Ну и чудна́я же штука эта шерстяная шапочка. Мягкая, но заостренная со всех четырех углов, без полей — только толстая фетровая лента, пристегнутая на пуговицы по обеим сторонам. Где должна быть эта лента — спереди или сзади? Поди знай. Ясно одно: в этой шапочке она смахивает на какого-то щекастого придворного эпохи Тюдоров с портрета Ганса Гольбейна[1], и это явно не то впечатление, на которое был расчет.

Но, несмотря на чудну́ю шапочку, Беатрис Спаркс все еще с трудом верится, что она проснулась не в захламленном особняке в Блумсбери, где провела до этого двадцать один год, а в совсем новом месте. Прощаясь накануне вечером с отцом, она чувствовала себя листком бумаги, который сложили пополам и небрежно разорвали по сгибу. Получились две маленькие странички — две уменьшенные Беатрис, и обе с неровными, обмахрившимися краями. Первый день в Сент-Хью — это ее шанс переписать одну из страничек заново.

Зеркало на стене в спальне такое маленькое, что Беатрис приходится пятиться в другой конец комнаты, чтобы увидеть себя целиком. Мантия, выписанная по почте, облегает ее талию, а не бедра, как предписано правилами, да еще и в плечах жмет. Видимо, придется купить новую, мужского размера. Но Беатрис уже привыкла к тому, что вещи ей вечно не подходят. Вот и ночью, когда она пыталась заснуть, ноги то и дело застревали между холодными металлическими перекладинами кроватной спинки. В самом деле, заурядной женщиной Беатрис никак нельзя назвать: от отца она унаследовала шестифутовый рост, а от матери — горячую страсть к политике.

Быть дочерью бывшей студентки колледжа — это, пожалуй, уже нечто особенное. Мать Беатрис — дама весьма известная: воинствующая суфражистка, последовательница миссис Панкхёрст[2], участница голодовки-протеста и сторонница равноправия женщин в сфере образования. Поэтому само собой разумелось, что Беатрис будет подавать заявление в Оксфорд, независимо от того, удастся ли ей пройти матрикуляцию. К счастью — и к радости матери, — сбылось и то и другое. Большинство женщин (да и мужчин) побаиваются Эдит Спаркс, и, как Беатрис знает по собственному опыту, угодить ей трудно. Благодарение Богу, ее муж после двадцати лет брака все еще без ума от нее.

Сегодня необычный день. Вообще-то Беатрис не из тех, кто способен войти в историю. Она, правда, была свидетельницей того, как история творится, — мама об этом позаботилась, — но чаще лишь наблюдала со стороны. Да, Беатрис свободно владеет древнегреческим языком, да, она разводила орхидеи в собственной теплице, присутствовала на дебатах в палате общин и отстукивала на машинке письма в защиту сербских сирот, но жить бок о бок с другими девушками ей до сих пор не приходилось. Она единственный ребенок в семье и совершенный уникум в одном — у нее никогда не было подруг-ровесниц. Все, что она знает о дружбе, почерпнуто из наблюдений за отношениями ее матери с другими людьми. И кажется, эти отношения схожи с какао: то слишком крепкие, то слишком слабые, то портятся, если о них забыть. А иные могут и язык обжечь.

Выглянув из своего окна на первом этаже, Беатрис видит одинокого лесного голубя: он мерит шагами лужайку, будто что-то потерял, и его пурпурно-серое оперение отчетливо выделяется на фоне мокрой травы. Глотая холодный тост с яйцом, оставленный служительницей в качестве завтрака, Беатрис слышит приглушенную возню в соседних комнатах. Очевидно, другие обитательницы коридора номер восемь тоже с трудом пропихивают кусочки тостов в пересохшее горло, застегивают пуговицы на тесных белых блузках, поправляют черные галстуки и разглаживают складки на студенческих мантиях. Они, так же как и Беатрис, сейчас отправятся в самое сердце города, в Школу богословия, где в десять часов утра станут первыми женщинами, прошедшими матрикуляцию в Оксфордском университете.

— Доброе утро. Меня зовут Беатрис Спаркс, — говорит Беатрис своему отражению.

Затем делает глубокий вдох и протягивает руку к шапочке.

В соседней комнате Марианна Грей раздумывает, как ей сказать директору колледжа Сент-Хью, что она уже на второй день решила бросить учебу.

Несмотря на то что здание колледжа построено специально для студентов, причем всего лишь четыре года назад, угловая комната Марианны с двумя внешними стенами явно продувается насквозь. Ночью матрас, словно недовольный тем, что на нем лежат, выдыхал холод всякий раз, когда она ворочалась и металась, а на указательном пальце ее левой руки уже зловеще зудит красное пятнышко. К сожалению, ее именная стипендия — двадцать фунтов в год — хотя и весьма радует, однако не позволяет раскошелиться на лишнее ведерко угля, так что придется довольствоваться теплом от огня, который служительницы разжигают дважды в день, — если она решит остаться, конечно. Вот такой перед ней стоит выбор: учиться в колледже Сент-Хью, продвигаясь к цели всей своей жизни и продолжая громоздить одну ложь на другую, либо отказаться от этой дурацкой затеи, вернуться в дом отца — приходского священника, и еще три года упражнять мозги, преподавая в воскресной школе и составляя приходской информационный бюллетень. Интересно, что сейчас делает отец? Может, готовит проповедь или завтракает пончиками, щедро намазанными кислым-прекислым крыжовниковым вареньем, которое Марианна варила летом. Миссис Уорд, у которой по четвергам выходной, наверное, поехала с внучкой к друзьям в Абингдон.

Марианна бросает взгляд на одинокую открытку, стоящую на каминной полке. На ней изображена Прозерпина кисти Габриэля Россетти[3], стыдливо склонившая голову над зажатым в руке надкушенным гранатом. Она, Марианна, в точности как эта богиня подземного мира, поддалась искушению (в ее случае — соблазну трехлетней учебы) и теперь должна заплатить за это разлукой с домом на целых полгода. Впрочем, на этом сходство между ними и заканчивается. Марианна прекрасно понимает, что никакая она не богиня и не романтическая героиня. Пусть ее и окрестили в честь Марианны из романа Джейн Остин, но той страсти и энергии, что у тезки, в ней и в помине нет. Увы, у нее гораздо больше общего с Марианой Теннисона[4] — той несчастной, что сидела под замком в башне, сходя с ума от страсти и ожидания. И уж конечно, ни одной из этих героинь не приходилось беспокоиться о цене на уголь… или об обмороженных пальцах.

Глядя в зеркало, Марианна видит ничем не примечательную девушку с тяжелыми веками, плоской грудью и волосами цвета жидкого чая. Девушку в подержанной студенческой мантии, в туфлях, которые ей не совсем по ноге, вступающую в жизнь… не вполне свою.

В комнате напротив Марианниной Теодора Гринвуд, которую родные и друзья ласково называют Дорой, мысленно поздравляет себя с тем, что ее одежда полностью соответствует требованиям к студенческой парадной форме Оксфорда, хотя внимательный глаз мог бы заметить искусно завязанную на шее черную ленту и приколотую к лацкану серебряную брошь с бриллиантовой крошкой. Длинные, по пояс, волосы туго заколоты, ни одна прядь не выбивается из прически.

Как легко и просто жилось бы на свете, размышляет Дора, будь у нее и внутри все в таком же образцовом порядке. Если бы брат мог видеть ее сейчас, он посмеялся бы над ее квадратной шапочкой, назвал бы ее старой девой и надвинул шапочку ей на глаза. Бедный Джордж! Сейчас он уже окончил бы Джезус[5] и управлял типографией вместе с отцом. Но если бы Джордж пережил битву при Камбре[6] и все последующие смертельные опасности, она здесь вообще не оказалась бы: отец бы ни за что этого не допустил. Другая, провинциальная Дора, вероятно, день за днем разливала бы чай, играла в вист или демонстрировала наряды в церкви (и ни слова о романах, Дора!).

Но Джордж не пережил битву при Камбре, и Дора осталась единственной хранительницей их детства, игр, глупых записочек, эгоистичных ссор. Даже сейчас, через три года, ей все еще трудно смириться с тем, что Джорджа с его неуемной бравадой больше нет на свете. Что он, как тысячи других, день за днем встречал грудью шквал раскаленного свинца, клинков и снарядов, пока его не разнесло на куски. Как это может быть, что ее брата — красавца и баловня, от которого пахло травой, по́том и сигаретами, который каждый раз клялся и божился, что ее мяч пролетел мимо, хотя он совершенно точно попал в цель, который за всю жизнь написал ей всего одно письмо, — нет и уже никогда не будет?

Впрочем, писем у нее, к сожалению, довольно — есть над чем поплакать. Страницы, исписанные корявыми буквами, расплывшимися от слез, письма, уже столько раз раскрытые и сложенные снова, что истерлись на сгибах в пыль. Все от Чарльза — от того, кто был бы сейчас ее мужем, не окажись жизнь такой подлой и жестокой. От Чарльза, который сейчас изучал бы юриспруденцию в Куинз-колледже. Самого видного курсанта в гарнизоне, выбравшего ее (ее!) из всех девушек в городе. Того самого Чарльза, который уводил Дору в заросли папоротника, где она чувствовала себя такой живой, такой обостренно чуткой, такой открытой и готовой к тому, что простой, привычный, знакомый мир вот-вот сделается блистающим и пьянящим. Она до сих пор хранит в памяти сладкий фруктовый привкус его губ, теплое дыхание, щекочущее шею. Будь Чарльз жив, у нее никогда не возникло бы желания учиться в Оксфорде. Даже в голову бы не пришло.

Так зачем же она здесь? По многим причинам. Чтобы быть ближе к Джорджу и Чарльзу. Чтобы убежать от безысходного горя матери и своей зависимости от нее. Чтобы читать, учиться, заниматься спортом — будто снова вернулась в школу, в те дни, когда мир еще не рухнул. И потому что не торчать же дома, превращаясь в одинокую старую деву из хартфордширского ярмарочного городка, даже не пытаясь начать встречаться с кем-то еще, — хотя она все равно не в силах отыскать в себе ни капли интереса ни к одному мужчине, кроме того, которого уже никогда не будет рядом.

Чувствуя, как от горя ломит виски и перехватывает горло, Дора закрывает крышку измятой жестянки из-под сигарет, где у нее хранятся шпильки, и принимается расставлять в шкафу теннисные туфли и хоккейные ботинки. Складывает в комод пояса, чулки, комбинации, панталоны и сорочки, а завернутый в папиросную бумагу корсет (прощальный подарок матери) засовывает под одеяло в глубине шкафа. Затем размещает в алфавитном порядке романы на полке, вспоминая, с каким удовольствием разбирала, сортировала и переставляла книги в библиотеке, где работала волонтером во время войны. Воссоздавала порядок из хаоса, как в шекспировской пьесе.

На часах уже восемь, и в окно Дора видит, что девушки собираются у входа в резиденцию директора. Бросив взгляд на Чарльза и Джорджа, она торопливо выходит в оживленный центральный проход, соединяющий западное крыло колледжа с восточным. Шагающая прямо перед ней высокая широкоплечая девушка что-то тихонько напевает себе под нос и время от времени останавливается, чтобы поправить сбившуюся на плече мантию. Дора невольно думает о том, бьется ли у этой девушки сердце так же отчаянно, как у нее самой, и не затем ли она здесь, чтобы тоже начать новую жизнь.

В отличие от остальных, Оттолайн Уоллес-Керр провела ночь не в колледже, а в доме своей тети в районе Норхэма, вместе с сестрой Герти. Вечером они переоделись к ужину, выпили коктейли, поиграли в нарды — словом, повеселились напоследок перед матрикуляцией. Герти вечно норовит скинуть детей на няню, и Отто, глядя на такое пренебрежение своим долгом, то и дело массирует переносицу, чтобы унять головную боль. Родственники Отто понятия не имеют, зачем она ввязывается в историю с учебой, когда в этом нет никакой необходимости. Мать, разгневанная из-за того, что Отто отвергла предложение Тедди, ни разу даже не спросила об Оксфорде. Отец называет ее «мой Синий Чулок Бисмарк»[7] и не относится к ее затее всерьез. Родители видят в Отто дочь, которая всегда готова сама посмеяться над собой и которая первой скажет: «Давайте сходим куда-нибудь». Чего они не видят, так это мертвого груза на ее груди, от которого в Лондоне никак не избавиться. Отто кажется, что, останься она дома, эта тяжесть утянет ее на дно Темзы, сколько бы она ни барахталась. Оксфорд — ее спасательный круг.

Утро выдалось туманное, и Герти настаивает на том, чтобы отвезти Отто на Сент-Маргарет-роуд. Намерения у сестры добрые, но манера вождения на любителя. Даже ее муж Гарри приходит в ужас, а он как-никак Сомму прошел.

— Ну вот и приехали, сестричка, — говорит Герти, подъезжая к воротам. — Боже, да это тюрьма какая-то! Я уже готова похитить тебя и отвезти обратно в Мейфэр.

Некоторые из собравшихся во дворе девушек оглядываются на них.

— Ой, да ладно тебе, Герт, — отмахивается Отто, выпрыгивая из машины. — Ты просто завидуешь.

— Еще как завидую. Просто умираю от зависти при виде твоей очаровательной шапочки. Подари мне такую на Рождество.

— До встречи за обедом!

Отто посылает сестре воздушный поцелуй, входит в ворота и оглядывается в поисках кого-нибудь старшего. Ей не привыкать ходить куда-то в одиночку, однако среди этих серьезных дев она ощущает необъяснимую нервозность. Остановившись в сторонке, она поглаживает пальцами лежащую в кармане вещицу, подаренную Герти на прощание: портсигар с выгравированной на нем бегущей во весь опор гончей. Намек на слова их бывшей директрисы — та часто говорила, что Отто находится в состоянии непрерывного движения. «Оттолайн редко подолгу сидит на месте, разве что за какими-нибудь сложными вычислениями, и справляется с ними с поразительной легкостью и завидной точностью: вы только взгляните на ее табель!»

Математика в самом деле дарит Отто моменты отрешенности и спокойствия, которые ничто другое дать не в состоянии. Даже во сне ее преследует чувство, что она должна бы сейчас быть где-то еще (или с кем-то другим). В математике ее восхищают ясность и четкая определенность: ответ либо верен, либо нет. Никакого там бу-бу-бу о различных интерпретациях, никаких эссе, переливающих из пустого в порожнее.

Поскольку она родилась в восьмой день восьмого месяца, ее любимое число, конечно же, восемь. И вот теперь, спустя два года после того, как Отто впервые задумалась об учебе в Сент-Хью, ей выделили комнату в восьмом коридоре. Очень хороший знак.

Дора поглядывает на девушек, собравшихся во дворе. Особенно продуманным видом никто не выделяется, группа представляет собой эклектичную смесь поношенных пальто и костюмов от дорогих портных, непричесанных волос и тщательно уложенных локонов. В воздухе успокаивающе пахнет грушевым мылом и лавандовой водой. Дора думает о том, что чувствовал ее брат Джордж в день своей матрикуляции. Он-то наверняка к тому времени уже свел дружбу со всеми и мучился головной болью, перебрав вина накануне вечером.

— Поздравляю вас всех с этим знаменательным днем, — говорит тьютор[8] с водянистыми глазами и дребезжащим голосом, представившаяся как мисс Ламб. — Я буду сопровождать вас в здание факультета богословия. Мы построимся парами и выйдем пораньше. Там наверняка соберутся зеваки и пресса, поэтому директор, мисс Журден, хочет, чтобы мы пришли как можно скорее.

Стайка старшекурсниц за спиной мисс Ламб перешептывается, словно театральная публика в нетерпеливом ожидании спектакля.

— Прошу вас разбиться по коридорам, — говорит мисс Ламб, указывая на разные углы двора. — Четвертый и пятый коридоры строятся здесь, шестой здесь, седьмой здесь, и «восьмерки» вон там. В ближайшие несколько недель, пока вы не освоитесь, ваши соседки по коридору будут сопровождать вас, когда вы идете куда-то или едете на велосипеде.

Дора оказывается между двумя девушками, которые представляются как Беатрис Спаркс и Марианна Грей. Беатрис, та самая девушка, за которой Дора шла по главному коридору, энергично пожимает ей руку. Помимо великанского роста, у Беатрис есть и другие примечательные черты: мягко очерченный подбородок, любопытные глаза и румянец на щеках. А еще пальцы, перепачканные чернилами. У Марианны, напротив, длинная шея и бледное веснушчатое лицо. Она кажется хрупкой и почти невесомой, будто носовой платок, вытершийся до того, что ткань превратилась в тонкую сквозную сеточку. Странно думать, что с этими людьми Доре предстоит проводить каждый день в ближайшие восемь недель.

К ним присоединяется миниатюрная девушка с умело подкрашенными губами. Волосы у нее цвета мокрой терракоты, а ростом она ниже Беатрис по меньшей мере на фут. Она словно сошла прямиком со страниц светской хроники какого-нибудь из Дориных журналов.

— Привет, соседки! — говорит рыжеволосая, протягивая вялую ладонь. Изо рта у нее торчит сигарета, и Дора удивляется такой дерзости — курить на людях. — Оттолайн Уоллес-Керр. Но вы можете звать меня Отто.

Дора вспоминает, что именно эта фамилия указана на табличке, прикрепленной к соседней двери. Выходит, вот они — обитательницы четырех комнат восьмого коридора.

— Доброе утро, — радостно отвечает Беатрис. — Меня зовут Беатрис Спаркс. А это Дора и Марианна.

— Спаркс? Мне нравится. Такое имя подходит умной девушке. — Отто пускает струйку дыма через плечо Беатрис и, окинув оценивающим взглядом остальных девушек во дворе, выгибает подрисованную карандашом бровь. — Ну что же, двигаем, значит.

И процессия выходит из ворот на Сент-Маргарет-роуд. «Восьмерки» замыкают шествие.

Вокруг них высятся здания Оксфорда. На Бэнбери-роуд омнибусы с фырканьем проносятся к Корнмаркету, мимо с дребезжанием катят велосипеды, двери отелей распахиваются, пропуская постояльцев и тюки с бельем. На Сент-Джайлс студенты-мужчины выходят из зданий, построенных из песчаника, и вливаются в толпу, движущуюся на юг. Дора завороженно смотрит, как кивают в такт шагам их магистерские шапочки, как раскачиваются шелковые кисточки. Она замечает, что девушки в шерстяных шапочках, шагающие парами за мисс Ламб, удивительно напоминают школьниц на прогулке.

Вокруг стоит гул оживленных разговоров, и приходится изо всех сил напрягать голос, чтобы тебя услышали. Некоторые мужчины улыбаются и галантно уступают дорогу, другие приветствуют друг друга, перекрикиваясь через головы девушек, словно их тут и нет. Беатрис, идущая рядом с Дорой, то и дело теребит ее за руку, показывая достопримечательности: музей Эшмола[9] (уже знакомый Доре) и паб «Лэмб энд флэг» (а вот он незнаком), где Харди[10] писал главы своего романа «Джуд Незаметный». Отто идет впереди, то и дело запинаясь о брусчатку атласными ботинками с бриллиантовыми пряжками, а у Марианны в задник туфли уже засунут сложенный газетный лист. Ни та ни другая не произносят ни слова.

На углу Брод-стрит Отто решает прикурить очередную сигарету, и все четыре девушки останавливаются, а процессия продолжает свой путь без них. Пользуясь случаем, Дора поправляет шляпку и засовывает выскользнувшие шпильки поглубже в упругую копну волос. Несколько проходящих мимо мужчин засматриваются на нее, а один даже осмеливается сказать «доброе утро», отчего Дора, потупившись, краснеет. Когда же она наконец снова поднимает взгляд, у нее перехватывает дыхание. Уж не с ума ли она сходит? В двадцати футах перед ней — ее жених, Чарльз. Вот он, смеется в толпе молодых людей, идущих по Брод-стрит, — это его густые каштановые волосы и подбородок с ямочкой! Все плывет у Доры перед глазами. Она хочет окликнуть Чарльза, броситься к нему через улицу, пробиться сквозь заслон тел, но от потрясения не в силах сдвинуться с места. Тут как раз мужчина оборачивается, чтобы сказать что-то приятелю, и Дора с ужасом понимает, что он нисколько не похож на Чарльза. Этот незнакомец старше, он усат и бледнолиц. Конечно это не Чарльз. Ее жених, навсегда оставшийся восемнадцатилетним, лежит где-то во Франции в безымянной могиле… она же знает. И все-таки по какой-то необъяснимой причине он упорно видится ей всюду, куда бы она ни пошла.

Как будто мало ей странностей для одного утра. Еще три дня назад Дора жила в ярмарочном городке, отбивала мячи в теннисном клубе вместе с близнецами, слушала мамины сетования на судомойку, вздумавшую уйти от них на консервную фабрику. И вот она здесь — идет на матрикуляцию в Оксфордский университет. Творит историю в мире, где, как ей кажется, другие уже натворили более чем достаточно.

Отто делает долгую затяжку, затем кивает в сторону Бодлианской библиотеки, и они вновь пускаются в путь, вливаясь в общий поток. Марианна подумывает о том, не ускользнуть ли потихоньку, чтобы успеть на последний утренний поезд до Калхэма, но затем скрепя сердце отказывается от этой затеи. Если она исчезнет вот так, молча, это вызовет ужасный переполох, а ей не хочется портить остальным столь важный день. Делать нечего, придется потерпеть до конца церемонии.

Их процессия ушла вперед ярдов на пятьдесят, не меньше, и, прежде чем «восьмерки» успевают ее нагнать, путь им преграждает большая группа студентов, высыпавшая из дверей Баллиол-колледжа. Атмосфера здесь царит оживленная. Из окна над входом два студента отпускают в мегафон язвительные насмешки над внешним видом тех, что внизу, не умеющих пить как следует.

Марианна сразу понимает, что молодые люди, заполнившие тротуар, — первокурсники. Во-первых, мантии у них как у первокурсников, а во-вторых, они в большинстве своем так молоды, что не успели толком отпустить усы. И уж конечно, они не могли воевать во Франции. Приятно смотреть на это новое, ничем не запятнанное поколение, вступающее в жизнь. Они напоминают Марианне сорочий молодняк, собирающийся на лужайке в Калхэме: и собой красавцы, и вышагивают важно, и умом не обделены, а все же от стаи им отрываться пока рано.

— Глядите-ка, ребята, у нас тут амазонки! — вдруг раздается из мегафона, и студенты Баллиола начинают с любопытством поглядывать на девушек. — Боже правый, что это такое у них на головах?

Почуяв забаву, мужчины радостно хохочут, окружают Марианну и ее спутниц. Марианна оглядывается, но вокруг видит лишь недобро ухмыляющиеся лица и белые галстуки. Сердце в груди начинает бешено колотиться. Они в ловушке.

— Теперь вас, леди, никто замуж не возьмет! — кричит кто-то из первокурсников, и толпа встречает это бурными аплодисментами.

В голове у Марианны всплывает давнее воспоминание: деревенские мальчишки загоняют в угол дрожащую от страха полевую мышку и забивают палками до смерти. Она впивается ногтями в ладони, чтобы не схватиться за медальон, спрятанный под блузкой.

— Не надо ли кому-нибудь пуговицу пришить?

— Этак они и в Союз[11] проберутся!

— От такого все парни в Кембридж сбегут.

И еще, и еще — мужчины улюлюкают, свистят, пихают друг друга локтями, довольные собой. Марианна озирается в поисках кого-нибудь, кто мог бы вступиться за них, — проктора[12] или хотя бы привратника, — но никто не приходит на помощь. Ее спутницы, очевидно, тоже ошеломлены и растеряны. Гудят клаксоны, визжат велосипедные тормоза, и земля продолжает вертеться как ни в чем не бывало.

Первой решается действовать Беатрис.

— Не обращайте внимания, — говорит она, и ее круглое лицо заливается румянцем. Она проталкивается сквозь толпу к краю тротуара, Отто за ней.

— Идем, — шепчет Дора Марианне.

Но не успевает та сделать и шага, как мегафон вновь оживает.

— О, пожалуйста, не покидайте нас, — взывает он к Беатрис. — Такая рослая девица пригодится нам в лодочных гонках.

Отто останавливается.

— Погодите минутку, — говорит она и шагает обратно в центр толпы. Поворачивается на месте вокруг своей оси, всматриваясь в лица студентов долгим взглядом насмешливо прищуренных глаз. — Так вот что у мужчин в Баллиоле считается развлечением? — Она указывает на окно. — Оскорблять женщин, которые, скорее всего, легко обойдут вас на старших курсах в Оксфорде? Какие же вы убогие зануды. — Отто бросает окурок, пунцовый от помады, к ногам насмешников. — Я непременно передам ваши замечания магистру, когда буду обедать с его семьей на следующей неделе. Его дочери — мои близкие подруги.

Отто прекрасно понимает, какое впечатление производит своим угловатым накрашенным лицом. Ее слова повисают в воздухе вместе с ароматом гардении. Мужчины неловко переглядываются. Марианна же просто ошеломлена ее смелостью. Какое-то время никто не произносит ни слова, а затем чары Отто разрушает один из первокурсников. Уставившись на них с глупым видом и пошатываясь, он подходит ближе и запинается о край тротуара. Взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие, а затем, падая, хватается за юбку Марианны. И дергает с такой силой, что на поясе расходятся швы. Марианна тяжело грохается на колени и заваливается набок, едва успев выставить вперед руки, чтобы не удариться головой о бордюр.

— Кажется, она не смогла перед ним устоять! — гремит мегафон.

В толпе раздается улюлюканье. Марианна в оцепенении лежит на грязном тротуаре среди окурков и сухих листьев, окруженная стеной ног в брюках и начищенных до блеска тяжелых ботинках. Она пытается встать, но не в силах даже пошевелиться — ноги запутались в юбке. Тут кто-то (а именно Беатрис) хватает ее за руку и поднимает. Ладони у Марианны облеплены грязью из сточной канавы. Смех не стихает, и щеки у нее пылают от стыда.

— Ну ты и шут, — заявляет Отто, уничтожающе глядя на виновника происшествия.

— Тысяча извинений, — бормочет тот заплетающимся языком, вскакивает на ноги и исчезает в толпе.

Дора подходит ближе.

— Вы же Марианна, да? Ушиблись? — Она берет Марианну за руку и отряхивает ее платье. — Боюсь, юбку придется стирать. Вот, держите вашу шапочку.

— Все в порядке, — говорит Марианна, хотя чувствует, как горит ободранная ладонь, и жалеет, что тут не на что опереться.

Не таким она представляла себе Оксфорд — не думала, что здесь издеваются над женщинами, высмеивая их желание учиться. Она пытается надеть шапочку, но несколько выбившихся из-под заколок прядей облепили шею. Колени саднят, юбка покрыта мокрыми пятнами — кажется, от конского навоза. К счастью, мегафон умолк, и заскучавшие первокурсники побрели по дороге в своих развевающихся мантиях.

— Мне так жаль, Марианна, — говорит Беатрис. — Как вы себя чувствуете?

Отто зевает.

— Глупые, глупые желторотые мальчишки.

Колокол бьет девять. К счастью, до начала церемонии еще целый час. В суматохе девушки потеряли из виду мисс Ламб и группу студенток Сент-Хью. Они ждут, пока Марианна приведет себя в порядок. А она размышляет, заметно ли остальным, как дрожат у нее руки.

— Позвольте спросить: вы и в самом деле знакомы с магистром Баллиола? — интересуется Беатрис у Отто.

— В глаза его никогда не видела, — усмехается та.

— Что ж, отличная выдумка. — Беатрис поворачивается к Доре и Марианне. — Магистр Баллиола — А. Л. Смит. — Они смотрят на нее непонимающе. — Сторонник реформы образования. Он считает, что Оксфорд должен быть открыт для всех.

Отто вновь обращает взгляд на Марианну.

— Не обижайтесь, но вы стали почти прозрачной, а призраков к матрикуляции наверняка не допускают. Вам нужно выпить чая. Сладкого чая. Я угощаю, и не смейте спорить.

Марианна пытается протестовать, но, когда Отто, не обращая на это внимания, берет ее за руку, она чувствует благодарность. Ей хочется поскорее убраться с этой улицы и хоть немножко прийти в себя.

Отто просовывает палец под шапочку и почесывает под узлом медно-рыжих волос.

— В одном эти мальчишки совершенно правы, — говорит она. — Эти шапочки — ужас что такое.

Она дожидается, пока мимо проедет стайка велосипедистов, и тянет Марианну через Брод-стрит к двери, за которой на втором этаже располагается чайная. Остальные идут следом.

Четыре девушки поднимаются по узкой лестнице в чайную «Удача», и дверь за ними захлопывается под звон колокольчика.

В оклеенной флоковыми обоями уборной Марианна перекатывает в руках серый кусок мыла, стараясь растянуть это занятие подольше. Через открытое окно она слышит, как колокола нестройно отзванивают четверть десятого. Их звон напоминает удары ложек по медным кастрюлям. На мгновение Марианна снова оказывается в церкви Святой Марии, снова пересчитывает перед богослужением сборники церковных гимнов, вдыхая затхлый запах страниц. Прохладный ветерок овевает затылок, кончики пальцев скользят по лакированной скамье. И тут же вновь накатывает тошнота. То, что она упала на улице, — это не беда. Беда, что она бросила отца одного. Миссис Уорд позаботится о том, чтобы у него была чистая одежда, но кто теперь, без Марианны, будет печатать его письма и проповеди, организовывать доставку цветов, собирать пожертвования? А что, если он обойдется и без нее? И можно ли то же самое сказать о ней? Марианна никогда не уезжала из своего прихода, не распускала туго сплетенные нити своей жизни, накрепко связывающие ее с ним. Она не ушиблась, и потрясение уже прошло, но случившееся на улице лишь подтверждает: она здесь чужая. Девушка нащупывает под блузкой медальон, с силой прижимает его к груди и решает, что уедет из Оксфорда сегодня же.

Достав из кармана свежий, сложенный в несколько раз листок газеты, она заталкивает его за задник туфли вместо старого, уже истрепавшегося. Эти подержанные туфли, купленные в ярмарочном ларьке специально для торжественных случаев, ей великоваты, и после сегодняшней ходьбы на пятке вздулся волдырь. Марианна возвращается к столу, кивает остальным и занимает свободное место рядом с Дорой, которая то и дело поглядывает в окно. Отто и Беатрис держатся так, словно бывают в чайной каждый день. Они болтают без умолку, как будто любую паузу в разговоре непременно нужно заполнить словами. «Какие утомительные эти лондонцы», — думает Марианна.

Дора поворачивается к ней:

— Как вы думаете, нас будут искать?

— Думаю, да, — отвечает Марианна. — Простите, это по моей вине мы здесь оказались.

— Нет. Вовсе нет, — улыбается Дора. — Просто я сомневаюсь, что нам стоило показывать себя такими бунтарками в первый же день. Боюсь, во мне говорит школьная староста.

Вместе они смотрят, как по улице внизу проносится омнибус. Дворник сгребает дымящуюся кучку навоза, и ее тут же переезжает посыльный на велосипеде. «Какой у нас, должно быть, подозрительный вид, — думает Марианна. — Сидим тут в студенческих мантиях среди пожилых посетителей, заказывающих яичницу с беконом». Она пытается проглотить непонятный комок, застрявший в горле с самого ее приезда сюда вчера вечером.

Когда ей это почти удается, Дора обращается ко всему столику:

— Как по-вашему, что мисс Ламб подумает?

Отто отмахивается:

— Мы же всего на десять минут. Я закажу четыре чая — или вы предпочитаете кофе? Нет? Тогда четыре чая. — И она через весь зал обращается к официантке: — Здравствуйте!

Марианна еще никогда не заходила в чайную вот так, между делом, «на десять минут». Вот отец удивился бы! Официантка пробирается к ним между столиками, на поясе у нее болтается блокнотик на шнурке. Все столики накрыты на четверых, в центре каждого — розовая гвоздика. Неподалеку сидит мужчина с номером «Дэйли мэйл» в руках. Заголовок гласит: «Женщин на миллион больше, чем нужно: охота за мужьями в 1920 году».

— О, да это же мисс Уоллес-Керр! — восклицает официантка, от которой пахнет горячим молоком и карболовым мылом. Она вся сияет, узнав посетительницу. — Отрада для сердца — снова вас видеть.

— Привет, Бетти, как дела? — отвечает Отто.

— Не могу пожаловаться. Мой старший вернулся домой — вы, наверное, не знали. Работает на фабрике Морриса.

— Рада слышать. — Отто обводит взглядом стол. — Во время войны я работала шофером в Оксфорде. Бетти за мной присматривала.

— Мисс Уоллес-Керр была очень добра ко мне, когда я потеряла моего младшенького, Эрнеста, — говорит Бетти, и глаза у нее наполняются слезами.

Девушки выражают соболезнования, невольно отмечая, что белки глаз у Бетти — горчичного цвета.

«Желтуха», — понимает Марианна, стараясь не рисовать в воображении больную раздутую печень бедной Бетти, выпирающую под этим идеально чистым фартуком.

— Я о вас часто вспоминала, мисс, — продолжает Бетти. — Когда вы перестали приходить, я подумала самое худшее. Подруге сказала: мол, уехала наша мисс Уоллес-Керр во Францию или еще куда-то.

Отто на миг поджимает губы.

— Эта была работа всего на полгода. Родители потребовали, чтобы я вернулась домой. Нехорошо, что я не попрощалась, прошу меня извинить. — Она постукивает лакированным ногтем по меню. — Честно говоря, мы немного спешим. Нам нужно успеть на церемонию. Вы, конечно, понимаете. Четыре чая, пожалуйста.

— Хорошо. — Бетти делает пометки в блокноте.

— Очень рада снова видеть вас, — говорит Отто, смягчаясь, и Бетти слегка приседает в книксене.

Марианну завораживают усеченные гласные и та отчетливость, с которой Отто произносит каждый слог — так, словно намерена выжать из него все до капли. Под мантией у Отто скрывается облегающий бархатный жакет, брови выщипаны высокими дугами, подчеркивающими угловатые черты лица. Она напоминает Марианне маленькую холеную соседскую таксу — такую же непредсказуемую и надменную.

Они потягивают чай, принесенный Бетти, беседуя о предметах, которые будут изучать, и о том, что теперь, к счастью, более не требуется знать древнегреческий. Беатрис выбрала новую дисциплину, обозначенную как ФПЭ, Отто — одна из тех редких женщин, что увлечены математикой, а Марианна и Дора будут заниматься английским. О насмешках на улице никто не вспоминает — как будто, если игнорировать то, что случилось, это поможет им хоть отчасти сохранить достоинство.

Когда девушки собираются уходить, Отто обещает в следующий раз погадать на чайной заварке. Она оставляет щедрые чаевые (целую крону!) под салфеткой и прячет чайную ложечку в карман пиджака.

— Сувенир, — подмигивает она Марианне.

Марианну это одновременно забавляет и ужасает. Она невольно замечает, что все зубы у Отто одного размера, словно ряд крошечных костяшек домино из слоновой кости.

Необычная компания выходит из дверей чайной на Брод-стрит и направляется к плиссированным колоннам здания Кларендон. По этой дороге Отто проезжала тысячу раз. Когда она служила в отряде добровольной помощи, то парковалась у Баллиола и забегала в «Удачу», чтобы выкурить сигарету и выпить кофе, иногда по два-три раза в день; всегда в одном и том же кусачем форменном платье, она, перебегая через дорогу, нащупывала в кармане губную помаду. Пять месяцев подряд Отто колесила взад-вперед, возила врачей и раненых, бланки и лекарства, пока не почувствовала, что вот-вот сойдет с ума. Ну что ж, по крайней мере, в конторе после нее остался солидный запас чайных ложечек. Теперь на ней новая форма, еще более унылая, а на улице ее донимают мальчишки, которые, в сущности, отличаются от нее лишь одним: им всем посчастливилось родиться младшими братьями.

