуму, голод и ненависть, знающий, что ничего бы этого не случилось, если бы Йовар его не поломал.

А эта вера губительна.

– И кто такой хороший получился? – Ольжана внимательно осматривала своё творение. – Кто почти как настоящий? – Вскинула голову и попросила: – Подождите ещё немного, ладно? Я скоро закончу и оставлю вас отдыхать…

Лазар махнул рукой.

– Не торопитесь.

Там, где Ольжана легонько щипала кота, вылетал сноп жёлтых искр. Щёки её раскраснелись, глаза задорно заблестели.

Лазар одёрнул себя: глупец! Если бы он не затеял свою месть, он был бы ей совсем не нужен. Ольжана влюблена в него только потому, что вынуждена спасаться от его же чудовища, – ей страшно и одиноко, а Лазар единственный, кто находится рядом. Ольжана не самая способная колдунья, но девушка рассудительная – в спокойные времена ей бы и в голову не пришло связаться с бродячим калекой-башильером.

И от этого стало неожиданно обидно.

Ещё немного, и кот окончательно растворился в воздухе.

– Ну вот, – вздохнула Ольжана, поднимаясь. – Червь-то подольше прожил. Это потому, что кот крупнее? И умнее?

Да, но, чтобы показаться менее знающим, Лазар задумчиво протянул:

– Наверное…

Ольжана села к нему на кровать.

Улыбнулась.

– Спасибо, что помогаешь. – Она положила ладони ему на виски и большими пальцами погладила переносицу. – У-у, не хмурьтесь, брат Лазар. Всё, теперь – отдыхать!..

Зря он погрузился в размышления при ней. Пока Ольжана легко его оправдывала, и ему даже не нужно было стараться. Но не станет же он искушать судьбу?

Она поцеловала его, и в голове Лазара снова заметались беспокойные непоследовательные мысли. Ольжана хотела тепла, и её расстраивало, если он вёл себя отстранённее, чем можно было бы ожидать по другим его словам или поступкам. Только Лазар и так слишком сильно её к себе привязал. А ей ведь потом строить свою жизнь дальше – выходить замуж, в конце концов, и Ольжана не так раскованна и свободна во взглядах, чтобы отнестись к их странным отношениям как к легкомысленному приключению. Сделать ей больнее сейчас, чтобы было легче потом, – или наоборот?..

Что о нём самом? Настолько ли он себялюбив, чтобы воспользоваться её нежностью? И настолько ли чёрств, чтобы отказать себе в этой радости?

Да когда в последний раз женщина смотрела на него так участливо и восхищённо? Точно не после того, как его изуродовал Йовар.

– Что-то ты совсем раскис, – заметила Ольжана, опаляя горячим дыханием его ухо. – Всё, всё…

Вместо того, чтобы согласиться с ней и отправить её спать, Лазар обнимал её и рассеянно гладил по спине – шершавая расшитая безрукавка, мягкая рубаха… Потом его рука взлетела выше, к Ольжаниной шее, и он погрузил пальцы в её остриженные волосы. Ольжана покрыла шрамы на его лице дорожкой коротких поцелуев. Тяжело дыша, Лазар заметил, что так она обдерёт все губы о его щетину, но Ольжана только посмеялась.

– Не самое страшное в жизни.

Он прижал её к себе крепче, уткнулся носом ей в шею. От Ольжаны пахло мылом и тёплой кожей – по-человечески простой и до болезненного приятный запах.

Лазар осторожно обхватил её предплечья и отодвинулся.

– Вы правда хорошо постарались сегодня, – сказал он хрипло. – Но сейчас вам нужно пойти отдыхать. – Качнул головой в сторону окна. – Дороги ещё сильнее размоет, придётся выехать рано…

Ольжана понимающе кивнула.

– Конечно. – Она освободилась из его рук. – Доброй ночи.

И когда она ушла, Лазар отбросил книгу на стол и растянулся на кровати.

Нужно заканчивать с этими метаниями, сказал он себе строго. У него сейчас одна задача, и отвлекаться от неё не следует – даже если хочется.

Ратмила вышла из Тержвице с глазами на мокром месте, но Юрген ничего не спрашивал: не его дело, о чём она разговаривала с Йоваром.

– Вот и всё. – Ратмила улыбнулась им с Хранко. – Давайте прощаться.

Ну, попрощались. Юрген не обманывался: вышло скованно и нелепо. Ратмила уезжала, как уехала пятнадцать лет назад, а они оставались, но так и должно было быть. У них своя жизнь, а у Ратмилы – своя, и как только Йовара заковали в цепи, госпожа Кажимера решила, что большинству незачем оставаться на озере.

Ратмила словно бы хотела сказать что-то ещё, но перевела взгляд с Юргена на Хранко и смешалась. Да, подумал Юрген, лица у них последнее время были одно хуже другого. Хранко осунулся ещё сильнее, постоянно был задумчив и хмур, точно уже ощутил на себе тяжесть новых обязательств. Кажимера разрешила ему и другим воспитанникам Дикого двора выходить за пределы колокольни, но настоятельно не советовала покидать озеро, пока не поймали Сущность из Стоегоста. «Конечно, я ничего не могу тебе запретить, – сказала Кажимера Хранко, – раз ты теперь чародей Драга Ложи». Юргену не получалось отделаться от мысли, что она смотрела на Хранко как на ребёнка, который влез в одежду взрослого и пытался убедить всех вокруг, что он тоже матёрый колдун. Любопытно, так ли она смотрела на юного Грацека много лет назад?..

– Что ж… – Ратмила сцепила пальцы. – До свидания, мальчики.

Хранко неуклюже её приобнял – за последние дни он словно бы стал длиннее, нескладнее и по-птичьи острее, как ворон, нахохлившийся на нашесте. Юрген сгрёб Ратмилу руками и услышал, как та пробормотала ему на ухо: «Странно… как странно».

Да. Всё было странно. Заявление Йовара. Скоропалительное разбирательство. Спешное посвящение Хранко в чародеи Драга Ложи, и… Юрген не хотел признавать, но его коробило и это: Йовар передал Дикий двор Хранко. Не ему.

Все знали, что Йовар относился к Юргену с особым теплом, однако выходило, что как преемник он оказался недостаточно хорош. Юрген ни с кем это не обсуждал – даже подумать стыдно, только… Может, порой он вёл себя не так рассудительно, как поступил бы Хранко, но Юрген хоть что-то делал, пока Хранко сидел подле Йовара, – конечно, гораздо легче судить со стороны, с высоты птичьей жёрдочки.

Он резко дёрнул плечом. Довольно.

Ратмила спустилась в лодку, где её дожидалась скучающая панна Ляйда, одетая по-дорожному, с собранным заплечным мешком. Это Ляйда привезла Ратмилу в Тержвице, и она же обещала вернуть её домой – Юрген утешался тем, что вместо неё Кажимера не отправила Уршулу. Хоть какая-то радость.

Юрген махнул на прощание. Лодка отплыла.

Хранко сел на ступени и рассеянно поболтал в воде кончиками пальцев.

– Что дальше?

Юрген приподнял брови.

– А я почём знаю? – Хмыкнул. – Ты ж у нас за главного. Вот и решай. – И сам поразился, как мерзко это прозвучало.

Хранко приподнял голову и заправил за ухо чёрную прядь.

Сощурился.

– Я про то, пойдёшь ли ты к Йовару. Я-то у него сегодня был. – Качнул головой в сторону домов неподалёку, где теперь обосновались чародеи Драга Ложи. – Или вернёмся… туда.

– А. – Чтобы скрыть неловкость, Юрген опустил глаза. – Да. Схожу к нему. Но ты меня не жди.

И не оборачиваясь, скользнул в соборную тьму.

Первые дни после того, как Йовара заковали, тот провёл в полудрёме. Хранко покопался в книгах, которые увёз с собой из Чернолесья, и наворожил для него помощников из тумана, лишайника и лунного света: это были небольшие создания, напоминавшие теремных шишимор. Йовар, конечно, обругал их, как оклемался, и ворчливо объяснил Хранко, что нужно в них исправить. Теперь в его распоряжении всегда были слуги, помогавшие по хозяйственным нуждам. Шишиморы приносили ему воду и пищу, помогали умываться и менять одежду, и Йовар хоть и бурчал, наверняка был ужасно благодарен Хранко за какую-никакую независимость. Йовар мог повелевать шишиморами голосом или крохотной искоркой чар, которая осталась ему доступна даже в железных цепях. (Это удивило Юргена, но Йовар огрызнулся: мол, развалюха Нимхе что-то и закованной наколдовать могла, чем он хуже?..) Сам Юрген наворожил вокруг Йовара плотную завесу, чтобы учитель не болтался в цепях на виду у любого, кто вздумает сунуться в собор, и сейчас остановился у этих полотен, свитых из ночной темени. Спросил, может ли зайти.

Йовар хрипло отозвался: да.

Он был подвешен за руки. Запястья и предплечья почти до локтя почернели, словно обуглились, и покрылись коркой отторгавшейся кожи. У ног сновали три носатые шишиморы – сморщенные и маленькие, в треть человеческого роста; Йовар велел им уйти, и они шмыгнули сквозь прорезь в завесе.

– А-а, – протянул Йовар. – Ты.

Он посмотрел на Юргена из-под тяжёлых век. Со дня, как его заковали, у Юргена с ним не вышло ни одного осмысленного разговора – Йовар или отбрёхивался, или засыпал. Может, так ему было легче выдерживать постоянную боль – замыкаться в себе, оставаясь наедине с чарами, которыми он больше не мог пользоваться в полную силу.

– Пришёл наконец-то. – Йовар усмехнулся в бороду. – Давно тебя не было…

– Я приходил к тебе вчера вечером.

Йовар приподнял голову.

– Да? – Удивился. – Может, может…

Он постарался повести плечами, и в ответ цепи жалобно лязгнули. Йовар приподнял одну руку и с усилием, насколько мог, опустил вторую, протянул её к Юргену. Велел:

– Подойди.

Юрген подчинился, хотя и не знал, зачем. Он до сих пор смотрел на Йовара так, будто не верил, что это происходило наяву. Думал ли он когда-нибудь, что увидит его в таком плачевном состоянии? Борода всклокочена: шишиморы до неё не дотягивались, а ученикам Йовар не велел себя касаться. Тёмная рубаха на груди была в пятнах от пролитой воды и пищи. И как шишиморы не пытались навести вокруг чистоту, всё равно пахло затхлостью, словно в темнице.

Йовар коснулся виска Юргена кончиками пальцев. Бестолковый нежный жест, стоивший большого труда, – Юрген подумал, что его так расчувствовал приход Ратмилы.

– Хранко-то чаще у меня бывает, – заметил Йовар, убирая руку. – Спрашивает. Советуется. А ты…

– Ты сам меня выгоняешь, если я прихожу.

Йовар фыркнул.

– Ну а как ни придёшь, начинаешь отчитывать и выспрашивать, зачем, мол, да почему… – Он чуть согнул ноги и устало покачался в цепях. – За надом. Устроит такой ответ?

Юрген неопределённо пожал плечами. Йовар окинул его долгим внимательным взглядом.

– Ты даже не хочешь узнать, почему я отдал двор Хранко, а не тебе?

Юрген вздрогнул. Фу, неужели прямо на лбу написано?.. Глупость и малодушие – переживать об этом в такие времена.

– Хранко старше меня и умнее, – сказал он. – Рассудительнее. Осторожнее.

К его удивлению, Йовар лающе рассмеялся – да так, что цепи опять затряслись.

– Умнее… – Йовар скривился от боли и постарался больше не дёргать руками. – Рассудительнее… Хранко чересчур осторожен. Настолько чересчур, что предпочитает сидеть на месте… – Он помотал головой. – Нет, не в этом дело… Зато он честолюбивый парень, правда? И давно хотел попробовать власть на зубок.

Юрген ошарашенно признался:

– Я тебя не понимаю.

– Да что тебе понимать, дружок. – Осоловелые глаза Йовара вновь осмотрели его от макушки до пят. – Думаю ли я, что ты справился бы с двором хуже, чем Хранко? Нет, не думаю. Но это сейчас Хранко в тревогах и сомнениях. Был бы совсем другим, если бы я назвал твоё имя. – Повёл подбородком. – Может, Хранко продержался бы пару лет, а потом принялся бы раскольничать… Нет, такого добра нам не нужно.

Йовар невесело усмехнулся.

– Хранко бы не смирился с тем, что глава двора – не он. А ты смиришься. И будешь защищать всех как раньше.

Юргена словно кипятком обдало. С одной стороны, впору радоваться, что Йовар счёл его достойным даже такой тяжёлой ноши, а с другой… Точно использовали. Всё равно Юрген, как верная собачонка, будет носиться по делам Дикого двора, и иной жизни ему не нужно.

– Как с тобой после этого не переговариваться? – Юрген скрестил руки на груди. – Столько плохого произошло… А мы так и не выяснили самое главное.

Йовар насупил брови.

– Только попробуй опять сказать про Чеслава.

– Конечно. – Юрген скривился. – Лучше взять вину на себя, а не перепроверить, сумел ли он выжить!

– Довольно. – Йовар громыхнул цепями и приблизился к Юргену на полшага. – Сколько тебе говорить, что это не мог быть он?

– А кто тогда? – спросил Юрген дерзко. – И вправду – ты? – Указал на кандалы. – Да лучше до последнего доказывать, что это наша Букарица всё затеяла, чем отрекаться от двора и гнить здесь заживо!

Йовар побагровел, но Юрген не дал ему разразиться бранью. Подошёл ещё ближе – хотя, может, и стоило бы побояться, как бы Йовар не огрел его цепями, – и зашептал быстро и чётко:

– Всё ещё можно исправить. Не хотел говорить раньше, пока люди не разъехались… и пока ты был не в себе… – Прочистил горло. – У меня есть кинжал, который режет чёрное железо.

Ещё красный от гнева, Йовар просипел:

– Откуда?

– От дочери Грацека. Но это неважно. – Юрген подался вперёд насколько мог, сильнее понизил голос. – Я могу тебя выпустить. Ты будешь свободен, слышишь? Только тебе всё равно придётся отыскать виновного, чтобы не…

– Замолчи, – процедил Йовар. – Замолчи сейчас же. Ты хоть понимаешь, что несёшь?

Юрген отшатнулся.

– Если я сбегу, ваши головы полетят как грибные шапки. – Йовар зло сплюнул на пол. – Да и за кого ты меня принимаешь? Чтобы я от Кажимеры по лесам прятался?

– Йовар, послушай…

– Не смей, – зашипел он, – даже размышлять об этом! Это неразумно!

У Юргена кровь зашумела в ушах.

– А подвесить себя в Тержвице, – уточнил он, – как тушу на мясницкий крюк, – разумно? Между прочим, тот, кто это всё затеял, всё ещё на свободе! А ты – ты за него сейчас отдуваешься, и нам всем приходится, потому что мы вынуждены мириться с последствиями!..

Гр-рах! Цепи громыхнули так, что чудом с потолка не сорвались.

За завесой испуганно взвизгнули шишиморы.

Перекошенный от ярости, Йовар теперь твёрдо стоял на ногах.

– Принеси мне птицу Хранко, – приказал он. – Живо!

Юргену показалось, что это он ему, но за его спиной шишиморы засуетились ещё слышнее. Вскоре одна из них, запутавшись в пологе, выкатилась Йовару под ноги. В трёхпалых ручках – больше у Хранко наколдовать не получилось, – шишимора сжимала одного из воронов.

– Ты же всё думаешь, что это Чеслав, да? – спросил Йовар придушенно. – Ты думаешь, мне стоило побольше скидывать вину на своего бывшего ученика и поменьше защищать вас, нынешних?

Ворон Хранко, такой же горделивый, как и его хозяин, вырывался из ручек шишиморы. Юргену пришлось помочь ей и подхватить птицу самому.

– Если не Чеслав, то кто?

– Мне плевать, Юрген. – Йовар осклабился. – Я знаю, что это не я. И не вы. И не Чеслав. Мне нужно было сделать всё, чтобы моих учеников не перерезали, как цыплят, – всё, даже повисеть на мясницком крюке.

– Тогда…

– Закрой рот! – брызнул слюной Йовар. – Ты и так уже сказал достаточно. Подай мне ворона.

Юрген удивился, но замолчал. Он знал: в цепях Йовар мог лишь зажигать крохотные искры, не более. Зачем ему ворон? Неужели наворожит колдовское послание?

– Как я устал от тебя и твоей болтовни про Чеслава. – Йовар протянул палец к ворону, и с него на оперение стрельнул блик чар. – Ах, сука… – Кожа на его запястье треснула, и в расщелине влажно блеснула кровяная чернота. – На, Юрген. Любуйся.

Рыкнул от боли.

– Это не письмо. Это моё воспоминание. Иным способом я тебе его сейчас не покажу.

Юрген поражённо посмотрел на птицу.

– Я сказал: любуйся. – Йовар глядел на него с прищуром. – Давай.

И Юрген коснулся оперения.

Даже сотворённое в кандалах, воспоминание Йовара отличалась живостью – Юрген вдохнул лесной воздух. Чернолесские деревья качались за его спиной, а впереди текла река, и у её берега лежало… нечто.

Юрген бы не назвал себя неженкой, к тому же недавно на его глазах Сущность из Стоегоста растерзала Баргата. Чудовище распороло Баргату живот и проломило грудь, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас увидел Юрген. В приречной грязи лежала оторванная рука. И кровь, кровь вокруг… Неужели из человека может вылиться столько крови?

Да и на человека похоже не было. Скорее на изломанную груду костей и мяса. Чеслав лежал, и его нога была вывернута под неправильным углом, а штанину на середине бедра прорывал желтоватый осколок кости. Позвоночник был скручен и смят, из-за чего голова оказалась почти на уровне живота. Лицо заливала кровь: единственным, что Юрген смог разглядеть, был раскрытый глаз, и весь белок в нём багровел от лопнувших сосудов.

Юргена замутило.

К Чеславу подошёл медведь и парой ударов скатил его с берега в воду. Одной лапой проехал прямо по распоротой спине, а другой толкнул ногу, из-за чего сломанное бедро искривилось ещё сильнее… Река всплеснулась.

На поверхности вздулись красные пузыри.

…К-кар! Юрген сжал ворона слишком сильно, и тот вырвался из его рук, оцарапав гнутым когтем.

– Ну? – Голос Йовара – как сквозь подушку. – До сих пор думаешь, что Чеслав мог выжить и устроить всё это?

Юрген втянул воздух. Бородатое лицо перед ним ещё было расплывчатым, неясно-грозным.

– Зачем? – спросил Юрген сдавленно. – Зачем было убивать его так?

Йовар тоже смотрел на него, не отрываясь. Что он видел сейчас на его лице? Отвращение? Страх? Разочарование? Юргену казалось, что всё вместе.

– Я не знаю, – ответил Йовар наконец.

Юргена зазнобило.

– В смысле – не знаешь?

– Я не знаю, – повторил Йовар, – почему решил убить его в медвежьем теле. Наверное, так было сподручнее.

– Сподручнее?

– Я разозлился на него.

– За что?

В глазах Йовара промелькнуло странное выражение, и у Юргена сердце оборвалось.

– Ты не помнишь, – предположил он.

– Да, – кивнул Йовар. Он вновь ослабил ноги и повис на цепях. – Я не помню. Он поднимал умертвий на погосте.

– Ты говорил, что убил его за это.

– Не совсем. – Йовар посмотрел на витражное окно, которое Юрген поместил в его огороженное завесой пространство: нарочно, чтобы Йовар мог знать, что происходило снаружи. – Он… Он выглядел слишком самодовольным. Может, он что-то мне сказал. Или посмотрел не так…

Свой смех Юрген услышал словно бы со стороны – надсадный, болезненный.

– Ты разорвал человека за неправильный взгляд.

Йовар даже не стал оправдываться.

– Он рос слишком опасным, – проговорил глухо. – Слишком неуправляемым и сильным. Я бы всё равно его убил. Не в этот день, так позже.

Юрген не понимал, почему никак не мог прекратить смеяться, хотя у него уже заболела грудь.

– Зато теперь ты знаешь. – Йовар осторожно повёл затёкшими руками. – Выжить он не мог.

Юрген согнулся, упёрся ладонями в колени. Перед глазами всё ещё стоял речной берег, и в грязи всё так же лежала оторванная рука.

– Поэтому ты и не хочешь бежать, да? – Юрген выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Ты знаешь, что на самом деле достоин этих цепей.

Выражение лица Йовара резко переменилось, и из отца, кающегося перед сыном, он превратился просто в свирепого колдуна.

Рявкнул:

– Пошёл вон.

Следующие дни Ольжана только и делала, что лежала в кибитке и отрешённо смотрела наверх. Она с трудом заставляла себя выйти на привалах, чтобы размять ноги, а некогда обычные вещи – купание или стирка – теперь требовали недюжинных сил.

С того злополучного дня Ольжана перестала и разговаривать с Лале, и вести любые совместные дела. Поначалу Лале желал ей доброго утра и пытался начать беседу, но быстро понял, что ничего этим не добьётся, и с тех пор держался на расстоянии. Просто оставлял для Ольжаны еду, которую готовил, – (Ольжана, разумеется, ничего не просила), – и ночевал снаружи, а не на соседней лавке. Лето уже не было тёплым настолько, чтобы безмятежно спать на земле, и раньше бы Ольжана никогда не позволила такому случиться, но теперь ей было всё равно. Пусть спит где хочет, если решил не заезжать на постоялые дворы. Видимо, сейчас Лале думал: раз раскрылся Ольжане и вернул себе чародейскую силу, чудовище ему больше не помеха. Он чаще останавливал кибитку и всё больше позволял отдыхать себе и лошадке, а Ольжана продолжала проваливаться в тягучую бездеятельность.

У неё мелькала мысль, не сбежать ли, но куда бы она пошла? Всё равно не сумеет рассказать о Лале. И вряд ли успеет улететь далеко, прежде чем её сцапает чудовище. Поэтому Ольжана, лёжа на узкой лавке без движения, как покойница, часами слушала цокот копыт и скрип колёс. Постепенно она осознала: ей ужасно хочется обсудить с Лале всё, что происходит, – не с нынешним Лале, а с тем, прежним, который был ей дорог, – и тогда на Ольжану навалилась такая тоска, что хоть вешайся.

Она не чувствовала себя преданной. Она горевала, как после гибели близкого человека, – вот он был, смешной и понимающий, а вот он исчез. Но по-прежнему осталась потребность сидеть рядом с ним, держать его за руку, делиться с ним шутками и невзгодами, и поэтому Ольжана не помнила, когда в последний раз ощущала себя настолько одинокой.

Неизвестно, сколько бы ещё Ольжана избегала любых взаимодействий с новым Лале, если бы у неё не начались крови. Это было даже смешно: что бы ни происходило с телом Ольжаны, оно работало на зависть исправно, и никакие тревоги не мешали ему кровить каждую луну. В другое время Ольжана бы восхитилась своим крепким здоровьем – в конце концов, её тело со всем справлялось на славу. Оно выносило долгое путешествие и чудесно, хотя и не без помощи чародеев Двора Лиц, оправлялось от нападений чудовища, но сейчас его деревенская живость оказалась совсем не к месту. Купаться и стираться в одних только речках стало невыносимо.

Так, на привале Ольжана выбралась из кибитки и села у костра. Она хмуро посмотрела на Лале – тот готовил еду – и откашлялась. Прокрутила в голове заготовленные слова и спросила:

– Мы теперь всегда будем останавливаться в лесах?

Лале поднял на неё удивлённый взгляд. То ли не ожидал, что она с ним заговорит, то ли сам вопрос его поразил, и Ольжана пояснила:

– Мне нужно искупаться в бане.

– Как скажете, – быстро ответил Лале. – Сегодня заночуем на постоялом дворе. Пойдёт?

Ольжана кивнула и поднялась. Мысленно присвистнула: надо же, какой любезный! Как на постоялый двор отвезти, так пожалуйста, а как чудище своё поганое усмирить…

– Ольжана…

Она обернулась. Чего, мол?

Лале выпрямился, бросил ложку в скворчащую сковороду.

– Если вам что-то нужно, – сказал он, – не стесняйтесь просить меня об этом.

Ольжана скорчила печальную ухмылку. Ей нужно, чтобы Сущность из Стоегоста изловили, а Лале подвесили на цепях в Тержвице вместо Йовара, – но сейчас Ольжана тщательно следила за языком. В этот раз она даже ответ не придумывала. Не будет же огрызаться, как дерзкая малолетка!.. Поэтому лишь промолчала и залезла обратно в кибитку.

На удивление, Лале сдержал слово, и за световой день они успели доехать до какого-то постоялого двора с баней. Там Ольжана наконец-то сумела почувствовать себя сносно: она вымылась почти что в крутом кипятке, соскребла с тела ороговевшую кожу и вычесала из остатков кудрей весь лесной сор. Одеваясь, она размышляла, как бы ей быстрее поесть и, лишний раз не пересекаясь с Лале, лечь спать.

Разумеется, получилось по-другому.

Лале дожидался её в главном зале – за столом у стены; как только Ольжана вошла, Лале призывно махнул ей рукой. Ольжана не удержалась и скривилась – что, неужели им нужно сидеть вместе? Время позднее, так что свободного места хватало. С другой стороны, одёрнула себя Ольжана, с чего это она должна избегать Лале? Он принёс ей горе, а значит, ему положено испытывать неловкость, не ей.

Ольжана пересекла зал, и Лале указал ей на стул напротив.

– Сядьте сюда, пожалуйста.

Ольжана подчинилась. Посмотрела на Лале тяжёлым взглядом – дескать, ещё пожелания будут? Но Лале больше ничего не сказал, и Ольжана принялась за еду, – она была жутко голодна. И пока она зачёрпывала холодную похлёбку, в груди тоскливо царапало: о Тайные Люди, сколько раз они так же сидели во всевозможных тавернах, корчмах и шинках. Они разговаривали, и смеялись, и сонно зевали, и тогда Ольжане казалось, что ничего не может быть страшнее чудовища, суда Тержвице или разбойников на дорогах. Как же она не замечала, что всё это время ей нужно было бояться именно своего спутника?

Мерзавец, подумала Ольжана горько. Мало того, что из-за него она потеряла спокойную жизнь, косу и доброе имя. Что больнее: она потеряла любимого и друга, – пожалуй, самого дорогого и важного за всю её двадцатидвухлетнюю жизнь.

Ольжана не сразу заметила: сам Лале едва притрагивался к еде. Он делал вид, что поглядывал на неё, – а на самом деле изучал кого-то за её спиной. И когда Ольжана захотела обернуться, предостерёг:

– Не надо.

Лале задумчиво постучал пальцами по столешнице. Только тогда Ольжана увидела на его руке перстень и задумалась: из настоящего ли он чёрного железа? Превратил ли Лале себя обратно в дахмарзу, когда вновь облачился в подрясник, или предпочёл оставить колдовскую силу? Пожалуй, Ольжане показалась, что этот перстень – о, сколько раз она смотрела на руки Лале… – был тусклее и серее, чем обычно.

– За тем столом, – сказал Лале негромко, отпивая из кружки, – сидят двое мужчин. Они чересчур живо нас рассматривают, и вид у них не менее душегубский, чем у прошлых преследователей.

Ольжана передёрнула плечами. Что, опять?..

– В любом случае, – продолжил Лале, – бояться вам нечего.

«А тебе?» – могла бы спросить Ольжана. Не этого ли добивался пан Авро – чтобы Лале поколдовал на глазах у случайных зевак?

Лале непосредственно рассмеялся, будто она рассказала ему какую-то шутку. Ну конечно, каков притворщик… Не хотел, чтобы душегубы поняли: он их заметил. Ольжана зло прикусила себе щёку. Она ведь видела, много раз видела, как держался Лале, когда дело принимало дурной оборот. Почему же не заподозрила, что он – самый страшный волк во всей округе?

Лале ещё улыбался, но взгляд был невесёлым, острым.

– Что бы ни случилось, – предупредил он, – не вмешивайтесь.

Ольжана вздохнула. Любопытно, разбойники встретили их случайно или выследили, даже несмотря на ночёвки в лесах? Тут же начала прикидывать: этот постоялый двор стоял обособленно. До ближайшего местечка – неизвестно сколько. А чуть отойдёшь от дороги, попадёшь в борожские чащи, и ищи-свищи… Людей в зале немного, но есть. Вмешаются ли они, если при них сомнительные люди привяжутся к башильеру и его спутнице? Вряд ли, мало кто полезет на рожон. Однако если увидят, что этот башильер – колдун… О, позже растрезвонят это на много вёрст окрест. Хватит и одного говорливого языка, чтобы слух расползся, как пламя – по стогу сена.

Ольжана услышала за спиной поскрипывающие шаги. Пахнуло пивом и потом – почти как в прошлый раз.

– Здоро-ово. – На стул между ней и Лале плюхнулся мужик. Второй остановился за спиной Ольжаны, и от этого вдоль позвоночника пробежали мурашки.

Лале округлил глаза, словно и вправду удивился.

– К-кто вы такие?

Ольжана поразилась. Он что, и вправду притворился, что заикнулся от испуга?

Мужик – щербатый, с рыжей щетиной и мягким южным говором, – облокотился о стол и смерил Лале насмешливо-вызывающим взглядом. Передразнил:

– К-кара твоя, монашек. – Перевёл взгляд на Ольжану. Глаза у него были водянистые, в сеточке алых сосудов.

К горлу подкатила тошнота. А если тот, что за её спиной, положит руку ей на плечо или стиснет грудь? Ей и тогда надо не вмешиваться?

Лале охнул.

– Вы от пана? – заговорил он сбивчиво и тихо. – От пана Мариуса, да? У нас с ним… с ним… случилось недопонимание…

Рыжий крякнул от смеха.

– Видать, недопонимание у вас серьёзное! – Потянулся к кружке Лале, отпил из неё. Сморщился и сплюнул обратно. – Фу… Это что, вода?

Лале подался вперёд, закинув локти на стол, и заговорил ещё быстрее:

– Г-господа хорошие… Оставили бы нас в покое. Я башильер. Мой орден богат, и я вам заплачу. Я отдам вам всё, что пожелаете.

Мужчина, стоявший за спиной Ольжаны, шагнул вперёд и вбок, и она смогла его рассмотреть: рослый, черноволосый и курчавый. Он протянул к ней руку и провёл по её шее пальцем.

– Прям-таки вшо? – уточнил он шепеляво, и Ольжана даже не смогла отшатнуться: застыла, как каменная.

Лале сузил глаза, но говорить продолжил как раньше, – жалобно и просяще:

– Мои деньги в кибитке, а кибитка – в сарае у конюшни…

Незнакомцы переглянулись, и на губах рыжего появилась самодовольная ухмылка. Дурачины, подумала Ольжана. Конечно, они решили, что монах, ничего не соображая от страха, подставился и сам позвал их туда, где будет проще зарезать его, забрать его деньги и что угодно сотворить с его девкой.

– Ну пошли поглядим. – Рыжий встал. Настороженно обернулся, но люди в зале на них не смотрели – или делали вид. Какая им забота, если одни неизвестные уходили с другими? Даже потасовки не было.

Ольжана хотела было остаться, но курчавый поманил её за собой.

– Нет, дорогуша. Идём.

Ольжана встретилась взглядом с Лале. Тот показал глазами на выход.

Если в зале незнакомцы ещё держали себя в руках, то за порогом стали развязнее. Курчавый пристал к Ольжане и всю дорогу до сарая выспрашивал, как её зовут и всегда ли она такая сердитая. Ольжана молчала и внимательно смотрела себе под ноги – боялась, что навернётся в темноте, и Лале вместо неё ответил, что она немая. Рыжий, поторапливая, несколько раз пихнул Лале в плечо и заявил, что если деньжонок у монаха окажется мало, то ему распорют брюхо.

– Уж тебе хватит, – отозвался Лале.

Никаких смотрителей у конюшни не оказалось, хотя Ольжана наивно надеялась, что кто-то должен был бдить за лошадками постояльцев. Только залаяли цепные собаки, да сарайчик, куда Лале с вечера пристроил кибитку, оказался заперт на простой деревянный засов – вот и вся охрана. Но если обычно Лале находил человека, который бы послеживал за его кибиткой, то, видно, вернув себе чародейскую силу, потерял в этом надобность. Может, решила Ольжана, он наложил на кибитку какой-нибудь обморочный сглаз, которому его обучил ещё Йовар.

Лале нарочно долго возился с засовом, и в итоге отпер его рыжий. Он же зашёл в сарай первым.

– А если ты солгал, – посулил зло, – и никаких денег у тебя нет, то я отрежу тебе язык.

– Как же нет, – проблеял Лале, дожидаясь курчавого с Ольжаной: тот захотел было помедлить и зажать её у дверей, но Лале ухватил Ольжану за руку и втащил внутрь, подтолкнул к углу.

– Чё девку забираешь? – ощетинился курчавый.

Как только он перешёл порог, дверь захлопнулась, но ни курчавый, ни рыжий не обратили на это внимания.

Крыша сарая прохудилась, и сквозь неё просвечивало звёздное небо. Причём показалось, что звёзды стали светить ярче, отбрасывая на кибитку длинные серебряные полосы. Ещё бы, подумала Ольжана: Лале был близорук, и наверняка ему удобнее колдовать, видя противников.

Ольжана прижалась к шершавой стене, надеясь стать как можно незаметнее.

Сарай был небольшим, и задок кибитки почти полностью прилегал к дальней стене. Лале махнул рукой.

– Спереди тоже можно залезть. Только я хромой, не смогу… Под правой лавкой – тюк. В тюке лекарские травки и кошель. Бери всё, что захочешь.

Рыжий глянул через плечо и погрозил кулаком:

– Если там столько монет, что и разговор заводить не стоило, я твою рожу разметелю в хрючево!

Лале равнодушно прибавил:

– Лезь-лезь.

Рыжий вскарабкался на место возницы и перегнулся через лавку в саму кибитку. Обмяк и нырнул вперёд.

Раздался глухой удар.

Ольжана угадала: обморочный сглаз. Но в другое время вор, конечно, полез бы не через возничье место и рухнул бы рядом.

– Чё щас было? – Курчавый шагнул вперёд, и Лале к нему обернулся. – Иво, ты чё там…

Сарай осветил колдовской огонь, свитый из звёздного сияния.

Лале вытянул руку и сжал перед собой воздух. На горле курчавого вспенились чёрные чары, повторяющие очертания пальцев. Курчавый оступился, заметался, отшатнулся – (Ольжана предусмотрительно отступила подальше), – и со всей силой шарахнулся о стену.

Он засипел, и Лале чуть разжал пальцы. Спросил холодно:

– Кто послал?

Удивлённые глаза курчавого налились слезами и в серебряном свете казались огромными и блестящими, как начищенные монеты.

– Ты… – Выдавил, ощупывая свою шею. – Шам шкашал… пан…

– Как выглядел?

– Молодой… ш чёрными ушами…

Курчавый мало того, что шепелявил, так ещё и задыхался, и пан, о котором он говорил, вместо чёрных усов заимел чёрные уши. Это не было смешным, и Ольжана не знала, что на неё нашло, но от напряжения она прыснула.

Лале глянул в её сторону, однако тут же вернулся к курчавому.

– Имя как?

– Не шнаю… Ты шам шкашал…

– Мало ли что я сказал, – перебил Лале раздражённо и теснее сжал пальцы. – В кибитку лезь.

Курчавый замотал головой, и чары на его горле вспенились сильнее.

– Лезь в кибитку, – процедил Лале с ненавистью, – или я тебя задушу.

Будто он иначе его не задушит.

Качаясь, курчавый на нетвёрдых ногах подошёл к кибитке. Лицо у него было синим и потерянным – Ольжана подумала, что перемена в безобидном монахе была для него что бочка, неожиданно выбитая из-под ног висельника. Может, если бы курчавый почуял в Лале опасность, то изначально был бы собраннее, – а сейчас…

Лале то слегка расслаблял пальцы, то сжимал плотнее, и курчавый, подтянув себя на руках, завалился на скамью возницы.

– Внутрь лезь, – велел Лале. И снова глянул на Ольжану.

Курчавый, должно быть, уже терял сознание, и забраться в кибитку оказалось для него непосильным делом. Когда он шлёпнулся на скамью и завис так, головой вниз, то внезапно захрипел ещё сильнее. Но не захлопал по шее, а наоборот, притянул руки к груди, и Ольжана увидела, что те усыхали и чернели. Курчавый скрючился, и когда Лале сжал кулак, то задрожал напоследок и затих – с двумя маленькими лапками, похожими на куриные.

Из ниоткуда взялся ветер, раздул полог кибитки.

– Вы как? – спросил Лале.

Ольжана всё так же прижималась к стене. Облизнула пересохшие губы.

– Там, второй… – сказала она. – Он ведь ещё не мёртв.

Лале резко дёрнул плечом.

– Я спросил, как вы, а не как второй ублюдок. С ним я тоже разберусь.

Потом Лале поднялся на ступеньку кибитки и, помогая себе заклятым ветром, окончательно перевалил мёртвого курчавого через скамью – внутрь, на тело рыжего. Раздался сдавленный стон, и Лале взобрался ещё выше. Поставил на скамью здоровое колено и заглянул в кибитку. Поводил руками.

Внутри завыли. Раздался звук разбитых склянок, и Лале сдавленно выругался. Долго это не продлилось – вскоре замолчал и рыжий, и Лале, задёрнув полог, спрыгнул на землю и сказал:

– Садитесь вперёд. – Он тяжело дышал, на взмокшем лбу вздулись вены. Ему явно непросто далось ворочанье трупа с последующей расправой. – Я… – Задохнулся. – Приведу Сэдемею. Уедем сейчас.

Ольжана не стала спорить, хотя на дворе стояла глухая ночь. Дождалась, пока Лале запряжёт лошадку, и села с ним рядом. Кибитка выехала из сарая и, тяжело покачиваясь, вывернула на большак. Правда, утоптанной дорогой долго наслаждаться не пришлось: Лале ожидаемо направился в лес.

Из всех тёплых вещей у Ольжаны с собой был лишь большой плотный платок, и она закуталась в него, как в плащ. Лесная темень навевала дурные воспоминания: Ольжана настороженно вглядывалась в лохматые деревья.

Отъехав достаточно далеко, Лале остановил Сэдемею и вытащил тела из кибитки. Ольжана осталась сидеть на месте и, что происходило, понимала только по звуку: тяжёлое дыхание, звук удара о землю… Ольжана смотрела на небо, усыпанное звёздами, и на чёрные верхушки елей. Глубоко дышала, стараясь успокоиться, но получалось плохо. А если сейчас явится чудовище, сумеет ли Лале его отогнать? Захочет ли он его отогнать – или решит, что Ольжана слишком много знает? Одно дело – убить её самому, а другое – просто не вмешиваться…

Пахло как в Чернолесье – древесно-травяной, влажный запах. Вдалеке ухал филин.

Лале покончил с телами и вернулся на место возницы. Утёр лицо рукавом, отпил воды из бурдюка. Предложил Ольжане, и та отказалась, хотя в горле у неё давно пересохло.

Они поехали дальше, и Лале – то ли от усталости, а то ли неизвестно ещё от каких чувств – пробрало на разговоры.

– В первый раз пан, отправивший к нам душегубов, был с рыжими усами. Теперь – с чёрными. – Издал невеселый смешок. – Наверняка должен быть ещё и со светлыми. Так что простите, Ольжана, но пока мы на постоялые дворы ни ногой.

Ольжана промолчала.

Лале крепко сжимал поводья и изогнулся, чтобы снова утереть щёку плечом.

– Фух, – выдохнул он. – Может, это и выглядит просто, но на деле эти чары от Нимхе – как оружие, ни больше ни меньше. Не всякого получится убить или ранить, и чем сильнее человек, тем тяжелее. Сильнее – во всех смыслах… И внезапность, конечно, работает на руку.

Ольжана не знала, что ей ответить, поэтому на всякий случай опять промолчала.

Лале метнул на неё взгляд.

– Что, – спросил он, – вы теперь совсем со мной разговаривать не будете?

Это прозвучало сварливо-устало и несколько обиженно, и Ольжана вскинула брови. Забылся, что ли? Если он сейчас чувствовал себя утомлённым спасителем, то следовало напомнить: эти ублюдки угрожали Ольжане только потому, что Лале затеял свою месть.

– О чём мне с тобой разговаривать? – спросила холодно. – О том, сколько ещё я должна пережить, пока всё это наконец-то не закончится?

Тоже вышло резко. В конце концов, она с ним наедине в ночном лесу – и неизвестно, как далеко его чудовище.

Лале рассеянно погладил затылок. Помедлил, вслушиваясь в цокот Сэдемеи, и сказал:

– Вообще-то мне не нравятся чужие страдания. Да, я бы хотел, чтобы страдал Йовар, но другие… даже разбойники, которые меня оскорбляют… нет, это не приносит мне удовольствия, если хотите знать. Но мне тяжелее сдерживаться, когда обижают вас.

Ольжана едва не закатила глаза. Хорошо, что Лале не огрызался на неё в ответ и не припоминал, что встретился с душегубами, выполняя её прихоть, но… Серьёзно? Пытаться умаслить её сейчас – после всего, что сделал?

«Значит, обижать меня может только твоя тварь?» Слова покрутились на кончике языка, но Ольжана сумела их проглотить.

– Ольжана. – Лале снова задержался на ней взглядом. – Я виноват перед вами и, конечно, не имею права жаловаться. Но я хочу, чтобы вы знали: всё это никогда не было мне в радость. Мне нужно было признаться вам раньше, чтобы не бояться разоблачения и спокойно отгонять от вас чудовище. И мне не стоило привязывать вас к себе.

Ольжана сжала губы.

Лале смотрел только на дорогу.

– Я о многом жалею, – сказал он тихо, – но не о том, что чересчур сильно к вам прикипел.

«Видать, недостаточно, иначе бы давно всё закончил». Ольжана уставилась на свои руки.

– Вы замечательный человек, и время, проведённое с вами, было одним из лучших в моей жизни. – Помолчал. – Наверное, я даже рад, что сумел испытать к вам то, что обычно испытывают не переломанные люди.

Ольжане захотелось его ударить. Как это низко – давить на её больные точки. Лале ведь догадывался, насколько ей одиноко, – и говорил красивые слова, больше подходящие герою иофатских баллад. Она столько ждала от него хоть какого-то признания, и Лале сделал его, только испортив всё, что можно, и скинув с себя бремя притворства.

Как бы Ольжане ни было плохо, она не купится на его вкрадчивый голос и внимательный взгляд. О, она многое могла бы ему сказать! Про его жертв, про себя, про то, что он не смеет требовать от неё никаких разговоров. Ведь если она и ответит, то только то, о чём потом пожалеет. Сейчас бы скрипнула зубами: «Я думаю, что твоим чувствам ко мне – грош цена, и слушать про них не желаю». Но лес был такой тёмный… Даже если он напоминал ей Чернолесье, колдовать было бессмысленно: Лале управлялся с чарами Дикого двора явно лучше неё.

Лале переложил поводья из одной руки в другую. Освободившимися пальцами поскрёб подбородок.

– Я никогда не мог понять, – признался он, – что вы вообще во мне нашли. Без колдовства-то… Без колдовства я просто бродячий калека-монах.

– Без колдовства, – произнесла Ольжана сухо, – ты был лучшим мужчиной в моей жизни.

Даже в темноте Ольжана разглядела, как Лале сжал поводья в кулаках. Подумала: хватит с неё этих бесед. Однако внутри кибитки наверняка до сих пор пахло чужими немытыми телами – тогда Ольжану обязательно стошнит.

Сэдемея остановилась прямо посреди леса.

Ольжана поражённо застыла.

В темноте фигура Лале – пугающая, смутно-зловещая. Но вдруг он сгорбился и с силой растёр себе лицо ладонями.

– Ольжана, – сказал он с хрипотцой, – Ольжана… – Подался к ней. – Я не знаю, что могу сделать для вас сейчас, но не хочу, чтобы вы страдали, не хочу, чтобы вы мучились…

Ольжана отодвинулась на край скамьи.

– Оставь меня в покое, – сказала она. Добавила про себя: «И держи себя в руках, даже если тебя разнуздала расправа над двумя подонками».

Сэдемея фыркала и пряла ушами.

У Ольжаны в животе неуютно защекотало. Как Лале к ней наклонился – она почти ощутила его горячее дыхание… Зря, наверное, она сказала про чувства к нему прежнему. В нынешнем состоянии Лале может не понять, насколько он ей сейчас омерзителен.

– Если ты меня тронешь, – проговорила Ольжана сипло, – я живой тебе не дамся, ясно?

Лале выпрямился.

– Длани. – Голос у него изменился и из нежного стал бесцветным. – Вы настолько плохо обо мне думаете? Вы правда верите, что я могу вас к чему-то принудить?

– А что не так? – Ольжана скрестила руки на груди. – Разве ты не принудил меня дать свою глупую клятву?

Лале растерялся.

– Я же о другом…

– Я прекрасно понимаю, о чём ты, – отрезала Ольжана. – Раньше я и мысли не допускала, что ты можешь создать чудище, дерущее людей направо и налево. Почём мне знать, на что ты ещё способен?

Лале не ответил, только медленно покачал головой. Натянул поводья, и Сэдемея мягко зашагала по тропе.

Хотя бы здесь он послушал Ольжану и действительно оставил её в покое – молчал следующие несколько часов, пока они ехали по лесу.

Только что всё Тержвице бурлило, как огромный котёл, а после суда внезапно затихло. И от этой тишины становилось тошно.

Многие колдуны покинули озеро. И простые приглашённые, и чародеи Драга Ложи – Грацек с учениками запрягли исполинскую железную повозку и отправились обратно в Кубретское господарство. Юрген видел, как они уезжали: тело Баргата, завёрнутое в белый отрез ткани, положили на дно, – а потом чудовища на бортах задышали пламенем, и кони понесли вперёд.

Даже госпожа Кажимера, и та на время вернулась в Стоегост – посмотреть, как без неё справляется город. Куда-то отлучился и пан Авро. Юрген пытался найти хотя бы его, но Мореника сказала, что у него «небольшие дела». Юрген мысленно проворчал: разве ворожить над ловушкой для чудовища – не его главное дело? Куда запропастился?..

Юрген не понимал, как ему поступить. Все видели в Йоваре преступника – а если и не все, узнать это было невозможно. Поэтому Юрген и надеялся поймать пана Авро, и поэтому ему не хотелось беседовать ни с Йоваром, ни с Хранко, ни с другими воспитанниками Дикого двора: всё нагоняло тоску.

Одна радость – Кажимера оставила Уршулу бдить за порядком в Тержвице.

Это-то Юргена и спасало.

– Думаю, скоро Авро будет у себя. – Уршула взъерошила ему волосы. – Если уже не приехал. Вельмира видела его сегодня в деревне, а раз Авро показался в своём настоящем теле, значит, больше не занят ничем важным.

Юрген поудобнее устроил голову на её коленях.

– Он все свои загадочные «дела» ведёт в чужих телах?

Уршула пожала плечами и погладила лоб Юргена.

– Ты правда надеешься, что и они с госпожой не верят в вину Йовара?

Юрген не знал, на что он на самом деле надеялся.

– Может быть. – Он осторожно выпутался из её рук и сел на кровати. – Спасибо, что поделилась новостями.

Уршула передразнила:

– «Спасибо, что поделилась новостями». – Фыркнула. – Как важно.

Юрген догадался: порой Уршула всё равно подозревала, что он с ней из корысти. Как ей объяснить?.. Да, она часто бывала ему полезна, но Юрген проводил с ней время совсем не из-за этого. Он легонько дёрнул её за кончик косы.

– Да, – отозвался он. – Ты могла бы не говорить мне всего этого. Но говоришь. И как мне тебя не благодарить?

– Ну хватит. – Уршула отвернулась. – Разлился тут соловьём.

Юрген чмокнул её в щеку.

– Я прихожу к тебе совсем не за новостями о Драга Ложе.

– Разумеется. – Уршула хмыкнула. – Однако так я наверняка выгляжу краше в твоих глазах.

Она по-прежнему ему не доверяет, понял Юрген. Просто он ей нравится – и она позволяет себе делать ему приятное, но постоянно напоминает: это не потому, что он вскружил ей голову.

Может, поэтому она и не сразу сказала ему про Авро – выжидала, не спросит ли сам.

– Если ты хочешь застать Авро в шатрах, самое время бежать к нему, – посоветовала Уршула. – Я не знаю, куда он ещё решит запропаститься. Лучше подождать, чем опять его упустить.

Юрген согласно кивнул.

– Так и есть. – Он посмотрел на её строгое лицо, освещённое тёплым колдовским огнём комнаты, и внезапно на него нахлынула нежность. Он так расчувствовался, что чуть не сказал, что любит её – (какие громкие, совершенно неподходящие сейчас слова!) – и вместо этого сжал её руку. – Я могу прийти к тебе потом?

Уршула нарочито равнодушно поджала губы.

– Конечно.

Юрген поцеловал её в пробор.

– Спасибо. – Улыбнулся. – Тогда до встречи.

Быстро собравшись, он вышел из домика Уршулы, запрыгнул в лодку и направил её к плавучим шатрам Двора Лиц – те мерцали на фоне потемневшего неба, как лилово-розовое витражное стекло. У большого шатра, вышитого особенно причудливыми сказочными зверями, он услышал знакомые голоса.

– Добрый вечер! – звонко поздоровался Юрген и придержал ткани, закрывающие вход. – Как поживаете?

На подушках сидели Мореника и Чарна. Юрген совсем этому не удивился: недавно Чарна решила, что лучше поможет Двору Лиц создавать ловушку для чудовища, чем будет маяться от скуки. Да, она не владела искусством пана Авро, но простые вещи оказались ей доступны – и так она стала подмастерьем Мореники. Сейчас обе девушки возились с чародейским веществом, которое напомнило Юргену не то тесто, не то глину: Мореника свивала из неё блестящие нити, закручивающиеся вокруг запястий Чарны, точно пряжа.

– Замечательно, – ответила Мореника. И тут же предупредительно воскликнула: – Осторожно!

Юрген едва не наступил на зеркало, лежащее меж других подушек.

– Тайные Люди… – Он вздохнул. – Зачем вам столько зеркал? – Опустился на подушки и покрутил зеркальце в пальцах. – Их у вас столько, сколько, наверное, перьев на полу в Кажимериных теремах.

Чарна хитро сощурилась.

– А ты прям знаешь, сколько и чего в Кажимериных теремах.

Юрген прикусил язык. Он ничего не говорил однокашникам про Уршулу, но ему казалось, все давно уже догадались, к кому он ходит, – не дураки ведь.

– Будешь что-нибудь есть-пить? – предложила Мореника. А когда Юрген вежливо отказался, прицокнула языком: – И правильно. У нас особо ничего и нет. Все заняты, поэтому и забывают, что еда сама по себе не появляется даже у колдунов.

Юрген посмотрел на них с любопытством.

– А что вы делаете? Всё так же – поддельную Ольжану?

– Ага. – Мореника обвила запястья Чарны блестящими нитями. – Умница. Так и продолжай, чтобы не слиплись… – Вернулась к Юргену: – И что значит «всё так же»? Попробуй-ка сделать точный слепок человека за такое короткое время! Двух Ольжан и родная мать не должна различить, не то что чудовище.

– Думаю, – подала голос Чарна, – чудовище обхитрить сложнее.

Юрген поднял ладони в защищающемся жесте.

– Да я просто спросил.

– То-то же. – Мореника ему погрозила. – Так зачем ты пришёл? Просто поболтать?

– Не совсем. – Юрген задумчиво почесал кончик носа. – Как дела у пана Авро? Не возвращался ещё?

Бровь Мореники поползла вверх.

– Совсем недавно вернулся. Ты случайно так попал? Или кто-то из наших успел рассказать?

Юрген замялся, и Мореника в ответ расхохоталась.

– Ладно. – Она отодвинула от себя чашу с неизвестным Юргену веществом. Ребром ладони отрезала тянущуюся из чаши нить, осторожно забрала у Чарны колдовскую пряжу и ловко свила её в тугой клубок. Поделилась: – Потом мы придадим этим нитям фактуру и цвет.

Юрген понятия не имел, что это значило, но в речи Мореники то и дело проскальзывали тачератские слова, которыми она описывала свою волшбу.

– Перерыв, – сообщила Мореника Чарне, зажала клубок под мышкой и поднялась с подушек. Ноги её были босыми, и на одной щиколотке звякнул браслет. – Идём, Юрген. Отведу к пану Авро. Не мучить же тебя…

Юрген поплёлся за ней, как собака на привязи, и мимоходом помахал Чарне. Мореника вывела его через другой выход – она откинула полог, и Юрген увидел, что на расстоянии полупрыжка находился соседний шатёр. И в который раз поразился тому, что между шатрами здесь – не земля, а перекатывающаяся озёрная вода, которая сейчас, вечером, напоминала тёмно-синий хал-азарский ковёр.

В этом шатре сидели колдуны Двора Лиц. Тоже на подушках, и тоже занимались непонятными Юргену делами: сначала показалось, что они вязали или шили, но потом Юрген присмотрелся. Чародеи мяли в пальцах комья того же тестоподобного вещества, из которого Мореника свивала нити, и вбивали в них крохотные колышки.

– Что они делают? – спросил Юрген шёпотом.

– А. – Мореника махнула. – Заготовки для суставов.

Прозвучало так беспечно, будто само собой разумеющееся.

Юрген кивнул, но переспрашивать не решился.

Прежде чем перепрыгнуть в третий шатёр, Мореника по-особому потянула полог, и за тканями послышался тонкий звон.

– Да-да. – Голос пана Авро. – Заходите!

Мореника пропустила Юргена вперёд, сама шмыгнула следом.

Вряд ли это были покои пана Авро – скорее одна из его личных мастерских. Вместо подушек здесь стояли низкие савайарские кресла и несколько столов, заваленных бумагами и книгами. Пан Авро крутился у одного из них и, хотя выглядел донельзя просто – в льняном балахоне и мягких домашних туфлях, – двигался торопливо, точно ещё не совсем успел разобраться с делами. «Да, – подумал Юрген. – Он правда вернулся совсем недавно».

– Морени-ика, радость моя. – Пан Авро подхватил несколько листов бумаги. – Как ты вовремя… Возьми, пожалуйста. Пока вы все были заняты, Якша вызвался подготовить несколько чертежей для остова нижних конечностей. Мальчик он, конечно, старательный, но… – Покачал головой и всучил Моренике листы. – Проверь за ним, будь добра.

– Хорошо, мастер. – Мореника свернула чертежи и заткнула их за пояс. – Юрген хотел с вами поговорить.

Светлые глаза пана Авро скользнули по лицу Юргена.

– А-а… – Погладил лоб. – Ладно. Оставь нас тогда. И спасибо за помощь. Слышал, за то время, пока меня не было, ты с лихвой подготовила нам сырья.

Мореника поклонилась полушутливо.

– Рада стараться. – Она посмотрела на Юргена и спросила словно бы у обоих сразу: – А сейчас точно хорошее время?..

– Всё в порядке. – Пан Авро кинул одну книгу на другую. – Спокойнее пока не станет.

Юргену стало совестно. Это он не знал, чем заняться, а у чародеев Двора Лиц кипела работа. Может, и ему следовало податься в подмастерья?..

Когда Мореника ушла, пан Авро указал на кресло.

– Присаживайся. – Он быстро вчитывался в бумаги и раскладывал их на несколько стопок. – Что стряслось?

Юрген сел и почувствовал себя совершеннейшим дураком. Потом напомнил себе: Йовар страдает сутками напролёт, – а значит, и разговор этот откладывать не стоило.

– Вы мудрый человек, пан. – Юрген прочистил горло. – И я верю в вашу проницательность.

Пан Авро глянул на него поверх бумаг.

– Здорово, – отозвался он. Послюнявил палец и перелистнул чертежи: Юрген увидел наброски человеческой головы и какие-то расчёты. – Я очень люблю, когда меня хвалят, но сегодня эту ступень мы можем пропустить.

Он всё убрал и жестом пододвинул к себе другое кресло. Устроился напротив Юргена.

– Итак?

Юрген облизнул губы.

– Тогда, на суде, вы пытались защитить Йовара. Вы хотели отговорить его от признания.

Пан Авро пожал плечами.

– Хотел.

– Вы не верите, что это он создал чудовище, – сказал Юрген утвердительно. – А значит, вы хотите выяснить, кто стоит за этим на самом деле.

Пан Авро вздохнул.

– Друг мой, пока что есть множество других вещей, которые требуют моего внимания. К сожалению, их никто не сделает, кроме меня.

– Да, я понимаю. – Юрген и правда понимал. – Но Йовар обвинён несправедливо, и каждый день, который он проводит в цепях…

– Йовар, – перебил пан Авро, – всегда был горячей головой. А на суде он превзошёл сам себя. – Развёл руками. – Ему не следовало говорить то, что он сказал, и теперь даже я не знаю, как ему помочь.

Юрген с надеждой заглянул ему в лицо.

– Есть я. И пока вы занимаетесь ловушкой для чудовища, я могу быть вашими руками и ногами, чем хотите. – Юрген наклонился вперёд. – У вас ведь наверняка есть мысли, кто стоит за всем этим. И я не прошу вас устраивать разбирательства, я… – Выдохнул. – Я прошу натолкнуть меня на след.

Пан Авро помолчал.

Над ними медленно и важно проплыл шар колдовского огня.

– Ты храбрый юноша, – сказал пан Авро наконец. – И Йовар должен тобой гордиться. Но ты переоцениваешь мой разум…

– Нет. – Юрген замотал головой. – Нет, нет. Если вы скажете, что у вас нет ни единого предположения, я вам не поверю. – Он стиснул подлокотники, и кресло под ним скрипнуло. – Неужели вы кого-то боитесь? Кажимеру? Или создателя чудовища? Или…

– Тише, друг мой, тише. – Пан Авро успокаивающе повёл ладонью. – Я понимаю, как сильно ты жаждешь помочь Йовару. Но хочешь совет?

Он поманил пальцем, и Юрген бессознательно потянулся к нему.

– Побереги себя и своих однокашников. – Пан Авро внезапно нахмурился. – Не перебивай. Послушай.

Он заговорил тихо и жёстко:

– Ты даже не представляешь, как сильно Йовар всё запутал. Шутки ли – отказаться от клятв Драга Ложи и признаться в убийстве чужого ученика… Всё это сковало его куда сильнее, чем железные цепи.

– Если найдётся настоящий создатель…

Пан Авро хмыкнул.

– Я не уверен, что это спасёт Йовара.

Юрген насупился.

– Не понимаю. Наоборот, всё встанет на свои места.

– Может быть. А может, и нет. – Пан Авро грузно приподнялся в кресле и тоже наклонился вперёд. – Кем станет Йовар, если мы с тобой прямо сейчас пойдём и разомкнём его кандалы?

Юрген не понял вопроса.

– Тем же, кем и был…

– Прям уж. – Пан Авро цокнул языком. – Он больше не чародей Драга Ложи и не глава Дикого двора. Если мы его освободим, он станет вольным колдуном, Юрген. Могущественным вольным колдуном, которого больше не сдерживает ни один закон Драга Ложи.

– Но Хранко может передать ему двор обратно…

Пан Авро крякнул.

– Двор – это что? Кожаный мячик, чтобы перебрасывать его друг другу? – Хитро сощурился. – И почему ты так уверен, что твой друг охотно расстанется с новоприобретённой властью?

Юрген опешил.

– А как иначе?

Пан Авро рассмеялся, но смех его вышел совсем невесёлым.

– Слишком много условностей, мальчик. Слишком много… Никакая клятва не свяжет чародея, подобного Йовару, так, как связывали клятвы Драга Ложи, – мы тут, знаешь ли, не лыком шиты и ещё давно прикинули, что к чему. Мы создали колдовские законы, по которым наши дворы жили последние пятьдесят лет, не для того, чтобы сейчас играться с ними… Но право слово, этот разговор совсем не для тебя.

Погрозил пальцем.

– То, что я сказал тебе сейчас, должно остаться между нами. Ясно?

Юрген потерянно огляделся.

– Да что же теперь… Совсем не искать создателя чудовища?

Пан Авро задумчиво причмокнул губам.

– Искать, – отозвался он. – Однако не надеяться на это слишком сильно. И если ты пришёл за советом, я своё дело сделал: тебе стоить не лаять на тени, а до поры залечь на дно. Хотя и не думаю, что ты меня послушаешь.

Юрген с силой растёр виски. Он хотел, чтобы его мысли были ясными, но витиеватая речь Авро сбивала с толку.

– Вы знаете, кто создал чудовище? – спросил он хрипло.

Пан Авро удивился.

– Если бы я знал наверняка, – спросил он в ответ, – разве я бы не рассказал всем об этом?

– А не наверняка? – упорствовал Юрген.

Он захотел выжать хотя бы одно имя, хотя бы намёк на него…

Ему показалось, что пан Авро смотрел на него оценивающе. Спросил себя: о чём он думал? Примерялся, можно ли ему доверять?

– Я осознаю, какой вес имеют мои слова. – Пан Авро погладил подбородок. – Я не спешу обвинять кого бы там ни было, потому что цена ошибки высока. И как я сказал тебе, сейчас я…

– …больше занят мастерской. Понятно. – Юрген кивнул. – Ладно. Всё равно спасибо.

Он скрипнул зубами от досады: ну и что? Поджидал-поджидал пана Авро, а ничего не добился. Бестолковый разговор.

Юрген поднялся и, вежливо попрощавшись, собрался уходить.

– Знаешь, я… – Пан Авро задумчиво двигал пальцами, будто перебирал невидимые бусы. – Привык не отказываться от помощи, если мне её предлагают.

Юрген замер у входа.

Пан Авро слегка к нему повернулся.

– Если что-то придёт мне на ум, – пообещал он, – я дам тебе знать.

Простые слова, но внутри неожиданно разлилось облегчение.

– Конечно, – выпалил Юрген. – В любое время. Я буду тут.

– Хорошо. – Пан Авро улыбнулся. – Славного вечера, Юрген. А я теперь, с позволения, вернусь к работе.

Перед глазами – алая пелена.

Лазара швырнули об пол. Что-то сварливо сказали по хал-азарски, но слов было не разобрать. Лазар чуть приподнял голову, и тогда чужая рука вцепилась ему в волосы на затылке, вжала лбом в ворс ковра.

– Достаточно.

Вот это Лазар понял.

Хватка на затылке ослабла.

Один из стражников заговорил снова – быстро, лающе, и из его речи Лазар выхватил только слова «меченый» и «чародей». Глаза заливало кровью, и с каким бы наслаждением Лазар вытер их сейчас!.. Однако руку ему выкрутили и обвязали цепочкой из чёрного железа – чтобы было тяжелее колдовать. Запястье окольцовывала боль, но Лазара ли пугать болью?..

– Подними его, – велел второй голос, так отличающийся от булькающего стражникова.

Лазара вновь потянули за волосы, оторвали от пола и заставили замереть на коленях. К горлу прижали кинжал.

– Неужели, – удивился спокойный голос, – он настолько опасен?

Опять – быстрая хал-азарская речь. Тут уже Лазар догадался: рассказывали, как именно он, однорукий узник-башильер, решил бежать из зиндана – и как сопротивлялся, когда его обнаружили.

Лазар не собирался даваться хал-азарцам живым. Он так долго подготавливал побег и так надеялся, что сможет дать достойный отпор. В конце концов, он мнил себя не последним из чародеев. И когда, просчитав всё, что только можно, выпустил из иглы колдовскую силу и начал действовать…

О, он не ожидал, что всё закончится так глупо. Что на подмогу тамошним стражникам прибегут ещё их соратники-колдуны, и что он – он, всю жизнь полагающий, что уж в волшбе-то он кое-что смыслит! – окажется распластанным на чьём-то ковре.

Разбитые губы свело от досады. Вот тебе, подумал Лазар, и матёрый колдун. Видел бы его сейчас Йовар – расхохотался бы. Дескать, зря я его опасался: ничего-то он на самом деле не стоит.

Сколько он пробыл без сознания? К кому его привели?..

– Откуда ты такой взялся? – спросил спокойный голос.

Было тяжело смотреть сквозь кровь и нарастающий отёк, но Лазар попытался сосредоточиться. Напротив него стоял мужчина – не стражник и не тюремщик, а кто-то другой. Вельможа?

– Только дёр-рнись, – зашипели на ухо. – И я тебя пр-рирежу, иофатская свинья!

Лазара не обрадовало даже то, что он вновь стал понимать все слова. Выплюнул:

– Ну, режь.

Исчезла вся его обыкновенная учтивость, пропала сдержанность… Его изловили в битве, как зверя, а значит, больше ничего не имело смысла. Он не смог вырвать себе свободу – толку теперь разговаривать?

Стражник хотел что-то ответить, но мужчина, которого Лазар принял за вельможу, властно махнул рукой.

Лазар с усилием проморгался. Вельможа был лет сорока, в просторных одеждах песочного цвета – и с таким лицом, какого Лазар давно не видывал. Ни у тюремщиков, ни у заключённых не было подобных холёных лиц: красивых, с коротко подстриженной бородкой. Волосы незнакомец тоже носил короткие и не прятал их ни под тюрбаном, ни под чалмой, отчего его вид казался домашним.

Зачем Лазара к нему притащили? На потеху?

– Стража сказала, что ты лекарь. – Вельможа шагнул вперёд, разглядывая его. – Лекарь-монах. А теперь получается, что ты ещё и чародей.

Говорил он плавно, низким бархатным голосом, – и такого выбора слов Лазар давно в зиндане не слышал. Видно, и вправду хал-азарец был из высшего сословия.

Лазар промолчал. Побитое тело болело. Запястье жгло, а теперь и на шее ныл новый порез.

– Ещё стража сказала, что ты бился, как шайтан, и тебя с трудом усмирил целый отряд. – Вельможа склонил голову, и Лазар понял, что ему было любопытно. – Кто ты?

Вместо ответа Лазар зло выдохнул сквозь зубы. Он что, игрушка какая?..

– Отвечать! – рявкнул тот стражник, что держал кинжал у его горла. Другой лязгнул оружием. Сколько их вообще рядом?.. Кажется, двое.

– Тише, тише. – Вельможа положил руку себе на грудь. – Я тоже лекарь-чародей. Люди зовут меня достопочтенным Залватом из Шамбола, если моё имя что-то тебе говорит.

Ничего ему это не говорило.

– Чего ты хочешь от меня, Залват из Шамбола? – процедил Лазар.

Из-за разбитого рта слова вышли не такими чёткими, как обычно, и Лазар с ужасом напомнил себе того, восемнадцатилетнего, только очнувшегося от расправы в чертогах Нимхе. Он слегка вздрогнул, потому что стоять на коленях уже было невыносимо, – и лезвие углубило порез на его шее.

Залват приподнял брови.

– Я задал тебе вопрос, – напомнил он. – И хочу получить на него ответ.

Лазар с раздражением хмыкнул. Рассказал: так и так, зовут его Ла́ле, он лекарь из ордена башильеров, год назад взятый в плен в Хургитане.

– С каких пор меченые жрецы принимают на службу колдунов? – спросил Залват.

Лазар буркнул:

– Они не знали.

Залват окинул его недоверчивым взглядом.

– Меченые жрецы проверяют своих послушников чёрным железом.

Кровяная дорожка пересекла бровь, вновь пробежала по веку – щекотно и липко. Лазар удержался, чтобы не покачнуться снова, и почувствовал, как из желудка поднялась тошнота. Да, на удары стража не скупилась.

– Я превратил себя в дахмарзу, – бросил Лазар устало, – чтобы их провести. – Сглотнул, подавляя волну дурноты. – Я не выдал себя тюремщикам, чтобы в зиндане меня содержали не как колдуна. И чтобы потом я мог бежать.

– Почему же ты вообще попал в плен? – поразился Залват.

Лазар тяжело вздохнул. Ну как ему объяснить, что тогда он прикинул: из Хургитана ему всё равно живым не выбраться? Его взяли в плен вместе с другими башильерами, и Лазар не решился раскрыть себя при них. И он прекрасно осознавал: даже если одолеет хал-азарцев, далеко по пустыне не уйдёт ни в человечьем теле, ни в оборотничьем – тем более, что и у него-волка не хватало лапы.

– Долгая история.

Залват пригладил каштановый ус.

– Послушай, Лале из ордена башильеров. Я знаю всех могущественных чародеев в этом городе. И про тебя я хочу узнать… – Развёл руками. – Но думаю, сейчас тебе нелегко отвечать на мои вопросы.

Он щёлкнул пальцами.

Лазара вздёрнули с пола и усадили на топчан. Голова закружилась, но Залват что-то сказал – и внезапно мир для Лазара стал чётче, а боль притупилась. Тут уже получилось разглядеть убранство: и кофейный столик перед ним, и ещё один топчан напротив… Похоже, покои для приёма гостей. Лазар мысленно удивился: и его – окровавленного, грязного, – сюда?

– Освободить, – проговорил Залват, – пока не велю. В конце концов, ты даже не мой пленник.

Лазар мысленно хмыкнул. Ну и зачем это всё? Он поёрзал на месте, надеясь устроиться так, чтобы заломанную руку тянуло поменьше.

Стражники встали за его спиной, и Лазар затылком ощутил их настороженный взгляд.

Залват опустился на топчан напротив. Сказал таким тоном, какого требовала учтивая беседа:

– У меня к тебе предложение. Ты расскажешь мне всё о себе – кто ты, где учился чародейству и как попал в орден, откуда узнал про дахмарзу… А я, если сочту твою историю достойной, замолвлю о тебе слово перед эмиром, да будут благословенны его годы, и, возможно, тогда тебя не повесят.

Лазар сипло рассмеялся. От этого грудь закололо – не слишком помогал обезболивающий морок, насланный этим лекарем-колдуном.

Залват выгнул бровь.

– Что тебя веселит?

Лазару стало невыносимо забавно от мысли: наверняка он был потрёпанным и страшным, как каторжник. Если он и сохранил в тюрьме остатки своего скромного башильерского очарования, то точно растерял их в бою, и сейчас сидел – в шрамах и кровоподтёках, перекошенный, как горбун, из-за того, что ему стянули за спиной единственную руку. И рядом был этот человек, хозяин богатых покоев, – он пах масляными духами, а из-под полов его одежд выглядывали острые носки узорных туфель. И он просил у Лазара его историю, точно тот был красавицей из хал-азарских сказок, чьи речи могли выкупить помилование.

А ещё Лазар оценил, как ловко ему ничего не обещали. «Если сочту». «Возможно, не повесят». Но он был слишком устал и зол на себя, чтобы принимать правила игры.

– Я здесь не для твоего развлечения. – Осклабился. – Пусть обо мне рассказывают те, кто меня схватил. Тебе и их историй хватит.

Стражник за спиной Лазара выругался и потянулся к его плечу.

По губам Залвата скользнула лёгкая улыбка.

– Нет-нет, оставь его. – Хитро сверкнул глазами. – Что я слышу: ты говоришь с самодовольством? Может, я ещё должен тебя бояться?

Лазар поднял на него тяжёлый взгляд. Глупый, бахвалистый, лощёный человек!.. Лазар так долго скрывал от всех свои способности и так губительна была горечь его нынешнего поражения, что он признал: да, он хотел, чтобы его боялись.

Цепочка на вывернутой руке приглушала чародейскую силу, но всё же Лазару требовались кандалы помощнее. Заклятия, может, ловко и не совьёшь, зато…

Он резко завалился набок, переваливаясь через подлокотник топчана. Стражник даже не успел чиркнуть кинжалом, когда Лазар уже вывернулся волком. Руку-лапу обожгло болью, точно кожу разом стянуло, – однако теперь на ковре лежала лопнувшая цепочка из чёрного железа.

Боль, боль, боль. Что ему – в первый раз, что ли?

Лазар зарычал. Пусть помучаются напоследок! Да, и у его оборотничьего тела были увечья, и вдобавок он сейчас ранен – но всё равно сможет порвать парочку сухожилий, прежде чем его окончательно утихомирят.

Ближайший к нему стражник выругался, вытянул кривую саблю… Второй сделал шаг вперёд, и Лазар предупредительно клацнул зубами. Он уже предвкушал, как пропорет шаровары на его голени, но услышал другой рык.

Не свой.

Чужой.

С топчана спрыгнул тигр. Ловко приземлился на мягкие лапы, лениво махнул хвостом.

Ну да Тайные Люди, подумал Лазар. Что сегодня за день такой… Не может же настолько во всём не везти: почему-то он даже не предположил, что лекарь-вельможа превратится в хищника опаснее и крупнее его самого.

Даже в нынешнем состоянии Лазар понял: этот чародей превосходно владеет своей оборотничьей формой. Он проворно напрыгнул на Лазара, заставляя того перекатиться чуть ли не к верху брюхом, – и от удара вернуться в человеческое тело.

Тигриный рык перешёл в мягкий грудной смех.

– Очаровательно, – заключил Залват, тоже превратившись. – Нет-нет, не надо его трогать.

Лазар перевернулся на живот. Опёрся ладонью о ковёр и неуклюже постарался сесть. Стражники тут же оказались рядом – но, как и было велено, бить не стали.

Остроносые туфли Залвата оказались почти на уровне его глаз.

– Если ты хочешь погибнуть, – проговорил он удивлённо, – кто я такой, чтобы мешать этому?

Лазар всё же умудрился приподняться. Правда, встать на ноги оказалось непосильной задачей – так и остался сидеть, грузно упираясь рукой в пол.

Он угрюмо глянул на Залвата, но ничего не ответил.

– Однако, – продолжил Залват, – историю своей жизни ты мне всё равно должен.

Лазар обтёр разбитое лицо.

– Да какое тебе дело до моей жизни?

Залват сощурился.

– Я учёный, – ответил он с достоинством. – Собирать знания – моя работа.

Лазар медленно посмотрел на стражников. На него вдруг навалилась страшная усталость, и теперь не хотелось ни драться, ни грубить.

– Ладно. – Лазар втянул воздух. Залват мельком кивнул стражникам, и те, тут же подхватив Лазара с пола, бросили его на топчан; глаз с него не спускали. Залват же, напротив, выглядел обманчиво-расслабленным.

Он вытащил из-за пояса колокольчик и позвонил. Должно быть, подозвал слугу.

– Всё же ты беглый пленник, – объяснил Залват, – так что пока я не предложу тебе ни вина, ни кофе. Только воду.

Лазар легко бы выпил и яд.

Кто-то появился в дверях. Залват бросил отрывистую фразу, которую Лазар не разобрал, и вскоре в комнату шмыгнул мальчик с подносом. Он оставил на кофейном столике прозрачный кувшин и несколько пиал и выскользнул вон. А Залват тем временем тихо переговорил со стражниками: это Лазар тоже не разобрал – он не всегда мог понимать каждое слово на хал-азарском.

Кувшин сам по себе наполнил одну из пиал, и та подплыла к Лазару по воздуху – чудо из восточных сказок. Лазар стиснул её грязными пальцами.

– Так что же. – Залват опять сел на топчан напротив и улыбнулся тонкой кошачьей улыбкой. Словно учтивый хозяин, он первым отпил из своей пиалы. – Я слушаю.

Лазар равнодушно посмотрел на дребезжащую водную гладь. Осознал, до чего же пересохло у него в горле, и одним махом опустошил пиалу. Даже если его решили отравить, что с того? Хуже не будет.

С чего ему начать свой рассказ? Его называют Лазаром или Лале, но ни одно из этих имён не было дано ему при рождении. Ему почти двадцать пять лет. Он из страны, название которой в Хал-Азаре никто не может выговорить; нет, он не иофатец.

И так – слово за слово – он начал выкладывать всю свою жизнь незнакомому хал-азарскому лекарю. В какой-то момент Залват отправил стражников бдить у дверей – то ли окончательно убедился, что Лазар не представляет для него угрозы, то ли подумал, что могучих северных чародеев лучше обсуждать с глазу на глаз.

Он принял монашество. Он привёл на костёр Айше из Хургитана. Он остановил карательный мор. Он превратил себя в дахмарзу.

Лазар осознал, что никому ещё не рассказывал о себе столько, – он говорил и говорил, и под окном, занавешенным тонкими тканями, удлинились полосы теней. Залват слушал его, время от времени задавал вопросы и задумчиво крутил в пальцах пиалу – когда он зажёг колдовской огонь, чтобы осветить их лица, в стеклянных гранях заиграли мерцающие разноцветные огоньки. И всё от этого стало казаться ненастоящим, как длинный сон.

Неудивительно, думал Лазар. Всё же он страшно устал за сегодня, и теперь в нём не осталось ни пустоты, ни злобы. Только лёгкое удивление: надо же!..

Лазар ведь считал, что его жизнь совсем бестолковая – а вот сколько времени ушло на то, чтобы её описать.

Над горами сходились тучи. Дело было к дождю, но внезапно сквозь сизую толщу пробился луч, преломился в замковом окне и дразняще мазнул Ляйду по лицу.

Ощущалось как благословение далёкого солнечного божества. В Стоегосте у этого божества даже было имя – «госпожа Кажимера», – но Ляйда сомневалась, что его чтили у Грацека.

Ляйду привели на вершину одной из башен – в просторную комнату. Стены здесь увешивали гобелены, изображавшие виды Кубретских гор, а на столе лежали свитки и куски неизвестной породы. Ляйда решила, что это место – вроде рабочего чертога Грацека: не кузница, но и не личные покои.

В прошлый раз Ляйду принимали не здесь, а в огромной пустой трапезной. Любопытно, что бы это значило? Стало хуже или лучше?.. Та встреча прошла на удивление спокойно – Ляйда принесла приглашение на суд в Тержвице, и Грацек повёл себя совсем не так сурово, как ожидалось. Но теперь, после гибели Баргата… Кто знал, куда всё повернёт?

Грацек сидел за столом и, хмурясь, читал письмо госпожи Кажимеры. Ляйда ждала и молчала, одновременно с этим разглядывая самый большой гобелен: на тёмно-синем фоне – картина птичьей охоты. Горы вышили серым и оттенили зелёным травяным узором. В комнате Грацека ощутимо не хватало цветов, которые причитались Горному двору, – багряного и коричневого, – хотя чему удивляться? Двор создал не Грацек, и цвета, должно быть, выбирал не он. И только свои комнаты мог украсить как угодно.

Ляйда сцепила пальцы за спиной. Бесшумно походила вдоль стены. Значит, всё-таки хорошо, что её позвали сюда – Грацек считал это место более личным. И Ляйда, несмотря на все сложности между дворами, оказалась достаточно приятна, чтобы её принимали тут.

Она слегка качнула головой, и колокольчики в её косах тонко звякнули.

Грацек поднял глаза. Смотрел он угрюмо, и Ляйда велела себе не обольщаться.

– Соболезнования, – произнёс Грацек наконец. – Как очаровательно.

Ляйда поклонилась.

– То, что произошло, – огромное горе…

– Разумеется. – Грацек скривился. – Всем же есть дело до бед моего двора. Одной больше, одной меньше – какая разница?

Ляйда мельком погладила висок.

– Госпоже до всего есть дело.

– О, в этом-то я не сомневаюсь. – Грацек тряхнул листом пергамента. – Как тебе это удалось? Тут сказано: «Если моя ученица успеет до похорон, прошу, позволь ей присутствовать там от моего имени». – Отложил письмо. – Похороны сегодня на закате. Мы ждали родичей Баргата, и ты никак не могла об этом знать.

Ляйда точно не могла. А вот госпожа… Она велела отвезти Ратмилу и обозначила, через сколько следует прибыть в замок Грацека. Не опаздывать, но и не торопиться, а если нужно – попридержать волшебного коня. «Никто не любит ранних гостей, – заметила госпожа. – Грацек особенно. Даже такой красавице, как ты, не стоит мозолить ему глаза».

Когда госпожа говорила о её красоте, это не звучало как лесть или похвала. Просто как данность, и, пожалуй, никто никогда не говорил о внешности Ляйды с таким спокойствием, – без гордости, зависти или сладкой любезности. Для госпожи красота любой из её учениц была чем-то вроде красоты картины – не оружием, не недостатком и уж тем более не напоминанием, как беспощадно время. Это восхищало Ляйду, но стоегостсткое божество и так имело над ней огромную власть.

А восхищение подпитывало его больше, чем любые кровавые жертвы.

Сегодня Ляйда оделась в строгий коричневый кафтан и целомудренно-тяжёлую юбку в пол. И, право, не её вина, что мрачный наряд только подчёркивал её привлекательность – так, крохотная уловка. Ляйда знала, что выглядела изящной, хрупкой и горестной, как каменная статуэтка тончайшей работы, и хотелось верить, что в Горном дворе смогут это оценить.

Ляйда посмотрела в окно – на солнце, просвечивающее сквозь тучи. «Ты ведь согласна, что я играю в эти игры лучше их всех, госпожа? Лучше Амельфы, лучше Уршулы… Ты сама учила меня: колдовство – ничто по сравнению с удачной беседой». А уж с мужчинами Ляйда беседовать умела. Именно поэтому Грацек был так обходителен с ней в прошлый раз. Именно поэтому сейчас удивлённо наморщил лоб – и вместо того, чтобы разозлиться, спросил снова:

– Так как у тебя получилось успеть в срок?

Ляйда только развела руками.

– Судьба, – предположила она.

Грацек фыркнул.

Кафтан на нём был неизменного кубретского кроя, чёрный с красным высверком. Ляйда быстро оглядела гордый разворот плеч, и бородку-клинышком, и цепкие недоверчивые глаза… Разумеется, ей нельзя заигрываться. Грацек – не дурак, готовый забыть, что она – ученица Кажимеры и девица, годящаяся ему в дочери. Да и госпожа не одобрила бы то, что выходило за рамки приличий. Поговаривали, что стоегостская ведьма ловко подкладывала своих воспитанниц под нужных ей людей, – совершенная ложь. Госпожа никогда не вмешивалась в их личную жизнь, но также требовала, чтобы и они не мешали увлечения с делом. Исключением была лишь Амельфа, однако та влюбилась в господаря Нельгу ещё подростком, – госпожа удачно устроила их союз.

Ляйда всегда знала: если любой из бояр и панов, к которым её отправляли, поведёт себя неучтиво, ей не стоит терпеть. Госпожа всегда будет на её стороне. Но сейчас, в чертоге Грацека, её насторожило другое – и Ляйда опять глянула на тучи, золочённые предзакатным светом.

А что, если бы госпожа попросила? Хоть намёком обозначила – беседой ограничиваться не стоит… Хватило бы у Ляйды сил ей отказать? Или даже она, гордая панночка, остроязыкая мазарьская красавица и гроза своих мачех, боялась себе признаться, на какие вещи пошла бы ради одобрения госпожи Кажимеры – и безо всяких чар?

Ляйда досадливо сжала губы.

Она ведь – не Урыська, послушная, как дворовая псина. И не безропотная Амельфа. Ляйда всегда знала, что не стоит ждать от наставницы любви и тепла, как от матери. Но свою мать Ляйда почти не помнила, и так уж вышло, что никто из мачех на место родительницы не сгодился – может, оттуда и выросла её страсть доказать госпоже Кажимере, чего она стоит.

– Что тебя так привлекло в моём окне?

Грацек перевернул письмо – видимо, желал удостовериться: иного послания не было.

– Вид красивый. – Ляйда развернулась. – Трудно не очароваться.

Грацек снова поднял на неё глаза.

– Можешь присесть. – Небрежно указал на кресло напротив. Ляйда поклонилась, скользнула ладонью по обивке, вышитой гранатами, и заняла предложенное место. – Как дела у Йовара?

– Я давно не видела его, господин, – отозвалась Ляйда учтиво. – Но полагаю, он всё ещё висит там, где его оставили.

– Твоя госпожа не добилась от него новых признаний?

– Госпожа и не пыталась, – заметила Ляйда. – Учитывая обстоятельства… сейчас тяжело отличить правду от лжи. Действия моей наставницы скорее только приведут разум Йовара к краху. Или вызовут новый всплеск брани.

Грацек стиснул переносицу.

– Она всех вас так приучила разговаривать? – Вздохнул. – За вашими словами трудно уловить смысл.

Ляйда развела руками.

– Игра со смыслами – наш инструмент, – пояснила она. – А любое учение накладывает отпечаток.

– Знаю. – Грацек скривился. – Имею удовольствие наблюдать всё это каждый раз, когда разговариваю с дочерью.

Даже так? Ляйда не ожидала, что беседа вильнёт к острому краю.

– Господин мой, – сказала она серьёзно и вкрадчиво, – я хорошо знаю свою наставницу. Насколько это вообще возможно… и я знаю, что она действительно о многом сожалеет.

Ястребиное лицо Грацека было непроницаемо.

– Говорят, – продолжала Ляйда, – госпожа не умеет признавать собственную неправоту. Но именно она учила меня, как важно брать ответственность за свои ошибки. – Спрятала полуулыбку. – Правда, здесь я не лучшая ученица.

Грацек продолжил выжидающе смотреть на неё, и Ляйда, поддавшись порыву, перекинула за спину одну из кос.

Звяк. Золотые колокольчики опять зазвенели – как чудесно было бы воспользоваться мгновением, притянуть к себе паутину мыслей Грацека… Но он – не какой-нибудь молодой стоегостский боярин, который и рад был бы оказаться в её власти. Её ждёт жестокая кара даже за попытку колдовства.

– То, что я здесь по её просьбе, не просто отмашка, господин.

Наверное, подумала Ляйда, стоило потупить глаза. Не приведи боги, Грацек всерьёз решит, что она пытает подсластиться к нему, приехав на похороны его ученика. Не все видят разницу между заигрыванием и учтивостью. Тем более, и Ляйда не без греха: и для неё эта граница не всегда очевидна.

Ляйда откашлялась.

– Госпожа Кажимера скорбит о Баргате и не хочет видеть Горный двор своим соперником.

Грацек откинулся на спинку кресла. Постучал пальцами по столешнице.

– А чего она хочет? – спросил, щурясь. – Чтобы я вернулся в Тержвице, а мои ученики приняли участие в охоте на чудовище, которую затеял Авро?

О, то же самое спрашивала и Ляйда перед тем, как отправиться в путь. «Чего вы желаете добиться от него, госпожа?» – и наставница пояснила: Грацек не нужен ей в Тержвице, но, может быть, пригодится на охоте. «Правда, я не уверена. В любом случае, ему об этом знать не следует. Пусть сидит в своём замке и поменьше злится».

– Ничего из этого. – Ляйда покачала головой. – Госпожа понимает: после гибели Баргата никто не имеет права просить Горный двор ловить чудовище.

Грацек вскинул брови.

– Неужели, – поразился он, – меня наконец-то оставят в покое?

Ляйда пожала плечами. Мол, выходит так.

Грацек поднялся.

– Ладно. – Указал на дверь. – Големы проводят тебя в чертог, где ты пробудешь до вечера. Позже – приведут на нижние ярусы, чтобы… – Опёрся костяшками пальцев о стол. – Ты знаешь, как проводятся наши похороны?

Ляйда призналась: нет.

– Тело Баргата сожгут в зале под замком. – Ляйда тоже встала с места, и Грацек окинул её очередным долгим взглядом. – Ты уверена, что тебе нужно присутствовать?

Ляйда удивилась.

– Это воля моей госпожи.

– Я знаю, – произнёс Грацек сухо. – Я прочитал её письмо и послушал тебя. Соболезнование, приличия… – Махнул рукой. – Птичий щебет. Но госпожи Кажимеры тут нет, поэтому я предупреждаю тебя: похороны в этом замке – не самое приятное событие. Жар такой, что расплавиться можно. Даже моя дочь не появится сегодня, а она гораздо терпимее к огненным чарам, чем ты.

– Я крепче, чем кажусь, – ответила Ляйда спокойно, без вызова. – И если вы разрешите мне быть там, я с радостью воспользуюсь вашим дозволением.

Грацек, очевидно, придерживался другого мнения, но переубеждать её не стал.

Он распахнул дверь, и Ляйда увидела за порогом двух големов, скованных из железных пластов. У них были пудовые кулаки и широкие головы, напоминавшие шлемы древних воинов. В зазоре-забрале сверкали красные глаза – как огонь в кузнечной печи. Но Ляйда уже встречалась с ними, поэтому отнеслась как к старым знакомым.

Ляйда поклонилась Грацеку напоследок и позволила себя увести.

Больше всего мазарьский пан-воевода, отец Ляйды, любил две вещи: рассуждать о славном прошлом Вольных господарств и жениться. Поэтому мачех Ляйда повидала много. Одна из них, белокурая красавица, презрительно говорила: Ляйда пронырлива и, если ей понадобится, залезет хоть в игольное ушко.

Похоже, не ошиблась.

Кто из других чародеев мог похвастаться тем, что попал в самое сердце Горестного замка? В подземные пещеры рядом с кузнями, где ученики Грацека заклинали огонь, самоцветы и металлы.

Пещеры оказались просторными и совершенно сказочными. По каменным стенам шла узорная резьба, как вышивка – по исполинскому отрезу ткани. Отсветы пламени вспыхивали и затихали, никогда не потухая до конца и, на взгляд Ляйды, подражая ритму дыхания неведомого подгорного чудовища. Повсюду скользили тени: длинные, кинжально-тонкие – от Грацека и его учеников. Единственная прямоугольная – от каменного погребального короба.

Рядом с Ляйдой возникла Элико, одна из воспитанниц Грацека. Строгая кубретка с заострённым неласковым лицом. Волосы её были собраны в гладкий узел на макушке, а со лба до носа ниспадала короткая полупрозрачная вуаль, чёрная, как и кафтан.

– Не ходи дальше, – предупредила Элико. – Стой у дверей. Если почувствуешь, что тебе дурно, просто выйди.

Если бы к ней так обратилась любая из стоегостских девушек, Ляйда бы огрызнулась. Но здесь просто промолчала.

– Кто там стоит? – Она указала на других людей у стены. Видимо, им тоже велели не заходить вглубь зала.

– Тётка и брат Баргата. – Элико отшагнула назад, и на её поясе звякнули бронзовые бляшки. – Ничего не говори. Не вмешивайся. Не привлекай к себе внимание и, разумеется, не колдуй. Тебе ясно?

Ляйда слегка закатила глаза.

Кивнула.

Элико прошла вдоль стены – поближе к другим ученикам.

Ляйда ждала речей или слёзных прощаний, но ничего не было. Грацек лишь угрюмо сказал, что они возвращают в огонь Баргата, чародея Горного двора, – и в коробе жадно зашипело. Всполохи закружили под куполом, и Ляйда, вытянувшись на цыпочках, посмотрела на завёрнутое в саван тело. Лицо Баргата тоже закрывала белая ткань, а на глазах лежали две тяжёлые бронзовые монеты. Бедный парень, подумала Ляйда с несвойственной для себя жалостью. Должно быть, тому, кто готовил его к погребению, пришлось постараться. Надо было так туго и плотно замотать саван, чтобы тело казалось похожим на тело, а не на изломанные куски, оставшиеся после когтей Сущности из Стоегоста.

Жар стал нарастать.

Всполохи заметались быстрее. От короба начали постреливать искры, повалил сухой чёрный дым. Боги, отметила Ляйда: получалось, что Баргат в погребальном коробе – как на огромной жаровне.

Ляйда потянула тугой ворот. Душно. Хотелось то ли закашляться, то ли – скинуть с себя верхний слой одежды, как лишнюю кожу. Но Ляйда не собиралась сдаваться так рано и, чтобы отвлечься, подняла глаза к потолку. Как глубоко в горе она сейчас находилась?

До того как Ляйду запустили в зал, та же Элико сдержанно пояснила: тело чародея Горного двора полагалось сжечь до пепла, саркофаг с прахом закрыть и переместить ещё ниже, в замковую крипту. Вероятно, там было много любопытного, – но Ляйда сомневалась, что её пустят в такое важное место. В крипте наверняка покоились и господин Вепхо, отец Грацека, и его мать, и та женщина, которая родила Кетеву, – Ляйда не знала, была ли та женой Грацека.

Огненные всполохи оформились в изображения животных. Кружились так быстро, что Ляйда едва успевала за ними следить. Дым уходил в узорную резьбу на крыше, но всё равно и от него, и от яркого мерцания заслезились глаза. Пещера стремительно нагревалась, и Ляйде пришлось отойти от стены: камень источал жар.

Змей из дрожащего пламени свернулся на груди Баргата. Роняя искры, пролетел ястреб и, махнув крылом, опалил Ляйду горячей волной. Воздух вокруг уплотнился и забурлил, – Ляйда готова была поклясться, что искры стали похожи на пузыри в кипящей воде. Казалось, весь воздух зашевелился. Он то тянулся вслед за дымом, то загустевал у пола, закручиваясь в вихрь. Рукава Ляйды затрепетали. Колокольчики в её косах зазвенели, опускаясь и поднимаясь, и им вторил мягкий перезвон украшений чародеев Горного двора – пуговиц, бляшек, цепочек…

На удивление, горящей плотью не пахло. Был лишь травяной запах благовоний, пучки которых, по-видимому, завернули в саван вместе с Баргатом, – и чем сильнее нагревалась пещера, тем отчётливее становился аромат. Вскоре к ним присоединился запах горящей каменной соли, но Ляйда мрачно отметила: всё лучше, чем вонь, которой полагалось тут быть. Да и звуки оказались щадящими – не скворчание, а сухой треск.

Нестрашно, заключила она, облизывая пересохшие губы. Это она ещё способна вынести. Будто стоит в натопленной стоегостской бане – правда, полностью одетая, завёрнутая в несколько слоёв.

У дверей медленно осела женщина, которую Элико назвала тёткой Баргата. Её подхватил парень, подросток на вид; толкнул двери плечом, выволок женщину в коридор.

Что ж, подумала Ляйда. Значит, теперь оставалась только она, Грацек и его ученики.

Весь погребальный короб Баргата объяло пламенем. Ляйда сделала вдох, и кипящий воздух с трудом протолкнулся в горло, обжёг ей слизистую.

А вот это уже – почти невыносимо.

Ляйда покачнулась, случайно дотронулась рукой до стены – и тут же одёрнула. Прошипела сквозь зубы: «Ай!..»

Выдох – как пить крепкое вино, только наоборот; из груди поднялось распирающее тепло. А второй вдох – словно набрать полные лёгкие горячего дыма.

Поля зрения сузились.

Не хватало ещё ученикам Грацека приводить её в чувство… Уж лучше признать поражение.

Ляйда шагнула к железным дверям – те раскалились, пришлось обжечь себе все руки. Зато воздух за пределами пещеры показался ледяным – чудесный, сладкий, землисто-сырой!.. Двери захлопнулись, оставляя Ляйду в арочной подземной галерее. На гладко обтёсанных, вишнёво-красных стенах пылали факелы, и благодаря им было светло как днём.

Из глубины тянуло свежестью.

Раздавался женский плач.

Ляйда села на пол, устало привалилась к стене. У поворота галереи рыдала тётка Баргата, и Ляйда прикрыла глаза и представила, что этот разносящийся эхом голос – просто завывание ветра в горе.

Получилось неплохо. Только вот отвлёк звук шагов.

Ляйда открыла глаза. К ней подходил брат Баргата – парень лет пятнадцати, невзрачный на вид. Каштановые волосы всклокочены, пожёванная льняная рубаха заправлена за пояс. Под глазами – тёмные круги.

– Здравствуй. – Ляйда улыбнулась учтивой, ничего не значащей улыбкой.

– Ты, – спросил парень хрипло, – из двора стоегостской ведьмы?

Надо же, как быстро разносятся слухи. Ляйда вскинула бровь. Подумала, сделать ли замечание – негоже называть госпожу Кажимеру «стоегостской ведьмой», – но вспомнила, что она всё-таки на похоронах. Поэтому просто ответила – да, мол. И что?..

– Это твоя хозяйка, – сказал парень, нависая на ней, – мутит воду. Это она собрала всех на озере.

Может быть, Ляйда не очень любила людей, но про их поведение знала много. Нельзя играться с чужими чувствами, не понимая их природу. Только сейчас она решила – объяснения не стоят её времени. Велела холодно:

– Отойди от меня.

– Это ей, – продолжал парень, глядя на Ляйду стеклянными глазами, – на руку чудовище. И это из-за неё умер Баргат.

Ляйда вздохнула.

– Сочувствую, но… – И начала подниматься с пола.

Парень потянулся к поясу. Ляйда даже не поняла, как так быстро из-за его спины выпорхнул кинжал, – она ещё распрямлялась, поэтому лезвие стремительно скользнуло к её горлу.

От колокольчиков в её косах – музыкальный звон. А от звона – венчик невидимых дребезжащих струн, благодаря которому так просто настроить своё колдовство. Сжать их в кулак, сгрести в горсть, чтобы парень съёжился, точно его ударили, и повалился у её ног.

– Ты совсем страх потерял?! – зашипела Ляйда. Запоздало закололо в плече: оказалось, что, отнимая кинжал от её шеи, брат Баргата глубоко распорол ей рукав.

Факелы по всей галерее враждебно зашипели и заполыхали ещё ярче, будто в них одновременно плеснули масла. Ну конечно, вспомнила Ляйда. Ей ведь не велели колдовать в чужом дворе. Йовар их с Урыськой за это чуть на куски не порубил – давным-давно, когда они приехали в Чернолесье передавать весть от госпожи.

Брат Баргата корчился на полу. Его тётка услышала шум, перестала рыдать…

Двери в пещеру распахнулись. Появилась разозлённая Элико и, откинув вуаль, процедила:

– Тебе же приказали не ворож…

Ляйда не слушала. Поражённо трогала себя за шею, смотрела на пальцы.

Кровь.

– Сучёныш, – выдохнула она больше с удивлением, чем с ненавистью. – Ты меня порезал.

Её, одну из сильнейших учениц госпожи Кажимеры, чуть не убил какой-то неизвестный мальчишка-кубретец. Очевидно, не чародей – безусый простак, каменная галька под ногами!..

…Другая мачеха Ляйды – рыжеволосая гордячка, – говорила, что Ляйда из тех выскочек, кто умудряется привлечь к себе внимание даже на чужой свадьбе. Неудивительно: Ляйда тогда была подростком, и очередная женитьба отца вставала поперек горла.

Но ладно свадьба! Оказалось, Ляйда могла привлечь к себе внимание и на чужих похоронах.

Когда появился Грацек, факелы послушно поутихли.

Тётка Баргата, заплаканная женщина в бахромчатом платке, сидела рядом с племянником и приобнимала его за плечи. Тот уже перестал стонать – стараниями Ляйды. А могла бы рвануть посильнее, чтобы себя позабыл и на всю жизнь остался калекой.

Грацек посмотрел на шею Ляйды, на её раненое плечо. Отпихнул носком сапога выпавший кинжал, и тот, дребезжа, отлетел к стене.

Ляйда была готова поклясться, что в его глазах промелькнула вселенская усталость и сожаление, что он вообще пустил её за порог. Но когда Грацек обратился к Баргатову брату, его голос был сух и зол:

– Кто дал тебе право нападать на моих гостей? – Глянул сверху вниз. – То, что Баргат был моим учеником, не делает тебя хозяином этого замка.

– Господин… – Парень приподнялся на локтях. Его лицо блестело от пота. – Стоегостская ведьма…

– Молчать! – Грацек резко развернулся. Указал на другого ученика. – Гаули, уведи их в трапезную.

Ляйда же была занята тем, что с удивлением ощупывала своё плечо. Кафтан прорезан, как и тонкая рубаха под ним. Кровь щедро окрасила края прорехи, и ткань прилипла к коже, но почему-то Ляйда думала совсем не о ранах. «Один мой рукав, – подмечала она отрешённо, – стоит дороже, чем все ваши с тёткой деревенские тряпки».

– Что это было?

Не сразу поняла, что Грацек обратился к ней.

– Он решил, что моя госпожа виновна в смерти Баргата, и попытался меня убить. – Подушечка пальцев опять скользнула по шее. Хоть бы не остался шрам!.. – И у него почти получилось.

Ещё чуть-чуть, и кинжал вспорол бы Ляйде горло. Совсем чуть-чуть. Жалкий миг промедления.

Грацек тяжело вздохнул.

Стиснул переносицу.

– Я сожалею, – сказал он тоном человека, осознающим приближение новой беды.

Помедлил.

– Конечно, я сам напишу обо всём госпоже Кажимере.

Ляйда посмотрела на него глазами размером с блюдца.

– Элико, – продолжил Грацек. – Идём. Поможешь обработать панне раны.

– Нет. – Ляйда замотала головой. – Нет. Вы что?

Элико наморщила лоб, но боги! Какое Ляйде было дело до этой девки?

– Вы не можете писать госпоже.

Грацек удивился.

– Я обязан. На тебя напали в моём замке, когда я был ответственен за твоё здоровье.

Даже когда Ляйда была на волосок от смерти, она не испытывала такого ужаса.

– Нет, – повторила она, как заведённая тачератская куколка. – Нет, нет. Ни в коем случае.

Элико растерянно посмотрела на учителя, однако тот явно понимал не больше. Свёл руки за спиной и грозно спросил:

– Почему? Это какая-то очередная интрига?

– Господин Грацек!.. – Ляйда молитвенно сплела пальцы. – Умоляю, ничего ей не рассказывайте.

Грацек оторопело отступил на шаг.

– О том, что её ученица пострадала?

– Я не просто её ученица. – Ляйда резко выпрямилась. – Я лучшая! Госпожа не должна знать, что я пропустила нападение какого-то… какого-то… – Сморщилась. – Нет-нет, прошу вас, ничего ей не говорите. Вы даже не представляете, чего стоит добиться расположения при её дворе. Я не могу позволить себе упасть в её глазах.

Ляйда привычно тряхнула косами.

Звяк, звяк, звяк.

Как им объяснить? Даже попасть в Звенящий двор – та ещё задача. Много лет назад госпожа основала в Стоегосте несколько школ: там её старшие ученицы впервые начинали обучать колдовству наиболее смышлёных девочек из любого сословия. И только если девочка росла особенно старательной и умной, выносливой и терпеливой, её впервые представляли госпоже. Глаз был намётан, и иногда госпожа ещё до первого обращения понимала, во что превратится та или иная ученица. Но сколько Ляйда знала таких историй, когда будущее её однокашниц разрушалось из-за неправильной оборотничьей формы.

Соседки дразнили Ляйду мазарьской гадюкой, и тогда она действительно боялась, что превратится в змею. А значит, не попадёт в Звенящий двор: единственное, что ей тогда бы светило – жизнь обычной вольной чародейки. Без тайных знаний и возможностей, которые сулила благосклонность госпожи.

А потом – годы хождения по верёвке. С одной стороны, нельзя чрезмерно выделяться: госпожа Кажимера не любила выскочек, грубиянок и нарушительниц порядка. С другой – надо всегда оказываться на шаг впереди остальных. Вести беседу на беглом иофатском и савайарском, разбирать древние чародейские письмена, переписывать трактаты неизменно ровным почерком, – однако даже этого недостаточно. Каждый день необходимо доказывать, что в тебе-то есть нечто особенное. Искра, талант и послушание, чувство юмора, умение находить общий язык со сварливыми людьми… А иначе можно вернуться в Мазарьское господарство, где отец, только и успевающий менять жён, выдаст замуж, как остальных своих дочерей, а власть и свобода, которую Ляйда только-то успела распробовать, растает, словно утренний туман.

Разумеется, теперь Ляйда не боялась, что госпожа отправит её обратно в Мазарь. Но как же не хотелось, чтобы госпожа допустила мысль: на самом-то деле Ляйда не так хороша, как хочет казаться. Умелая чародейка Звенящего двора обязана предугадывать поступки людей и ловко играть их чувствами. Она должна приглушать вражду и добиваться выгоды, а не позволять какому-то отребью протыкать себя ножом.

Тем более, ей доверили такое ответственное дело… Нет ничего хуже, чем допустить новое недоразумение в Горном дворе.

Поэтому, велела себе Ляйда, возьми себя в руки. «И перестань выплёскивать на них то, что им знать не полагается!»