В целом тут мало что изменилось. Те же выбоины, те же беспорядочно снующие велосипедисты, пыхтящие дымом омнибусы, голуби, плещущиеся в сточной канаве. Книжный магазин «Б. Х. Блэквелл» открыт, кебмены стоят под навесом. Но есть и то, от чего никуда не деться: повсюду молодые люди в развевающихся мантиях. Они покашливают, смеются и заполняют собой все пространство, несмотря даже на то, что некоторые из них скачут на костылях, напоминая библейскую саранчу.

Четверка студенток проходит мимо задних ворот Эксетерского колледжа и конторы «Оксфордского словаря английского языка». Эта неуклюжая девушка, Беатрис, настоящая великанша, рассказывает двум другим о словаре, но Отто уже слышала все это раньше. Один из врачей, которых она возила, — тот чудаковатый, он еще подхватил туберкулез и вернулся домой к матери, — говорил, что эта контора доверху набита листочками со словами, присланными со всего мира. Лично ей куда ближе цифры. Слова — штука эфемерная, ими легко манипулировать, их можно интерпретировать как угодно.

Девушки поднимаются по ступенькам ко входу в здание Кларендона, и Отто оглядывается на Кэтт-стрит, высматривая сиреневую шляпку сестры. После церемонии Герти устраивает обед с несколькими своими оксфордскими приятелями. Нынешние соученицы Отто ужасно серьезные, а ей не помешает выпить перед тем, как браться за распаковку вещей. Щеки у Марианны слегка порозовели, но вид все равно несчастный. Отто готова поставить гинею на то, что она здесь и недели не продержится. Все признаки налицо: мешки под глазами, обгрызенные ногти, стремление отгородиться от внешнего мира. Детей священников приучают к общению, так что едва ли причина в застенчивости. Марианна не находит себе места от тоски по дому.

Наконец все четыре девушки присоединяются к остальным первокурсницам, выстроившимся на мокрой от дождя четырехугольной площадке перед зданием факультета богословия, и мисс Ламб, явно взволнованная, ведет их внутрь.

— Веерный сводчатый потолок, пятнадцатый век, — сообщает Беатрис остальным.

Она много раз рисовала в воображении этот момент, и вот наконец она здесь, сидит среди своих сверстниц, с которыми ей не терпится обсудить то, что для нее важно: политику, архитектуру, историю, литературу, языки и так далее. Но, как бы ни хотелось ей сейчас же выложить им свои мысли и наблюдения, она подсовывает ладони под бедра и поджимает губы. Важно не оттолкнуть новых подруг тем, что ее мать называет «адски утомительным интересом Беатрис ко всему на свете».

Здание, в котором они находятся, выглядит поистине величественно. Повторяющийся на потолке узор из ребер кремового цвета, расходящихся веером от гигантских арок из песчаника, напоминает огромные раковины морских гребешков. На всех стыках вырезаны готические буквы, фиговые листья и гербы давно забытых благотворителей — каждая деталь совершенна и уникальна. Беатрис думает о том, как такое количество камня может висеть над головой пятьсот лет, как оно до сих пор не рухнуло на сидящих внизу студентов. Должно быть, все дело в геометрии.

Беатрис забавляет мысль о том, как, вероятно, смертельно скучала королева Елизавета, когда посещала этот зал в 1566 году. Тогда в Школе богословия проводились устные экзамены: ответы не писали, а обсуждали, порой днями напролет. Вытянув шею, чтобы хоть что-то разглядеть поверх квадратных шапочек, Беатрис замечает верхнюю часть спинки знаменитого кресла Дрейка[13], сделанного из досок его галеона «Золотая лань». Это и правда потрясающе, думает она, но тут же вспоминает, что мужчины проходят матрикуляцию в Шелдонском театре, расположенном по соседству. Как предписывает традиция. Без женщин.

Церемония, проведенная на латыни, занимает всего несколько минут. После нее абитуриентки собираются у входа в Бод[14] под бледным солнцем и неловко позируют для фото. Вокруг них оживленно гудит толпа преподавателей и студентов, по большей части женщин. Дора и Марианна, стоящие рядом с Беатрис, улыбаются и пожимают руки незнакомцам. Под мышкой у каждой зажат университетский устав. Несколько молодых людей, прошедших свою церемонию в Шелдонском театре, подходят к ним пожелать удачи. Беатрис, настороженная после эпизода у Баллиола, держится отстраненно, зато Дора — темноглазая, атлетически сложенная — вызывает заметный ажиотаж: сразу несколько мужчин, краснея, наперебой поздравляют ее. Отто нигде не видно.

— Мы ждали этого момента шестьдесят лет! — Какая-то пожилая женщина берет Беатрис за руку и энергично ее трясет.

Беатрис улыбается и кивает, ощущая сухое тепло распухших пальцев незнакомки. Как ни горда она тем, что прошла матрикуляцию, она невольно представляет себя победительницей эстафеты: все ее поздравляют, хотя она приняла эстафету лишь за несколько шагов до финиша. Как часто говорит ее мать, поколение Беатрис пользуется плодами многолетней борьбы, лоббирования, страданий и протестов таких женщин, как она, — тех, кто не захотел мириться с существующим положением дел.

Однако Беатрис сдала вступительные экзамены, а значит, заслуженно оказалась здесь — разве нет? По крайней мере, она надеется, что это так. Отец пожертвовал крупную сумму на восстановление Сент-Хью, и, что бы там ни думала мама, Беатрис знает, как устроен мир. Это лишь придает ей решимости доказать и матери, и самой себе, что она занимает свое место по праву. Она возьмет от Оксфорда все, что он может ей дать. Она будет упорно двигаться к своей цели.

Беатрис похлопывает по внутреннему карману жакета, проверяя, на месте ли ее счастливое пенни, и обводит пальцем знакомый контур.

— Я горда, как никогда в жизни, — говорит одна из директрис, протягивая к ним руки, словно желая обнять их всех. — Вы исторические личности, никогда не забывайте об этом. Первые женщины, поступившие в Оксфорд — величайший университет мира.

Вечером, едва заслышав звонок к ужину, Дора и ее спутницы торопливо шагают по главному коридору: их предупредили, что директор не терпит опозданий. Ходят слухи, что опоздавшим приходится стоять и краснеть перед всем колледжем, пока мисс Журден не разрешит войти.

В обеденном зале, заставленном длинными ровными рядами столов, слышны разговоры и звяканье суповых ложек. Дора недовольно замечает, что в зале пахнет вареной капустой. Она ожидала чего-то более изысканного — как минимум полированной мебели и свежесрезанных цветов. За это утро она успела убедиться в одном: современное здание Сент-Хью — три этажа с равномерно расположенными окнами и стенами из красного кирпича — имеет мало общего с романтичными готическими башнями и крошащимся песчаником мужских колледжей.

— Какой-то дом призрения для гувернанток, потерявших место, — шепчет Отто.

Их усаживают вместе с другими новенькими, и Дора радуется, что предложила «восьмеркам», как назвала их утром мисс Ламб, пойти ужинать вместе. В первые дни все чувствуют себя ужасно неловко, и Дора, которой всегда нравилась школа, уверена, что и в Сент-Хью она приживется — главное, не позволять себе слишком много думать о войне. Спальня у нее не такая роскошная, как комната ее брата в Джезусе, зато довольно уединенная — в самом конце коридора. Рядом комната Отто, напротив — Марианны. А вот Беатрис не повезло: ее соседка с одной стороны — сурового вида преподавательница истории. Она ходит на костылях, и дверь у нее то и дело открывается и хлопает. К счастью, преподавательница, мисс Бейзли, похоже, там не ночует, а со студентками держится так, будто их нет. По другую сторону от комнаты Отто находится уборная, а рядом с ней — выложенная красной плиткой кладовка, которой заведует служительница Мод.

— Вы читали правила? Вот уж не ожидала таких строгостей, — говорит неопрятного вида девушка, сидящая напротив Доры. У нее курносый нос, а мятая мантия выглядит так, будто мала ей на два размера. — Патриция Клаф, современные языки, — по-армейски представляется она.

И Доре кажется, что она вот-вот отдаст честь.

— Я собиралась поступать на классическую литературу, но брат сказал, что античная классика — это ужасно сложно для девушки, — продолжает Патриция. А затем добавляет тише: — Я думала, разные курсы будут как-то пересекаться между собой, но у второкурсниц и третьекурсниц такой надменный вид, согласитесь? Они явно не желают сидеть вместе с нами.

— Наверняка им хочется наговориться друг с другом после летних каникул, — предполагает Дора, не сводя взгляда с верхней губы Патриции: она покрыта мелким пушком и слегка подергивается, когда девушка потягивает суп из ложки.

— Могу поспорить, они думают, что нам все далось легко. Ну, знаете, нас ведь сразу приняли, — говорит Патриция.

Беатрис кивает в знак согласия.

— Я их не виню. Им пришлось доказывать, что они способны учиться на равных с мужчинами. А теперь они стали студентками как бы между прочим, а вся слава досталась нам.

— Строить колледжи практически без денег, на лекциях ютиться на задних рядах, будто прокаженные. Вот уж весело, должно быть, — добавляет Отто.

Дора замечает, что Беатрис проливает суп на грудь, но лишь слегка промокает пятно салфеткой, оставаясь совершенно невозмутимой.

— Я слышала, кое-кому из них досталось на орехи за то, что они продолжали учиться в университете во время войны, — говорит Патриция.

— Вот как? Почему же? — спрашивает Дора.

— Когда парни отправились воевать во Францию, девушки почти все остались здесь. Учились как ни в чем не бывало, раскатывали по Оксфорду на велосипедах. Целыми толпами, — с удовольствием, смакуя, добавляет Патриция: этот разговор ей куда более по вкусу, чем жидкий луковый суп.

— Ну зачем же так упрощать? — Отто бросает ложку в тарелку с таким грохотом, что несколько студенток за соседним столом оборачиваются.

— Что вы хотите этим сказать? — спрашивает Патриция, и ее пушистая верхняя губа подрагивает.

— Хочу сказать, что глупо вот так с ходу судить о том, кто чем занимался во время войны, вам не кажется? — поворачивается к ней Отто. — Вы были в Оксфорде в это время, мисс…

— Клаф. Патриция. Нет, не была, но…

— Так откуда же вам знать, что делали все эти девушки?

— Я… я просто пересказываю то, что слышала.

Патриция оглядывается на остальных в поисках поддержки, но никто не хочет за нее вступиться в их первый вечер.

Дора находит себе занятие: начинает собирать пустые тарелки.

— Я была здесь во время войны, — говорит Отто, — и видела студенток Сомервиля с окровавленными руками: они собирали лен для обтяжки самолетных крыльев. Перчатки, которые им выдавали, через три дня превращались в лохмотья.

— Я…

— Я видела, как студентки помогали бельгийским беженцам учить английский и искать жилье. Видела женщин, которые собирали на каникулах фрукты, и тех, что в свободное время работали переводчицами. Видела, как студентки читали книги солдатам в госпитале, ставили для них спектакли, копали грядки под овощи в Порт-Мидоу, устраивали чаепития, чтобы собрать средства для сирот. Судя по всему, что мне известно, те девушки, что оставались здесь, были изобретательны, трудолюбивы и неутомимы.

— Ох, я не имела в виду…

— Замечательно сказал об этом Бертран Рассел, — продолжает Отто. — «Очень жаль, что сплетники целиком поглощены скрытыми пороками людей, тогда как следовало бы обращать внимание на их скрытые достоинства». — Она наклоняется вперед так, что ее бусы стукают о край стола. — Вы согласны, Патриция?

И, повернувшись к Беатрис, Отто меняет тему разговора. Патриция какое-то время сидит со смущенным видом, а потом пытается разгладить многочисленные складки на своей мятой мантии. По ее шее из-под воротника расплывается красное как мак пятно. Дора, почему-то изначально отнесшая Отто к числу таких же сплетниц, понимает, что никогда больше не станет недооценивать свою новую соседку.

Когда приносят новые блюда — жидкое кроличье рагу и хлебный пудинг, — кто-то трогает Марианну за руку.

— А вы, мисс Грей?

Марианна поднимает глаза и видит лицо, обращенное к ней с явным ожиданием.

— Я спросила, почему вы решили поступить в Сент-Хью? — поясняет Патриция Клаф, очевидно не стушевавшаяся после стычки с Отто. Марианна медлит с ответом, и Патриция продолжает: — Я выбрала его из-за мисс Журден. Она большой талант в современной лингвистике. И, что самое интересное, она видит привидения.

— Привидения? — вежливо переспрашивает Марианна. — Надо же.

Марианна знает, что их директор тоже дочь священника, правда, она одна из десяти детей. Марианна же — единственный ребенок, невольно убивший свою мать при рождении. Когда растешь возле церковного кладбища, волей-неволей ощущаешь присутствие умерших, она сама может это подтвердить.

— Мисс Журден — спиритуалистка. Всегда ходит в черном. В Оксфорде многие женщины экспериментируют с такими вещами, занимаются медитацией и прочим подобным. Общаются с божественной сущностью… — Патриция, судя по всему, не только осведомлена об интересных подробностях жизни колледжа — ей еще и не терпится поделиться ими.

— Мама говорит, она следит за всеми, как ястреб, а ночами бродит и проверяет, все ли в порядке, — говорит Беатрис, жуя кусочек хлеба. — Именно для этого она потребовала при строительстве колледжа разбить помещения на коридоры, а не на этажи — так удобнее следить за студентками. Во время войны она работала переводчицей и не раз устраивала облавы на немецких шпионов. В общем, ей лучше не перечить.

Марианна бросает взгляд на преподавательский стол. Мисс Журден, сидящая среди менее элегантных коллег, одета в черное платье с кружевным воротником, поверх темной ткани блестит рубиновый кулон; густые, пшеничного цвета волосы уложены в узел на затылке. Ее скорее можно принять за какую-нибудь модистку, чем за человека, наделенного способностью общаться с загробным миром. Директор поднимает глаза от своих записей и встречается взглядом с Марианной. Фиалковые глаза этой немолодой женщины вызывают какое-то неуютное чувство. Они смотрят друг на друга долю секунды, а затем мисс Журден стучит ложкой по стакану с водой, и в комнате становится тихо. Она встает и, откашлявшись, начинает:

— В этом триместре в университете будут учиться более пятисот женщин и четыре тысячи мужчин. Хотя мы и празднуем сегодня победу, нам еще есть к чему стремиться. Пока мы не имеем Королевской хартии, не обладаем всеми правами мужских колледжей и не можем участвовать в принятии решений на высшем уровне. Большинство клубов и печатных изданий остаются для нас закрытыми. Да, многие ученые-мужчины нас поддерживают, но немало и тех, кто считает студенток — цитирую — «второсортными глупышками».

Голос у мисс Журден легкий, женственный, однако Марианна уверена, что им можно резать металл.

— Мы живем в эпоху больших перемен, на нас лежит тень войны, в которой кое-кто все еще сражается. В этот ключевой для женщин Оксфорда момент очень важно поддерживать высокие стандарты. Мы не должны позволить маловерам уличить нас в незнании правил приличия или недостатке интеллекта.

Беатрис с готовностью кивает.

— Давайте же покажем всему миру, какой ценный вклад женщины — и школа Сент-Хью — способны внести в образование и в жизнь общества. Давайте вместе идти вперед, вооружившись любознательностью, храбростью, усердием и достоинством. — Мисс Журден поднимает стакан с водой, словно провозглашая тост. — Ubi concordia, ibi victoria, леди. Где единство, там победа!

Раздаются долгие аплодисменты. Несколько девушек за дальними столиками утирают глаза. Марианна невольно чувствует, как надежда кошкой трется о ее ноги. Если она сумеет приспособиться к такой жизни — двадцать четыре недели в году, три года подряд, — то получит возможность обеспечить свое будущее, стать когда-нибудь преподавательницей или ученой. Нужно быть целеустремленной! Отец не вечен, а на замужество ей вряд ли приходится рассчитывать. Доказать, что женщины равны мужчинам в интеллектуальном плане, посвятить себя умственному труду? Что ж, это уже что-то.

— Как вы думаете, такая еда будет каждый вечер? — спрашивает Отто, когда все четыре девушки выходят за дверь. — Два супа и пудинг — такой вязкий, что в нем можно потопить океанский лайнер?

Марианна не знает, что ответить. Этот ужин значительно превосходил ее обычный рацион.

— Давайте пойдем в мою комнату, — предлагает Отто, когда они доходят до восьмого коридора. — У меня есть имбирное печенье и граммофон.

Комната Отто так завалена всякой всячиной, что кажется вдвое меньше остальных. Марианна до сих пор и не подозревала, что у человека может быть столько красивых вещей. Свернутые в трубку коврики, перевязанные бечевкой, горки вышитых подушек, картины маслом, составленные у стены. Стопки журналов и грампластинок, баночка с ароматическими палочками, детские счеты, хрустальная пепельница, растение в горшке, раскинувшее в разные стороны гигантские руки-листья.

— Вы печатаете на машинке? — спрашивает Беатрис.

— Боже мой, ну конечно! У кого в наши дни есть время на что-то еще? Хотя где сейчас эта чертова машинка — ума не приложу, — говорит Отто, энергичными движениями заводя граммофон. — А не скажете ли вы нам, Спаркс, что такое ФПЭ?

— Это значит «философия, политика и экономика». Изучение структуры и принципов современного общества. И еще мы будем учить языки: французский, немецкий и итальянский. Идея состоит в том, чтобы подготовить людей, способных преуспеть на государственной службе, в бизнесе, в общественной жизни и так далее.

— Похоже, это ужасно тяжелый труд, — говорит Отто. — Но очень благородный.

Марианна не может удержаться от вопроса:

— Вы там единственная женщина?

— Нас три: еще две студентки — из Леди-Маргарет-холла и из Сомервиля, — отвечает Беатрис. — А через год-другой и новые примкнут.

— Наверняка, — кивает Отто и протягивает ей стопку грампластинок. — Выбирайте.

— Какой красивый оттенок синего, — замечает Дора, поглаживая шелковый шарфик, лежащий на диване.

Марианна старается не разглядывать Дору в упор, но это трудно. Дора, с ее печальными темными глазами и маленьким розовым ртом, вполне могла бы стать музой прерафаэлитов — подобно Джейн Моррис или Фанни Корнфорт[15].

Отто берет шарф и бросает его Доре.

— Это старье? Возьмите себе, у меня таких целая дюжина.

— Спасибо, но я не могу. — Дора краснеет и аккуратно вешает шарфик на спинку дивана. — У вас такое интересное имя. Я никогда не встречала девушек по имени Отто.

Отто пожимает плечами.

— Мама его ненавидит, называет меня только Оттолайн — наверное, поэтому мне и нравится «Отто». — Она смеется, а затем затягивается так глубоко, что половина сигареты сразу превращается в пепел и падает на пол.

Марианна сдерживает порыв кинуться и поднять, а Отто небрежно отбрасывает пепел ногой в сторону камина.

— А во время войны из-за этого не было неприятностей? — спрашивает Беатрис, протягивая Отто грампластинку. — Имя-то вроде как немецкое.

— Ох, мне сто раз говорили, чтобы я его сменила, что такое имя может быть только у поклонницы гуннов и изменницы. Но я никого не слушала. Знаете, ведь Отто значит «удача в бою». Отец всегда хотел мальчика, а я у него младшая, вот ко мне и приклеилось такое прозвище. Он называл меня маленьким Бисмарком, потому что я умела обернуть любую ситуацию к собственной выгоде. Этим искусством я обязана тому, что росла одной из четырех сестер.

— Четырех? Боже ты мой! А я единственный ребенок, и Марианна тоже, — говорит Беатрис. — Правда ведь?

Марианна кивает.

— Конечно, самое прекрасное в имени Отто — это его симметрия, — улыбается Отто. — Если писать прописными буквами.

— К тому же это палиндром, — добавляет Беатрис.

— А вы заметили, что все наши полные имена состоят из восьми букв? — спрашивает Отто. — Теодора, Марианна, Беатрис и Оттолайн[16]. И коридор у нас восьмой. По-моему, это очень хороший знак. Имбирного печенья кто-нибудь хочет?

Беатрис берет два.

— Так вы разбираетесь в нумерологии?

— Я не занимаюсь подсчетом букв, если вы об этом, но я и правда питаю слабость к числу восемь. Дома говорят, что я на нем помешалась. В Китае это счастливое число, потому что на китайском «восемь» звучит так же, как «богатство». А вот четверка считается несчастливой.

— К компании присутствующих это не относится, — вставляет Дора, и все смеются.

— Почему вы собираетесь уезжать домой на выходные, Марианна? — меняет тему Беатрис. — Я слышала, как вы говорили это Доре за ужином.

Все взгляды устремляются на Марианну, и щеки у нее вспыхивают.

— Только раз в две недели. Отец у меня нездоров, — поясняет она. — Мне разрешили ездить к нему, если я не буду отставать в учебе. Это недалеко, на поезде совсем быстро.

— Обидно. Вы ведь будете пропускать все развлечения по выходным, — говорит Дора. — По пятницам и субботам здесь все ходят в театр или на концерты.

— А как же учеба? — спрашивает Беатрис.

Марианна слышала, что ложь звучит убедительнее всего, когда опирается на правду.

— Можно и дома в субботу позаниматься, и в поезде что-то почитать, — говорит она. — Мой отец — приходской священник, и ему нужна моя помощь с воскресными службами. Сейчас у нас нет служки.

— Значит, вы будете уезжать во вторую, четвертую и шестую недели? — уточняет Отто.

— Да.

— Что ж, это уже что-то, — кивает Отто. — Не люблю нечетные числа. Помолитесь там за меня. Мне нужна любая помощь.

Больше девушки ни о чем не расспрашивают Марианну, но она понимает, что ее планы вызвали недоумение. Неизвестно, сможет ли она учиться в таком режиме. Брать учебники с собой нет смысла: дома ведь у нее все равно не будет ни одной свободной минутки.

И, думая об этом, она понимает, что уже дала себе разрешение остаться здесь. По рукам и ногам разливается удивительное тепло. Другие девушки улыбаются и болтают между собой. Марианна наклоняется и берет с тарелки печенье.

Да, возможно, из ее плана что-то и выйдет.

Да, она останется.

Отто тем временем рассказывает:

— Мисс Ламб остановила меня после ужина и предупредила, что мисс Журден не терпит коротких стрижек. В прошлом году она заставила одну девушку отрастить волосы.

— Боже мой, — охает Дора. — А если она и вас попросит отрастить?

— Ну, этого я не боюсь, — отвечает Отто. — Удача в бою, помните? Но вы видели эту нелепицу?

Она берет со стола «Университетские правила для студенток» и взмахивает ими. Экземпляр этих правил лежит у каждой из них в ящичке для бумаг.

— Если не считать запрета на алкоголь в колледже — это, как я понимаю, личное распоряжение мисс Журден, так что прокторы тут ни при чем, — то мне больше всего нравится вот это. — Отто начинает высокопарным тоном зачитывать из списка: — «Она не имеет права без разрешения выходить в город после ужина и должна возвращаться к одиннадцати часам вечера, сообщая о своем появлении». — Она бросает документ Марианне на колени. — Я взрослый человек, в конце концов. Я живу в Лондоне. Часто я в одиннадцать только из дома выхожу. Похоже, самая дерзкая идея для безумной ночи тут — вечеринка с какао при свечах.

— Боже, а длинный-то какой, — говорит Марианна, просматривая список. — Я еще не читала.

— В общем, — подытоживает Дора, — если мы захотим хоть немного развлечься, придется сначала получить разрешение директора и заплатить сопровождающей. Без их ведома нам нельзя никуда ходить и даже разговаривать с мужчинами после лекций. Ужасные строгости.

— Мама говорит, что за всем этим стоит новый ректор, Фарнелл, — замечает Беатрис. — Он называет такой подход «равенство с разделением». Это сделает из Оксфорда посмешище.

— Хуже, чем в школе, — соглашается Дора. — А я школу окончила два года назад.

— А я и вовсе не ходила в школу, — говорит Беатрис. — У меня были репетиторы.

— Ну, тогда для вас это станет в некотором роде шоком, — смеется Дора.

— Не совсем. Я привыкла к большому женскому обществу, но о школе в детстве мечтала.

— А я в детстве мечтала с ней расстаться, — фыркает Отто. — А вы, Марианна?

— Я ходила в деревенскую школу, а потом отец сам меня учил, — говорит Марианна. — Но меня с раннего детства отпускали свободно гулять по всему приходу.

— Боже, не могу представить, чтобы папа меня учил, — корчит гримасу Отто. — Он убил бы нас обоих. — Она смотрит на Дору. — А вы где учились, Гринвуд?

— В Челтенхемской женской школе, — отвечает Дора. — Кажется, это было сто лет назад. Я понимаю, война все перевернула вверх дном, и мы старше, чем обычно бывают первокурсницы, но мне совсем не нравится, что в двадцать лет со мной обращаются как с ребенком.

Отто скидывает с кровати какую-то коробку, плюхается на матрас и зевает.

— Мне двадцать четыре. По сравнению с вами я музейная древность. И меня это, в общем-то, вполне устраивает, да и все равно у нас тут кавалеров негусто.

— Интересно, у мужчин те же правила, что у нас? — спрашивает Беатрис.

— Сопровождающие, которые ходят за ними по пятам, и запрет на спиртное в колледже? Очень сомневаюсь, — отвечает Отто. — Но я знаю, что в пабах им бывать запрещено. Прокторы ходят и разгоняют их.

Еще некоторое время они беседуют о своих списках литературы (длиннющих!) и о том, кто чем занимался во время войны. Отто рассказывает о работе в Оксфорде без особенных подробностей, зато Беатрис описывает свою должность машинистки в Женском добровольческом резерве во всех красках. Дора работала в курсантской библиотеке, пока не потеряла во Франции брата и жениха. Об этих событиях, признается она, ей до сих пор больно говорить.

На какое-то время признание Доры и соболезнования остальных вытесняют из комнаты все веселье. Марианне хочется рассказать Доре, что ей тоже знакома тяжесть утраты, что встреча в ночь прекращения огня едва не погубила ее. Но нет, нельзя доверяться этим девушкам, да еще в первый же день. И вообще никогда.

— Жизнь продолжается, — говорит Дора, а затем рассеянно оглядывается по сторонам и тихонько покашливает. — Может быть, вам помочь, Отто? Разобрать коробки, раз уж мы все здесь. Я люблю распаковывать вещи.

Остальные кивают, граммофон вновь начинает играть, и в комнату возвращается оживление.

— Какая великолепная идея! — Отто вскакивает с кровати и берет в руки дорогую дымчатую вазу с выгравированной на ней лучницей. — Электричество тут, судя по всему, отключают каждый вечер в одиннадцать, так что нам лучше поторопиться. — Она отступает на шаг и окидывает взглядом Беатрис. — Какой же все-таки у вас рост, Спаркс?

— Шесть футов с небольшим, — улыбается Беатрис.

— И впрямь амазонка. Что ж, мисс Спаркс, можете развесить картины.

— Моя мама на этой неделе приедет получать диплом, — сообщает Беатрис за завтраком.

Теперь, когда матрикуляция позади, весь колледж говорит о другой, еще более важной церемонии, которая должна состояться в четверг. Женщины всех возрастов со всей страны соберутся в Оксфорде, чтобы получить дипломы, которые они заработали в свои студенческие годы, но до сих пор не имеют на руках — выдавать их было запрещено.

— Мама училась в Сент-Хью, — продолжает Беатрис. — Так что потом она придет сюда на чай и произнесет речь. Она в дружбе с мисс Журден.

— Надеюсь, вы хоть поужинаете по-человечески, — говорит Отто, глядя на свою жидкую кашу. — Не могу понять, почему все нахваливают еду в Сент-Хью. Гадость же.

Беатрис засовывает отцовское письмо в карман жакета, берет тост и скромно кладет на него немного масла и мармелада. Дома она намазала бы вдвое щедрее, но уже заметила, что некоторые девушки здесь внимательно следят за подобными вещами.

— Мама будет занята с важными людьми, но папа пообещал пригласить меня на ужин.

— Я всегда мечтала встретиться с настоящей суфражисткой, — говорит Дора. — Ее арестовывали?

Беатрис кивает:

— О, маму арестовывали восемь раз, и дважды она попадала в Холлоуэй[17]. В первый раз она бросила кирпич в окно торговца картинами на Риджент-стрит и отсидела неделю. Во второй раз забралась на крышу и бросила кусок шиферной черепицы в асквитский поезд. За это она получила пять недель.

Девушки, завтракающие по соседству, прерывают свое занятие и прислушиваются. Ложки перестают звенеть, чайные чашки зависают в воздухе. Суфражистки считаются в женском колледже общим достоянием, и Беатрис уже привыкла к поклонению, которым окружена Эдит Спаркс.

— Во второй раз она объявила голодовку, и ее кормили насильно. Ее рвало кровью. По ее словам, это было для нее самое страшное унижение в жизни. Хуже родов. Она потеряла сознание, ударилась головой и очнулась в лазарете. Мученическая смерть им была не нужна, поэтому ее выпустили раньше срока.

— Ужас какой, — отзывается Марианна. Лицо у нее бледное, но вид уже не такой затравленный, как четыре дня назад.

— О, она была в восторге от такого внимания! — Беатрис наливает себе еще чая, подавляя зевок. — Мама ужасно гордится своей медалью за голодовку — говорит, это ее величайшее достижение за всю жизнь.

— Ну, все-таки… Вам тогда, наверное, нелегко пришлось, — предполагает Марианна. — Ужасно одиноко было, да?

— Я привыкла. Она и так редко бывала дома. Мной занимались няня и учителя. Мама нисколько не скрывает, что не создана для материнства. Часто говорит, что никогда не хотела иметь детей.

На мгновение все умолкают.

— Боже мой! — вздыхает Дора.

— А ваш отец поддерживает суфражизм? — спрашивает Марианна.

— О да, абсолютно. Он обожает маму, хотя и беспокоился, когда они начали действовать под девизом «Дела, а не слова». Ходил за ней повсюду, как тень. Она ведь его вторая жена. Он намного старше ее. Они познакомились в художественной галерее, когда она увлекалась скульптурой.

— А у моей мамы энтузиазм вызывает только теплое молоко за послеобеденным чаем, — рассказывает Дора. — Она считает, что женская борьба за избирательные права — это что-то чудовищное.

— А моей нравится сама идея, но у нее нет ни малейшего желания как-то участвовать в этом, — говорит Отто. — Снимаю шляпу перед вашей мамой.

Поддерживая тему, две первокурсницы, Нора Сперлинг и Айви Найтингейл, развлекают весь стол рассказами о том, как их матери, некогда лучшие подруги, поссорились из-за вопроса о воинствующем суфражизме и с тех пор не разговаривают. Их отцы теперь вынуждены обедать в своем клубе тайно.

Отто это приводит в восторг.

— О, это замечательно, расскажите еще!

Марианна смеется вместе с остальными, и черты ее лица на мгновение смягчаются. Беатрис вспоминает, что у Марианны мама умерла. Может, следовало проявить побольше такта и вообще не поднимать тему матерей? Насколько она успела заметить, Марианна — девушка весьма здравомыслящая, и едва ли это ее задело, но все же не хотелось бы расстраивать новую подругу. Вот бы в Боде нашлась книга о дружеском этикете — в кожаном переплете, с комментариями, зачитанная, с загнутыми уголками страниц на самых важных разделах, таких как «Смерть родителей», — вот тогда она быстро вошла бы в курс дела.

По пути в свою комнату Беатрис останавливается и разглядывает фотографии в рамках, развешанные по стенам главного коридора. Она быстро находит на них свою мать, окруженную разномастной группой современниц. Все они держат в руках самые разнообразные предметы — от скрипок до хоккейных клюшек. Одна женщина с круглым, как луна, лицом — и единственная, кто улыбается, — прижимает к себе мопса. Эдит Спаркс выглядит совсем молодой: тонкая талия, лоб без морщин. Она стоит рядом со своими подругами — мисс Дэвисон и мисс Рикс. Несмотря на свой вспыльчивый характер, мать никогда не испытывала недостатка в приятельницах, чему Беатрис завидовала. Однако она и представить себе не могла, что дружба состоит из таких простых, обыденных дел: сговариваться идти куда-то вместе, делиться расписанием на день, одалживать вещи. Не то чтобы ей это не нравилось, но такая зависимость друг от друга и постоянное общество других ей в новинку. Иногда ей отчаянно хочется побыть одной — мать, несомненно, сочла бы это слабостью.

— Это все немного в духе Ф. Т. Барнума[18], правда? — говорит Отто, откуда-то возникшая рядом и внимательно разглядывающая фотографию. — Знаете что? Мы тоже должны сделать такое фото. Портрет «восьмерок», отправляющихся на первую лекцию. У меня в комнате есть «Брауни»[19]. Что скажете?

— Отличная идея, — отзывается Беатрис.

По дороге из колледжа они заходят в сад, чтобы сфотографироваться. На цветочных клумбах, уже переживших свои лучшие дни, торчат увядшие стебли, пожелтевшие дубовые листья устилают лужайку.

— Встаньте вон там, — говорит Отто остальным. Она очень довольна своим фотоаппаратом, Kodak Brownie № 2 Autographic, — еще одним прощальным подарком Герти. Последняя модель в корпусе, обтянутом черной кожей, с посеребренными деталями и позолоченной окантовкой, к тому же идеального размера — умещается в корзину велосипеда.

Отто устанавливает «Брауни» на садовые солнечные часы и смотрит в видоискатель. Сговорившись с проходящей мимо служительницей, что та нажмет на спуск, она щелкает задвижкой сбоку, и объектив выдвигается вперед на прямоугольниках сложенного гармошкой холста, напоминая часы с кукушкой. Отто подкручивает серебряное кольцо со стрелочками вокруг диафрагмы, выбирает «облачно» и «среднее расстояние», а затем подбегает и встает возле Марианны.

— Улыбочку! — Она подталкивает подруг локтями. — Марианна, к вам тоже относится.

Отто упирает руку в бедро, приподнимает брови на полдюйма и чуть склоняет голову набок. Марианна, стоящая за ее левым плечом, неловко стискивает ладони. От нее пахнет мылом и кофе. Слева от Марианны — Дора, неправдоподобно цветущая, с темными ресницами и безупречной кожей; она замерла, сцепив руки за спиной. С другого края — Беатрис: волосы в беспорядке, пояс врезался в талию, а жакет никак не хочет сходиться на бедрах. Она похожа на веселую кухарку из детской сказки. Еще пару недель назад Отто и представить себя не могла в такой странной компании, но это неожиданное соседство начитает ей нравиться все больше.

Раздается щелчок: затвор спущен. Отто снова подходит к фотоаппарату, открывает заднюю крышку и, как показывала ей сестра, пишет иглой на красной бумаге дату: 11 октября 1920 года.

— Вы собираетесь вступать в какие-нибудь клубы? — спрашивает Дора, когда они берут свои сумки и идут к выходу. — Я непременно буду играть в хоккей и теннис, а вот насчет лакросса еще не решила.

— Я думаю о хоре Баха, — говорит Марианна.

— Хм, хор Баха…

Отто прикуривает сигарету и бросает спичку в кашпо с фиолетовыми цикламенами.

— Он смешанный, — добавляет Марианна. — Один из немногих смешанных клубов.

— Даже если так, я не вижу себя в хоре, дорогая, а вы? — Отто указывает на велосипедные стойки вдоль стены. — Кстати, мы должны приучить вас с Беатрис ездить на велосипеде. Ненавижу ходить пешком — почти так же, как ездить на омнибусах.

— Я каталась на папином велосипеде, — говорит Марианна, — но это было давно. Мисс Журден сказала, что я могу взять велосипед в колледже.

— А мой прибудет на следующей неделе, — добавляет Беатрис.

Отто зевает.

— Можно пойти в парк потренироваться. Устроим пикник.

— Хорошая мысль, — поддерживает Дора. — В последнее время я чувствую, что засиделась в четырех стенах. Дома я почти каждый вечер играла в теннис.

— Мама считает, что мне нужно заняться спортом, — с сомнением в голосе произносит Беатрис. — Говорит, это всегда идет на пользу.