– Господин Грацек! – Ляйда расправила плечи. – Мне жаль, что всё так вышло. Я не держу обид на бедного мальчика, он явно не в себе. – (Конечно, держит. Чтоб его черви сожрали.) – Я понимаю, что у моей госпожи нехорошая слава в этих краях… Но меньше всего я хотела, чтобы подобное происшествие омрачило похороны Баргата.

Ляйда потёрла шею, как бы напоминая, что она всё-таки ранена.

– Пожалуйста, давайте забудем об этой глупости. Незачем беспокоить госпожу. Ни вам, ни мне не станет от этого лучше. – Она смущённо улыбнулась и протянула к Элико здоровую руку. – Я буду страшно вам благодарна, если вы поможете с этими порезами.

Грацек помолчал.

Задумчиво покрутил на пальце перстень-печатку.

– Посмотрим. – Дёрнул головой. – Элико, отведи панну наверх. Я закончу здесь и присоединюсь к вам.

Ничего-то он не напишет госпоже, вдруг поняла Ляйда и, опустив глаза в пол, победно улыбнулась краешком губ. Тут же о себе напомнила боль – плечо прострелило.

– Идём. – Элико посмотрела на неё с опаской. – Я прижгу тебе рану.

Уж давай осторожнее, подумала Ляйда раздражённо, но сказала самым кротким из голосов:

– Как скажешь, хорошая госпожа.

Лале в очередной раз закашлялся.

Ещё бы: неизбежно заболеешь, если на дворе заканчивается прохладное северное лето, а ты спишь на земле, чтобы не ночевать в кибитке. Но Ольжана ничего не сказала и просто терпеливо дождалась, когда закончится приступ.

Лале отёр отросшую бороду.

– Не радуйтесь раньше времени, – посоветовал он, переставляя фигурку копьеносца. – Пока не умираю.

Ольжана закатила глаза.

– Не глупите. – Потянулась к фигурке тигра, но та замигала и пропала.

Когда Лале решил научить её правилам калифовой войны, хал-азарской игры на клетчатой доске, он не предупредил, что через несколько дней уберёт все фигурки из кости и скажет, что теперь они создадут их сами – из чар. По крайней мере Ольжана: Лале старался не колдовать на открытой местности. Видимо, всё равно боялся, что его кто-нибудь увидит. Но сегодняшним вечером они остановились в неприметной пещере, оборудованной монахами для путников. Ольжана удивлялась тому, что Лале так легко находит подобные места, и тот признался: он уже бывал в этой пещере раньше – пятнадцать лет назад, как раз когда его, вырвавшегося из подземелий Нимхе, подобрал странствующий башильер.

Конечно, хотелось разговорить Лале, но приходилось заклинать розовый закатный свет и удерживать на доске пятнадцать фигурок: царя, двух цариц, двух копьеносцев, четырёх тигров, шесть караульных. Они то и дело рябили и пропадали, а появляясь снова, становились ещё более уродливыми и кривыми, чем мгновение назад. Ольжана иногда не отличала тигра от караульного, и более того: Лале сказал, что это ещё немного фигур.

Они играли в исходный, хал-азарский подвид калифовой войны. Но был и тот, что изменили под себя савайарцы, – его, например, очень любил пан Авро: в такой игре добавлялись по два всадника с каждой стороны. Ещё два косых комочка света Ольжана просто бы не потянула.

Её тигр по-прежнему мигал.

– Оставьте, – предложил Лале. – Лучше возьмите этого копьеносца и съешьте мою царицу.

Свои фигурки Лале заклял из лунного света. Внутри них, искусно и тонко вылепленных, закручивались перламутрово-серебряные блестящие водовороты.

Горбатый копьеносец, похожий на оплавившийся комок воска, зашёл на клетку, где стояла хорошенькая царица Лале. Ольжана даже рассмотрела зубчики на прямоугольном царском венце и крохотные звёздчатые украшения в косах. Справедливости ради, Лале незачем было так стараться, и Ольжана не могла отделаться от мысли: либо ему правда настолько важно играть красивыми фигурками, либо эта мелочь – чтобы её впечатлить.

Царица испуганно отпрянула и – пш-ш! – превратилась в белую вспышку. Копьеносец остался на клетке один.

– Сожрите его, – попросила Ольжана.

– Не могу, – ответил Лале. – Караульные так не ходят.

– Ну тогда кого-нибудь другого сожрите. – Ольжану совершенно не расстраивала потеря фигурок: чем меньше их на доске, тем легче удерживать.

Лале пожал плечами и просто передвинул караульного наискосок. Мало того, что он откровенно поддавался, – хотя ему явно не было сложно управлять фигурками! – так и ещё всячески подчёркивал: игра – далеко не самое важное. А вот длительное ювелирное колдовство повышает выносливость.

Может, и так. Ольжана ворчала, но не отказывалась от возможности поучиться. Всё равно у неё не осталось других дел, кроме горевания.

И попыток вычислить слабое место Лале.

– Пятнадцать лет назад эта пещера выглядела так же?

Она двинула своего караульного вперёд.

– Примерно. Всё уже и не помню. – Тигр Лале упруго перепрыгнул через клетку, совсем как живой. – Раньше здесь лежали запасы для путников, и в одежде отсюда я ходил следующие несколько месяцев.

Ольжана подняла глаза. Пещера как пещера. Запах сырости. Обветшалый стол с подгнившими ножками и пара тяжёлых сундуков, на которых они сидели. На полу несколько узких деревянных лежанок, а в стене выбитая ниша для очага. Лале развёл там колдовской огонь – очевидно, он почувствовал себя увереннее, когда перекрыл вход в пещеру грубо сколоченной съёмной дверью.

Кого он опасался? Не только ведь случайных зевак.

– Поэтому вы везёте меня на север? – спросила Ольжана, перескакивая с темы. – Вы думаете, что в Борожском господарстве меньше соглядатаев Кажимеры и Авро.

– Надеюсь, – отозвался Лале.

Ход за ходом. У Ольжаны уже начало колоть в пальцах.

– Почему тот башильер вам помог?

– Потому что он хороший человек. Так бывает, представляете? – Усмехнулся. – Поначалу я тоже думал, что он приняли меня за лёгкую жертву для… чего угодно. Потом решил, что просто пожалел. Люди любят показательно жалеть калек. – Покачал головой. – Но выяснилось, что брат Хуго правда из тех, кто последнюю рубашку отдаст.

– Где он сейчас?

– Проводит старость на тёплом савайарском берегу. Он много поездил по глухим местам и заслужил покой. – Лале потянулся за чашкой, отпил им же заваренный травяной чай. Из любопытства Ольжана хотела проверить, будет ли он – после своей-то недавней речи о яде! – пить то, что приготовит она.

– Он знает, что вы… – Перехватило дыхание. Клятва, будь неладна. Нельзя сказать «что вы – колдун». Ольжана проглотила ком в горле и протянула:

– …кто вы?

Лале притворился, что не заметил её заминки.

– Иногда мне казалось, что догадывается. – Переместил оставшуюся царицу. – Без тонкостей. Просто что я когда-то учился чародейству. Но он явно не знал, хорош я в этом или плох, и уж тем более не предполагал, что прямо перед нашей встречей я убил древнюю ведьму.

Это самодовольство? Сожаление? Угроза?

– Ольжана, – напомнил Лале мягко. – Вы не можете так ходить.

Да чтоб его… Пришлось стать внимательнее: Ольжана подставила мигающего караульного прямо под серебряное лезвице копьеносца. Зато по правилам.

– То есть хорошие люди вам всё равно встречались?

– Разумеется. – Лале смотрел не на неё, на доску. – Повезло встретить нескольких.

Ольжана пытливо облокотилась о стол.

– Ну и что вам тогда на месте не сиделось?

Лале наморщил лоб.

– Простите?

Ольжана стала объяснять ему:

– Если вам помогали… Давали вам кров, пищу и одежду, пришивали вам руку, учили вас мудрым вещам, то значит, нельзя сказать, что никто в целом свете не был к вам добр.

Лале подавил кашель. Неопределённо глянул из-под нахмуренных бровей.

– Конечно, нельзя.

– Но вы всё равно здесь, – заметила Ольжана прохладно. – Не в Хал-Азаре и не на савайарском берегу. Неужели в вашей жизни не нашлось ничего такого, что перевесило бы зло?

Царица пронзила жезлом косенького Ольжаниного тигра.

– А что могло найтись? – спросил Лале сухо. – Здоровое тело? Шёл-шёл по базару – бац, крепкую ногу нашёл. Ещё прошёл – бац, непереломанную спину. Залват, конечно, искусник, но пришитая рука – предел, что можно было для меня сделать. Даже если бы я овладел колдовством Двора Лиц, это не избавило бы меня от болей.

Ещё один ход. И ещё. У Ольжаны начало отниматься запястье.

– Или, – процедил Лале, – я бы случайно отыскал возможность развиваться в своём колдовстве? Больше не скрываться, учиться самому и учить других? Может, я бы даже сделал это в Хал-Азаре, где колдун-башильер гораздо хуже, чем башильер обыкновенный? Для тамошних чародеев, кроме Залвата, я равно что предатель и отступник. Тем более, я разоблачил и привёл на костёр их народную героиню, Айше из Хургитана. Как долго у меня бы получилось скрывать эту тайну?

Ольжана возразила:

– Вы могли хотя бы попробовать.

Лале пропустил это мимо ушей.

– Или, – продолжал он, – я бы заявил о себе, вернувшись в Вольные господарства? Напомню, что убил Нимхе, но перед этим ещё поучился у неё. – Лале буравил взглядом фигуры. – Мир не такой большой, если хочешь найти страну, где до тебя не дотянутся ни оскорблённые башильеры, ни мстящие хал-азарцы, ни длиннорукие чародеи Драга Ложи, у которых с тобой незакрытое дельце.

Ольжана лишь покачала головой.

– Всё ещё звучит лучше, чем убийство уймы людей.

Лале волчье на неё зыркнул.

Фигурки Ольжаны погасли. На этот раз – насовсем.

Повисла тишина.

– Допускаю, – проговорил Лале, – что это отговорки.

Он махнул рукой, и его фигурки растеклись по доске переливающейся перламутровой лужицей.

– Допускаю, что убеждаю сам себя. – Лале собрал лунный свет, и тот закрутился вокруг его руки, как змея. – Наверное, вы правы. Наверное, я мог бы попробовать. Но только после смерти Йовара.

Ольжана вытерла о юбку взмокшие ладони. Ещё пара таких лютых взглядов Лале, и у неё не то что фигурок не останется, – желудок через рот выпрыгнет.

Она осторожно произнесла:

– Значит, месть важнее мечты о спокойной жизни.

– Значит, так. – Серебряный свет расплылся по пещере бликующими пузырями. – Вы можете осуждать меня за создание чудовища и за то, что я втянул в эту историю столько невинных людей, включая вас. Да, это ваше право… Но за то, что я оказался неспособен смириться со зверством Йовара, меня может осудить только человек, которого он тоже перемолол в труху.

Лале сложил доску.

– Менее кровавого способа низвергнуть его я не придумал. Извините. – Снова закашлялся. Ударил себя кулаком по груди. – Мне всё ещё важен итог, так что я не собирался соваться к нему в Чернолесье. И я хочу, чтобы он помучился посильнее, а не просто случайно пробил себе висок косяком.

– Неужели больше ничего нельзя было сделать? – Ольжана обняла себя за локти. – Создать чуму, закупорить её в склянку, послать ему – чтобы Йовар заразился и мучительно умер, а остальные остались здоровы. Или передать ему ядовитое письмо…

Лале выразительно поднял бровь.

– Когда разберётесь, как создать чары достаточно смертоносные и страшные, чтобы убить могущественного колдуна, но при этом настолько безвредные, чтобы коснуться его одного, обязательно научите меня этому. История чародейства ещё не знает таких примеров. – Он подался к ней. – Прета адерер эт, госпожа Ольжана. Я хотел, чтобы Йовар страдал, и я сейчас не только про телесную боль. Чудовище – единственное, что помогло бы мне добиться цели.

Ольжана молчала.

Лале сгорбился. Стиснул пальцы в замок.

– Клянусь, – сказал он, – мне жаль покалеченных. Я знаю, что достоин кары. Но как я говорил: я никогда не желал жертв больше, чем необходимо, чтобы сдвинуть с места Драга Ложу. Назовите любого хоть сколько-нибудь известного колдуна, и я докажу, что крови на его руках куда больше, чем на моих.

Ольжана хотела бы возразить, но опять прикусила язык.

Это неправильно, чуть не взвыла она. Нельзя оправдывать одно убийство тем, что кто-то совершил два.

– Что ж, – подытожила она. – Кажется, я и так позволила себе много нравоучений. Не думаю, что вы в них нуждаетесь.

Вот и всё. Расспрос закончен. У Ольжаны ещё ни разу не получилось просто слушать и поддакивать – глядишь, так скоро Лале совсем перехочет ей что-то рассказывать.

Лале с силой растёр лицо, точно хотел привести себя в чувство.

– Так и не доиграли… – пробормотал он. – Простите. Я ценю то, что вы пытаетесь разобраться, а не просто отмалчиваетесь. И может, я правда хочу убедить вас, что на самом деле я не такой уж плохой человек. Но да… Я не смог пережить то, что со мной сделал Йовар. Я оказался мстительным и слабым. Я решил, что пара десятков убийств – справедливая плата за то, чтобы поквитаться.

О Жавора. Ольжана прикрыла глаза. Чем больше она слушала, тем сильнее поражалась, насколько не разбирается в людях.

Но если она и дальше позволит себе спорить, ничего путного не выйдет.

– Да. Мы не доиграли, а я ещё чувствую обе кисти. – Она решительно разложила доску обратно. – Я упустила последний закатный свет, так что теперь заклинаю лунный. Вам придётся найти себе что-нибудь другое.

– Как прикажете. – Лале задумчиво провёл над губой костяшкой пальца. – Восхищён вашим рвением.

Перед Ольжаной оформились пятнадцать серебряных комочков. Пошевелив пальцами, она постаралась сделать их более узнаваемыми – большая корона, корона поменьше, копьё, четыре лапы…

Лале подвигал рукой, и к нему из угла потянулся сырой полумрак.

– Давайте сейчас забудем, что я об этом думаю, – сказала Ольжана. – Никаких оценок. Только обсуждение. Мы выяснили, что вам… – По губам пробежал предупредительный холодок. Клятва напомнила о себе. – …создателю чудовища важна месть. Йовар – единственный, кому он мстит?

Заклятые из тени, фигурки Лале сильно отличались от предыдущих. Если перламутрово-лунные напоминали придворных из богатой восточной страны, то эти тёмные, похожие на дрожащий чёрный дым, – точно призраки пустынь.

У царя под крохотным тюрбаном – маска. У всех остальных людских фигурок вместо лиц были голые черепа. Две длиннокосые царицы в шароварах глядели крохотными пустыми глазницами на выстроенных перед ним мертвецов-караульных. У цариц слегка колыхались головные покрывала, а у караульных подрагивали кривые сабли. Тигры занимали клетки по обе стороны от царя и в нетерпении били маленькими чёрными хвостами, оставляя в воздухе полупрозрачный тенистый след.

– Ольжана, – улыбнулся Лале. – Боюсь, как бы за эту беседу вы не выставили мне счёт.

– В смысле? – Она смотрела, как потрясали оружием маленькие тёмные копьеносцы.

– Очень деловито звучите.

– Не всё же реветь. – Ольжана пожала плечами. – Ну, так что?

На свои фигурки она старалась лишний раз не глядеть. Пока не мигают – уже хорошо.

– Да, я мщу только Йовару. – Лале указал подбородком на доску. – Начинайте.

Перламутровый комочек-караульный пополз вперёд.

– А как же остальные?

– Кто?

– Например, ваш отец. – Ольжана стала осторожно подбирать слова, чтобы не нарушить клятву: – Юрген же нашёл… его. Он сам рассказал это при вас. Ваш отец дурно с вами обошёлся, но живёт счастливо. Вы не собираетесь отомстить и ему?

Речь была без уточнений, и клятва никак не дала о себе знать.

Лале переставил фигуру.

– Мне нет дела до этого человека.

– Почему? Он выгнал вас из дома.

Лале скривился.

– Он почти старик. Кузнец из борожского местечка Засижье. Явно не первый и не последний, кто рассорился с ребёнком от первой жены из-за похоти ко второй. Пусть доживает свои дни так, как ему уготовлено.

– А мачеха? – настаивала Ольжана, ходя следующим караульным. – Не хотелось поквитаться и с ней?

Лале тяжело вздохнул.

– Я не хочу мстить всем своим давним обидчикам, Ольжана. Мне нужен только Йовар.

– Поч…

– Мой отец и мачеха – просто глупые люди. – Лале выглядел равнодушным. – Они нехорошо обошлись со мной, когда я был юношей, но это останется на их совести. А вот Йовар…

Дёрнул уголком рта.

– Простите за высокопарность, но Йовар сломал мне жизнь.

Он снова закашлялся.

Ольжана смотрела на доску, думая, как бы ей продолжить разговор.

– В Диком дворе, – сказала она, – поговаривали, что Йовар убил Чеслава, когда тот поднимал мертвецов на погосте. – Указала на фигурки. – Предполагаю, вы правда… кое-что умеете.

Лале прочистил горло. Ответил в тон Ольжане – заговорщицки-уклончиво:

– Есть такой навык.

Понасмешничай ещё тут, подумала Ольжана раздражённо. Она не в игрушки играет, а надеется, что её опять не скрючит из-за клятвы.

– Значит, Йовар изуродовал… Чеслава… за это?

– А вы разве не знаете, что Йовар сам не чурался поднимать умертвий из могил? – Царица Лале переступила с клетки на клетку. Ударила копьеносца Ольжаны чёрным кнутом. – Не скрою, поначалу я много размышлял, действительно ли это заслужил.

Копьеносец Ольжаны растаял в воздухе.

– Потом же… – Невесело усмехнулся. – Допустим, я и вправду сделал нечто из ряда вон. Но никто не запрещал мне колдовать на погосте. Умертвия, которых я поднял, никуда не ушли. Они никого не покалечили и не напугали. – Развёл руками. – Ничего не случилось.

– Йовар не запрещал поднимать мертвецов?

– Йовар даже не думал, что кто-то решит это сделать. Включая меня. – Лале снова отпил чай. – К тому времени я учился у него только четыре года. Не самый большой срок.

– Не самый, – согласилась Ольжана.

– Так что вряд ли он ожидал, что у меня получится. Но если я и сделал что-то страшное, за что мне полагалась смерть от моего наставника… Есть множество способов убить человека. Необязательно разрывать его на куски.

Ольжана замотала головой.

– Почему он поступил именно так?

– Меня спрашиваете? – полюбопытствовал Лале. – Моё мнение точно не учитывалось.

Ольжана задумалась.

– Кажимера говорила Юргену, что Йовар испугался. Решил, что встретил ученика, с которым не в силах совладать.

– За пятнадцать лет я не нашёл лучшего объяснения. – Лале хмыкнул. – Вообще-то это естественный ход вещей. Однажды колдун должен воспитать кого-то сильнее себя. Но Йовар всегда относился ко мне настороженно. На самом деле это неудивительно. Я пришёл слишком поздно, слишком быстро учился и слишком отличался от боготворящих его маленьких сироток, к которым он привык.

Ольжана переместила тигра, и всю ладонь прострелило холодом.

– Ай… – Силы на исходе, а партия ещё даже близко не доиграна. – Вы дерзили ему?

– Я не лез на рожон и не нарушал запреты. – Лале позволил её тигру съесть своего копьеносца. – Полагаю, это несильно помогло. Я всё равно был независимее, чем ему хотелось.

– Вы его не боялись?

– Нет.

– А Йовар любит, когда его боятся. – Ольжана представила его образ перед глазами. – Ну разумеется, свирепый колдун из леса… Его власть всегда держалась на страхе. И вдруг он обнаружил, что сам боится, поэтому совершенно вышел из себя и выбрал несоразмерно жуткую смерть. Лишь бы снова почувствовать себя хозяином положения. – Призадумалась: – Чем же его так напугал Чеслав?

Спросить: «Чем же вы его напугали?» – не решилась. Вдруг чары не позволят.

Лале отмахнулся. Не знаю, мол. Ходите, ваш черёд… Но Ольжана собиралась докопаться до истины.

– Сколько умертвий поднял Чеслав в тот день?

– Скорее в ту ночь. – Лале задумчиво почесал шею. – Право слово, я не помню.

– Ну хотя бы примерно? – Ольжана сощурилась. – Два? Пять? Десять?

Лале слабо улыбнулся.

– Какая разница?

– Хочу понять, сколько нужно мертвецов, чтобы у Йовара поджилки затряслись. – Ольжана оперлась о стол, и тот скрипнул. – Неужели больше десяти?

– Это… древний погост.

– Да, я бывала там. Собирала травы.

– …Тяжело определить количество могил. – Лале переставил очередную фигуру. – В некоторых ямах было свалено по несколько тел. Честно, я не считал.

Ольжана удивилась.

– А зачем считать моги… – Её осенило. – О Тайные Люди. Вы что, подняли всех мертвецов на погосте?

Боль! Ольжана застонала, принялась вытирать обожжённый чарами рот.

Казалось, Лале смутился.

– Ну не всех. Некоторые не смогли встать, кости рассыпались. – Потянулся за бурдюком с водой. – Ольжана, ну осторожнее… Или всё-таки согласитесь выпить чай?

Но Ольжана ничего не хотела пить. Она просто судорожно вытирала губы.

– Зачем это было нужно?

– Я упражнялся. Учился новым чарам, вот и всё. – Лале всё-таки всучил ей бурдюк. – Поверьте, Йовар знал, что я не поведу этих рассыпающихся мертвецов на ближайшие деревни. Вряд ли ему вообще было дело до этих деревень. И он наверняка понимал, что с этими старыми скелетами каши не сваришь, развалятся от одного дыхания.

Ольжана сделала глоток.

– А если вы захотите представить Йовара этаким защитником рода человеческого от злого меня, то знайте: Нимхе предлагала мне утопить Вольные господарства в крови. Как видите, у меня хватило мозгов и сердца отказаться. – Лале рывком осушил чарку с чаем. – Даже несмотря на то, что тогда я ещё не отошёл от расправы.

Ольжана переваривала услышанное.

– И вы не приказали этим мертвецам напасть на Йовара?

– Да я как-то не предполагал, что Йовар заявился на погост, чтобы меня убить. – Лале отставил чарку. – Если бы он велел прекратить, я бы послушался. Но вместо приветствия он оборотился и оторвал мне руку.

Пальцы Ольжаны дрожали от напряжения. Её фигурки всё ещё стояли на доске – поразительно. Она не знала, что сможет удерживать их, будучи увлечённой разговором.

Лале предложил ей съесть очередного караульного. Он смотрел на доску, но едва ли хоть немного переживал об игре.

– М-да… – Рассеянно потарабанил по столу. – Наверное, я мог бы догадаться, к чему всё идёт. Было много звоночков, на которые я раньше не обращал внимания.

– Прямо как у нас с вами, – вставила Ольжана.

– Сначала он ворчал, что я буду обузой и ничему не научусь. Четырнадцать лет, мол, поздно начинать.

Царица с кнутом перепрыгнула на соседнюю клетку, заслоняя собой царя в тюрбане. Но этим только открыла ход Ольжаниному тигру.

– А потом болезненно воспринимал, когда я осваивал книги, которые, по его мнению, мне было рано. – Лале указал на дрожащие пальцы Ольжаны. – Всё. Заканчиваем. Вы молодец.

– Вашему царю ещё есть куда отступать.

– Это ненадолго, – пообещал Лале.

Его последний копьеносец отъехал в сторону.

– Какое гнусное предательство, – вздохнула Ольжана. – Хожу караульным?

– Да, а потом вот сюда – царицей.

Вскоре фигурка в тюрбане оказалась окружена.

– Пуф. – Лале чуть двинул рукой. Маска упала с лица царя, обнажая такой же череп, как и у остальных. Маленькая рать мертвецов начала растворяться в воздухе, пока на клетке не остался один только чёрный тюрбан. – Вы выиграли.

Ольжана усмехнулась.

– До чего же чистая победа. – И наконец-то распустила свои фигуры. Лунный свет рассеялся, а Ольжана принялась сжимать и разжимать кулаки, чтобы облегчить боль.

– Давайте сюда. – Лале протянул к ней раскрытые ладони. – Вам станет лучше.

Ольжана поколебалась. Не хотелось, чтобы Лале решил, будто на неё так повлиял его рассказ. Но может, не стоило показывать каждый раз, что она ни на мгновение не забывала о его преступлениях.

Лале взял её руки в свои. Напряжение притупилось.

– Ещё вопрос, – предупредила Ольжана. От ладоней Лале поднималось тепло, и собраться с мыслями стало сложнее. – Вы не боялись, что вас узнают?

– Кто же? Вы пришли к Йовару значительно позже моего… – Прицокнул языком. – Ухода.

– Были и те, кто вас застал.

– Да, но я разузнал обстановку, когда вернулся. Так и выяснил: те, с кем я учился, давно не при Диком дворе. Пятро, Стась, Ратмила, Валда… Я решил, что они не представляют для меня угрозы. Хранко же на ту пору было одиннадцать, а Юргену и вовсе лет пять.

– Тем не менее. – Ольжана сощурилась. – Вам было тревожно, правда? Поэтому вы так вели себя, когда нам встретился Юрген. Вы не ревновали и не завидовали.

Губы закололо, и Ольжана так и не произнесла последнюю фразу: «Вы боялись разоблачения».

Лале хмыкнул.

– Жизнь меня сильно помотала, но Юрген всё-таки пёс. Да, я всегда держал в уме, что он может что-то заподозрить. Тем более, он всем доказывает, что виноват Чеслав.

Тепло от его ладоней сменилось обволакивающим жаром.

– А ещё вы заглянули в родную деревню, – заметила Ольжана.

– Ага. – Лале освободил одну руку, чтобы постучать себя по виску. – Расчувствовавшийся дурак. Зажечь огонь в поминальный день – это ведь такая необходимость. Но я правда не думал, что Юрген будет рыскать по могиле моей матери.

Ольжана осторожно высвободила пальцы.

– Спасибо. Мне легче. – И не давая Лале передышку, продолжила: – Кого вы встретили в Тержвице, когда вас позвала Кажимера?

– К счастью, только Ратмилу. – Лале помедлил. – Если бы я попался на глаза Йовару или его бывшим ученикам, было бы… забавно.

– И Ратмила…

– Ратмила увидела меня мельком, в полутьме и после того, как Баргат продырявил ей руку прутом из чёрного железа.

– Этого хватило, чтобы не признать старого друга?

Лале улыбнулся.

– Вы становитесь всё изобретательнее, лишь бы не нарушить клятву. И продолжаете на меня нападать, хотя партия закончена.

Ольжана и ухом не повела. Его похвала больше не имела над ней власти.

– Да, этого хватило. – Лале потёр одной ладонью о другую, рассеивая колдовское тепло. – Кажется, вы не совсем понимаете, насколько я сейчас отличаюсь от себя восемнадцатилетнего. Ратмила запомнила меня красивым весёлым парнем, который помогал ей разбираться с колдовскими трудами. В Тержвице же она встретила скорбного калечного монаха.

– Но выходит, этот монах не сумел провести своей скорбью пана Авро.

Лале присвистнул.

– Ну вы и сравнили. Где Ратмила, а где этот тачератский лис.

– Давно он… – Новое покалывание вокруг рта – как обещание очередной боли.

– Меня раскусил? Без понятия. – Лале дёрнул плечом. – Дал понять это в наш с вами приезд, когда мы играли в калифову войну. Вы ведь видели нашу партию. Ничего тогда не заметили?

Ольжана окинула его свинцовым взглядом.

– Нет. Была крайне увлечена вашим видом в сутане.

Лале открыл было рот, но промолчал.

О Длани, как же Ольжане нравилось хоть немного выбивать его из равновесия.

– То есть я правильно понимаю… – Ольжана поёрзала на сундуке. – Пан Авро уже несколько месяцев…

Бросила красноречивый взгляд. То, что пан Авро всё выяснил, Лале сообщил ей до того, как потребовал клятву о молчании. Значит, Ольжана мало что могла сказать сама.

– Да, – кивнул Лале. – Он знает, кто я и что именно я стою за всей этой кутерьмой.

Ольжана стиснула зубы.

– И молчит?

Лале развёл руками. Дескать, вот так.

– Он передавал мне колдовское письмо. Упрашивал бросить всё это и бежать в Хал-Азар.

– Почему он молчит? – Ольжану взяла злоба. – Не говорит ни Кажимере, ни…

«Неужели ты ему настолько дорог?»

– Я могу только предположить. – Лале стал загибать пальцы. – Давайте подробно, чтобы вас порадовать… Во-первых, я вызволил нескольких его учеников из башильерского плена, включая его любимицу панну Моренику. Это делает меня неплохим союзником. Так что в каком-то смысле он у меня в долгу. – Загнул указательный палец. – Во-вторых, если он сейчас признается Кажимере и Грацеку, ему придётся объясниться за всё время, что он молчал. – Опустил средний. – В-третьих, пан Авро не из тех, кто любит встречать удар лицом к лицу. Для него гораздо лучше, если меня разоблачат без его непосредственного участия.

Ольжана скрестила руки на груди.

– Он не понял, что наёмники ничего не добились?

– Боюсь, что понял. – Лале глянул на вход в пещеру. – А значит, скоро он пошлёт к нам кого-нибудь ещё.

Ольжана не определилась, какие чувства вызвала у неё эта новость. В произошедшем с наёмниками было мало приятного – её саму это напугало будь здоров. Но если Лале раскроют…

– А что с его ловушкой? – Ольжана забрасывала новыми и новыми вопросами. – Он же собирается ловить чудовище на моего двойника. Ради этого я лишилась косы, между прочим. Вы позволите… – Поняла, что фраза слишком опасная. – Создатель чудовища позволит твари угодить в капкан?

– Создатель чудовища так далеко не думает и решает действовать по обстоятельствам. А сейчас и вовсе пойдёт готовиться ко сну. – Лале чуть отклонился от стола. – Хотите, чтобы ваша жертва не пропала даром?

– Я хочу есть и спать, – призналась Ольжана. Разговор и правда затянулся. – И не думать о жертвах.

Лале качнул головой. Справедливо, мол.

– Надо же, – восхитился он, посматривая на вход, словно мог увидеть там луну. – Мы так долго беседовали. Как в прежние времена.

Ольжана неопределённо промычала в ответ. Она знала: ничего уже не будет как в прежние времена.

– Приятно, что вы называете это беседой. – Встала и потянулась, разминая затёкшую спину. – По мне, это какой-то расспрос.

Лале погладил бровь и сказал таким насмешливым тоном, каким до этого назвал себя расчувствовавшимся дураком:

– Я успел соскучиться по любым спокойным разговорам с вами.

Нет, поняла Ольжана. Признаться в этом же выше её сил.

Всё, что она чувствовала к Лале раньше, она унесёт с собой в дальнейшую жизнь, и это будет её самая главная, самая печальная тайна.

– Давайте-ка всё-таки спать, – предложила она. – Наверное, уже глухая ночь. Поздно.

Лале задержался на ней взглядом.

– Конечно, – согласился он. – Поздно.

Ольжана поняла, что тоже продолжает смотреть на него, – с грустью, сожалением и, может быть, немного брезгливо.

– Вы хороший человек, Ольжана, – произнёс Лале. – Вы не заслужили всего этого.

Ольжана опустила голову. В очередной раз подковырнула обломанным ногтем ноготь другой руки.

– Не утруждайте себя ответом. – Лале отмахнулся. – Я понимаю, что вы не скажете мне того же.

Он вытянул пришитую руку и медленно пошевелил пальцами.

– В конце концов, – болезненно улыбнулся, – если встать на ваше место, старина Йовар не был так уж и неправ на мой счёт.

Его мягко, но решительно потрясли за плечо.

– Лале, вставай. – Меила опустилась на колени перед его постелью. – Мастер зовёт тебя.

Спросонья Лазар с трудом вспомнил, где находится. Зажмурил глаза от яркого карминово-красного огня, который наворожила Меила, и сел в кровати.

– Что случилось? – спросил он хрипло.

– У мастера для тебя хорошие новости. – Меила улыбнулась. – Вставай! Не теряй времени.

Не успел он ответить, как Меила притянула его к себе за ворот рубахи и, когда её губы почти коснулись его губ, победно прошептала:

– Мастер нашёл тебе новую руку.

Сердце Лазара едва не пробило рёбра.

Он подскочил. Быстро отыскал свой дарёный хал-азарский халат – как ни крути, он не мог появиться перед Залватом лишь в штанах и рубахе. Меила лишь фыркнула.

– Брось! Всё равно раздеваться.

Если бы Лазар услышал это от женщины даже полгода назад, он бы наверняка растерялся. Монашество, увечья и плен сильно его потрепали, но домашние Залвата видели в нём не просто монаха или калеку. Для них он был загадочным иноземным чародеем, чью личность следовало держать в тайне. И все они как один эту тайну хранили – и стража, и ученики, и слуги.

А некоторые, как Меила, выказывали чрезмерное гостеприимство.

Пояс халата Лазар затягивал уже в дверях.

– Где мастер нашёл руку? – спросил, ковыляя за Меилой. – Кто умер?

По ощущениям, стояла глубокая ночь. Значит, Залвату удалось получить чьё-то тело, иначе к чему такая спешка? Первые две руки, которые он пришивал Лазару, не прижились, и третью Залват искал особенно тщательно – так неужели наконец…

– Какой-то городской стражник. – Одной ладонью Меила удерживала зачарованный свет, вторую положила Лазару на локоть. – Опирайся на меня. Так будет быстрее.

Лазар не знал, разбудили ли её сейчас или она вовсе не спала, разбирая поручения Залвата. Меила называла себя его ученицей, хотя сам Залват скорее относил её к служанкам и подмастерьям, которыми полнился его дворец. Лазар думал, что особое внимание к нему, – «гостю мастера», как его называли последние полгода, – тоже её попытка проявить себя.

Они шли по коридорам, освещённым лишь колдовством Меилы. Огонёк подрагивал, бросая на стены скользящие алые отсветы.

– Я чувствую, – проговорила Меила важно, – что в этот раз всё получится.

Кажется, в прошлый раз она говорила это же, но Лазар промолчал. Он даже не стал ворожить огонь сам – подумал, так сохранит силы для более быстрого шага.

– Может, – она понизила голос до бархатного шёпота, – уже через несколько дней ты будешь обнимать меня двумя руками.

Прозвучало так нежно и вкрадчиво, словно они и в самом деле были влюблёнными, а не просто делили постель от случая к случаю.

От Меилы тонко и сладко пахло персиковыми духами. В отблесках пламени ещё сильнее проявлялся золотистый оттенок в её длинных, слегка вьющихся каштановых волосах. Да и вся Меила была будто бы с этой золотинкой: янтарно-смуглая кожа, охряные прожилки в карих глазах. Она объясняла: это потому, что её предки – из пустынь срединного Хал-Азара, потомки осевших и смешавшихся с местным населением кочевников-джадуков.

Она превращалась в пятнистую барханную кошку – самую мелкую из всех диких кошачьих. Иногда Лазару казалось, что Залват недалеко ушёл от стоегостской владычицы Кажимеры: сова-сипуха, та брала в обучение лишь девушек, превращающихся в птиц. Залват же имел слабость к чародеям, чья оборотничья форма хоть чем-то напоминала его, тигриную.

На вид Меиле было лет двадцать с небольшим – ровесница Лазара или чуть младше. Она не выходила замуж и явно решила добиваться успеха на чародейском поприще, однако Лазар уже успел понять: дела у неё шли не так хорошо, как ей бы хотелось. И к самому Лазару она едва ли испытывала что-то, кроме любопытства. Лёгкий расчёт: вдруг близость с тем, кому так неожиданно стал благоволить её мастер, поможет в будущем?..

Лазар прекрасно это понимал. Но ведь сейчас, когда следовало думать только о руке и предстоящей тяжёлой ночи, он всё равно отвлёкся на сладкий фруктовый запах Меилы. Подумал: хоть бы хватило мозгов в неё не влюбиться.

Он всё ещё беглый башильер. У него здесь не было ничего своего, кроме ладанки с иглой, – потрёпанную сутану, и ту предусмотрительно сожгли. Залват прятал Лазара у себя, потому что счёл его достаточно любопытным – и всерьёз собрался восстановить ему конечность.

– Как думаешь, – начал Лазар, вглядываясь в коридорную тьму, – сколько ещё рук потребуется, чтобы твой мастер отчаялся мне помочь?

Меила не сразу поняла вопрос. Поразмышляла.

– О-о. – Она прижалась к Лазару. – Ты недооцениваешь мастера! Если он решил, что поможет тебе, он не сдастся и после сотой попытки.

Что же тогда останется от его культи… И так – в новых швах после неудач. Но впрочем, Лазар понимал: он вытерпит столько, сколько нужно – лишь бы не отказался Залват. Внимание такого колдуна – дар небес.

Залвату было сорок лет, и он добился всего, чего только мог пожелать хал-азарский чародей: уважения, славы и богатства, которое и не всякому визирю снилось. Он уже мог бы отдыхать в своих садах и только время от времени лечить эмира и его семью, но мысль об этом вызывала у него ужас. Поэтому, по его словам, он предпочитал жить в собственном маленьком дворце, а не у эмира, – мол, здесь он сам себе хозяин и может врачевать как хочет. А если что случится, за ним пошлют: дворец эмира был недалеко, тоже у Жемчужного залива.

Так, в приморских хоромах славного города Шамбол процветало крохотное царство Залвата. Как тигр, искавший, чем бы поживиться, он находил самые примечательные тяжёлые случаи и постоянно бросал вызовы своему мастерству. Он считал, что нет простых болезней, но не брался за то, что казалось ему предсказуемым или скучным. За это его нередко осуждали другие хал-азарские врачи: дескать, Залват из Шамбола посчитал себя божеством, решающим, кому помогать, а кому – нет, исходя лишь из интереса. (Но только не тогда, когда за лечение платят из эмировой казны: в таких случаях он обратит внимание и на бородавку.) Меила рассказала Лазару об этом, но только фыркнула – дураки! Она считала, что её мастер достаточно полечил всех подряд и теперь мог выбирать то, что ему по душе.

И к счастью для Лазара, Залват решил пришить руку, которую почти восемь лет назад оторвали одному господарскому юноше.

С восточной стороны к дворцу примыкали «врачебные палаты». Меила завела Лазара в одну из них – уже знакомую, со стенами, выложенными мелкой песочной мозаикой. Но Залвата тут не оказалось – значит, он уже был занят.

Несмотря на время суток, от белого колдовского огня было светло как днём. Пахло свежестью, мылом и розовым маслом. Вдоль стен стояли мраморные скамьи и высеченные из горного хрусталя чаши для умывания, в которых сама по себе била вода. На одной из скамей лежали ровные стопки одежд.

– Это тебе. – Меила указала на стопку из некрашеного льна. – Переодевайся.

Вообще-то предполагалось, что больной переоденется в одиночестве, но Меила решила, что Лазару уже поздно её стесняться.

– Культю не мой, – велела строго. Сбросила с себя жёлтое головное покрывало и принялась заплетать волосы в косы. – Сами всё сделаем.

Оказалось, и себе одежду она оставила тут же – ловко выскользнула из халата и платья, нырнула в рубаху-камизу и шаровары. Заколов косы на затылке, обвязала голову платком.

Лазару понадобилось больше времени, и пока он только натягивал штаны и просторную камизу, – от ткани невесомо тянуло душистыми травами, – Меила уже окончательно управилась и даже успела ополоснуть руки до локтей.

– Не бойся. – Меила потянулась к нему и поцеловала в уголок рта. Но из осторожности и пальцем не коснулась: чтобы не перемываться. – Хотя не думаю, что тебя что-то сможет испугать. После превращения в дахмарзу и… остального.

Лазар знал, что «остальное» обычно мало впечатляло живущих у Залвата. А вот то, что он сам превратил себя в дахмарзу, пронимало даже тех, кто относился к нему с подозрением.

Ему захотелось поцеловать Меилу в ответ, но он сдержался.

В следующей палате чарами поддерживали такой холод, который обычным хал-азарцам и не снился. Однако вовсю кипела работа. На широком столе лежал обнажённый человек, и над его левой рукой хлопотал Залват с одним из ближайших учеников, молодым Асиром.

– О, отлично. – Залват поднял глаза. – Оцени улов, друг мой Лале.

Мужчина лет тридцати пяти. На широкой шее – глубокая рана. Несколько рытвин на животе, явно от ножа. Мужчина был крепким, но ростом примерно с Лазара – Залват таких и искал. Молодых, здоровых, с особым строением костей и мышц. Люди в Шамболе умирали каждый день, однако Залвату мало кто подходил.

– Бедняга. – Залват окинул мужчину долгим взглядом. – Говорят, он был стражником, и по-человечески мне его крайне жаль. Убили часа три назад. Дебоширы в Нижнем городе… Думаю, что-то не поделили.

– Как он так быстро здесь оказался? – удивился Лазар.

Залват криво улыбнулся.

– Связи, друг мой. Я, ищущий тебе руку, – что стервятник, кружащий над Шамболом. Сарон и Арлих сегодня отвечали за Нижний город, и, когда услышали, что случилось несчастье, помчались туда. К сожалению, спасать уже было некого. Дорогие мои ученики осмотрели мертвеца, решили, что он может мне подойти, и переправили его сюда.

– Другие стражники позволили?

Залват отложил узкий нож, которым рассекал мышцы плеча.

– Ещё спроси, разрешила ли его семья. – Хмыкнул. – Нет ничего хуже убийства, но раз случилось горе, я хочу, чтобы гибель этого человека не была напрасной. – Жестом велел Асиру подвинуть инструмент. – Тело всё равно сожрут черви, так пусть послужит благому делу. Со всеми недовольными я разберусь потом, а если у этого несчастного есть семья, я её не обделю.

Лазар кивнул. Он предполагал, что Залват может заплатить за эту руку столько золота, сколько та весит, – время дороже. Особенно в жарком Хал-Азаре: чем дольше лежит тело, тем меньше надежды, что его части приживутся.

Первая рука, которую отыскал Залват, была худой, с длинными тонкими пальцами, похожими на паучьи, и блестящей тёмной кожей цвета эбенового дерева. Она принадлежала библиотекарю, служившему в шамбольской Башне звездочётов, – тот повесился от тоски по любимой женщине. Позже Залват сетовал, что тело провисело в петле слишком долго, – мол, нашли бы пораньше, и, может быть, всё бы получилось.

Вторую руку он взял у крепкого белобрысого работорговца, зашибленного конём на базарной площади. «Болтали, что его отец был с севера, – делился Залват. – Может, даже твой соплеменник». Соплеменник или нет, лечению это не помогло, и вторая рука отторглась ещё быстрее, чем первая.

За полгода, проведённые во дворце, Лазар уже с десяток раз полежал на столе, похожем на тот, где сейчас находился труп. Залват пришивал ему руку, чистил рану, перевязывал, снова чистил, отнимал омертвевшие участки, отрезал руку, снова пришивал другую… Круговорот из дурманящих чар, горьких зелий и непрекращающейся боли, но Лазар сказал: Залват может делать с ним что угодно. И даже если рука приживётся, но не сможет двигаться, Лазар согласен пробовать ещё, и ещё, и ещё.

Меила отвела его на соседнее ложе, застеленное красным сукном. Для удобства Залвата спинка была подвижна, и пока Лазар разместился полусидя. Так получалось наблюдать за Залватом и Асиром: теперь они орудовали заворожённым ножом с широким чёрным лезвием, который прорезал кость, как масло.

От холода свело пальцы здоровой руки, и Лазар пошевелил ими.

Меила закатала рубаху над его левым плечом и осторожно выложила культю на подлокотник.

Лазар стрельнул оценивающим взглядом. Рука, которую отделяли от тела, была ожидаемо смуглее его родной. Запястье мощнее, пальцы короче и шире. Но раз Залват решил, что она может ему подойти, значит, так и есть.

Меила размазала по ладоням обеззараживающую чародейскую мазь, пахнущую грибами и прелой травой. Взяла чашу и принялась обтирать влажной тряпицей культю Лазара – тот знал, что это была не вода, а какой-то особый раствор.

Чтобы отвлечься, Лазар обвёл палату взглядом.

Над потолком замерли пузыри ослепительного колдовского огня. На полках стояли всевозможные склянки и бутыли из разноцветного стекла. Эта комната быта царством банок, чаш, тряпиц для перевязки и инструментов – ножей, крючков, прутов… Но ни книг, ни пучков трав – этого добра хватало в иных палатах.

Витал железный запах крови, смешанный с ароматом горящей мирры.

Как же мало людей позвал сегодня Залват, думал Лазар. Только Асир и Меила. Потому что ночь? Или решил, что справятся и так?..

Залват выглядел уверенным и спокойным. Асир подле него – маленькая молчаливая тень. Лазар знал, тот был из тех, кто не радовался его присутствию во дворце, однако Асир не имел права спорить с мастером.

Он превращался в шакала. Круглолицый, невысокого роста и худощавого телосложения, с редкими усиками над вечно поджатыми губами. Обычно Асир просто посверкивал в сторону Лазара хищными тёмными глазками, но ничего не говорил. Волосы стриг коротко, как и Залват, и носил круглую красную шапочку. «Невзрачный вид, – заключала Меила, – а вот способности отменные. Мастер его ценит». Тогда Лазара покоробило упоминание внешности наряду с талантами. Будто у этого могло быть нечто общее. А ещё проскользнуло дурное предчувствие, что он, начав взаимоотношения с Меилой, случайно вляпался в какую-то зубодробительно-безвкусную историю – если Меила раньше одаривала вниманием одного многообещающего молодого колдуна, а потом заскучала и решила поупражняться на новоприбывшем госте.

Лазару совсем не хотелось ссориться с приближёнными Залвата. Напротив, он был бы рад их дружбе, однако с Асиром таковой точно не намечалось.

Залват омыл ладони в глубокой розовой чаше, распределил между пальцами чародейскую мазь. Подошёл к Лазару.

– Ну. – Он улыбнулся. – Ещё разок.

Лазар посмотрел на остаток своей левой руки. Змейкой – бороздки свежих багряных шрамов.

Меила подала ему чарку с вязким снадобьем. Лазар проглотил его и блаженно откинулся на спинку своего ложа.

Улыбнулся.

– Как угодно.

Залват приложил ледяные пальцы к его вискам. Сразу закружилась голова, и мир поплыл.

Снадобье обжигающей волной опустилось по пищеводу, разлилось внутри обволакивающим теплом. Благодаря чарам Залвата терпеть само пришивание или отрезание руки было несложно: никакой боли – только состояние, похожее на дрёму.

К сожалению, и у волшбы Залвата была цена. Чтобы не вызвать привыкание, любые дальнейшие действия – перевязки, латания, чистки – следовало переживать без колдовского обезболивания.

Но это – потом. А сейчас – лишь пустота в голове и смазанная картина перед глазами. Запах крови притупился, остался лишь благовонный дым.

Залват убрал пальцы от его головы, принялся ощупывать культю. Прикосновения Лазар ещё ощущал, а вот когда Залват кольнул его медным шипиком и спросил, больно ли, – нет, ничего подобного.

– Пока начнём так, – сказал Залват, и его голос слышался глухим и далёким. – Если понадобится, мы тебя положим.

Лазар сумел двинуть подбородком – почти что кивнул. Ему нравилось оставаться полусидя: так получалось видеть хоть что-то кроме белых огней под мозаичным потолком.

Если не наползала сонная тьма.

Он моргнул. Казалось, прошло не больше мгновения, но, когда он открыл глаза, Залват уже не стоял, а сидел рядом, склонившись над его рукой. Лазар не видел его лица, только светлую, сливочного цвета шапочку на волосах. Бликовали инструменты. Давила мягкая тишина, точно звук не просто пропал, а его высосали, оставив лишь искажённое эхо.

Где-то рядом мелькали красно-коричневые одежды Асира. Ощущалось присутствие Меилы, и стоило Лазару вспомнить о ней, как горящая мирра обернулась персиковой сладостью.

Это же надо, думал Лазар. Когда-то Йовару потребовалось всего ничего, чтобы вонзить зубы в его плоть и переломить кость чуть выше локтя. А сколько теперь кропотливого труда, чтобы… Нет, не вернуть обратно: Лазар знал, никакое колдовство Залвата не сделает так, как было раньше. Любая пришитая конечность слушается и чувствуется куда хуже родной, но, если получится хоть что-то, Лазар будет счастлив.

Залват слегка выпрямился, и Лазар рассмотрел щипцы в его пальцах. Волоконце – к волоконцу, сосуд – к сосуду. Залват медленно сплавливал кости, сшивал связки, сплетал между собой кружево желтовато-белых пучков, по которым двигалось то, что он называл «живой силой» – то, без чего не могла двигаться любая конечность; а потом сращивал мышцы. Лазар знал последовательность действий, потому что обсуждал её с Залватом тысячу раз, но понимал, что не различает, где заканчивалось настоящее и начиналась грёза. Он правда видел, как Залват погружал иглу в рану, чтобы соединить полупрозрачную оболочку на мышцах, или всё это происходило в его голове?

Двигаться Лазар не мог, только моргать и глотать слюну. В какой-то миг он заметил, что правый глаз стал видеть хуже, чем левый, – и решил было, что слепнет. Потом Меила вытерла платком выступившие слёзы, и эта дымка пропала.

Послышалось, что Меила его похвалила – сказала, что у него выносливость как у горы Харкум. Это мелочь, хотел ответить Лазар. Не стоит ему льстить… Вот у Залвата – терпение. А он-то что? Просто лежит и бредит. Тем более, он уже превращал себя в дахмарзу. Тогда, в хургитанском храме, в своей одинокой келье. Ты ведь знаешь об этом, Меила?.. Это, хотел бы поделиться он, как вырезать себе сердце.

Сердце. Сердце. Лазар ощутил, как оно стучало, – замедленное, разносящее по жилам тягучую кровь, смешанную с дурманным снадобьем.

Почему-то ему стало смешно, и он попытался улыбнуться. Глупый орган.

«Если у меня будет две руки, ты сможешь любить меня, Меила?»

Стук. Стук. Стук.

Веки стали особенно тяжёлыми.

«А я смогу себя любить?»

Или на самом деле причина не в руке, и не в ноге, и не в позвоночнике, и не в шрамах?

Что, если тело вообще не причём? Он видел многих людей. И даже если кто-то страдал от болезней плоти, он всё равно бывал весел, счастлив и добр.

Мысли окончательно поплыли.

Надо было признаться ему, подумал Лазар сквозь сон. Надо было сказать: прости, достопочтенный Залват… «Я знаю, почему не прижилась ни одна рука. Йовар что-то во мне сломал. Что-то ещё, что даже ты не починишь».

Почему он подумал о Йоваре? Не о монашестве, которое принял сам? Не об охваченном мором Хургитане? Не о хал-азарском плене, в котором провёл почти год, хотя мог бы даже не попасться, если бы решился выдать себя и окончательно порвать с орденом?

«Я ненавижу его. Он сделал меня слабым. Сомневающимся. Никчёмным». Прета адерер эт. За всё надо платить. Но если бы не случилось той ночи на погосте, плата была бы совсем иной – не эти дурные годы, впустую прожитые в войне, злобе и лжи.

Что Лазару нужно было сделать, чтобы не стать сегодняшним собой? Не сжигать ведьму? Не идти в орден? Не поднимать мертвецов?..

Сколько раз он уже успел ошибиться за свои двадцать пять лет?

Скрипнули зубы. Их ему явно пытались разжать.

– Да спокойнее ты… – Шипение Асира.

В рот затекло ещё снадобья, и Лазар послушно глотнул. На этот раз почудилось, что на вкус оно – как липовый чай.

Липа-липа… В Засижье под старой липой похоронена его мать. Он часто сидел там, слушая, как ветер шелестел в кроне, и представлял, что вырастет настоящим колдуном. Тогда его ещё не звали ни Лазаром, ни Лале.