— В этом году женщины завоевали пятую часть всех медалей на Олимпийских играх, — сообщает Дора. — Большинство из них — в теннисе. Рекомендую.

— Думаю, для начала я вступлю в «Войну и мир» и в Дискуссионный клуб, — говорит Беатрис. — Хотя, как я слышала, клуб любителей эссе тоже неплох.

Отто насмешливо фыркает:

— Я вообще-то не любительница клубов. Разве что этот клуб находится в Лондоне и нарушает сухой закон. — Она протягивает фотоаппарат Доре. — Но раз уж вы выступаете за активный образ жизни, не хотите ли прогуляться в корпус?

Дора закатывает глаза, затем кивает и бежит в сторону восьмого коридора. Отто кричит ей вслед:

— Встретимся на выходе!

«Превосходная все-таки осанка у Доры», — думает она и тоже распрямляет плечи.

У главных ворот их обгоняют две третьекурсницы. Они однояйцевые близнецы — болезненно худые, как вешалки для шляп, с одинаковыми римскими носами. На обеих под университетскими мантиями надеты плащи, и одна катит перед собой обшарпанный черный мотоцикл.

— Я слышала о них, — шепчет Беатрис. — Во время войны они работали посыльными в Лондоне.

— Ой, вот бы мне такой, — говорит Отто. — Гораздо быстрее, чем крутить педали.

Одна из близнецов прислоняет машину к дереву и застегивает шлем сначала на себе, а потом на сестре. Первокурсницы завороженно наблюдают, как девушки приподнимают юбки, под которыми оказываются одинаковые гетры и ботинки, и по очереди устраиваются на сиденье.

Затем та, что сидит на водительском месте, наклоняется вперед и берется за руль. Ее сестра тоже подается вперед, и фигуры становятся параллельными — обе под углом сорок пять градусов.

— Как замечательно, что они могут никогда не разлучаться, — говорит Марианна, когда мотоцикл уносится по дороге, выкашливая клубы дыма, пахнущего железом.

— А я как раз за этим сюда и приехала, — говорит Отто, раздувая ноздри. — Чтобы убраться подальше от своих сестер.

Первая лекция в году, посвященная Бодлианской библиотеке, проходит в обеденном зале Эксетерского колледжа.

— Вход для женщин здесь. — Привратник ведет их к той из двух дубовых дверей, что расположена дальше, и показывает на один из длинных узких столов, за которым они все должны усесться.

Тяжелые скамьи не рассчитаны на то, чтобы на них сидели в юбках, так что даже Доре не удается сохранить элегантность, усаживаясь на свое место. Липкие темные сиденья усеяны крошками от чьего-то завтрака и каплями пролитого молока. Отто рада уже тому, что лекции теперь проходят без сопровождающих, однако вчера за ужином им не раз напомнили о запрете разговаривать со студентами мужского пола до или после занятий. Нельзя же отвлекать молодых людей от учебы!

Студенты-мужчины тянутся друг за другом в первую дверь. Некоторые, заметив девушек, краснеют, поправляют воротнички, нервно приглаживают волосы. Другие подталкивают соседей локтями и перешептываются. Отто сразу отличает недавно демобилизованных — по глубоким морщинам на лицах. Те, кто помоложе, — вероятно, только что из Итона, Чартерхауса или Регби, — мало что знают о тех кошмарах, которые мучают их старших соучеников. Отто замечает среди ветеранов знакомое лицо: кажется, это друг Герти или их средней сестры Виты. Рыжеволосый парень сидит в конце центрального ряда, лицом к девушкам. Словно услышав мысли Отто, он поднимает голову от тетради и встречается с Отто взглядом, но та и теперь не может понять. Она пытается вспомнить, где же они встречались раньше, и эта мысль не дает ей покоя. Отто терпеть не может, когда что-то ускользает из-под ее контроля.

Она знает, что выглядит нелепо в своем студенческом наряде. Что за гений додумался надеть на девушек шапочки, какие носили студенты четыреста лет назад? Они ужасно колючие. Отто уже пробовала натягивать свою на уши и сдвигать на затылок, но ничего не помогает. Удивительно, но Марианна, длинношеяя, как гусыня, выглядит так, словно родилась в этой шапочке. За последние дни Марианна успела проявить и отзывчивость, и сдержанное чувство юмора, и такое сочетание кажется Отто неожиданно привлекательным, однако сегодня у Марианны вновь озабоченный вид, а руки она стискивает так, что белеющие костяшки пальцев напоминают жемчужины.

— Это всего лишь беседа, мы же не идем ко дну вместе с «Титаником», — шепчет Отто ей на ухо.

Марианна поворачивается к ней:

— Я никогда не видела ничего подобного. Здесь, наверное, сидели Уильям Моррис и Бёрн-Джонс[20]. — Она указывает жестом на скамейку рядом с собой. — На этом самом месте.

Отто вслед за ней обводит взглядом зал с высокими балками и обшитыми панелями стенами. Из золоченых рам глядят ректоры в курчавых париках, а над ними — украшенная резьбой галерея, где кто-то, наверное, играл на лютне. Черно-белая плитка на полу, судя по виду, положена недавно. Над столами через равные промежутки висят электрические лампы в гофрированных темно-красных абажурах. Все это кажется Отто довольно внушительным.

— Не забывайте, что Уильям Моррис был всего лишь человек, — шепчет она Марианне. — Просто мужчина с кошмарной бородой.

Дойдя до кафедры в дальнем конце зала, мистер Артур Коули — библиотекарь Бодли — отмечает присутствие студенток обращением к залу: «джентльмены… и леди», что вызывает ропот и полушутливые аплодисменты. Мистер Коули не похож ни на мумию, ни на отшельника, каким его представляла себе Дора: он румян и добродушен. Он не предлагает Беатрис ответить на вопрос, несмотря на ее поднятую руку, при этом охотно обменивается шутками с некоторыми молодыми людьми, сидящими впереди.

Пока Коули рассказывает об истории библиотеки, ее устройстве и традициях, а также о том, что в ней хранятся все книги, изданные в Британии, Дора вспоминает необычный разговор, состоявшийся между «восьмерками» вчера вечером. После ужина они снова собрались в комнате Отто, и Беатрис поведала им о Мари Стоупс и ее книге «Любовь в браке», где приводятся разные советы о зачатии и о том, как его избежать. «Вот такую шапочку женщина наденет с радостью!» — заметила Отто сквозь неудержимый смех. Они согласились, что современные женщины должны обсуждать такие вещи, а не узнавать о них, наблюдая за совокуплением животных, как когда-то их родители. Отто рассказала, что некоторые мужчины из Оксфорда ездят в Лондон, чтобы сходить к проституткам, а возвращаются на позднем поезде, идущем с Паддингтонского вокзала, который прозвали «Прелюбодеем». Разговор вышел ужасно неловким и в то же время неотразимо увлекательным. В ту ночь в постели при мысли о том, как они могли бы делать все это с Чарльзом, Дора чувствовала, как пульс тяжело бьется между ног. Она наверняка выставила бы себя полной дурочкой.

Сегодня она много думает о нем. Наверное, это Оксфорд ее растревожил. Она вспоминает его раздвоенный подбородок и его неуклюжее предложение, сделанное в прихожей. Думает о том, что сейчас он сидел бы на лекции — может быть, на этой самой. О том, как же это все несправедливо. Даже когда после лекции они идут в Бодлиан, чтобы принести библиотечную клятву, Дора не может удержаться от сравнения: под какой защитой находятся книги в Оксфорде и сколь беззащитны жизни, погубленные во Франции. Книги хранят в священных зданиях и ревностно оберегают. На руки не выдают из опасения, как бы их не испачкали, не испортили, не повредили. От посетителей требуют клятвенных заверений в том, что они никогда не подвергнут тома воздействию «огня или пламени».

Вот если бы Чарльза и Джорджа ценили столь же высоко.

Во вторник Дора проходит экзамен на степень бакалавра, который должен показать, насколько хорошо она знает математику и латынь: она ведь не сдавала квалификационные экзамены в школе, как другие девушки из восьмого коридора. Математика оказалась сложнее, чем она ожидала, но это не беда. В среду у нее первое занятие. На англосаксонский язык вместе с ней будет ходить Марианна и еще две девушки — Темперанс и Джозефина, а вот раннюю и среднюю английскую литературу Доре в этом году предстоит изучать наедине с мисс Финч. Как ни странно, новый язык Дору не пугает, зато мысль о том, что она окажется с глазу на глаз с оксфордской преподавательницей, приводит ее в настоящий ужас. Когда она стучит в дверь кабинета, у нее дрожат руки.

Мисс Финч — коренастая седовласая женщина, считающая беспощадную честность добродетелью. Она вышагивает перед Дорой, засунув руки в карманы твидового пиджака.

— Следующие несколько недель мы будем изучать «Беовульфа». Вам нужно прочитать его до следующей недели и попытаться перевести. Что вы знаете об аллитерационном стихе, мисс Гринвуд?

Когда на Дору не падает тень от мисс Финч, солнечный свет льется сквозь оконные стекла прямо ей на макушку. Ей трудно сосредоточиться, и она не понимает, что мисс Финч хочет от нее услышать. Что это — экзамен, дискуссия или и то и другое? Здесь все совсем не так, как в школе.

— Это устная традиция, — говорит Дора наконец, вглядываясь в лицо преподавательницы в ожидании реакции. Кажется, ответ правильный. — И поэтому такой стих должен быть легко запоминающимся и увлекательным.

— Рассказывайте дальше, — кивает мисс Финч. Подталкивает ее, направляет.

Дора судорожно подбирает слова.

— Возможно, у этой поэмы было множество вариантов. Она могла немного изменяться каждый раз, когда ее рассказывали заново.

Глаза мисс Финч сужаются.

— Так как же мы можем доверять тому, что читаем?

— Думаю, нам следует полагаться на тот текст, который до нас дошел, — отвечает Дора. — Хотя, возможно, он говорит нам что-то и о переписчике.

— Хорошо, хорошо, — бормочет мисс Финч, протягивая Доре потрепанную книгу по англосаксонской грамматике. — Для начала нам лучше пройтись по основам. А завтра проведем групповое обсуждение. Знаете ли вы, что первое зафиксированное употребление слова «друг» — freond — встречается именно в «Беовульфе»?

К концу этого часа Дора приходит к выводу, что мисс Финч не так уж и страшна, как сперва показалось, хотя ей, судя по всему, не удалось произвести впечатление на преподавательницу. Дора знает: ей повезло оказаться здесь, занять место в Оксфорде мечтают многие женщины, но все же она остро чувствует, что готова отдать все это, лишь бы вернуть Чарльза или Джорджа. Ни на секунду не задумалась бы.

— Как вы полагаете, это нормально — видеть войну во всем, что читаешь? — спрашивает она вдруг, не удержавшись.

Впервые мисс Финч смотрит на нее с неподдельным интересом.

— Потому что я не могу читать книги, пьесы, стихи и не думать о ней, — добавляет Дора.

Мисс Финч не хмыкает презрительно, не смеется: она смотрит на Дору с непроницаемым выражением лица. Дора не упоминает, что утром, на первой лекции, думала о Чарльзе. Даже сейчас, через три года, он мерещится ей повсюду. Она не рассказывает преподавательнице всей правды — а правда в том, что она почти все время видит мир сквозь призму войны.

— Я знаю людей, которые во время войны вообще не могли читать художественную литературу, — наконец произносит мисс Финч, прихлопывая муху на подоконнике. — Я бы сказала, это очень личная реакция, но совершенно нормальная. — Она размазывает насекомое пальцем по оконному стеклу и вздыхает. — Я могу говорить только за себя. Война, несомненно, изменила мое восприятие Шекспира. Прошло уже два мирных года, а комедии, где люди воскресают из мертвых или выдают себя за других, по-прежнему кажутся мне дикими. Но в его хрониках и трагедиях у меня находит отклик тема хаоса, вызванного «безудержным честолюбьем». Может быть, способность смотреть шекспировскую комедию — это то, к чему мы должны стремиться, вернейший знак перехода к мирной жизни?

Как было бы замечательно, если бы жизнь была комедией, а не трагедией, думает Дора. Тогда они могли бы все вместе выйти из Эшриджского леса: и она, и Чарльз, и Джордж. Люди воскресли бы из мертвых или вернулись бы в виде своих двойников, и все завершилось бы свадебным завтраком в гольф-клубе.

— Что вы любите читать, мисс Гринвуд?

— На отдыхе или в поезде я люблю почитать детективы, но мои любимые авторы — Шарлотта Бронте и Джейн Остин. И стихи я тоже люблю — Харди, Вордсворта, Браунинга.

Мисс Финч стряхивает останки насекомого в корзинку для мусора.

— Я часто размышляю о том, почему детективы сейчас так популярны. Если вдуматься, в них содержатся все элементы шекспировской трагедии. Когда увидите мисс Кокс, одну из ваших сопровождающих, попросите ее что-нибудь вам порекомендовать. Она большая поклонница этого жанра.

Дора встает, и мисс Финч протягивает ей листок бумаги.

— О, я забыла сказать: вы успешно сдали латынь, а вот математику, боюсь, придется пересдавать.

— Я провалилась? — переспрашивает Дора.

Она еще никогда в жизни не проваливала экзамены. Обескураженная, она садится обратно в кресло. Либо она сделала какие-то ошибки по небрежности, либо виноваты ее нетвердые познания в алгебре. Последний год в Челтнеме был сущим кошмаром. Она так много времени проводила дома или сидела, оцепеневшая, в своей комнате в школе, что руководство предложило помощнице взять на себя ее обязанности старосты. Почему она не сдала оксфордские испытания перед отъездом? Тогда ей вообще не пришлось бы держать эти чертовы экзамены на бакалавра.

— Не стоит беспокоиться, вы можете попробовать еще раз. — Мисс Финч ободряюще улыбается. — Сроки строго не ограничены, но до конца учебного года экзамен нужно сдать. Думаю, вам придется немного поднапрячься, возможно, нанять репетитора, а в следующем триместре попытаться снова.

Ровно через неделю после отъезда из дома Марианна просыпается на рассвете. Густые, лоснящиеся полосы света падают на покрывало. Будто слои масляной краски.

За окном в пожелтевших вишневых деревьях выводят трели малиновки и черные дрозды, а в корпусе утро возвещают шаги Мод. Марианна знает, как начинается день служительницы. Ведра с углем, огонь в каминах, белье, которое нужно собрать, мусорные корзины, которые необходимо опустошить. Утренний кофе для Отто. Потом разобрать постели, выгладить одежду, вымыть полы, сбегать по разным поручениям. К счастью, у самой Марианны таких обязанностей по дому стало меньше с тех пор, как в прошлом году к ним пришла миссис Уорд.

Мод работает сноровисто, избегая разговоров с обитательницами своего коридора. Когда она сосредоточена, то часто издает забавное фырканье, которое Отто уже начала передразнивать. Худая, плоскогрудая, Мод говорит в нос, и руки у нее мускулистые, как у мальчишки. Марианна ее слегка побаивается.

Начинает Мод всегда с кабинета мисс Бейзли и проводит там меньше десяти минут. Затем переходит в комнату Отто, где подбирает все, что валяется под ногами: черепаховые гребни, портсигар, носовые платки, испачканные коралловой помадой, которые придется кипятить. В комнате Беатрис она бесшумно собирает чайные чашки, складывает в стопку старые газеты и достает грязное белье из корзины. Возможно, заправляя за ухо сальную прядь волос и бросая взгляд на спящую фигуру, Мод думает о том, почему ее сверстницам можно целыми днями чесать языком и называть это учебой, а она должна за ними убирать. Затем она отправляется в комнату Доры, чтобы развести огонь, но там долго не задерживается: Дора — сама аккуратность, у нее всегда все в порядке.

Марианна намеревалась весь триместр держаться в тени, находя себе занятия: пуговицы, которые нужно пришить, ботинки, которые нужно вычистить, книги, которые нужно прочитать. Намеревалась не отвлекаться от учебы, не заводить слишком много подруг, которым придется слишком много врать. Но другие девушки то и дело стучат в ее дверь: зовут идти вместе на обед, на ознакомительные беседы, на чаепития в комнате отдыха. Приглашают вступить в какой-нибудь клуб, посидеть в библиотеке, сходить погулять. Иногда стучат просто так — потому что вышли из своих комнат в туалет, так почему бы заодно не поболтать. Марианна никогда не жила бок о бок с другими девушками, не слышала их храпа за стенкой. Но теперь она уже каждую различает по походке, узнает решительные шаги Беатрис в мужских ботинках, легкую поступь Доры и шаркающую — Отто. Они нанизали на нитку квадратики бумаги и повесили на каждую дверь вместе с огрызком карандаша, чтобы оставлять друг другу записочки: «Ушла в Бод с Отто», «Встречаемся у выхода в 11 утра», «Мы в ОКМ». Девушек так часто видят вместе, что в колледже их уже прозвали «восьмерками».

Накануне вечером они сварили на кухне какао и пили его в саду после наступления темноты. Небо было бархатно-черное, усыпанное звездами. Они нашли Пегаса (перевернутого) и длинноногого Водолея. Дора клялась, что видит шляпную стойку, а Отто утверждала, что разглядела женскую грудь («большущую, совсем как у вас, Беатрис»), и тогда они принялись сочинять гороскопы. Всякое ребячество: «Шляпные стойки — постарайтесь не быть такими жесткими. Грудь — будьте осторожны, чтобы не привлекать к себе нежелательного внимания». Марианна поймала себя на том, что впервые за долгое время смеется по-настоящему, так, как смеются люди, когда чувствуют себя свободными.

Наконец Мод входит и в ее комнату, и, чтобы не смущать ни себя, ни служительницу, Марианна притворяется спящей. Она вспоминает о своих конспектах, книгах и авторучке, которые оставила вчера на столе после первого занятия с мисс Финч, переваривая глубокомысленные теории преподавательницы о Гренделе и его матери. Вернувшись в свою комнату, она сняла медальон, чтобы умыться перед ужином, и аккуратно уложила цепочку спиралью. Мод наверняка уже увидела его и, возможно, удивилась его дороговизне. Вероятно, даже взяла в руки, не удержавшись от искушения рассмотреть поближе. Может быть, сейчас она опорожняет бельевую корзину, стоящую у стола, украдкой смахивает медальон локтем и смотрит, как он зарывается в ворох грязного белья.

Марианна быстро поднимается и нашаривает на холодном полу тапочки. Мод стоит на коленях у камина, укладывая хворост шалашиком. Она фыркает и вытирает пальцы о юбку, оставляя на ней следы, напоминающие хвосты комет. Медальон лежит на столе — так, как Марианна его оставила, — и его драгоценное содержимое надежно спрятано внутри.

Позже в тот же день женщины из Сент-Хью собираются на скромный прием в колледже. В обеденном зале пахнет как в чайнике, окна запотели. Мод, явно чувствующая себя неловко в накрахмаленном фартуке и головной повязке, подает бутерброды с рыбной пастой и пирожки с джемом. Звенят чашки, гул разговоров то нарастает, то затихает, словно прибой на галечном пляже.

Теперь, когда всем стало известно, кто ее мать, остальные студентки окружили Беатрис лестным вниманием; на первом собрании клуба «Война и мир» (членский взнос — два шиллинга и шесть пенсов) Джозефина Боствик даже настояла на том, чтобы последний инжирный рулет достался именно Беатрис. Несмотря на это, присутствие матери в колледже вызывает у Беатрис неприятный холодок в животе — совсем как в те времена, когда Эдит Спаркс возвращалась домой после предвыборной кампании или заключения в Холлоуэе. Беатрис тогда пряталась от маминых внезапных перепадов настроения у себя в комнате, перечитывала «Приключения Тома Сойера» и представляла себя героиней, переживающей вместе с Гекльберри Финном все эти захватывающие перипетии.

Мама наверняка постарается изобразить безразличие, однако Беатрис понимает, как много значит для нее этот день. Но знает она и то, что за пределами Сент-Хью жизнь идет своим чередом. Матери рожают, горничные убирают, вдовы плачут, жены ходят за покупками, официантки обслуживают клиентов, а дочерям велят сидеть тихо. Большинство ее ровесниц не осознают значения этого дня. Он — лишь еще одна крошечная песчинка в ведре прогресса. Вот уже и донышко почти покрыто.

Когда мать Беатрис выходит вперед, в толпе воцаряется тишина. Эдит Спаркс начинает свою речь, только убедившись, что к ней приковано внимание всего зала. Она отлично умеет управлять аудиторией.

— Я часто спрашиваю себя, — говорит она, — если бы женщин всегда учили рисовать, лепить, издавать книги, составлять отчеты, писать, считать, переводить, экспериментировать — в каком мире мы жили бы сейчас? И сможем ли мы когда-нибудь узнать о вкладе женщин в великие научные и культурные достижения прошлого? Что нам известно о женщинах, которые выслушивали, редактировали, советовали, вдохновляли, записывали, помогали знаменитым мужчинам? О женщинах, которые были вычеркнуты из истории, вклад которых не признан и не оценен по достоинству? Я хочу сказать, что страна становится по-настоящему демократической только тогда, когда всем ее гражданам предоставляются равные возможности на самом высоком уровне.

Зал взрывается аплодисментами. Дора подталкивает Беатрис локтем, а Марианна ловит ее взгляд и сочувственно улыбается. Эдит, безусловно, фигура мощная, ей ничего не стоит воодушевить полный зал женщин. К участницам чаепития она обращается с такой же страстью, с какой взывала бы к работницам на Гайд-парк-корнер.

— Впервые у нас в парламенте есть женщина, к тому же разведенная. Женщины уже дважды получали Нобелевскую премию. И все же до сих пор находятся мужчины — уважаемые врачи, — которые утверждают, что женщины слишком эмоциональны, неспособны к рациональному мышлению, что их внутренние органы могут самовоспламениться, если женщины посмеют слишком глубоко задуматься над решением уравнения.

Зал разражается хохотом. Отто, стоящая у дверного косяка со скрещенными на груди руками, подмигивает Беатрис и изображает, как у нее взрывается живот.

— Да, страна сделала шаг вперед, но какой позор, что для этого понадобилась война. Факт очевиден: мужчины — большинство мужчин — хотят, чтобы мы оставались в подчиненном положении. — Эдит делает паузу, и аудитория кивает в знак согласия. — Женщины вашего возраста до сих пор не могут голосовать. А работницы теперь вынуждены уступать вернувшимся военным свои рабочие места. Места, на которых им платят меньше, чем их коллегам-мужчинам.

Беатрис слушает эту речь уже не в первый раз. Она знает, что мать, все сильнее распаляясь, вот-вот начнет брызгать слюной. Беатрис пристально смотрит на подбородок Эдит. Он нависает над складкой под челюстью, которая подрагивает, когда мать говорит. Слегка отвисшая верхняя губа закрывает верхние зубы. На висках вьются пряди волос — белые, седые. Мать до сих пор носит корсет — по привычке и из кокетства, хотя и говорит, что это полезно для позвоночника. Беатрис уважает ее политические взгляды, но больше не видит в ней той яркой личности, перед которой преклонялась в детстве, той, которой сейчас очарованы эти ряды запрокинутых лиц, полных надежды. За ней они не разглядят женщину, которая то отвешивает слугам оплеухи, то балует их — в зависимости от того, выспалась она сегодня или нет. Женщину, которая постоянно говорит так громко, будто у нее что-то со слухом. Женщину, которая за завтраком не даст дочери спокойно съесть тост, не спросив: «Зачем сразу два, Беатрис, зачем?» Женщину, которая выражает удивление, что дочь приняли в Оксфорд, и требует показать письмо. Женщину, которую Беатрис одновременно любит и ненавидит, которой восхищается, которую отвергает и превозносит. Родиться у такой женщины, как Эдит Спаркс, — значит вечно чувствовать себя вымотанной до изнеможения. Ее присутствие в любой комнате ощущается так остро, что не хватает воздуха. Она настолько лишена способности выражать привязанность физически, что ты вздрагиваешь, когда она прикасается к тебе.

Хотя Беатрис училась дома — ведь закрытые школы не способствуют свободомыслию, — она привыкла не видеть мать по несколько недель кряду. Вспоминая гостиную в Блумсбери, она представляет себе отца с газетой, который вслух читает ей выдержки. Сейчас она поднимает глаза и видит его. На его лице написан такой восторг, будто он слышит эту речь впервые.

Беатрис до глубины души взволнована тем, что мать хочет видеть ее на сегодняшнем митинге, где будут выступать Сильвия Панкхёрст, Дороти Петик и Мод Ройден[24]. Это важный день для женщин Оксфорда, и лондонцы должны выразить им свою поддержку — в том числе и дети. Беатрис, которой на прошлой неделе исполнилось тринадцать, с гордостью входит в здание Паддингтонского вокзала рука об руку с матерью, у всех на виду. И так ли важно, что при этом ее щиплют за руку и велят (шепотом) закрыть рот, если она не хочет выглядеть дурочкой.

Хотя в состав группы входят еще три дочери, Беатрис единственная удостоилась путешествия в обитом кожей купе первого класса. Она сидит отдельно от матери, но время от времени слышит ее разносящийся по всему вагону звонкий смех, напоминающий звук кларнета.

В ее купе оживленно беседуют две волонтерки из Женского социально-политического союза. Им поручено присматривать за Беатрис, однако они не обращают на нее никакого внимания. Мужчина, сидящий напротив, выразительно цокает языком за своей газетой, когда женские голоса переходят в визг. Беатрис оправляет на себе новое платье невыносимо яркого аквамаринового оттенка. Оборки, которыми отделаны подол и рукава, такие неуклюжие и пышные, что кажутся отлитыми из свинца.

Погода стоит на редкость жаркая, поэтому они берут такси от вокзала до центра Оксфорда. Сегодня день летнего солнцестояния, и мама говорит, что это очень символично.

— Нужно, чтобы все женщины увидели свет. Чтобы они открыли глаза и начали действовать. Если мы будем стоять в стороне, то ничего не изменится. Понимаешь?

— Понимаю, — говорит Беатрис. Ей хочется, чтобы все видели: эта девочка — нет, женщина — готова действовать.

Громадная толпа собралась там, где широкая улица сужается и раздваивается, огибая готического вида монумент. Похожий на торчащий из земли церковный шпиль, он возвышается на шестиугольном постаменте из восьми ступеней, который удобно использовать как возвышение для ораторов. Лондонская группа располагается напротив, у ограды отеля «Рэндольф». Беатрис достает путеводитель, который дал ей отец, и читает, что это Мемориал мученикам, посвященный протестантам Кранмеру, Ридли и Латимеру — их сожгли на костре неподалеку от этого места.

— Это наглядный пример того, как страх и предрассудки способны разделить то, что должно быть единым, — говорит мисс Дэвисон[25], аккуратно прикалывая к лацкану Беатрис розетку из лент — символ Женского социально-политического союза. — К тому же тут рядом стоянка кебов.

Мисс Дэвисон, подруга матери Беатрис по колледжу Сент-Хью, приехала вместе с ними. Высокая, с вьющимися волосами, заколотыми кое-как удерживающими их шпильками, с кустистыми бровями и грустными глазами. Она всегда мила, но у нее такие тонкие губы, что их почти не разглядеть, и Беатрис никогда не видела ее улыбающейся. Каждый раз, когда мисс Дэвисон разговаривает с ней, кажется, будто она в это время думает о чем-то своем.

— Я говорила твоей маме: любому делу необходим мученик, — рассказывает мисс Дэвисон сквозь шум толпы. — Кто-то, кого и через триста лет будут помнить. Это единственный способ добиться серьезного отношения к себе.

— Не забивай ей голову, Эмили, ей же всего тринадцать. — Мать поворачивается к Беатрис: — Мисс Дэвисон решила попробовать себя в роли мученицы, спрыгнув с тюремной ограды, но застряла ногой в решетке и отделалась огромной шишкой на голове. Очень глупо. — Она гладит мисс Дэвисон по щеке тыльной стороной ладони. — Мы должны быть бойцами, да. Но самоубийцами? Ни в коем случае.

Беатрис знает: мисс Дэвисон только что отбыла шестимесячный срок в тюрьме Холлоуэй за поджог почтового ящика, а в день переписи она спряталась в чулане в парламенте. Мисс Дэвисон работала учительницей, чтобы скопить денег на триместр в Сент-Хью, где и получила первую степень по английской литературе, хотя никакого диплома ей, конечно, не полагалось. Странно, что в других английских университетах женщинам дают дипломы и ученые степени. Наверное, Оксфордский университет считает, что может поступать как ему заблагорассудится, потому что он старше Англиканской церкви. Однако сегодня речь пойдет не о дипломах. Они собрались здесь потому, что все женщины должны иметь право голосовать по вопросам, касающимся их самих и их семей. Мама говорит, что их обязанность — встать на защиту женщин, которые не могут сами постоять за себя. Бездействие — это трусость.

— Мисс Журден здесь, в мантии, и мисс Роджерс тоже.

— Замечательно, — отзывается мама, как всегда воодушевленная собравшейся вокруг толпой. Она пожимает тонкую белую руку мисс Дэвисон, а затем бросает взгляд на Беатрис. — Жди здесь и позаботься о мисс Дэвисон, ей нужно отдохнуть. Я вернусь через минуту, — говорит она и, протиснувшись боком между двумя зрителями, исчезает.

Беатрис думает: может, будь она более интересной личностью, мама не исчезала бы так часто? Может, тогда она обращалась бы с Беатрис так же, как с мисс Дэвисон: спрашивала бы, как она себя чувствует, о чем думает, пожимала бы ей руку?

На улицах и тротуарах уже теснятся сотни людей. По словам мисс Дэвисон, не меньше тысячи. Толпа запевает «Марш женщин», и, как ни расстроена Беатрис тем, что она недостаточно хороша для своей матери, она тоже ощущает душевный подъем. Женщины-активистки, суфражистки, одеты в белые блузки и юбки, в летние шляпки, украшенные так, словно дамы собрались на пикник в саду. У некоторых в руках целые охапки цветов; аромат китайских лилий, пионов и жасмина витает в воздухе. К блузкам приколоты ленточки, розетки, медали, над головами развеваются фиолетово-бело-зеленые флаги. На других — студенческие мантии или красно-зеленая одежда не воинствующих суфражисток. Мать и дочь, накинув на шеи объемные хлопковые сумки, достают из них и раздают листовки, призывающие зрителей не обращать внимания на тех, кто нарушает порядок на митинге, хотя подобное кажется Беатрис почти невероятным — настолько дружелюбная атмосфера царит вокруг. Усатые бобби[26] в касках и ботинках на толстой подошве прогуливаются по периметру, сверкая пуговицами. Раскрасневшиеся от полуденного солнца, они приветливо кивают.

Стоящие парами мужчины с кожаными ремнями на бедрах поднимают огромные знамена с золотыми кистями. Беатрис хорошо знакомы начертанные на них аббревиатуры: дома их подают на завтрак, на обед и на ужин. Ее любимое — знамя оксфордского отделения ЖСПС с вышитым портретом Эммелин Панкхёрст. Ее лицо смотрит с высоты в три фута, а под ним видны слова: «Спасительница женщин». Держат люди и плакаты попроще — грубо нарисованные красками на квадратах выбеленного дерева. «Право голоса для женщин», «Не слова, а дела» — все как обычно. Один такой плакат, брошенный кем-то, прислонен к ограде неподалеку. Перевернутая вверх ногами надпись гласит: «Фортуна благоволит храбрым». Беатрис подмывает поднять плакат, но она не рискует — мама часто жалуется, что эти доски оставляют занозы.

В море женских голов мелькают канотье, котелки и кепи. Беатрис с грустью думает об отце, которому было велено сегодня не появляться. Он предлагал снять номер в отеле «Рэндольф», чтобы дочка могла наблюдать за происходящим из окна, но матери эта идея не понравилась.

К полудню цветы начинают буреть и увядать, и общий пыл слегка угасает под июньским солнцем. Мисс Дэвисон отправляется в отель на поиски воды и уборной. Беатрис присаживается на край тротуара, но ее беспрестанно задевают то сумки, то юбки, а один раз даже, кажется, замахнувшийся кулак. От земли поднимается удушливый жар, пахнущий нагретой кожей, навозом, бензином. Беатрис возвращается в безопасное место, к ограде отеля, и прислоняется к ней спиной. У нее болят ноги, и маму она не видела уже несколько часов. Впервые она жалеет о том, что пришла сюда.

Беатрис с изумлением видит, что студенты из колледжа Баллиол пытаются мешать выступающим. Из окна по другую сторону улицы несется оглушительная граммофонная музыка, а молодые люди бросают в толпу кусочки рафинада. Кто-то выдувает нестройные ноты из трубы, выглядывающей из-за штор, а несколько человек забрались на ступеньки мемориала и пытаются «выкурить» оттуда ораторов, дымя трубками. Мисс Дэвисон все не возвращается, но вскоре Беатрис замечает ее в толпе — они с мамой стоят рука об руку. Женщины смыкают ряды. Беатрис надеется, что скоро можно будет уйти домой.

К тому времени, когда на ступени мемориала поднимается Сильвия Панкхёрст, атмосфера уже накалена. Беатрис вздрагивает, видя, как из дальнего круга толпы в спины женщин, стоящих в центре, летят мелкие камешки. Женщины поначалу держатся стойко. Беатрис встревоженно оглядывается в поисках матери и мисс Дэвисон, но их нигде нет. Группа немолодых мужчин, мускулистых, в распахнутых рубашках и брюках на подтяжках, пробивается сквозь толпу, расталкивая локтями женщин с такой силой, что те шатаются, будто кегли. Это рабочие, возвращающиеся с ночной смены — может быть, с железной дороги. Они так и кипят неприкрытой яростью. Возникают стычки: протестующие начинают толкаться в ответ. Полицейские наблюдают за этим, однако ничего не предпринимают. Беатрис вновь оглядывается по сторонам в нарастающей панике. Внутри у нее все сжимается. Она одна-одинешенька у этой ограды. В голове мелькает мысль: не уйти ли в отель, как предлагал отец? Но она не может заставить себя оторвать ноги от тротуара.

— Почему фабричная работница должна получать за ту же работу меньше, чем ее муж, а придя домой, приниматься за другую тяжелую работу по хозяйству, когда его рабочий день закончен? — взывает мисс Панкхёрст. — Почему она не должна иметь возможности голосовать за тех, кто сделает ее жизнь и жизнь ее детей лучше?

Она спокойна и серьезна — опытный оратор. Беатрис слушала ее уже много раз. В голосе мисс Панкхёрст слышатся мягкость и вежливость, которые обычно успокаивают Беатрис, но сегодня — нет.

Насмешки становятся все громче:

— Что вы знаете о тяжелой работе?

— Иди домой к своему женатику, потаскуха!

— Домой, сучка!

С тротуара Беатрис видит размахивающие руки, слышит приглушенные крики и вопли. Кровь отчаянно стучит в ушах. Она оглядывается, ища глазами мисс Дэвисон или мать, но не видит никого из тех, кто ехал с ней в поезде. Тогда она вжимается спиной в ограду, вцепившись руками в железную перекладину, словно прикована к ней наручниками. В толпе поднимается паника, люди разбегаются в разные стороны. Двое мужчин взбираются на ступени мемориала и срывают розетки с груди женщин, застывших с раскрытыми ртами, — словно сердца вырывают. Мужчины хватают деревянные плакаты и швыряют их в толпу. По меньшей мере две женщины падают, истекая кровью. Раздаются крики, протестующие разворачиваются и бегут в сторону Беатрис — с раскрытыми ртами, поднятыми руками, удерживающими шляпки, высоко вскидывая колени, путающиеся в длинных юбках. Беатрис крепко зажмуривается и ждет, когда эта волна захлестнет ее.

Над ней нависает тень. Совсем рядом ощущается тепло чужого тела. Табак, жир, запах мяса… Кошка, обнюхивающая мышь в мышеловке. Беатрис вся сжимается, стараясь сделаться совсем маленькой. Невидимой.

— Вот что бывает с негодными девчонками, — произносит ей в ухо чей-то возбужденный голос.