Ему нужно было умереть тогда, на чернолесском погосте. Может, из него бы тоже выросла липа, и другие дети сидели бы под ней, представляя, какая их ждёт насыщенная яркая жизнь, полная диковинных знаний, приключений и путешествий к дальним берегам.

Чья-то холодная ладонь легла ему на лоб.

Платок Меилы заскользил по щеке, вытирая слёзы.

– В третий раз совсем тяжело, конечно. – Чей это голос? Залвата?

Нестрашно, попытался ответить он. Совсем нестрашно.

«Я потерплю».

Толстый кусок бревна, который они приволокли с берега, завалился набок и едва не отдавил Йовару ступню – Юрген перехватил в последний момент.

– Ну бестолочи, – заключил Йовар. – Позовите Якоба, раз такие задохлики. Правда, он колдовать нихрена не умеет, зато хоть полено потаскает.

– Мы справимся, – процедил Хранко. От натуги у него вздулись жилы на лбу.

Теперь Хранко отказывался просить помощи у Якоба во всём, что касалось Йовара и условий его содержания. В прошлый раз Якоб пытался наладить колдовские огни у окна и случайно поджёг теневую завесу, отделявшую Йовара от остального зала. А в раз до этого – не заметил шишимору и отдавил ей хрупкую ножку из лишайника и прибрежных веточек. Хранко потратил уйму времени, чтобы наворожить Йовару помощниц, поэтому пришёл в ярость. Скрипя зубами, ножку он восстановил, но после подожжённой завесы запретил Якобу даже пытаться хоть что-нибудь наколдовать в соборе: так всех шишимор спалит.

Сама завеса была работой Юргена, и он её просто залатал.

– Полено ещё у вас крошится, – заметил Йовар. – Что, самое дряхлое выбрали?

Юрген вытер рукавом взмокшее лицо. Обернулся.

Йовар едва покачивался на цепях взад-вперёд. В кои-то веки его глаза были не стеклянными – смотрели ясно, с любопытством. Очевидно, приключение Юргена и Хранко с куском бревна оказалось самым весёлым событием за всё время его заключения.

– Извини, выбрали без тебя. – Юрген сместил бревно в сторону Хранко. – Ты на смотр не пришёл.

Вместе они пододвинули кусок поближе к окну и установили ровно на спил.

– Очень остроумно, – фыркнул Йовар. – Ну хорошо хоть, руками дотащили, а не стали заклинать ветер. Полсобора бы снесли.

Вообще-то ветер они тоже заклинали, но снаружи – помогли себе затолкнуть бревно в лодку. Поэтому оба промокли до нитки и наскоро высушились на крыльце.

Теперь под витражным окном высилась мощная древесная колонна в половину человеческого роста – даже выше шишимор. Сами шишиморы испуганно затаились и только поглядывали из-за теневой завесы. Надо же, восхитился Юрген: по сути, этих созданий Хранко наворожил из ничего – туман, звёздный свет, вода и багульник… Они не могли чувствовать боль или вести себя как люди, но часто казалось, что их длинноносые мордочки подражали лицам живых.

– А сейчас моё любимое. – Йовар причмокнул. – Кто начнёт колдовать?

– Слушай, мастер. – Хранко выгнулся, упёршись руками в поясницу. – Мы как будто для себя стараемся.

– Вообще возмутительно. – Юрген ещё выше закатал рукава рубахи. – Пыжимся тут, а огребаем как не знаю кто.

Не то чтобы они ждали чего-то другого. Подвешенный на цепях, Йовар был уязвим и зависим: совсем не то, к чему он привык. Он явно пытался напомнить себе и другим, что грозен, как и прежде, однако всё чаще казалось, что ворчал он просто для вида. И со скуки.

Поэтому Хранко с Юргеном особо и не обижались.

– Ну а как же вам таким не огребать? – спросил Йовар. – Видать, мало вас гонял в детстве…

Юрген отмахнулся.

Следующим, что принесли они с Хранко, стал ушат питьевой воды. Поставили рядом с бревном, примерились.

– Ну, – кивнул Хранко, – давай. С тебя дерево, с меня вода.

Юрген достал нож и вонзил в бревно сверху, ровно в середину спила. Взялся за рукоять двумя руками. Сосредоточился, провернул лезвие, – и бревно утробно затрещало в ответ.

Острый кончик продавил древесину: образовалась гладкая чашеподобная ямка. Дальше от ножа поползли трещины – Юрген чувствовал, как они расширялись и сплетались внутри ствола в колдовской узор из ходов, словно бы проторенных причудливым насекомым. Несколько таких ходов прошли бревно насквозь – сбоку, в коре, появились крохотные отверстия, из которых проклюнулись стебельки с нежными листьями.

Юрген вытащил нож и отошёл. Настала очередь Хранко – он повёл рукой, и из лохани поднялась струя воды. По воздуху перетекла в ямку на бревне, заполнила борозды, углубилась в толщу ствола. Закружила внутри в узоре из трещин и, описав невидимый глазу круг, вновь пробилась на поверхность. Вода выхлестнулась из углубления, но через край бревна не перелилась.

Так, одной струйкой из ушата вытекла вся вода – бревно набухло, раздалось и превратилось в соборный фонтанчик. Сквозь отверстия в коре было видно, как в ходах закручивались маленькие водовороты, – они тоже не выливались наружу, а только орошали молодые листья мелкими брызгами.

Хранко мягко соединил подушечки пальцев. Журчание воды пропало, уступив совершенной тишине.

– Сделай ступеньки, пожалуйста. – Хранко кивком указал на прячущихся шишимор. – Они не допрыгают. Могут встать друг на друга, конечно, но…

Юрген коснулся шершавой коры. Вж-жих! Кора забурлила, заскрипела и выдалась вперёд, образуя три коренастых ступени от пола до верхушки бревна.

– Готово. – Юрген выпрямился и с наслаждением оглядел работу. – Ну красота.

Теперь шишиморы будут быстрее приносить Йовару воду. Зачарованный фонтанчик бил сам по себе – пей и мойся сколько хочешь.

Юрген отщипнул один из листочков, покатал его между ладонями и выпустил на водную гладь – такую прозрачную, что можно было рассмотреть все древесные кольца под ней. Листочек расправился, превратился в крохотную лодочку.

Хранко скрестил руки на груди.

– Что скажешь?

Йовар с прищуром оглядел и бревно, и бесшумно бьющую над ним воду, и даже маленькую зелёную лодочку.

– Признаю, – вздохнул он. – Колдуете вы лучше, чем полено таскаете.

– И на том спасибо. – Юрген шутливо, по-собачьи, втянул носом воздух. – М-м, вода лесом пахнет. Как дома.

Йовар криво усмехнулся.

– Наконец-то. А то вонь здешней тины уже до смерти надоела. – И прикрыл глаза.

Он стоял, согнув колени, – всегда так делал, чтобы дать отдых ногам. А когда попытался провернуть в плечах затёкшие руки, цепи лязгнули, и Йовар сдавленно выдохнул.

Юргена кольнуло. Не дело так мучиться… Он старый человек. Неласковый, огромный, страшный – и всё-таки старый. Если мироздание хотело рассчитаться с ним за зло, которое он творил, почему не сделало этого раньше?

В чёрных кустистых бровях Йовара серебрились седые волоски. И уже не единичные, как в бороде, – за последнее время их стало ощутимо больше.

«А ты имеешь право жалеть его? – спросил голос в голове. – Ты стоял на этом самом месте, когда он показал тебе, что сделал с Чеславом». А скольких – не показал?

«Ты видел, как он доводил до слёз своих учеников. Ты слышал от Мала, как он расправился с Чедомилой во Дворе Теней». А сколького не видел и не слышал? «И ты всё равно печёшься о нём, как заботливый сын и верный пёс». «А что мне делать? – возразил Юрген сам себе. – Отвернуться от него сейчас, когда он закован в железо? Он всех нас защищал».

Хранко деловито откашлялся, привлекая внимание.

– Может, – подсказал он, – всё-таки поделишься кое-чем с Йоваром?

Юрген удивлённо глянул на Хранко. Серьёзно?.. Он бы в любом случае не уехал, не попрощавшись, – а Хранко, видимо, переживал, что ему самому придётся объясняться с учителем.

Йовар приоткрыл глаз. Спросил сурово:

– Ну?

«Ты ведь понимаешь, что у сотен людей от этого мурашки бы пошли? А ты – стоишь хоть бы хны».

– Да я тут засиделся. – Юрген развёл руками. – Поэтому и спросил у пана Авро, чем могу быть полезен.

Ложь: он предлагал свою помощь в поимке создателя чудовища, а пан Авро нашёл ему куда менее любопытную работу.

Йовар скрипнул зубами.

– И давно ты исполняешь прихоти Авро? – Встал на полные ступни. Выпрямился. – Давай выкладывай. Куда ты опять?

Мрачно посмотрел на Хранко.

– А ты чего? – рявкнул. – Заделался чародеем Драга Ложи, а так и остался мальчишкой, которому лишь бы вывести всех на ссору? Ляпнул – и довольный в кусты?

Губы Хранко сложились буквой «о». Юргену ужасно захотелось хохотнуть – совсем не к месту, но сколько же в их жизнях было подобных случаев! В детстве и юности Хранко мог мимоходом выдать то, что Юрген предпочёл бы скрыть. «На дворе завял весь горькоцвет. Не знаешь, из-за кого это, Юрген?» Или: «Йовар, я не могу найти сборник северных порч. Не знаешь, где он?» – а сборник уже пару часов лежал на дне топкого чернолесского болота, куда его случайно столкнул щенок.

– Если не помнишь, – заметил Юрген, – тебя лет до пятнадцати за такое били. Старые привычки берут своё?

Хранко свёл брови. Наверное, сейчас вспомнил – Юрген был младше, но по-звериному проворнее и отчаяннее. Так что если в тереме случались потасовки, сильно доставалось тонкому носу Хранко. (Потом над ним хлопотала Бойя, и Юргену казалось, что на это тоже был расчёт.) А ещё у Хранко на ногах наверняка остались следы от пёсьих зубов.

– Ну дуралеи. – Йовар сплюнул. – Хранко, уйди с глаз!.. А ты подойди давай. Долго ещё собирался скрытничать?!

Ни говоря ни слова, Хранко выскользнул за теневую завесу.

Йовар начал багроветь.

– Если я закован – это ещё не повод снюхиваться со всеми за моей спиной! – Он наклонился вперёд. Цепи лязгнули, и из-под кандалов на потрескавшиеся, будто бы обугленные предплечья хлынула новая волна яркой черноты. – И это я ещё молчу про Кажимерину ученицу, которую ты потрахиваешь.

Юрген скривился. То есть Хранко и про Уршулу рассказал?

– Болван! – прошипел Йовар. – Я думал: ладно, пусть ты сошёлся с этой девкой, – хотя надо быть конченым тупицей, чтобы связаться с той, кто без труда совьёт верёвки из твоего мягкого разума!.. Но я надеялся, что по крайней мере ты будешь на виду. А сейчас ты явно куда-то намылился.

Юрген сощурился. Покатал на языке острый ответ.

Сделал вдох. Выдох.

Сказал:

– Я тоже буду скучать по тебе, Йовар. – Шагнул вперёд. – Пан Авро не имеет ничего общего с Уршулой. Она остаётся здесь, а значит, не сможет свить из меня верёвки, даже если захочет. К пану Авро я сам пристал с расспросами – не хочу без толку шататься по Тержвице. Вчера он предложил мне дело: найти Ольжану и побыть с ней, пока ловят чудовище. Я согласился.

Йовар зло пожевал губы. Поразмышлял.

– Что ж… – Он чуть согнул колени. Вид сразу показался более расслабленным, хотя в тёмных глазах сверкали молнии. – Если ты будешь с Ольжаной, то хотя бы не станешь участвовать в этой ловушке.

Юрген пожал плечами.

– Выходит, так.

– Но тварь пока на свободе, а значит, ты всё равно сможешь её встретить. – Насупился. – А дорога? Ты пойдёшь один?

– Я не могу вечно таскать за собой Чарну. Она и так уже настрадалась.

– И как ты отыщешь Ольжану?

– Так же, как и раньше, – по-собачьи. У меня осталась её подвеска. – Юрген склонил голову набок. – Не беспокойся. Со мной ничего не случится. Я не думаю, что Ольжана далеко. Возвращаться в Тачерату или Кубретские горы ей точно нет смысла – пан Авро в Тержвице, а Грацек наверняка теперь взбеленится, если чудовище хоть немного приблизится к его владениям.

Взгляд Йовара затуманился.

– Мне не нравится, что Авро куда-то тебя отправляет.

– Он просто ответил на мою же просьбу…

– У Авро, – отрезал Йовар, – ничего не бывает «просто». Ты ошибаешься, если думаешь, что у него или Кажимеры на душе грехов меньше моего. Они тоже заслужили здесь повисеть.

И яростно тряхнул цепями.

– Эй! Осторожно. – Юрген в полпрыжка оказался ещё ближе. Чернота и так наползала на тыльные стороны кистей Йовара, но сейчас кожа там вздулась и лопнула, обнажая маленькие кроваво-смоляные язвы. – Что ты делаешь?! Неужели тебе мало…

– Юрген! – шикнул Йовар. – Ты ведь не послушаешься, если я велю тебе остаться? Немногое может приказать развалюха в цепях, которая даже пожрать сама не может, а?

– О Тайные Люди, Йовар…

– Слушай. – Он с силой сжал рот, и Юргену почудилось, что его нижняя губа дрожала. – Я знаю, что ты всё равно уйдёшь, как ушёл из Чернолесья ещё весной. Но я хочу, чтобы ты себя берёг. Поклянись: если что-то случится, ты немедленно пошлёшь сюда ворона.

Юрген рассеянно закивал.

– Конечно.

– Поклянись! – взревел Йовар.

– Клянусь. Только успокойся. Зачем себя мучить?

– Да плевать. – Он мотнул косматой головой, и Юрген поражённо заметил, что глаза Йовара покраснели.

– Ты что… – Юрген с трудом подбирал слова. – Плачешь?

Йовар ощерился и мотнул головой сильнее, точно пытался отвернуться.

– Пошёл нахрен! – возвестил. – Раз ты такой дружок Авро, попроси его вставить тебе новые зеньки, раз старые отказывают!

Юрген отступил.

– Йовар, я…

Он только что увидел, как его наставник прослезился из-за того, что он покидал Тержвице. Йовар – и прослезился.

– Если хочешь, я…

– Ну уж нет, – отрубил Йовар гневно. – Собрался уходить – уходи. Развёл тут непонятно что! Хорош сиськи мять.

Фыркнул.

– Ладно уж. Ничего. Обойдёмся тут без тебя. Просто не дури, и всё будет в порядке. – Посмотрел на лилово-синее витражное окно. – Да, я переживаю за тебя. Но голова у тебя своя, вот ею и пользуйся.

Колдовские огни у окна потрескивали, как пламя в очаге. Они давали не только свет, но и тепло, – лето заканчивалось, и в соборе за пределами теневой завесы было сыро и противно холодно.

– Эй, Йовар.

Юргену казалось, он обязан что-то сказать. Что-то, что окажется важнее всех пустых перебрёхиваний с Йоваром за то время, что тот провёл в цепях.

– Я думаю, ты правда много наворотил за свою жизнь. – Шаркнул ногой о каменный пол. – Столько, что у порядочных людей волосы бы зашевелились. Но у меня нет другого родителя, кроме тебя. – Чуть улыбнулся. – Меня это устраивает.

Йовар метнул на него взгляд.

И снова: в уголке глаза – влажный блеск.

– Иди давай, – буркнул. – Тебе ещё Хранко морду бить.

– С ловлей чудовища справятся быстро, – заявил Юрген уверенно. – Я скоро вернусь.

Йовар опять повернулся к окну. Медленно кивнул.

– Возвращайся уж.

Юрген задумчиво погладил себя по затылку. Добавить ли что-то ещё? Не будет ли чересчур тошнотворно?

– Ой, шагай отсюда. – Йовар сморщился. – Надоел хуже горькой редьки.

Мог бы махнуть рукой, наверняка бы махнул.

– До встречи. – Юрген посмотрел понимающе. – Как приду обратно, сразу тебя найду. – Подмигнул. – Ты только далеко не уходи.

Йовар криво усмехнулся:

– Гадёныш.

Юрген отвесил полупоклон и шагнул через теневой полог.

Остальной зал – полутёмный и пустой, – дохнул плесневой сыростью. Собор обветшал с тех пор, как Кажимера уехала в Стоегост. Может, Уршула могла бы поддерживать его чарами вместо неё, но не решалась сюда соваться, – чтобы не тревожить Йовара и не мозолить глаза его ученикам.

К слову, об Уршуле.

Юрген думал, что Хранко скрылся в небольшом плавучем домике, который теперь занимал с Бойей, но, на удивление, обнаружил его сидящим на крыльце. Хранко ждал его, поглядывая на серое, совсем уже по-осеннему набрякшее небо.

Врезать ему хотелось ужасно. Как в старые-добрые – так, чтобы согнулся; а потом, сгладя разницу в росте, запустить пятерню в его вороньи волосёнки, любовно подстриженные по уровню нижней челюсти, – есть где зацепиться! – и макнуть головой в озеро. Но вместо этого Юрген, поставя руки в боки, разочарованно выдохнул:

– Ну ты и свинья.

Взгляд Хранко – почти что… виноватый?

– Во-первых, я бы и без тебя разобрался, когда говорить с Йоваром. – Юрген наклонился. Хранко всё ещё сидел. – А во-вторых… Я всегда уважительно относился к твоей жизни. Надо было держать язык за зубами – я молчал. Надо было сделать так, чтобы никто не узнал про вас с Бойей, когда вы этого ещё не хотели, – я делал.

Хранко посмотрел себе под ноги, на воду.

– Извини.

– Я, – Юрген ткнул себя в грудь, – покрывал вас, хотя мы все жили в одном тереме. – Сделал широкий жест рукой. – А ты на огромном озере удержаться не можешь!

– Бойя – не ученица Кажимеры, – возразил Хранко. – Вообще-то я тоже о тебе беспокоюсь. Мало ли что она могла с тобой сделать… Мне нужно было посоветоваться с Йоваром.

– Беспокойся о том, чтобы твой нос не встретился с каменной кладкой, – предостерёг Юрген. Одна беседа с Йоваром, и он тоже начинал звучать как тот, кто, недолго думая, способен пересчитать рёбра. – Поговорил бы со мной или Уршулой, раз всё вынюхал. Это лучше, чем выпускать свою гнильцу.

– Ты меня не слушаешь.

– Ну охотнее бы послушал, если бы ты вёл себя как переживающий братец, а не стукач. – Юрген скрестил руки на груди. – Мерзко.

Хранко пригладил волосы.

– Стоило поступить по-другому, – согласился он. – Прости. Я не со зла. Что сказал Йовар?

– А что бы ты хотел услышать? – Юрген сощурился. – Что он полил меня помоями и проклял? Ты уже хозяин Дикого двора. Тебе мало? Собираешься меня совсем в грязь втоптать?

Хранко дёрнулся, как от пощёчины.

– Нет, конечно. – Он пересел полубоком: так, чтобы было удобнее разговаривать. – Но мне тоже не нравится, что ты выполняешь поручения Авро.

– Уезжать из Тержвице мне нельзя. Оставаться и проводить время с женщиной, которая мне нравится, – тоже. – Юрген хмурился так, что ломило лоб. – А что можно? Сидеть и заглядывать тебе в клювик?

– О небо, Юрген… Что ты несёшь? – Хранко поджал губы. – Делай что хочешь. Никто тебе не запрещает. Просто подумай, как это выглядит со стороны. Я правда боюсь, что ты угодишь в беду.

Юрген подвигал желваками.

– Я не такой тупица, как вы думаете, – произнёс он жёстко. – Я понимаю, что я делаю. И я могу за себя постоять.

Хранко помолчал.

– Хорошо. – Вновь перевёл взгляд на озеро. – Я рад, что ты это осознаёшь.

И протянул ему руку – дескать, помоги подняться.

Юрген побуравил её злым взглядом.

Хмыкнул.

А потом стиснул ладонь Хранко своей.

– Ну не злись. – Хранко ловко, по-птичьи, вскочил на ноги. – Вышло некрасиво, но я не желал тебе ничего плохого. И я ничуть не расстроюсь, если ты вдруг передумаешь и решишь никуда не идти.

Хранко быстро огляделся, проверяя, нет ли никого вокруг.

Приблизился к Юргену и тихо сказал:

– Ты ведь прекрасно понимаешь, что творится неладное. – Вздохнул. – И ты знаешь, что я никому не доверяю так, как тебе и Бойе. Но если что случится, разбираться будем мы с тобой. Йовар отошёл от дел, и я не думаю, что он к ним когда-нибудь вернётся. – Поморщился, точно от боли. – Мне спокойнее, когда ты рядом.

Чуть толкнул его в плечо.

– Так что возвращайся быстрее. И не забудь присылать мне воронов. – Погрозил пальцем. – Причём как можно чаще!

Ярость схлынула, и вместо неё осталась лишь бестолковая нежность.

Юрген осознал с пугающей ясностью: у него не было никого, кроме них. Тержвице, Кажимера, Авро и, возможно, даже Уршула – это всё приходящее. У него действительно нет других родителей, братьев и сестёр, – только те, что жили с ним в Чернолесье, в огромном тереме, пропахшем чародейскими травами, с подвалом, полным настоящих шишимор.

– Ладно. – Юрген почесал нос тыльной стороной ладони. – Слушаюсь. Ты тоже передавай, как вы тут без меня.

Хранко тоскливо посмотрел на небо.

– Скоро вернётся Кажимера.

– Знаю.

– Ещё бы. – Усмехнулся. – Ты-то все новости Звенящего двора получаешь из первых уст. Посмеивался над моими воронами, а сам завёл себе птичку-соглядатая.

Называть орлицу «птичкой», конечно, было забавно, но Юрген только закатил глаза.

– В любом случае, – Хранко посерьёзнел, – надеюсь, мы справимся. Что бы там ни было дальше.

Юрген ответил: несомненно.

– Пойдём уже. – Хранко зябко повёл плечами. – Холодает. Если к осени не разберёмся с этой сумятицей, вообще все оледенеем. Да и дома уже к зиме надо готовиться.

Юрген улыбнулся. «Дома».

– …Приходи на ужин к нам с Бойей. Она и Йовару через шишимор передаст. Ну а если будешь в это время прощаться со своей зазнобой, тогда приходи утром.

Над озером наметились первые полосы золотых сумерек. Да, согласился Юрген. Ему правда стоило зайти к Уршуле – он и по ней будет скучать. Однако вслух сказал:

– Не нагнетай. Уверен, меня не будет совсем недолго. – Махнул рукой, и волна подтолкнула лодку поближе к крыльцу. Деревянный бок царапнул о ступень.

Юрген поставил ногу на лодочный нос. Запрыгнул внутрь.

Сказал с насмешливым сочувствием:

– И вы опять будете маяться, не зная, как от меня отцепиться!

Уршуле казалось: всё Тержвице преобразилось, когда вернулась госпожа Кажимера. Огни в плавучих домах запылали теплее и ярче, притупился запах тины и гниющего дерева. А сама Уршула испытала чуть ли не детское облегчение – будто она была старшей дочерью, оставленной бдить за домом, который истосковался по хозяйке.

Пришлось напомнить самой себе – госпожа Кажимера ей не мать. Мать Уршулы умерла от зимнего поветрия тринадцать лет назад, и у неё не осталось никого, кроме отца-моряка, который, безусловно, любил её, но чуть меньше, чем корабли. И, конечно, у Уршулы оставалась наставница – сверкающее стоегостское солнце; оно одарит обволакивающим теплом, если будешь прилежнее и умнее, чем остальные девчонки, – это Уршула хорошо уяснила.

Правда, иногда и это не помогало. Уршула была куда старательнее и упорней, чем Ляйда или Амельфа, но первая славилась хитростью и пьянящим очарованием, а кроткому обаянию второй не могли противостоять даже самые свирепые бояре. Амельфа была умна, внимательна и осторожна, а Ляйда при всей своей внешней вспыльчивости частенько относилась к людям как к фигурам на игральной доске. Уршула не умела того, что умели другие любимицы госпожи, считала себя менее находчивой и более прямолинейной, – именно поэтому Ляйда порой язвила: «Вот тебе и приходится пробивать все препятствия лбом, Урыся».

Тогда, много лет назад, Уршулу это страшно обидело. Если она так проста, почему же госпожа всё равно посылает её говорить от своего имени? Неужели дело только в доверии?.. И однажды она даже решилась спросить об этом. Госпожа только засмеялась: «Огромное счастье, что ты у меня есть. Ты легко сговоришься с теми, с кем не сговорится Ляйда: как думаешь, сколько людей ждут от неё подвоха?»

Уршула некстати ухмыльнулась. Вспомнила, как ещё раньше, в детстве, Ляйда из вредности болтала, что госпожа держала Уршулу при себе только потому, что та её дальняя бедная родственница, – у Уршулы ведь тоже золотые волосы и желтоватые глаза. В совпадения Ляйда не верила и всех усердно убеждала. Её не смущало, как много светловолосых людей от Стоегоста до Иофата, и что у некоторых из них бывают желтовато-карие глаза, – и это не то же самое, что светло-топазовые, с зеленцой, Кажимеровы.

Боги, да сколько лет Уршула уже терпит эту ядовитую мазарьскую панну и других девчонок!.. Славные среди них, конечно, тоже были, но в любимицы госпожи не выбивались. (Даже Амельфа, и та не без греха, хоть и притворялась безобидной и сладкой, – но в господарском тереме без грехов и не выжить.)

– Урыся, ты чего застыла? – Госпожа призывно махнула. – Идём.

– Задумалась, – призналась та. И шагнула через порог.

Госпожа стояла за письменным столом в тереме, который занимала до отъезда. Разбирала записи, свёртки, карты – всё, что оставила здесь.

– Ну, как дела? – Она улыбнулась, и Уршула поняла, что та тоже рада её видеть. – Рассказывай.

Протянула руку – в извечных тончайших золотых колечках. Уршула двинулась к госпоже, благоговейно сжала её пальцы. И всё же, подумала мельком, как бы близко госпожа ни допускала их к себе, как бы ни была приветлива и добра, как бы ни укрывала их беды, всё равно оставалась недосягаема.

Из разговоров с Юргеном Уршула уяснила: несмотря ни на что, старшие воспитанники Дикого двора видели в Йоваре обыкновенного человека – безусловно, могущественного и свирепого, но всё-таки человека. Так же, видимо, было заведено и во Дворе Лиц. Пан Авро и сам часто над собой подтрунивал, не боясь выглядеть смешным, неряшливым или уязвимым. Грацек и вовсе не умел вызывать такой трепет, какой вызывали создатели Драга Ложи. А что о госпоже?..

Уршула знала её мелкие пристрастия и привычки. Знала и о её прошлом – не всё, но явно больше, чем многие другие. Однако… Уршула ни разу не видела её несобранной или сонной, напуганной или растерянной. Даже если она болела, то просто выглядела чуть утомлённее, чем обычно. А ведь, в конце концов, она тоже просто женщина – боялась ли она старости и смерти? Скучала ли по родным краям и тем, кого когда-то любила? У неё наверняка была насыщенная жизнь, и чародеи со всего мира поддерживали с ней переписку – кто из них её друг, возлюбленный, кровный близкий? Может быть, даже ребёнок или муж? В Стоегосте госпожа Кажимера почти никогда не бывала одна, рядом всегда находились ученицы, бояре, служилые люди, но тех, кто был ей по-настоящему дорог, она бы наверняка скрывала от чужих глаз. С её способностями это не трудно: если кто-то увидит то, чего не стоило, то тут же забудет.

А впрочем, не Уршулиного ума дело.

– Всё в порядке. – Она выпустила руку госпожи. – Пока вас не было, у нас ничего особо и не происходило.

Рассказала о том, как продвигались дела у пана Авро: недавно Уршула заглянула в его шатры и увидела почти готовую фигуру Ольжаны, на которую собирались ловить чудовище.

– Вот уж не думала, – фыркнула Уршула, – что меня напугают чары Двора Лиц.

Фигура на столе действительно была впечатляюща до мурашек. Казалось, это спала настоящая живая девушка – такая Ольжана, какую Уршула и запомнила по её недолгому пребыванию в Стоегосте.

Кудрявые рыжие волосы заплетены в косу и переброшены на грудь. На веках – видимые зеленоватые жилки и короткие пушистые ресницы. На крыльях носа, скулах и подбородке – мелкие крапинки пор. От верхней губы слегка отходил кусочек старой тонкой кожицы, как если бы та и вправду пересохла в этом месте. И даже волоски в бровях лежали не один к одному, а были слегка разлохмачены у края ближе к переносице. Кожа была не гладкой, как на портрете, а рельефной, и на щеках пробивался едва заметный прозрачный пушок, будто на персиковом бочке.

Всё, что показывалось из-под одежды, – шея, руки, широкие щиколотки в башмаках, – было проработано настолько, что Уршулу замутило: как выкормыши пана Авро добились такого, если не использовали настоящую человеческую кожу?

– О-о. – Госпожа, очевидно, раскрыла ход её мыслей. – Если ты думаешь, что пан Авро освежевал парочку крестьян у Утопленичьего озера, не стесняйся сказать об этом. Ему это польстит.

Усмехнулась.

– Да, они всё делают сами. Пан Авро и его ученики не приемлют использование животных или человеческих останков. И да, это всё равно пугающе – я бы поостереглась ссориться с человеком, который готов потратить весь световой день на то, чтобы вылепить заусенцы у ногтей или прорисовать заеды в уголках рта.

Это звучало как шутка, но Уршула-то знала, как госпожа Кажимера чтила терпение.

Она отложила бумаги и села за стол. Жестом предложила Уршуле занять кресло напротив.

– Я скоро загляну к Авро, – пообещала она. – Узнаю, как много времени ему ещё нужно. – Она развернула карту, указала Уршуле на местечко в Стоегостском господарстве, недалеко от северо-западной границы. – Ловушку для чудовища устроим здесь.

– В ваших землях? – удивилась Уршула.

– Урыся, – мягко одёрнула госпожа, – осторожнее с выбором слов. Всё-таки это земли господаря Нельги. Но да. Чудовище и так достаточно побегало по чужим весям, не так ли?

Уршула чуть приблизилась к столу, показывая, что слушает.

– Я не хочу, – объяснила госпожа, – чтобы дружинники Нельги потревожили наших соседей. Пересекут границу на севере – не обрадуется господарь Добромысл, пойдут на юг – неприятно удивят господаря Рехора. – Её палец очертил выбранную область, и на нарисованных холмах запылал золотой круг. – Так что я отмела и борожские леса, и мазарьские поля. Как ты понимаешь, лезть в горы к Грацеку – тоже не лучшая затея… Как и к Авро в Тачерату.

– Дружинники? – переспросила Уршула. – Ловить чудовище будут не колдуны?

– Гибель одного воспитанника Драга Ложи – это уже на одного больше, чем следовало бы. Баргата мне жаль, а вас ещё жальче. – Вокруг золотого круга появились искрящиеся крошечные фигурки вооружённых воинов. – Я решила, что не хочу ставить под удар ни вас, ни чародеев Двора Лиц. Да и скармливать малышей Йовара чудовищу как-то нехорошо. – Показалось, что она едва заметно подмигнула. – Согласись.

В этом «согласись» – легчайший намёк. Уршула постаралась не шелохнуться: что-что, а держать лицо её научили. Даже если госпожа знает… Даже если знает, никто не запрещал Уршуле иметь связи с Юргеном. Она не сделала ничего дурного.

Уршула пододвинулась ещё ближе, стала изучать карту.

– Но это место недалеко от Птичьего терема…

– Тем лучше, – заметила госпожа. – Мы ведь не бросим дружины Нельги на произвол судьбы. Мы всегда будем рядом. Я, пан Авро и его ближайшие ученики – чтобы наблюдать и направлять. Возможно, для вас тоже найдётся работа, однако куда более безопасная, чем ты могла бы предположить.

– И как господарь согласился?

– Нельга-то? – Госпожа Кажимера приподняла брови. – Он копытом бьёт с тех самых пор, как чудовище только прозвали Сущностью из Стоегоста. И его дружины порядочно засиделись без дела. Были сложности с… некоторыми… боярами. – Она поморщилась. Сама, мол, знаешь, как это бывает. – Но я всё-таки полетела в Стоегост не пряники есть, а заниматься делом.

– Что, если господарь сам захочет участвовать?

– Если? – Госпожа улыбнулась. – Он уже вознамерился быть среди своих людей, и нам с Амельфой не осталось ничего, кроме как уступить его воле.

Все в Стоегосте понимали, что это Нельга подчиняется госпоже, а не наоборот, – за исключением самого Нельги.

– Он откажется от этой мысли, верно?

– Радость моя, иногда я удивляюсь твоим вопросам. – Госпожа окинула её насмешливым взглядом. – Разумеется, он откажется, причём в ближайшее время, но будет уверен, что принял это решение сам, без нашего с Амельфой участия. – Хмыкнула в сторону: – Честное слово, будто у Стоегоста есть запасные господари.

В золотом круге на карте нарисовалось золотое же чудище – волчок размером с двух воинов; оно запрыгало по холмам, скаля маленькие мерцающие зубки.

– Они осознают опасность, госпожа?

– Уверена, что да. – Задумчиво прокрутила колечко на пальце. – Я не собираюсь пускать дружины Нельги в расход. Они не останутся с чудовищем один на один. Они будут сражаться зачарованным оружием в месте, которое мы с паном Авро пропитаем нашим колдовством.

Уршула кивнула. Она и себе не призналась бы, какое облегчение испытала, – и не потому, что сама оказалась в безопасности. Где-то в глубине души всё равно зрела мысль: как бы госпожа Кажимера не решила использовать воспитанников Йовара.

Наверное, Уршула сумела бы отговорить Юргена уезжать по просьбе пана Авро – может, не так искусно, как Амельфа увещевала Нельгу, но всё же. У Уршулы были определённые навыки, а разум Юргена ощущался прозрачным и чистым, точно самый дорогой янтарь. Но решила: не стоит. Вдруг Юргену и вправду лучше находиться как можно дальше.

И конечно, Уршула знала, что госпожа не умела читать мысли, однако…

– Как поживает Йовар? – В желтовато-зелёных глазах плясали бесята. – И его ученики?

Как госпожа догадалась, что занимало её сейчас? Что выдало Уршулу – излишне задумчивый взгляд? Морщинка на переносице?

– Йовар живёт и здравствует, насколько это возможно. – Прочистила горло. – Все его ученики мирно дожидаются вас на озере. Кроме Юргена. Пан Авро отправил его к Ольжане – присматривать за ней, пока не поймают чудовище.

Госпожа Кажимера дёрнула подбородком.

– Вот как?

Точно пронёсся ветер и снял с неё первый тёпло-медовый слой.

Уршула не поняла, когда именно, но из расслабленно-благосклонной наставницы госпожа тут же превратилась в кого-то другого. Внешне не произошло ничего, кроме пары незначительных изменений: взгляд стал холодным, прищуренным, приподнятые уголки губ опустились.

– И ты посчитала это недостаточно важным событием, чтобы сообщить мне?

– Я… говорю об этом сейчас, госпожа.

– Сейчас. Не в письме.

Тук. Тук. Тук.

Госпожа Кажимера медленно постучала пальцами по столешнице.

– Как давно пан Авро отсылает людей из Тержвице по своей воле? – спросила она. – И как давно ты не ставишь меня в известность об этом?

Уршула сделала глубокий вздох.

– Я не предполагала, что это стоит вашего внимания. Юрген упрашивал пана Авро придумать ему дело, и…

Глаза – как лезвие.

– Ясно. – Один уголок губ дёрнулся, криво приподнялся. – Удивительная наивность для чародейки Звенящего двора. Как-то ты зачастила с этим в последнее время, не замечаешь?

– Пан Авро…

– А ты служишь пану Авро? – осведомилась сухо. – Или всё-таки мне?

– Конечно вам. – Уршула почувствовала, что у неё запылали щёки. Точно ей снова – лет тринадцать, и она – оплошавшая ученица, залившая чернилами целый свиток. – Я не думала…

– Тебе не позволительно не думать, – отрезала госпожа.

Она приподняла руку и задумчиво поводила ей по воздуху, посматривая, как переливались колечки в свете колдовского огня.

– Неосмотрительность, конечно, грех, но не самый страшный. – Стрельнула взглядом в Уршулу. – Куда хуже, если ты допускала, что уход Юргена стоил моего внимания. И просто предпочла не вмешиваться, решив, что разбираться я стану только с паном Авро.

Теперь лицо – обманчиво-спокойное, как у ожившей иофатской статуи.

– Заигралась, да, Урыся? – проговорила госпожа вкрадчиво. – Предположила, что это неплохо, – если мальчик окажется подальше от Тержвице и от меня.

Уршула попыталась ответить, но осознала, что не в силах произнести ни слова.

– Вот мы с тобой дошли до разговора, что не стоит ставить любовников выше преданности двору. – В голосе – омерзение. – Дожили.

Язык не слушался. Зубы клацали. Уршула обхватила себя за горло и постаралась унять дрожь, но куда там?..

– Тебе двадцать пять лет. Ты взрослая женщина, моя ближайшая ученица, и позволяешь себе такое? – Госпожа подпёрла лоб пальцами. – Позорище.

У Уршулы на глаза навернулись слёзы. Образ госпожи Кажимеры стал мутным, рассеянно-посверкивающим в свете чародейского пламени.

– Но знаешь, – продолжила госпожа сухо, – кто я такая, чтобы говорить тебе, как жить? Никого насильно при себе не держу. Может, тебе правда стоит задуматься о своём будущем и решить, что тебе ближе. Может, твой путь – это перебраться в Чернолесье и рожать очаровательных светловолосых детей. Это совсем неплохо. Каждому своё.

Госпожа Кажимера слегка подалась к столу.

– Я отпускаю тебя, Уршула, – сказала она. – Иди куда хочешь.

Единственное, что у Уршулы получилось выдавить, это долгое низкое «ы». Нет, хотела взвыть она, нет, нет, пожалуйста.

Госпожа не могла выгнать её из-за такого недоразумения. Никакой Юрген этого не стоил – боги, Уршула и не думала, что всё так обернётся, какая глупость, какая чудовищная глупость… Да, она хотела, чтобы Юрген был в безопасности, но и не осознавала, что происходящее так важно…

Клацание зубов прекратилось.

– Свободна. – Госпожа Кажимера резко взмахнула.

Уршула поняла, что может говорить.

– Го…

– Ни слова. – Теперь госпожа на неё даже не смотрела.

Захотелось броситься ей в ноги, зарыдать, умолять простить её и не разочаровываться в ней – Уршула столько лет служила ей без нареканий, она и помыслить не могла, чтобы обмануть её доверие…

Госпожа всегда доверяла Уршуле больше, чем Ляйде. Будет ли Уршула нужна, если её преданность под сомнением?.. Тут же представила, как расхохочется Ляйда, когда узнает о случившемся. Как изумится Амельфа – она любила Нельгу, но, по слухам, за столько лет ни разу не позволила себе хоть что-то утаить.

– Если у тебя были тревоги, – проговорила госпожа ледяным тоном, – ты могла обсудить их со мной. Как ты уже догадалась, я не собиралась бросать твоего любовника в пасть Сущности. Я хотела, чтобы Юрген оставался в Тержвице вместе с остальными воспитанниками Дикого двора. Так что твоя отвратительная выходка оказалась совершенно ни к чему.

Госпожа свернула карту.

– А теперь – вон с моих глаз.

Уршула рухнула на колени.

– Простите, пожалуйста, простите, я и подумать не могла…

– Только этого не хватало. Я сказала: уходи. – Госпожа сжала переносицу. – По крайней мере до поры, пока я не смогу снова тебя видеть.

Ещё до того, как прилетел ворон от Юргена, Ольжана позволила себе три хитрости.

Первая: сидя в кибитке, сплела крохотный тележный сглаз и, пока Лале умывался, обвязала им ось за задним колесом. Простейшая порча – так действовали колдуны, когда им нужно было насолить крестьянам. Колдун мог наложить сглаз, а потом, когда недруг отправлялся в путь, говорил заворожённое слово или по-особому хлопал в ладоши – и порча срабатывала. Колесо ломалось, недруг страдал. Ольжана сплела совсем махонькое заклинание и тщательно его спрятала.

Хитрость вторая: теперь Ольжана, когда готовила ужин, делила еду на две части. Одну, для Лале, посыпала пряностями из кибитки, вторую, для себя, не трогала. Объяснила это прямо – мол, на самом деле мне никогда ваши заморские специи не нравились, но я не хотела в этом признаваться. А сейчас-то что терять?.. Лале заметил, что тогда она может вообще забыть про всякие пряности, – он в еде непривередлив, – но Ольжана только фыркнула. «Ладно уж… Не буду так мелочно вам мстить и отбирать то, что нравится вам по вкусу. Тем более, я привыкла смешивать эти травки. Чувствую себя зельеваром, как Бойя».

Конечно, это было подозрительно и на её взгляд. Однако дни шли, они оба ели приготовленную ею еду, и ничего дурного не случалось.

Хитрость третья: однажды Ольжана хмуро полюбопытствовала, как же Лале отгоняет чудовище на расстоянии?

– Вы действительно хотите на это посмотреть? – удивился Лале.

– Иначе бы я не спрашивала, верно?

На пути больше не попадалось ни пещер, ни землянок, ни монашеских убежищ, а Лале всё ещё избегал колдовать под открытым небом. Он забрался в кибитку и жестом поманил Ольжану за собой. Та послушалась, устроилась на скамье напротив.

Лале задёрнул полог. Колдовской огонь не зажигал, и в кибитке стало темно хоть глаз выколи.

Ничего не происходило.

– Ну? – Ольжана нетерпеливо поёжилась.

Лале молчал.

Стало совсем неуютно.

– Лале?

Наверное, он догадался, что дело неладно. Ольжана старалась не привлекать внимание, но они ведь путешествуют бок о бок… Ещё и новшество в готовке… Это у Лале получалось искусно лгать и скрываться, а она сама предпочитала не замечать странности. Однако Ольжана – не он. В дахмарзу себя не превращала, меченых братьев не дурила, влюблённой девке в лицо не врала.

Ладони опять вспотели, и по спине прошёл холодок.

Он сидел прямо перед ней в зловещей тишине.

Что он сделает с ней, спросила Ольжана мысленно? Не убьёт же сразу. Начнёт допытываться или сам расскажет? «Ай-яй, госпожа Ольжана, ворон от вашего друга ещё час назад прилетел, а вы всё пропустили».

В воздухе полыхнуло лиловое марево.

Ольжана вжалась в стену кибитки.

– Не пугайтесь, – попросил Лале. Голос звучал хрипло, натуженно. – Вот так это и выглядит.

Волны чар перекатывались, напоминая полосы ослепительного северного сияния. Только цвет был не зелёный, как у сияния настоящего, иногда возникающего за Чернолесьем, и даже не синий, как у многих заклинаний Дикого двора. Насыщенный, тёмно-фиалковый оттенок, отдающий в черноту.

– Это колдовство Нимхе?

– Это моё колдовство.

– Очевидно. – Ольжана развела руками, хотя не была уверена, что Лале увидит это в свете чар. – Но наука Нимхе? Я про цвет… и про…

Чудовище. Сиренево-смоляной волк, появившийся из-за гребня блестящей фиалковой волны. Сейчас он не бежал – лежал, укрыв огромную морду лапами, как любой обыкновенный пёс.

– Да, пожалуй. – Лале задумался. – Первых чудовищ я создал в её пещерах. Но сейчас мне трудно определить, что именно и у кого я взял. – Издал невесёлый смешок. – Понахватался всякого.

Ладно, подумала Ольжана. По крайней мере он не собирался её обличать, – а то она уже себя накрутила.

– Если постараюсь, могу вызвать только фигуру чудовища, без сияния. Это привлекает меньше внимания, но требует большей сосредоточенности. – Фиалковые волны за чудовищем оформились в стройные сосны. – Видите? Оно в нашем же лесу. Может быть, в полусутках от нас.

– Всего лишь? – поразилась Ольжана. – После сегодняшней дороги? Я надеялась, ему до нас хотя бы сутки…

– Теперь оно всегда ближе к нам, – сказал Лале. – Мы же едем медленнее.

Ольжана скривилась.

– А нельзя отправить его подальше? Прямо, – указала в неопределённом направлении, – к бесам.

Лале покачал головой.

– Нет, так нельзя.

– Мне это не нравится, – заявила Ольжана. – Моя безопасность целиком зависит от вас. Что, если Сущность заявится, как тогда, в церкви? Ну, недавно. Когда мы ругались… А вы будете чем-то заняты. И всё. – Провела большим пальцем себе по горлу. – Может, всё-таки пошлёте свою тварь куда-нибудь?

– Когда колдовская сила при мне, я чувствую приближение своей, с позволения сказать, твари. – Лале повёл рукой, и чудовище перекатилось брюхом кверху. – Оно спит, видите? Пока рано отгонять. Ещё солнце не село. Но я просто делаю взмах, как сейчас, и оно сбавляет скорость и начинает плутать. Ещё может постоять на месте или сделать крюк.

– А лапу даёт?

– Ольжана…

– Ну мало ли. – Она смерила чудовище долгим неприязненным взглядом. – С такой нежностью говорите про существо, которое… давайте посчитаем. Переломало мне руку. Порезало грудь и ногу. Исполосовало спину. – Она впечатала кулаки в скамью. – Вам бы понравилось, если бы кто-то так отзывался о… – Остановилась. Клятва позволит назвать имя Йовара или нет? – …Об одном нашем знакомом в оборотничьей форме.

Лале сгорбился.

– Я не хотел, чтобы это звучало нежно.

– Но создатель чудовища явно гордится своей работой правда? – Ольжана горько улыбнулась. – Да-а… Хорошая тварюшка. Крепко сшитая. А самое главное, послушная.

Лале отвернулся.

– Зачем вы попросили показать вам это?

«Я понадеялась, что ты отошлёшь чудище хоть немного дальше, и я смогу сбежать от тебя без лишнего страха». Однако ответила, разумеется, другое.

– Не знаю. – Шаркнула ногой об пол. – Мне правда было любопытно. И, наверное, я просто люблю себя мучить.

Лале щёлкнул пальцами, и лиловые волны с волчьей фигурой завихрились, смазались, сжались до размеров пылающего шара.

Сейчас, предположила Ольжана, он опять скажет, что ей ничего не грозит рядом с ним.

– Вам ничего не…

– Да-да. Я уже это слышала. – Кивнула на шар из колдовства. – Уберите это, пожалуйста. Хочется на воздух.

Когда колдовство рассеялось, Ольжана на ощупь подползла к краю скамьи и откинула полог. Спрыгнула наземь.

С третьей хитростью у неё не сложилось, и от разговора осталось ещё более тягостное впечатление, чем обычно. Лале наверняка бы с этим согласился. В тот раз он даже не заливался соловьём и не оправдывал себя тяжёлой судьбой – хотя, может, и ему начали надоедать такие беседы.

Ничего, убеждала себя Ольжана. Скоро всё закончится.

Ворон от Юргена прилетел следующим вечером, вскоре после того, как они остановились на привал. Ольжана, не желая привлекать внимание Лале, просто шуганула птицу – та уронила перо, и Ольжана решила, что довольствуется и этим. Незаметно подобрала его и, отправившись умываться, считала послание: слова Юргена были обрывочными, но главное Ольжана увидела – две огромные старые сосны, склоняющиеся друг к другу.

Ольжана сунула перо в прорезь юбки, в карман.

Они с Лале проезжали эти сосны. Значит, Юргена следовало искать там.

И значит, пришло время исполнить всё, что она задумала.

Первым делом Ольжана наведалась в кибитку – взяла овощи из запасов, пополненных ещё у большака.

– Вам помочь? – спросил Лале, когда она тащила всё это к костру.

Ольжана пожала плечами.

– Можно. – И отдала ему котелок и нож. – Сполосните. И принесите немного воды.

Она знала, что далеко Лале не уйдёт, – нацедит воду из влажного лесного воздуха. Незаметное чародейство, можно и под открытым небом… Но пока он был занят, Ольжана хлопнула себя по бедру: точно комара ловила.

Сглаз, привязанный к тележному колесу, пробудился. Но пока ничего не поменялось – неудивительно. Вышло слабенькое, нарочно-безобидное колдовство. Может, даже Юрген бы не заметил, несмотря на острый пёсий нюх. Тем более что чар Дикого двора тут хватало – ворожил не только Лале, но и сама Ольжана поддерживала костёр.

– Спасибо. – Ольжана забрала у него котелок. – Поможете с овощами?

Вместе они быстро почистили и нарезали их.

– Оу. – Ольжана остановилась. – Забыла пряности и масло. Я сейчас.

В кибитку она забралась осторожно, со стороны колеса, не повреждённого сглазом.

Ольжане не хотелось стать горе-отравительницей, пойманной с поличным, так что она решила не вытаскивать склянку с тачератским мёдом. Вместо этого взяла крохотную плошку, насыпала туда специй из разных мешочков и плеснула снадобья уже в пряную смесь. Принюхалась.

Если сунуть нос, аромат ощутим. Но если обхватить плошку сверху, накрыв ладонью… Пока – пойдёт.

Чтобы перебить запах, прямо в пряности булькнула и льняного масла из бутылька. Плошку – в правую руку, бутылёк с маслом – в левую.

Выпуталась из полога и, уже спускаясь, переползла поближе к повреждённому колесу.

Скр-рип!

– Б-бесы! – Ольжана чуть не упала. Завалилась и едва не выронила бутылёк.

Кибитка скособочилась. Заднее колесо искривилось, оттопырилось кнаружи. Не отвалилось полностью – ещё бы, для этого Ольжана и сглаз сделала крошечным, – но с оси сдвинулось.

Лале хлопотал у костра, привычно закатав рукава подрясника, – полусогнутый, удивлённо повернулся к кибитке.

– Я… Длани… – Ольжана отступила на несколько шагов. – Я сломала вам колесо.

– Вы целы?

– Простите. – Она потерянно огляделась. – Я даже не знаю, как так вышло… Просто резкий треск, и…

– Да бросьте, вы ни при чём. – Лале подошёл ближе, а Ольжана, напротив, засеменила к огню. – Мы едем по узким лесным тропам, всякое может случиться. Я поправлю.

Ну вот и поправляй, подумала Ольжана. Займётся делом – не будет смотреть, как она готовит.

– Вот это я здоровая, конечно, – пробормотала Ольжана, но так, чтобы Лале расслышал. Капнула масла, швырнула овощи в котелок. Сразу добавлять пряности с тачератским мёдом побоялась – а ну как сейчас всё нагреется и запахнет на весь лес?

Краем глаза послеживала за Лале.

Во рту пересохло. Ольжана начала убеждать сама себя: он не поймёт, что на кибитке был сглаз. Никто бы этого не почуял, ну разве что Юрген, да и тот вряд ли… Это глупые чары, простые, как господарский грошик: ничего не убавляют, ничего не прибавляют. С таким же успехом она могла оттянуть колесо рукой.

Запах. Если не перебить его, Лале почувствует тачератский мёд.

Ольжана перебрала пальцами, резко потянула воздух на себя.

Огонь бешено взметнулся, обдал котелок пылающими языками.

– Да чтоб!.. – Ольжана выставила ладони перед собой, усмирила костёр.

Лале обернулся через плечо.

– С вами точно всё в порядке? – спросил тихо.

– Со мной – да. – Ольжана облизала потрескавшиеся губы. – А с овощами – не очень.

Кусочки подпаленные, местами – обугленные. Несколько пёрышек лука распались чёрными комками. Будет невкусно, решила Ольжана, зато вместе со специями перебьёт любой подозрительный запах.

– Сегодня я испортила не только кибитку, – сказала Ольжана мрачно, – но и ужин.

Старалась, чтобы голос не выдал лишних чувств. Поэтому уронила сухо, зло, к ненавистью с себе – о, она действительно так умела. (Главное – не перестараться. Ни с поведением, ни с уродованием блюда – тачератского мёда она плеснула от души, но если Лале вообще ни съест ни крошки…)

Ольжана сняла котелок с огня, ложкой разделила еду на две половины. К одной добавила сонно-пряную смесь, перемешала.

Как-то всё глупо, подумала она с сожалением. Столько размышляла, как всё исполнить, – а выглядело, будто её хитрости разгадал бы ребёнок. Чувствовал ли Лале себя так же, когда был на её месте? Или верил, что каждая его затея безукоризненна?

Тем временем Лале, поняв, что не справится с колесом обычной силой, быстро вернул его на место с помощью чар. Отряхнул руки, огляделся.

– Если хотите, – предложила Ольжана, – я могу приготовить новую еду.

(Не согласится же он, в самом деле!)

– Бросьте. – Лале подошёл к ней, мельком посмотрел на котелок. – Не хватало ещё расстраиваться из-за такой ерунды.

На мгновение Ольжана потерялась. Спросила мысленно: а как ты справлялся с этим, Лале? Или ему совсем не бывало совестно? Даже у неё сейчас – и всё равно что-то ёкнуло.

– Как у вас получается быть таким? – Ольжана принялась раскладывать еду по плошкам.

– Каким?

– Неоднозначным. – Пожевала губу. – Знаете, что мне сказал о вас брат Клод? Тогда, в монастыре. – (Ей определённо стоило отвлечь его разговорами, – глядишь, так ничего в еде и не заметит.)

– Вряд ли что-то плохое. – Лале опустился на покрывало у костра. Покорно взял плошку из рук Ольжаны. – Он славный малый и мой друг.

– Он сказал, что вы ничего не боитесь. Ничего и никого – ни колдунов, ни прецепторов ордена. И это звучало так… – Ольжана села рядом. – Так, что я оказалась сбита с толку. Тогда я видела вас совсем другим. Ласковым, смешным, трогательным. Не героем мрачной легенды, в общем. – Прищёлкнула языком. – И тогда я верила, что правда видела вас испуганным. После встречи с чудовищем и ублюдками с большака. Я ведь не знала, что это им…

Выразительно повела рукой. «Это им стоило бояться». Не стала говорить, чтобы не играться с клятвой.

– Удивилась ещё, как же вас не знает ваш друг.

Лале съел первую ложку. Задумчиво отёр рот, пожал плечами.

– Ну, Клод мне льстит.

– Ну, Клод многого и не знает. – Ольжана сощурилась. – Или?..

– Нет, конечно. Он сам яростно защищал меня от братьев, начавших что-то подозревать. Хотя это Клод первым нашёл меня наутро после того, как я впервые… – Из осторожности обвёл взглядом ближайшие деревья, словно искал птиц-соглядатаев. – Лишил себя самого дорогого из моих талантов.

Ольжана тоже начала есть, стараясь не посматривать на плошку Лале.

– А если бы вы захотели ему признаться… – Опять поразмышляла, как бы безопасно сказать. – …Что вы человек многих талантов… Клод бы от вас отвернулся?

– Прозвучит самонадеянно, но думаю, что нет. – Лале отправил в рот вторую ложку. Пожевал. – Клод крайне хорошего мнения обо мне. «Мой друг не тот, кем вы его считаете. А даже если и тот, вы сами виноваты».

Ольжана помолчала. «А если бы он узнал про то, что ты – убийца? Он бы и тогда тебя оправдал?» Спрашивать не хотелось, как и сетовать на подгоревшую еду. Незачем привлекать внимание к вкусу.

– А б’рат Б’риан?

Лале закатил глаза.

– Вспомнили. Ещё спросите про брата Амори. – Понизил голос. – Амори-то бы меня сжёг.

Если честно, Ольжана уже и подзабыла, как звали того случайно встреченного дознавателя, спутника Бриана.

– Но сам Бриан… – Лале отмахнулся. – Я бы наконец-то показался ему действительно стоящим внимания. Не просто занудный приятель. Не забывайте: он считал, что для меня связь с женщиной – ох какое бунтарство.

– А вы не уставали играть роль застенчивого книжника?

Вокруг губ – снова! – покалывание, хотя Ольжана не сказала ничего преступного. Но видимо, порой для зачарованной клятвы и намёки – уже чересчур.

– Это не роль. – Лале задумчиво погладил бровь. – По крайней мере не в полном смысле слова. Это часть меня, проявившаяся после… – Вместо уточнения похлопал себя по испещрённой шрамами щеке. – Это я. И когда показываю другие свои таланты – тоже я.

– Многогранно.

Ольжана выплюнула обратно в ложку комок сгоревшего лука. Лале же ужинал спокойно, не морщился. (Славный был бы муж, вздохнула Ольжана про себя. Без нареканий ест подпорченную стряпню с подмешенным зельем.)

Лале поймал её взгляд.

– Могу позволить себе вопрос, госпожа Ольжана?

Сердце гладким камешком покатилось в живот.

Приехали. Ещё и снова назвал её «госпожой» – уважительно и серьёзно.

– Конечно.

– Вопрос глупый, – предупредил Лале.

Какой? «Не подлили ли вы чего-то в пряности?»

– Задавайте, – буркнула Ольжана, – чего уж.

Лале усмехнулся.

– Вам правда так понравился Бриан?

Чего?.. Ольжана решила, что ослышалась.

– А вам правда это любопытно? – спросила ошарашенно. – Сейчас?

– Когда ещё об этом спрашивать? – Лале задумчиво постучал ногтем по плошке. – Из могилы?

Ольжана едва сдержалась, чтобы губы не растянулись в дурацкую ухмылку.

– У меня есть хитрый замысел, – сказала она грудным голосом. – Если меня не задерёт чудовище, я первым делом отправляюсь в Мазарьское господарство, разыщу там Бриана и слёзно попрошу завести со мной десяток рыжих детей, несмотря на его обеты.

Лале вздохнул.

– Смешно.

– Я просто не понимаю, к чему вы это. – Ольжана всплеснула руками. – Не настолько вы в меня и влюблены. Душу мне потравить хотите?

(Или, может, это уже последствия тачератского мёда – как от залпом выпитого крепкого вина? Если так, Ольжана готова выслушать и куда более нелепые вопросы.)

Ольжана пододвинулась к нему.

– Нет. Бриан никогда не нравился мне в том смысле, в каком вы думали. Я видела его всего раз и вообще не понимаю, с чего вы это взяли. Заигрались в неровно дышащего монаха, брат Лазар?

Ей показалось, что глаза у него стали осоловелые.

– Может быть. – Лале неровно улыбнулся. – Извините. Не стоило…

О, поразилась Ольжана. Теперь Лале действительно выглядел захмелевшим – он рассеянно погладил лоб, с силой зажмурился, точно надеялся привести себя в чувство.

– Ничего страшного. – Ольжана забрала его опустевшую плошку. – Отдыхайте. Я сейчас уберу.

Посмотрела на загорающееся небо.

Длани, если всё получится, она станет самым счастливым человеком на свете!..

Над кибиткой скрипели сосны. Ольжана уже несколько часов лежала на скамье, скрестив руки на груди, как покойница, и слушала шорохи ночного леса и глубокое дыхание Лале.

Темнота окутывала плотным саваном, но Ольжана различила крохотный зазор в пологе между стеной и крышей. Поэтому теперь смотрела на небо и ждала, когда то хоть немного посветлеет.

Вдалеке ухал филин. Деревья качались, трещали от ветра. Мелко накрапал и закончился дождь. (Погода сегодня дурная, подумала Ольжана мимоходом. Тяжело будет лететь, но куда деваться? Справится.)

Небесная полоса из чёрного постепенно стала тёмно-серой.

Похожее в её жизни уже случалось. Недавно ведь вспоминала, как после заката покидала чернолесский терем, – открывала ставни, вдыхала душистый воздух. Перекидывалась и малиновкой взмывала на крышу, где дожидалась Бойю-сороку. Юрген бесшумно выскальзывал во двор, – чтобы не потревожить ни шишимор, ни спавшего внизу Йовара.

Это была безобидная вылазка на полночи на какой-нибудь деревенский праздник. Ольжана могла наслаждаться этим лёгким бунтарством, потому что понимала: она не одна, а с Бойей и Юргеном, и, даже если их раскроют, Йовару придётся разделить гнев на троих. Юргена он любил, Бойю уважал, а значит, и Ольжане бы за это голову не открутил – даже несмотря на то, что она одна ещё была связана клятвой. Но когда Ольжана просчитывала свой побег… О, тут уже было не до удовольствия.

Ни из каких окон она ночью не вылетала. Напротив, всё произошло просто и скучно: Ольжана дождалась, когда Йовар в очередной раз уйдёт осматривать владения. Набросила тонкий морок на глаза воронов Хранко, вызвалась исполнить мелкое поручение в деревне – и уже не вернулась.

Когда её хватились, она была на полпути к Стоегосту – на торговом корабле, идущем вниз по Кишне. Превратилась в малиновку, забилась между тюками, и никто её так и не нашёл.

Ольжана осторожно села.

Небесная полоска в зазоре полога ощутимо посветлела. Ещё серая, а не голубая, – но значит, скоро взойдёт солнце.

Дождаться ли настоящего рассвета?.. Опасно, Лале просыпается рано. Ольжана не знала, охотится ли его чудовище сейчас, на стыке ночи и утра, но решила: медлить нельзя.

Она опустила ноги на пол кибитки, обулась. Всё так же сидя, прямо по скамье передвинулась к выходу. Мало ли какая у неё нужда, не правда ли? Это можно объяснить, даже если Лале проснётся сейчас, – а у него ещё тачератский мёд в крови.

Раздвинула полог. Спрыгнула на землю. Обогнула кибитку сбоку, чтобы Лале, даже если бы проснулся, не смог её увидеть. Сунула руку в прорезь юбки, нащупала перо в кармане и, вновь вызвав изображение от Юргена, приметила, как ей лететь.

По-воровски огляделась. Раскрутила платок и быстро оборотилась.

А потом – помчалась со всех крыльев. Вверх и на юг, на юг, на юг!

Ольжана взмыла высоко, выше верхушек самых высоких деревьев, и поискала глазами-бусинами две выделяющиеся дряхлые сосны. Воздушные мешки в её крохотной грудной клетке едва не отказали, но она заставила их раздуться что есть силы и спасться, снова расправиться… Напрягла в крыльях каждое мышечное волоконце, распушила перья на ветру. Вперёд, вперёд, вперёд!

Поднялась ещё выше. Полетела, стараясь не отклоняться в сторону.

Лес проплывал под ней. Кроны теряли ночную серость, наливались малахитовым. Верхушки деревьев обволакивал туман, похожий на молочную пенку, и птичьи глаза видели: там, где туман касался деревьев, белый цвет оттенялся мшистой зеленцой. Примешивались дополнительные цвета – яркие лиловые искры, ломаные красные линии, синие волны, – и очертания ветвей были резкими, точно выведенные ножом.

Среди этих всполохов появились нужные сосны, казавшиеся чёрными-чёрными, будто выжженными. Они клонились друг к другу под гнётом лет и прошедших страшных гроз. Какой удивительный цвет, подумала Ольжана отстранённо. И как эти деревья отличались от других… Поди, Юрген постарался.

Ольжана направилась к ним. Быстро, быстро!.. От снижения закружилась голова, и Ольжана, огибая ветви, задела одну – и её упруго отбросило, повело в сторону. Ольжана перекувырнулась в воздухе, но всё равно потянулась к чёрным стволам и ударилась оземь у их мощных, вздувшихся из-под земли корней.

Сосны тут же перестали казаться чёрными. Ольжана придержалась за шершавую кору, скрючилась и зашлась в приступе кашля. Желудок скрутило.

– Ого! Как снег на голову. – Присвист Юргена. – Ты как так быстро с неба скатилась?

Ольжана постаралась сделать всё, чтобы её не вырвало, и махнула рукой. Подожди, мол.

– Ты чего в крови?

Рука – и вправду липкая. Рукав разодран. Ну чего ещё ждать, если решила слёту стукнуться о ветки?

Зрение прояснилось. Юрген стоял рядом – взъерошенный, сонно чешущий нос тыльной стороной ладони.

– Юрген! – Она шагнула к нему, чувствуя, что вот-вот разрыдается. Бросилась к нему на шею, но раненую руку отвела в сторону – чтобы не испачкать. – Это глупость. Задела ветку. Пожалуйста, давай в дорогу.

– Прямо сейчас? – удивился Юрген, отстраняясь. – А поговорить? А позавтракать?

– Потом. – Ольжана стиснула его плечо. – Чудовище близко. – (Какое именно, не уточнила: Лале-то и правда в паре вёрст отсюда.) – На… на привале поговорим.

Она не поблагодарила его за то, что так легко его отыскала. Не сказала, как невыносимо счастлива его видеть, хотя очень хотелось; только вытерла глаза и промокнула платком распоротую руку.

– Ладно. – Юрген поражённо свернул плащ, запихнул в заплечный мешок. – А куда мы хоть?..

Ольжана понятия не имела, где сейчас госпожа Кажимера – в Птичьем тереме, Тержвице или в Стоегосте. Но с этим можно разобраться позднее. Направление в любом случае одно.

– На юг, – сказала она твёрдо. – Так быстро, как можешь.

– Э-э, хорошо. – Юрген тряхнул головой. – Гляди, я такую штуку придумал. – Достал из мешка ремень. – Обернёшь мне вокруг шеи, застегнёшь, сама в него вцепишься.

– Чудесно. – Ольжана огляделась. – Превращайся.

Юрген больше ничего не спрашивал. Подобрал свои вещи, перекинулся через нож. Ольжана села перед ним на колени и, оборачивая пёсью шею ремнём, потрепала между ушами.

Какой ты умница, хотела сказать она. Как хорошо, что я нашла тебя!.. Но вместо этого, поджав раненую руку, кувыркнулась через платок. Обхватила лапками ремень, вогнала коготки в плотный слой чёрной шерсти, – не в кожу, чтобы не причинить боль.

Юрген мотнул шеей. Пару раз прыгнул на месте. Явно давал ей приноровиться, и Ольжана ухватилась покрепче.

А потом Юрген понёсся вперёд.

Ольжана сразу потерялась, где верх, а где низ. Деревья запестрели, размазались и полетели кувырком. Шорох крон, пение первых птиц, стук лап Юргена о землю, лёгкое чавкание грязи, – всё смешалось в один пронзительный свист. Ольжана втянула голову, постаралась укрыться крылом; когти стиснула так, чтобы никакая сила не смогла отцепить её от ремня.

На миг деревья над ней расступились, и Ольжана поняла: рассвело. Солнце выплыло на небо, и от этого искры в глазах-бусинах замелькали ещё быстрее и ярче. Ольжана представила, как медленно расползался свет по лесу, как лучи тёплой волной накрывали мелкие тропы, холмы и полянки, дупла и норы…

Ей захотелось смеяться и петь. Где бы ни было чудовище, теперь оно заснуло до вечера. А Лале не догонит Юргена ни в хромом волчьем теле, ни в медленной кибитке.

Она приоткрывала глаза, но совсем не разбирала дороги. Юрген бежал и бежал, а потом…

Хр-рясь!

Резко шарахнулся о ствол дерева.

Юрген?! Из птичьего горла – удивлённый клёкот, похожий на немой вопрос.

Что ты делаешь?

Юрген шмыгнул за дерево, свернул с тропы. Перепрыгнул через ручей.

Где-то за спиной – трепещущий, различимый чутким птичьим ухом – грудной рык. Солнечное тепло, которое Ольжана ощущала, внезапно притупилось: их с Юргеном будто накрыла тень.

Да неужели…

Когти Сущности из Стоегоста проскрежетали по стволу за ними.

От скорости почудилось, что Юрген завертелся волчком. Бросился прочь от чудовища – сквозь ветки, хлещущие, как плети. Спина тряслась, ремень на пёсьей шее ходил ходуном: ещё немного, и лопнет.

По очертаниям Ольжана поняла, что перед ними вырос бурелом. Юрген прижался брюхом к земле, юрко проскочил под поваленным деревом.

Чудовище утробно заревело.

ТРЕСК!

Видимо, бурелом задержал его ненадолго.

Юрген мчался дальше. Резко повернул и снова метнулся в другую сторону. Опять воротился на прежний путь: точно молнию на земле описал.

Чудовище это не обмануло.

Рык раздался ещё ближе.

Если она разожмёт когти, подумала Ольжана, её отнесёт прочь. Но Сущность тут же её поймает – как медведь ловит рыбу, выпрыгнувшую из реки. Зато не станет преследовать Юргена. А тот даже не сразу заметит, что её нет, и не сумеет вмешаться.

Не этого ли ты хотел, Лале? «Не станет никого, кто смог бы выдать твои тайны».

Смерть в птичьем теле всяко быстрее, чем в человеческом. Чудовище просто сожмёт челюсти, и всё. Размозжит её, будто яблоко.

Это будет просто. Может, даже не очень больно. Как удар палача.

Главное – не врезаться в землю раньше.

Юрген перепрыгнул овраг. Прыжок чудовища оказался мощнее, и, приземляясь, Сущность едва не царапнула Юргена лапой.

Он не убежит, осознала Ольжана. Чудовище убьёт его, если только не…

Быстро. Раз, и готово.

Как яблоко.

Почему-то – совершенно не вовремя – вспомнились дикие яблони в Чернолесье, и горьковатый вкус их плодов, и тёмная-бурая кора, и бело-розовые цветы, которые Ольжана ещё в ранней юности вплетала в волосы.

Может, ей стоило остаться в том лесу. Может, тогда бы не случилось сегодняшнего леса.

Может, тогда бы всё сложилось совсем по-другому.

Ольжана расслабила когти.

Поток воздуха подхватил её, отнял от шеи Юргена и, закрутив, понёс во тьму.

Апельсин покатился с лотка, но плюхнуться в пыль не успел: Лазар подхватил его левой рукой.

Левой! Своей новой пришитой рукой. За последние два месяца не было ни дня, чтобы Лазар не упражнялся. Он заново учился писать, рисовать и чертить. Он подцеплял неповоротливыми пальцами рассыпанный нут и бережно складывал его в мешочек. Переставлял фигурки на доске для игры в калифову войну, носил тяжёлые короба и даже пробовал полистать книгу.

А теперь, почти бессознательно, поймал падающий апельсин.

Он ощутил вкус победы и сам себе улыбнулся. К сожалению, больше никто этого не заметил – даже торговец, и тот суетился, перебрасываясь словами с покупателем на затихающем вечернем рынке.

Лазар положил апельсин обратно, на оранжевую фруктовую гору.

Приморский Шамбол разительно отличался от окружённого пустыней Хургитана, где Лазар жил до этого. Если Хургитан, особенно в последнее время, напоминал засыхающий древний сад, то Шамбол – яркий, огромный и пёстрый, как базар.

Здесь постоянно что-то происходило. Одни праздники сменялись другими, и с далёких берегов приходили корабли. Недалеко от гавани высились дворцы вельмож. К площадям вели мощёные дорожки, у которых росли акации, кипарисы и оливы. У залива стояла огромная башня звездочётов, высеченная из розового мрамора, – Залват рассказывал, что библиотеки больше, чем там, не сыскать во всём Хал-Азаре. Возможно, он слегка лукавил.

Чем дальше от берега, тем проще и бесцветнее становились дома. В бедных районах друг на друге громоздились безликие халупки, но даже в этом Лазар видел своё обаяние, – ноги понесли его прочь от порта, вглубь города. Он был одет в хал-азарскую одежду, а голову обернул платком-куфией, чей край прикрывал изрытую шрамами щёку. Всё равно хотелось казаться менее приметным, хотя с хромотой он ничего не смог бы сделать. Да и вряд ли бы кто-то сейчас признал в нём чужеземца, – загоревший, черноглазый и небритый, он с лёгкостью походил на хал-азарца.

Смеркалось. Небо над Шамболом становилось тёмным, бархатным. Дышалось легко, даже несмотря на дым от жаровен: еду готовили снаружи, в ямах со стенками, обмазанными глиной. Всё казалось удивительно очаровательным и уютным – может, оттого, что Лазару так нравилась сегодняшняя прогулка.

Глодало только одно. Залват не гнал его из дворца, но ведь неизбежен день, когда драгоценный гость станет надоевшей приживалкой.

Лазар задумчиво хмыкнул. О, Залват по-прежнему был учтив и добр к нему. Такой уж человек… Не хотелось бы дождаться, когда он прямо скажет: «Эй, друг Лале, нельзя ведь вечно пользоваться моим гостеприимством!» Руку ему пришили. Более того, Лазар уже к ней приноровился. Да и как бы он ни был хорош в чародействе, это не то, чем занимался Залват. Едва ли волшба Йовара, Нимхе или хал-азарских чернокнижников древности, в которой Лазар был сведущ, помогла бы в лечении больных. А обучаться с нуля целительскому колдовству?.. Кое-что Лазар освоил, однако понимал: это он себе помог, а не Залвату. Чтобы оказаться по-настоящему полезным, стоило начинать с азов.

Нужен ли он Залвату в таком случае? Больше мороки. Да и хотелось ли этого ему самому?.. Одно дело – считаться лекарем-травником в ордене, искать способ побороть колдовскую чуму и иметь возможность исследовать трупы. Работа Залвата на его прежние изыскания походила мало. Лазар не был уверен, что готов променять всё это на одну только ворожбу над человеческим телом, – а мастерство Залвата не терпело полумер.

Лазар бесцельно брёл вперёд, петляя между домишек. Воздух пах цветами олеандра, лепёшками и рыбой, и Лазар подумал: нет, он больше не может просто есть чужой хлеб. Может, податься в башню звездочётов?.. Но местные проныры наверняка захотят узнать о нём больше – нетрудно выйти на его башильерское прошлое. О благоволении Залвата тоже непременно узнают. Страшная будет заваруха…

Или уехать подальше от Шамбола? Одному, чтобы никого не подставить.

Ветер сменился. Приятные запахи уступили зловонию.

Так Лазар понял, что зашёл слишком далеко, – к баракам рабочих, живших у кожевенных красилен.

Почему-то он не повернул назад, а прикрыл нижнюю часть лица куфией, – чтобы приглушить запах, – и продолжил путь. Он не боялся нежеланных встреч: одет просто, грабить незачем. А даже если привяжутся – ну, справится.

Наверное, Лазару было необходимо увидеть других людей, не только тех, что обитали у моря. Конечно, и там встречались воры и попрошайки, однако всё чаще обыкновенные горожане, или громкоголосые лавочники, или плечистые слуги, несущие паланкины с загадочными богачами. Мир в трущобах ощущался совершенно иным. И если Лазар не знал, что делать со своей жизнью, тут он мог осознать: что ж, всё совсем неплохо. По крайней мере он не вынужден горбатиться за бесценок, как несчастные из красилен. А то и вовсе за еду: по слухам, большинство из здешних – рабы.

Это было низко – смотреть на чужие страдания, чтобы убедиться, что его существование сносно (вон, даже рука прибавилась!) Однако Лазар не смог устоять.

В красильнях ещё заканчивали работу. Шкуры погружали в огромные каменные чаны, в едкие цветные растворы. Здесь же, под открытым небом, дубили и высушивали кожу, и запах стоял такой, что в глазах резало; Лазар не пошёл дальше – остановился у ближайших бараков, но всё равно умудрился кому-то помешать.

Уже когда Лазар поворачивал обратно, наткнулся на рабочего – тот слёту задел его плечом.

– Да что ты тут путаешься! – изрыгнул рабочий, и Лазар дёрнул головой, как собака, прислушивающаяся к странному звуку.

Рабочий прошёл мимо, и Лазар даже не сразу сообразил, что его так ошеломило. Какое-то время он просто смотрел ему вслед – фигура тощая и длинная. Нечасто встретишь таких высоченных хал-азарцев… А потом осознал: выругались по-иофатски!

Из любопытства окликнул:

– Эй!

Рабочий обернулся, всего на мгновение. Впрочем, этого хватило.

Лицо от загара не смуглое, а пятнисто-красное. На щеках кожа слезала шматками. Глаза – светлые, даже в сумерках видно. Отросшие пряди – белёсые.

Губы Лазара скрутило, и он едва не расхохотался дурным нехорошим смехом. Это же надо было – встретиться вот так! Неспроста сюда принесло, ох неспроста… Как теперь не верить в провидение?

Рабочий был одет в лохмотья, горбился и припадал на правую ногу. Зыркнул зло и побрёл дальше по своим делам. Конечно, он не узнал Лазара, – как его теперь узнаешь? Лицо было прикрыто куфией. Да и руки стало две.

На место радостному удивлению пришла жалость.

Оголодавший рабочий мало чем напоминал того брата Эйлуда, с которым Лазар цапался в хургитанском храме. Тот был холёным красавцем, чистюлей с ленивым взглядом удава. А этот… Лазар не помнил, когда видел его в последний раз, – когда взяли Хургитан? Их пленили вместе? Кажется, да, но в Лазаровом зиндане Эйлуда не было.

Лазар мог бы позвать его снова, открыть себя, поговорить с ним, но вместо этого направился прочь, к морю и дворцу Залвата.

Не сейчас.

Слишком многое пришлось бы объяснять. Свой побег из зиндана. Обретённую руку. Совершенно хал-азарскую наружность.

Но теперь, хотел он или нет, все следующие дни мысли об Эйлуде преследовали его, как слепни. С одной стороны, Лазар говорил себе: они ведь даже не друзья. Эйлуд хотел, чтобы его поджарили в Хургитане, как и Айше Хасамин. А с другой… Если он действительно сможет вытащить Эйлуда из красилен, почему бы и не помочь?

Надо лишь всё просчитать.

Решение нашлось само собой – одной особенно жаркой ночью, когда Лазар не мог заснуть и беспокойно крутился на постели. Как назло, пришитая рука снова ныла – особенно тянуло в области шрамов, хотя, когда Лазар зажёг колдовской огонь, он не увидел ничего подозрительного. Залват наставлял: если не воспаляется, то нестрашно, нужно лишь перетерпеть.

Лазар это умел.

Очень хотелось пить. И чтобы Меила оказалась рядом. Но в последнем он, конечно, ей бы не признался – Лазар считал, что постепенно терял для неё своё загадочное чужеземное очарование. Да и вообще… Чем он занимался здесь? Только ходил к Залвату на перевязки, играл с ним в калифову войну, читал его книги, спал с его служанкой и порой присутствовал на вскрытиях его скончавшихся больных. Если Лазар ещё не всем смертельно не наскучил, то обязательно надоест в ближайшие месяцы. Или окончательно превратится в подобие забавного домашнего животного – на задних лапках не постоит, но про северных колдунов расскажет.

Лазар жадно глотнул прямо из кувшина.

Да, во дворце Залвата он набирался знаний. Но всё отчётливее понимал: ему нечего предложить взамен.

Прета адерер эт. Лазар умел платить по счетам, однако что делать, если никакая плата не оказывалась подходящей?.. Может, действительно попроситься к Залвату в ученики? Взять очередное новое имя. Прожить тихую жизнь под его началом и не высовываться. (Да и не получится: в чарах Залвата он как ребёнок.)

Он женится на хал-азарской женщине. Забудет, что знает, с каким треском горит устроенный им же костёр и как ломаются кости под лапой грозного лесного чародея. Постепенно разучится думать и говорить по-господарски. Будет мирно лечить больных – или, по крайней мере, пытаться, – и никак не выдаст, что его руки, неловко мешающие снадобья, когда-то заклинали реки и грозы, вызывали чудовищ из тени и поднимали мертвецов из могил.

Поняв, что заснуть не удастся, Лазар оделся и бесшумно поковылял в одну из Залватовых библиотек – домашнюю, расположенную в жилом крыле. Там он отыскал книгу, которую давно приметил, – про усыпальницы древних царей в пустынях и про бессмертных костлявых стражей, стерегущих их покой. Лазар сел за стол у окна, ведущего во внутренний сад; само окно приоткрыл, немного поколдовал – шёлковые занавеси закачались, и из сада потянуло влажным цветочным воздухом. Шар из колдовского огня горел над Лазаром, как светоч, и, чтобы не беспокоить охранников, иногда прогуливающихся по дворцу, Лазар уплотнил ночную тьму. Теперь снаружи нельзя было понять, есть ли кто-то в библиотеке, – только если сильно приглядеться.

Лазар стал читать.

Когда он разглядывал изображение стража, чей голый костяной череп украшала железная воинская шапка-мисюрка, то услышал обрывок разговора.

– …с ним?! – Сказано сдавлено и возмущённо, почти похоже на визг.

За окном – шаги. Кто-то шёл и беседовал, однако пока голос подал только один человек.

– Я не могу поверить. – Кажется, говорившего трясло. – Ладно бы кто угодно… но он?

Как нарочно, шаги остановились.

Лазар с любопытством оторвался от книги. Подумал: стоит ли оповестить о своём присутствии? Например, покашлять?

– А что, – раздался второй голос, приглушённо-бархатный и слегка насмешливый, женский, – другого бы ты стерпел?

Лазар аж выпрямился.

Меила. А её повизгивающий раздосадованный спутник, должно быть, Асир?

Тут же подумал: либо он за неделю исчерпал десятилетний запас умения оказываться в нужном месте в нужное время (сначала – Эйлуд в красильнях, теперь – разговор под окном библиотеки), либо эта беседа подстроена.

– Издеваешься!.. – в сердцах зашипел Асир.

Время, когда можно было благородно привлечь к себе внимание, прошло. Теперь оставалось только подслушивать.

Лазар лёгким покачиванием пальцев растворил шар из колдовского огня. Немного сдвинул занавеску потоком воздуха, чуть наклонился вбок – и так смог увидеть две фигуры. Подумал: ну какой же молодец, что зачаровал темень!.. Он-то для них – всё ещё невидимка.

Не удержался и незаметно усилил блеск звёзд в ночном небе – чтобы всё рассмотреть.

Асир был полностью одетый и даже нарядный – рубаха-камиза, шаровары, подпоясанный халат, остроносые кожаные тапочки… Он беспокойно ходил под окном туда-сюда и тем страннее выглядел рядом с Меилой. Та стояла, скрестив руки на груди, прижавшись спиной к грушевому дереву. Вьющиеся волосы не заплетены. Вид полудомашний, точно её только из постели вырвали, – и судя по тому, как тщательно был одет Асир, его в этой постели не было.

– Тебе нравится меня мучить?!.. – воскликнул Асир натуженным шёпотом. Он подошёл ближе к Меиле и стал выглядеть совсем печально: взбешённый, обиженный и маленький, ей по плечо. – Так знай: и другого не стерпел бы, страдал бы, но вынести эту башильерскую крысу…

Всё стало настолько забавным, что Лазар едва удержался, чтобы не рассмеяться.

Быть не может, чтобы такое – и совпадение!.. Нарочно не придумаешь. Однако стал бы Асир говорить о своих чувствах, если бы знал, что его слышат? Он казался Лазару страшно гордым человеком. А тут – как на ладони, несчастно влюблённый.

Да и Меиле зачем это подстраивать? Неужели и правда – случайность?

Лазар ощутил себя героем настоящей пошлой пьески о любовных неурядицах.

– Подлый бездельник, злоупотребляющий гостеприимством мастера, – выплюнул Асир. – Он предаст его, как предал свой орден захватчиков. Что ты в нём нашла?

– Ты обо мне не беспокойся, – мурлыкнула Меила. – Что в нём не нашла, в других найду.

Что ж. Ожидаемо. Лазар ведь не думал, что станет любовью всей её жизни.

Асир отшатнулся. Лица не было видно, но, похоже, перекосило его знатно, – и Лазар ему посочувствовал.

– В каких других? – спросил Асир сипло.

Меила оттолкнулась от ствола, потуже запахнула халат.

– Устала я, – вздохнула она томно. – Спать хочу. Дай отдохнуть до утра.

И она ушла. Просто развернулась, скользнула мимо дворцовой стены и оставила Асира одного в саду. Какое-то время тот смотрел ей вслед, а потом перевёл пустой взгляд на окно библиотеки.

Эх, всё-таки осталась в Лазаре эта крохотная, почти задушенная в читальнях, молельнях и больницах частица души… Частица простого борожского парня, который в своё время от потасовок не бежал и сейчас – мимоходом! – совершенно азартно подумал: что, если Асир его увидит? Почувствует чары, захочет приблизиться и поймёт, что всё это время за ним наблюдали.

Лазар сам себе мысленно присвистнул: ну и дурак! Вот что делает с человеком одна-единственная драка. Стоило несколько месяцев назад повозиться со стражниками из зиндана, и вместо учтивого начитанного монаха-колдуна теперь то и дело проявлялся сын кузнеца из деревни Засижье. Конечно, не будет он сражаться с учеником Залвата… Глупость какая.

Но Асир так его и не рассмотрел. Покачался на месте, как пьяный, и, сжав кулаки, побрёл прочь.

Лазар остался в темноте один. Потом заново зажёг колдовской огонь, – завесу из ночной мглы на всякий случай пока не убирал, – и осторожно закрыл книгу.

Обидно ему не было. Асир не сказал ничего, что Лазар бы не думал о себе сам, а что о Меиле… Клятв ему она не давала. Надежд не обманывала. Да и Лазар понимал, что привязываться к ней не стоит, а если всё же слишком проникся теплом, которым она по своим причинам решила с ним поделиться… Ну кто в этом виноват?

С Асиром нехорошо вышло. Но и он сплоховал – мог бы поговорить прямо, по-человечески, и Лазар бы понял. Не стал бы делить постель с женщиной, в которую был влюблён тот, кто на пару с учителем восстанавливал ему конечность.

Как-как он сказал?..

Лазар прямо представил, что завтра, когда станет разрабатывать руку при свете дня, будет рисовать не что-нибудь, а маленьких кособоких крысок.

Он криво улыбнулся. Наверное, он допустил эту мысль ещё тогда, у красилен, когда только узнал Эйлуда. А потом гнал её от себя, думал, как бы ему устроится при Залвате…

Что, если он вызволит Эйлуда не только по доброте душевной? Что, если вместе с ним вернётся в любую башильерскую обитель? Многие уцелели в ходе войны, а некоторые башильеры ещё и до иофатских походов умудрялись уживаться с хал-азарцами… За спасение брата-манита Лазару обязаны будут простить то, что он принял помощь от колдуна. (Решил: скрывать не стоит – всё равно в ближайшее время поймут, какая странная у него левая рука).

Он ведь никогда не хотел рвать связи с орденом. Поэтому позволил взять себя в плен. Поэтому выжидал, когда сможет бежать и не раскрыть себя перед другими монахами.

Потому что это в доме Залвата он – временный гость, и всюду он лишний и неприкаянный, но на груди у него всё ещё выжжено клеймо с мечом и оливой. Если где-то и есть его место, то не в приморском дворце, а там, в пахнущей ладаном скорбной тишине келий и учёных комнат.

Лазар зарылся пальцами в волосы.

Неужели он правда собирается вернуться? Снова превратит себя в дахмарзу – и ради чего? Ради доступа к трактатам о чародействе? Или он сделает это, чтобы обелить совесть и придумать, как сможет вызволить из башильерского плена других колдунов? По крайней мере последнее он скажет Залвату. Но правда где-то посередине.

Самое главное: ему хотелось быть башильером больше, чем обыкновенным колдуном под чужим началом. Будто так он сам управляет своей жизнью, а не уповает на благосклонность Залвата, и никакой настоятель храма, прецептор или дознаватель ордена не сумеют забрать у него эту власть.

Любопытно, одёрнул Лазар сам себя, так ли он запоёт, если почувствует жар костра?.. Или сейчас ему и вправду не страшно рискнуть?

Он поднялся, отнёс книгу на место. Мысленно ответил – ну конечно, не страшно.

Может, ему даже непривычно долго жить без этой угрозы.

Когда Ольжана только пришла к Йовару – вернее, когда ещё тянулись её бесконечные первые три года ученичества, – она постоянно думала, в кого бы могла обратиться. Йовар отплёвывался и заявлял, что она станет курицей или овцой, и Ольжану это, разумеется, обижало, но сейчас, находясь на грани полузабытья-полусна, она подумала: неужели превратиться в птицу для неё было более естественно, чем в овцу?

Её кудри – совсем как мягкое руно. Её глаза – особенно когда она в былые времена смотрела на Лале, – кроткие, тёмные и доверчивые, как у агнцев, которых десятилетиями закалывали жрецы на здешних капищах. У неё маленькое трепещущее сердце и сложные отношения с волками.

И она только что сознательно принесла себя в жертву, потому что осознала, – это единственный верный путь.

– …должны найти лекаря… – Голос далёкий, как сквозь подушку. – …Она умерла? Что, если она умерла?!.

– Она жива, мессир.

Вот это – точно Лале.

Голова была будто пухом набита. Ольжана с трудом разлепила веки, и в глаза ударил ослепительный утренний свет.

Юрген – да, конечно, это Юрген, кто ещё? – сжал её плечо.

– Ольжана!

– Не трясите её, – велел Лале сухо.

Кости ломило. Трава и мелкие ветки кололи спину.

– Ты меня слышишь? – Сверху – бледное лицо Юргена.

Ольжана прочистила горло.

– И вижу.

Она пошевелила руками. Попыталась сесть, и Юрген ей помог. Лале был где-то рядом, но не на виду – Ольжана ещё боялась крутить шеей, но его присутствие ощущалось угрожающим.

Как они вообще тут оказались?..

– Хвала Тайным Людям. – Юрген вытер пот со лба. – Я думал, ты всё… Помнишь что-нибудь? Наш след взяло чудовище. Я постарался убежать от него, но ты сорвалась…

– Я не сорвалась. – В горле – маленькая хал-азарская пустыня. – Я нарочно выпустила ремень, чтобы ты спасся.

Глаза Юргена расширились.

– Да что ты…

Ольжана не дослушала его возмущения. Положила ладонь себе на рёбра и постаралась сделать глубокий вдох. Неприятно, но без резкой боли.

Конечности – в порезах и ссадинах, однако переломов вроде бы нет. И Ольжане почему-то стало обидно: будто телесное благополучие обесценило её жертву.

– …повезло ещё, что ты приземлилась в какой-то куст, а не…

Да уж. Поразительное везение. Юрген, должно быть, не осознавал, что на такой скорости Ольжана должна была или угодить в пасть чудовищу, или расплющиться о ближайшее дерево – если, конечно, никто не вмешался.

Ах, Юрген-Юрген… Умный ведь мальчик. Ольжана глянула на свои испачканные в грязи руки и спросила себя: сколько времени Юргену понадобится, чтобы отойти от произошедшего и понять – что-то тут нечисто?

– Тварь твоя вообще страх потеряла. – Юрген оттянул ворот рубахи. Красноречиво указал на небо: – При свете дня!..

Ольжана не ожидала, но на глаза навернулись слёзы. Длани, а она ведь на какое-то мгновение правда поверила, что всё получится!

– Эй. – Юрген осторожно коснулся её руки. – Не плачь… Я не знаю, почему так вышло, но…

Конечно, он ужасно сбит с толку и её просьбами, и этой погоней, и голова у него, наверное, идёт кругом, – но разве Ольжана могла хоть что-то ему сказать?

– Лале, – позвал Юрген умоляюще, – ну а вы что молчите?

Да, согласилась Ольжана мысленно. Почему ты молчишь?

– Где чудовище? – спросила Ольжана, размазывая слёзы по щекам.

– Исчезло. – Юрген беспокойно взбил волосы пятернёй. – Я проверил. А до этого заметил, что тебя нет… Нашёл тебя неподалёку отсюда, как раз у вашего с Лале ночного лагеря…

Превосходно. То есть чудовище преследовало их не просто так – оно целенаправленно гнало их обратно к Лале.

– Если ты… э-э, в порядке, мы можем…

Нет уж. Теперь Лале точно не позволит им уйти.

– Прости. – Ольжана стиснула запястье Юргена. – Не знаю, что на меня нашло, когда я решила, что путешествовать с тобой безопаснее, чем в кибитке. Я сильно тебя подставила.

Юрген отшатнулся.

– Пустяки. – Огляделся. – Но нам нельзя не медлить. Вдруг оно вернётся…

Он путался в словах и то и дело облизывал губы. Ещё бы – для человека, который только что убегал от исполинской твари, Юрген держался чудо как хорошо.

– Да, лучше не медлить. – Ольжана собрала волю в кулак и развернулась.

Лале стоял чуть сбоку. Пальцы сцеплены за спиной, брови нахмурены, лицо непроницаемо. Глаза – как два пылающих уголька, а под ними – тёмные круги.

Что бы решила Ольжана на месте Юргена? Что Лале просто так переживал за свою спутницу в путешествии? Или заподозрила бы неладное, раз тот не бросился к ней, как только она пришла в себя?..

Может, Лале подумал о том же, потому что спросил:

– Как себя чувствуете?

Ровный, ничего не выражающий голос.

Ольжана потёрла ладонь о ладонь. Лале раскусил её и послал ей вслед чудовище, но сделал так, чтобы она не расшиблась насмерть – и на Юргена пока не нападал. Ждал чего-то?

– Ну, живая. – Ольжана посмотрела на него снизу вверх самым овечьим, самым кротким из взглядов. – И вы простите. Мне не нужно было менять вашу кибитку на что-то другое. Мы можем уехать прямо сейчас?

Лале помедлил.

– Если вам позволяет здоровье.

– Для здоровья Ольжане явно лучше быть подальше от чудовища, – встрял Юрген. – Лале, а вы же знаете, что я теперь от Ольжаны никуда не денусь? Я поеду с вами. – И он быстро рассказал, как пан Авро отправил его сторожить Ольжану на время ловли чудовища.

Лале даже бровью не повёл.

– Ладно, – отозвался он. Опустился рядом с Ольжаной, точно теперь его правда не беспокоило ничего, кроме неё. – В таком случае запрягите лошадку, пожалуйста. Чем быстрее отправимся в дорогу, тем лучше.

Юрген теперь находился за его спиной, так что не видел, какими цепкими страшными глазами Лале посмотрел на Ольжану, – ничего, что вязалось бы с заботливым тоном.

– А я пока удостоверюсь, правда ли госпожа Ольжана готова к путешествию. – Он положил ладони ей на виски. – Я ведь всё-таки лекарь.

Юрген что-то пробормотал и пошёл к Сэдемее.

Ольжана боялась даже шелохнуться.

– Не трогайте его, – проговорила почти одними губами.

– Тихо, – ответил Лале таким же шёпотом. – Если даже случайно нарушите клятву, мало не покажется.

Грудь сковал холодок.

– Это не угроза, – пояснил Лале бесцветно. – Это то, как клятва работает.

– Руки…

– Мне надо сделать вид, что я по-лекарски над вами хлопочу. – Тем не менее, руки Лале отнял. Сощурился. – Хотите совет на будущее?

Ольжана не хотела, но видела, как за плечом Лале, у противоположного края поляны, Юрген возился с Сэдемеей. Нет, нельзя было так его подставлять…

– Не добавляйте тачератский мёд в горячую пищу, – отчеканил Лале. – Жар изменяет его свойства. Действует скоропалительно, как рюмка настойки, но никогда не погружает в такой глубокий сон, которого вы, очевидно, добивались.

Ольжана поникла.

– Вы почувствовали вкус?

Лале отрицательно мотнул головой.

– Но когда я понял, что вас нет, и принял меры, то решил на всякий случай проверить бутылёк. Он ощутимо опустел.

Принял меры. Ну и оборот!

– Неплохо. – Лале задумчиво провёл языком по зубам. – Я едва вас не упустил.

Ольжана заломила пальцы.

– Юрген ничего не знает, – сказала она горячим шёпотом. – Я не говорила ему ничего, что могло бы… – Отмахнулась, боясь, как бы клятва теперь не сработала и на подобную мелочь.

Лале полуобернулся, глянул на Юргена.

– Посмотрим. – Спросил угрюмо: – Чего вам спокойно не спалось? И меня не разоблачили, и сами чуть не погибли.

Ольжана промолчала. Она рассеянно погладила себя по затылку, и тут на неё снова навалилась такая тоска, что хоть удавись. Сколько всего оказалось зря… Все хитрости, все осторожности. Всё равно они с Юргеном теперь во власти Лале, и тот может сделать с ними что захочет.

– Куда вы сказали Юргену вас отвезти?

– На юг, – ответила Ольжана быстро. – Без уточнения. Почему меня не сожрало чудовище?

Лале слегка приподнял бровь.

– А надо было?

– Побега недостаточно, чтобы… – Проглотила ком в горле. Нет, она не решится сказать «чтобы вы меня убили». – …Чтобы я заслужила смерть?

Лале нахмурился ещё сильнее.

– Прощупываете, как далеко можете зайти? – Он поднялся и протянул ей руку. – Идёмте в кибитку. И ради Дланей, молчите.

На нём не было перстня из чёрного железа. Поэтому Лале держал руки за спиной, когда Ольжана только пришла в себя, – чтобы не привлекать внимание Юргена?.. Значит, он тоже собирался тянуть время, прежде чем столкновение стало бы неизбежным.

И, возможно, Ольжана ещё успеет придумать, как Юргена спасти.

Она приняла ладонь Лале, встала. Голова закружилась, но Ольжана пересилила себя и приблизилась к Лале ещё на шаг.

– Давайте отошлём его, – попросила она сипло. – Давайте сделаем так, чтобы он уехал…

– Готово! – крикнул Юрген. – Предлагаю поживее отсюда убираться.

Он подошёл к ним, утыкаясь носом в рукав.

– От чудища в этот раз так колдовством разило, – заметил задумчиво. – Это значит, оно стало сильнее?..

– Ничего это не значит, – ответила Ольжана резко. – Не пугай меня, пожалуйста.

«И, – подумала, – меньше озвучивай то, что кажется тебе подозрительным».

– Извини. – Юрген потупился. – Ну, ты как?..

Ольжана с силой растёрла щёки и вяло улыбнулась.

– Лучше всех. – И сказала, как если бы действительно опасалась чудовища: – А теперь, во имя Дланей, – в дорогу.

Ольжана уже спросонья поняла: что-то не так.

Ей даже послышался крик.

Она резко села, выглянула из кибитки и обнаружила, что на поляне не было никого, кроме неё и Сэдемеи. Солнце высоко – значит, ещё день; сколько она проспала? Час? Два? Действительно ли Ольжана уснула сама или Лале сморил её чарами в дороге, чтобы…

Чтобы что? Отомстить за подлитый тачератский мёд? А может, она всё придумала и на самом деле Лале не знал никаких сонных чар – и ни Юргена с утра не заколдовывал, ни её саму. Не станет же Ольжана обвинять Лале во всём, что ей не нравится?

Хотя, конечно, станет.

Ольжана выбралась наружу. В животе холодно защекотало: она правда слышала крик или ей приснилось?..

Нет, она не станет убеждать себя, что всё может быть не так страшно. Другой вопрос: что с этим делать? Ольжана зло ущипнула себя за руку, чтобы соображать быстрее, – и тогда из-за деревьев донёсся странный шум. То ли плеск воды, а то ли свист ветра.

Звук колдовства.

Первым порывом было броситься туда, но Ольжана жёстко себя одёрнула: а что дальше? Даже если Лале напал на Юргена, и даже если он пока с ним не закончил… Что сделает Ольжана? Побросается колдовским огнём? Покричит? Заломит руки? С её участием или без, итог схватки уже предрешён, и как бы ей ни хотелось там оказаться, стоило размышлять здраво.

Ольжана поклялась молчать обо всём, что Лале ей уже рассказал.

Нападения на Юргена среди этих вещей не было.

Она подняла руку, поводила ею по воздуху, – и с ближайшего дерева слетел крупный ворон. О, если бы Ольжана умела передавать другие колдовские послания, весточка первым делом полетела бы к Кажимере, но пока – лишь Хранко и ученикам Дикого двора.

Ольжана плюхнулась перед вороном на колени и притянула ниточку колдовства с той стороны, откуда шёл шум. Запечатлела у себя на обратной стороне век, переложила образ на блестящие вороньи перья: и эти лохматые деревья, и ленту реки за ними, и путь до примерного места, где Лале напал на Юргена.

Оставила руку на переливающейся спинке.

– Юрген в беде, – сказала Ольжана, и подушечки пальцев полыхнули жаром.

Вот так. Не убит. Не ранен. Потому что она не знала ничего, кроме этого, – но Длани, как же важно было передать хоть что-то!..

– Найдите его здесь. – Мысленно сделала изображение ярче. – Расскажите о моём послании Кажимере.

А теперь – словечко о том, кто это сделал. Пожалуйста, хоть одно слово…

– На него напали. Это…

Губы прострелило так, словно Ольжану полоснули ножом. Ей пришлось оторвать руки от ворона, зажать рот. Будь ты проклят, подумала она сквозь слёзы. Если Лале напал на Юргена, это ведь необязательно означало, что он чародей, – но клятва и это сочла намёком. Видимо, других причин быть не могло.

Ворон не стал дожидаться, когда Ольжана придёт в себя. Он тяжело взмыл в воздух, однако Ольжана вскочила и снова приманила его к себе. Представила Тержвице, и хмурого Хранко, и других учеников Йовара вокруг него, и запах сырости, трав и лежалой соломы. Найди их, велела она ворону, едва размыкая пылающие губы. Найди их и веди себя перед ними так беспокойно, чтобы они и не подумали отмахнуться от моего послания.

Ворон описал круг над поляной – и полетел на юг.

Ольжана сплюнула наземь. В слюне – чёрный сгусток от волшбы и немного крови. Она вытерла рот, подобрала юбку и побежала к реке.

Когда она спускалась к берегу, у неё чуть не отказали ноги – похолодели и подкосились, и Ольжана с трудом устояла. А когда она увидела Юргена, лежащего у кромки воды, внутри всё оборвалось. Она кинулась к нему, и обняла его голову, и грудно взвыла, как раненое животное. Даже Лале, и того она заметила позже – лишь краем глаза, чёрный образ у поваленного дерева.

– Да бросьте вы. – Голос показался приглушённым, точно Лале говорил с противоположного берега. – Он живой.

Ольжана вскинула лицо. Её руки, обнимающие Юргена, дрожали. Губы тоже не слушались, поэтому единственное, что она смогла – бросить злой взгляд.

Юрген был бледным и насквозь мокрым. Глаза закрыты, пряди прилипли ко лбу.

– Т-ты ут-топил его, – процедила Ольжана, клацая зубами. – Т-ты…

Лале подошёл ближе. Рукава закатаны, на пальцах – чёрные следы от волшбы. Видать, всё это далось ему не так уж и легко; но сам он выглядел сухим, а значит, Юрген не успел зачаровать воду, чтобы побороться.

– Он живой, – повторил Лале. – Смотрите: он дышит. А если положите руку ему на грудь, почувствуете, что у него бьётся сердце. Я не хочу его убивать, но мне нужно, чтобы он не мешался.

Ольжана недоверчиво опустила глаза. И вправду – грудь Юргена слегка вздымалась. На шее редко, но ровно билась жилка.

Лале наклонился, для удобства упёрся руками в колени.

– Это вроде сна, – сказал он, – которым спали стражи в хал-азарских гробницах. – (Ольжана не думала, что способна разозлиться ещё сильнее, но сейчас чуть не вскрикнула: они что, на уроке колдовства?) – Погрузить человека в подобный сон сложнее, чем убить, и я бы не сделал этого просто так. С Юргеном всё будет в порядке.

– Неужели? – Ольжана рассеянно гладила макушку Юргена. – Он будет валяться здесь на виду у всех, без еды и воды, и любое дикое жив…

– В этом состоянии, – перебил Лале, – он не нуждается ни в воде, ни в пище. Если позволите, как спячка у медведя.

Его рот слегка дёрнулся, будто Лале захотел усмехнуться, но сдержался.

– А на виду он только пока. Для того чтобы вы посмотрели и убедились, что я его не убил.

Ольжана вцепилась Юргену в плечи.

– Что это значит?

– Мы оставим его здесь. – Лале выпрямился и сделал широкий жест рукой.

Затрещал один из прибрежных вязов, самый мощный и кряжистый. Кора ввалилась внутрь, и глубокая трещина располовинила ствол.