Она приоткрывает рот, чтобы позвать на помощь, но тут его накрывают мокрые губы. Оттуда вырывается тяжелое дыхание, язык тычется в самое горло, проводит по зубам… Щетина царапает ей верхнюю губу и подбородок. Беатрис задыхается, ее мутит. Чья-то рука задирает подол платья, словно ища, за что ухватиться, а затем с силой стискивает ее между ног.

И вдруг все заканчивается — так же быстро, как и началось. Беатрис, вся дрожа, открывает глаза. Мимо проталкиваются люди: кто-то кричит, кто-то всхлипывает, кто-то рыдает в голос, у кого-то кровь течет из разбитой головы или из носа. Полицейские свистят, под ногами валяются обезглавленные цветы. Беатрис стоит, замерев, может, секунду, может, минуту, а может, час. Потом кто-то берет ее за руку, говорит: «Идем, Беатрис», и вот она уже в кебе, и лошадиные копыта стучат в такт ее сердцу.

В кебе мисс Дэвисон, закрыв глаза, клонится на плечо матери Беатрис. Эдит Спаркс с раскрасневшимися щеками взволнованно обмахивается веером. Она что-то сердито бормочет про себя, а потом поднимает глаза на дочь.

— Отчего ты плачешь?

— Я… — начинает Беатрис.

Ей хочется рассказать матери о случившемся, но она боится, как бы самой не остаться виноватой. Она вытирает слезы подолом платья, перепачканным цветочной пыльцой.

— Там был один мужчина…

Ее мать вздыхает.

— Там было много мужчин, Беатрис. Мы все их видели.

— Он говорил всякие гадости…

— И?

Веер машет быстрее.

— Я не знаю…

Беатрис разглядывает собственные ноги. Туфли облеплены увядшими коричневыми лепестками. Тут кеб дергается, и мать чуть не падает вперед. Они с Беатрис сталкиваются коленями.

— Бога ради! — рявкает мать, и лицо ее искажается в гримасе. — Ты хоть понимаешь, сколько с тобой сегодня было мороки? Зря я тебя с собой взяла.

Затем она поворачивается к мисс Дэвисон и принимается говорить с ней тихим, успокаивающим голосом.

Позже Беатрис думает — уж не померещилось ли ей это все, но в своей спальне в Блумсбери, глядя в зеркало на расцарапанную губу и подбородок, убеждается в обратном. Она никому не рассказывает об этом случае. Она понимает, что мать отмахнется, как от пустяка, а то и вовсе не поверит. Или обвинит Беатрис в том, что она, как дурочка, стояла у ограды отеля «Рэндольф» и сама позволила мужчине распускать руки.

В конце концов, бездействие — это трусость.

Отто сдерживает свое обещание устроить пикник в парке — правда, из-за Марианниных семейных обстоятельств приходится отложить его до субботы третьей недели.

На велосипеде, одолженном в Сент-Хью, — тяжелом, с длинным изогнутым рулем, — Марианна вынуждена сидеть, выпрямив спину и держа руки точно под прямым углом. Сиденье слишком высоко, а руль дрожит и вибрирует, отчего плечи ходят ходуном вместе с ним. Пару раз она чуть не упала, едва успев выставить ногу, и это досадно: ведь когда-то она немало поездила по деревне на отцовском велосипеде, хотя вот уже больше двух лет на него не садилась. Подол у нее испачкан маслом, чулки порваны в тех местах, где цепляются за педаль. Будет вечером забота — штопать.

— Ничего-ничего, Марианна, в Оксфорде все ездят на велосипедах.

— Смотрите вперед. Крутите педали. Рулите. Рулите!

Университетские парки занимают огромную территорию, длинная граница которой проходит вдоль реки Черуэлл. По периметру, в тени высоких вязов и ив, проложены известняковые дорожки, по которым Марианна уже несколько раз прогуливалась с Дорой ранним утром. Парки — излюбленное место отдыха горожан и студентов. Тут и там среди деревьев виднеются футбольные и крикетные поля. Победы и поражения в спортивных матчах разыгрываются над останками фермеров бронзового века, давным-давно превратившимися в дерн. Война еще напоминает о себе в дальних уголках, но и там овощные грядки постепенно становятся клумбами с розами, место в самолетных ангарах занимают газонокосилки, а прямоугольники вытоптанных лугов зарастают молодой травой.

Дора, самая крепкая из всех (еще бы, столько часов проводить в теннисном клубе), бежит рядом с велосипедом, а Отто стоит впереди, лицом к ним — уперев руки в бедра и наклонившись вперед, она пытается отдышаться. Отто с Дорой, конечно, ездят отлично, а Беатрис на другом велосипеде с победными криками выписывает по траве большие круги. В плетеной корзинке у нее лежит зеленый клетчатый плед, и она уверяет, что научиться ездить оказалось «легче легкого». Марианна же вся в поту. Копчик ноет. Чтобы поймать ритм, она вспоминает короткое стихотворение Теннисона — единственное, что приходит на ум в ямбическом размере. На каждом ударном слоге она давит ногой на педаль.

Марианна стрелой летит вперед, и прохладный воздух обдает ей щеки.

— Держитесь, Марианна! — кричит Отто. — Держитесь!

Укротив наконец этот редкостно неуклюжий велосипед, Марианна ждет, пока ее догонят остальные. Октябрьское солнце не особенно греет, зато радует. Запах скошенной травы с влажной металлической ноткой ощущается то сильнее, то слабее. Группки болельщиков подбадривают футболистов, бегающих в новенькой, с иголочки, форме; на эстраде с хрипами и визгами настраиваются духовые инструменты. Семьи гуляют с колясками, и Марианна впервые с тех пор, как уехала из дома, видит играющих малышей.

Одна девочка выделяется среди прочих. Ей лет десять, она сидит на скамейке и читает, а родители стоят у нее за спиной и взволнованно перешептываются. Даже издали Марианна видит, что мать ждет ребенка. Может показаться, что девочка с головой ушла в книгу, однако за все время она не переворачивает ни одной страницы. Изредка она поднимает голову, и на ее пухлом розовом личике отражается бессильная ярость.

Эта сцена напоминает Марианне другой октябрь — тогда, десять лет назад, ее отец начал подумывать о новой женитьбе. Пока он распивал чаи с эффектной молодой вдовой, миссис Крессвелл, Марианна искала себе товарищей среди других детей, тоже оставшихся без матери, вроде Пипа Пиррипа и Оливера Твиста[28]. Теперь, задним числом, Марианна понимает, что из миссис Крессвелл, получившей образование в Гиртоне, вышла бы прекрасная пасторская жена, но тогда она была вне себя от ярости и негодования. В ее представлении вдова сошла прямиком со страниц Диккенса: злобная чужачка, безжалостная тиранка, которая наверняка с ходу заведет разговоры о закрытой школе. Однажды, в попытке отпугнуть гостью, Марианна приволокла к столу кроличий череп с кишащими в нем червями, но это только раззадорило миссис Крессвелл. После этого Марианна стала демонстративно уходить с книжкой на могилу матери, не желая сидеть дома за чаем с двумя благовоспитанными одинокими взрослыми.

К Рождеству отец оставил эту идею. Сердце его к ней не лежало — по крайней мере, так хотелось думать Марианне, — и миссис Крессвелл перестала их навещать. Поначалу она еще писала им, но переписка оборвалась, когда она вышла замуж за миссионера и уехала в Индию. Не будь Марианна такой эгоисткой, все могло сложиться иначе, и отец сейчас был бы не одинок. А теперь единственное, что осталось хранить преподобному Грею, — тайна его дочери.

В конце концов девочке велят захлопнуть книгу, и она неохотно плетется за родителями к эстраде. Марианна отводит взгляд и видит, как по парку движется группа выздоравливающих офицеров в инвалидных колясках, — видимо, вышли на прогулку из близлежащего Рэдклиффского лазарета. Все они одеты в больничную одежду: однобортные мундиры, красные галстуки, белые рубашки, начищенные туфли (у кого-то одна), полковые фуражки и медали. Когда они оказываются ближе, Марианна замечает среди них паренька с прыщиками на лбу и мягкой полоской усов. Он похож на малыша в школьной форме; штанины его брюк аккуратно подвернуты и заколоты под короткими культями. У другого нет рук, а по всей груди, над сердцем, тянется ряд медалей — будто клавиши пианино. У некоторых мужчин нет явных физических повреждений, однако они безучастно смотрят прямо перед собой, и при виде этих молчаливых фигур с тусклыми глазами сердце у Марианны щемит сильнее всего. Медсестры — молоденькие, в накрахмаленных вуальках и саржевых накидках, развлекают раненых веселой бессодержательной болтовней. Марианна невольно задумывается, почему за этими мужчинами не ухаживают дома жены или матери? Но тут же напоминает себе, что не ей об этом судить.

Сопровождающая, мисс Страуд, тоже идет по парку. Ее присутствие — требование директрисы, давшей разрешение на эту прогулку. Мисс Страуд, коренастая насупленная женщина лет шестидесяти, напоминает Марианне линкор, заходящий в порт: такая же нудно-скрипучая и при этом неутомимая. Девушки, снова собравшись вместе, направляются к реке, не дожидаясь, пока их догонит темная массивная фигура мисс Страуд. Они выбирают местечко на берегу, на достаточном расстоянии от Парсонс-Плежер, где аристократы купаются голышом. Марианнин отец одобрил бы такое. Церковь Святой Марии расположена в излучине Темзы, и он сам за четверть века своего священства купался голышом много раз.

Положив велосипеды на землю, девушки расстилают плед и усаживаются лицом к реке. Обед для них приготовила Мод. Служительница, несмотря на свой хмурый вид, с видимым удовольствием выполняет поручения Отто, за что получает недурную плату. Девушки едят вареные яйца и бутерброды с ветчиной (свежей ветчиной!), пьют родниковую воду в бутылках, привезенную из Дербишира. Смотрят на лодки, посмеиваясь над парнями, которые никак не могут освоить греблю шестом. Хитрость, очевидно, заключается в том, чтобы быстро вытянуть шест из воды, а затем снова опустить и оттолкнуться. Марианна, выросшая у реки, умеет грести веслом, но шест — совсем другое дело. Это не просто вид гребли, это одна из уникальных примет Оксфорда. Сотни лет студенты здесь гоняют на лодках, отталкиваясь палками, и улыбаются хорошеньким девушкам.

Словно в доказательство этого очередная лодка едва не опрокидывается, когда гребцы вскакивают на ноги и комично кланяются Отто и Доре. «Каково это — иметь лицо, которое привлекает других?» — думает Марианна. Наверняка красивым людям жизнь дарит множество дополнительных возможностей.

Наблюдение за спортсменами прерывается нестройными криками за спиной. Обернувшись, Марианна видит мисс Страуд, замершую в нескольких футах от раненых офицеров. Один из них поднялся на нетвердых ногах со своего кресла и теперь стонет и кричит, держась за голову. Мисс Страуд стоит бледная, с приоткрытым ртом. Медсестра выставляет вперед ладонь, делая ей знак не двигаться. Мужчина срывает с себя галстук — дергает его в разные стороны, пока тот не остается в руке. Затем скидывает мундир. Пуговицы рубашки разлетаются в разные стороны, когда он распахивает ее, будто крылья. Девушки смотрят на это в безмолвном ужасе. Кто-то из пациентов смеется и отпускает язвительные шуточки. Сестры умоляют раненого остановиться, но их голоса рассыпаются эхом, не долетая до берега реки. Они пытаются взять его под руку, но он, очевидно, столь же силен, сколь и несговорчив. Брызгая слюной, он выкрикивает в небо невнятные проклятия. Стягивает брюки, с размаху перебрасывает их через голову, а затем выскакивает из нижнего белья. Ботинки с тяжелым стуком падают на траву. Тело у него худое, но безупречно сложенное, безволосое, если не считать темного пушка вокруг гениталий. Крики сменяются пением, но слов песни не разобрать — какая-то бессвязная тарабарщина. Оставшись в офицерской фуражке и носках, раненый почесывает живот и опускает взгляд на свой бледный член. Тот вначале висит вяло, но затем напрягается. Мужчина мочится по идеально ровной дуге, моча льется толчками — темная, теплая, как чай из чайника. Вокруг уже собралась толпа зрителей. Некоторые медсестры стоят в слезах, кто-то из больных, сидящих в креслах, аплодирует. Ровная янтарная струя ударяет в землю у самых ног мисс Страуд.

На мгновение Марианна забывает, где она. Ей вспоминается король Лир, срывающий с себя одежду среди бушующей бури: «Прочь, прочь, все чужое!» Затем в памяти всплывает ночь прекращения огня: гнутая монетка луны отражается в воде, руки упираются в грубую ткань, пуговицы вдавливаются в щеку…

— Травма головы, — говорит Отто, отворачиваясь, но Марианна слышит, что голос у нее вот-вот сорвется, и видит ее стеклянно-влажные глаза.

— Боже мой, да будет ли этому когда-нибудь конец? — восклицает Дора. Она засовывает костяшки пальцев в рот, и плечи у нее начинают вздрагивать.

— Не смотрите туда, милая. — Отто похлопывает Дору по руке.

— Может, пойти помочь? — предлагает Беатрис, поднимаясь на ноги.

Марианна встает следом, но помочь тут нечем.

Они видят, что на подмогу медсестрам приходят двое молодых студентов. Они хватают раненого и держат. Тот вырывается, машет руками и попадает одному из них по лицу, разбивая ему нос в кровь. Студенты кричат своим приятелям, те подбегают, и наконец раненый без сил падает обратно в инвалидное кресло. На него натягивают мундир, а нижнюю часть тела укрывают одеялом. Порядок восстановлен, и после этой санитарной процедуры день возвращается в состояние равновесия. Калеки с помощью сестер, катящих кресла, покидают парк. Ничего не заметившие гребцы все так же гоняют лодки вдоль берега. Вороны все так же кружат в вышине.

С минуту все молчат.

— Журден это не понравится, — замечает наконец Отто. — «Я вами очень недовольна, леди. Я не давала никому разрешения смотреть на пенисы!»

— Я вот посмотрела и теперь склоняюсь к тому, что мраморные мне как-то больше по душе, — отзывается Беатрис.

Отто, развеселившись, хлопает в ладоши.

— Умора с вами, Спаркс! Правда? До сих пор ни разу не видели? — Она поворачивается к остальным: — А вы?

Дора сморкается.

— Конечно. У меня ведь есть младшие братья.

— Мне тоже не впервой, — говорит Марианна. — Только, пожалуйста, не расспрашивайте.

Все три девушки удивленно переглядываются, и на душе у Марианны неожиданно становится легче.

— Неужели я одна такая? — спрашивает Беатрис.

— В кои-то веки Беатрис знает о чем-то меньше, чем остальные. Бывают в жизни огорчения, Спаркс, — усмехается Отто.

— Бедная мисс Страуд! Я должна подойти к ней, — говорит Марианна, но тут же на нее нападает смех.

Это какой-то совершенно неудержимый рефлекс — словно в организм проникла частичка того безумия, которому она только что была свидетельницей. Подруги смотрят на нее как на сумасшедшую, а потом тоже начинают смеяться. И вот уже все они заходятся в безудержном, истерическом, захлебывающемся, мучительном, щекочущем горло смехе.

К тому времени, как мисс Страуд подходит к расстеленному для пикника пледу, девушки уже сыты. Смущенные тем, что не подошли к ней, они суетливо, путано бормочут извинения. Дора смотрит, как их сопровождающая неловко усаживается на землю в своем корсете и старомодных юбках, и ей становится стыдно: они не догадались захватить с собой что-нибудь, на что она могла бы сесть. Платье мисс Страуд спереди все заляпано темными влажными пятнами мочи. От нее исходит слабый запах аммиака.

— Дать вам воды, мисс Страуд? — спрашивает Дора.

Руки у мисс Страуд дрожат. Серебряная булавка с головкой в виде цветка барвинка, приколотая к ее плечу, выскальзывает и падает на плед, похожая на какого-то экзотического муравья.

— Простите, если мы… — начинает Беатрис.

— Когда-то и я была молода. Считала, что только мой взгляд на мир имеет значение. Что я особенная, — фыркает мисс Страуд.

Дора косится на Отто — та закатывает глаза.

— Вы, возможно, смотрите на меня с жалостью, но и я смотрю с жалостью на вас. Поколение, придавленное виной, раненое поколение… — Мисс Страуд достает из сумочки носовой платок и сморкается. — Грустно, очень грустно.

— Жаль, что так получилось с вашим платьем, — вставляет Дора.

— Мы не над вами смеялись, мисс Страуд, уверяю вас, — поспешно добавляет Беатрис.

— Хотите чего-нибудь поесть? — спрашивает Марианна.

Меж тонких бровей мисс Страуд блестят бисеринки пота.

— Я ничего не хочу.

— Кажется, пора домой. — Марианна глядит на Дору, та пожимает плечами.

Отто пинает плед.

— Ну вот еще, — говорит она. — Мы же всего час назад пришли.

— Действительно, пора. Помогите мне подняться. — Мисс Страуд вытягивает руки, напоминая портновский манекен.

Дора с Марианной вдвоем ставят ее на ноги. Мисс Страуд вытирает глаза и лоб платком, нащупывает свою сумку и, шаркая ногами, идет прочь через парк.

— Она расстроилась. Пойдемте лучше за ней, — предлагает Дора, убирая еду.

То, что сказала мисс Страуд, — это же правда? Они все искалечены. Но она не может позволить себе думать так, иначе просто сойдет с ума. К тому же всегда есть кто-то, кому еще хуже. Какое право она имеет жалеть себя? Нужно сказать спасибо, что не сидит в инвалидном кресле. И все же хорошо бы однажды взглянуть на небо, на картину, на цветок и полюбоваться ими просто так, не испытывая ни ужаса, ни стыда. Но в этом дивном новом мире, как она успела понять, чувство вины растворено повсюду, неотвязное и неизбежное, как воздух.

— Завидует, ведьма старая, — ворчит Отто, хватая плед за один угол.

Серебряная булавка отлетает к кромке воды.

— Булавка… — охает Дора.

— Да бросьте вы ее, — рявкает Отто.

Зубы у нее так крепко сжаты, что на щеках подрагивают мускулы. Она поднимает с земли велосипед, запихивает плед в корзинку и стремительно катит прочь. Дора торопливо обшаривает высокую траву в поисках булавки, но не может ее найти. Она не понимает, почему Отто так расстроилась из-за преждевременно закончившейся прогулки, но собирает свои вещи и спешит за ней.

После ужина они снова, как обычно, собираются в комнате Отто.

— Думаю, мы все заслужили по бокальчику, — говорит Отто, подавая шампанское на изящных стеклянных блюдцах.

Никто не отказывается, хоть это и против правил. Выпивают по бокалу, по второму… В общем, пьют и пьют, почти без разговоров, и Дора чувствует, как приятно тяжелеют язык и нижняя челюсть.

Молчание нарушает Марианна:

— Я никак не могу перестать думать об этом бедняге.

Она морщится, делая глоток, но пить не перестает.

— А с виду был совершенно нормальный, — замечает Беатрис. Она сидит на полу и листает журнал «Пан». — Мозг — такая странная, хрупкая штука. Мой отец читал статью о человеке, у которого после войны развилось отвращение к газетам. Чуть только в руки возьмет или запах почувствует, как его дрожь пробирает от страха.

— Наверняка и с телеграммами бывает то же самое, — говорит Дора, и, хотя перед глазами у нее тут же встает образ матери в холле Фэйрвью, прижимающей к груди телеграмму, на этот раз она ничего не чувствует. Какое же облегчение — вырваться из дома после этих двух лет, разговаривать с женщинами, которые ее всерьез слушают, которые смотрят на мир совершенно иначе, чем ее мать.

— Жизнь ужасно коротка, а человеческое тело такое непрочное. Удивительно, что мы вообще еще здесь, — добавляет она, проводя указательным пальцем по выгравированному на бокале греческому меандру. Кончик пальца покалывает.

Отто поворачивается к ней, прищурившись.

— Что там происходит в вашей невозможно очаровательной головке, Гринвуд?

— Вы не беспокоитесь о том, удастся ли вам выйти замуж? — спрашивает Дора. — Моя мать только поэтому и согласилась отпустить меня сюда — потому что здесь мужчин больше, чем женщин. Сказала, что это мой последний шанс.

Этот невысказанный вопрос, долго висевший между ними, постоянно тяготил ее — и шампанское, кажется, заставило его вырваться наружу.

— Я и не хочу, — отвечает Марианна. — Теперь уже не хочу.

— Я уж лучше не выйду замуж вовсе, чем свяжу жизнь с каким-нибудь идиотом, — заявляет Отто, откинувшись в кресле, запрокинув голову и закрыв глаза.

— Если я не выйду замуж, мне придется жить с родителями, а когда они умрут, близнецы не захотят терпеть меня в доме, — вздыхает Дора.

Отто поглаживает ее по подбородку.

— К тому времени у вас уже борода вырастет.

— Не могу я жить с мамой. Не могу, и все, — признается Дора.

— По статистике, две из нас останутся старыми девами. Но я не думаю, что это будете вы, Дора, — искренне говорит Беатрис. — Слишком уж вы… цветущая.

Остальные разражаются смехом.

— Цветущая или нет, но, если верить газетам, мне одна дорога — миссионером в одну из колоний, — отвечает Дора.

— В Канаду, — добавляет Марианна и тихонько икает.

— Вам не обязательно жить с родителями, вы можете делать все, что захотите. Работать, снимать комнату, самостоятельно оплачивать свои счета. — Беатрис растягивается на полу и подкладывает под голову бархатную подушечку с бахромой. — В Лондоне многие женщины…

— А я не хочу быть независимой женщиной, — перебивает Дора. — Я хочу быть матерью, женой, хочу иметь большой уютный дом.

— Учительницей, — вставляет Марианна. — Таков мой план. У нас ведь не вечно будет пасторский доход.

— Дора, вы можете жить со мной, — предлагает Отто. — Две старые девы, поселимся в избушке в чаще леса и будем пугать детишек своим неприглядным видом.

— Да, Отто, уж вы-то такая неприглядная, смотреть жалко, — замечает Дора.

Отто посылает ей воздушный поцелуй.

— Беспокоиться надо о таких женщинах, как Мод, вот о ком, — говорит Беатрис.

— Мод тоже может поселиться с нами в избушке, — фыркает Отто.

Дора встает и тянется к бутылке, стоящей на каминной полке.

— Знаете, меня здесь не было бы, если бы мой брат остался жив. Папа и думать бы об этом не захотел, но гибель Джорджа совсем его подкосила, — говорит она, неумело наливая себе шампанское. — Как же меня злят эти правила: в комнаты можно заходить только братьям, только братья могут покатать девушку на лодке. У нас больше нет никаких братьев, черт возьми, и даже если бы мой брат захотел зайти ко мне в комнату или покатать меня на лодке, то катать было бы некого — меня здесь не было бы.

— Сядьте-ка, Гринвуд, пока не упали. — Отто усаживает ее рядом с собой на ковер.

— Мы должны использовать все возможности. Это все, что в наших силах, — говорит Марианна.

Отто заглядывает в коробку из «Селфриджес», выложенную черной папиросной бумагой, и достает оттуда расшитое бисером зеленое платье без рукавов, с глубоким V-образным вырезом и заниженной талией.

— Как вам?

Дора поглаживает слои изумрудного шелка и шифона.

— Наряд для модной красотки, — говорит она, зарываясь лицом в ткань. Материя пахнет сандалом, ванилью и деньгами.

— Возьмите, примерьте, завтра назад принесете. — Отто бросает ей платье.

Дора знает: ее мать пришла бы в ужас, узнав, что она надела на себя чужую одежду, но ее порядком утомили эти скучные провинциальные правила. Все чаще она задается вопросами: что сказала бы Отто, что сделала бы Отто? Отто — вот мерило того, на что способна новая Дора. Отто не из тех, кто живет прошлым.

— Сейчас же и примерю!

Дора с гримаской осушает бокал, идет в соседнюю комнату, стаскивает с себя юбку и блузку и накидывает платье через голову. Оно сползает вниз и застревает на бедрах. Дора пытается стянуть его тем же путем, но слои ткани путаются, бусины царапают нос и подбородок. В темноте она не может найти пуговицы. Что-то — может, как раз пуговица — зацепилось за волосы. Дора теряет равновесие и, вскрикнув, падает на кровать. Лежит, дыша сквозь ткань, пока комната не перестает раскачиваться.

Она — ярко-зеленая бабочка в коконе, переживающая метаморфозу. Но где же все-таки эти чертовы пуговицы?..

— Ну же, Гринвуд, дайте нам взглянуть, — доносится откуда-то издалека голос Отто.

— Целую вечность вас ждем, — вторит ей Беатрис.

«Влипла, влипла, влипла», — напевает про себя Дора. Через несколько мгновений ее грезы прерывают чьи-то руки, осторожно ощупывающие кокон снаружи.

— Не шевелитесь, — говорит Марианна. — Тут придется повозиться.

В пятницу четвертой недели Отто просыпается от стрельбы в ухе. Вскоре приходит и боль, отдающая от коренного зуба в десну, в челюсть и в шею. Она вспоминает, что накануне почувствовала, как во рту что-то треснуло, когда она жевала кусочек нуги, которым Беатрис угостила ее в кинотеатре. Спазмы во время месячных — ничто по сравнению с этой мукой. Больше никогда в жизни она не будет жаловаться на менструации! Отто подбирает с пола вчерашнюю одежду и влезает в нее. На столе лежит незапечатанный конверт, адресованный ей. Она вытряхивает из него содержимое. Это записка от мисс Журден — она просит Отто передать друзьям и родственникам, чтобы они пореже звонили в колледж. Даже смять ее нет сил.

Остается одно — обратиться к местному дантисту, но эта мысль приводит Отто в ужас: этак она станет похожа на их коридорную, мисс Дженкинс, у которой во рту таинственных прорех больше, чем в Стоунхендже. Вот если бы какая-нибудь из сестер — лучше всего Герти — взяла это на себя и отволокла ее к дорогому врачу на Харли-стрит… Даже маму Отто сейчас вспоминает с тоской, хотя прошло уже больше года с тех пор, как она видела ее в последний раз — на свадьбе старшей сестры. Теперь мама в Нью-Йорке, помогает Каро обустраивать дом на Пятой авеню. По словам Герти, это значит, что они тратят дикое количество долларов Уоррена в R. H. Macy и позируют для фото на благотворительных обедах. Очевидно, Каро, с ее песочного цвета кудрями и цветистыми туалетами, — звезда Манхэттена. Та самая Каро, которая во время семейных обедов жеманничала и улыбалась, а под столом пинала Отто по ногам до синяков. Та самая Каро, которая держала кукол Отто над огнем, пока их лица не начинали стекать на каминную решетку. Та самая Каро, которая почти не замечает Отто, а если замечает, то обзывает «крыской». Для нее Америка — дом родной.

Марианне хватает одного взгляда на Отто, чтобы послать Мод за аспирином и грелкой.

— Мне просто нужно отдохнуть, — говорит Отто, но это не убеждает ни Марианну, ни ее саму.

— Дантист вам нужен, — отвечает Марианна.

Она обнимает Отто за плечи и ведет обратно в спальню, а Отто боится, как бы не заплакать. Она ни слезинки не проронила с тех пор, как ушла из волонтеров, и довести ее до слез, казалось бы, не так-то легко, но в заботе Марианны чувствуется такая нежность, что она ничего не может с собой поделать.

Мод приносит новость: к дантисту их должна сопровождать мисс Страуд. Отто не видела ее со дня происшествия в парке и все еще не простила ей сорванного пикника, хотя, если быть честной, тот гнев, который она тогда испытала, был, скорее всего, проявлением чего-то другого. С тех пор как она сняла форму Добровольческого медицинского отряда[29], все, что связано с медициной, действует на нее не так, как раньше. Это трудно объяснить даже самой себе.

Мисс Страуд в нелепой коричневой шляпке, похожей на мертвого фазана, плетется вперевалку по Бэнбери-роуд — так медленно, что Марианна предлагает сесть в омнибус. Омнибус подходит, и кондуктор приглашает их подняться по лестнице. Это оказывается нелегким испытанием для мисс Страуд, потому что омнибус тут же трогается, дергаясь при переключении передач. Понятно, почему нижний этаж переполнен: на верхнем капли с нависающих над улицей деревьев летят прямо на головы, и Марианне приходится смахивать со скамейки мокрые листья. Кондуктор пожимает плечами, бросает их монеты в поясную сумку и пробивает билеты. Отто терпеть не может омнибусы. Все, которые были на что-то годны, отправились во Францию, а оттуда вернулись уже развалинами — та же история, что с мужчинами. И кому теперь охота ездить по Бэнбери-роуд в старой машине скорой помощи или в бывшей голубятне, битком набитой незнакомыми людьми, между которыми, будто вирус гриппа, витает эхо войны? Жестокая зубная боль в сочетании с выхлопными газами вызывает тошноту, и Отто, пытаясь отвлечься, сильно щиплет себя за бедро.

До Саммертауна ехать меньше мили, но Отто чувствует, как у нее дрожат ноги, когда она спускается по лестнице и, пошатываясь, выходит на тротуар. Марианна берет ее под руку. Мисс Страуд, пыхтя и охая, невыносимо медленно выбирается следом. Отто с трудом сдерживается, чтобы не ткнуть пальцем в тестообразную мякоть старушечьей щеки.

Вот наконец и кабинет дантиста. Марианна стучит в дверь узкого трехэтажного дома, и их впускает медсестра в вызывающе белом переднике. Одного ее вида и запаха лизола достаточно, чтобы Отто захотелось развернуться и начать царапать ногтями дверь, но не успевает она опомниться, как оказывается в темной приемной с зеленым линолеумом на полу. Медсестра снимает с нее пальто. Отто с трудом осознает, где находится: все кажется каким-то ненастоящим, бумажные обои словно отделяются от стен и вращаются вокруг нее. Марианна что-то негромко говорит ей, но она не может разобрать слов. Потом она ложится в кресло и вцепляется в ручки, нащупывая в коже вмятины — будто специально для ее пальцев. В голову лезут дурные мысли — те, что приходят иногда по ночам. Перед глазами мелькают синие мундиры, ржавые бинты в лотках, формой напоминающих человеческую почку, теплые судна. Вода, пролитая на подушку. Губы на ободке жестяной кружки…

— Нет, нет! — Она пытается встать с кресла.

— Не глупите, — говорит медсестра, усаживая ее снова.

— Откройте рот, — велит дантист.

Он просовывает пальцы между ее зубов и разжимает челюсти. Отто ошарашена такой вольностью. Он роется у нее во рту так, словно ищет вилку в ящике буфета. Когда волоски на его руках касаются ее губ, Отто улавливает запах карболового мыла.

— Хм, вот этот? Надвое раскололся. Придется удалять. Закись азота, пожалуйста.

За спиной у Отто слышится какая-то возня, а затем веселое насвистывание дантиста. В горле у нее пересохло, кожа на голове словно натянулась и покалывает. Хочется вскочить, убежать, но она не в силах пошевелиться.

— Держитесь за меня, — предлагает Марианна, вкладывая теплую ладонь в сжимающийся кулак Отто.

На лицо опускается резиновая маска, и Отто этому рада. Она глубоко вдыхает. Во рту появляются металлический привкус и сухость, кончики пальцев покалывает так, будто они распухли. Когда маску снимают, она чувствует, как кто-то копошится у нее во рту, как костяшки пальцев проводят по зубам. Потом ее голову и плечи отрывают от спинки кресла, чьи-то руки укладывают ее ниже. Кажется, она задыхается, но, как ни странно, ее это не особенно волнует. Треск волокон, щелчок… А потом — горячая волна боли. В углу комнаты хлопает крыльями фазан мисс Страуд. А Марианна — лебедь с длинной белой шеей.

Вечером в воскресенье, когда Марианна возвращается, уставшая, после своего второго уик-энда дома, она обнаруживает у себя на столе записку от Беатрис. К ней прилагаются смородиновая булочка в бумажном пакете и банка сгущенного молока.

Марианна тронута заботой Беатрис. Разговоры и смех подруг разносятся по всему коридору, однако она не присоединяется к ним. Ей необходимо наверстать упущенное в плане учебы и сна и к тому же провести часок-другой в спокойных раздумьях, чтобы свыкнуться с переходом из одной жизни в совсем другую.

Наутро она встречает подруг за завтраком, ожидая, что сейчас придется отбиваться от вопросов — почему у нее такой усталый вид и почему она за все выходные не прочитала ни одной страницы? Однако девушки сегодня в благодушном настроении — даже Отто, которая обычно раздражается от любой мелочи, — и делятся новостями. Мисс Бейзли перебралась в более удобный кабинет, поближе к столовой, так что ее комната теперь пустует. А еще подругам не терпится рассказать Марианне о том, как в субботу засорился туалет.

— Я грешу на Спаркс, — говорит Отто. — Система не выдержала такой нагрузки.

Беатрис фыркает от смеха.

— Я же вам объясняла — я готовилась к дебатам с Норой в комнате отдыха.

— Нам пришлось идти в седьмой коридор, — шепчет Дора. — Ужас.

— Айви Найтингейл у себя в комнате целый день ходит в красном клетчатом переднике, — говорит Отто.

Дора наклоняется ближе:

— Оказывается, она устраивает ежедневные чаепития и на студенческой кухне готовит для своих гостей тосты с анчоусами. С виду и не подумаешь, что она изучает гуманитарные науки — самую трудную специальность.

— А комната Джозефины Боствик — это что-то убийственное, — говорит Отто. — Хуже, чем у Спаркс. Дверь нараспашку, всюду раскиданы спортивные принадлежности, и запах оттуда доносится очень специфический.

— Определенно плесень, — добавляет Дора, прихлебывая чай.

Беатрис морщится:

— Я бы сказала, это ваше счастье, что вы уехали, Марианна. Как прошли ваши выходные?

— Да, мы хотим услышать все подробности о проповеди вашего отца, — усмехается Отто.

— «Не могли бы вы помолчать, Уоллес-Керр!» — передразнивает кого-то Марианна, и остальные в восторге заливаются хохотом.

Камера Рэдклиффа с ее круглыми галереями и изящным гипсовым куполообразным потолком уже стала для Марианны самым любимым читальным залом в Бодлиане. Запас книг в библиотеке колледжа невелик, а спрос на них всегда большой, поэтому по понедельникам после обеда «восьмерки» занимаются в Рэддере[31]. Жизнь у Марианны теперь насыщенная, дни полны хлопот. Она записалась в хор Баха и еженедельно сидит на репетициях произведений Пэрри и Воана-Уильямса[32] среди молодых людей, чьи приподнятые подбородки и искренность исполнения трогают ее до слез. Вместе с Дорой она продает рекламные места в «Имп», журнале Сент-Хью, выходящем раз в триместр, а когда есть время, печатает листовки для Дискуссионного клуба — в качестве одолжения Беатрис. Однако в эти драгоценные часы в Бодлиане Марианна наслаждается царящей вокруг тишиной. Эта атмосфера напоминает ей о молитве. Некоторые мужчины бросают на нее любопытные взгляды, но большинство проскальзывают по лестнице мимо или опускаются на соседний стул с таким видом, будто девушки их нисколько не интересуют, и это само по себе безмерно радует.

В шесть вечера, чтобы успеть одеться к ужину, подруги выходят из библиотеки и направляются к своим велосипедам, стоящим у невысокой металлической ограды, окружающей здание. На площади перекликаются звонкие колокола, отзванивающие время.

— Боже правый, у меня ужасный вид, — говорит Отто, утыкаясь носом в пудреницу.

После пятничного похода к дантисту лицо у нее все еще опухшее. Операция была быстрой и кровавой, и Отто, обычно такая уверенная в себе, перепугалась до смерти. По возвращении Марианне пришлось уложить ее в постель, где она и пролежала до конца дня. Реакция Отто на удаление зуба оказалась такой острой, что Марианна невольно задумывается, не стоит ли за этим что-то еще, но решает не расспрашивать. Пока Марианна не готова раскрывать собственные секреты, она не имеет права и на чужие.