От мысли, что Юрген будет заперт внутри дерева, на Ольжану нахлынула волна дурноты.

– Ольжана. – Лале опять повернулся к ней. – Здесь он будет даже в большей безопасности. Юрген не умеет сидеть на месте, а так его не заденет всё то, что скоро произойдёт.

– А что произойдёт?

Лале сделал вид, что не услышал.

– Это колдовство никак не повлияет на его будущее, – сказал он. – Разум, память, тело – ничего не пострадает. Юрген просто поспит и проснётся, когда придёт время, в новолуние или чуть позже. А теперь, если позволите, пора заканчивать.

Прибрежная почва забурлила, как кипящий суп, и Ольжана поняла, что Юргена отволакивает от неё.

Дальше всё произошло быстро. Ольжана разжала хватку и позволила Юргену откатиться к вязу. Лале с усилием, не без помощи колдовства, приподнял его, – голова Юргена бессильно свесилась на плечо, светлая прядь трогательно перечеркнула лоб; веки опущены, рот приоткрыт – он показался совсем беззащитным и юным. Ольжана возненавидела себя за то, что допустила всё это.

– А если вы умрёте, – спросила она, – эти чары… – Боль!

Проклятая клятва.

Ольжана потёрла губы и приготовилась перестроить предложение, но Лале понял и так. Он подпирал Юргена к стволу – обернулся, приподнял брови от удивления. Ответил:

– Да. Если я умру, чары иссякнут без моего участия. Примерно в новолуние.

Ольжана так и продолжала сидеть у реки. Её юбка была перепачкана в земле, и руки бездумно мяли грязную ткань.

– Ну уж здесь вы могли соврать.

– Мог бы, – согласился Лале, перехватывая Юргена за плечи. – Но вас я не боюсь. – (Ещё бы, подумала Ольжана.) – И даже если вы попытаетесь убить меня сегодня ночью, я пойму.

У меня всё равно ничего не получится, отозвалась Ольжана мысленно. Неуклюже поднялась.

Когда Юрген оказался внутри, вяз утробно застонал и принялся срастаться вокруг его тела. Кора потянулась к коре, но в нескольких местах образовала впадины, похожие на дупла. Может, для воздуха?

– Ладно я. – Ольжана отряхнула подрагивающие ладони. – Меня и не стоит бояться. Но страх вы явно потеряли. – Помедлила, надеясь, что клятва не сочтёт это намёком: – Что, если одна из птиц над этим лесом – чей-то соглядатай?

Вяз затих. Юрген остался внутри – и не догадаться, что кто-то был здесь замурован.

Никчёмная дура, сказала себе Ольжана. «Ты могла бы попробовать отстоять его. Могла бы разок огреть Лале заклятием…» Делу бы это не помогло, но, может, все её размышления о рассудительности – лишь повод, чтобы оправдать собственный страх?

– Выбора нет. Это раз. – Лале огляделся. – Два: не думаю, что Кажимера направит своих учениц в такой глухой лес, когда ей нужны силы для ловли чудовища. И три…

Он отдышался. Вытер взмокший лоб – наверное, нелегко таскать на себе взрослых парней и прятать их в деревья, но Ольжана не испытала ни толики сочувствия.

– Держите. – Лале вытащил из-за пояса зачарованное перо, которое послали Юргену из Тержвице. – Вот вы отказались смотреть, а зря. Любопытная вещица.

Пришлось подойти к нему, коснуться пера кончиками пальцев…

В послании не оказалось ничего, что сама Ольжана нашла бы любопытным. В мыслях возник образ Тержвицкого собора и Утопленичьего озера, спокойного и тихого, – ни лодочки в поле зрения. Голос, похожий на голос Вельмиры, одной из учениц Кажимеры, равнодушно сообщил, что все чародеи Звенящего двора и Двора Лиц покинули эти места, чтобы помочь дружинникам господаря Нельги поймать чудовище. Дальше образ изменился – нарисовался поросший травой холм посреди ничего. Вельмира ещё немного рассказала о ловле и сообщила то, что Ольжана и так знала благодаря Юргену: как им вдвоём следует явиться на этот холм.

Ольжана дослушала. Отступила на шаг.

– Ну и что? – буркнула. – Ничего особенного.

Лале мягко улыбнулся – и Ольжана решила, что он забылся, раз опять посмотрел на неё как на ученицу, неспособную ответить на очевидный вопрос.

– Озеро совсем пустое, Ольжана, – объяснил он. – Это показали, и об этом сказала озвучивающая послание госпожа. Лодок нет, как и шатров Двора Лиц. Дома снова выглядят покинутыми. Неудивительно: Грацек и его ученики, по всей видимости, удалились после гибели Баргата, да и остальных чародеев явно отпустили. Кто же там остался?

– Йовар и мои однокашники.

– Забавно, не находите?

– Что нахожу? – Ольжана скрестила руки на груди. – Ну конечно, все уехали. Кто по домам, кто на похороны Баргата, кто ловить чудовище. Тварь-то бешеная, нужно много людей, чтобы с ней совладать…

– Может. – Лале стал раскручивать закатанные рукава. – А может, кто-то из Драга Ложи понял: если негодяй хочет мстить, то ему не найти времени удобнее. – Он наклонился к ней. – И может, это такое событие, которому они теперь не хотят мешать.

Ольжана опешила.

– Что за ерунда!

Лале пожал плечами.

– Ерунда или нет, разберёмся позже. – Он снова осмотрелся. – Ольжана… – Голос резко стал серьёзным. – Вы ведь понимаете, что никто не должен знать о Юргене?

Ольжана едва удержалась, чтобы не вздрогнуть.

Подождала.

Лале раскрыл ладони.

– Просто расширим вашу клятву. Поклянитесь, что никому не сообщите и о том, что только что произошло. Про Юргена, дерево, реку, моё колдовство…

Только она открыла рот, чтобы ответить, как Лале добавил:

– Пожалуйста. Без обид и криков. – Скривился. – Не хочу заставлять вас силой, как в прошлый раз.

Ольжана сделала глубокий вдох.

Не ворчала. Не закатывала глаза. Не выражала неудовольствие. Только сухо уронила:

– Клянусь. – (И она действительно больше никому скажет. Какой смысл? Она ведь уже это сделала.)

По кайме губ пробежало тепло.

– Хорошо. – Лале кивнул. Задержался на ней взглядом. – Спасибо.

Казалось, он испытал облегчение. Но Ольжана так боялась, что он заподозрит неладное – мол, надо же, какая сговорчивая сегодня!.. – что скорчила самое недовольное лицо из возможных. Выплюнула:

– Пожалуйста.

И это прозвучало как «подавитесь». Нет-нет, Лале совсем не нужно знать, как она счастлива сейчас, потому что наконец-то оказалась на шаг впереди!..

Лале никак на это не ответил. Мотнул головой в сторону поляны, где осталась кибитка.

– Думаю, сейчас нам стоит уехать.

Ольжана напоследок обернулась к вязу с Юргеном. Хоть бы тот, кто отзовётся на её послание, почуял, что он здесь, и сообразил, как вызволить его отсюда! И хоть бы Юрген правда не задохнулся и не умер от голода или жажды.

– Как вообще это произошло? – спросила Ольжана. – Насколько неудачным должен выйти разговор, чтобы вы решили замуровать собеседника в дереве?

– Смешно. – Лале забрал трость. – Идёмте. Обсудим по пути.

– А сколько раз вы думали, как славно было бы замуровать в дереве меня?

Видимо, злость всё-таки рвалась наружу – и хотя Ольжана старалась говорить спокойно, без вызова, остроты кололи язык не хуже клятвы.

– А Юрген сказал, что вы меня боитесь, – заметил Лале. – Но если бы вы действительно меня боялись, вы бы так не говорили. Наверное, вы чувствуете, что вас я бы в дереве не оставил.

– Глупости. – Ольжана принялась взбираться по склону. – Конечно, я вас боюсь. – (Хотя она правда понимала, что могла сказать нечто подобное без последствий: иначе бы молчала.)

Но и про страх она не солгала – её до сих пор потряхивало. Да и вообще-то это было не самое противное и едкое, что она могла бы ляпнуть: мол, а что, – не запираете в деревьях тех, с кем целовались? Предпочитаете держать таких при себе – для удобства?..

Разговор продолжился только на поляне, когда Лале запряг Сэдемею, и кибитка покатилась с места.

– Если вам станет от этого легче, – сказал он, – ни вы, ни Юрген никак не могли на это повлиять.

Ольжане пришлось подползти по скамье вперёд, высунуться к Лале из-за полога, – как в давние времена, когда она слушала его восхищённо, а не с отвращением. Правда, Ольжана по-прежнему не хотела показывать всю глубину своих чувств.

Злые слова не сослужат ей хорошую службу, убеждала она себя. Если Лале рассвирепеет, что толку? Деревьев в Борожском господарстве много.

И Лале как будто угадал, о чём она думала.

– Да не запер бы я вас в дереве. – Обернулся. – Но я не мог провернуть с Юргеном то же, что и с вами. Брать с него клятву и таскать за собой – это уже чересчур.

Конечно. Даже связанный чарами, Юрген явно опаснее неё – и вполне мог бы дать не клятву, а в нос.

– То есть это был вопрос времени, – поняла она.

– Получается, так. – Лале натянул поводья, и Сэдемея вывернула на тропу пошире. – Но я никогда не собирался его убивать.

Ольжана задумчиво подёргала полог. Спросила осторожно, не зная, позволит ли клятва:

– А Юрген вас… – Губы свело.

– Да, узнал. Но не без подсказки. – Лале снова оглянулся: явно хотел следить за выражением её лица.

Ну Ольжана ему и ответила – с кротким лицом и легчайшим оттенком издёвки (она всё-таки не железная, но жить хотелось):

– Успели побеседовать, или сразу перешли к делу?

Лале хмыкнул.

– Ну, услышал пару ласковых. И не то чтобы я ожидал другого. – Помедлил. – Конечно, если бы мы встретились при других обстоятельствах, я бы хотел с ним поговорить как полагается. Но сами знаете: мало кому охота слушать того, кто создал чудовище и посадил твоего наставника на цепь.

Ольжана покачала головой.

– Юрген разочаровался в Йоваре.

– Как и в образе Чеслава из прошлого, – заметил Лале.

«Я понимаю его, – подумала Ольжана сокрушённо. – Я тоже скучаю по тебе из прошлого – по такому, каким ты был для меня всего несколько недель назад».

Мимо проползали деревья. Кибитка покачивалась, колёса скрипели – что ж, лесные тропы совсем не то, что большак. Ольжана отметила про себя: хорошо хоть, что пока не застряли, – а потом уцепилась за эту мысль. Какая, в сущности, разница?..

Застрянут. Поедут. Застрянут снова. Остановятся на ночлег, не остановятся – всё это неважно. Уж точно не важнее, чем то, что Юрген замурован в вязе у реки.

– Он так вас искал, – выдохнула Ольжана с неожиданным укором. (А губы опять засвербели – снова намёк! Длани, да неужели теперь ничего говорить нельзя…)

– Да не меня он искал. – Лале слегка дёрнул плечом. – А человека, которым я был очень давно.

Ольжана горько усмехнулась. «Кого тогда я любила? – спросила мысленно. – Человека, которым ты никогда не был?»

Солнце почти не пробивалось сквозь кроны. Ольжана закуталась в платок, но сил отыскать что-нибудь потеплее не осталось. Да и желания тоже: на речном берегу наверняка холоднее – и достаточно ли крепка зачарованная кора, чтобы сохранить тепло?..

– Что с тем холмом под Стоегостом? – спросила Ольжана невпопад.

Лале отвлёкся от тропы.

– Простите?

– Холм, где мне и Юргену велено быть в новолуние. – Ольжана зябко потёрла ладонь о ладонь. И добавила без особой уверенности: – Наше отсутствие заметят.

– Может быть. – Лале не стал спорить. – Но на том холме вы не окажетесь. Извините. В любом случае, это не самое страшное, за что вы можете меня ненавидеть.

Ольжана сощурилась. Размышляя, как бы задать вопрос, посмотрела на мирно идущую Сэдемею, и на её лохматую спинку в упряжи, и на качающуюся в такт голову…

– Куда мы едем?

Лале приподнял бровь. Сами как думаете, мол?

– Ладно. – Ольжана обвила себя руками. Ответ правда очевидный.

Конечно, в Тержвице. Там Йовар, и там оставшиеся ученики Дикого двора, а больше – ни души. Или почти не души: Ольжана не знала, оставили ли чародеи Драга Ложи хоть кого-нибудь, кто станет бдить за порядком, пока не поймают чудовище.

– Тогда вопрос. – Ольжана слегка подалась вперёд. – Если мститель уверен, что все покинули Тержвице, чтобы ему не мешать… – Замялась. – Это слишком удобно, разве нет? Ловля чудовища, опустевшее озеро… Мститель не считает это подозрительным?

Лале улыбнулся.

– Да, ему хватает мозгов понять, что это ловушка.

Ольжана удивилась.

– И он придумал, как её избежать?

Лале вновь к ней обернулся, и опять задержался взглядом на её лице, и сказал мягко и насмешливо-поучающе, будто это правда могло её тронуть:

– Порой чудовища должны попадаться в расставленные для них ловушки, госпожа Ольжана.

Порой это было похоже на предрассветную дрёму, но очень давнюю, будто из детства. Когда лежишь, распростёртый, на лавке в отцовском доме, и мир вокруг расплывчат и зыбок, точно дымка над озером. Щёку отлежал, поэтому, если приподнять веки, одним глазом плохо видно – или не видно совсем, как сейчас. В полусне конечности кажутся длинными-длинными, как у взрослых, а иногда и вовсе чужими, но, если проснуться, всё станет как раньше, верно?.. Со двора – далёкий шум, и значит, его самого вот-вот растолкают братья или позовёт мать: «Берко, ну Берко, Беривой!»

А порой это было похоже на самые беспутные набеги. Ночь, и огни, и визг, и хруст ломающихся костей, и очертания кособоких избёнок… Но когда плоть расходится и тошнотворно чавкает, а чужой крик срывается до писка, почему вдруг становится солоно во рту?..

Иногда снились и настоящие сны. Обычно: опять та хижина и поймавший Беривоя Ткач – медовые тени на бревенчатых стенах, чёрный волчий мех, лязг ножей и игл, журчание воды. Беривой знал, что однажды это точно случалось взаправду. Он то приходил в себя, то заново впадал в забытье, и то угрожал Ткачу, то умолял его всё прекратить. А однажды и вовсе расхохотался безумным смехом.

– Ты за это поплатишься, – шипел Беривой. Он не ощущал своё тело ниже шеи, но ещё мог зло мотать головой. – Шкуру с тебя спустят и пошьют из неё шубу для господаря, как ты сейчас шьёшь!.. Я тебе сам конечности поотрубаю и лапы вместо них приделаю…

Ткач на это не отвечал. Только вздыхал устало и заново погружал Беривоя в беспамятство.

Такие сны давно надоели, и тем удивительнее, что внезапно приснился новый – по темным холмам бежал огромный одноглазый волк. И отчего-то Беривой смотрел на волка не со стороны, а будто сам сидел внутри него.

На удивление, места оказались знакомыми, – Беривой не раз объезжал их по приказу господаря. Трава хрустела под лапами. Ветер завывал в осинах. В мыслях – ни тени сомнения, куда бежать: Беривоя вёл запах, как нить-поводырь из зачарованного клубка.

Так могло бы пахнуть наливное яблоко, которое сожмёшь в кулаке – и лопнет, брызнув соком. Так мог бы пахнуть человечий страх, когда заваливаешься в крестьянскую избу, а девка в сенях понимает, что бежать некуда. И так могла бы пахнуть тёплая кровь, бьющаяся в жилах подстреленной дичи.

Пасть наполнилась слюной. Близко! Так близко…

Ночь новолунная. Завтра появится тонкий новорождённый месяц, но пока лишь чернота да звёзды вокруг, утыкающие небосвод, точно крохотные прорехи от вражьих стрел.

На холме – лесок, за леском – овраг, а в овраге… Из груди Беривоя поднялся рык. Прислонившись к склону, будто утомившись за день, сидела та самая колдунья из свиты господаревой советницы. Та, из-за которой Беривою и снились эти странные сны, та, из-за которой он и попался Ткачу. Та, которая пахла, как размозжённое наливное яблоко, и человечий страх, и тёплая кровь.

Рыжая коса переброшена на грудь. Лицо умиротворённое, с сонной полуулыбкой, едва подсвеченное звёздным сиянием, которое улавливал звериный глаз. В Беривое закипела ярость: как девка может так спокойно спать, когда он сам – в постоянном дурном забытье? А ещё – подери её стоегостские боги!.. – у неё было два глаза. За это и за многое другое захотелось, чтобы и её лицо лопнуло, как сжатый плод.

Беривой спрыгнул в овраг.

Ветер в ветвях застонал жалобно, как от боли. А лицо девки не изменилось, даже когда Беривой сомкнул зубы у неё на шее, – голова мотнулась, словно тряпичная, и косу провезло по склону. Беривой вонзил когти в её мягкий живот, надавил задней лапой её голень, вминая в землю и ломая, как прутик. Ресницы девки едва затрепетали от потока воздуха, но на губах осталась всё та же издевательская и спокойная полуулыбка.

Сверху полыхнул огонь.

Беривой шарахнулся о склон оврага и, вывернувшись, неожиданно увидел собственную тень – очертание чудовища, проявившееся в свете брошенных факелов. На Беривоя, как осенние листья, посыпались стрелы и копья: звериный глаз различил, что у их наконечников была позолоченная кайма – никак зачарованные?.. И сети, сети, тут же появились сети – тоже позолоченные, они слетели вниз, чтобы облепить Беривоево тело…

Он ждал боли или того, что бывает вместо неё во сне. Но прежде, чем первый наконечник пропорол бы ему шкуру, чудовищная тень сползла со склона и накрыла Беривоя, как вторая кожа.

Искры, крики, пламя… А рядом – такая же невозмутимая, хоть и переломанная, – лежала колдунья, и рыжая коса прикрывала её щёку.

Беривой попытался дёрнуться – получилось!.. Он рванул что есть силы вверх по склону. Обернулся и увидел, что на дне оврага осталась тень, повторяющая огромного волка, будто тёмное отражение. Тень была опутана золотыми сетями, пронзена копьями и стрелами, и из её ран шёл дым, а из единственного золотого глаза текла не то золотая кровь, не то слёзы.

– Что за!..

Беривой смял человека на пути. Тот был одет, как стоегостский дружинник. Он опрокинулся навзничь, и лапа Беривоя продавила ему грудь; шлем слетел от удара, и Беривою показалось, что он узнал его лицо. Эту бороду, и эту рассечённую бровь, и эти закатившиеся глаза.

Вдоль оврага прошёл ропот. Дружинники стали разворачиваться, наводить стрелы на настоящего Беривоя, но куда там!.. Он пронёсся, как вихрь. Чуть не зашиб ещё одного, но перед ним внезапно выросла стена колдовского огня. Беривой свернул, бросился к другому холму, и стрелы свистели за ним, а чары вспыхивали, как огромные костры. Стрел Беривой не боялся – одна пробила бедро задней лапы, ну и нечистый бы с ней, – а с колдовством пришлось похуже.

Огонь обступил плотным кольцом, но Беривой метнулся напрямик, не разбирая дороги. Завоняло палёной шерстью. Перед глазом заискрило, однако Беривой продолжил бег. Он был быстр, так быстр, как никогда, – быстрее копья, стрелы или чародейского заклятия. Он мчался мимо стонущих осин, пока крики и треск за его спиной не затихли.

Обожжённые бока тянуло. Лапу покалывало. На зубах остался странный привкус. Не человечья плоть – хотя откуда бы Беривою знать, какова она?.. – а едва уловимая сладость, точно девка-колдунья была набита не костями и мясом, а пчелиным воском.

Остановился Беривой только, когда над лесом забрезжил розоватый рассвет. Беривой скатился к безымянной речке, забился в сырую пещеру и свернулся, поджав пробитую лапу. Стрела торчала из неё, и сквозняк слегка играл с оперением, похожим на ласточкин хвост, – точь-в-точь как у стоегостских дружинников. У самого Беривоя тоже когда-то были такие стрелы. Хотя почему – были? Вот проснётся, возьмёт их, пойдёт искать Ткача и тогда…

Беривой укрыл морду лапой. Нет уж, пусть лучше ему мерещится, что он опять мальчишка, который дремлет в отцовском доме и которого вот-вот растолкают мать или братья. А если и вправду братья, то скорее придёт старший, которому Беривой ещё в детстве, учась бою, случайно раскроил бровь… И с тех пор та была рассечённая – яркая примета, как ни крути.

Снаружи скулил ветер. Накрапывал дождь. Однако волчья шкура была так толста, что не пропускала даже холод, – Беривой лежал бы так и лежал.

Свернувшись поплотнее, он прикрыл глаз и тут же снова провалился в забытье.

По вечерам, когда Чарна перекидывалась в человеческое тело, неизменно случалась одна и та же беда: не удавалось снять рубаху, не помучавшись. Птичьи когти так плотно впивались в кошачью спину, что следы оставались даже после обращения. Кровь запекалась, ткань приклеивалась к порезам… Обычно Чарне помогала Бойя – отсылала Хранко куда подальше и, набрав ушат воды, отделяла намоченную рубаху от кожи.

Смеркалось. Чарна с Бойей сидели под лохматыми елями, покидав рядом заплечные мешки.

– Ну не шипи. – Бойя перебросила ей на грудь мешающие волосы. – Я почти закончила.

– Я не шиплю. – Чарна с усилием удерживала взгляд на противоположном дереве. Она чувствовала, как с неё медленно соскальзывала мокрая рубаха. – Что, сегодня ещё хуже?..

Бойя поцокала языком.

– Тебя будто плёткой побили. – Судя по звукам, она потянулась к мешкам.

Бойя пошебуршала в их вещах. Наконец раздался лёгкий шорох отодвигаемой глиняной крышки, и Чарна ощутила густой травяной запах.

– А, снова эта мазь…

– Тебе не нравится? – удивилась Бойя.

– Она вонючая, – призналась Чарна, но тут же прикусила язык. – А впрочем, это ведь неважно. Главное, что помогает.

Бойя усмехнулась.

– Вовремя вспомнила, что её приготовила я.

Она нанесла мазь, и Чарна не удержалась и передёрнула плечами. Вечер и так был слишком холодным, чтобы сидеть без рубахи, а ещё и остывшая на воздухе травяная кашица… Но Чарна не сказала ни слова.

Бойя это заметила.

– Что-то ты в последнее время совсем не ворчишь.

– Ну а чего ворчать? – Чарна хмыкнула. – Ты мне помогаешь, и я это ценю.

Бойя закончила обрабатывать её порезы, подсушила их чарами и накинула на Чарну чистую рубаху.

– Удивительно. – Бойя поднялась. – Надо было всего-то пройти пережить весь этот мрак, чтобы мы с тобой смогли разговаривать без раздраже…

Её прервал крик Хранко:

– Если кто-то не одет, пусть сейчас же оденется! – Ближайшие ели закачались, и Чарна наспех натянула рубаху. – Ну?..

Бойя разрешила ему появиться, и Хранко тут же оказался перед ними. Брови сведены, на бледных скулах – румянец.

– Мы сегодня рано остановились, – выпалил он. Указал вглубь леса: – Мы почти у того места. Из Ольжаниного послания.

Глаза Бойи расширились.

– Неужели…

– Да, – подтвердил Хранко. – Я всё проверил. Давайте, идём!..

Чарна поправила ворот рубахи. Её пальцы мелко тряслись.

– Я за вами, – сказала она. – Так добегу. Не надо меня нести.

Казалось, Хранко даже её не дослушал – выхватил кинжал и перекинулся. Бойя последовала за ним: распустила тесёмку, перетягивающую одну из косичек, и превратилась в сороку.

Чарна сомневалась, как лучше поступить, – превратиться в кошку? побежать человеком? – и, решив не тратить времени, бросилась на своих двоих. Она почти не смотрела под ноги – неслась, огибая ветви и стараясь не спускать глаз с ворона. Дыхание почти сразу сбилось. В боку закололо. Вряд ли от усталости – что, Чарна не бегала никогда, что ли?.. Скорее от страха.

Что она ожидала увидеть? Бездыханное тело Юргена? Разорванную одежду, обглоданные кости? Чарна не знала точно. Но её поразило, что Хранко ударился оземь в месте, где не было ничего.

Трава. Тишина. Лохматые ели, обступающие крохотную полянку, – где-то за ними должна течь река.

– Ты уверен, что это именно… – Бойя тоже вернула себе человеческий облик. Покрутилась в разные стороны. – Хм… Кажется, и правда здесь.

Чарна согнулась в две погибели, постаралась унять бешено бьющееся сердце.

– Эй. – Бойя придержала её за плечи. – Успокойся. Пока ничего страшного.

Вот именно. Пока. Чарна облизнула пересохшие губы, но не ответила.

Хранко хмуро оглядел округу.

– По крайней мере Ольжана описывала это место.

– Ольжана не очень мастеровитая колдунья, – напомнила Бойя. – Может, она подумала об одном месте, но в послание поместила другое…

От реки донеслось конское ржание.

– О. – Бойя скривилась. – Надеюсь, это просто случайные кони, а не то, что я подумала.

– Вряд ли. – Хранко покачал головой. – Ржут не как обычные.

Оба не ошиблись.

Когда все трое спустились к берегу, то первым делом увидели златогривых коней Кажимеры – те стояли у воды и лениво постукивали о землю медными копытами.

– Ох, ну наконец-то. – Панна Ляйда выросла, как из-под земли. Чарна мельком подумала: значит, на поляне были какие-то чары, возвестившие об их присутствии. Не может быть такого, чтобы ученицы Кажимеры беззащитно дожидались их у реки, а кони заржали по чистой случайности. – Долго же вы добирались.

– Долго? – ощетинился Хранко. – Мы летели со всех крыльев, неся кошку. И мы не думали, что вы окажетесь здесь раньше нас. Но волшебных коней нам не завезли.

Ляйда открыла было рот, но её одёрнула Уршула:

– Довольно. – Её лицо было угрюмым и бледным. – Извините её. Хранко, госпожа получила твоё послание и отправила нас сюда. За три дня мы обследовали берег, и поляну, и лес в округе, но не нашли ни следа Юргена.

Ляйда скрестила руки на груди.

– Если это вообще место, где его нужно искать, – проговорила она бархатно. – Мы уже подумали, что вы направили нас по ложному следу.

Уршула отмахнулась от неё, как от назойливой мухи.

– На поляне, – сказала она, – ещё можно различить следы стоянки, но это всё.

– Мы поищем ещё, – заявил Хранко и покосился на потемневшее небо. – Разожжём огни.

Хранко предполагал, что всё это может быть ловушкой, но сейчас Чарну не смутила даже скользкая Ляйда. Кажимера сразу же откликнулась на их письмо и отправила на подмогу любимых учениц – а уж у Уршулы был такой вид, что краше в гроб кладут.

Наверное, нюх не подвёл Хранко, и Юрген с Уршулой действительно были любовниками. Значит, если бы Кажимера что-то задумала, Уршула бы об этом знала – и не участвовала бы, будь Юрген в опасности. Неожиданно Чарне стало тепло от этой мысли.

– С другой стороны, – предположила Бойя, – может, Ольжана и вправду говорила об этом месте. Но это не значит, что Юрген до сих пор здесь. Он мог сбежать. Его могли похитить.

– Похитить? – переспросил Хранко. – Кому это надо, и у кого найдётся столько сил…

Чарна глубоко вздохнула.

– Вы находили следы чудовища?

– Нет. – Уршула беспокойно поджала губы. – Ни сломанных веток, ни взрыхлённой земли…

– Ни крови, – добавила Ляйда. Она обвела всех взглядом и сказала неожиданно успокаивающе, будто желала подсластить горький лекарский порошок: – Не думаю, что здесь случилось смертоубийство. А то у вас лица, словно вы своего друга хоронить собрались.

Бойя покачала головой.

– У Ольжаны был такой голос, что только про смертоубийство и рассказывать. Она бы не связалась с нами из-за пустяка. И уж тем более не решилась бы побеспокоить вашу госпожу…

– Почему мы вообще говорим про чудовище? – поразился Хранко. – Разве его не поймали? Вы ведь уехали из Тержвице, чтобы заманить его в ловушку.

– Уехали, – протянула Ляйда нараспев, – да толку мало. Тварь вырвалась и сбежала. Перед этим распорола лже-Ольжану, которую приготовил для неё Двор Лиц, и задрала одного дружинника – причём не абы какого, а собственного брата.

Повисло молчание.

Невесело, подумала Чарна. Значит, чудовище до сих пор на воле, – но, впрочем, судьба Юргена волновала её куда сильнее.

Деревья качались от ветра. Курчавые облака перекрывали подожжённое закатное небо, и Чарна удостоверилась: надо торопиться. Мало ли, вдруг начнётся гроза, – да и многое ли они отыщут в полутьме даже с колдовством?..

– Сомневаюсь, что вы нам поверите, – подала голос Уршула. И её Юрген явно заботил больше, чем чудовище. – Наверняка ещё раз проверите и поляну, и берег. Но мы правда ничего не нашли, кроме следов кибитки и золы от костра.

– Мы вас ни в чём и не обвиняем. – Хранко подошёл к кромке воды, отпихнул носком тонкую веточку. – Спасибо, что отозвались.

Он встретился взглядами с Чарной.

– Думаю, – сказал хрипло, – сначала мы проверим то, что вы просто не могли увидеть.

У Чарны неприятно защекотало в животе.

Почему-то она сразу поняла, о чём речь. Может, слишком хорошо помнила рассказы Юргена о том, как он сам в детстве искал Чеслава на дне реки. А может, это просто показалось естественным – если нет тела, это ещё не значило, что не было и убийства.

Бойя шагнула вперёд.

– Я тоже могу помочь.

– Подстрахуешь. – Хранко развернулся. Уж он-то знал, до чего Бойя сведуща в зельях и травах: даже Йовар сварливо восхищался тем, как ловко она могла выудить смерть из лесного корешка и здоровье – из простого цветка под ногами. Но то, что грубее этой волшбы…

Даже лестно, что Хранко счёл Чарну более подходящей для такой работы.

Ляйда вскинула бровь.

– Что вы собираетесь делать?

– Отойдите. – Чарна прочистила горло. – Подальше. А то забрызгает.

Хранко повёл рукой, и река забурлила.

– У Кишны сильное течение, – сказала Чарна. – Даже если мы ничего не найдём, мы не можем быть уверены, что его не унесло…

– Не можем, – процедил Хранко сквозь зубы. – Но попробуем.

Чарна тоже принялась заклинать воду.

Волны вздыбились, блеснули переливающимися тёмными гребнями. Шипя и извиваясь, над рекой выросли две водяные стены, и даже в сумерках Чарна различила, как внутри них кружились пузыри. Обнажилось дно – сырое, глинистое, в тине и мелких камешках.

Бойя разожгла над ними полотно из закатного огня, похожее на северное сияние. Так, Чарна и Хранко стали осматривать дно и рябящие речные гребни над ним, и потихоньку, шаг за шагом, продвигались вниз по течению – когда они позволяли части воды вернуться в русло, то осушали следующий кусочек дна.

Чарна боялась: они действительно что-то найдут. А если она увидит поеденный рыбами, облеплённый водорослями и илом труп Юргена, то у неё разорвётся сердце, и вся удерживаемая река выйдет из берегов. Чтобы отвлечься, она подумала – о, видел бы их Йовар!.. Они закляли Кишну точно по щелчку пальцев и теперь воротили ею по своему усмотрению.

Она глянула на Хранко. Зубы сцеплены, на висках вздулись жилки. Правда ли ему было настолько тяжело – или он тоже мертвел от мысли, что вот-вот наткнётся на?..

Через полверсты Чарна поняла, что ещё немного, и у неё отвалятся руки.

– Хранко, – позвала она сипло. – Я больше не могу.

Кисти тряслись. Боль сковывала мышцы от плеч до подушечек пальцев. Хранко, напротив, остался таким же насупленным и собранным – казалось, он мог прочёсывать реку и дальше, но Бойя сказала:

– Это правда тяжело. Вы не должны располовинивать всю Кишну за раз.

И какое счастье, что она тут была, – когда Чарна поняла, что теряет власть над своей половиной воды, Бойя перехватила её чары и мягко вернула реку на место. Хранко послушался и тоже закончил ворожить.

Кишна недовольно зашипела. Вода обрушилась сверху, и речные волны нахлынули на берег, точно морские: лизнули склон блестящими вспененными языками.

– Ни клочка одежды, – сказал Хранко то ли сам себе, то ли Уршуле, следующей за ними по пятам.

– И это хорошо, – заметила Бойя.

– Да, если в реке и правда ничего нет. – Хранко ссутулился, запустил пальцы в волосы. – Тайные Люди… Надеюсь, мы ничего не упустили.

Заклятый огонь плыл над их головами, когда они возвращались к исходному месту. Там Ляйда скучающе расчёсывала коням гриву, но тут же принялась расспрашивать Уршулу, не нашли ли чего.

– Нет. – Уршула забралась на поваленное дерево. – Завтра ещё поищем.

Чарна устало рухнула под кряжистый вяз. Хранко же собрал их заплечные мешки и опустился на них, как в кресло.

– Я не устала, – сказала Бойя. – Могу поискать и сейчас. Осмотрю поляну и вернусь.

– Ну нет, – возразил Хранко утомлённо. – Мы не знаем, что здесь случилось. Пока не стоит ходить в одиночку…

Кру, проговорил ворон в ветвях над Чарной. К-кру, кру!

– Ага. – Ляйда указала на него пальцем. – Так и голосил, пока вас не было. Мы приехали, а он уже тут сидел. Не ваша птичка?

Хранко вскинул лицо.

– Моя.

– Это может быть новое послание от Ольжаны? – Уршула оживилась. – Новая весточка?

– Нет. – Бойя вытянулась на цыпочках. – Это не случайный ворон-посланник. Это именно что ворон Хранко.

– Ты звал ворона? – удивилась Чарна.

– Никого я не звал. – Хранко задумался. – Наоборот… Это ворон, которого отправил Юргену ещё из Тержвице.

– Отправил Юргену? – Чарна поднялась, придерживаясь за ствол. – Зачем?

– У меня была надежда, что Юрген сумеет ответить. – Хранко отвернулся. – Или хотя бы подаст знак.

– А если бы он скрывался и ты его подставил? – возмутилась Чарна, но Хранко огрызнулся:

– Если бы! А если бы благодаря этому мы его спасли?

– Ну, тише, – проговорила Бойя успокаивающе. – Кажется, твой ворон всё равно заблудился.

Это тоже задело Хранко.

– Посмотрим, – обронил он оскорблённо. – Может, он видел что-нибудь важное. – И подозвал птицу жестом.

Кр-ру, ответил ворон печально. Кру, кру!.. – но всё равно подчинился, и ветки вяза упруго качнулись под ним.

Чарна осталась стоять, прислонившись к стволу.

О, если бы у неё был нюх Юргена, она бы разобралась, что к чему… Но никто не умел чуять чары, как он. Однако Чарна всё равно посмотрела на кору, и прижала к ней ладонь, и замерла, точно могла что-то ощутить.

– Как ты сказала? – спросила она Ляйду. – Ворон все эти дни сидел на вязе?

Ляйда подтвердила: верно. Но не может знать, сидел ли он так всё время, – ведь они с Уршулой обыскивали округу, а не просто куковали у реки.

Хранко поворожил над вороном – снял тонкий слепок синеватых чар с его глаз, покрутил их между пальцами и наконец признал: без толку. Ворон не видел ничего особенного.

И стоило Хранко закончить, птица вспорхнула и упрямо вернулась на вяз.

Кр-ру, раздалось эхом в голове у Чарны.

– Да что ты. – Хранко поднялся, встал руки в боки. – Тебе там что, мёдом намазано…

– Хранко, – позвала Чарна изменившимся голосом.

– Обычно мои вороны умнее многих людей, а ты…

– Хранко! – Чарна шумно втянула воздух. – Что, если и этот ворон умнее нас?

Сегодня был вечер удивительного взаимопонимания. Куда уж Кажимериным ученицам с их мыслительными играми!.. Хранко переглянулся с Бойей. Снова посмотрел на Чарну, и на вяз, и снова на Бойю. Опять на вяз и на ворона в его кроне.

– Это невозможно, – пробормотал он.

Бойя подошла к вязу, осторожно коснулась его коры.

– Да бросьте. – Хранко замотал головой. – Это колдовство Дикого двора. Кто бы смог сделать это, кроме нас?

– Ну даже «мы» не уверены, что «у нас» бы получилось. – Чарна помедлила. – Я такое только в Чернолесье видела.

– Боги, да о чём вы? – спросила Уршула раздражённо.

– Чарна предположила, что Юрген внутри дерева. – Бойя окинула вяз оценивающим взглядом. – И это… странно. Но может быть правдой.

– Да как может? – возмутился Хранко. На его бледных щеках опять выступил румянец. – Если бы кто-то…

– Хранко. – Чарна сжала кулаки. – Я тоже не хочу в это верить. Но если твой ворон ошибся, нам нужно в этом убедиться.

Образовалась тишина – густая, хоть ножом режь.

– Прямо в дереве, – присвистнула Ляйда удивлённо. Она обошла вяз кругом. – Звучит как чары Йовара.

– Вот именно! – припечатал Хранко. – А Йовар в цепях в Тержвице. Но это, знаете ли, не главная причина, почему он бы не стал замуровывать Юргена в дереве…

– Я согласна с Чарной, – сказала Бойя. – Надо проверить. Я смогу снять кору, но мне понадобится твоя помощь, чтобы расколоть ствол дальше.

Хранко прикрыл глаза. Теперь его лицо казалось серым – любопытно, подумала Чарна, как сейчас выглядела она сама?

– Что мы можем сделать? – спросила Уршула.

– Не мешаться. – Хранко закатал рукава рубахи. – Отойдите все. – Кивнул Бойе с Чарной. – Вы тоже. Если там правда Юрген, я не хочу, чтобы его случайно располовинило.

Бойя посмотрела на него с жалостью.

– Это сложное колдовство. Мы можем помочь хоть чем-то.

– Нет, – рявкнул Хранко. Он сжал и разжал пальцы. – В детстве я доставал его из колодца. Мне его и отсюда вытаскивать.

Это прозвучало так страшно, что у Чарны перехватило дыхание, – будто Хранко почти не сомневался, что Юрген в дереве. И будто история закольцевалась, только вот разок вытащить озорного мальчишку из колодца – совсем не то, что выудить его заколдованный труп.

Хранко обхватил ствол с боков.

Дерево заскрипело. Под ладонями Хранко разбежалась сеточка трещин.

На мгновение показалось, что вяз накренился вперёд, – вот-вот упадёт и задавит!.. – но это колдовство Хранко раскололо его с правого края. Осторожно, не торопясь, Хранко углубил прореху, и дерево зазияло влажной чернотой. Ещё немного, и…

Первой вывалилась рука, потянувшая за собой остальное тело, – Хранко едва успел подпереть Юргена плечом. Тут же перехватил его подмышки, тяжело опустил на траву.

Бойя издала странный звук – лёгкий полузадушенный вскрик. Почему-то Чарна больше смотрела на неё – (рот округлился, глаза распахнулись), – и на Хранко – (вид такой разбитый, точно он только что себя распахал, а не дерево), – но только не на Юргена. Тут же всё поплыло: зрение помутилось, земля закачалась под ногами…

– Я надеюсь, – сказала Ляйда громко и чётко, – вы все понимаете, что он жив?

Она встала у головы Юргена. Покрутила запястьем, чтобы забренчал браслет.

– Уж поверьте мне. – Побренчала снова. – Его разум цел, только скован. Странное колдовство… Глубже, чем сон, но мельче, чем смерть.

Чарна не думала, что когда-то будет ей благодарна.

Хранко склонился над Юргеном, прижал ухо почти к самому ему рту. Определил: дышит.

– Ой, боги мои, Урыся. – Ляйда скосила глаза. – Непонятно, чему тебя учили все эти годы. Радость моя, возьми себя в руки и не позорься, а то Юрген румянее тебя выглядит.

И Чарна, и Бойя тоже бросились к Юргену, но Уршула осталась поодаль – Чарне пришлось обернуться, чтобы её увидеть. В её понимании она держалась более чем спокойно для женщины, которая только что посчитала своего любовника мёртвым. Видимо, для Ляйды это ощущалось иначе – тем более если Уршула не сумела так же мгновенно определить, что Юрген зачарован, а не убит.

Уршула выпрямилась. Перекинула косу за спину и тоже позвенела браслетом.

– Только вот, – ощетинился Хранко, – не надо ковыряться в его мозгах!

– Мы не будем. – Уршула приблизилась на несколько шагов. – Эти чары наложил не новичок. Не знаю, насколько они глубоки, но уверена, что госпожа разберётся. – Повела плечами. – Давайте отвезём Юргена в Птичий терем.

– Это колдовство вашего двора? – спросила Бойя. Чарна восхитилась, что она ещё могла соображать – в такое-то время!

Ляйда усмехнулась.

– Даже если бы это были они, вряд ли бы мы признались. Но хотите верьте, хотите нет: это что-то чужеродное.

– Наше колдовство, – объяснила Уршула невозмутимо (её явно пристыдил выпад Ляйды!), – построено на том, чтобы менять разум изнутри. Но здесь действовали снаружи… Точно покрывало накинули на птичью клетку.

Чарна не знала, как выглядели птицы под покрывалом, но Юрген казался умиротворённым и расслабленным, будто в здоровом сне. Даже пальцы, которые она сжала, были тёплыми.

– Не стоит тратить время. – Уршула придала голосу убедительности. – Хранко, пожалуйста, помоги положить Юргена на коня. Я поеду с ним, а Чарна – с Ляйдой… Вы с Бойей превратитесь в птиц и уцепитесь за сбрую.

– Только держитесь крепко, – предупредила Ляйда. – За один шажок кони проходят множество вёрст. Если упадёте, найти вас будет очень непросто.

– Мы справимся. – Бойя погладила макушку Юргена. – Хотелось бы узнать, во что он ввязался… – Насупилась. Быстро осмотрелась. – И где в таком случае Ольжана.

– Узнаем, когда его расколдует госпожа, – пообещала Уршула.

Внезапно Чарне стало смешно. Ох, Тайные Люди, это ведь страшный сон Йовара!.. Мало того, что с Юргеном приключилась беда, – его, бессознательного, собственные же однокашники везут в логово к Кажимере. Но сейчас никто не спорил: понимали, что выбора нет.

– Что ж. Зовите своих коней. – Хранко поднялся. – Надеюсь, они не испугаются, если рядом повоет ветер. – Кивнул на Юргена. – Этот малец крепкий. Я немного зачарую воздух, чтобы закинуть его наверх.

– Не беспокойся, – отмахнулась Ляйда, подзывая коней лёгким чмоканьем. – Это же диковинные животины нашей госпожи. – Улыбнулась. – А госпожа держит при себе только тех, кто ничего не боится.

Звенящий двор и вправду был гостеприимен. Чарне выделили хорошенькую комнатку: кровать с резным деревянным изголовьем, мягкая перина и узорные золотисто-коричневые покрывала, пахнущие вересковым мылом. Оконце со ставнями и крохотный столик с глиняным кувшинчиком, в котором стояли душистые, неизвестные Чарне цветы, – явно колдовские, из волшебного сада Кажимеры. В углу – бадья с водой, от которой исходил пар.

– Чувствуй себя как дома, – мурлыкнула Ляйда. Она уже проводила Бойю с Хранко и снова наведалась сюда. – А это тебе для крепкого сна. Чтобы кошмары не мучили.

И она поставила на столик чашу с каким-то питьём.

Чарна слегка покачалась на кровати. Сиделось удобно.

– Спасибо, – ответила она. – Я не жалуюсь на кошмары.

Ляйда многозначительно улыбнулась – как скажешь, мол, – и добавила:

– Когда крепко спишь, легче пережить такие тяжёлые дни.

Отвяжись, подумала Чарна, но вслух сказала:

– Ладно.

Однако Ляйде этого было недостаточно. Чарна ощутила в ней странный живой задор – какой бывает у избалованных панских дочек, то ли от скуки, то ли от переизбытка чувств решивших подразнить дворовую кошку.

– В любом случае, – посмеялась Ляйда, – скоро всё закончится. – Постучала ногтями по чаше. – Не переживай. Мы всё уладим.

Чарна не знала, насколько сильно переживала до этого, – зато сейчас в животе стянулся холодный узел.

– Доброй ночи. – Губы Ляйды сломались в хитрую улыбочку, хотя она явно улыбалась не Чарне, а себе. Махнула в сторону чаши. – Если что, питьё совсем не горькое. Вкусное, как подслащённое молоко.

И она ушла.

Несколько мгновений Чарна сидела, не шелохнувшись, а потом сгорбилась и издала тяжёлый вздох.

Надо признать, в ней и до этого росла тревога – кто бы не тревожился, оказавшись в Птичьем тереме с полумёртвым Юргеном? Но от беседы с Ляйдой осталось мерзкое послевкусие, и всё – её странные взгляды, и ласковые слова, и смех – упали, как семена в плодородную почву.

«Она не сказала ничего дурного, – возразила Чарна самой себе». Однако убеждения не помогли, и Чарна принялась беспокойно ходить по комнате.

«Скоро всё закончится». «Мы всё уладим». Что – всё? И как уладят? Знает ли Ляйда больше, чем они? И – чем Жавора не шутит, – может ли она быть в сговоре с создателем чудовища?

Ну нет. Это уже совсем чепуха.

Чарна остановилась напротив окна, принялась думать дальше. Почему столько внимания к какому-то сонному питью? Так важно, чтобы все ученики Йовара спокойно дождались утра в Птичьем тереме? А если не дождутся, то что?

Не слишком ли много власти у Кажимеры над их жизнями? Не сделали ли они огромную ошибку, привезя Юргена сюда, и не сделает ли Чарна ещё большую ошибку сейчас?..

Она опасливо огляделась. Йовар бы её поддержал – согласился бы, что стоит послушать Кажимеру и сделать наоборот. Но Йовар в цепях, и быть как он совсем не хотелось. С другой стороны: разве они пленники здесь? Кажимера попросила их остаться – что ж, они неотёсанные воспитанники Дикого двора, что с них взять.

Ладно, подумала Чарна. Это не побег. «Я просто погляжу, как там Юрген, и вернусь». Однако выйти в коридор показалось несусветной глупостью – как выбраться, если дверь в сад окажется закрыта? – и поэтому она, прижав руки к оконной раме, заставила дерево рассохнуться. Слюдяное оконце ввалилось внутрь, и Чарна тяжело опустила его на пол.

Распахнула ставни. Ловко выбралась в сад и прикрыла их за собой.

Пригнувшись, засеменила под деревьями, но тут же перекинулась в кошку через поясок – так тяжелее заметить. Чего ты скрываешься, спросила сама себя, если ты здесь не пленница? И почему сердце колотится так, точно она и вправду ускользала из-под носа тюремщиков?

Ей было несложно рассчитать, где находилось окно Юргена, – Чарна запомнила, где его оставили. Звериный нос щипало от обилия неизвестных сладко-горьких запахов, а перед глазами плыли, подрагивая, зеленоватые очертания деревьев. Чарна шмыгнула вбок, укрылась под кустом и перебежками пересекла сад. Замерла под окнами и принялась вынюхивать, не учует ли Юргена, – не хватало ещё вломиться в чужую комнату. Или застать кого-нибудь рядом с ним – например, Уршулу.

Юргеном пахло. Уршулой – нет, но Чарна никогда не доверяла кошачьему нюху безоговорочно, поэтому, даже превратившись обратно в девушку, ещё посидела под окном. И только удостоверившись, что в саду ни души, а в комнате – тишина, прижала ладони к ставням.

Заворожила их. Заставила хрустнуть и отвориться. На счастье, здесь слюдяное оконце открывалось нараспашку – причудливым образом, точно так же, как ставни, – зато за ними оказалась пелена чужой защитной волшбы. И когда Чарна потянула половинки оконца на себя, волшба затрепетала, а оконце так и не поддалось: оно сидело на чарах, точно на клейкой смоле.

Это Чарне не понравилось ещё больше. Кому пришло в голову запирать Юргена? Уршуле? Самой Кажимере?

Чарна подхватила пальцами искорку лунного света. Расширила её ребром ладони и прочертила защитную пелену светом, как лезвием, – волшба не поддалась. «Если вы, – подумала Чарна отрешённо, – хотите, чтобы никто не добрался до Юргена, я снесу целую стену».

Она не знала, как справляться с подобными чарами, но решила попробовать всё, что можно. Попыталась проколоть волшбу светом, как иголкой, и пробить потоком ветра, а в конце концов раскалила воздух лунным сиянием. Волшба ослабла и почти что расползлась на лоскутки, словно переваренная капуста, – Чарна не поняла, почему ей пришло на ум именно это сравнение. Разбираться не стала – снова превратилась в кошку и запрыгнула на подоконник; остатки чар опалили её шерсть.

Чарна почувствовала, что у неё страшно мало времени. Неужели не заметили, как она возилась под окном?..

Юрген спал, раскинувшись на кровати, и выглядел таким же безвольным и слабым, как тогда, у дерева. Чарна превратилась обратно. Шагнула к нему и потрясла за плечи:

– Юрген!

Он что-то неразборчиво пробормотал в ответ.

Чарна пошарила глазами. У кровати – пустая чаша; очевидно, из-под сонного питья.

(Потом Чарна признает: положа руку на сердце, в Птичьем тереме не произошло ничего по-настоящему пугающего. Дали зелье от кошмаров? Что ж, в этом был смысл. Заперли окно в комнату Юргена? Может, безопасности ради. Но в то мгновение, когда Чарна стояла подле беззащитного Юргена, не способного управлять ни умом, ни телом…)

Всё, что говорила Ляйда, и всё, что сделала Уршула – или кто-то, кто оставил Юргена здесь, – заиграло новыми красками.

Внутри забурлили ярость и страх. Тут же окрепла решимость убраться отсюда во что бы то ни стало. Когда Кажимера сняла с Юргена заклятие, она сказала, что разуму Юргена нужно время – только время, и ничего больше. Так пусть Юрген проведёт его подальше от её терема.

Может, Чарна ещё пожалеет об этом, но, в конце концов, – (тут она мысленно усмехнулась), – никто никогда не называл её умной.

– Юрген. – Она похлопала его по щекам. – Юрген, ты меня слышишь?

Он с трудом приподнял веки. Глаза были затуманенные, осоловелые.

Чарна притянула к себе прохладу ночной тьмы, обернула ею свою руку. Зажмурившись, дважды ударила Юргена по лицу – холодные шлепки пошли на пользу.

– Ай! – Юрген распахнул глаза. – Ч-чего д-дерёшься?..

Взгляд – всё ещё рассеянный. Язык заплетался.

– Юрген. – Чарна обхватила его виски холодными ладонями. Заставила ночной воздух обдуть его так, что зашевелился вихор на темени. – Нам нужно уходить.

Она помогла ему сесть и обуться. Отыскала его пояс с кошелём и парой ножей и, полуобняв Юргена, заново его повязала.

– Встать сможешь?

Юрген послушно закивал. Когда Чарна предложила ему опереться на неё, он потянулся к ней доверчиво, как ребёнок. У Чарны ёкнуло сердце – что, если с ним уже сделали что-то непоправимое? Создатель чудовища или чародейки Звенящего двора – а может, все вместе, если они в сговоре.

– Вот так. – Чарна помогла Юргену дойти до окна. Попросила шёпотом: – Только тихо, ладно?

Он и так молчал. Даже не спрашивал, куда они. Чуть покачиваясь, перелез через подоконник – Чарна боялась, что не удержит Юргена, однако, похоже, его тело было крепче, чем разум. В саду ему и вовсе стало легче: шаг стал твёрже, спина – чуть ровнее, но Юрген по-прежнему брёл, как овечка на привязи.