— Я считаю главными виновниками вас и вашу нугу, Спаркс, — бросает Отто через плечо.

— Кстати, о нуге — я умираю от голода, — отзывается Беатрис, застегивая пуговицы пальто.

Как раз в тот момент, когда Марианна втыкает в волосы шпильку, прикалывая шапочку, из дверей Брасеноуз-колледжа, расположенного в двадцати футах от них, выбегает молодой человек в мантии.

— Помогите! — кричит он. — Пожалуйста, помогите!

Он разворачивается и, толкнув дверь обеими руками, влетает обратно. Изнутри раздаются крики ужаса. Девушки во главе с Дорой бросают велосипеды, бегут вдоль ограды, роняя шапочки, и, распахнув старинную, украшенную гвоздями дверь, влетают в Брасеноуз. Запыхавшиеся и растрепанные, они оглядываются по сторонам. Перед ними — выход в пустой внутренний двор с аккуратно подстриженным газоном. Все тихо. Из лестничного колодца шаркающей походкой выходит преподаватель с чашкой чая в руке. Он приветливо улыбается и идет дальше.

— Чем могу быть полезен, леди? — спрашивает привратник в шляпе-котелке, опуская на пол ящик с вином.

Второй привратник выходит из арки возле почтовых ящиков. Его рот едва различим среди глубоких складок на лице. Он окидывает девушек усталым взглядом и, не произнося ни слова, скрывается в помещении.

— Кто-то звал на помощь, — говорит Беатрис, показывая рукой в сторону двора.

Остальные кивают и вновь оглядываются. По задней стене вьется виноградная лоза, ее темно-красные листья подрагивают, подобно маленькой овсянке, и опадают на землю. На стене слева — синие солнечные часы, такие несуразно огромные, что и окна, и даже двери рядом с ними кажутся крошечными. Из-за угла — или, может быть, из окна, Марианне не удается определить — доносится заливистый смех. Дора тоже слышит его и жестом предлагает остальным пройти туда.

— Простите, мисс, не могу впустить вас без приглашения. У нас правила: никаких женщин без сопровождающих.

Привратник надвигает котелок еще ниже и вытягивает руки, выпроваживая девушек обратно на улицу. За его спиной раздаются шевеление и шепот, но он этого упорно не замечает.

— Уходите, леди.

Четыре девушки выходят на улицу, в надвигающиеся сумерки.

— Опять над нами подшутили, — говорит Беатрис.

Пока Дора подбирает их шапочки с мощеной дорожки, Марианна вспоминает свое унижение в день матрикуляции, когда она лежала в сточной канаве, а Дора держала ее шапочку, — просто анекдот какой-то.

— Подумать только, Эдуард седьмой тоже учился в Брасеноуз, — замечает Отто, потирая челюсть.

Дора рассказывала им разные истории о том, какие шутки шутили над ее братом в Джезусе. Наверное, размышляет Марианна, студенты всегда так себя ведут. Молодым людям нужно как-то выпускать пар. Но, вернувшись к велосипеду и заглянув в корзину, она обнаруживает, что ее сумочка исчезла. А там кошелек, расческа, авторучка и заметки для эссе, сделанные днем! Ужас, который она подавляла все последние недели, выходит из берегов и накрывает ее с головой.

— Вот прохвосты! — восклицает Отто. — Мой лучший портсигар! Тот, с собачкой.

— Они не могли далеко уйти, — говорит Дора, осматриваясь по сторонам.

На вымощенной булыжником площади царит полумрак, лишь уголок еще освещен последним лучом солнечного света.

— Они могут быть где угодно, — замечает Беатрис.

— Наверняка в колледже. У здания есть еще один вход, с Хай-стрит, — говорит Отто.

Пока остальные спорят, Марианна стоит, вцепившись руками в ограду. Кошелек, ручка, да еще сама сумка… Для ее спутниц такая потеря — пустяк, у них вещей в избытке, а ей, чтобы купить новые, придется пожертвовать большей ценностью — билетом на ближайший поезд домой.

Когда они поворачиваются, чтобы выйти на Хай-стрит, из-за угла им навстречу выбегает студент во фланелевом костюме клуба гребли. Как раз из тех, кто внушает Марианне панический страх: свежая стрижка, искусно повязанный шарф, навощенные усики. С улыбкой он останавливается в нескольких шагах от них. Беатрис шумно вздыхает, мягкие губы Доры слегка приоткрываются, а у Отто делается какой-то голодный вид.

— Прошу прощения за беспокойство, леди, но вы, случайно, не потеряли ваши сумочки?

С первого взгляда мужчина кажется Марианне очень молодым, по крайней мере моложе ее. Он, бесспорно, красив и, как она рискнула бы предположить, весьма состоятелен. Он объясняет, что кража сумок в Брасеноуз — старый трюк. Злоумышленники пролезают через окно в то время, как их незадачливые жертвы бегут к дверям. Это традиция колледжа, испытание, позволяющее прошедшим его вступить в престижный обеденный клуб.

— Позвольте мне принести вам извинения от лица Брасеноуз, — произносит юноша с поклоном. — Артур Мотсон-Браун. К вашим услугам.

Девушки по очереди представляются, пожимая ему руку.

— Откуда нам знать, что это не часть розыгрыша, мистер Мотсон-Браун? — спрашивает Отто, к которой начало возвращаться ее обычное жизнелюбие.

Марианна невольно восхищается ею. В ней есть то, что отец Марианны назвал бы «куражом».

— Бог мой, это был бы тонкий ход, но, боюсь, я не настолько хитер, — смеется молодой человек. — Подождите здесь, я посмотрю, что удастся найти.

Он бежит к зданию, стуча начищенными ботинками по камням.

Девушки неловко переминаются у входа. Марианна гулко постукивает каблуками по булыжникам — она вспомнила, что после всего этого им еще придется добираться домой по темноте.

На тротуаре под газовыми фонарями расплываются желтые лужицы, и становятся заметны следы пятничной суматохи — ночи Гая Фокса. На лужайке перед входом в Рэддер виднеется выжженное пятно — там, где толпа студентов сожгла кресло.

— Так значит, это правда, — говорит Дора, указывая на пятно.

Утром в «Оксфорд кроникл» появилось сообщение, что в пятницу вечером группа праздношатающихся молодых людей, решивших восстановить довоенные традиции, устроила на Хай-стрит беспорядки, в которых принимали участие и студентки. За завтраком только об этом и было разговоров. Марианна наверняка заподозрила бы в причастности Отто, если бы сама не видела ее вечером в постели.

Спустя, кажется, целую вечность, Мотсон-Браун возвращается с сумками, сложенными друг на друга, словно рождественские подарки. Он отдает их девушкам и объясняет, что нашел виновников в комнате отдыха. Дурачки-первокурсники, решившие показать свою удаль. Марианна осматривает свою сумочку и едва сдерживает слезы: ничего не пропало!

— Обошлось. — Отто бросает сумку в корзину велосипеда.

— Большое спасибо, что выручили нас, — говорит Дора.

Беатрис с Марианной бормочут что-то в знак согласия.

Мотсон-Браун улыбается:

— Я пригласил бы вас на чай, но, увы, правила есть правила.

Площадь уже погрузилась в темноту, однако теперь ее заполняют люди в мантиях, возвращающиеся в колледжи: Олл-Соулз, Хертфорд, Эксетер, Линкольн, Вадхэм и другие.

— Нам пора, — говорит Беатрис, но Мотсон-Браун ее словно не слышит.

Вместо этого он обращается к Отто:

— Как вам Оксфорд? Надеюсь, вы чувствуете себя здесь как дома?

— Что ж, здесь есть чему поучиться, — отвечает Отто, поднимая на него глаза.

— Ваше лицо мне, кажется, знакомо, — говорит он. — Мы уже встречались раньше?

— Вы, наверное, встречались с какой-нибудь из моих сестер. Нас четыре. — Она вяло протягивает руку и представляется еще раз: — Я Отто Уоллес-Керр.

— Так вы сестра Виты! — восклицает молодой человек. — Ой, она такая веселая! — Он поворачивается к остальным: — Сестры Уоллес-Керр разбивают сердца по всему Лондону.

Они с Отто обсуждают лондонские клубы и общих знакомых, перебрасываясь именами и названиями, будто играют в какую-то сложную игру, где каждый старается превзойти другого.

— Нам действительно пора, — твердо повторяет Беатрис.

Вдруг навстречу им по булыжникам с грохотом вылетает велосипед. Звенит звонок, скрипят тормоза. Велосипедист спрыгивает на ходу и небрежно прислоняет велосипед к стене.

— Опять сумки возвращаем, а, Моттер? — спрашивает молодой человек. Повисает пауза. Девушки переглядываются. — Не слушайте, что он вам тут заливает, леди, он сам участвует в этом заговоре.

Незнакомец награждает Мотсона-Брауна крепким тычком в плечо и скрывается за дверями Брасеноуз.

Девушки смотрят на Мотсона-Брауна, а тот смущенно пожимает плечами, вскидывает руки и улыбается, как ему, вероятно, думается, самой очаровательной улыбкой. Марианна мысленно удивляется: как это она его сразу не разгадала?

— Что тут сказать? Некоторые из нас готовы на все, чтобы познакомиться с самыми красивыми девушками в университете, — невозмутимо говорит он.

— О боже, так я и знала! — восклицает Отто и хохочет, запрокинув голову.

Марианне кажется, что она видит кровавую дыру у нее во рту.

— А по-моему, нисколько не смешно, — заявляет Беатрис.

Она подходит к своему велосипеду, бросает сумку в корзину и молча уезжает. Корзина трясется, когда велосипед подпрыгивает на камнях.

— Ох. — Лицо Отто искажается в притворно-недовольной гримаске. — Беатрис терпеть не может пропускать ужин.

— Не сердитесь, — говорит Мотсон-Браун. — Приходите как-нибудь на чай. Нам ужасно не хватает женского общества.

— Вы плохой мальчик и плохая реклама для Брасеноуз. — Отто достает из портсигара сигарету, еще одну протягивает собеседнику.

— По крайней мере, признайте, что вас это немножко позабавило, — улыбается тот и зажигает обе сигареты. — Правда, приходите.

Мотсон-Браун протягивает Отто визитку и, когда та кладет ее в карман пальто, на мгновение встречается взглядом с глазами Марианны. Он вежливо кивает ей, а затем отдает вторую визитку Доре.

Пятая неделя посвящена памятным датам, связанным с Днем прекращения огня. В кинотеатре «Скала» на Уолтон-стрит каждые полчаса показывают хронику от кинокомпании «Пате» об открытии мемориала Неизвестному Солдату.

После шести-семи сеансов Беатрис уже может пересматривать эти кадры с закрытыми глазами: гроб, накрытый британским флагом; венки — такие огромные, что каждый несут два солдата; женщины, пробирающиеся по грудам цветов к памятнику; тысячи мужчин у Вестминстерского аббатства, разом, в едином жесте, надевающие снятые шляпы.

Мать Беатрис писала, что памятные церемонии — не более чем дымовая завеса, призванная пригасить недовольство общественности. Беатрис в целом разделяет мнение Эдит Спаркс: торжественные похороны и возведенный мемориал едва ли могут искупить гибель семисот пятидесяти тысяч человек, притом что каждый десятый до сих пор не найден, — и в то же время она неожиданно для себя понимает, что не вполне согласна с матерью. Просматривая эту кинохронику в первый раз, Беатрис плакала: она вспоминала, как шла вместе с матерью за гробом Эмили Дэвисон, как у нее комок стоял в горле, люди бросали цветы на дорогу под глухой цокот лошадиных копыт. Во второй раз она плакала по своему первому преподавателю античной литературы, мистеру Ллойд-Брауну, тихому и мягкому, любившему сливовый пирог и шахматы, — он погиб на фронте, где был санитаром. Очевидно, многим это зрелище приносит утешение, да и саму Беатрис оно невольно трогает.

В субботу «восьмерки» в дружеском молчании выходят из кинотеатра и идут по Уолтон-стрит в направлении Вустер-колледжа. В воздухе ощущается холодная свежесть, к ботинкам безбилетными пассажирами цепляются бурые листья. По просьбе Беатрис компания сворачивает на Литтл-Кларендон-стрит: ей нужно забрать в Сомервиле несколько брошюр для клуба «Война и мир». Эта узкая, оживленная улица с обеих сторон утыкана всевозможными магазинами, так что тут есть на что отвлечься от кинохроники. Возле паба «Герцог Кембриджский» им встречаются приятели Отто из Ориел-колледжа. Беатрис никогда не видела их раньше, но они, как и многие оксфордцы, ведут себя так, будто вся улица должна прыгать от восторга при каждом их слове.

Однако сегодня тон задает Отто. На ней — обновка из магазина «Веббер» с Хай-стрит: синее бархатное пальто с блестящим собольим воротником.

Отто представляет их друг другу, и взгляды молодых людей скользят по девушкам, пока, как обычно, не останавливаются на Доре. Та вежливо улыбается. Один из студентов в ответ даже прикладывает пальцы к полям шляпы. По мнению Беатрис, он выглядит полным болваном, но Дора, как она успела заметить, всегда радуется мужскому вниманию, как бы по-дурацки оно ни проявлялось. Второй студент — с густыми черными бровями и подбородком как у мистера Панча[33] — подмигивает своему приятелю и с преувеличенным интересом оглядывает Беатрис с головы до ног. Приятель ухмыляется. Она не намерена обращать на это внимание.

На другой стороне улицы одноногий чистильщик обуви поставил свою будку возле продуктового магазина. Ветхое сооружение перегораживает тротуар, и продавец — толстяк в сером комбинезоне — переругивается с чистильщиком, стоя в дверях. В магазине молодая женщина, ждущая в очереди, чтобы расплатиться, перебирает монеты в кошельке. У нее вид человека, уставшего бороться. Беатрис наблюдает, как женщина озирается по сторонам, берет из штабеля уложенных на прилавке товаров какую-то жестянку и засовывает ее в карман. Затем, уже не так торопливо, берет вторую, рассматривает этикетку и возвращает обратно. За руку ее тянет ребенок — девочка со спутанными на затылке волосами, в мужской куртке с закатанными рукавами. И дочь, и мать ужасно худые. Беатрис делается неловко от увиденного, и она быстро оглядывается — не заметил ли кто-то еще? Но нет: Отто как раз рассказывает какую-то смешную историю о своей сестре Вите, и все смеются. Чистильщик наводит глянец на сапоги одного из студентов, склонившись так низко, что, кажется, вот-вот лизнет их. Женщина расплачивается за свой товар и уходит прочь по улице, дочь за ней.

Отто ворчит, что Беатрис слишком много разглагольствует о политике, но ведь и правда — ничего удивительного, что в таких городках, как Лутон, то и дело вспыхивают беспорядки и недовольство. Люди голодают. По словам ее матери, на открытии монумента Неизвестному Солдату тоже возникали возмущения, которые в кинохронике никак не отражены: протестующие заявляли, что правительство должно тратить время и деньги на живых, а не на мертвых. Если бы только Беатрис могла заставить своих сверстников понять, что для вдов, безработных и калек война до сих пор не закончилась! Ее огорчает, что многие студенты больше озабочены развлечениями, чем социальными проблемами. Но, как говорит Отто, это объяснимо: после стольких лет в роли пушечного мяса молодые люди хотят наслаждаться жизнью здесь и сейчас.

Тягостное чувство неправильности не оставляет Беатрис и тогда, когда девушки, забрав брошюры в Сомервиле, медленным шагом возвращаются в колледж. Пока они бредут по Вудсток-роуд, Беатрис отстает от остальных, а Отто тем временем рассуждает о молодых людях, которых только что встретила.

— Вита наверняка переспала с ними со всеми, она не очень-то разборчива, — говорит она. — Мой друг Тедди должен был вернуться в Ориел в этом триместре, но у него не хватило духу. Тяжелое увечье… — она показывает куда-то ниже пояса, — там.

— А мой брат должен был вернуться в Джезус, — будничным тоном произносит Дора.

— Старший брат? — уточняет Отто.

— Да. Джордж. Он вступил в Оксфордширский полк в тысяча девятьсот пятнадцатом году, в конце первого года обучения. Умер от ран в Камбре, через две недели после смерти моего жениха.

Наступает ошеломленное молчание. Дора и раньше упоминала о своих утратах, но никогда не говорила о них так прямо. Через две недели! Беатрис вытягивает шею, чтобы взглянуть на Дору, однако лицо подруги непроницаемо. Беатрис хочет что-то сказать, но подходящие слова не идут на ум.

— Мне очень жаль, — говорит Марианна, беря Дору за руку. — Какой он был, ваш брат?

— Джордж был очень веселый, очень шумный, иногда немножко озорной. Мы часто играли вместе в теннис. Казалось, ему все на свете нипочем. — Она умолкает, когда они переходят дорогу. — Мои родители никогда не оправятся после этого.

— Прямо сразу за женихом? — переспрашивает Отто. — Какой кошмар.

— Да, Чарльз тоже мог бы быть сейчас здесь, изучать право в Куинз. Он служил в Дьявольском полку. И тоже погиб при Камбре. Я познакомилась с ним, когда он был курсантом. Его собака загрызла нашего кролика. — Дора улыбается, видя испуганные лица подруг. — Он всегда был щеголем, с прекрасным голосом. Все были от него без ума.

— Удивительный человек, — отзывается Марианна.

— О да, — соглашается Беатрис.

Они молча идут дальше и сворачивают на Сент-Маргарет-роуд.

— Чарльз выступал за то, чтобы женщин принимали в университет, — говорит Дора, когда они подходят к воротам. — Он был очень современным во всех отношениях. Вам бы нашлось о чем с ним поговорить, Беатрис.

— Не сомневаюсь, — отвечает Беатрис, приятно удивленная тем, что Дора ее упомянула.

— Он нравился моему отцу, а ему мало кто нравится, — прибавляет Дора и вдруг останавливается. — О черт, я совсем забыла! — Она замирает, побледнев. — Хоккейная тренировка перед ужином! Мне надо бежать.

— Ну что ж, — говорит Отто, когда Дора торопливо исчезает. — Как раз вовремя.

Дора любит воображать, что это Чарльз лежит в могиле Неизвестного Солдата, в дубовом гробу, который сколочен из деревьев, срубленных в Хэмптон-Корте. Она вырезала из обложки «Таймс» фотографию, сделанную Горацием Николлсом[34]. На ней изображен одинокий гроб, установленный на пустом каменном полу Вестминстерского аббатства. Стулья сдвинуты в одну сторону, сквозь высокие окна льется утренний свет. Кругом царят тишина и благоговение. Там, в гробу, лежит Чарльз (Джордж — нет, Джордж похоронен на кладбище Флескьер-Хилл, у него есть надгробие) — розовощекий, аккуратно причесанный, в чистых отутюженных брюках и начищенных ботинках. Его тело принесли с развороченных минами полей Бурлонского хребта — в целости и сохранности, словно вытянутый из земли призовой корнеплод, слегка запачканный, но сохранивший безупречную форму. На крышке гроба — меч, который король Георг выбрал из королевской коллекции. Дора утешается мыслью, что удел Чарльза — лежать не с ней, а с королями. Однако другим она никогда такого не скажет. Отто фыркнула бы в ответ и привела статистические данные, Беатрис завела бы речь о возвращении солдат на родину, а Марианна корчилась бы от сострадания. Дора читала в газете, что некоторые скорбящие у мемориала прикололи к груди маки, вдохновившись стихотворением Джона Маккрея[35]. Она переписала эти стихи — «На полях Фландрии» — и спрятала вместе с вырезкой в томик «Лирических баллад». Да, она, Дора, будет хранить веру и высоко держать факел, полученный из ослабевших рук.

Марианна просыпается посреди ночи, ничего не понимая. Не сразу до нее доходит, что кто-то стучит в окно. Она с трудом зажигает свечку онемевшими, непослушными пальцами.

— Милая, я влипла. — Отто вытирает рот тыльной стороной ладони. — Забыла оставить окно открытым.

Сердце у Марианны так колотится, что она дышит с каким-то странным присвистом. Кажется, это ей, а не Отто неплохо бы присесть. Она не без труда сдвигает окно вверх и затаскивает подругу в комнату, подхватив за подмышки.

— Отто, вы могли бы поднять свое окно. Вы же его никогда не запираете. Вы очень пьяны? — спрашивает Марианна.

— Кажется, да. — Отто плюхается в кресло. — Как по-вашему, я буду гореть в аду?

Одна из ее подрисованных карандашом бровей размазалась по переносице. За воротник пальто зацепилась сережка.

— Вряд ли вас туда пустят. Снимайте ботинки, они грязные.

Отто нагибается и теребит шнурки, пока Марианна, устав на это смотреть, не опускается перед подругой на колени и не стаскивает с нее ботинки на высоких каблуках. Кожа у них невероятно мягкая — ни дать ни взять младенческие пяточки.

— Вы что, через забор лезли? — спрашивает она.

— Вероятно, — отвечает Отто.

— Вам надо прекращать это. Иначе вас выгонят.

Марианна поднимается, выставляет за дверь заляпанные грязью ботинки и вздыхает.

— Эти люди хотя бы знают, чем вы рискуете? И стоят ли они того?

Ноги Отто в одних чулках свисают с подлокотника кресла, каждый палец очерчен грязным контуром. Марианна садится напротив и прислушивается к дыханию Отто. За окном такая мертвая тишина, что кажется, будто кроме них в округе нет ни одной живой души. Вскоре Марианна начинает клевать носом, и ее неудержимо тянет обратно в теплую постель.

— Вы скучаете по маме? — вдруг спрашивает Отто.

Марианна поднимает на нее взгляд.

— Нельзя скучать по тому, кого никогда не видел.

— Если ногу отрезать, она все равно болит. Я видела, как это бывает.

Марианна устало поднимается, идет к столу, возвращается с запотевшим стаканом воды и протягивает его Отто.

Отто делает глоток.

— У меня есть мать. В Америке. Она не хочет со мной разговаривать, пока я не уеду отсюда и не выйду замуж за Тедди. Как вам такое?

Отто смеется и плачет одновременно, утирая нос рукавом дорогого пальто.

Марианна склоняется над ней:

— Выпейте воду. До дна.

— У нее привкус водопровода, — кривится Отто, однако подчиняется, а потом показывает большим пальцем на серебряный медальон, выбившийся из-под Марианниной ночной рубашки. — Мамин, да?

Марианна засовывает медальон обратно под рубашку.

— Можете спать в кресле, если хотите, но у вас есть своя превосходная кровать.

— Здесь так холодно…

— Я не покупаю уголь сверх положенного. Вы же знаете.

Марианна накидывает на ноги Отто одеяло, стараясь укутать их как можно плотнее.

— Знаете, вы очень хороший человек, — говорит Отто. — А я вот не такая хорошая.

— Отдайте-ка мне стакан и спите.

Марианна подкладывает Отто под голову подушку и со свечой в руке поворачивается к кровати. По деревянным панелям разливается янтарный свет от свечи.

— По-моему…

— Отто, я устала. У меня занятие утром.

— По-моему, да. Вы скучаете по ней.

Где-то звонит колокол, отбивая половину первого ночи. Марианне хочется шагнуть к Отто и крикнуть ей в лицо: «Мне плохо до тошноты каждый день! Я с завистью смотрю на матерей с дочерьми. Я чувствую себя полумертвой, я только и жду, когда хоть что-нибудь произойдет, я одна на всем белом свете. Так что да — можно сказать, что я скучаю по ней».

Но Марианна не собирается показывать грязную изнанку своей жизни никому за пределами Калхэма.

— Спокойной ночи, Отто, — говорит она и забирается обратно в постель.

Нет ничего веселее, чем искать решение задачки — как выйти из Сент-Хью и войти в него незамеченной. Вопреки всем своим неопределенным планам — начать в Оксфорде новую, «более осмысленную» жизнь, — Отто завела привычку тайком ускользать в город после ужина (перелезая через забор), чтобы встретиться с приятелями Виты, а рано утром забираться в окно. Вита, эта взрывоопасная смесь энергии и капризов, только что расторгла свою третью помолвку. Если верить «Дэйли мэйл», Вита — «молодая интересная штучка», разъезжающая по Лондону в поисках своего сокровища и посещающая скандальные вечеринки в тайных местах. Кое-кто из ее компании поступил в Магдален и Ориел — те самые колледжи, где популярны дешевые вечеринки под лозунгом «Приноси бутылку». Пусть спиртное дает облегчение лишь на короткое время, но все же для Отто напиться вдрызг — действенное лекарство от тех картин, что постоянно крутятся и мелькают в темных закоулках снов. Учебу она при этом не запускает, находя ее, к своему удовольствию, достаточно трудным делом, однако ее тьютор при очередной встрече передает предупреждение от мисс Журден.

— Директор беспокоится, не слишком ли вы отвлекаетесь от учебы, — говорит мисс Брокетт, держа бумагу на расстоянии вытянутой руки и щуря глаза.

Ей лет сорок, у нее густые русые волосы и нос, напоминающий лезвие ножа. Кожа на костяшках пальцев покрыта шрамами; блузка, когда-то, вероятно, белая, теперь имеет неровный серый оттенок.

— Я сказала ей, что вы одаренный математик, в чем-то даже гениальный. Но вас как будто что-то беспокоит. Вы не думали о том, чтобы заняться каким-нибудь видом спорта? В колледже сильные хоккейные и теннисные традиции.

На долю секунды Отто представляет себя на фото хоккейной команды рядом с Патрицией Клаф, с сигаретой во рту. Однако сдерживается и кивает.

— Меня просили обратить ваше внимание на то, что алкоголь в Сент-Хью запрещен. А также запрещено выходить в город без разрешения и перелезать через садовую ограду. — Мисс Брокетт прерывается, чтобы убрать на полку стопку книг о логарифмах. Затем глубоко вздыхает. — Не рассчитывайте, что мисс Журден не отчислит вас, потому что колледжу нужны ваши деньги. Она настоятельно рекомендовала мне разъяснить вам, что Сент-Хью — это не школа-пансион. Правила необходимо соблюдать.

«Бедная Брокетт, вынудили ее читать мне нотацию», — думает Отто. Она знает, что никаких серьезных доказательств ее ночных похождений нет, а на основании одних догадок Журден ничего сделать не сможет. Она оглядывает комнату, напоминающую только что свитое гнездо. Ей нравится, как небрежно откинута доска, нравится, что все вокруг покрыто тонким слоем меловой пыли. Дома у них такие комнаты в мансарде отведены для слуг.

Мисс Брокетт продолжает:

— Сюда приходят женщины, которые хотят учиться, преподавать, осваивать профессии. Они серьезно настроены и имеют в жизни цели, помимо замужества и детей. Посмотрите, чего сумела добиться мисс Нётер из Германии: она доказала, что женщины могут преуспеть в математике. Продемонстрировала, что язык цифр равно доступен для понимания как мужчин, так и женщин. — Мисс Брокетт опускает взгляд на свои руки и потирает покрытые шрамами костяшки с таким видом, будто видит их впервые. — Я пытаюсь объяснить вот что: адаптация к Оксфорду иногда проходит нелегко, но это того стоит. Насколько я понимаю, сейчас у вас стало меньше свободы. Это наверняка кажется нелепостью после того, как мир перевернулся вверх дном в погоне за этой самой свободой. — Она замечает листок бумаги на столе и бросает его в переполненное мусорное ведро. — Мы, математики, решая задачу, способны мыслить нестандартно. Мы умеем работать с неизвестными. В эпоху перемен важно иметь перед собой цель. Не позволяйте неизвестным одолеть вас. Не отступайтесь от своей цели.

Горло у Отто невольно сжимается, слезы щиплют глаза. Она мысленно подсчитывает шаги до двери — четыре.

— Если бы я могла думать только об алгебре, я бы только о ней и думала, — говорит она. — Но я никак не могу перестать…

— Что перестать, дружочек? — спрашивает мисс Брокетт.

Отто не может ответить. Она смотрит в окно, на оловянную черепицу крыши, заляпанную перламутровыми разводами птичьих экскрементов. Ее смущает такой интерес мисс Брокетт к ней. Она никогда не слышала подобных речей — ни от собственной матери, ни от учителей. Разговоры о цели, о стремлении к чему-то большему ее родители сочли бы смехотворными. В их глазах подходящая цель для Отто, раз уж она не сумела родиться мальчиком, — порхать, развлекаться, а потом выйти замуж с выгодой для семьи. Неужели это все, на что она способна? Или у нее все же есть потенциал для «чего-то большего»?

Мисс Брокетт вздыхает:

— Вы знаете, что я в дружбе с мисс Роджерс. Она до сих пор работает в совете и готовит здесь к экзаменам на степень бакалавра. Она рассказывала мне, как вы познакомились. Я ведь тоже была волонтеркой.

Отто резко вскидывает голову.

— О да, я тоже была волонтеркой, работала медсестрой в госпитале Гая. Последние два года войны.

Мисс Брокетт вытягивает руки, показывая свои шрамы. Ожоги от горячей воды. Ну конечно. У Отто у самой таких несколько.

— О! М-м-м… браво. Я не знала.

— Не скажу, что это было легко. Это было… ну, вы знаете, что это было. Я считаю, что зацикливаться на подобном вредно для здоровья, но если вы захотите поговорить об этом, мисс Уоллес-Керр, то я с удовольствием выпью с вами чаю в любое время. А если чай вас не прельщает, попробуйте хоккей. — Она смеется, видя выражение лица Отто. — Не ужасайтесь так, я же не настаиваю. Я сказала свое слово, а теперь давайте выкурим по сигарете и примемся за эту довольно каверзную задачу на доске.

После занятия Отто заглядывает в комнату отдыха, где несколько третьекурсниц коротают время до чая, читая друг другу вслух статьи из «Фритиллярии» и «Оксфорд ревью». Отто подходит к доске объявлений и приписывает свое имя на мятом листке бумаги к списку студенток, которые хотят заниматься хоккеем.

По совести говоря, ей кажется, что хуже ничего и придумать нельзя, но если мисс Брокетт хочет доказательства от противного, то она его получит.

Прямо под списком — только что прикрепленный квадратик белой карточки с неровно оторванным краем.

Когда Доре было пятнадцать лет, ее родители сняли номер в отеле «Рэндольф», собираясь навестить Джорджа в Джезусе. Семилетние мальчики-близнецы остались дома с няней, а Доре разрешили пропустить школу, чтобы она могла сопровождать мать, пока отец занят делами. Он как раз вел переговоры с издательством Оксфордского университета о печати рекрутинговых плакатов, продовольственных карточек, телеграмм, официальных бланков и прочего необходимого для армии. Его бизнес процветал, и чем успешнее он становился, тем больше портился папин характер. Хорошо, что Дора с мамой поедут к Джорджу вдвоем. Он обещал покатать их на лодке.

Все движения у Доры выходят какими-то неуклюжими, заторможенными. Сначала ей кажется, что дело в самом отеле — в толстых коврах, тонких стенах и воздухе, который пахнет так, будто до нее тут дышали еще человек тридцать. Белое платье с пышными юбками и такое же белое пальто тоже сковывают. Такой наряд выглядит слишком старомодным в Оксфорде, где царят приподнятые подолы, простые, плотно сидящие на голове шляпки, длинные и узкие силуэты. На улицах женщины делают мужскую работу: водят омнибусы, развозят на велосипедах посылки, разъезжают в автомобилях. Одежда на них простая, рабочая, но лица оживленные, голоса громкие и уверенные.

Из окна третьего этажа Дора наблюдает за студентами в мантиях и университетских шапочках, катящими на велосипедах по улице Сент-Джайлс. Кто-то болтает и смеется, а кто-то крутит педали с бешеной скоростью, словно куда-то опаздывает, одной рукой держа руль, а в другой сжимая стопку книг. Один из таких отчаянных велосипедистов сворачивает налево как раз под Дориным окном, наперерез тележке с товарами — мантия так и развевается у него за спиной.

Перейдя к соседнему окну, Дора видит, как он, небрежно прислонив велосипед к каменной стене напротив, взбегает по ступенькам и исчезает между рифлеными серыми колоннами музея Эшмола. Вот бы и ей, Доре, там побывать! Джордж рассказывал, что видел фонарь Гая Фокса, греческую урну с нарисованным шестиногим осьминогом и рисунки Микеланджело и Рафаэля. Теперь эти замечательные вещи от нее в каких-нибудь двух-трех сотнях шагов, но мама ее в музей не пускает: говорит, что пятнадцатилетней девочке не годится ходить одной, да и многие экспонаты могут оказаться для нее «неподходящими». Дора вся так и кипит от возмущения. Какая несправедливость! Какая глупость! Как могут два столь близких человека смотреть на одно и то же настолько по-разному? Это же исторические ценности!

Когда мама наконец готова, они спускаются по главной лестнице в гостиничное кафе, где слышатся звон столовых приборов и вездесущие разговоры о войне. В животе у Доры тянет, грудь стала болезненно чувствительной. Пояс впивается в талию. Мама говорит, что по возвращении ей подберут корсет. Дора представляет, как его вшивают ей прямо в кожу во время ужасающего ритуала с обнажением.

Мать, по своему обыкновению, вполголоса отпускает замечания об окружающих людях. Эти ее наблюдения сводятся в основном к распределению других женщин по категориям — кто и в чем лучше ее, кто хуже, словно не может приняться за еду, пока не установит иерархию. Дора вежливо улыбается и кивает. Ее так и подмывает сказать: «Мама, на нас все кафе смотрит — на меня с осуждением, а на тебя с отвращением. Мы здесь чужие. Мы недостаточно богаты, недостаточно образованны, недостаточно красивы для этого зала, битком набитого богатыми американцами и родителями студентов из Итона». Если мама и чувствует что-то похожее, то не говорит, а лишь язвит по любому поводу. Чаепитие выходит скучным и неприятным. Не хватает кого-то, кто, как Джордж или отец, взял бы на себя ведущую роль — уверенно, невозмутимо, властно.

До Джезуса идти недалеко, и они всю дорогу молчат. На Корнмаркет и Шип-стрит по выбеленным солнцем тротуарам прогуливаются молодые люди в форме цвета хаки. На оградах и в витринах магазинов висят плакаты, призывающие студентов идти на фронт. Может быть, их даже печатал Дорин отец, однако к их Джорджу эти призывы не относятся. Отец говорит, что Джорджу не имеет смысла записываться добровольцем: на подготовку офицеров отводится три месяца, а пока получишь назначение, может и целый год пройти. К тому времени, уверен он, уже и война закончится. Джордж принесет стране больше пользы, если получит образование.

Однако накануне за ужином Джордж признался Доре, что первый год в колледже у него не задался. Если он снова провалит богословие, то его отчислят.

— Это будет уже конец моей учебе. Видно, не очень-то я гожусь для Джезуса, Дора, — усмехнулся он. — У меня никогда не было таких мозгов, как у тебя. Тебе бы здесь учиться, не мне — правда, ты для этого, пожалуй, слишком хорошенькая. Женщины иногда сидят у нас на лекциях, если преподаватель разрешает. Ужасно умные девушки, только очень уж некрасивые. — Он наклонился ближе и шепнул сестре на ухо: — Ты отцу не говори, но я решил уйти добровольцем, не дожидаясь, когда меня отчислят. Зато потом, когда вернусь, даже если и провалю экзамен, это будет уже неважно. Героя войны-то уж как-нибудь не выгонят.

Дору всегда удивляло, что Джордж живет как будто весь нараспашку: если у него и есть какая-то внутренняя жизнь, то он ее тщательно скрывает. Никогда не приходится гадать, что тревожит брата или, наоборот, радует: он сам все выложит как на духу. Джордж легко поддается чужому влиянию, лишен воображения, ленив. Ложь слетает у него с языка с удивительной легкостью — он сам почти не замечает, что врет. И все же, несмотря ни на что, Дора в нем души не чает. Он бывает и обаятельным, и остроумным, и вообще — он ее брат.

Джордж встречает маму с Дорой на Терл-стрит, у деревянной двери привратницкой. Когда они входят в кремовые каменные стены Джезуса, у Доры начинает болеть голова, и шпильки, которыми приколота шляпка, вонзаются в кожу под тяжестью волос. Не считая дней, когда Джордж выступал в школе, и крикетных матчей, она ни разу не видела столько юношей в одном месте. Они так и вьются вокруг в своих черных мантиях, словно мухи в жаркий день. Многие пытаются поймать ее взгляд из-под шляпки — кто застенчиво, кто бесцеремонно. Что тут делать — непонятно, поэтому Дора смотрит себе под ноги и краснеет, вспотевшая и смущенная. Она остро ощущает собственное тело, грудь, талию. Тело, которое, по мнению ее матери, однажды еще сослужит ей хорошую службу. Мама словно бы гордится Дориной формирующейся фигуркой, как будто дочь приложила к этому недюжинные старания.

Джордж проводит их через аккуратный внутренний дворик, потом по узкой лестнице они поднимаются в его квартирку, состоящую из большой просторной гостиной и комнаты поменьше — спальни. Представляет им своего лучшего друга, Фрэнка Коллингема, который краснеет от воротничка до макушки и кланяется, когда Дора пожимает ему руку. Джордж здесь всеобщий любимец и держится свободно. Служитель почтительно называет его мистером Гринвудом, и Дора чувствует, как мать распирает от гордости. Никто из их родителей не учился в университете, и Дора видит, что мама взирает на этот мир богатых и привилегированных с трепетом. Тяжело смотреть, как неловко она держится; обычно-то она так уверена в себе и в своей неизменной правоте, о чем бы ни шла речь — хоть о Боге, хоть о мебельной обивке. Стены гостиной обшиты дубовыми панелями, окно выходит на задний двор и деревянную реечную крышу Крытого рынка. Дора слышит крики торговцев, стук копыт, гул моторов. Ее завораживает то, что этот академический мир, столь далекий от повседневной жизни, располагается при этом в самой ее сердцевине.

К недовольству матери, Доре понадобилось в уборную. Джордж говорит, что не может отпустить ее одну на два пролета наверх, где находятся места общего пользования, и зовет служителя Уолтерса — немолодого, лет, пожалуй, семидесяти. Тот сопровождает обеих дам через двор к лестнице, ведущей вниз, к медицинскому кабинету.

— Некоторые из преподавателей женаты, леди, ну, и матери, конечно, приезжают. Даже на кухне у нас теперь женщины работают — столько ребят ушло на войну. Мы уже потеряли сына старшего портье. Вот ведь негодяи эти немцы, — говорит Уолтерс, кивая по пути встречным.

Они идут не по траве, а более длинным маршрутом, в обход лужайки, по вымощенной дорожке. Дорина мать замечает, в каком безупречном порядке содержится газон.

— Иногда случаются неприятности. Несколько лет назад ночной привратник поймал здесь пасущуюся овцу. И суфражистки как-то приходили, по всей траве газеты раскидали. Прямо посреди газона пытались костер разжечь. Казначей[36] был в бешенстве. Но потом началась война, и таких происшествий поубавилось.

— Выходит, и от войны есть польза, — говорит мать. — Ужасные женщины.

Уолтерс отпирает медицинский кабинет и оставляет их. Уборная темная, прохладная, аккуратно выложенная кремовой и темно-синей плиткой. Дора рада хоть на несколько минут остаться в одиночестве, пусть мать и поправляет шляпку перед зеркалом всего в нескольких шагах от нее. Стянув панталоны, Дора обнаруживает, что они все в крови, правда, при ближайшем рассмотрении это скорее похоже на какую-то ржаво-коричневую слизь. Хорошо еще, что она села, потому что ноги у нее тут же слабеют. Так, значит, вот это и есть менструация? Почему-то Доре казалось, что она сумеет избежать этой ежемесячной неприятности. Принадлежи она к другой культуре, ей теперь пришлось бы сидеть в темной комнате и носить чадру — по крайней мере, так говорила учительница, под присмотром которой они играли на школьном дворе. В один дождливый день, года два назад, она собрала всех в гимнастическом зале и под общее хихиканье и испуганное замешательство стала показывать, как пользоваться гигиеническим поясом, как прикалывать к нему безопасными булавками хлопковую салфетку. Она рассказала, что под одежду можно надевать для защиты резиновый фартук. Что в это время лучше не купаться, не путешествовать и не вести слишком активный образ жизни. Объяснила, как ночью уберечь постельное белье от пятен и как сделать так, чтобы муж ничего не заметил. Большинство девочек, в том числе и Дора, до этой беседы даже не подозревали, какой удел им уготован. Как же так вышло, что она ничего об этом не знала? После Дора еще долго смотрела на любую взрослую женщину другими глазами, гадая, не течет ли из нее кровь прямо сейчас.

Дора промакивает кровь жесткой лощеной бумагой и засовывает листок между ног. Уже через несколько секунд края начинают царапать нежную кожу. На ней белое платье — значит, нужно переодеться, прежде чем идти кататься на лодке. В ужасе Дора понимает, что придется рассказать обо всем матери.

— На лодку тебе сейчас никак нельзя. Придется сегодня в номере посидеть. Отведем тебя в отель по дороге. Я пошлю горничную купить все что нужно. Ох, Дора! Надо же так. До чего невовремя.

Они возвращаются в «Рэндольф», где лицом к лицу сталкиваются с отцом. Дора видит, как мать шепчет ему что-то, и на лице у него отражается ужас. Ее провожают в номер и велят лечь, если она почувствует недомогание. В окно она видит, как родители и Джордж забираются в конный экипаж. Они над чем-то смеются, и Дора замечает, что Джордж уже стал выше отца ростом. Интересно, что может случиться, если она выйдет из холла отеля, перейдет через дорогу и купит билет в музей? Остановит ее кто-нибудь или нет?

В дверь стучат. Горничная со скучающим выражением на лице протягивает Доре пакет из аптеки, завернутый в коричневую бумагу. Внутри — коробка с шестью многоразовыми льняными салфетками, баночка с булавками, гигиенический пояс самого маленького размера, гигиенический фартук «Юная мисс» и пара гигиенических ночных панталон. Как только горничная уходит, Дора вскрывает упаковки, высыпает их содержимое на кровать и морщит нос от горького запаха, напоминающего марципан. Она не сразу соображает, что делать с поясом, немного похожим на мужские подтяжки. Надевает его, снимает, чтобы отрегулировать лямки спереди, снова надевает, а затем прикалывает булавками салфетку. Затем повязывает под темно-синюю юбку фартук и прохаживается по комнате, чувствуя, что не в состоянии ни на секунду забыть об инородном теле между ног. Что же теперь делать? Так и сидеть в этом душном номере и ждать, пока не вернется мать, — а это может занять несколько часов? Вот это и есть ее удел?

Торчать дома по неделе каждый месяц в этом поясе, будто лошадь в путах? Глаза у Доры вспыхивают от негодования, и она скидывает туфли так, что они летят через всю комнату. Затем сгребает в кучу коробки вместе с аптечными инструкциями и рвет на тысячу мелких кусочков, которые рассыпаются по полу, словно пепел.

В одно пасмурное утро на шестой неделе занятий Дора получает приглашение для «мисс Гринвуд и ее подруг» на чай в Джезусе — от одного из друзей ее брата, Фрэнка Коллингема. Письмо, которое Дора читает, прислонившись к каминной полке, написано превосходным почерком с завитушками, кобальтовыми чернилами. Очевидно, мистер Коллингем узнал ее, увидев на Терл-стрит. Она помнит его: тихий молодой человек с прекрасными манерами, сын врача, к которому благоволила Дорина мама. Он поступил на службу вместе с Джорджем и вместе с ним проходил офицерскую подготовку. Джордж часто упоминал Фрэнка в своих коротеньких письмах, и то, что Фрэнк вернулся домой и учится на медика, несколько утешает Дору (хотя это утешение с примесью горечи).

Мисс Журден разрешает девушкам принять приглашение, если с ними будет сопровождающая. Мисс Кокс соглашается на эту роль при условии, что на обратном пути они заглянут в «Блэквелл» и вместе просмотрят полки с детективами. Мисс Кокс нравится Дора, она считает ее «самой многообещающей и благовоспитанной из всех» и даже подарила ей сшитую своими руками сумку лавандового цвета — к немалому веселью остальных.

Мистер Коллингем занял для них отдельную столовую на первом этаже парадного корпуса. Здесь удивительно уютно: стол сервирован начищенными серебряными приборами, вокруг камина расставлены зеленые кожаные кресла. Отдав служителю пальто, Отто со скрипом опускается в одно из них. Дора снимает перчатки и греет руки.

— Д-д-добро пожаловать в Джезус, — приветствует их мистер Коллингем с неуклюжим полупоклоном, памятным Доре с давних пор.

Он на пару дюймов ниже Беатрис, коренастый, с темными вьющимися волосами и сильным заиканием, которого при их последней встрече еще не было.

— П-п-пожалуйста, называйте меня Фрэнком, — говорит он и представляет двух своих друзей.

Когда они пожимают руки, Фрэнк задерживает в своей ладони Дорины пальцы чуть дольше, чем следовало бы.

— Я узнал вас, п-п-потому что вы очень похожи на своего б-б-брата, — тихо объясняет он, и Доре это одновременно и приятно, и грустно.

— Фрэнк не сказал вам, однако он звонил еще в два женских колледжа, пока не отыскал вас в Сент-Хью, — сообщает его приятель, и все смеются, а Фрэнк краснеет.

— Как вам Оксфорд? — спрашивает он. — Мне кажется, большинство парней в восторге от п-п-прихода дам. А те, кто д-д-до сих пор колебался, с облегчением видят, что не все из вас — воинствующие суфражистки, мечтающие сжечь Оксфордский союз д-д-дотла.

— О, мы это скоро сделаем, если он не откажется от своих идей и не начнет принимать женщин, — радостно заявляет Беатрис. — Мне ужасно хочется туда вступить.

Фрэнк хлопочет вокруг гостей, пока те греют ноги у камина.

— Я могу д-д-достать вам билеты на галерку. Дебаты в палате по четвергам всегда интересны даже для тех, кто не любит п-п-политику, — говорит он, поглядывая на Дору.

На стенах висят весла с именами гребцов и датами побед. Под ними — довоенные фотографии футбольных и крикетных команд: спортсмены в безупречной экипировке стоят со сложенными на груди руками на парадном дворе. Дора задумывается, многие ли из этих игроков еще способны скрестить руки на груди, не говоря уже о том, чтобы играть в футбол.

— Мы были бы рады, если бы вы присоединились к театральному клубу Джезуса, если вас это интересует, — говорит Фрэнк. — Может быть, вам удастся п-п-получить разрешение?

Он бросает взгляд на мисс Кокс, что-то читающую за столом.

— А что вы ставите? — спрашивает та, не поднимая глаз.

— «Пеструю ленту». По Конан Дойлу, — отвечает один из студентов.

— Ой, какая прелесть! — внезапно оживляется мисс Кокс. — Я обожаю Конан Дойла, но, боюсь, это невозможно. Придется вам искать исполнителей на женские роли в своем колледже.

Входят два служителя с полными подносами нежнейших пирожных и аккуратно нарезанных бутербродов.

— Чай! Вот чудесно! — восклицает мисс Кокс. — Смотрите, девушки, кексы баттенберг[37]! Я таких с четырнадцатого года не ела.

Молодые люди переглядываются и улыбаются.

После чая Фрэнк некоторое время мнется, нервно стискивая руки, но затем наконец встает из-за стола и обращается к Доре.

— Мисс Гринвуд… Д-д-дора… я п-п-пригласил вас сюда отчасти… только отчасти… потому что хотел показать вам кое-что связанное с Джорджем. Но я не хочу д-д-доставлять вам неприятных переживаний. — Он снова делает свой странный полупоклон. — Я ужасно любил Джорджа, вы же знаете…

— Я хочу видеть это, что бы это ни было, — отвечает Дора.

Она чувствует тянущую боль в животе, и это напоминает ей о том дне, когда она была здесь в последний раз. Наверное, женщина никогда не забывает, при каких обстоятельствах у нее началась менструация. Именно тогда Джордж познакомил ее с Фрэнком, и вот они снова встретились в этом же месте. Какая-то странная симметрия.

— Наверное, будет лучше, если ваши п-п-подруги пойдут с нами.

Он ведет девушек через парадный двор в пустую приемную, которая, как он объясняет, отныне станет Мемориальной комнатой. Окна открыты, и после тепла камина холод кажется обжигающим. В другом конце помещения мужчина в серой кепке и комбинезоне трудится над прикрепленным к стене куском дубовой обшивки. Он шлифует его, делая рукой длинные махи сверху вниз, будто чистит лошадиные ноги. Рядом с ним разложены в ряд чистые кисти, стоят мятые банки с лаком и скипидаром. Облачка пара, вырывающиеся из его рта, смешиваются с пылью от шлифовки. У другой стены стоит что-то похожее на большую картину, накрытую тонкой материей. Девушки останавливаются возле нее и дышат на руки, дрожа от холода.

— Ее откроют в январе, — говорит Фрэнк. — Но я п-п-подумал, что вы захотите увидеть раньше.

Он откидывает ткань телесного цвета, и перед их взорами предстает еще один фрагмент дубовой обшивки, который тоже повесят на стену. Высотой почти с Дору, он состоит из шести квадратов: три сверху, три снизу, и на каждом — рельефная панель с выгравированными именами. В центральном квадрате сверху надпись: «Никогда не забудем. Студентам и преподавателям колледжа Джезус, отдавшим свои жизни в войне 1914–1918 годов, от их преемников. Январь 1921 года». В списке человек шестьдесят, не меньше, и среди них одних только Джонсов пятеро. Дора и забыла, что у этого колледжа валлийские корни. Когда Джордж пришел сюда, половина студентов были валлийцами, и многие из них готовились стать священнослужителями. Дорин взгляд скользит по именам, до последнего избегая первых трех квадратов. «Это всего лишь буквы на дереве, — твердит она себе. — Буквы мне ничего страшного не сделают». Она начинает читать имена подряд, с самого начала: Алдерсон, Аллан, Андерсон, Армстронг… — пока не доходит до двадцать пятого.

И вот оно. Д. П. Гринвуд.

Дора чувствует, как ее с двух сторон подхватывают чьи-то руки, словно подстраховывая, чтобы она не упала. У нее ломит в висках. Все это не то ужасно, не то прекрасно — она сама не знает.

— Много наших, к сожалению, — говорит Фрэнк, глядя себе под ноги.

— Такая страшная потеря, — отвечает Беатрис.

Дора молчит. Когда-то она завидовала брату — из-за того, что он мужчина. Сейчас она безмерно рада, что она сама не мужчина.

— Спасибо, что показали нам, мистер Коллингем, это очень мило с вашей стороны, — говорит Марианна.

— Очень любезно, правда, Дора? — вторит Отто, подталкивая ее локтем.

— Да. — Дора поворачивается к Фрэнку и протягивает ему руку.

Он пожимает ее и выдыхает длинное белое облачко.

Университетской кошке нужно где-то рожать котят.

Последний помет, найденный в сарае для инструментов, — еще слепые комочки на разъезжающихся лапках — был утоплен садовником. По указанию директора он отнес их, копошащихся в угольном мешке, к реке у парка и зашвырнул на глубину, в заросли осоки. Старый кирпич, засунутый в тот же мешок, довершил дело. Садовник поглядел на пузырьки, едва потревожившие поверхность воды, посетовал, что такой отличный мешок пропал зря, и вернулся на велосипеде в Сент-Хью.

Теперь кошка опасливо обходит всех мужчин стороной, но ей нужно делать свою работу. Чтобы прокормиться, приходится охотиться на мышей и крыс, которых полно в пристройках и подвалах колледжа. Время от времени кошка избавляет от них и жилые дома на соседней улице.

Некоторые студентки умиляются тому, как она прячется у них под юбками и с мурчанием трется о ноги. Это обычная беспородная кошка, обладающая, однако, изысканным лоском норковой горжетки. Она взяла моду забираться на окно Марианниной комнаты и мяукать, пока ее не впустят. Однажды попыталась проделать тот же трюк с Дорой, но получила отпор в виде стакана воды. Дора любит свежий воздух, однако к животным никаких теплых чувств не питает.

Когда кошкин живот вновь раздувается, но она продолжает, хотя и с трудом, охотиться, Марианна позволяет ей устроить гнездышко в шкафчике под умывальником. Она жертвует ей старое полотенце и остатки яиц и крольчатины от обеда. Сэкономив на покупке хорошего чая и одолжив шерсти для штопки, она выкраивает деньги, чтобы сходить к мяснику на Норт-Парад-авеню и купить безумно дорогих ломтиков печенки и почек — по ее мнению, весьма полезных и питательных. Дело того стоит: кошка жадно, с чавканьем, жует и заглатывает мясо.

Через несколько дней она производит на свет шесть курносых шариков с затянутыми сморщенной кожицей глазами. Марианна протирает гладкую мокрую шерстку котят фланелевой тряпочкой и прикладывает их к соскам матери. Двое оказываются мертвыми, и Марианна, завернув недосформированные тельца в газету, кладет их на решетку камина: она не знает, что еще с ними делать. Пока она разводит огонь, малыши сосут молоко. Их крошечные лапки сжимаются и разжимаются на раздувшемся животе кошки-матери.

Отто с Дорой с отвращением смотрят на диких детенышей («Хищники, Марианна, хищники!»), зато Беатрис зачарована и инстинктивным стремлением животного выкормить своих детенышей, и тем, как они, в свою очередь, ждут этого от матери. Она опускается на колени в дверях и наблюдает за кормлением, не обращая внимания на подозрительные взгляды кошки. Марианна поручает Беатрис присматривать за котятами в выходные, пока она будет в Калхэме, и решает, что, как только малыши начнут есть сами, она как-нибудь заберет их в пасторский дом.

Приходу Святой Марии как раз необходим мышелов, и Марианна знает, что котенка там будут любить всей душой. А остальным найдут приют отцовские прихожане.

Котятам нужно побыть с матерью не меньше месяца, и Марианна просит Отто поговорить с Мод. Отто имеет на служительницу особое влияние, поскольку не жалеет чаевых и вообще привыкла давать указания слугам. Сговориться с Мод обычно нетрудно, если только сегодня не ее черед мыть полы, да и Отто, вероятно, приплатит ей, чтобы она закрыла глаза на присутствие котят, — однако по такому случаю Марианна готова не замечать, что осталась в долгу.

Первые недели оказываются нелегкими, но, пока котята сидят в коробке, с этими хлопотами можно управиться. Марианну все время неудержимо тянет к ним: она прижимает их к себе, утыкается носом и ртом в их крошечные мягкие грудки. Иногда они засыпают у нее на руках, отчего в груди разливается дурманящее тепло. Спустя месяц котята — все черно-белого окраса — становятся подвижнее и вскоре уже раскачиваются на занавесках, как пьяные акробаты. Марианна боится, как бы однажды не найти их мертвыми во дворе, но окно должно оставаться открытым. Коврик она свернула, и малыши писают и какают под кровать, да и на кровать тоже. У Марианны уже не хватает на них ни времени, ни газет.

В понедельник, вернувшись из Бода, где она с обеда до вечера делала заметки о «Жемчужном поэте»[38], Марианна не без опаски открывает дверь в спальню и обнаруживает, что она пуста. Что случилось — непонятно: то ли кошка утащила котят через окно, то ли их кто-то забрал. Ни в велосипедных сараях, ни во дворе, ни в саду — нигде ни следа.

Мод говорит, что знать ничего не знает, и снова принимается за мытье пола: вода выплескивается из ведра, когда она погружает в него щетку. Марианна сердито плачет в подушку, чувствуя, как ее красивые волосы липнут к губам и щекам, но скандал устраивать не решается. Наутро она видит в саду кошку-мать, крадущуюся за дроздом. Ее, судя по всему, ничто не тревожит, и на зов она не идет. В ящике для бумаг Марианна находит письмо от мисс Журден.

Вечером Марианна сует это письмо в камин вместо растопки и сидит в своей комнате в одиночестве, лелея в душе горечь и обиду.

В конце шестой недели она отправляется в очередную поездку домой. Мисс Страуд, как обычно, сопровождает ее. Выйдя из переполненного омнибуса и отстояв очередь за билетом, обе они в угрюмом молчании смотрят, как поезд до Дидкота, отправляющийся в два пятнадцать, вползает на станцию. Вьется густой дым. По мановению свистка кондуктора двери с грохотом распахиваются, и выходящие пассажиры смешиваются с ожидающими на платформе. От горячего шипения двигателя и шума разговоров у Марианны звенит в ушах. Кто-то дергает ее за рукав, она оборачивается и видит в толпе знакомое лицо. Не успевает она ничего сказать, как Мод сует ей в руки корзинку для пикника и знаком просит наклониться поближе.

— Это все, что я могла сделать, — просто говорит она и скрывается в людском море.

Марианна кивает в замешательстве, но Мод уже исчезла.

— Идемте, — говорит мисс Страуд. — У меня сегодня много дел.

Сидя в вагоне третьего класса с корзинкой на коленях, Марианна смотрит, как вокзал и канал размываются вдали, превращаясь в почтовую открытку. Напротив нее сидят мать и сын. Мальчик маленький, лет пяти-шести — в том возрасте, когда поезда еще приводят в восторг. Он жмется к маме, а та показывает ему что-то интересное в окне и шепчет на ухо.

Марианна прижимает корзинку к груди, чувствуя внутри знакомое шевеление. Она приоткрывает на дюйм плетеную крышку и заглядывает в щелку. Раздается пронзительное и чистое, словно чириканье птички, мяуканье. Мальчик оборачивается, широко распахивая любопытные глаза.

Они вместе видят, как из корзинки вылезает кошачья лапка и хватает когтями воздух.

Четыре девушки сидят лицом друг к другу в полумраке. Все так, как и задумывала Отто, хотя после она будет удивляться, с чего эта идея вообще пришла ей в голову. В свете свечей, расставленных по комнате, пальма в горшке отбрасывает тень на стену; задернутые шторы эффектно развеваются перед открытым окном. В знак уважения к древним грекам зеркало завешено, чтобы ничью душу туда случайно не затянуло. Отто разливает кларет, который ее отец анонимно прислал на прошлой неделе. А еще она купила грампластинку с записью элгаровского «Духа Англии». Сегодня у нее «вечер вина и ду́хов».

— А почему призраки — это всегда люди с положением? — спрашивает Беатрис, усаживаясь за стол и покачивая в руке бокал. — В библиотеке Сент-Джонса живет архиепископ, который бодает студентов головой. В Боде Карл Первый стаскивает книги с полок. А вот женщин, которые выносят ночные горшки, никто нигде не видел.

— Мисс Кокс уверяет, что слышала, как по Нью-Колледж-лейн скачут всадники, — говорит Марианна. — Должно быть, звук сохранился в камне.

— Теория каменной ленты, — замечает Беатрис, ни к кому в отдельности не обращаясь.

— Не очень-то верится, — фыркает Отто. — Мисс Кокс глухая, как бревно.

Марианна хихикает. Ее длинная шея покраснела, закатанные рукава блузки обнажают усыпанные веснушками руки. Обычно она осторожна в отношении спиртного, но сегодня призналась Отто, что не отказалась бы от «бокальчика вина» после трудной недели, в которую с ловкостью жонглера уместила два эссе, перевод с англосаксонского, чаепитие и два концерта хора Баха.

— Я читала, что больше всего привидений водится в Гластонбери, — сообщает она, пока Отто в третий раз наполняет ее бокал. — И еще апостол Павел зарыл там святой Грааль.

Дора смеется.

— Но вы-то, конечно, в это не верите? Вы же дочь викария.

Густые темные волосы Доры сегодня распущены и рассыпаются по плечам. Она напоминает Отто женщину с гранатом с той открытки, что стоит на каминной полке у Марианны. По словам Марианны, художник написал целую дюжину вариантов одной и той же картины, и все они немного отличаются друг от друга, но ни один из них не может считаться окончательным. «Вот это прямо про Дору, — думает Отто». Дора сегодня она на удивление деловита и держится как классная староста. Она потеряла двух близких людей и поэтому, наверное, лучше всех прочих разбирается в вопросах загробной жизни.

— Нет, не верю. Не совсем, — отвечает Марианна. — Но ведь могут же существовать духи и вещи, которых мы не видим, как не видим, например, болезни или радиоволны? Вы так не думаете?

— И электричество, — добавляет Беатрис.

— Может быть, и духи существуют, — продолжает Марианна, — а мы просто не умеем с ними взаимодействовать.

Она делает еще глоток вина и морщится так, будто ушибла мизинец на ноге.

Отто постукивает по голове костяшками пальцев.

— Не нравится мне мысль, что в воздухе витают какие-то духи. Не хочу вдохнуть в себя кого-нибудь, тут в себе-то поди разберись.

Но Марианна не сдается:

— Есть книга одного ученого, который утверждает, что его умерший сын общался с ним с помощью газа — простого эфира.

— Да, и офицеры на небе пьют виски и курят сигары, я знаю, — говорит Дора. — Мама тоже читала эту книгу и потом целую неделю плакала. Мне хотелось бы, чтобы это было правдой, очень хотелось бы.

Беатрис вздыхает. Вот почему такие книги бьют рекорды продаж: они дают надежду.

— Простите, Марианна, можете считать меня занудой, но никто не может воскреснуть из мертвых.

— Кроме Иисуса, — замечает Отто, поднимая бокал.

Беатрис повторяет ее жест.

— Королева Виктория любила поболтать с Альбертом, что, по-моему, довольно странно для главы церкви.

Марианна медленно подносит к губам свой медальон.

— Кажется, Патриция говорила, что мисс Журден верит в привидения? А она ведь очень, очень религиозна.

— Ну-у-у, Патриция, — фыркает Отто.

— Мисс Журден увлекается мистикой, — уточняет Беатрис. — Высшие состояния сознания, трансы….

— Может быть, именно так она узнает обо всем, что здесь происходит, — смеется Отто. — А теперь, пожалуйста, допивайте.

Отто убирает пустые бокалы и кладет на освободившийся стол тонкую деревянную дощечку, которую экономка передала ей из дома по ее просьбе. На ней параллельными дугами идут ряды букв от A до M и от N до Z, а под ними слева направо — цифры от 0 до 9.

— Из этого когда-нибудь выходил толк? — спрашивает Марианна, проводя пальцами по буквам.

— Мы только один раз пробовали, — говорит Отто. — Муж Герти мешал своими дурачествами. Заставил дух написать: «Поцелуй меня, Герт!».

Она со стуком кладет на доску деревянную планшетку-указатель и усаживается на стул. От свечей у них над головами расплывается дымка, угли в каминной решетке уже превратились в белые шарики пепла. Девушки сидят вокруг маленького столика так тесно, что Отто улавливает кисловатый запах изо рта Беатрис и кокосовую нотку от только что вымытых Дориных волос.

— Запустите кто-нибудь снова мистера Элгара, — говорит она. — Пора приступать к воскрешению мертвых.

Беатрис никогда раньше не гадала на спиритической доске — ее родители не любители салонных игр. Вечера в Блумсбери она проводила в своей комнате в одиночестве за чтением или рисованием, не считая редких выходов на ужин или в театр. Даже когда ей исполнилось восемнадцать и она работала добровольцем-машинисткой в последний год войны, ее редко кто-то учитывал в своих планах. А теперь она сидит в тесной компании подруг и спустя каких-то семь недель после их неожиданного похода в чайную уже не испытывает никакой неловкости. Она с восторгом смотрит, как кончики их пальцев, таких разных — тонких, в чернильных пятнах, с обгрызенными или обломанными ногтями — сходятся в центре указателя, напоминая самые разные символы: то знак плюс, то звезду компаса, то крест, то четырехлистный клевер. Стараясь сосредоточиться, девушки почти касаются друг друга головами.

— Слушайте, — говорит Отто. — Будет лучше, если мы все станем двигать указатель одной рукой. Марианна, двигайте правой. Иначе так и будем пихаться локтями.

Они поджимают локти, толкают указатель, удивленно вздыхают, забавляясь этой игрой. Ничего не происходит.

— Сосредоточьтесь. Не давите так сильно. Расслабьте пальцы, — командует Отто.

Когда разговоры смолкают, Беатрис охватывает секундное беспокойство, словно она наблюдает сцену из мира духов, о котором только что говорила Марианна. Но она тут же приходит в себя, вместе с подругами прижимает планшетку кончиками пальцев и склоняется над доской. Должно быть, это все Элгар. Реквиемы всегда наводят на нее ужасную тоску.

Указатель пару раз чуть заметно вздрагивает, однако не двигается с места. Кажется, будто они все толкают его в разные стороны с одинаковой силой.

Неожиданно из шкафа раздается страшный лязг, и все с криком вскакивают. Но это всего лишь будильник Отто, который она завела специально, чтобы попугать их. Отто заливается смехом: она и сама перепугана не меньше остальных. Дора встает и опускает оконную раму. Огонь в очаге понемногу гаснет, сквозняк пробирается из-под двери и прихватывает за лодыжки.

— Скоро нам понадобится еще уголь, — говорит Дора, вновь усаживаясь на место.

— Я не чувствую пальцев ни на руках, ни на ногах, — шепчет Марианна.

Наконец указатель начинает уверенно скользить по доске. Ощутив его шевеление под пальцем, Беатрис на мгновение пугается, но потом с улыбкой догадывается: это наверняка проделки Отто. Хозяйка комнаты принимается насмешливым голосом призывать духов и крутить головой, как медиум.

— Какая там буква? Я не вижу, — волнуется Беатрис, когда их пальцы останавливаются. Доска перед ней лежит вверх ногами.

— Не наклоняйтесь так, Спаркс. Свет загораживаете, — говорит Отто.

— Похоже на C, как вам кажется, Марианна? — спрашивает Дора.

Марианна кивает:

— C.

— Выходит… Charles? Чарльз? — предполагает Дора. Ее это забавляет.

Марианна смотрит на нее.

— Может, хватит? По-моему, лучше прекратить.

— Ни за что! — возражает Дора.

Они снова кладут пальцы на планшетку. Деревянная дощечка быстро и уверенно скользит к нижнему ряду и останавливается на второй букве: O.

— Значит, не Чарльз, — говорит Дора, кривя уголок рта, и откидывается на спинку кресла.

— Привет, Колин или Констанс, вы здесь? — спрашивает Отто, поднимая ладони.

— Констанс — это имя моей матери, — говорит Марианна.

Отто приподнимает брови, глядя на Дору.

Беатрис легонько похлопывает Марианну по руке.

— «Ко» может означать «командир» или «комендант», — говорит она.

— Если командир или комендант, то, может, это мисс Журден? — Отто поворачивается к двери с притворным беспокойством. — Вдруг она как раз сейчас подглядывает за нами.

— Давайте следующую букву, — торопит Дора.

Девушки опускают головы и снова кладут пальцы на указатель. Свет уже такой слабый, что комната выглядит черно-белой, как фотография. Следующая буква — W.

— Cow? Корова? Обзываешься, да? Это очень грубо с твоей стороны, дух, — говорит Отто.

— Коули-роуд? — гадает Беатрис.

— Коупер? Поэт? — с улыбкой предполагает Дора.

— Уверена, что у поэта Коупера в загробном мире есть дела поважнее, чем навещать нас, — заявляет Отто.

Марианна молчит. Беатрис чувствует, как чья-то нога подрагивает под столом. Дора спрашивает Марианну:

— Вам нехорошо?

Но Марианна лишь качает головой, неотрывно глядя на доску.

Последние три буквы находятся быстро.

— A, — объявляет Дора. — Кажется, уже ясно, к чему все идет.

Планшетка вновь приходит в движение, на этот раз так резко, что Беатрис дергает плечами. Следующая буква — R. А затем их руки рывком тянет к верхнему ряду, где указатель упирается в букву D.

— COWARD! — с торжеством объявляет Дора. — «Трус»! Браво, Отто, вы разыграли отличный спектакль.

— Летом я смотрела пьесу одного начинающего драматурга по фамилии Коуард[39], — говорит Беатрис, и Отто как-то странно хмыкает. — Называется «Оставляю это на ваше усмотрение». Коротенькая, но совершенно потрясающая.

Граммофонная игла раз за разом издает предсмертный хрип в центре пластинки, но никто не двигается с места.

— Слово coward происходит от латинского cauda — «хвост», вы не знали? — продолжает Беатрис. — Трусливо бежать, поджав хвост.

Марианна начинает плакать: Беатрис чувствует, как вздрагивают ее плечи. Слезы капают на буквы. Граммофонная игла скребется, будто крыса в мышеловке.

— Ничего страшного, Марианна. Этому есть вполне рациональное объяснение, — утешает Беатрис. — После C, O, W и A могло сложиться только одно слово, и мы, очевидно, сами его дописали.

— Да помолчите вы, Спаркс! — Отто вскакивает со стула и отходит к окну, сплевывая на ходу отгрызенный кусочек ногтя. — Это была дурацкая затея, и я виню только себя.

Девушки смотрят на нее. Она вся закаменела от ярости.

— Кто бы ни подстроил так, чтобы сложилось это слово… Я могу сказать, что это не смешно, нисколько не смешно. Буду знать теперь, как монашек вином поить. Да перестаньте вы рыдать, Марианна, бога ради!

Она выхватывает доску из-под их рук и, поняв, что разломать такую толстую не сумеет, с силой всаживает ее ребром в каминную решетку. Лак вспыхивает, и от него поднимаются языки диковинного сапфирового пламени. В комнате душно и зябко одновременно, и она уже не та, что прежде. Беатрис кажется до нелепости странным, что всего несколько минут назад она радовалась их общей близости. Эта игра доказала, как мало они знают друг о друге. Она встает, включает свет и снимает иглу с пластинки.

— Я сказала: замолчите, Марианна, или убирайтесь отсюда, — говорит Отто, и ее тщательно накрашенные губы сжимаются, образуя букву V.

— Марианна… — начинает Дора, но та уже поднимается на ноги.

Вид у нее ужасный — как будто ее вот-вот стошнит. Ни слова не говоря, ни на кого не глядя, она шаткой походкой направляется к двери и выходит. Девушки слышат, как ее шаги медленно удаляются по коридору.

У Беатрис стучит в висках. Она не до конца понимает, что произошло. Почему Марианна так расстроилась? Не нужно ли пойти за ней? И почему Отто так злится?

— Нам пора, — говорит Дора Беатрис, и та кивает.

Когда они встают, чтобы уйти, Отто преграждает им путь.

— Сядьте, — говорит она. — Пожалуйста.

И начинает рассказывать.

— Когда я поступила в отряд добровольной помощи, мне пришлось очень худо. — Отто судорожно пытается зажечь сигарету, хотя Беатрис видит, что в стеклянной пепельнице на каминной полке еще дымится другая. — Сначала я записалась не в водители, а в сестры милосердия. Не буду вдаваться в детали, достаточно сказать, что получалось у меня плохо. Я ухаживала за офицерами в Сомервиле, и у меня был всего один выходной в месяц. Мне давали самую ужасную работу. Я выносила судна — я, которая воображала, как буду читать книжки красивым мальчикам, чтобы поднять им настроение. Продержалась я шесть недель, слегка повредилась в уме и провалила испытательный срок. Тогда меня перевели в службу технического персонала — возить людей туда-сюда по Хай-стрит. Я переехала жить к тете и считала дни до момента, когда смогу уйти оттуда. По ночам меня до сих пор мучают кошмары, а моя старшая сестра Каро радуется, что я оказалась ни на что не годна. Так что, как видите, у нашего духа есть чувство юмора. Я трусиха, ну да, трусиха.

Она горько смеется.

— Я там и дня не продержалась бы, не то что месяц, — говорит Дора. — По-моему, вы ужасно храбрая — вы хотя бы попытались.

Отто поворачивается к ним спиной.

— Чушь. Другие смогли, а я что же?

— Это совершенно нормально — прийти в ужас от увиденного там, — замечает Беатрис.

Отто пожимает плечами. Беатрис знает ее уже достаточно хорошо и понимает: Отто терпеть не может проигрывать. Заурядность вызывает у нее отвращение.