В саду шелестел ветер. Чарна тревожно озиралась – вот-вот заметят же, ну?.. Ночь стояла глубокая, почти беззвёздная, и луну сейчас заволокло облаками – хорошо и для побега, и для того, чтобы переломать себе ноги. Чарна шла, стиснув зубы, перекинув руку Юргена через свою шею, – она помнила, где находились конюшни, но добраться до них в темноте…

Кажимера убьёт её, если узнает о краже, – хотя при этом Чарна не сомневалась, что убегать нужно именно на волшебном коне. Иначе Юрген не справится. А при случае всё равно наказание обрушится на неё одну.

– Подожди меня тут. – Чарна прислонила Юргена к бревенчатой стене конюшен. Луна показалась из-за облаков, выделила его потерянное лицо. Но Юрген снова только кивнул – (неужели, подумала Чарна мельком, любой мог увести его из терема? Или он просто настолько ей доверял?).

На конюшнях, конечно, тоже были защитные чары.

Пришлось повозиться.

Двери пронзительно заскрипели. С таким же успехом можно было вынести их плечом, но способов поискуснее Чарна не знала, поэтому, закляв древесину, заставила её ввалиться внутрь. Волшбу же, как и в прошлый раз, принялась растворять раскалённым воздухом…

Она услышала чужие шаги.

Резко развернулась.

Неподалёку стояла какая-то Кажимерина ученица – в ночном платье, простоволосая, и Чарна мысленно выругалась. Сколько потребуется девчонке, чтобы превратиться в птицу и растрезвонить об увиденном на весь терем? Мгновение?

– Что вы делаете? – строго спросила ученица, и её голос показался смутно знакомым.

Чарна подняла глаза к небу. Видят Тайные Люди, она подобного не хотела, – но если уж навлекать гнев Звенящего двора, то без полумер.

Поток воздуха сшиб девчонку с ног, приволок к Чарне. Та схватила девчонку за горло, вжала в стену конюшни. Лунный свет скользнул по ней – испуганное лицо тоже показалось знакомым, но Чарна не смогла вспомнить сходу, где они встречались… Где-то в Тержвице? Или раньше?

– Ни звука, – процедила Чарна. – Умеешь открывать конюшню?

Девчонка попыталась поднять руку со звенящим браслетом, и Чарна перехватила её движение.

– Ну-ка!.. – Шикнула. – Тогда хотя бы стой смирно.

Новый поток воздуха поглотил девчонку, оплёл, как путы, и зарябил у лица, заглушая возможный крик. Чарна с силой вдавила двери конюшни, расправилась с остатками защитного колдовства и быстро глянула на Юргена, – по-прежнему потерянный, тот таращился на девчонку.

Когда он придёт в себя, наверняка обругает Чарну на чём свет стоит.

Во тьме, точно подсвеченные, блестели золотые бока Кажимериных коней – не разглядывая, Чарна метнулась к ближайшему. Закляв лунный свет, отыскала уздечку, принялась её закреплять; руки дрожали. Чарна не была мастеровитой наездницей, но у её бабки жила лошадь – правда, совершенно обыкновенная, не чародейская.

Седлать времени не осталось. Придётся справляться так.

Чарна помнила, как обращалась с конём Ляйда, но не была уверена, что справится сама – и что конь не сбросит её со злости. Хотя был ли выбор? Сама ведь всё затеяла. Чарна забралась на конскую спину, сжала поводья. Руки свело, но не от боли – от ощущения небывалой колдовской силы, с которой следовало совладать.

Ах, Жавора…

Чарна натянула поводья. Стиснула челюсти от напряжения.

Прикрыла глаза.

Если она заставит коня сдвинуться сейчас, не улетит ли он сразу на множество вёрст?.. Чтобы перестраховаться, Чарна спешилась, привела Юргена и помогла ему забраться наверх. На удивление, это получилось у него неожиданно ловко – даже ловчее, чем у самой Чарны, устроившейся перед ним.

– Только держи меня крепко, – велела она, и Юрген покорно обвил её руками.

Чарна глубоко вздохнула.

Кажимера её убьёт. Однозначно убьёт – но хоть бы это случилось не раньше, чем Юрген придёт в себя.

Чарна вцепилась в поводья. Сосредоточилась, пропуская поток силы от подушечек пальцев к самому сердцу.

Конь шагнул вперёд – к выходу, и вокруг закружилась ночь. В ушах засвистел ветер, застучала кровь; пальцы пульсировали, и на миг Чарна не осознавала ничего, кроме этого, – только горячую дрожь, и рёв ветра, и тяжесть рук Юргена, сомкнувшихся вокруг неё.

Фонарь лязгнул, бросил отсвет на влажную, грубо отёсанную стену крипты.

– Жуткое место, – пробормотал брат Эйлуд.

Может, и вправду жуткое, но Лазар обвёл крипту почти нежным взглядом. Низкие сводчатые потолки и неровные плиты на полу, а в стенах – ниши, прикрытые решётками; здесь покоились останки монахов. Лазар с Эйлудом принесли фонари, но ещё под потолком была вырублена щель, похожая на бойницу. Как ни крути, освещение тусклое, однако, когда Лазар к нему привык, рассмотрел выпуклые узоры на стенах: изображения рыцарских перчаток, – символов Дланей, – а также мечей, олив и виноградных лоз. Камень оббился и обтёрся, а выгравированные над нишами слова стали и вовсе неразличимы.

В крипте было прохладно и сыро – не чета царящему снаружи хал-азарскому зною. Землисто пахло плесенью, густо и жирно – горящим маслом.

Лазар упёрся спиной в колонну и уселся поудобнее, вытягивая ноги. Эйлуд начал было молиться стоя, но в итоге тоже устроился рядом и принялся шёпотом читать стихиры. Лазар молиться не хотел – гораздо любопытнее было разглядывать тени, падающие от фонарей, и наблюдать, как темнеет в бойнице под потолком.

Вообще-то он один должен был провести ночь в крипте под монастырём, где ему и Эйлуду дали приют. Ведь это Лазар не скрыл пришитую руку и признался, что принимал помощь от колдунов, – и хоть настоятель, брат Раймонд, отнёсся к нему с теплом, всё равно велел отправиться на покаяние. Почему-то Эйлуд решил, что после всего пережитого ночь в крипте станет для Лазара испытанием, так что напросился с ним – мол, брат Лазар вызволил меня из плена язычников, как я могу не разделить его судьбу… Настоятель даже попробовал Эйлуда отговорить: сразу было видно, кого из них действительно подкосило время, проведённое вдали от ордена.

Когда-то Лазар сомневался, что Эйлуд переживёт путешествие к этому монастырю – но вот, как вышло; пережил. Правда, красота схлынула с него, точно листва поздней осенью, и вместо опасного удава Эйлуд теперь всё больше напоминал мертвеца. В полумраке крипты его бледная кожа, оттенённая новой сутаной, казалась ещё безжизненнее и серее. Высокая фигура, сломавшаяся под колонной, – нескладная, будто у вывернутой марионетки. «Как я мог думать о том, чтобы оставить его в тех красильнях, – удивлялся Лазар. – Эйлуд бы долго там не протянул».

Прежняя едкость тоже вытекла из него, как если бы кто-то решил опустошить бутылёк с ядом. Эйлуд стал тих и благочестив, точно не было того человека, который проводил хургитанские ночи в обществах, порядочным башильерам не свойственных. Это печалило Лазара: страшное зрелище, когда человек становится сам на себя не похож.

Ему ли не знать.

Хотелось верить, что со временем Эйлуд оправится – и станет почти так же несносен, как раньше, во времена чумы и Хургитана.

Эйлуд перестал шептать стихиры.

– Эй, – позвал он. Поправил белёсую прядь, упавшую на лоб. – Скажи: брат Раймонд не из твоих краёв?

– Думаю, что из моих, – отозвался Лазар. – Но он говорил со мной только по-иофатски.

Настоятель был высоченным крепким мужчиной. Говорил густым голосом, носил клочковатую каштановую бороду – (и всё же любопытно, отметил Лазар, до чего среди башильеров разные порядки: позволили бы в Иофате брату Раймонду ходить обросшим, как лесорубу, или заставили бы бриться по примеру Эйлуда?..). Настоятель чудесно владел иофатским, но по загорелому лицу с носом картошкой и по характерному говору Лазар тут же признал в нём уроженца Вольных господарств.

– Как же его сюда занесло? – спросил Эйлуд.

Лазар пожал плечами:

– А меня как?

Это заставило Эйлуда призадуматься.

– Мне кажется, – сказал он негромко, будто боясь потревожить усопших монахов, – он больше не станет допытываться до твоей руки.

Было бы славно.

Когда Залват только узнал о намерении Лазара вернуться в орден, то возмутился: «Если чёрные жрецы вздумают отрезать мою руку, больше ко мне не приходи». Но Лазар бы и сам сбежал, если бы рука оказалась под угрозой.

Эх, Залват… Конечно, он расстроился. Обиделся даже, но Лазар принялся убеждать, что навсегда останется его другом и должником и этого не изменят ни сутана, ни жизнь в кельях. Лазар говорил, что спасёт столько чародеев, сколько никогда бы не спас в Шамболе, – но конечно, дело было не только в чародеях.

Не мог он иначе. Вот и всё.

Его грела мысль, что он останется в этом монастыре, расположенном в сердце Хал-Азара неподалёку от священного города Кел-Гразиф. Лазар уже знал, что здесь были библиотека, лекарский уголок и древняя крипта, и мысленно усмехался: что ещё нужно, чтобы почувствовать себя как дома?.. А в разговорах с настоятелем Лазар был убедителен и послушен. Когда брат Раймонд спросил, есть ли ему в чём каяться, Лазар ответил, как от него ожидали.

«Я принимал помощь от тех, кто был пропитан скверной колдовства. – И припадал губами к холодной рыцарской перчатке, которую держал настоятель. – Я носил их одежду. – Снова припадал. – Я ел их хлеб. – И снова: так, что на губах оставался железный привкус, будто его опять били. – Я по собственной воле стал жертвой их колдовства, желая обрести потерянную руку». Но потом добавил, что принял от чародеев руку, чтобы с её помощью исполнять замысел Дланей, ибо если Длани сотворили человека о четырёх конечностях, грех ли возвратиться к изначальному образу? «Я вытащил брата-башильера из рабства, – думал Лазар. – Вы не сможете меня прогнать».

Не смогли. А ночь в крипте – ну разве это наказание?..

Эйлуд рядом поёжился.

– Слушай, – позвал он снова. – А правда, что в твоих краях мертвецы часто встают из могил?

Лазар кивнул. Случается, мол.

– А правда, – продолжал Эйлуд, следя, как зачарованный, за пламенем фонаря, – что у вас есть колдуны такой силы, что могли бы поднять всех мертвецов в этой крипте?

«Да, – ответил Лазар мысленно. – Я такой колдун». Тут же устыдился своего бахвальства: поглядите-ка!.. Крипта небольшая, но Лазар столько лет без упражнений в сильных чарах. Давно ничего тяжелее учебной страницы не поднимал, а всё туда же, поднимать умертвий. Вслух же протянул:

– Наверное…

Они помолчали. Эйлуд поправил фонарь и хмуро посмотрел на прикрытые решётками ниши.

– Надеюсь, до утра масла хватит.

Лазар миролюбиво заметил:

– Должно.

Впрочем, на долгое молчание самого Эйлуда не хватило.

– Расскажи что-нибудь, – попросил он. – Что-нибудь про мертвецов из твоей варварской страны.

– А что, – усмехнулся Лазар, – молиться ты уже передумал?

Эйлуд скривился и этим очень напомнил себя прежнего. Лазар не удержался и поддел ещё:

– Твоё поведение не слишком благочестиво, добрый брат. По-твоему, мои рассказы не оскорбят мёртвых монахов?

– Не думаю, что это большой грех, – проворчал Эйлуд. – Особенно, если нас не услышат монахи живые.

Лазар рассмеялся, и это вышло так громко, что Эйлуд ткнул его локтем в бок.

– Перестань! – возмутился он. Но было видно, что перебрёхиваться с Лазаром ему приятнее, чем сидеть в тишине.

– Прости, прости. – Лазар хитро сощурился. – Я буду осторожнее. Если ты боишься мертвецов, я уважаю это.

Эйлуд фыркнул и приосанился.

– Глупости, – обронил он. – Я не боюсь.

Лазар сдержался, чтобы не прыснуть снова, и удивился, как приятно и легко стало у него на душе – точно правда шутил с другом, а не с человеком, когда-то пытавшимся натравить на него хургитанских дознавателей. Он глянул на стену, на которой, слегка подрагивая, лежали тени, и почему-то вспомнил, как жил в подземельях Нимхе – и как смотрел на тени, пляшущие на других камнях. Казалось, с этого времени прошла целая жизнь, а на самом деле… Сколько лет? Семь? Восемь?

– В моей стране, – начал Лазар, – есть озеро, которое назвали… О, я не знаю, как это по-иофатски. Как называют людей, которые утонули?

– Утопленники, – подсказал Эйлуд.

– Ну вот. Давай так: его называют Озером Утопленников. Когда-то давно на этом месте были деревни, но однажды их жители убили сына известного чародея, и в отместку тот… э-э… – Поискал слова. Не вспомнив ничего лучше, сказал просто: – Их утопил.

– Ты забыл слово «утопленники», но знаешь, как будет «в отместку»? – ухмыльнулся Эйлуд.

Разумеется, подумал Лазар. Есть свои причины.

– Теперь там… э-э… Большая вода. Огромная, как море. – Рассказывать истории на иофатском всегда было непросто, но теперь Лазар и вовсе отвык на нём говорить: в последнее время он больше использовал хал-азарский. Однако когда он предложил Эйлуду поговорить на другом языке, тот хмыкнул:

– Ещё чего! – Указал на останки. – Покойные башильеры бдят за тобой, брат Лазар. Не оскверняй варварской речью их бедные сгнившие уши.

Лазар скорчил рожу.

По крайней мере, выходило, что Эйлуд действительно не благоговел перед Дланями и их служителями так, как показалось сразу после его освобождения из рабства.

Лазар вздохнул. И как смог, продолжил рассказывать об Утопленичьем озере и осквернённом соборе Тержвице, по слухам, возвышавшемся над ним, точно огромная сторожевая башня. Перевёл на иофатский старую легенду: мол, порой колокол на Тержвице звонит, и тогда утопленники поднимаются со дна и плывут в собор на ночные бдения. В остальное же время они влачат на дне свою мертвецкую не-жизнь: трубы их затонувших домов клубятся илом, и луна светит сквозь толщу воды, согревая их, как греет людей солнце.

– Конечно, – подытожил Лазар, – это неправда. Но я думаю, на дне правда лежат тысячи костей, которые поели рыбы.

– Объели, – эхом исправил Эйлуд.

Казалось, его действительно впечатлила эта история. Он повернулся к Лазару и спросил с трепетом восторженного мальчишки:

– Значит, какой-то сильный колдун может прийти на озеро и поднять со дна всех утопленников?

Лазар задумался.

– Пожалуй, может. – Усмехнулся. – Но тогда всем местным манитам станет невесело.

Эйлуду явно не было дела до живших на севере манитов.

– А ты встречал таких колдунов? – спросил он жадно.

«Одного так точно – и у меня на лице написано, как закончилась наша последняя встреча». Конечно, Лазар этого не сказал – безопасно ли утверждать такое? Да, он спас Эйлуда, но мало ли, что придёт тому в голову через несколько лет.

– Я только слышал о них, – отозвался Лазар. Отвернулся и снова изучающе поглядел на стену, будто мог увидеть там очертания Йовара или Нимхе. – Один из них живёт в чёрном лесу и превращается в медведя.

Огни в фонарях слегка подрагивали. Тени трепетали, как листья на ветру.

– И-и?.. – протянул Эйлуд, ожидая конца истории. – «Превращается в медведя» – и что дальше?

Мысленно Лазар был уже не в крипте, а – снова – где-то в подземельях Нимхе, и пахло в них так же, как и здесь: плесенью, сырым камнем и затхлой пустотой. И не было ни Эйлуда, ни плит за решётками, укрывающих могилы монахов, – ни заморских приключений, ни чумы, ни войны, ни пустынь, ни допросов, ни грохота шагающих армий, ни удушливых переполненных лекарен, ни шумных базаров и восточных дворцов, – только бесплотные призраки учеников Нимхе, лохматые пауки и едва зажившие раны.

– И если я когда-нибудь вернусь домой, – сказал Лазар серьёзно, – то я его убью.

Лодка покачивалась на волнах.

Сколько Лазару пришлось повидать лодок, кораблей и волн, чтобы добраться сюда, – этой тихой ночью, когда в небе над озером висел тонкий-тонкий, едва родившийся, острый серп луны. Он видел во тьме зловещую громадину Тержвице: в нижних окнах – тусклый свет.

Лазар не знал, сколько прихвостней Кажимера и Авро оставили на озере. Должны были оставить хоть сколько-то, хотя бы пару человек, но Лазар не сомневался: самых дорогих и любимых учеников они забрали с собой. Выглядело, будто ему буквально сказали, – ступай и делай; мы тебя не побеспокоим.

Он не знал, что задумал Авро, однако Кажимера явно не позволит ему уйти. Если она не застанет его прямо здесь, на месте преступления, то отправится в погоню – может, ещё натравит на него Грацека с учениками. Почему бы и нет? Преследуя свою выгоду, хозяйка запустила волка в овчарню – но, когда тот порезвится, неминуемо напомнит, кто здесь главный.

Конечно, ему не хотелось отдаваться на милость Драга Ложи. Лазар смотрел на чёрную воду и размышлял: что ж… По крайней мере, он ещё поборется. Может, Кажимера ждёт, что он безропотно примет её правосудие, – но даже такой пропащий человек, как он, охотнее доберётся до берегов Хал-Азара или Иофата, чем погибнет под пытками.

Как будет, так будет. Прета адерер эт. В любом случае, сначала у Лазара – дело, и он давно решил: нет цены, которую он не согласился бы за него заплатить.

Поддельное чёрное железо – в поясной сумке, чтобы не мешалось. Рукава закатаны. Пальцы простёрлись над водой, и озеро вокруг лодки медленно забурлило, выбрасывая пузыри и пену.

Лазар не торопился. Он не так часто мог побыть наедине со своим колдовством, а особенно – с колдовством такой силы, поэтому сосредотачивался на всех ощущениях. Он чувствовал, как ночной ветер обдувал кожу, и слышал, как, едва не касаясь воды крылом, над озером прокричала чайка – простая птица или соглядатай Кажимеры?.. Впрочем, неважно. Краешком колдовского сознания следил, как вдоль берега рыскало его чудовище, – пусть оно, послушное, плывёт к собору.

Как это было в первый раз? Тогда, на погосте у Чернолесья? Он, ещё звавшийся Чеславом, незаметно для себя измазался в земле и стоял над могилами, серьёзный и собранный, но при этом полный мальчишеского задора. Ночь была холодная, полнолунная. Над погостом, словно кривые зубы, высились неровные рядки старых столбов с крышами-голбецами. Никогда больше Чеслав не ощущал себя таким молодым, лихим и здоровым. Когда из могилы поднялся первый мертвец, тощий и серый, с жидкими прядками волос на частично обглоданном черепе, – видимо, не так давно схоронили, – и когда за ним из-под сырой почвы потянулись остальные, Чеславу показалось, что ему, юному чародею, принадлежит весь мир. Что он – ровня всем матёрым северным колдунам, которых так боялись в родной деревне, и что у него впереди невероятное будущее. Дескать, конечно, он и дальше будет заклинать смерть, но лишь для того, чтобы преуспеть в учении – и жить-жить-жить так, как только мог кто-то молодой и талантливый, только начавший познавать то загадочное, прекрасное и таинственное, что скрывало в себе сущее. И Чеслав верил, что всё вокруг – скрип мертвяцких костей, лунный свет, запах чернозёма, – совсем не о смерти и страхе, а о природе и силе, и он добьётся во всём этом таких успехов, каких ещё не добивался никто.

Смешно.

Надо было сидеть за книжками, дурак, подумал Лазар. Надо было дождаться, когда закончится данная Йовару клятва, и поскорее убираться из Чернолесья. Может, в тот же Хал-Азар, – но какая другая тогда бы сложилась жизнь.

Костлявые пальцы зацепились за борт лодки. Первый из утопленников подтянул себя на руках – и он оказался совсем не похож на тех мертвецов, что разлагались в земле. Может, на нём ещё лежало проклятие безымянного чародея, превратившего это место в озеро, а может, таких свойств была здешняя вода, но на мертвеце сохранилось довольно плоти. Живот его был взбухшим, а суставы двигались гладко, точно смазанные, – скорее, это из-за колдовства Лазара, однако на суставах всё равно удалось рассмотреть остатки сухожилий и связок. Лицо, конечно, изменилось страшно – ничего человеческого; но и не голый череп. Нижняя челюсть сидела плотно, хотя и криво, а ошмётки кожи на щеках раздувались, как брыли. В скуловую кость врос бугристый водный мох.

– Ну, – сказал Лазар строго. – Ты куда полез?

Мертвец выпустил борт и соскользнул обратно в воду.

Другие утопленники потянулись со дна и закружили вокруг лодки, как косяк рыб. Все – не просто кости. На некоторых остались клочки облепленных водорослями лохмотий, и многие забрали с собой причудливые украшения – не только вросшие мхи, но и ил, прилипшие к телу ракушки и ряску.

Мужчин от женщин теперь отличить было трудно, однако Лазар и не старался. Повёл рукой, направляя утопленников прочь – в дома и к собору. Пусть проверят, есть ли кто, и задержат их – а также будут наготове, если явится Драга Ложа.

– Убивать не надо, – сказал он. Глянул в разинутый рот ближайшего из утопленников: зубы крепкие, острые. – Не царапаться и не кусаться. – (Не хватало ещё, чтобы кто-то потом умер от таких грязных ран – одной смерти ему будет достаточно).

Лодка заскользила к собору. Утопленники шарахнулись от неё, замельтешили в воде… По крайней мере, поблизости наверняка оставались ученики Йовара, и Лазар не сомневался, что мертвецы их найдут, – отвлекаться самому не хотелось.

Борт стукнулся о крыльцо. Лазар не взял с собой трости – выбрался так; на мгновение замер перед соборными дверями. Обернулся: полчища жемчужно-серых мертвецов кружили в воде, выныривали и, цепляясь друг за друга, поднимались на крыльца окрестных домов.

Ты столько ждал этого, сказал себе Лазар. Зачем тянешь ещё?.. – и толкнул двери.

Над залом плыли, подрагивая, блёклые шарики колдовского огня. Пискнув, шмыгнуло в угол заметившее его носатое существо – должно быть, одна из тех шишимор, которые, по рассказам, наворожил для Йовара Хранко.

В соборе – всё те же потрескавшиеся фрески. Тот же высокий свод с щелями в крыше, сквозь которые поблескивала юная луна. Но теперь часть зала отсекала непроницаемая тенисто-синяя завеса. Лазар подошёл к ней, – шаги раздались гулом, – резко её отдёрнул.

Стоило ли всё, чем он пожертвовал, – этого? Лазар не знал точно. Но едва ли в его жизни было зрелище одновременно приятнее и мерзостнее. От потолка тянулись тяжёлые железные цепи, и, подвешенный на них, дремал Йовар – и не тот Йовар из кошмаров, преследующих Лазара последние пятнадцать лет.

Он постарел и обрюзг. Местами даже начал седеть, и теперь его лицо прорезали глубокие морщины, а под глазами собрались синюшные мешки. Борода у него была нечёсанная, неухоженная, с застрявшими кусочками пищи. Рубаха – засаленная, с тёмными следами. Но это были пустяки, и гораздо больше Лазара поразило, каким Йовар показался маленьким, – нет-нет, он всё ещё выглядел выше и шире, чем любой случайный мужчина, однако… Лазар запомнил его другим. Теперь Йовар словно ссохся, скрючившись в обжигающих его кандалах, – а жгло, видимо, невероятно. Рукава были закатаны по локоть, и Лазар видел, что предплечья Йовара теперь напоминали обугленное дерево, внутри которого перекатывалась кровяная чернота.

Это так похоже на Нимхе, подумал Лазар, – и в его голове это прозвучало почти восхищённо.

Ещё две шишиморы убежали с писком.

Йовар приоткрыл глаза.

– Ты кто? – рявкнул он хрипло. Или – попытался рявкнуть, потому что и голос его Лазар запомнил другим. Не чета нынешнему, надсадному.

Лазар не ответил – продолжил его разглядывать.

Йовар шумно и свирепо выдохнул.

– Ну, кто такой? – выплюнул он. – Рукопоклонник? – Чуть выпрямил полусогнутые колени, двинул головой. – Тебя чё ко мне прислали, покаяния выслушивать?

Лазар провёл пальцами по тенистой завесе, и та расползлась в воздухе на синеватые тлеющие хлопья. Потом зачаровал стоящий рядом кусок полена, превращённый учениками Йовара в фонтан с водой, – и пододвинул носком получившуюся скамью. Сел напротив.

То, что присланный рукопоклонник начал колдовать, Йовара озадачило. Но он не придумал ничего лучше, чем изрыгнуть:

– Ты какого хр-ре…

– Что, – спросил Лазар, – не узнаёшь меня, старик?

Может, он привык к цепям – однако не к подобному обращению. Йовар твёрдо встал на ступни, сощурился.

Надо же, поразился Лазар. «Он и вправду меня не узнал».

– Перебираешь всех, кого когда-либо обидел? – Лазар щёлкнул пальцами, и лунный свет над ними собрался в яркие мерцающие комья. – Зрение подводит, да, Йовар? Уже и свою работу не признаёшь.

Йовар оглядел его, но Лазар не увидел в его глазах никакого определённого чувства. Тогда он устроился поудобнее, выпрямил хромую ногу и заметил:

– Давно было любопытно, о чём ты думал. Неужели ты действительно не подозревал, что за всем этим, – (прочертил круг пальцем), – действительно стоял я? – Подался вперёд. – Особенно учитывая, что Юрген только об этом и болтал.

И тогда – о, тогда во взгляде Йовара что-то мелькнуло: не то удивление, не то страх. Однако Лазар и не надеялся, что Йовар его испугается, – может, поэтому и упомянул Юргена, чтобы задеть за живое.

– Что молчишь? Голос пропал или язык проглотил? – Лазар хмыкнул. – Удивлён, что этот-то язык тебе за столько лет никто не вырвал. Желающих наверняка немало – а выходит, тех, кто мог бы это сделать, не нашлось.

Йовар откашлялся.

– Выходит, не нашлось. – Сощурился ещё сильнее. – Помнится, у тебя должно не хватать руки.

Лазар проследил за его взглядом. Сжал и расслабил пришитый кулак.

– Удивительная история, – прошипел он змеино, – правда?

– Ну. – Йовар задумался. – Нимхе?

– Рука – не она. Остальное – конечно… Кто ещё. – Лазар склонил голову вбок. – Ты что, правда не думал, что так могло произойти?

Йовар скривился.

– Думал, не думал… Какая разница. – Зыркнул из-под бровей. – Чё те надо-то сейчас? Вон, даже рука имеется. Ну так и иди подобру-поздорову.

Лазар криво ухмыльнулся.

– Веселишься? – спросил он мягко. – Так веселись. Знай: я не ожидал от тебя ничего, кроме зубоскальства, но я хочу, чтобы под конец ты понял одно, самое важное. С тех пор, как ты, несчастный, глупый, старый недоумок, решил, что имеешь право расправиться надо мной, я понял, что убью тебя. Но раз любой смерти для тебя недостаточно, ты должен был потерять всё, чем дорожил. И поэтому сейчас ты один – без двора и учеников. – Лазар выпрямился. – Я не смог отравить твою жизнь, как хотел, но отравил твои последние месяцы – и память о тебе. Потому что сейчас ты тот, кем тебя запомнят: немощный разбойник, в кои-то веки нарвавшийся на расплату.

Йовар скучающе покивал.

– Здорово, – оценил он. – Долго речь готовил?

Лазар так и смотрел на него – с ледяной полуулыбкой.

– Ну, времени у меня было предостаточно.

– Да уж. Точно. – Йовар хохотнул. – И это печально. Что ни говори, я свою жизнь прожил, как хотел. Какому-то старому недоумку кучу лет месть не вынашивал. И я уж, знаешь, этой жизнью наслаждался – а не ходил, как ты, в монашеском платье да с этакой рожей, ногу за собой подволакивая. – Доверительно шепнул: – Тебя от двери было слышно.

От ярости перед глазами побелело. Лазар почувствовал, как у него на выдохе, по-звериному, расширились ноздри, – но всё же он давно научился владеть собой.

– Грязно играешь, – заметил Лазар вкрадчиво. – Ну, будь по-твоему. – Улыбнулся. – Как поживает Юрген? Хотя, даю руку на отсечение, ты давненько его не видел.

У Йовара башильерского прошлого не было, поэтому читать по его лицу оказалось проще. Сначала он удивлённо вскинул брови, потом побледнел, покраснел, и из его груди поднялся то ли рык, то ли очередная неразличимая ругань.

Лазар встал.

– Конечно, разговаривать с тобой – приятного мало. Может, и начинать не стоило. – Покачал головой. – Но как бы ты ни язвил, не забывай: из нас двоих это ты меня боялся. Это ты так трясся за своё будущее, что решил расправиться над парнем, в котором почуял угрозу. – Добавил тихо и ласково: – Глумись сколько хочешь, Йовар, но мы-то с тобой понимаем: всё, что происходит сейчас, – именно то, чего ты отчаянно желал не допустить.

Йовар полоснул по нему злым взглядом.

– Что с Юргеном?

Лазар прислушался: из-за узкого витражного окна – странный звук.

– Что с Юргеном? – рявкнул Йовар. Он постарался приблизиться, громыхнул цепями. Брызнул слюной: – Что ты с ним сделал?

Лазар махнул пальцем – подожди, мол; сосредоточился на колдовских ощущениях.

– Да я тебя… – Йовар задохнулся. – Ты свою шкуру отсюда не унесёшь. Ты даже не представляешь, что над тобой учинят!..

– Да ну? – удивился Лазар. – Я – и не представляю?

Он повернулся к дверям – и как раз вовремя: те отворились, и в собор ввалился крепкий темноволосый парень. За ним, передвигая взбухшие ноги, бодро следовали утопленники.

– Ах, мать вашу!.. – Парень хлестанул утопленников огнём. Первый успел увернуться, а второй вспыхнул, как свечка, но в проёме уже появились следующие умертвия. – Йовар!

Парень отыскал их взглядом. Удивлённо вытаращился на Лазара, но ничего не спросил. Выпалил:

– Там – хрень какая-то! – Оттолкнул второго утопленника потоком воздуха. – Всё озеро – в оживших утопцах.

– Неужели? – мягко переспросил Лазар.

Посмотрел на Йовара.

– Где остальные ученики?

Йовар хотел было что-то ответить – и явно не Лазару, а парню, но тот, отбившись от мертвецов, развернулся и крикнул:

– Монах, а ты чё вообще здесь забыл?!

Удивительно, как одно облачение черноризца – даже без железа, – сегодня убеждало, что он не колдун. Всегда бы так.

Лазар сделал жест, и утопленники замерли.

– Должно быть, ты Якоб, – предположил он миролюбиво. – Ну, будем знакомы.

Якоб ошалело на него уставился. Перевёл взгляд с него на Йовара и обратно, потом – на мертвецов. Первый – тот, что загорелся, – пронёсся мимо дверей и плюхнулся в озеро со звучным плеском. Второй – отброшенный, – неловко поднялся и хрустнул переломанной шеей. Третий и четвёртый толкались в дверях.

– Поди прочь! – заревел Йовар. – Чего стоишь?

– Ты же монах на службе Кажимеры. – Якоб остолбенел. – Или Авро, не знаю… Ты же возишь Ольжану.

– Человек многих талантов. – Лазар посерьёзнел. – Слушай, Якоб. Выбор у тебя небольшой. Ты либо возвращаешься к себе и сидишь там, пока всё не закончится, – либо нам придётся драться. И уверяю тебя: ты не выиграешь.

Якоб разинул рот, как выброшенная на берег рыба.

Он только двинулся вперёд, однако сделать ничего не успел. Лазар сгрёб воздух ладонью, и в соборе засвистел ветер – подбросил Якоба и ударил о стену. Ощутимо, но не смертельно: Якоб был в сознании, когда его, обездвиженного, связанного колдовством, потянули к выходу утопленники.

Лазар прикрыл веки. Отдышался. Что ж, он тоже не железный – и, если он поднял умертвия или играючи подкинул неплохого колдуна, это не значило, что ему легко.

– Что, – проскрежетал Йовар, – убийства на моих глазах не будет?

Старый ты прохвост, скривился Лазар. Неужели Йовар решил: если что-то скажет, то Лазар точно этого не сделает – лишь бы случайно не сплясать под его дудку?

– А думаешь, славно бы закольцевалась история? – осведомился он сухо. – Это, конечно, не Чедомилу на глазах Нимхе зажевать, как кадку мёда.

– Ну, вы-то с Нимхе, видать, вообще были друзья. – Йовар легонько подвигался из стороны в сторону, и цепи опять загромыхали. – А не ты ли её убил?

– Я ли.

– А что так? – Йовар скорчил удивлённое лицо. – И это – твоя благодарность? Что, не так она тебя по кускам собрала? Забыла кое-что на бережку-то, а? Какую-то мелкую часть, без которой тебе особенно худо жилось эти годы?

Лазар мазнул по нему скучающим взглядом.

Надо заканчивать, подумал он. Всё-таки ещё хотелось сохранить силы для встречи с Драга Ложей.

– К слову. – Лазар помедлил. – Юрген жив. И здоров, если всё ещё там, где я его оставил. Хотел обсудить тебя с ним, но не вышло, – да уже и не выйдет.

Издевательская гримаса слетела с Йовара, и прежде, чем лицо снова стало угрюмо-невозмутимым, Лазар увидел эту проскользнувшую тень облегчения.

– Надо же, – фыркнул Йовар, притворяясь, что это совсем его не задело. – Какое милосердие.

Лазар повёл рукой. Двери опять распахнулись, но на этот раз показались не утопленники: в собор ловко и проворно, будто и не было ростом с двух взрослых мужчин, забралось чудовище.

Повело мордой, вынюхивая добычу. Поскрежетало когтями по плитам. Вода капала с всклокоченной шерсти, и чудовище отряхнулось, как собака, – всем туловищем.

– А-а, – протянул Йовар неодобрительно. – И вот это – твоя тварюшка, которая навела столько шума?

Как бы он ни старался храбриться, сам Лазар признал: не было дня, когда собственное создание показалось бы ему таким угрожающим. Медленно, точно горбясь, оно подбрело к Лазару и уткнулось мордой ему в ладонь, – и даже в шаге или простом ласковом движении угадывалась жуткая, страшная сила.

Хребет был изогнут. Единственный глаз пылал, как жёлтое колдовское солнце. Губа приподнялась, обнажая гнутый клык, – и чудовище тут же провело по нему длинным шершавым языком.

– По мою душу, поди? – спросил Йовар.

Лазар помолчал. Погладил пальцем по морде чудовища – под пустой глазницей, там, где запеклась старая чёрная кровь.

– Я хотел смуты, – сказал он безучастно. – И чтобы ты оказался здесь, чудовищу пришлось подрать многих людей. Невинных людей. Хороших. Куда лучше, чем ты и я. – Поднял голову. – Ну и признай: несправедливо, если ты так и не узнаешь, каково это – когда тебя рвут на части.

Цепи зазвенели: Йовар, как мог, повернулся к чудовищу. Посмотрел изучающе, с прищуром.

– Пожалуй, – согласился он, – несправедливо.

Лазар потрепал чудовище за ухом. И отпустил.

Отодвинул скамью взмахом руки – чтобы не мешалась. Сам отошёл, но так, чтобы всё хорошо видеть.

– Если честно, Чеслав, – произнёс Йовар, точно сидел на застолье и под хмельком решил ввязаться в драку, – ты никогда мне не нравился.

– Ого. – Лазар прищёлкнул языком. – Никогда бы не догадался.

Чудовище плавно подбиралось к Йовару. Хищно осклабилось и припало к полу, готовясь к прыжку. Шерсть на загривке встала дыбом, а уголки рта оттянулись.

Йовар посмотрел на чудовище. На Лазара. Снова на чудовище. Потом глянул на оконце, рядом с которым его подвесили, и усмехнулся своим мыслям.

– Только не забудь под конец проверить, – посоветовал он, – правда ли эта груда мяса бездыханная.

Чудовище сморщило нос и обнажило зубы. Издало предупреждающий плотоядный рык.

Лазар тонко улыбнулся:

– О, не беспокойся.

Казалось, глаза у него пересохли – таким горячечным взглядом он впивался в происходящее. Но потом добавил серьёзно, без издёвки:

– Твою ошибку я не повторю.

Ольжана проснулась от стука в дверь.

Первая её мысль была: чудовище. Но тут же Ольжана вспомнила, что встречалась с чудовищем множество раз, и никогда оно не предупреждало о своём приходе вежливым стуком. Потом её осенило: Лале! Заявится сейчас и скажет, так и так, Ольжана, я убил Йовара – «и поскольку вас всё равно во всех дворах недолюбливают, а я отвык путешествовать без женщины, которой могу дурить голову, поезжайте-ка со мной в Хал-Азар».

Она села на кровати. Настороженно прислушалась.

Стук повторился.

Ольжана оправила нижнюю рубаху, накинула на плечи платок и, не дыша, подкралась к двери. Снова прислушалась. Неужели и вправду Лале?

– Ольжана? – позвали её.

Голос был женский. Значит, не Лале, – но из осторожности Ольжана подождала ещё. Глянула на ключ, который, после одного из нападений чудовища, теперь всегда оставляла в замке, а не под подушкой. Спросила отрывисто:

– Кто там?

Тот же голос ответил вопросом на вопрос:

– Ты одна? – И Ольжане показалось, что это похоже на… Чарну.

Поражённая, она открыла дверь. И вправду – в проёме, взлохмаченная, с порезом через скулу, стояла Чарна.

– Да, – едва успела ответить Ольжана, – я одна.

И тут же, сдвигая Чарну, в поле её зрения влез Юрген – живой, взволнованный и тоже лохматый. Он распахнул дверь сильнее, схватил Ольжану за локти и зашептал:

– Как ты? Он – он здесь?

Ничего не понимая, Ольжана отступила в комнату. Увидела, что на шее Юргена болталась её же сердоликовая подвеска – давнишний подарок Бойе; значит, так он снова её нашёл. Но почему он здесь, а не в дереве?

Юрген осмотрел комнату быстрым охотничьим взглядом. Зажёг колдовские огни, закрыл дверь за собой и Чарной.

– Он, – снова выделил голосом и поморщился, точно звуки причиняли ему боль, – опасный человек, Ольжана. Ты даже не представляешь, насколько.

– Юрген не называет его имя, – объяснила Чарна угрюмо, – потому что заколдован. Но по общим словам я поняла, что он про твоего Лале.

Юрген замотал головой.

– Он, – выдохнул, – запер меня внутри дерева. Это он во всём виноват.

Я знаю, хотела бы ответить Ольжана, но губы начало печь, хотя она даже не открыла рот. Наверняка нарушить клятву при Юргене – совсем не то же самое, что случайно сболтнуть лишнее при Лале, а Ольжане очень не хотелось остаться без зубов или с изрезанным языком.

– Так это Ольжана позвала нас на помощь, – напомнила Чарна. Оглядела её исподлобья. – Получается, и ты кое-что знаешь?

Вместо ответа Ольжана затравленно, умоляюще посмотрела на них обоих. Как там сказал Лале? «…И никак не дадите знать, что я связал вас этой клятвой».

– Сядьте, – предложила она им.

– Нет-нет. – Юрген затряс головой. – Сначала надо объясниться.

Вид у него был неважный. Юрген осунулся, помрачнел, и под его глазами пролегли тёмные круги.

– Ты знаешь, что со мной случилось? – упорствовал он. – Ты была там? Ты видела?

Ольжана опустилась на кровать и посмотрела на Юргена самым пустым взглядом из всех возможных – ну же, догадайся сам, ну…

– А послание? – спросила Чарна. – Это ведь правда ты его отправила?

Ольжана тяжело вздохнула.

Юрген непонимающе, по-собачьи, наклонил голову вбок.

– О, – протянул он. – Ты тоже? Он тоже тебя заколдовал?

Видимо, её поведение достаточно подходило под намёк, – тут же стало тяжело дышать. Губы свело, однако горечь не появилась. Обошлось малой кровью?..

– Теперь вы расскажите, – попросила Ольжана, – что произошло.

И они рассказали – про её ворона, заколдованный вяз на берегу реки и учениц Кажимеры. А потом – про приём в Птичьем тереме, навет на Хранко, побег и кражу волшебного коня.

Ольжана шарахнулась от них в священном ужасе.

– Вы сделали что? – Она не поверила своим ушам. – Вы совсем сдурели?!

– Ну, – Чарна хмуро ковырнула пол носком ботинка, – думаю, конь уже у Кажимеры. Как только спешились, всё – унёсся.

– Кажимера должна была вам помочь! Она должна была всё уладить! – От отчаяния Ольжана запустила пальцы в волосы. – Я поэтому… поэтому это всё… – Махнула рукой. Какая, мол, теперь разница. Да и всё равно объяснить не сможет.

– Чарна хотела как лучше, – вступился Юрген. – Сейчас я правда здоровее, чем в Птичьем тереме.

– Так может, – огрызнулась Ольжана, – потому что время лечит? А коня – как вам пришло в голову украсть коня?

– Мне нужно было увезти Юргена, – отозвалась Чарна упрямо.

– И иначе бы мы не добрались до тебя ещё до рассвета, – поддакнул Юрген. – Я хотел найти тебя, чтобы предупредить…

– Предупредить? – переспросила Ольжана желчно. Она поплотнее запахнула концы платка на груди. – Посмотри на меня, Юрген, и вспомни хорошенько, как я себя вела, когда ты приехал. Думаешь, это необходимо?

А вот это – намёк куда жирнее. Рот снова скрутило, на языке стало горько. Подцепив со стола пустую чашу, Ольжана выплюнула кроваво-чёрный сгусток и позлорадствовала: а Лале не казалось, что само проявление клятвы, – уже неплохая подсказка о её существовании?

– Что с тобой? – Чарна всё ещё звучала неласково, но теперь – и обеспокоенно. – Мы… мы можем тебе помочь?

– Вряд ли, – предположил Юрген печальным эхом.

Ольжана спрятала лицо в ладонях. Всё пропало, подумала она, – а ведь она действительно понадеялась, что Кажимера узнает о Лале и сможет его остановить. Но по крайней мере Юрген цел, – и это уже хорошо.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. – Ну, после всего, что… – Из осторожности не закончила.

– Будто башка пухом набита, – признался Юрген. – Вроде лучше, но всё равно, видишь… Как полагается, говорить не могу. – Юрген присел перед ней на корточки. – Он здесь, Ольжана? На постоялом дворе?

Разве это не стоило спросить в самом начале?

Сердце внезапно стало тяжёлым, камнем покатилось в живот.

– Нет, – ответила она осторожно. – Не здесь.

– А где? – Глаза Юргена блеснули.

И что ей делать? Признаться, что Лале ушёл в Тержвице? Клятва не запретит, и Юрген без труда поймёт, почему Лале туда направился, – и как настоящая горячая голова, помчится следом. Поверит ли, если Ольжана просто отмахнётся: дескать, не знаю?

– Юрген… – Она прикусила язык. – Юрген, послушай. Ты чудом выжил. Не искушай судьбу.

Юрген стиснул челюсти.

– Он пошёл в Тержвице? – произнёс уверенно и тихо, будто даже не спрашивал. – Не спорь. Зачем ему ещё оставлять тебя так близко к озеру.

О, Тайные люди… Когда не надо, вон какой смышлёный.

– Чарна, скажи ему. – Ольжана всплеснула руками. – Юрген, тебе одного раза не хватило? – И снова: намёк, непродолжительная боль… – Ты не сможешь его остановить. Но можешь быть ранен, убит, лишён разума.

Пришлось выплюнуть в чашу второй кровяной комок.

Юрген решительно поднялся.

– Уж лучше, чем позволить этому ублюдку убить Йовара и уйти безнаказанным.

– Слушай. – Чарна откашлялась. – А почему ты думаешь, что башильер Лале, который внезапно оказался колдуном, захочет убить Йовара…

Ох, подумала Ольжана. Значит, Юрген даже Чарне не смог объяснить, что Лале – это Чеслав. Юрген скривился:

– Просто поверь. – Повернулся к Ольжане. Задумчиво посмотрел на её руки и вдохнул, точно пытался учуять запах чар. – А что это… Что это на тебе? Это – от него?

От кого ещё? Ольжана потёрла ладонь о ладонь, как большая муха.

– Я не могу покидать этот постоялый двор три дня, – сказала она. – Счёт начинается с прошлого заката.

Юрген наклонился к ней, повёл пальцами, – и лилово-серые кольца вокруг её запястий проявились снова.

– Ну, – заметил он, – это несложное колдовство.

Ольжана ожидала, что он ещё повозится, но Юрген продел палец под кольцо чар, рванул на себя, – и то, порванное, стало растворяться.

– Что за… – Ольжана ахнула.

– Ну вот. – Юрген поступил так же и со второй рукой. – Теперь ты можешь уйти отсюда.

– А почему ты думаешь, что я хочу уйти? – Ольжана насупилась. – В Тержвице чудовище. – (Добавила мысленно: «И Лале».) – Мне явно безопаснее здесь. Всем безопаснее здесь.

– Ну, дело твоё. – Юрген выпрямился. Посмотрел на прикрытые ставни и чёрную полосу неба между ними. – Меня ты знаешь.

Ещё бы! Конечно, знает.

– Юрген, – проскрежетала она сквозь зубы, – ты невыносим. Смерти ищешь? Ну выпрыгни отсюда вниз головой, итог будет такой же.

– Э-э, Юрген. – Чарна неуверенно сплела пальцы. – Я не понимаю, с кем вы все столкнулись, но… Может…

– Не «может», – отрезал Юрген жёстко. Покрутился на месте, нащупал ножны на поясе. От переизбытка чувств перепутал и начал доставать какой-то гнутый кинжал, потом всё-таки отыскал свой привычный нож и вытащил его. – Оставайтесь здесь. Я пойду. И так столько времени потратил…

Ольжана переглянулась с Чарной.

Подумала: это ужасно. Вот так видишь, как человек растёт, промываешь ему ссадины на подбородке и разбитые коленки, просишь его сделать за себя сложный чародейский урок, сбегаешь с ним на праздник в деревню, – а потом смотришь, как он собирается бестолково принять новый удар, хотя ещё не оправился от предыдущего.

Юрген уже поднял руку, чтобы перекинуться, – и Ольжана подскочила, сжала её чуть ли не в последнее мгновение. Вышло неуклюже, и остриё ножа царапнуло ей внутреннюю поверхность предплечья.

– О, Тайные люди, ты чего… – Глаза Юргена расширились в ужасе. Он перехватил Ольжану за плечи, снова усадил на кровать, точно это была страшная рана, и попытался сказать что-то между: «Есть чистая тряпица?» и «Ольжана, Ольжана, я всё равно должен идти…»

Ольжана посмотрела на длинную рдяную полосу у себя на коже, накрыла её второй рукой и сжала, – чтобы не думать о боли.

– Пустяки, – сказала она хрипло. – Послушай, если ты всё равно уйдёшь, то…

Она прикрыла глаза. Это клятва ей позволит сказать, верно? Или всё равно что-то произойдёт?

– То, – продолжила, чеканя каждое слово, – знай: у него на шее ладанка. В ладанке – игла, и, если ты её сломаешь, он умрёт.

Юрген поражённо отстранился.

– Не вздумай больше ничего спрашивать. – Ольжана покачала головой. – Это всё, что я могу.

И как в наказание – (нельзя говорить о клятве, нельзя, нельзя!) – смолисто-кровяная жижа подкатила к горлу. Вдобавок защипало в глазах и носу. Ольжана не сомневалась: это не за иглу, ведь Лале не требовал молчать об этом, – но она и вправду позволила себе слишком много намёков.

Однако Юрген мог подумать иначе. Он потянулся к ней, и Ольжана, плохо видя, отмахнулась – пустяки, брось… Тогда Юрген, уже дрожащий от нетерпения, поблагодарил её, и сказал ей ещё что-то тёплое и извиняющееся, чего она уже не разобрала, попросил Чарну позаботиться о ней – и перекинулся в собаку.

Дверь скрипнула и закрылась.

Ушёл, значит.

Чарна тоже села на корточки перед Ольжаной.

– Эй? – Она попыталась заглянуть ей в лицо, но глаза Ольжаны заволокло чернотой, как если бы внезапно её слёзы превратились в чародейскую смолу. Так что и Чарну Ольжана видела плохо. Постаралась вытереть нос и, по ощущениям, только размазала колдовскую жижу по лицу. – Ты как?

– В порядке. Не надо со мной возиться. – Ольжана принялась промакивать лицо рукавом. – Ты же не отпустишь его одного? Пойдёшь следом?

Чарна неуверенно огляделась.

– Это правда опасно, – выдохнула Ольжана и начала утираться вторым рукавом. – Чарна, ты не продолжение Юргена. Ты не должна всюду носиться за ним. Он принял решение, и…

Зрение прояснилось. Ольжана набрала полную грудь воздуха.

Чарна молчала, и её лицо было печально и красноречиво.

– Это не про Юргена, – сказала она наконец. – Это про меня. – Она поёжилась. – Я не могу отсиживаться тут, когда… – Запнулась. – Но ты – другое дело. Если в Тержвице чудовище, тебе там опаснее, чем нам вместе взятым, да и отношение Йовара к тебе… В общем, ты не должна к нему рваться.

Она поднялась и неловко потрепала Ольжану по плечу.

Затем – оборотилась в кошку и выскочила вон.

Надо же, удивилась Ольжана, какая понимающая речь. И спросила себя: если Чарна права, почему на душе так тошно? Если все вокруг – безрассудные геройствующие смельчаки, а сама Ольжана остаётся боязлива и благоразумна, делает ли её это предательницей и трусихой?..

Она поднялась. Не осознавая, накинула поверх рубахи безрукавку, повязала юбку и пояс. Может, понадеялась она, всё уже закончилось, а если нет…

Ольжана сгорбилась. Ну, по крайней мере, чудовище будет занято ею и не тронет ни Юргена, ни Чарну. И по крайней мере, Ольжана сделает хоть что-то, потому что иначе… Иначе как она сама себя будет выносить? Жить всю жизнь, зная, что только и может, что сидеть в безопасности и выдавать тайны Лале? (Мельком напомнила себе: к слову, о Лале… Не стоит слишком уж ему доверять. Правда ли, что его чудовище не наведается на этот постоялый двор, когда всё закончится?)

Отперла ставни. Скрутила платок в жгут. Пожурила себя: глупая, глупая деревенская девка. Не стоило идти в Чернолесье за Ясеком – а раз пошла тогда, то сейчас и подавно малодушничать поздно.

Она потушила колдовские огни, вспорхнула малиновкой и полетела в ночь.

Озеро бурлило. Волны накатывали на пристань, и когда Юрген поднимал со дна зачарованную лодку, – сегодня шло особенно тяжело, – одна волна накрыла его, как огромная рука, и попыталась утянуть за собой. Но тогда из черноты уже показался острый лодочный нос: Юрген ухватился за него, запрыгнул в лодку, – и только затем обнаружил, что там уже было занято.

В лодке лежали утопленники. Они поднялись, стоило Юргену потревожить их покой, и разинули рты с обвислыми, обглоданными рыбами губами. Юрген так опешил, что первого мертвеца просто сбросил веслом, – хрупкие кости хрустнули, голова скосилась набок, – и лишь потом начал колдовать.

Обругал себя: кусок недоумка! Когда он нёсся сюда, то слышал колдовским пёсьим ухом, что Чарна бежит за ним, – но решил её не ждать. Хоть бы Чарна заметила этих мертвецов раньше или, как самая строптивая кошка, предпочла бы не лезть в воду!..

Второй мертвец – с вросшей в висок ракушкой, – рухнул, когда Юрген прожёг его лучом лунного света.

Юрген заклял волну и смыл ею самого вздувшегося из утопленников, того, что сидел на корме. Потом направился к середине озера и понял, что мертвецы в его лодке, – совсем не единственные.

Под лодочным днищем скреблось. О борты цеплялись и тёрлись синюшно-серые дряблые руки. Узкий месяц в небе кривился, как недобрая ухмылка, и, размножив его свет, Юрген разглядел: в чёрных штормящих водах плавали сотни умертвий. Некоторые сидели на крыльцах домишек, копошились внутри и высовывались из окон.

Юрген утёр рукавом мокрое лицо. Вот так, значит, Чеслав?

Ветер засвистел вокруг него, обернулся петлёй. Утянул ещё одного из умертвий, качающихся в лодке. Сбил новых, подтягивающихся на бортах. Однако самый устойчивый и пронырливый утопленник подскочил к Юргену и обхватил его со спины, и Юрген уже не сумел скинуть его потоком воздуха. Зато сумел выхватить нож – свой обычный, для перекидывания, – и, извернувшись, ударил утопленника в бок. Лезвие вошло с чавкающим водянистым звуком.

Юрген понимал, что мертвецы не испытывают боли, но понадеялся, что утопленник хотя бы отвлечётся на нож, – а тот даже хватку не ослабил. Тогда Юрген рухнул вместе с ним на дно лодки. Поборовшись, оказался сверху, вонзил нож ему в глазницу, – хоть это-то должно сбить его с толку?! – и оттолкнулся заворожённым воздухом. Так, Юрген почти поднялся, но другие руки стиснули ему лицо, сжали уши, попытались залезть в рот.

Лодка накренилась. Зачерпнула воды.

Юрген попытался вырваться и налетел на склизкий кулак утопленника. Во рту стало солоно от крови, и это разозлило Юргена настолько, что он чуть не зарычал.

Ты не сможешь остановить меня, думал он. Не сможешь, не сможешь. «Я всё равно доберусь до собора, и твои умертвия меня не удержат».

Ухо Юргена обдало паром. В воздухе зашипело и – тошнотворно, мерзко – запахло сладковатой горящей плотью. Лунный свет, который он заклял, вырос в серебряный огонь и поглотил утопленников в его лодке. Саму лодку не тронул, но окружил её пламенеющим вихрем.

Белые искры взлетали в небо. Огонь жалил выныривающих мертвецов, плясал над водой и сверкал на гребнях волн, как необыкновенная жемчужная пена. Юрген направил лодку к собору, и лунный вихрь следовал за ней, прорезая тьму со всех сторон. Теперь утопленники не могли подобраться к Юргену ближе, чем на несколько локтей, и беспомощно бултыхались рядом.

Юрген убрал нож, поднял весло и сел у носа. Сосредоточился, чтобы не упустить лунное сияние и чтобы лодка шла ровно, не качаясь. Для этого ему совсем не нужно было весло – кто вообще оставлял их в чародейских лодках?! – однако Юрген стискивал его, и руки его дрожали. Он вытер с лица кровь и воду. Не моргая, принялся смотреть, как приближалась к нему острошпильная громада Тержвице.

Наконец приблизилась.

Юрген выскочил на крыльцо. Утопленники поползли за ним, постарались ухватить за ноги, но Юрген скрутил пламя и огрел им, как кнутом. С грохотом распахнул двери – даже не заперто! – и оставил в проёме плёнку жаркого сияния: чтобы мертвецы не залезли. Сам влетел внутрь.

Его тут же оглушило.

Не звуком, нет, но запахом, страшной железной вонью. Сначала Юрген почувствовал кровь и только потом увидел – там, где раньше были наколдованные полотна и где раньше висел Йовар, – покачивающиеся цепи, и… Юрген даже не сразу понял, что это, ведь человеческое тело не могло выглядеть так, будто туша в мясницкой лавке. И осознание накатывало медленно, куда медленнее, чем Юрген мог себе позволить. Он даже не сразу сообразил: то, что он принял за тень – не тень вовсе, и у цепей, вылизывая когтистую лапу, лежала Сущность из Стоегоста.

– Какого беса ты тут делаешь?

Поля зрения суживались, поэтому Юрген с трудом отыскал Лале. И если Лале выглядел таким удивлённым, что же сейчас было с его, Юргена, лицом?

Дышать стало трудно. Грудь закололо.

Лале тихо выругался.

– Тебе не надо было этого видеть, – сказал он. – Это только моё дело. Моё и его.

Кого – его? Бесформенной кровавой плоти? Юрген снова метнул взгляд к цепям, но вокруг них уже начала собираться плотная дымка, – и Юрген даже успел подумать, что слепнет, пока не убедился, что это наворожил Лале. Однако багровые подтёки на плитках он всё-таки различил.

– Юрген, – окликнул его Лале. – Уходи.

Никогда ещё Юрген не испытывал такого оцепенения. Он снова повернулся к Лале: неужели этот человек – тот тихий неуклюжий башильер, который таскался за Ольжаной, и тот смешливый юный колдун, успокаивающий его после первого обращения? Теперь на Лале так странно смотрелась одежда монаха – немудрено. С такими-то волчьими глазами.

Мне его не одолеть, осознал Юрген с пугающей ясностью. Вон тут, в нескольких шагах, – его чудовище, и если оно так расправилось с Йоваром, что ему стоит…

– Пожалуйста. – Лале медленно покачал головой. – Я не хочу тебя убивать. И никогда не хотел. Ты должен был проспать всё это время. Кто тебя расколдовал?

Башильерского знака на его груди не было. Зато Юрген зацепился взглядом за потёртую ладанку.

Это не займёт много времени.

Он метнулся к Лале, перебросился через нож. Прыгнул, надеясь, что Лале просто не успеет ответить, – почти представил, как собьёт его тяжёлым собачьим телом, – но нет. Юргена отшвырнуло в сторону, шарахнуло об пол, и от удара он превратился обратно.

Двери скрипнули. Юрген перекатился набок и увидел, как в зал, прорвавшись сквозь помеху из лунного сияния, ввалились утопленники.

Он поднялся. В голове звенело.

– М-мерзкий трусливый ублюдок. – Себя Юрген услышал словно со стороны. – Дождался, пока он будет беззащитен? В цепях?

Покачиваясь, утопленники приближались к нему.

– Ну, – заметил Лале, – я не «дождался». Я этому поспособствовал. Если долго убивать людей, может оказаться, что кто-то захочет убить тебя.

– Погодите-ка. – Юрген ощерился. – Получается, это и твоя история. – Он ковыльнул в сторону, к стене, чтобы за спиной не оказались ни Сущность, ни мертвецы, ни Лале. – Ну, каково это? Натравливать чудище на народ и заискивать перед Ольжаной?

Он не знал, что мог сказать, чтобы вывести его из себя. Пока Лале только вздохнул.

– Чего ты хочешь, Юрген? – спросил устало. – Я не мог поступить иначе. Я считаю, что Йовар заслужил смерть. Наверняка я тоже, но сомневаюсь, что меня убьёшь ты.

– А что так? – отозвался Юрген запальчиво.

Конечно, он сам себе не верил, но ненависть клокотала внутри. Поэтому Юрген решил, что лунного огня ему мало, и учуял в воздухе остатки солнечного блеска, церковных свечей и лампад, которые жгли тут во время суда. Заклял их все вместе.

Полыхнуло алым. Жгучий язык мазнул по утопленникам и растёкся по полу потрескивающей мерцающей краснотой. Юрген заворожил колдовской огонь так, чтобы тот не начал пожирать доски, но подумал: а что, если устроить здесь настоящий пожар?

Утопленники заверещали, отползли к углам.

Огонь расширился, покатился к Лале жадной волной.

– Ну, довольно, – процедил Лале. Прорезал волну тенью, и шквал пламени обрушился по обе стороны от него. – Что ты тут устроил?

«То, с чем ты не справишься». Всё-таки он, Юрген, достаточно силён – а Лале уже поднял со дна целую рать и расправился с Йоваром. Он наверняка устал.

Огонь выл и вихрился. Искры летели во все стороны, и местами они были так горячи, что всё равно обжигали фрески. Даже когда в зал вползли новые мертвецы, они не смогли отойти от порога, – и если бы Юрген позволил этому пламени перекинуться на доски, Тержвице бы превратилось в огромный факел.

Но чудовище огня не боялось.

Оно выскочило из-за подрагивающей медно-золотой волны и почти цапнуло руку Юргена. Тот скользнул вниз, перекатился по полу. Лале отбивался от несущихся к нему огней и выглядел так, будто стоял в сердце пожара. Юрген стремительно перебросился через нож, подлетел к нему и сам ошпарился о беснующееся пламя.

А потом – впился зубами в его хромую ногу.

Он не услышал ни ругани, ни вскрика, но Лале дёрнулся, и Юргена прошило жгучей болью от головы до шеи, – должно быть, его накрыл собственный же огонь. И стоило Юргену слегка приоткрыть пасть, как Лале вырвался, подался в сторону, и его человеческая нога уменьшилась, искривилась и обросла шерстью.

Юрген даже успел удивиться: через что он перебросился? Через шнурок ладанки? Или, может, через башильерский пояс? Но тут же волчьи зубы вцепились ему в загривок, и стало не до вопросов. Юрген принялся трясти туловищем, крутиться на месте, и когда Лале его выпустил, извернулся и попытался вгрызться ему в горло. «Он поздно обратился, – напомнил себе Юрген. – Он не должен управляться с оборотничьим телом так же ловко, как я».

Лале волком и не остался. Ударился об пол и навис над Юргеном человеком, а ещё – придавил его толщей трепещущего, невыносимо горячего воздуха.

– Хватит, – проскрежетал он. – Думаешь, можешь продолжать это вечно?

Волна воздуха подбросила Юргена. Он стукнулся оземь, опять вернулся в человеческий облик, но не смог сдвинуться с места – только дышал, и жар обжигал его, пробирал до сердца.

– Сколько мне нужно тебя щадить? – Лале склонился над ним. Лицо у него было красное, перекошенное, в крови, – видимо, Юрген задел в драке. Да и сам поди выглядел не лучше. – Здесь моё чудовище. Думаешь, сидело бы оно так спокойно? Я не хочу причинять тебе вред, но если…

Когда он наклонялся, ладанка была к Юргену ближе, чем когда-либо.

– Юрген. – Лале сощурился. – Успокойся. Что мне нужно сделать, чтобы ты не вырывался?

Не знаю, ответил Юрген мысленно. «Я всегда был бешеный». Он быстро распалялся. Когда-то напугал ученицу Кажимеры, загнавшую их с Чарной на чердак, и подрался с Баргатом, а до этого… Всё детство дрался с Якобом и Хранко, хотя те были старше его и крупнее, и хоть потом братался с ними и порой жалел, что был таким несдержанным, но сейчас…

Распластанный, он лежал под тяжестью горячего воздуха и ждал.

Глаза слезились от жара. Юрген принялся моргать и слепо шарить взглядом по залу: видел взметающиеся искры, и глубокий тёмный свод под куполом, и даже – на удивление, прокрутив головой, – ближайшую вздувшуюся фреску: когда-то там были огненные колесницы. Но чудовища он не увидел.

– Мало того, что ты убийца, – запыхтел Юрген с усилием, – ты ещё и трус. Ты не бился с Йоваром один на один. Ты искалечил кучу людей. Ты чуть не довёл меня до сумасшествия.

– Я погрузил тебя в сон, – возразил Лале.

Рот пересыхал, и Юрген судорожно облизнул губы.

– Ага, – скривился он. – А ещё? Трусливо подкрутил мои мозги, чтобы я о тебе не рассказал.

– Не было такого, – ответил Лале. – Я заставил молчать Ольжану, не тебя.

Его ложь особенно взбесила Юргена. Он выругался, и глаза заслезились сильнее, – так, что по щеке пролегла влажная дорожка. Юргена разозлило и это, и он с яростью втянул обжигающий воздух.

Кровью больше не пахло. Чародейское пламя уничтожило все другие запахи, но, может, было в нём что-то от свечного воска, лугового заката и – немного – тлеющих досок. Так просто было забыть, что где-то там, в стороне, оставалось изуродованное тело Йовара.

Лале устало упёрся руками в бёдра, наклонился ещё ниже. Отдышался. Проговорил успокаивающе:

– Ты нападаешь на меня не потому, что тебе жаль жертв чудовища. – Помедлил. – Не оправдывайся. Тебе жаль Йовара. Я понимаю и поэтому не хотел, чтобы ты был здесь… Но рассуди по справедливости: по-твоему, я не имел права с ним поквитаться?

Юрген стиснул челюсти.

Губы у него задрожали.

Я любил его, мог бы ответить он. «Он был мне как отец».

– Он умер в таких муках, – выдохнул Юрген.

– Да, – ответил Лале спокойно. – Как должен был умереть я.

Юрген не знал, чего Лале ждал от него, – сочувствия? Пустота, которую он ещё не смыслил, ощущалась в груди как очередная рана, – самая значимая из сегодняшних.

Воздух колыхался над ним, и Юрген приноровился к его колебаниям, сдвинул его наверх.

Резко сел. Потянулся к ладанке Лале и ухватился за шнурок, рванул на себя. Шнурок лопнул, и ладанка оказалась у Юргена.

Бум, раздалось над их головами. Бум, бум – рваный, захлёбывающийся колокольный бой.

Юрген вскочил, но сделать ничего не успел, – воздушный вихрь налетел на него, вывернул ему руки, и ладанка беспомощно шлёпнулась в нескольких шагах. Юрген постарался снова завладеть пламенем вокруг – не вышло. Тени от балок и перекрытий метнулись к нему, острые, как лезвия. Юрген упал на колени, спрятал лицо в рукаве, и тени прокатились по его спине иглистым шаром.

А вот сейчас, подумал Юрген, на него набросится Сущность.

Бум, бил колокол. Бум, бум, бум! Неужели это Чарна пересекла озеро и добралась до колокольни?

Юрген выглянул из-за рукава и с удивлением обнаружил, что чудовища рядом не было. Но другой поток воздуха ударил по нему, обжёг и едва не своротил ему нос. Юрген скрючился. Почувствовал, как хлещет кровь из носа, и постарался укрыться.

– Ну, – зашипел Лале, – что это было?

Он обернулся. Юргену показалось, он искал ладанку, но Лале посмотрел вообще в другую сторону.

– Кто на колокольне? – рявкнул он.

– Не знаю, – выплюнул Юрген. Тоже огляделся. – Что, зверушку потерял?

Лале почернел от ненависти. Взмахнул пальцами, но чудовище не появилось.

Пламя поутихло. Лале шагнул к Юргену, отшвырнул его к стене.

– Ты был у Ольжаны? – Рядом появилась наворожённая из теней рука. Она сгребла Юргена за шиворот, стиснула его горло. – Ну?

Затылок Юргена смачно ударился об стену.

– Да пошёл ты!..

– Ты говорил с ней? Ты снял с неё колдовство? – продолжил Лале злобно. – Ты заставил её пойти с тобой?

Он сгрёб воздух свободной от чар рукой. Чудовище всё равно не отозвалось.

Тенистые пальцы приподняли Юргена над полом и вжались в шею так сильно, что он забил ногами и засипел. Перед глазами потемнело. Юрген попытался оторвать от себя эту руку, но – тщетно.

Его вновь шарахнуло об стену. Голова мотнулась, рот расширился, а в висках застучало: бум, бум – вторя колоколу. Юрген вздрогнул всем телом и попытался вильнуть в сторону, но колдовская рука стиснула его горло ещё плотнее. Стало совсем не продохнуть.

«Ну вот теперь-то, – подумал Юрген с неожиданным спокойствием, – он точно меня убьёт».

Над озером завывал ветер, и Ольжану мотало в стороны, как безвольный тряпичный комок. Она боролась: старалась не сбиваться и не опускаться – там, внизу, плескались волны, и в них кишели сотни зачарованных мертвецов. Может, где-то ещё плавало и чудовище, – следовало держаться подальше от них всех. Ольжана отчаянно хлопала крыльями, сопротивлялась рваному потоку, и так добралась почти до середины озера.

Бурлящая чернота под ней – точно разверзнувшееся Подземное царство. И эти жуткие, кажущиеся крохотными с высоты мертвецы… Ольжана не знала, как преодолели их Юрген и Чарна, но понимала: искать ребят сейчас – без толку. Всё равно что утопиться. Да и если бы она не увидела мертвецов сначала человеческими глазами, вряд ли бы разобралась в теле малиновки, что к чему: птичье зрение и так было неважное, а сейчас ещё ночь и ветер. Кого Ольжана тут найдёт?

Поток воздуха подхватил её, опрокинул, закрутил в бешеном вихре. Ольжана с трудом вернулась в прежнее положение, и её крылья затрещали от натуги, перья встопорщились… А до собора ещё – лететь и лететь.

Она не спускала глаз с Тержвице – в окнах полыхал яркий свет, как от пожара. Удивилась: неужели и это устроил Лале? Что же он – решил сжечь Йовара заживо? «Это совсем на него не похоже». И тут же одёрнула сама себя: а что на него похоже? Была бы таким знатоком его души, придумала бы что-нибудь и остановила его, а не тряслась бы теперь над заклятым озером.

Ветер отшвырнул её снова, потянул вниз. Мелкое птичье сердце подскочило, и от страха Ольжана даже пискнула. Ну нет, подумала она. Нет-нет-нет. «Я не могу бултыхнуться в воду» – тогда её разорвут утопленники или чудовище. Наверняка рыскает где-то рядом. Но ветер не ослабевал – подбросил Ольжану и протащил за собой. Закрутившись воронкой, подтянул её к озеру – так, что брызги от волн коснулись её брюшка.

Она всё равно вырвалась. Забила крыльями, взмыла почти по прямой оси, – и оказалась над шпилями Тержвице.

Ольжана догадывалась: что бы ни происходило, оно было на нижнем ярусе, где подвесили Йовара и разожгли огонь. И поэтому решила туда не соваться. Если там Йовар, и Лале, и Юрген, и Чарна, и Сущность из Стоегоста, и утопленники… Что ж, место не для её никудышных способностей – сражаться она всё равно не сможет.

Она залетела на вершину колокольни, ударилась об пол. И, превратившись, первым делом глянула за перила – ох. Её человеческие глаза даже в темноте видели гораздо лучше птичьих, и поэтому зрелище впечатлило ещё сильнее. Ольжана увидела мертвецов, сидящих на крыльцах плавучих домишек, лезущих в окна и качающихся на волнах. Увидела острую луну, чёрную воду и чьи-то оставшиеся над ней серебряные чародейские огни.

Ветер бил в лицо. Лохматил волосы. Ольжана отступила, развернулась к колоколу.

Может, глупость, – но, если бы она задумала страшное дело, она бы не захотела, чтобы об этом узнали на десятки вёрст в окрест. Даже если рядом с озером остались соглядатаи Кажимеры или Авро, не лучше ли привлечь ещё внимания?

Создать шум, которым нельзя будет пренебречь. Сделать так, чтобы тяжелее потом было оправдаться: мы не предполагали, что именно в эту ночь что-то случилось… Конечно, колокол не услышат в Птичьем тереме, но его бой потревожит обычных жителей. И вряд ли Кажимера захочет, чтобы страх распространился далеко за пределы Тержвице.

Если Кажимера с Авро уже узнали о случившемся, но пока предпочитали не вмешиваться, – пусть вмешаются сейчас.

Ольжана повела руками, напрягла пальцы. Ветер качнул колокол – раз, два. Ольжана отшагнула к перилам и принялась наращивать скорость, с которой воздух вихрился над колокольней, и заклинала его так, чтобы он уносил звук как можно дальше.

Бум. Бум.

В ушах зазвенело.

«Не оглохнуть бы».

Она не ждала, что утопленники испугаются колокольного звона, как когда-то испугался тот висельник, встреченный много лет назад в заброшенной чернолесской часовне. Но ей показалось, что это забавное и горькое закольцевание истории: рядом снова мертвецы, и она снова не придумала ничего лучше, чем бить в колокол. В озере ничего не изменилось – даже, вопреки старой сказке, утопленники не потянулись в собор на бдения, – но колокол продолжал качаться, и выл ветер. Волосы лезли Ольжане в глаза и рот, пальцы холодило от колдовства.

Бум. Бум. Бум.

Так громко, что Ольжана пожалела: надо было взять с собой воск – залепить уши.

Колокол бил рвано, захлёбывался и дребезжал. Теперь Ольжана раскачала его до такой силы, что ей пришлось прижаться спиной к перилам. Упасть было страшно – но не страшнее, чем упустить из виду ведущую сюда лестницу.

Она не прогадала.

Уши заложило от грохота, так что Ольжана не услышала ни рыка, ни треска. Просто чёрная морда показалась над полом, и Ольжана даже не стала ждать, когда чудовище появится целиком.

Она уже слишком хорошо знала правила этой игры.

Кувыркнулась прямо через перила. Юркнула лицом вниз, и резкий воздушный поток ожог ей щёки, – внутренности скрутило от осознания, какая под ней высота, – но Ольжана тут же сжалась до размеров птицы. Она отлетела в сторону, приподнялась выше и трепыхнулась: увидела, что чудовище уже там, где она стояла всего мгновение назад.

Чудовище металось у перил. Ловко запрыгнуло на них, клацнуло зубами, – Ольжана постаралась отлететь ещё дальше, но ветер, как назло, швырнул её о купол колокольни. Чешуйчатая черепица резанула ей грудь.

Сущность высоты не боялась. Купол был луковичный, вытянутый за шпиль и неровный, – чудовище оттолкнулось от нижних балок и перекинулось на него. Оно впилось когтями в покрытие, и тёмные чешуйки черепицы покатились под его лапами.

Надо же, поразилась Ольжана. Оно настолько хочет её достать?

Теперь Ольжана нарочно полетела не в сторону – наверх, к шпилю. И чудовище полезло за ней, продавливая колокольный купол. Оно было стремительным, точно его и задумали зверем – из тех, что играючи забираются на деревья или скалы. И оно не прекращало попыток ухватить Ольжану – клыками, языком, передней лапой.

Ветер на вершине стал совсем безумным. Ольжана боролась с ним, боролась… А потом её крыло резко хрустнуло. Вывернулось под неправильным углом.

Поток оттащил её назад. Тело закружило, и голова оказалась там, где только что был хвост. И Ольжана увидела ближе, чем когда-либо, влажную зловонную пасть. Забилась, выпростала крыло, попыталась убраться, убраться подальше – но чудовище успело податься к ней и щёлкнуло зубами.

Ольжану точно раскалённым железом окатило.

Мир странно ополовинил: сначала стал особенно мутным, потом и вовсе пропал, будто глаз Ольжаны замазали чёрным цветом. Она не ощущала птичье веко, но ей показалось, что оно слиплось.

Ольжана крутанулась, и из-за боли в крыле её потянуло в сторону. Кое-как она выправилась, – к счастью, крыло выдержало, – и подлетела к шпилю. Ухватилась за него лапой.

Чудовище рвануло к ней ещё выше, почти достало шпиля, и Ольжана позволила ветру отнести себя прочь.

ТР-РЕСК!

Шпиль покосился.

Чудовище оборачивалось вокруг него, точно было не волком, а змеёй, – и, жадное, потянулось ещё за Ольжаной, ещё, ещё…

Шпиль наклонился сильнее. Купол у его основания хрустнул, и чудовище потеряло равновесие. Заскользило задними лапами, сбивая новые черепичные чешуйки, но было уже поздно.

Купол надломился под его весом. Верхняя часть опасно накренилась, поехала вниз, – и чудовище сорвалось вместе с ней.

Пролетело площадку звонницы вместе с грохочащим колоколом: бум, бум, бум…

Ударилось об озеро и скрылось в шквале чёрной воды.

Ольжана уже давно не разбирала звуки, но ей показалось, что воцарилась небывалая густая тишина. На мгновение будто бы пропал даже колокольный рёв: вертясь в воздухе, Ольжана смотрела, как расходились круги по воде и как суетились утопленники.

С горем пополам она вернулась на площадку с колоколом, скатилась на пол и превратилась обратно. Тут же осела. Подвигала рукой, которая и была хрустнувшим крылом: в суставе плеча – резкая боль. Вывихнула, что ли?.. Другой рукой ощупала порезанную черепицей грудь, но не потому, что так сильно болело. Ольжана просто боялась узнать, что с глазом, – однако собралась с силами, потрогала и его.

Веко не поднималось. Эта часть лица явно опухла, на пальцах оставалась кровь, но Ольжана почувствовала, что глаз под веком никуда не делся. И выдохнула.

Она поднялась. Выглянула за перила: что с чудовищем? Убьёт ли его такая высота? Убьёт ли озеро – или утопленники вытащат на берег? А если и убьёт, то Беривой…

Нет, велела она мысленно. Не думай.

«Может, не стоило загонять его наверх? – спросила сама себя. – Стоило просто полетать над озером, пока…» И тут же себе возразила: пока что? Её бы надолго не хватило. Чудовище отыскало бы её всюду, где бы она ни приземлилась.

Бум, упрямо продолжал раскаченный колокол. Бум, бум!.. Несмотря на обвалившийся купол, он крепко висел на сваях, – и заворожённый ветер подталкивал его снова и снова.

Ольжана покачала головой. Ну нет… Не будет же она жалеть, что сбросила чудовище?

«Если оно расшиблось, я убила Беривоя».

Ольжана подковыляла к лестнице. «Если так, – убеждала она себя, – то ты не Беривоя убила, а чудище. Ты думала, что в его когтях и пасти – твоя смерть, но это неправда. Ты победила».

Радости не было. Страха – тоже. Почти ничего не было, кроме усталости и тонкого ощущения горя, – и непонятно, то ли что-то уже случилось, а то ли ещё будет.

У Ольжаны не хватало сил заново превратиться в птицу, но и у колокола она решила не оставаться: вдруг купол обвалится сильнее. Не захотела отсиживаться и на нижнем ярусе – если чудовище выжило, мало ей не покажется.

Деревянная лестница была старой и узкой, с подгнившими ступенями. Не дойдя донизу, Ольжана увидела боковой ход – он выглядел так, будто был завален досками, пока сквозь него не прорвалась Сущность.

Ольжана задумчиво подбросила лунный огонь на ладони. Она не слышала, чтобы ученики Йовара использовали какой-то ход, пока жили в колокольне, – но, если что-то подобное существовало, оно должно было соединять колокольню с самим собором.

Однако надо ли Ольжане в собор?..

Оно посмотрела в темноту хода. Вздохнула.

Такое огромное озеро, а получается, деться больше некуда.

Осень пришла в Стоегост незаметно. Казалось, ещё недавно – лето летом, а теперь кроны деревьев тронуло позолотой. У терема, в котором обосновались чародеи Двора Лиц, росла высокая берёза, – она пожелтела почти полностью, и перед Уршулой, качаясь, мягко опустился осенний лист.

В тереме – шёпот, приглушённые шаги, лязг игл и колдовских инструментов. Уршула пересекла сени, остановилась у незапертых резных дверей. В проёме виднелась часть стола, на котором лежал Беривой. Голова и шея уже были человеческие: каштановые волосы падали на лоб, а один глаз был слегка приоткрыт, и в щели угадывалась пустая глазница.

Ниже начинала расти волчья шерсть. Вместо конечностей – всё ещё лапы, но по груди и животу тянулись восковые отметины: похоже, так чародеи Двора Лиц помечали, где сделать следующий надрез.

– Могу чем-то помочь, панна?

Уршула обернулась, и Мореника, выскользнув из-за её спины, подпёрла стену бедром. Она была одета в простую холщовую одежду, испачканную следами чар. На поясе – сумка с инструментами: палочки, ножички, кисточки…

– Пан Авро… – начала Уршула.

– Пан Авро, – отрезала Мореника, – никого не принимает. Его сил хватает только на то, чтобы хлопотать над Беривоем.

Она скрестила руки на груди.

– Ещё вопросы?

Уршула не надеялась, что на самом деле добьётся встречи с Авро: по слухам, он слёг сразу после событий в Тержвице и давно не покидал этот терем. Но принял записи брата Лазара, в котором тот описывал создание чудовища, – и вместе с учениками начал расколдовывать Беривоя.

Говорят, эти записи передала ему Ольжана, но подчеркнула, что остальные книги брата Лазара принадлежат ей, – госпожа Кажимера не стала с ней спорить. На взгляд Уршулы, это было слишком уж громкое заявление, но госпоже Кажимере было чем заняться и без жадных Йоваровых учениц.

Уршула глянула внутрь комнаты.

– Он выживет?

Мореника пожала плечами.

– Ты не первая, кто это спрашивает. Посыльные от господаря Нельги вообще зачастили… Слушай: этот человек был заколдован полгода, потом рухнул с высоченной колокольни и неизвестно сколько провёл под водой, пока его не вытащили утопленники. Мы не знаем, в каком состоянии его тело под звериной шкурой. Не знаем, цел ли его разум, – с этим уже разберётесь вы, – но мы делаем всё возможное и были бы крайне благодарны, если бы нам не мешали.

– Хорошо, – согласилась Уршула.

Но не удержалась и заглянула снова. Человек, фигуры которого она не видела, вытянул лапу Беривоя и провёл по ней заворожённым ножом. Мех разошёлся, и сквозь него показалась кожа плеча. Тут же к разрезу потянулись другие руки: с иглами, тонкими палочками, зажимами…

Мореника откашлялась.

– В таком случае, – сказала она, – я возвращаюсь к работе.

Прошла прямо перед Уршулой и красноречиво прикрыла за собой двери.

Делать было нечего. Уршула ушла.

Погода стояла чудесная – солнечная, сухая. Пахло тёплым деревом и цветами из господарских садов. Но на рабочем дворе, как всегда, царила суета: дым из поварен, лай от псарни, гвалт людских голосов. Мальчишка с тележкой едва не сбил Уршулу, и она, не желая больше это терпеть, завернула за угол ближайшей служилой избы. Проверила, не следят ли, – и оборотилась.

Так что к хоромам госпожи Кажимеры она прилетела уже орлицей.

Уршула давно не видела госпожу. Та вернулась в Стоегост ночью и пока к себе не звала, – только передала просьбу разузнать, как поживает пан Авро, – и Уршула воспользовалась первой же возможностью наведаться к ней.

Эти две суматошные недели, которые прошли с убийства Йовара, госпожа провела как угодно, только не сидя в своих хоромах. Большей частью она перемещалась между Тержвице и той башней во владениях Грацека, куда заключили брата Лазара. Уршула не знала, чья это была затея, но Грацек отнёсся к ней с огромным восторгом. Он заковал брата Лазара в железные цепи и оставил его под своим надзором, – может, он и не мог вернуть Баргата, но явно вознамерился отплатить его убийце.

Впрочем, Уршула многого и не знала. Только то, что Йовар убит, что брат Лазар на самом деле – его давно пропавший ученик и что даже в мыслях продолжать называть его «братом Лазаром», пожалуй, неправильно.

– Да, Урыся, – отозвалась госпожа из-за дверей. – Входи.

Боги, откуда у неё такая проницательность…

Уршула предполагала, что застанет у госпожи Амельфу или Ляйду, но та была одна. Сидела не в гостевой комнате, а дальше, – там, где обычно работала.

Из приоткрытого окна тянуло свежим воздухом. Отсюда открывался вид на господарский сад, и ветви яблонь шелестели под ставнями. Госпожа переместила кресло близко к окну, и ветерок слегка шевелил её полурасплетённые волосы, струящиеся по платью, как жидкое золото, – значит, она не ждала сегодня никаких важных посетителей, иначе бы не расплелась.

Перед госпожой стояла клетчатая доска для игры в калифову войну, давний подарок пана Авро. На поле из тёмного дерева и молочного мрамора – две маленькие рати. Красные, из граната, и прозрачные, из горного хрусталя. Красные фигуры напоминали героев восточных сказок, а прозрачные – рыцарей Иофата. Уршула хорошо их знала: она сама не раз играла в калифову войну с Ляйдой, Амельфой или самой госпожой, но редко побеждала. Сейчас фигурки были сдвинуты, точно госпожа сама с собой разыгрывала какую-то партию, – однако явно думала о чём-то другом.

– Садись, – предложила госпожа.

– Я не помешаю?

– Нет. – Госпожа Кажимера передвинула красного царя: на голове – тюрбан, а вместо лица – морда ящера. – Что нового?

– Я спрашивала о пане Авро, но Мореника заявила, что он по-прежнему слаб и никого не принимает, и…

– Ага. – Госпожа усмехнулась. – Ах, Авро-Авро. Умнейший человек, а из всех карт разыграл карту слабого здоровья, лишь бы спрятаться от меня.

Она подняла глаза.

– А что нового у тебя, Урыся?

Уршула считала, что её жизнь – последнее, что могло бы занять госпожу. Столько всего произошло за последнее время.

– Я… – Она осеклась. – Я в порядке.

– Чудесно. – Госпожа Кажимера чуть склонила голову вбок. Подождала, не скажет ли Уршула ещё что-то, и добавила сама: – Слышала, Юрген уезжает.

Это было так странно – говорить о нём, хотя случились события важнее и страшнее. Уршула даже не нашлась, что ответить.

– Я упомянула его не потому, что хотела тебя задеть. – Госпожа Кажимера передвинула хрустального всадника, рыцаря с мечом наголо. – Надеюсь, теперь, когда всё так неудачно закончилось, ты понимаешь, почему меня так разозлило твоё… – Она хмыкнула. – Избирательное молчание.

Сердце Уршулы застучало быстрее. Она не хотела говорить о Юргене – только о делах госпожи, чтобы как-то подсластить горечь всех последних бесед. И она не хотела отвечать «нет, не понимаю» – хотя действительно мало что понимала, поэтому просто переспросила:

– Неудачно закончилось?

Госпожа Кажимера откинулась на спинку кресла.

По её лицу снова проскользнула тень разочарования. У Уршулы неуютно защекотало в животе.

– Ладно. – Госпожа посмотрела в окно. Невесело улыбнулась. – Это не твоя вина. И не вина Ляйды. Может, я вас переоценила, а может, просто польстила самой себе. Ведь если ученик ничего не понял, вопросы к его учителю.

Она вновь глянула на доску.

– Ну, давай разбираться. – Шагнула хрустальным царём. – Знаешь, какой конец был бы удачным? Йовар не отказался от своего двора. Не попал в цепи. Вернулся в Чернолесье после того, как я раскрыла создателя чудовища. Вуаля. Цветы, музыка, все танцуют. Кроме создателя чудовища, конечно, но где преступление, там и расплата.

Она махнула пальцем, и красный копьеносец подъехал к хрустальному царю.

– Я понимала, что этот конец невозможен, с той поры, как Йовар сложил с себя клятвы Драга Ложи. Уже объясняла: я посчитала, что теперь оставлять Йовара слишком опасно. Была ли я права? Не знаю. Могла ли я это предотвратить?..

Уршула наблюдала, как оживший красный копьеносец проткнул хрустального царя крохотным гранатовым остриём.

Пух. Царь рассыпался хрустальной крошкой.

– Может быть, могла. – Госпожа смотрела, как крошку ворошит крохотный колдовской вихрь. – Так всегда, Урыся: сидишь потом и думаешь, как стоило поступить. Где стоило быть прозорливее, а где – быстрее. Но как есть, так есть. Йовар мёртв, и, откажись он снова от своих клятв, я бы снова позволила ему умереть, – слишком велика угроза.

Уршула задумалась.

– Вам жаль его?

– Разумеется, – ответила госпожа. – И я бы предпочла, чтобы он и дальше сидел в своём лесу. Он ненавидел меня, но мне с ним делить нечего, и пока он звался чародеем Драга Ложи, его ненависть была не страшнее, чем гром за горой. Я смею считать себя смелой женщиной, Урыся. Я не боялась Йовара и в его лучшие годы, но сейчас у меня есть мой двор и Стоегост. Так что выбор я сделала.

Хрустального царя низвергли, но игра почему-то всё равно продолжилась: вперёд проехали красные караульные, простые пешие воины с саблями.

– И что же дальше? – спросила госпожа, но вопрос не требовал ответа. – Если самый удачный конец невозможен, что нам остаётся?

Она слегка сощурилась.

– Вот так это должно было быть, Урыся: Юрген и его друзья спокойно сидят на озере. Ни во что не вмешиваются. Ни о чём не подозревают. Создатель чудовища вершит свою месть, а их не трогает, – поверь, у меня были мысли, как обеспечить безопасность ученикам Йовара.

Уршула проглотила комок в горле.

– Но Юрген уехал из Тержвице.

– Пан Авро велел Юргену уехать из Тержвице, – уточнила госпожа холодно. – И моя любимая воспитанница, сама того не желая, ему подсобила. Если бы ты сразу рассказала мне об этом, возможно, я бы придумала, как вернуть Юргена обратно, но что теперь говорить. – Хрустальный всадник перескочил ближе к красным караульным. – Всё должно было быть тихо и чисто. А получилась грязь.

– Вы говорили с Юргеном?

– Ну если это можно назвать разговором. – Госпожа Кажимера хмыкнула. – Юрген на всех злится. Всех винит. Не безосновательно, конечно, но эти подозрения – то, чего нельзя было допустить.

Госпожа взяла хрустального всадника, подняла его над доской.

– Юрген догадывается, что я знала больше, чем показывала. – Она посмотрела, как солнце преломлялось через фигуру. – Не говорит этого, потому что чувствует: обвинения в мою сторону – уже чересчур. Его подружке Чарне хватило ума испугаться и попытаться изобразить раскаяние за то, что она переполошила мой дом, напала на Ружену и украла моего коня, но Юрген…

Глаза госпожи блеснули.

– О, помяни моё слово: этот мальчик ещё что-то вытворит. – Она опустила всадника обратно на доску. – А сейчас я узнаю, что Юрген не возвращается в Чернолесье и отправляется в путешествие на север.

Уршула потупила взор.

– Я слышала об этом, – сказала она. – Но теперь Юрген держится со мной отстранённо. – Подняла глаза. – Не думаю, что смогу что-то…

Увидела выражение лица госпожи и резко замолчала.

– Урыся, – попросила госпожа, – не надо изображать из себя интриганку там, где ты таковой не являешься. Помнится, я ни разу не вмешивалась в твои сердечные дела и уж тем более не пыталась повлиять через тебя ни на Юргена, ни на кого-то другого. Если я не делала этого раньше, почему должна захотеть сейчас?

Она смахнула с плеча золотую прядь.

– Свои личные дела решайте без моего участия. Очевидно, злость Юргена распространилась и на тебя: история ожидаемая, но всё равно печальная.

– Это неважно. – Уршула покачала головой. – Временное увлечение. Я это переживу.

Уршула понимала: на самом деле, случившееся с Юргеном зацепило её сильнее, чем хотелось бы, – и она знала: это чувствовала и госпожа Кажимера. Но что правда, то правда: госпожа в их сердца никогда не лезла.

Однако искренность ценила.

– Мне жаль, что так вышло, – призналась Уршула. – Я должна была вам рассказать, что пан Авро отослал Юргена с озера. Я не хотела мешать вашим делам, ни в коем случае, но я правда… – Стиснула зубы. – Смалодушничала. Простите.

– Мы уже это обсудили, – напомнила госпожа, и её голос смягчился. – Просто впредь: если ты чего-то боишься, обсуди это со мной, а не таись.

Она помолчала.

– Я тоже должна перед тобой извиниться. Прости, Урыся. Я обошлась с тобой слишком строго, чуть ли ни как с предательницей, хотя понимаю, что ты не замышляла дурного.

Уршула ошарашенно приоткрыла рот, но госпожа махнула – ладно, мол, хватит; закончили. Тогда Уршула перевела взгляд на хрустального всадника на доске, и внутри опять похолодело.

«Если ты чего-то боишься, обсуди это со мной».

– Раз вы уверены, – проговорила она, – что Юрген ещё принесёт беду… Вы позволите ему уехать?

Госпожа удивлённо приподняла брови.

– Ну что ты. Засолю его в бочках и отправлю в Льёттланд по частям. Или что я по слухам делаю. – Вздохнула. – Ладно. Неуместная шутка, раз я только что поощряла тебя делиться страхами.

Она сделала жест, и гранатовая царица – маленькая восточная красавица с шестью руками – пронзила кинжалами хрустального караульного. Тот тоже рассыпался прозрачной крошкой.

– Я не добрая женщина, Урыся, – сказала госпожа серьёзно. – И чтобы сидеть там, где сижу сейчас, я низвергла многих людей. Однако у меня есть черты, которыми я горжусь. Например, я последовательна. Ты знаешь, я страшно строга к ученицам, но между нами происходит честный обмен. Мир жесток к женщинам, и смею надеяться, я создала вокруг себя место, где даю ученицам такие знания, власть и силу, которых нет у колдуний от горных ущелий Иофата до пустынь Кел-Гразифа. И если я довожу учениц до слёз, то не потому, что мне так захотелось, – я люблю правила, требую их соблюдения и соблюдаю их сама.

Красная царица отступила на клетку назад.

– Каждый раз, – продолжала госпожа, – когда отчитываю вас, я хочу, чтобы вы понимали, за что. Будь то скрытая новость или излишнее самолюбование во время беседы с гостьей в моём тереме. – («Слава богам, – подумала Уршула, – это про Ляйду»). – Мои правила строги, однако я всегда даю выбор: играть по ним и получать выгоду, либо не играть и не получать. То же самое – с остальным. Я собирала чародейские суды в Тержвице и много говорила о справедливости, и я очень хорошо понимаю: не может быть наказания, если нет вины.

Она постучала ногтями по подлокотнику.

– Так что это ответ на твой вопрос. Юрген так зол на Драга Ложу, что, может быть, следующее чудовище придёт с севера и будет создано им. Но пока этого не произошло, я и пальцем его не трону. – Указала на горстку хрустальной крошки. – Йовар достаточно запятнал себя в моих глазах, чтобы я допустила его уничтожение. Юрген – нет. Пока он просто юноша, горюющий по наставнику.

Уршула тоже глянула на доску.

– Если бы Йовар думал так же, – пробормотала она, – может, был бы жив.

Тут же встрепенулась, спросила жадно:

– Расскажите про брата Лазара. Или Чеслава. Не знаю, как его теперь называть…

– Я тоже, – согласилась госпожа. – Мне удалось поговорить с ним до того, как Грацек заковал его в цепи. К сожалению, Грацек слишком торопился, а Лазар всё-таки не Нимхе и не Йовар – он моложе, менее опытен, так что вынести заключение ему сложнее, чем им. Ему тяжело разговаривать в цепях. Впрочем, до этого он был крайне учтив и открыт к беседам. Извинился передо мной за весь переполох в Стоегосте и объяснил, что его целью был только Йовар. Что он не хотел выказывать мне неуважение. Что ему жаль о случившемся с Баргатом и другими. Спросил, известно ли, скольких человек убило чудовище, – я ответила, что около пятнадцати, но конечно, мы не можем знать наверняка. Раненых и напуганных намного больше.

Два хрустальных тигра сместились с клеток и окружили того гранатового копьеносца, который пронзил вражеского царя.

Госпожа передала историю Чеслава-Лазара, рассказанную им самим: как его спасла Нимхе, желающая отомстить Драга Ложе его руками. Как Лазар убил её и как сбежал на восток, где присоединился к башильерам и научился обманывать чёрное железо. Уршула слушала, не дыша.

– Что с ним будет?

– Хороший вопрос, – отметила госпожа и снова отвернулась к окну. – Конечно, он должен умереть, но как? У нас по-прежнему четыре чародея Драга Ложи. Хранко передал, что желает Лазару смерти, любой на наш выбор, и ни в каких разбирательствах участвовать не будет. Он хочет поскорее убраться в Чернолесье и похоронить Йовара в родной земле. Грацек считает себя самой пострадавшей стороной и хочет вершить правосудие сам. Но у меня в тереме, – госпожа показала в сторону господарских хором, – Нельга требует прилюдной казни колдуна, проклявшего его дружинника. О небеса, я уже жалею, что позволила Грацеку забрать Лазара к себе.

Она устало прикрыла глаза.

– А пан Авро слёг. – Остро ухмыльнулась. – Не ожидал, бедный, что Чеслав и создатель чудовища – его давний приятель Лале. Так удивился, что едва не отдал душу хитрым тачератским духам.

Уршула приблизилась к доске. С сомнением посмотрела на красного царя в смешном тюрбане.

– Чего добивался пан Авро?

– Чтобы Лазара шумно разоблачили. Не без помощи Юргена, полагаю, и ещё до гибели Йовара. Наверное, Авро хотел бы, чтобы Лазар остался жив, но сейчас даже не заикается об этом. Может, Лазар и спасал воспитанников Авро из башильерского плена, но ученика Грацека убил. И мою, с позволения, ученицу мучил полгода.

Шесть ручек царицы опасно покачивались над гранатовым тюрбаном.

– Как давно пан Авро понял, кто во всём виноват?

– Не знаю. Но явно раньше, чем я. Сильно раньше. – Госпожа Кажимера махнула рукой, и хрустальный караульный подогнал гранатового царя ещё ближе к своей царице. Из-за колдовства казалось, что вот-вот, и красные фигуры друг друга перебьют.

Уршула задумчиво сплела пальцы.

– Что вы будете с ним делать?

Крохотный кинжал царицы пролетел над тюрбаном, вонзился в бок хрустального караульного. Бок налился краснотой, и караульный, взмахнув мечом, разлетелся на осколки.

– Не то, что хотела бы, – отозвалась госпожа уклончиво. – Я зла на Авро, но признаю: у него были причины вести эту партию по-своему. А если ругаться со всеми, можно остаться вообще без соратников.

Она отогнала гранатового царя в угол доски.

– Пусть ещё немного попрячется от меня. – Равнодушно скользнула по фигуре взглядом. – Я пока не спешу.

Уршула задумалась.

– Вы сказали, – заметила она, – как хотят поступить с Лазаром Грацек, Хранко и господарь Нельга. Но не сказали, чего хотите вы. А ведь это в ваших владениях объявилось чудовище. Оно подставило под удар вас. Его появление использовали бояре, чтобы подточить ваш престол.

– Солнце моё, – протянула госпожа ласково, – ты мне так сильно не льсти. Престола у меня нет, а то, что вместо него… – Обвела жестом кресло. – Держится крепко. Но ты права. Я затеяла суд в Тержвице, чтобы вычислить виновника и показать: не стоит нападать на мой двор и натравливать чудовищ на мой город.

Она постучала ногтем по гранатовому копьеносцу.

– Вопрос не столько в том, чего я хочу, – объяснила она. – А в том, что могу сделать. Я могу надавить на Грацека и вступить с ним в борьбу за возможность поквитаться с создателем чудовища. Я могу выдавить из Лазара истинные сведения, как готовились и происходили события последнего полугода. Я могу выскрести из него все его намерения, все знания, мысли, воспоминания, чувства, точно плодовую мякоть, и оставить лишь сухую оболочку. Я могу сделать это в той башне, куда его заключили, – или согласиться на затею Нельги и показать всему Стоегосту то, во что превратится Лазар. Чтобы другим неповадно было.

Хрустальный тигр впился зубами в копьеносца. На клетку упала горсть красного песка.

– Уверена, – фыркнула госпожа, – когда пан Авро перестанет от меня прятаться, намекнёт, что Лазар может быть полезен Драга Ложе. Мол, Йовар был его врагом, не мы.

– Но мёртвый он вам полезнее, чем живой?

– Полагаю. – Госпожа Кажимера задумчиво сжала переносицу. – С другой стороны: неужели моя слава недостаточна громкая, чтобы я поддерживала трепет так? – Указала на гранатовую крошку. – Да, у меня хватит сил расправиться с Лазаром, чтобы мои недруги вздрогнули. Но означает ли это правильный путь?

– А какой правильный? – спросила Уршула.

– О, если б я знала. – Госпожа покачала головой. – Жизнь – не свод указаний. Но ты спросила, чего я хочу. Что ж, мне бы хотелось, чтобы всё закончилось тихо. Чудовище и так навело много шуму, а события в Тержвице… Эти утопленники, кровавое убийство, колокола. – Дёрнула уголком рта. – Я бы предпочла, чтобы Лазар умер, не привлекая к себе лишнего внимания. И уж прости мою нескромность: я думаю, что смогу удержать Стоегост и его окрестности в узде, не устраивая показательных расправ. Правильно ли это? Что это – мудрость или слабость? – Качнула плечом. – Ответа нет.

– Нельга будет недоволен, – предположила Уршула.

Госпожа криво улыбнулась. Разберёмся, мол.

– Лазара сильно потрепала жизнь, – сказала она. – И его содержание у Грацека сурово. Чья вина, если однажды он просто… – Лёгкий щелчок пальцев. – И всё.

– Как это устроить?

– Ну, мог бы помочь сам Лазар. Видишь ли: чтобы обмануть чёрное железо, он превращал себя в дахмарзу, хал-азарского чародея-отверженного. В ходе болезненного обряда дахмарзу отсекают от своей души ту часть, в которой содержится колдовское умение, и помещают его на хранение в какой-нибудь предмет. И если уничтожить предмет, пока там находится часть души, дахмарзу умрёт.

Уршула благоговейно наблюдала, как друг к другу, клетка за клеткой, приближались две крохотные рати – и как, нанося друг другу удары, рассыпались в пыль.

Боги, как поразительно и таинственно всё звучало…

– Когда я спросила Лазара об этом, – продолжала госпожа, – он ответил, что в обычной жизни не связан ни с какой вещью, а когда превращает себя в дахмарзу, каждый раз использует разные. – Она тоже внимательно наблюдала за фигурами. – Уверена, он солгал. Я склонна думать, что подобную ворожбу над его душой впервые провела ещё Нимхе. Но Лазара теперь не допросишь, он отвечает с трудом. Так что если и узнавать… Да, выдавливая из его разума знания, как сок.

Уршула наблюдала, как деревья качались под ставнями и как в солнечном свете пританцовывали крошечные пылинки. Словно в насмешку – над горечью, которую она внезапно ощутила.

– Вы сняли с Ольжаны клятву, – напомнила она тихо. – Значит, сейчас она может о многом рассказать.

Госпожа посмотрела на неё с любопытством.

– Ты думаешь, – удивилась она, – такой человек, как Лазар, поделился тайной с Ольжаной?

Уршула пожала плечами.

– Почему нет? Юрген говорил, Лазар был к ней привязан.

– При мне он разыгрывал влюблённость, чтобы казаться слабее. – Госпожа передвинула ещё фигуру. – Не помогло. Как говорится, волк и в овечьей шкуре не укроется.

– Одно не исключает другого, – возразила Уршула. – Никогда не знаешь, когда начнёшь испытывать к кому-то… слабость.

И скривилась – вот так бывает, дескать.

В глазах госпожи почудился тёплый жёлто-травяной высверк, будто блик в поле. Она понимающе улыбнулась.

– Ты права. Мне нравится ход твоих мыслей. – Поднялась. Уршула захотела встать тоже, но госпожа невесомо коснулась её плеча. – Нет, сиди…

Раздался тонкий перезвон стекла. Уршула обернулась – из комнаты для приёма гостей, плывя по воздуху, появились кувшин и чаши. Будто гостье, госпожа передала Уршуле одну из чаш – на прозрачные стенки накатывало сладкое, разбавленное водой ежевичное вино.

– Я поговорю с Ольжаной, – сказала госпожа задумчиво. Привычным движением повернула кувшин так, чтобы его носик смотрел ровно. Сама отпила вина. – Надеюсь, она немного отошла и уже готова к новым беседам со мной.

Уршула баюкала чашу в ладонях и смотрела на госпожу, не отрываясь. Даже не знала, почему – может, так соскучилась по ощущению безопасности рядом с ней. Без подозрений и разочарований.

А когда Уршула обернулась к столу, то с удивлением обнаружила: две рати, хрустальная и гранатовая, стояли на противоположных краях доски, точно никакой партии и не случалось.

Все рассыпавшиеся фигуры собрались снова, вернулись на свои места и были готовы к новой игре.