Глядя, как обгорелая доска проваливается глубже сквозь решетку, Беатрис размышляет о собственной трусости. О неспособности противостоять матери. О неготовности стать мученицей, как мисс Дэвисон. О том, как молча позволила мужчине трогать и целовать ее на улице. И о студентах из Баллиола, задиравших их в день матрикуляции. Доска шипит и вспыхивает темно-зеленым пламенем.

— Достоевский писал, что все порядочные люди — трусы и рабы, — произносит она наконец. — Такова уж человеческая натура.

— Спасибо за откровенность, Спаркс, — мрачно отвечает Отто.

Они сидят в молчании. Беатрис слышит лишь тиканье часов и треск огня в камине. Она делает глубокий вдох.

— Можете не слушать, можете насмехаться надо мной, если хотите, Отто, но слово «трусость» — это оружие войны, оружие власти. Вспомните о тех ребятах, которых расстреляли за дезертирство. Большинство из них были перепуганы до потери рассудка, а их назвали трусами за естественную человеческую реакцию на то, что им пришлось увидеть. Война не может позволить солдатам — или сестрам милосердия — быть робкими и чувствительными, за это их клеймят позором. Нам следует переосмыслить такие слова, как «трусость». Мы больше не на войне.

— Ирландцы могут иметь другое мнение на этот счет, — усмехается Отто. — Но вам, конечно, лучше знать.

Упрек больно ранит. Беатрис привыкла к подобным колкостям со стороны матери и с годами даже перестала на них реагировать, но это же ее верная подруга Отто, которая обычно приберегает свои колкие замечания для других людей, не для «восьмерок»!

Дора встает.

— Беатрис права. Мы знали, какие буквы должны выпасть следующими, вот и указали на них. Слово «трусость» никак нельзя применить к Отто, да и к любой из нас, если на то пошло. Мы храбрые — мы идем своим путем, несмотря ни на что, разве вы не видите?

Беатрис не может больше оставаться здесь ни минуты. Глупо было заводить об этом речь: кто она такая, чтобы рассуждать о трусости и войне, — она, сидевшая за пишущей машинкой, пока другие умирали? Теперь Отто будет ее ненавидеть. Она все испортила. В висках у нее стучит от напряжения — она с трудом сдерживает слезы. Ей необходимо побыть одной, снять чулки и восстановить равновесие в тишине, с книжкой. Приходится собрать в кулак все самообладание, чтобы не выбежать из комнаты стремглав.

— Простите, — говорит Беатрис. — Мне нужно лечь.

Ответа она не ждет.

Когда она выходит в коридор, там горит свет. Марианна сидит на полу возле буфета Мод и держит в руках стакан с водой. От нее исходит кисловатый запах, напоминающий Беатрис о больничной палате.

— Вам нехорошо? — спрашивает она.

Однако вид у Марианны счастливый. Глаза блестят, лицо сияет.

— Она прислала мне весточку, — говорит Марианна и делает глоток из стакана.

Прежде чем Беатрис успевает спросить, что Марианна имеет в виду, она слышит звук шагов. Дверь из главного коридора открывается, и из темноты возникает фигура, одетая в черное, с непроницаемыми фиалковыми глазами.

— Что здесь происходит? — спрашивает мисс Журден.

Раненый офицер лепечет что-то неразборчивое, в уголках его рта пузырится слюна. Когда Отто склоняется над ним, форменный воротник трет шею, будто наждачная бумага. Она наклоняется ближе, а раненый вскидывает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Изо рта у него тяжело пахнет сырой гнилью. Отто не может разобрать, чего он хочет, — наверное, воды. Она отворачивается, чтобы глотнуть воздуха, не позволяя даже частичке этого страдания проникнуть в нее, и протягивает раненому эмалированную кружку. Он снова приподнимает голову, и на этот раз она придерживает ему затылок рукой. Волосы у него влажные, мягкие. Отто потихоньку льет воду ему на губы. Они шелушатся, словно обгорели на солнце. Большая часть воды стекает по шее на постель. Раненый тяжело выдыхает, и Отто убирает руку. Обессиленные, они размыкают объятия.

— Уоллес-Керр, вы нужны в санитарной! — кричит с порога сестра милосердия.

Отто берет стоящее у кровати ведро, губки и, не откликаясь на слабые призывы пациентов, пробирается между тесно наставленными кроватями, подтыкая по пути одеяла. В палате холодно, от высокого потолка гулким эхом отдаются кашель и стоны. Возле некоторых кроватей стоят деревянные складные столики с аккуратными стопками писем и иллюстрированных газет. Большинство людей в этой палате сидеть не в состоянии.

Третий южный госпиталь временно занял в Оксфорде три помещения, и это связано с их близостью к лазарету Рэдклиффа. Здания принадлежат Сомервилю, женскому колледжу. Студенток и преподавателей перевели в небольшой корпус мужского колледжа Ориел. Во избежание скандалов вход со стороны главного здания Ориела замуровали, и библиотекарь Сомервиля ездит по Сент-Джайлс на велосипеде туда и обратно, чтобы обменять студенткам библиотечные книги. Отто, пока она на испытательном сроке, не разрешается много общаться с выздоравливающими мужчинами. В прошлом случалось несколько любовных интрижек, в том числе недавний скандал с сестрой милосердия, у которой был жених, и ее пациентом, поэтом Робертом Грейвзом.

Роль Отто в добровольческом отряде мало отличается от роли прислуги: уборка, мытье полов, принеси-подай. Такая помощь позволяет профессиональным медсестрам перевязывать раны, давать лекарства, следить за состоянием больных и выполнять указания врачей. Беда в том, что она не справляется даже с самыми простыми задачами. Ее пытались научить, как правильно отжимать тряпку, как часто менять воду, как поднимать раненых, как их мыть и укладывать, как разговаривать с умирающими, как с ними обращаться. Однако вся ее работа по большей части — какая-то неблагодарная каторга, и она, Отто, в ней полный ноль. Теперь-то она рассталась со своими иллюзиями, что работать в добровольческом отряде — значит читать вслух слепым и вязать носки в каком-нибудь французском замке.

Госпиталь, в котором разместилось больше двухсот пятидесяти коек, предназначен только для офицеров. Многие идут на поправку, но есть среди них и тяжелые, прикованные к постели. Ночные судна из этих палат увозят в санитарную (бывшую прачечную Сомервиля) на многоэтажной металлической тележке — в нормальной жизни такие тележки, уставленные изысканными десертами, можно было увидеть в ресторане.

— Еще один, к сожалению.

— Вот же везет новичкам.

— Поторопитесь, Уоллес-Керр, мне нужна тележка.

Порой, когда она опорожняет судно, его металл еще хранит тепло, а в его содержимом продолжает пульсировать жизнь — пена или слизь остаются частью тела, их исторгнувшего. Моча различается по объему и бывает изумительных оттенков янтаря и золота. У фекалий своя палитра: хрупкие серые птичьи гнезда, скрученные коричневые шнурки, влажные черные еловые шишки. Двух одинаковых горшков не встретишь. Лицо Отто закрывает маска, защищающая от вони, но пар из мойки, поднимаясь, липнет к окнам, к одежде, к волосам. Никуда от него не деться. Дома она переоденется и смоет грязь, стараясь не стереть кожу до ссадин. По ночам руки, хорошо смазанные жиром, согласно предписаниям, должны быть в перчатках. Сестра ругает ее за все подряд: за помаду и серьги, за то, что она недостаточно старается («Подумайте, что пришлось пережить этим людям!»), за то, что не оттерла с песком ножки стола, за то, что работает слишком медленно или слишком быстро. И в придачу к этому всевозможные промахи: она совершенно не умеет заправлять, натирать, сушить, складывать, стерилизовать, спрашивать, смотреть, слушать, думать… Отто ненавидит все это. Ненавидит, но не может позволить себе сдаться. Она не даст родным повода думать, что их сомнения имеют под собой основания.

Ночью, вернувшись по темноте в Джерико, где для сестер милосердия отведено жилье, Отто никак не может заснуть. Пульс бьется в ушах с такой силой, что кажется, будто сердце разрывается. Сны приходят жуткие, кошмарные: черви, требуха, кровь на бледно-голубой плитке. Она просыпается с пересохшим ртом, вся в поту, в настороженном предчувствии опасности, иногда с криком — и тогда видит склонившуюся над ней недоумевающую соседку по комнате. В зеркале она кажется себе такой старой, что с трудом узнает себя. Она почти ничего не ест: еда вызывает непобедимое отвращение. На пятой неделе ей выносят предупреждение за неудовлетворительную работу, а на шестой она падает в обморок прямо в палате и потом два дня не может встать с кровати. Ее отправляют в бессрочный отпуск по болезни («нервный срыв»), а еще через несколько недель сообщают, что она не прошла испытательный срок. Редкое достижение, ничего не скажешь: до сих пор в госпитале такого ни разу не случалось.

Старшая медсестра прекрасно осведомлена о том, кто у Отто отец, — спасибо Военному министерству. Чего не знает сама Отто, так это того, что ее не просто так направили работать с офицерами в красивый средневековый город. У сэра Роберта Уоллеса-Керра, члена парламента, есть связи. Когда ее переводят на шестимесячный срок в отдел общей службы, Отто чувствует одновременно облегчение и стыд. Эта служба тоже относится к ведению армии: она обеспечивает замещение гражданских должностей в госпиталях, освободившихся после ухода мужчин на фронт, — носильщиков, телефонистов, клерков и так далее. Поскольку Отто умеет водить машину и пользоваться телефоном, ей поручают задачи по транспортировке и снабжению: возить врачей из одного госпиталя в другой, на вокзал и даже домой к женам. Ее место службы располагается в Экзаменационных школах на Хай-стрит, и жители Оксфорда вскоре привыкают видеть девушку с рыжими волосами, выбивающимися из-под шапочки, за рулем автомобиля, битком набитого врачами и сестрами милосердия. Санитары называют ее Рыжей Баронессой, и это прозвище ей даже нравится. Она переезжает к тете — в большой дом в районе Норхэм-Мэнор, рядом с Парками.

Так проходит месяц за месяцем, и Отто начинает понемногу приходить в себя, хотя кошмары не прекращаются. Она вновь обретает былую жизнерадостность и энергичность, но ее угнетают воспоминания: о сыром мясе, из которого состоит человеческое тело, о миге, знаменующем конец жизни, когда после вдоха не следует новый вдох. После такого нелегко оправиться, она понимает это, и все же ей стыдно. Она не оправдала надежд.

Оксфорд, маленький в сравнении с Лондоном, не похож ни на одно из знакомых ей мест. Поскольку большинство омнибусов реквизировано, улицы заполнены в основном велосипедами — на них колесят и женщины, и старики, и безусые мальчишки. В толпе пешеходов бок о бок с другими ходят военные в форме цвета хаки, раненые в больничной одежде, сестры милосердия с красными крестами на груди. По Хай-стрит тянутся тележки, запряженные тощими клячами, непригодными для службы. Отто учится вести переговоры и предугадывать, кто будет тащиться перед ней, а кто резко остановится и начнет выгружать свой товар в пасти колледжей, зияющие в плоских фасадах. К чему она никак не может привыкнуть, так это к матерям в трауре и вдовам с колясками, которые сходят с тротуара на проезжую часть, задумавшись о чем-то своем. В больничные палаты она без нужды старается не заглядывать, особенно в Сомервиле. Минуты отдыха проводит в чайной на Брод-стрит: паркуется у Баллиола и забегает выпить кофе, съесть яичницу и посетить уборную. «Удача» для нее все равно что второй дом.

С мисс Роджерс она встречается в мае, когда весна уже распустила лаймово-зеленые листья, а на клумбах вылезли пролески. Возвращаясь с вокзала в лазарет Рэдклиффа, она видит пожилую велосипедистку, которую сбил мальчишка-посыльный, вильнувший в сторону, чтобы объехать собаку. Женщина разгневана, взволнована и, хуже того, весьма красноречива, поэтому Отто устраивает ее на заднем сиденье вместе с велосипедом и отвозит домой — главным образом из жалости к мальчику, который никак не может унять слезы.

Выясняется, что мисс Роджерс — преподавательница классической литературы в колледже Сент-Хью и довольно известная личность: на улицах Оксфорда всем знакомы ее длинные юбки и причудливые шляпки. Они прислоняют помятый велосипед к невысокой металлической ограде на Музеум-роуд.

— Скоро ее отправят на переплавку, — со вздохом говорит мисс Роджерс и входит в дом № 39 — узкий трехэтажный городской особняк с террасами, построенный из того же бурого камня, что и мужские колледжи, и глядящий окнами на Сент-Джон-стрит.

В доме пахнет листвой, сыростью и бумагой — нечто среднее между библиотекой и оранжереей. Небольшая гостиная украшена художественными гравюрами, фигурками из цветного стекла и растениями в горшках. На каминной полке с трудом помещаются статуэтка греческой богини, наполеоновские часы темного дерева и выцветшие открытки. На стене в алькове висят плакатики в рамках, один из них огромными буквами гласит: «Ноль внимания».

— Мои хобби — кататься на велосипеде, работать в комитетах, а в последнее время еще и скандалить, — с гордостью заявляет мисс Роджерс, наливая им жасминовый чай.

Из соседней комнаты доносятся приглушенные звуки скрипки.

— Интересно узнать, как у вас обстоят дела теперь, без мужчин. Вам дают достойное образование, на ваш взгляд? В каком вы колледже? — Пожилая дама протягивает Отто чашку без блюдца, с щербатым краем. — Если продержитесь до конца, то, возможно, и диплом получите. В следующем месяце в общине пройдет голосование по Закону о народном представительстве, и они вряд ли смогут обойти этот вопрос.

Мисс Роджерс принимает Отто за студентку, и та не спешит ее поправлять. Она, конечно, видела на улицах студенток — девушек в убогих юбках и пальто, похожих на обнищавших учительниц. Но вскоре Отто рассказывает этой странной и неотразимо притягательной женщине все: о том, как она оказалась в Оксфорде и почему разъезжает по городу в автомобиле. Мисс Роджерс, в свою очередь, признается, что ее мать недавно умерла в этом самом доме и что ей ее не хватает. Что она нашла утешение в садоводстве, но, когда она пыталась набрать на Сент-Джон-стрит черенков, чтобы пересадить в Сент-Хью, ей не разрешили. Столкновение вышло из-за кошачьей мяты. В следующий раз она спрячет черенки в зонтике.

— Женщины вроде вас, которые выполняют такого рода работу и демонстрируют всем, на что они способны, приносят больше пользы, чем любая из нас — тех, кто пытается изменить правила, не вставая из-за письменного стола. Вы не должны недооценивать свой вклад, мисс Уоллес-Керр.

Мисс Роджерс вовсе не та, за кого Отто ее приняла вначале. Независимая женщина, она сама зарабатывает себе на жизнь, приходит и уходит, когда пожелает, отстаивает собственные интересы. Отто восхищена энергией мисс Роджерс и ее отношением к жизни — как к чему-то, что можно и нужно брать в свои руки. Лишь изредка Отто удается вставить слово.

— Как вы думаете, женщин когда-нибудь начнут принимать в мужские колледжи? — спрашивает Отто.

— Боже мой, нет, конечно! — смеется мисс Роджерс. — Но вот дипломы мы рано или поздно получим. — Она наливает еще чаю. — Опасно допускать панибратство между мужчинами и женщинами, — добавляет она.

Отто поднимает на нее взгляд.

— Я призываю своих студенток одеваться скромно и как можно реже выходить за пределы колледжа. Какой смысл в нашей упорной борьбе, если все это пойдет прахом из-за любовной интрижки?

В воображении Отто немедленно рисуются тайные связи, взгляды, полные страсти. Ведь не все же девушки, которые учатся в этом городе, желают провести всю жизнь среди цветочных горшков и книг.

— Я слыву человеком весьма беспокойным, но при этом уважающим правила. Не принимайте меня за мятежницу, — добавляет мисс Роджерс.

Позже Отто узнает, что мисс Роджерс была первой женщиной-преподавателем в Оксфорде. Она же была первой студенткой, сдававшей в 1875 году специальные экзамены для женщин, эквивалентные дипломным, и сдала их с отличием по двум специальностям: по латыни и греческому и по древней истории. Юная мисс Роджерс заняла первое место среди абитуриентов, и ей полагалась именная стипендия в Баллиоле или Вустере, но, когда выяснилось, что А. М. А. Х. Роджерс — женщина, она получила лишь стопку книг. Колледж Баллиол отдал ее место юноше, оказавшемуся шестым по успеваемости.

Летом 1918 года, после окончания шестимесячной службы, Отто уезжает в Лондон и начинает готовиться к поступлению в Оксфорд в июле будущего года. Возвращение в Оксфорд кажется ей правильным решением, и, хотя видеть Сомервиль все еще невыносимо, ей нравится район к северу от центра, и она подает заявление в Сент-Хью, где намерена изучать математику. Семья озадачена этим решением. Отто всегда была упрямицей, но теперь ее пыл несколько угас, все это заметили. Мама настаивает на том, чтобы она приняла предложение Тедди и вышла за него замуж, отец же говорит, что она вольна поступать как ей заблагорассудится, лишь бы его не позорила. Возможно, не будь у нее трех старших сестер, любимиц лондонского света, ей было бы труднее получить отцовское благословение, но теперь он рад доставить ей удовольствие. Отто нанимает репетиторов по математике и латыни — обоих по рекомендации мисс Роджерс, к которой обращается за советом. Отто успешно проходит и квалификационные экзамены, и собеседование, не приезжая в Оксфорд и отказываясь даже думать о нем до начала триместра. Ей неважно, что в мае 1919 года Конгрегация признает учащихся женщин полноправными студентами и что шесть месяцев спустя женщины старше тридцати лет впервые получают возможность голосовать. Когда в 1920 году Отто наконец занимает свое место в Сент-Хью, ей уже двадцать четыре года, и она ощущает себя утомленной жизнью светской львицей.

В последний понедельник триместра вместо привычного послеобеденного похода в Бод Беатрис с остальными вынуждена явиться в кабинет директора на неприятную беседу — обсуждение их «выходки» в пятницу вечером. Мисс Журден с леденящим спокойствием заявляет, что отстранит студенток от занятий, если их еще раз застанут за распитием спиртных напитков на территории колледжа. За нарушение правил «восьмерки» получают штраф в полкроны на всех и до конца триместра лишаются права выходить в город после восьми вечера. Даже Отто изображает на лице раскаяние, и это, по мнению Беатрис, не лишнее, учитывая, что разъяренной мисс Журден пришлось помогать Марианне укладываться в постель, а потом будить Мод, чтобы та подтерла пол в коридоре.

— Вы еще легко отделались, — говорит за ужином Патриция. — В прошлом триместре она отчислила первокурсницу за опоздание из театра на пять минут.

Насколько Беатрис знает, мисс Журден обычно реагирует на нарушения дисциплины гораздо более свирепо, и предполагает, что директор сегодня просто в благодушном настроении: все-таки конец триместра на носу. Сильнее ее беспокоит то, что жизнь в восьмом коридоре никак не может войти в нормальную колею. Атмосфера неуютная, как после грозы: слишком тихо, слишком ясно. Наутро после злосчастного спиритического сеанса Отто принесла извинения и подарила каждой из них по пакетику засахаренного миндаля и букету лиловых хризантем. Беатрис, боясь расплакаться к общей неловкости, тоже извинилась и сказала, что будет рада оставить этот инцидент в прошлом. Однако Марианна с тех пор почти не выходит из своей комнаты — только в столовую или к Беатрис, чтобы попросить у нее на время пишущую машинку.

Отто огорчена такой явной отчужденностью Марианны.

— Я ей рассказала о своей работе в добровольческом отряде. Она ответила, что все понимает и что ей нечего прощать.

— У нее работы много, — говорит Беатрис. — Марианна на вас зла не держит. Думаю, ее расстроил спиритический сеанс. Это как-то связано с ее матерью. Тут дело не в вас.

— Может быть, ее это немного выбило из колеи, — добавляет Дора. — Дайте ей время.

— Хм… — говорит Отто, прикуривая сигарету. — Одно могу сказать точно: ей нужно перестать читать всяких малахольных.

Идет последняя неделя триместра, все заняты итоговыми сочинениями и подготовкой к Рождеству. Отец Беатрис присылает фруктовый кекс, который, как он знает, его дочь очень любит, и она разрезает его на четыре части, чтобы разделить с остальными. Погода мерзкая, все комнаты завешаны мокрой одеждой, от которой идет пар. Во вторник Беатрис предлагает сходить в «Электрик» на Касл-стрит посмотреть «Грозовой перевал» с Милтоном Росмером в главной роли. На афише у него до смешного огромные бакенбарды. Беатрис надеется, что этот поход поможет восстановить дружеские отношения, но Марианна отказывается. Отто подозревает, что у нее нет денег, и сама покупает все четыре билета, однако Марианна стоит на своем. Они идут втроем, без нее, но картина их разочаровывает, да и атмосфера оставляет желать лучшего.

В перерывах между занятиями, матчами и прогулками все заняты своими делами. Дора штудирует грамматику англосаксонского языка в библиотеке колледжа, Марианна всё прячется у себя комнате, где работает над каким-то грандиозным опусом: «тук-тук-тук» пишущей машинки, взятой у Беатрис, разносится по коридору до поздней ночи. Сама Беатрис мучается с заданием, требующим «подробно разобрать какой-либо аргумент в пользу существования Бога». Присутствие подруг за стеной слишком отвлекает — приходится идти в Бод и сидеть там, дрожа от холода. Мысль о том, что их великолепная четверка распалась навсегда, не дает Беатрис уснуть по ночам. Последние два месяца были самыми счастливыми в ее жизни, и подозрение, что Марианна решила порвать с «восьмерками», приводит ее в ужас, хотя она и не признается в этом остальным.

Отто тоже занята: под аккомпанемент Баха она заканчивает последние в этом триместре вычисления, заданные мисс Брокетт. Сейчас вся компания погрузилась в творчество немецких композиторов: это идея Беатрис — как знак солидарности в связи с условиями капитуляции.

— А знаете, мистер Бах не так уж плох, — говорит Отто за вечерним какао. — Прав был тот, кто сказал, что в гудении струн есть своя геометрия. Но вот Вагнер — это для меня уже слишком.

— Думаю, вы не удивитесь тому, что это сказал Пифагор, — сообщает Беатрис, осушая свою чашку. — Разве не утешает идея, что цифры и ноты объединяют стольких людей по всему миру, на каком бы языке они ни говорили?

— Меня больше утешило бы, — отвечает Отто, — если бы их правители не пытались оторвать друг другу головы.

В среду, во время хоккейной тренировки, Фрэнк Коллингем приходит к директору колледжа и спрашивает Дору. Когда она появляется — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, без шляпки и пальто, — он отвешивает неуклюжий поклон и протягивает ей руку. Они выходят из ворот на тротуар, чтобы поговорить — под пристальными взглядами мисс Дженкинс и любопытных третьекурсниц. Дора не удивлена тем, что они так заинтересовались: Фрэнк хорош собой — особенно для тех, кому нравятся смуглолицые, жаль только, ростом не вышел. После чаепития в Джезусе они встречались еще дважды: один раз случайно, возле Рэддера, а второй — когда он пригласил их всех вместе с неизбежной мисс Кокс в Союз на дебаты о правах рабочих. Беатрис была в полном восторге. Дора же нашла сиденья слишком жесткими, а ораторов — совсем уж дубовыми. Однако она сочла своим долгом с улыбкой помахать рукой Фрэнку, когда тот улыбнулся ей с другого конца ряда.

— У меня для вас подарок, — говорит он, проводя рукой по своим темным кудрям.

— Ой, прошу прощения, я не думала…

Дора оглядывается на окна директорской.

— Н-н-ничего особенного.

Дора берет из его рук что-то маленькое, аккуратно упакованное в коричневую бумагу, и засовывает под мышку. Книга.

Фрэнк бормочет что-то о том, что ему посчастливилось достать американское издание, что в Англии книгу еще не продают и что это не стоит благодарности, а потом спрашивает, нельзя ли ему написать ей в рождественские каникулы. У Доры все сжимается внутри, однако она дает согласие. Отказывать глупо. Кто знает, сколько еще шансов ей выпадет устроить свое будущее? Судя по тому, что пишут в газетах, немного. А мысль о том, что ее ждет в противном случае — ухаживать за родителями и зависеть от милости близнецов, — приводит в ужас. Как бы она ни старалась, она не готова разделить отважную решимость подруг перед лицом одиночества.

Махнув рукой на тренировку, Дора возвращается в свою комнату, где Мод уже наполняет жестяную ванну. Как только она уходит, Дора запирает дверь на задвижку и срывает с подарка бумагу и бечевку. Это тот самый роман о детективе-бельгийце, которым так восторгалась мисс Кокс: «Таинственное происшествие в Стайлз». Дора бросает книгу на кровать, раздевается и поспешно погружается в воду, зная, что та недолго будет теплой. Когда она откидывается назад и касается шеей металлического бортика, по рукам пробегают мурашки. Волосы расплываются во все стороны, словно осторожно пробуют на вкус обретенную свободу. Потом их придется целую вечность сушить у камина, и все равно утром на подушке останется влажное пятно. Если расчесывать их щеткой и брызгать тоником, то мыть можно всего дважды в месяц, обходясь совсем небольшим количеством шампуня с кокосовым маслом, который мама заказывает из Лондона.

Протягивая руку за шампунем, Дора бросает взгляд на пальцы ног, колени, живот и грудь, торчащие из воды. На теле заметны следы студенческой жизни: пальцы на руках в чернилах, на среднем — мозоль от авторучки, ноги покрыты синяками от велосипедных педалей, кожа на костяшках сухая из-за езды в ветреную погоду. «Что сказал бы об этом теле Фрэнк? — думает она. — Ведь он изучает медицину». Дора на миг представляет, как он, заикаясь и краснея, стаскивает простыню с ее обнаженной фигуры. Она вздрагивает и снова тянется за шампунем, но мокрой рукой трудно как следует ухватить стеклянный флакон. Он падает на пол, отлетает под стол и оказывается вне пределов досягаемости.

Вечером Дора помогает Отто готовиться к тайному выходу после наступления комендантского часа и за болтовней меняет грампластинки. Докуривая сигарету подруги, она чувствует привкус касторового масла от ее губной помады — как будто вместе с дымом она вдыхает саму Отто.

— Возьмите еще одну. — Отто протягивает сигаретную пачку, но Дора не осмеливается.

Когда Отто, выскользнув в окно, убегает к поджидающей ее машине, Дора принимается за уборку в комнате, слушая грампластинки с записями Айвора Новелло. Она раскладывает стопками журналы и взбивает подушки не только потому, что это успокаивает, — ей хочется сделать для Отто хоть какую-то малость, учитывая то, сколько времени они проводят здесь вместе. Она развешивает по плечикам одежду, ворохом сброшенную на спинку кресла. Из платьев ей больше всего нравятся два: с павлиньими перьями и геометрическими узорами, со специально подобранной к ним бижутерией — дешевой, из яркого пластика, массивной, но совсем не тяжелой.

Когда порядок в комнате наведен, Дора усаживается в кресло и вскрывает лежавшее в кармане письмо от матери, которое получила утром. Оно начинается в обычной жизнерадостной манере:

Взгляд Доры опускается к последнему — длиннющему — абзацу.

Дора прерывает чтение и засовывает маму с ее увещеваниями обратно в конверт: хватит с нее на сегодня. Она идет по главному коридору на студенческую кухню, где Айви Найтингейл в своем красно-полосатом фартуке кипятит молоко. Они болтают о надвигающемся Рождестве и вместе варят какао, а потом Дора относит по чашечке Беатрис и Марианне, которые все еще корпят над эссе в своих комнатах. Она с трудом удерживается, чтобы не поцеловать их в макушки, а после немного жалеет, что не поддалась этому порыву.

Наутро Дора узнает от мисс Финч, что в начале следующего триместра ей предстоит пересдача экзамена по математике. Она тщательно просмотрела свои старые записи, и Отто занималась с ней геометрией и алгеброй. Удивительно, как легко Отто дается математика: все равно что руку согнуть или разогнуть, без всяких раздумий. Для Доры же это сродни ходьбе на протезе — мучительно, медленно, осторожно, и это вселяет в нее сомнения: может быть, ей тут вообще не место? В школе, под руководством учителей, она занималась усердно и считалась целеустремленной, прилежной и способной, но Оксфорд предъявляет пугающие требования в самых разных областях, помимо основного предмета. Хотя ей и нравится изучать ранний и средний английский, и, по словам мисс Финч, дела у нее идут хорошо, она предпочла бы играть в хоккей, а не штудировать латынь и логику, которые с нее спросят на экзаменах.

Отто, Беатрис и Марианна так много всего знают — они, кажется, никогда не задумываются о том, место ли им в Оксфорде. Учеба дается им играючи. Знания впитываются в них с такой же легкостью, как крем в кожу. В одном из журналов Отто Дора обнаружила список жаргонных словечек, и среди них ей бросилось в глаза определение очень глупой девушки: «тупица Дора». По сравнению со своими блестящими подругами Дора такая и есть.

В последний вечер триместра «восьмерки» просят разрешения пойти на ужин к тете Отто. Мисс Журден соглашается при условии, что комендантский час, начинающийся в восемь вечера, для них остается в силе. Она не знает, что тетя Отто уехала на зиму в Марокко, а у самой Отто есть ключ от ее дома и она может приходить и уходить когда вздумается. Марианна чувствует укоры совести за то, что обманывает директора, однако довольно быстро успокаивает себя. Они же никому ничего плохого не делают, и от Сент-Хью до этого дома каких-то десять минут ходу. Всю неделю она усердно трудилась над эссе, и еще у нее было одно личное дело, так что пришлось совсем забросить подруг. Теперь они вправе рассчитывать на ее безраздельное внимание.

В просторном доме довольно зябко, однако экономка наполнила бар бутылками и сложила дрова в камине гостиной, так что Дора тут же разводит огонь. Отто подтаскивает поближе четыре кресла, зажигает газовые лампы и через мгновение ставит их на стол.

— Гораздо мягче, чем электрический свет, — говорит она и снова исчезает в темноте.

Марианна достает из сумки несколько веточек остролиста и свечку, перевязанную пурпурной лентой, и расставляет их на огромной каминной полке. Ей стыдно за такой скудный вклад в подготовку праздника, особенно при виде роскошной люстры в прихожей с тяжелыми хрустальными каплями, покачивающимися в лунном свете. Завтра, вернувшись домой, она, как всегда, сделает рождественский венок для церкви Святой Марии: три свечи обмотает у основания пурпурной лентой, одну — розовой, и еще одну, центральную, оставит чисто-белой, как символ света мира.

Беатрис купила пластинку с записью «Мессии» Генделя и ставит ее на граммофон. Дора подпевает партии сопрано.

— Родом из Германии, если кто не знал, — сообщает Беатрис, снимая ботинки.

— Зажечь свечу? — спрашивает Дора. — Пурпурная лента очень красивая.

Марианна кивает:

— Она символизирует покаяние и пост. Мой отец надевает пурпурные одежды в дни Рождественского и Великого поста.

— Покаяние и пост? Едва ли это уместно, учитывая то, что для нас приготовлено. — Отто притаскивает из прихожей огромную корзину и ставит ее между креслами и камином. — Поглядите-ка, что принес Святой Николай!

Корзина открывается, и запахи соломы и копченого сыра наполняют комнату.

Беатрис заглядывает внутрь.

— Старый добрый «Фортнум»[40]! Они присылали маме подарок, когда ее в первый раз выпустили из тюрьмы. Она целый месяц пила мясной бульон.

— Взгляните-ка, — говорит Марианна, любуясь деревянной коробочкой с золотой каемкой, полной фруктового желе. Сама коробка выглядит даже привлекательнее, чем ее содержимое.

— Перепелка с фуа-гра! — смеется Дора.

— Сыр. Печенье. Пикули, — перечисляет Беатрис.

— И самое главное — портвейн и шампанское, — объявляет Отто, доставая две бутылки и покачивая их в руках. — Не смотри на меня так, мы же не в колледже, и никто ничего не узнает.

Остальные обмениваются улыбками.

— Ну, тогда налетайте, у нас всего два часа, — распоряжается Отто.

Марианна с ужасом ждет обмена подарками, который должен состояться после ужина. В последний приезд домой она поделилась своими переживаниями с отцом в надежде, что тот сможет выделить ей немного денег. Он предложил ей что-нибудь вышить, приготовить рождественский пудинг или консервированные фрукты. Идеи вполне разумные, но и ее рукоделие, и варенье из крыжовника годятся для подарка разве что в Калхэме. Наконец она выбрала три стихотворения, попросила у Беатрис печатную машинку и стала экспериментировать с оформлением, чтобы выглядело поэффектнее. Затем купила три рамки в магазине сувениров в Джерико, вынула из них выцветшие карандашные рисунки величественных зданий, а на их место вставила стихи. Для Беатрис — «„Надежда“ — чудо в перьях…»[41], для Доры — «Солдат» Руперта Брука[42]. Для Отто она взяла стихотворение, которое показала ей на индивидуальном занятии мисс Финч. Недавно опубликованное в американском журнале «Харперс», оно называется «Огонь и лед», автор — Роберт Фрост[43]. Это было на следующий день после Марианниной поездки домой в конце шестой недели, когда мисс Финч, заметив ее усталый вид, сделала ей чашку чая и спросила, что она читала на выходных, — разумеется, ничего.

Это самый необычный ужин в жизни Марианны: такой сытный, что у нее начинается несварение желудка. После они сидят у очага и потягивают портвейн от «Фортнум» из бокалов, на которых изображены скачущие олени, — Отто достала их из-за барной стойки.

Дора дарит Марианне светло-зеленую шерстяную шаль. Для Беатрис у нее припасен новый сборник рассказов Кэтрин Мэнсфилд[44], а для Отто, которой так трудно подобрать подарок, — новая шпажка для тостов.

Беатрис, раздавая подарки, от возбуждения не может сдержать отрыжку посреди фразы, и они все хохочут, как школьницы.

— Я в жизни не покупала подарков никому, кроме родителей, — говорит Беатрис. — Надеюсь, угадала.

Отто получает от нее грампластинку с записью Мендельсона, Дора — экземпляр «Комнаты с видом»[45], а Марианна — пару практичных кожаных перчаток.

— Надеюсь, Марианна, они окажутся теплее, чем ваши шерстяные, и не будут так промокать, — улыбается Беатрис.

Марианна знает, как переживала Беатрис из-за случая со спиритической доской и как боялась, что он разрушит драгоценную дружбу «восьмерок». Сегодня от нее веет облегчением.

Когда Марианна начинает вручать свои подарки, ей неловко за коричневую оберточную бумагу, на которую она наносила узор сама, с помощью чернил и картофелины, купленной у бакалейщика на Норт-Парад. Сине-черные звезды теперь кажутся ей неаккуратными, размазанными, будто синяки.

— Извините, это не бог весть что… — говорит она, разглядывая оленей, бегущих по бокалу.

Пока подруги читают, повисает тревожная тишина.

Потом Отто вскакивает и обнимает Марианну.

— И как только вам удалось найти самые подходящие стихи для невежды-математика? Теперь ясно, что вы там всю неделю печатали на машинке.

— Пришлось несколько раз переделывать заново. Машинистка из меня скверная, — смеется Марианна.

— Это прекрасно, спасибо вам большое. — В глазах у Доры блестят слезы. — Вот это, в конце: «Мгновения любви, добра, тепла» — как будто о «восьмерках» сказано.

Беатрис любуется своей рамкой на расстоянии вытянутой руки.

— О боже, Марианна, кажется, вы сегодня победительница!

Затем наступает очередь Отто. Два подарка завернуты в блестящую малиновую бумагу и перевязаны бантами. Губная помада и пуховка — для восторженной Доры, сумка на багажник — для не менее восторженной Беатрис. Марианне — конверт с надписью: «На покупки в книжном магазине Блэквелла». В конверте — аккуратно сложенная купюра в один фунт, и это значительно больше, чем Отто потратила на подарки для остальных. Марианна смотрит удивленно и смущенно, Отто решительно качает головой, они смеются и обнимаются. Да, Марианна изрядно пьяна, ей страшно и не терпится вернуться домой, но что за девушки! Неудивительно, что существительное friend — «друг», «подруга» — происходит от древнего корня, означающего «любить», и этимологически связано со словом free — «свободный». Эти чудесные девушки вселяют в нее уверенность, что она все делает правильно.

Глядя на их улыбающиеся лица, Марианна думает: не пора ли рассказать подругам правду? Но это лишь краткий миг искушения, и эта искра, к счастью, гаснет, едва успев вспыхнуть.

В первые недели зимнего триместра стоят ужасные холода, так что теперь длинные юбки приходятся как нельзя кстати. Под ними легко спрятать лишнюю пару чулок или даже вторые панталоны. Приподнятые по моде подолы, намокая, все равно сильно натирают икры, и ссадины под толстыми хлопковыми чулками Беатрис тому доказательство. Кожаные подошвы ее новых туфель (купленных по рекомендации Отто) промокают, а ремешки немилосердно режут ноги. Как говорит мама: кто-то умеет носить одежду, а кто-то нет. В следующий раз лучше будет купить практичные оксфорды[46].

Билеты на сегодняшнюю лекцию лорда Роберта Сесила «Перспективы Лиги Наций» достать было непросто, но Беатрис добилась своего, простояв накануне в очереди до тех пор, пока ее нос не стал похож на бесформенную сливу. Большую часть рождественских каникул она провела, считая дни до начала занятий и строча каждой из «восьмерок» длинные путаные письма, в которых перечисляла свои идеи насчет того, где нужно побывать в зимний триместр.

Шелдонский театр — желанное убежище от ветра, и девушки приходят пораньше, чтобы успеть занять места рядом. Спроектированное Кристофером Реном в 1664 году, здание имеет форму буквы D — в подражание древнеримским театрам под открытым небом. Это восхитительный шедевр неоклассики с золотыми орлами, тронами и львами, с тридцатью двумя расписными панелями на потолке. Беатрис находит театр просто великолепным, и, хоть им и не разрешили провести в нем матрикуляцию вместе с мужчинами, она утешается мыслью, что через три года «восьмерки» будут получать здесь дипломы.

— Каждая панель была расписана в Лондоне и доставлена в Оксфорд на барже. Потолок выглядит как фреска, но под панелями спрятаны некрасивые поперечные балки. Очень остроумно, — говорит мисс Турботт, их сопровождающая. — Христос — тот, что с нимбом. Он олицетворяет триумф знания над невежеством. А невежество — вон тот мужчина со змеями в… м-м-м… в неглиже.

Беатрис согласна: потолок и правда замечательный. По периметру живописного панно херувимы как бы раздвигают блестящие складки рыжеватого атласа, открывая взглядам зрителей классические фигуры, символизирующие искусства и науки, — женщин и мужчин, сидящих на венке из угольно-черных туч. Внутри венка облака сияют всеми оттенками золота, а на центральной панели крылатый ангел держит в руках что-то похожее на горящую звезду.

Мисс Турботт, их добровольный экскурсовод, дышит тяжело, как старая собака после прогулки. Учительница на пенсии, она скована викторианским корсетом и столь же суровой моралью. Беатрис признает, что она не худшая из всех, и все же ее присутствие раздражает: мужчины-то могут свободно ходить куда угодно. Мисс Турботт вздыхает, суетится, решая, кого усадить крайней с другого конца, и останавливает свой выбор на Марианне, которая, по ее мнению, менее всего склонна к предосудительному братанию с неприятелем.

Наконец и она усаживается — вся в бугристых складках, будто громоздкое стеганое одеяло, втиснутое в слишком маленький сундук.

— Марианна, дорогая, подвиньтесь. Не люблю скамейки. Очень не хватает границ.

— Может, она свяжет себе плед и уснет, — шепчет Беатрис.

— Она опять достала вязание? — спрашивает Отто. — В первом ряду? Ужас.

Но Беатрис знает: Отто ни капельки не волнует, что подумают люди. Она любит, когда на нее смотрят.

Отто зевает, обнажая маленькие острые зубки.

— Непременно нужно было приходить так рано?

— Места в амфитеатре — лучшие, — объясняет Беатрис. — Лига остановит новые войны. Кто знает — может, когда-нибудь мы увидим эту лекцию в учебниках.

Марианна смотрит, как молодые люди в мантиях идут по проходам и рассаживаются по рядам деревянных скамеек, засовывая под них зимние пальто и шарфы. Они закуривают сигареты и болтают с друзьями, сидящими в заднем ряду. Перебрасываются именами и рукопожатиями, будто теннисными мячиками. Вытягивают шеи, пытаясь украдкой взглянуть на женщин. Воздух тяжелый, мужской: в нем витают запахи помады для волос, застоявшегося дыма, сырого твида, кожи, угольной пыли и сладковато-кислый запах разгоряченных тел. Зал быстро нагревается.

Они сидят в центре, лицом к кафедре и органу — архипелаг из пяти женщин в море мужчин. Вязальные спицы мисс Турботт начинают размеренно щелкать. Ее пухлые руки кажутся неожиданно изящными, когда указательный палец нащупывает свободную шерстяную нить, а затем ловко захватывает ее и вплетает в единое целое. Марианна завидует отстраненности мисс Турботт и жалеет, что сама не может укрыться за маленькой шерстяной баррикадой. Может быть, когда-нибудь и она сама будет такой сопровождающей. Эта мысль ее не так уж и пугает. Она с удовольствием думает о том времени, когда ее перестанет волновать, заметил ее кто-нибудь или нет.

Марианна странно чувствует себя в Оксфорде после тихого домашнего Рождества, и беспокойство снова точит ее. Она ничего не пила и не ела, боясь, как бы потом не захотелось в уборную, и теперь страдает от жажды. В тысячелетнем здании, построенном исключительно для мужчин, нелегко найти женскую комнату. Она неудобно зажата между Отто и рослым светловолосым парнем в студенческом шарфе. Над их головами голые младенцы с пухлыми бедрами играют с гирляндами маргариток на фоне грязно-бирюзового неба. Марианна не может на них смотреть. Молодой человек, надо отдать ему должное, выглядит не менее смущенным: он подтягивает свои длинные ноги, чтобы не касаться ее юбок, и колени почти упираются ему в подбородок. Ростом он, как прикидывает Марианна, около шести футов четырех дюймов, а щеки у него красные, как помидор.

К ее удивлению, студент учтиво поворачивается лицом к девушкам.

— Добрый день, — говорит он. — Как замечательно, что здесь присутствуют дамы. Моя сестра тоже надеется приехать сюда в будущем году.

Мисс Турботт, считающая петли на другом конце ряда, ничего не замечает. Марианна невольно косится на соседа. Морщины у него на лице глубже, чем можно было ожидать, и это знакомые следы: он не от смущения покраснел. По щеке молодого человека змеится багровый шрам. У него нет одного уха, а над зияющей раной — проплешина размером с кулак.

— Скажите ей, что Сент-Хью — самое подходящее место для тех, кто хочет умереть от холода, — замечает Отто.

Мужчина громко хохочет, и все вокруг с облегчением улыбаются.

— Меня зовут Хэдли, Генри Хэдли, я из Крайст-Черч, — говорит он, обращаясь ко всем сразу, и, к ужасу Марианны, выжидательно смотрит на нее.

Она молчит, и Отто отвечает с досадливым вздохом:

— Я Оттолайн Уоллес-Керр, а это Марианна Грей. Мы из Сент-Хью.

— Мисс Уоллес-Керр, — кивает Генри Хэдли. — Мисс Грей. Это ваш первый год в Оксфорде?

Марианна бросает взгляд на Отто, но та как раз в этот момент наклоняется к мисс Турботт, чтобы ответить на какой-то ее вопрос.

К счастью, Генри Хэдли продолжает:

— Мне пришлось сделать перерыв на несколько лет. Поэтому я выгляжу старым ослом рядом с этими молодыми ребятами. После войны я довольно долго пролежал в больнице. В Лондоне.

Марианна впервые смотрит ему в глаза.

— Грустно это слышать, — говорит она смущенно. — Я не о Лондоне.

— Я ненавижу Лондон, мисс Грей. Прошу прощения, если вы оттуда, но этот город не для меня.

— Я его мало знаю, — отвечает Марианна и, заметив торчащую из его кармана книгу, гадает про себя, что бы это могло быть. — Я выросла неподалеку от Абингдона.

— О, чудное загородное местечко, — замечает он с теплотой в голосе.

«Как странно, — думает Марианна, — что с этим Генри Хэдли так легко разговаривать».

— Что вы изучаете? — интересуется он — кажется, искренне.

— Английскую литературу, — отвечает Марианна, но Отто тут же перебивает ее:

— О, Марианна — самая умная девушка в Сент-Хью. Единственная, кто получает именную стипендию.

— Браво, мисс Грей! — говорит Генри Хэдли.

Марианна краснеет.

— А вы?

— Я был химиком, но теперь решил изучать право. Хотелось чего-то менее… изменчивого. — Он вновь похохатывает, уже чуть более сдержанно.

Марианна с любопытством наблюдает за тем, как ниточки их бессодержательной беседы сплетаются в знакомство. Мисс Турботт покашливает и тычет в их сторону спицами, Генри Хэдли делает извиняющуюся гримасу, и разговор прекращается.

— На потолке женщин больше, чем в зале, — замечает Беатрис.

— Это еще ладно. Здесь сидит один из тех идиотов из Баллиола. А у него лысина намечается! Поделом ему, — говорит Отто.

— Видите вон ту женщину в третьем ряду? — спрашивает Беатрис. — Это Вера Бриттэйн из Сомервиля. И ее подруга Холтби. Ужасно умные. Во время войны обе работали медсестрами во Франции. Насколько я знаю, Бриттэйн спасла жизнь своему же брату, но позже все равно потеряла его — он погиб в Италии. А потом и ее жених умер от ран.

Отто щиплет ее за руку.

— Ой. Ой… Простите, Дора. Я идиотка.

— Не говорите глупостей, — отвечает Дора. — Все в порядке. Правда. Я слышала, что ее жених был поэтом, ужасно талантливым. Он служил в четвертом Оксфордширском полку, как и Джордж.

— Мне так нравятся ее волосы, — говорит Отто. — Эта укладка волной называется «Питер Пэн». «Пан» и «Вог» сейчас пестрят такими прическами.

Дора вытягивает шею, чтобы рассмотреть.

— У сомервильских женщин очень устрашающий вид.

— Ну, они все-таки проходят отдельное вступительное испытание, — замечает Беатрис.

— В Сомервиле полно ужасно умных и изобретательных личностей, которые любят протестовать против всего на свете, — зевает Отто. — Особенную ярость у них вызывает Версальский договор[47].

Беатрис вспыхивает негодованием:

— Я тоже протестовала против Версальского договора.

— Мы знаем, Беатрис, вы протестуете по любому поводу.

Они любовно подталкивают друг друга локтями, и Марианна, старательно сохраняющая дистанцию на скамье, позволяет себе еще разок бросить взгляд в сторону. Генри Хэдли с трудом сдерживает улыбку.

Из-за сонной атмосферы Дора чувствует себя слегка пьяной. Отто прикуривает сигарету, и Дора смотрит, как дым поднимается к потолку, где смешивается с сотнями других маленьких струек, образуя призрачную дымку. Беатрис протягивает остальным бумажный пакетик с мятными конфетами. Марианна отказывается, зато их новый знакомый, Генри Хэдли, берет одну. Мисс Турботт дремлет, ее верхняя губа слегка подрагивает при дыхании. Дора невольно думает о том, что поступить в Оксфорд, где тебя оценивают по уму, а не по внешности, обрести таких подруг, быть там, где тебя поощряют мыслить самостоятельно, погружаться в поэзию, архитектуру, наслаждаться красотой и истиной… это же просто прекрасно, правда?

Ее блуждающий взгляд останавливается на затылке, маячащем в партере.

Ее горе все еще с ней, оно как колючий кустарник, только и ждущий, чтобы вцепиться и оцарапать до крови. Она старается по возможности обходить его стороной. И все же ее сердце начинает биться чуть быстрее. Дора понимает, что вблизи этот юноша окажется совсем не похожим на Чарльза, но ей нравится испытывать это чувство, этот трепет волнения. Странно, но ей всегда мерещится не брат, а именно Чарльз, хотя одного она знала всю жизнь, а другого — всего лишь несколько месяцев. Однажды она шла за каким-то парнем из Блэкуэлла по Сент-Джайлс до самой библиотеки Института Тейлора. Пришлось даже войти вслед за ним и спросить время, и он, конечно, оказался ничуть не похож на Чарльза. Они стояли прямо под часами у входа, и он смотрел на нее как на сумасшедшую. Ей отчаянно хотелось подойти ближе и провести пальцем по еле заметным складочкам на его твидовом пиджаке. В другой раз ей показалось, что она видит Чарльза в группе студентов, которые рассматривали засушенные головы в музее Питта Риверса и со смехом рассуждали, на кого они были бы похожи, если бы их высушили и подвесили на веревке, как каких-то жутких марионеток. Дора даже думала, не подстроить ли встречу с ним, чтобы дать друг другу шанс влюбиться. Она улыбается абсурдности этой идеи.

Ее увлекает мысль, что на свете есть девушка, точная копия ее самой, которая живет совсем другой жизнью в другом городе или в другой стране, а может, и говорит на другом языке. В мире ведь наверняка множество двойников, думает она. И Дюма, и Коллинз, и Твен, и Диккенс с этим, безусловно, согласились бы.

Пока они ждут докладчика, послеполуденное солнце опускается ниже высоких окон, тянущихся вдоль всего верхнего этажа, за исключением пространства, которое занимает чудесный орган с длинными трубами, словно замершими по стойке смирно. В зале заметно темнеет, краска становится чуть менее блестящей, чуть более матовой. В какой-то момент, в паузе между мыслями и ударами сердца, Дора испытывает странное чувство, словно ее пронзает осколок безнадежности. Но через секунду оно проходит. Так бывает всегда.

И тут вдруг случается неожиданное.

— Булка! Булка, это ты? — Генри Хэдли, сидящий рядом с Марианной, сложил ладони рупором и кричит кому-то из партера.

Двойник Чарльза оборачивается и смотрит в их сторону. Глаза у него рыщут туда-сюда. Дора удивляется тому, как сильно он похож на Чарльза. Правда, старше и худее, но сходство невероятное.

Наконец он кричит в ответ:

— Хэдли, бродяга ты этакий, как твое ухо? Ты что, теперь в женском колледже? Встретимся после у выхода.

Мужчина указывает пальцем на дверь, лениво улыбается им и отворачивается к кафедре.

Лектор, лорд Роберт Сесил, поднимается на сцену. Аплодисменты и радостные возгласы разносятся по всему театру, так что деревянные скамьи вибрируют. Ноги Доры покалывают мурашки.

— Какое удивительное совпадение. Мы вместе служили в Дьявольском полку, — поясняет Генри Хэдли, повышая голос, чтобы перекрыть аплодисменты.

— Что вы сказали? В Дьявольском полку? — переспрашивает Дора. Ее взгляд прикован к макушке, обрамленной завитками темных волос. — Скажите, кто это?

— Чарльз Бейкер, мы прозвали его Булкой. Фронтовой товарищ. Мы повстречались в Беркхэмстеде на офицерских курсах — в тысяча девятьсот семнадцатом году, кажется. А вы его знаете?

Горло у Доры сжимается, она судорожно хватает ртом воздух.

— Это что, шутка? — выдавливает она, поднимаясь на ноги.

— Дора, что случилось? — беспокоится Марианна.

— Послушайте, с вашей подругой все хорошо? — спрашивает Хэдли.

— Мисс Гринвуд, вам лучше присесть, — говорит мисс Турботт.

Дора проталкивается мимо них, спотыкаясь, наступая на ноги, на книги, на пальто. Она двигается машинально, ее взгляд снова и снова мечется по рядам партера, пока она не оказывается на верхней площадке лестницы. Перед ней — голова золотого льва, из пасти у него торчит связка прутьев. Вид такой, будто он давится ими.

Руки дрожат. И ужасно холодные. Внезапно ослабев, Дора прислоняется к металлическим перилам. Лектор раскладывает бумаги, и воцаряется тишина. С этого ракурса роспись на потолке видится искаженно. Кольцо облаков похоже на зияющую рану, окаймленную темной плотью, с желтым гноем в сердцевине. А атласная материя — струп, который сдирают гротескного вида херувимы.

За левым глазом начинает пульсировать боль — не резкая, но какая-то неумолимо давящая. Закрыв глаза, Дора оказывается в прихожей родительского дома, и ее руки вскрывают письмо. К горлу подкатывает тошнота.

«Он умер. Он умер. Он умер», — говорит давящийся прутьями лев.

«Он жив. Он жив. Он жив», — отвечают херувимы.

На следующее утро Беатрис пишет на машинке записку мистеру Чарльзу Бейкеру из Куинз-колледжа о том, что разыскивает некоего Чарльза Дж. А. Бейкера из Лондона, бывшего ученика школы Регби, служившего в Дьявольском полку. Беатрис просит этого человека, если он найдется, встретиться с ней в Ботаническом саду на следующий день в десять утра, поскольку хочет передать ему известие «самого деликатного и приватного свойства».

Когда накануне вечером Дору чуть ли не на руках вынесли из Шелдонского театра, Беатрис с трудом могла разобрать, о чем она говорит. Дора билась и рвалась назад в здание, и Отто пришлось влепить ей пощечину. Куда подевалась мисс Турботт, одному богу известно. Когда Дора начала бредить о том, что спиритическая доска воскрешает мертвых, Отто подозвала кеб. Мисс Кирби, заместителю директора, пришлось вызвать врача, который вколол Доре успокоительное.

— Она убеждена, что это он, — говорит Беатрис, пряча руки в рукавах пальто.

Вместе с Марианной они стоят у маленькой пекарни на Норт-Парад.

— Может, и не он, — отвечает Марианна. — Может, это просто недоразумение.

Они придвигаются ближе друг к другу и становятся спинами к ледяному ветру.

Отто выходит из дверей, держа в руках коробку с пирожными, которыми намеревается соблазнить Дору.

— Он так же выглядит, у него такое же имя, такое же прозвище, он был в Беркхэмстеде в то же самое время, служил в том же полку и учится в Оксфорде, — говорит она. — По-моему, этого достаточно.

Остальные неохотно кивают и пускаются в короткий путь по Бэнбери-роуд — обратно в колледж. Небо над ними мрачное и беспросветное, непрекращающийся ветер не устает донимать их.

— Но у Доры есть письмо от капитана, и там сказано, что Чарльза убили, — замечает Марианна. — Я сама видела.

Беатрис роется в сумочке в поисках перчаток.

— Я тоже читала это письмо. Судя по всему, капитан был близким другом Чарльза. Дора написала ему ответ, но больше ничего от него не получила. Наверное, решила, что оба погибли.

Беатрис отходит в сторону, чтобы пропустить двух дорого одетых дам. Они смотрят на нее с потрясенными лицами и что-то бормочут друг другу. Наверняка что-то о ее росте.

— А объявления она просматривала? — спрашивает Отто.

— Она сказала, что не видела объявления о его смерти в «Таймс», — говорит Марианна.

Беатрис вздыхает:

— Вскоре после этого погиб ее брат. Она легко могла пропустить объявление.

— Или его просто не было. — Отто достает из кармана портсигар, по крышке которого вечным галопом несется гончая. Они останавливаются на углу Сент-Маргарет-роуд, пока Отто пытается зажечь спичку. — Значит, либо он инсценировал свою смерть, либо его признали погибшим по ошибке.

— Может быть, это какая-то чудовищная путаница, — предполагает Марианна. — Он мог и не знать, что Дора считает его погибшим.

Отто фыркает:

— Марианна, я понимаю, вам хочется верить в лучшее, но я очень сомневаюсь, что это так.

— Может быть, он решил, что ей будет лучше без него. Или у него какое-то незаметное глазу увечье, — пожимает плечами Марианна.

— Вы хотите сказать, ему что-то оторвало? Уж лучше б так.

— Потеря памяти? — выдвигает версию Беатрис, хотя сама в нее не верит.

— Только что из госпиталя? — предполагает Марианна.

— Или он эгоистичный мерзавец, который просто раздумал жениться. Он никак не ожидал увидеть Дору в Оксфорде.

Отто, уже дрожащая от холода, делает им знак идти дальше.

Они сворачивают на Сент-Маргарет-роуд и бодро шагают вдоль липовой аллеи. От основания разбухших стволов тянутся вверх десятки тонких, как паутина, веточек.

Мимо катит коляску няня с нездорово-бледным лицом, и Беатрис понижает голос. Марианна бросает в коляску быстрый взгляд.

— Но вероятность разоблачения слишком велика. Почему просто не написать, что все кончено?

— В этом-то и вопрос, — кивает Отто. — Зачем заставлять невесту оплакивать тебя?

— Так можно поступить, только если тебе нет дела ни до нее самой, ни до того, что с ней будет, — говорит Беатрис.

— Судя по словам Доры, они были безумно влюблены друг в друга. — Марианна проходит в ворота колледжа и жестом показывает в сторону директорской. — Я доложу за всех, что мы вернулись. Это недолго.

Отто делает шаг в ворота, но на полпути останавливается и снова поворачивается к Беатрис:

— Есть такой математический термин — «степени свободы». Он обозначает количество переменных, максимально возможное при окончательном расчете статистики. Мы можем сколько угодно теоретизировать по поводу того, что произошло, там много разных переменных, но это не меняет того факта, что он вернулся.

Беатрис топчется на тротуаре. Да, она с детства мечтала о том, чтобы другие женщины поверяли ей свои секреты, но до этого момента не понимала, какая это ответственность.

— Я сама отнесу письмо в Куинз, — говорит она. — Прямо сейчас.

Пять часов вечера, сумерки уже сменились темнотой. Горстка звезд мерцает и гаснет, не в силах состязаться с дымящими трубами. Даже если Чарльз и правда вернулся в Куинз, Дора может не узнать его отсюда, из узкого переулка по другую сторону Хай-стрит. И что ей делать, если он все же появится?

В то утро она думала только об одном — увидеть его. Мысль о том, чтобы ждать еще целый день, казалась невозможной, от нетерпения руки и ноги сводило судорогой. Дора пропустила подготовку к экзаменам и ушла из колледжа, не предупредив остальных: не хотелось слушать, что они на это скажут, пусть и из самых добрых побуждений. Достаточно суеты вокруг нее с едой и пирожными. Но теперь она вся застыла, измучилась, и голова болит. Три часа прошло, дальше ждать бессмысленно.

Дора устало покидает свой пост под маленьким мостиком с окошком, образующим арку над Логик-лейн, и поворачивает налево на Хай-стрит, рассчитывая, что обратный путь на Паркс-роуд через мощеную площадь Рэддера займет у нее минут тридцать пять. Звонок на ужин прозвенит в 19:25. Все-таки жаль, что она не взяла с собой велосипед: выходя на улицу без разрешения и без сопровождения, она нарушает университетский устав. Из опасения, что ее могут заметить и доложить директору, она снимает мантию и шапочку и запихивает их в сумку, мысленно удивляясь: как это ей раньше не пришло в голову?

У входа на Рэдклифф-сквер народу столько, что Дора боится, как бы ее кто-нибудь не узнал. В панике она идет дальше по Хай-стрит, до Крытого рынка. Это более длинный путь, но скорее «городской», чем «университетский», тут она легко сойдет за обычную молодую женщину, направляющуюся по своим делам, — какую-нибудь швею или служительницу из колледжа. Одежда ее не выдаст: темный студенческий костюм и в лучшие времена почти не выделяется среди других.

Войдя через полуприкрытые ворота на рынок, Дора различает в воздухе явный привкус крови и опилок. Лавки и витрины уже закрываются, всюду тишина, не свойственная этому обычно оживленному месту. Мужчины в грязных фартуках, переругиваясь между собой, грузят ящики на металлические тележки. Одни глазеют на Дору, уперев руки в бока, небрежно зажав сигареты в уголках рта, другие не обращают на нее внимания: им бы поскорее добраться домой, в тепло. Боясь услышать какие-нибудь непристойности, Дора прибавляет шаг, чиркая каблуками о грубые швы сапог. В затемненных окнах висят вверх ногами свиные и коровьи туши: белые глаза, вывалившиеся языки. За спиной хлопает дверь. «Пустяки», — говорит себе Дора. Прямо перед ней под парусиновыми навесами шмыгают крысы. Дора вздрагивает, опускает голову и протискивается к выходу.

Повернув на Терл-стрит, она оставляет слева Джезус и справа Эксетер. Пустую дорогу по обеим сторонам освещают окна колледжей. Может быть, Чарльз сейчас где-нибудь там — в гостях у приятеля. Восставший из мертвых. Дора слышит, как сзади на тротуар выходит еще какой-то пешеход, и поначалу не обращает на это внимания, но вскоре чувствует, что кто-то догоняет ее, когда она пересекает Брод-стрит. Она останавливается, делая вид, будто рассматривает витрины книжного магазина Блэквелла, и пытается совладать с собой. «Сейчас всего шесть часов, — говорит она себе. — В шесть часов ничего страшного не случается». Лицо, отраженное в витрине, на фоне ярко-желтых книжных обложек выглядит бледным и перекошенным. Ни дать ни взять трагическая невеста из романа[48]. Сзади к ней приближается темная фигура. Она оборачивается, приготовившись защищаться, открывает рот, чтобы позвать на помощь, но мужчина проходит мимо и ныряет в «Белую лошадь». Дверь в паб захлопывается, выдохнув наружу теплый пивной дух.

Удивляясь собственной глупости, Дора поворачивает налево, к Музею естественной истории. По Паркс-роуд оживленно катят велосипеды и автомобили, и Дорины ноги двигаются в размеренном ритме. Она вспоминает, как ходила вместе с Беатрис смотреть аммониты и останки динозавров, как видела ископаемого ихтиозавра Мэри Эннинг, в грудной клетке которого сохранились рыбьи кости, как Беатрис говорила, что важно стремиться к равноправию в сфере разума. Но между Дорой и Чарльзом нет никакого равноправия разума. Совсем напротив. Последние три года она жила в реальности, оказавшейся его выдумкой.

А вдруг у него все-таки есть брат-близнец?

Или он потерял память после ранения?

Может быть, его сочли мертвым по ошибке, а когда она перестала писать, он решил, что она его больше не любит?

Вдруг она сама во всем виновата?

Мысли путаются и мечутся, словно вспугнутые вороны.

И тут, в нескольких минутах ходьбы от безопасного колледжа, происходит нападение. Из тени голых деревьев, окаймляющих Парки, появляются и преграждают ей путь две фигуры.

— Дора, это вы? Господи боже мой, мы до смерти переволновались! — говорит Отто.

Марианна распахивает руки, и Дора шагает в ее объятия.

Ночью на город обрушивается сильный снегопад. Дилемма Марианны — успеть на первый поезд в Калхэм или остаться, чтобы поддержать Дору, — разрешается сама собой, когда мисс Дженкинс, старшая привратница, объявляет, что Оксфордский вокзал закрыт. Марианна молится, чтобы пришла оттепель и можно было уехать попозже, после обеда.

По крайней мере, ей легче спится теперь, когда в приходе установили телефон. В случае чего-нибудь неотложного отец или миссис Уорд могут связаться с колледжем, и если потребуется ее срочное присутствие дома, то девять миль — это не так уж страшно. В хорошую погоду она могла бы проехать это расстояние на велосипеде за час, а пешком пройти за три.

Лишь дважды она видела здесь знакомые лица из деревни: фермера, перегонявшего скот в Окспенс, и пожилых супругов, прижавшихся друг к другу возле лазарета Рэдклиффа. Ни в том ни в другом случае ей не пришлось уводить «восьмерок» подальше: отцовские прихожане не стали бы пускаться в разговоры, да они и не узнали бы ее на велосипеде, в студенческой шапочке и мантии. Это положение Марианну устраивает, и по многим причинам ей хочется, чтобы оно не менялось: вряд ли ей еще когда-нибудь придется пользоваться такой свободой.

После завтрака девушки намерены сразу же отправиться в Ботанический сад. Будет ли там Чарльз Бейкер, они не знают, но Дора нервничает, и ей не терпится идти поскорее. Она отказывается от завтрака, так что они идут в столовую втроем и усаживаются подальше от остальных, на самом краю стола.

— Вряд ли она спала ночью, — говорит Марианна, жалея, что не предложила переночевать в Дориной комнате, на полу.

— Не нравится мне, что она все время дрожит и плачет. Обычно она такая спокойная, — замечает Беатрис. — Вы знаете, что завтра у нее первый экзамен на степень бакалавра? Будет лучше, если мы пойдем прямо сейчас.

— Чертовски нелегко будет туда добираться. — Отто глядит в окно.

Марианна следит за ее взглядом. Кажется, будто боги накинули на террасу белую простыню. Интересно, играют ли сейчас дети на деревенской площади, перебрасываясь снежками через ограду церковного двора?

Они торопливо проглатывают остывшие тосты и кофе и прихватывают кое-что для Доры. Марианна, с благодарностью приняв от Беатрис крепкие ботинки, наталкивает в носки мятые газеты.

Поначалу сам характер их миссии помогает забыть о холоде: девушки погружены каждая в свои мысли. Они ступают осторожно, иногда поскальзываются и хватаются друг за друга, взмокшие в своих шерстяных одеяниях. На улицах так тихо, что Марианна почти ждет, что им навстречу сейчас выйдут какие-нибудь средневековые ученые, бродящие по городку, как бродили, должно быть, в те времена, когда университет был всего лишь скоплением монастырей и фруктовых садов. Они, наверное, тоже смотрели на колокольни, выкрашенные в белый цвет, и видели линию горизонта, словно прочерченную на свежей бумаге одним взмахом угля.

Когда они доходят до Брод-стрит, свет становится слабым, и теплый оттенок известняка тускнеет до холодного серого. Несколько отважных местных жителей катят мимо на велосипедах, но дороги покрыты четырехдюймовым слоем снега. В городе — режим тишины.

Почти через час они, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, добираются до места назначения. Ботанический сад расположен ниже моста Магдален, у самой реки. Марианна цепляется за обледенелые перила, спускаясь по тропинке и пробивая путь сквозь высокие подушки сугробов, которые надуло с улицы. Холод забирается в ее новые перчатки. Идущая впереди Отто что-то бормочет Беатрис, а Дора с мрачным видом протаптывает тропу.

Вход располагается под замысловатой аркой. Она называется воротами Дэнби и украшена узорами из выступающих камней, статуями, щитами и прочими атрибутами гордости семнадцатого века. Марианну всегда удивляло, почему со стороны сада арка лишена всяких украшений и выглядит совсем простой, словно какое-то другое строение.

— Тысячу лет назад здесь было еврейское кладбище, — говорит Беатрис, осматриваясь вокруг.

— Не очень-то бодрит, — шипит сквозь зубы Отто.

К счастью, Дора всматривается через ворота в сад и их не слышит.

Остановившись в укрытии под аркой, они сбивают снег с ботинок и отряхивают юбки. В последний раз, когда Марианна бывала здесь, воздух благоухал и в ноябре, но сегодня пахнуть нечему — не чувствуется даже запаха гамамелиса. Она вспоминает, что сад был разбит для выращивания лекарственных трав. Доре сейчас пришлись бы кстати ромашка или лаванда, да и им всем тоже.

Буковые деревья стоят с отяжелевшими от снега ветвями — будто мука налипла на лезвие ножа. Низко нависают белые когтистые лапы елей. Слева — стеклянная оранжерея, создающая разительный контраст: в ней укрываются колючие пальмы, цитрусовые деревья с восковыми плодами и пышные орхидеи. За оранжереей — небольшие теплицы с кувшинками и папоротниками, из которых открывается вид на реку. Река Черуэлл остановила свой обычный бег, покрытая ледяной коркой.

От входа прямо по центральной дорожке тянется единственная цепочка следов.

— Непохоже на сапоги садовника, — замечает Отто.

Судя по отпечаткам, это ботинки с гладкой подошвой и квадратным каблуком.

Марианна берет руку Доры, обтянутую перчаткой, и сжимает ее изо всех сил.

Он здесь.

Они идут по следам, и Дору бьет крупная дрожь. Зубы стучат так, что чешется за ушами.

Малиновка, сидящая на спинке скамейки, смотрит, как они направляются по центральной аллее к главному пруду. Кроме этой любопытной птахи, вокруг все неподвижно. Пруд напоминает Доре глаз, затянутый катарактой; снаружи он обложен толстым камнем, а в центре застыли бледно-голубыми сгустками струи воды.

Следы ведут через проем в кирпичной стене в дальний сад, к пруду поменьше. Мужчина стоит в конце сада и смотрит на луг Крайст-Черч, где студенты собрались играть в снежки. Из-за деревьев доносятся приглушенные голоса. Мужчина кашляет, прикуривает сигарету и бросает спичку на землю. Голова у него не покрыта, кончики ушей розовеют под прядями густых темных волос. На нем университетский шарф в белую и темно-синюю полоску.

Беатрис неловко переминается с ноги на ногу.

— Хотите, я с ним поговорю?

— Нет, — отвечает Дора, и это слово вырывается из ее горла как хриплое карканье.

Она делает несколько неуверенных шагов к мужчине, осторожно ступая по его следам. Слышно только ее дыхание и скрип ботинок. Но ее сердце под пальто колотится, как у испуганной лошади.

— Чарльз!

Он оборачивается. Между ними лежит замерзший берег пруда. Ничейная земля.

— Здравствуйте. Мисс Спаркс, я полагаю? Я получил вашу записку.

За спиной у него раздается чей-то веселый возглас. Он оглядывается через плечо.

— Чарльз, ты меня не узнаешь? — Дора стягивает шарф с подбородка и сдвигает шляпку набок.

Красивое лицо мужчины искажается, будто его ударили.

— Дора? Боже мой!

— Я так рада, что ты жив, — говорит она мягко, чтобы не испугать его.

Это он. Ее Чарльз. Во плоти. Та же ямочка на подбородке, те же руки и ноги — целые и невредимые.

— Прости, — говорит он, прикладывая руку к виску. — Мне нужна минута, чтобы прийти в себя.

— Конечно, — вежливо отвечает Дора, жалея, что ей не на что опереться.

Сад качается перед глазами, снежинки идеальной формы падают, словно конфетти. Она чувствует одновременно ужас и восторг.

— Давай пройдемся, — предлагает Чарльз, взяв себя в руки.

Дора не может отвести от него глаз. Он оглядывается на Отто, Марианну и Беатрис, наблюдающих за ними из ворот, и идет от пруда в дальнюю часть сада, где тянется вдоль забора гравийная дорожка. Дора следует за ним.

— Как ты меня нашла? — тихо спрашивает он, когда она догоняет его.

Он не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Дора замечает, что бровь у него подрагивает.

— Я учусь в Сент-Хью, — говорит она. — Я видела тебя на лекции.

— О…

Вид у него гораздо более смущенный, чем у нее. Его взгляд снова устремляется к ее подругам. На мгновение у Доры мелькает мысль: уж не собирается ли он сбежать?

— Я… Как ты, Дора?

— Я… хорошо. — Что еще она может сказать? В груди у нее нарастает давление, как в чайнике, стоящем на конфорке. Она не в силах сдержать кипение. — Я думала, ты погиб, — вырывается у нее.

Он с несчастным видом смотрит себе под ноги.

— А-а-а…

Дора в смятении понимает, что сказать ему больше нечего. Она всматривается в его лицо, ища подсказки. Это лицо уже утратило юношескую округлость, черты его стали жестче, кожа истончилась, как бумага. Он весь дрожит от холода — или, может быть, это нервная дрожь, Дора не знает. Пожелтевшие ногти, сколотый передний зуб, тонкие усики… Были ли у него усы в 1917 году?

— Ты здоров? — спрашивает она наконец.

Он кивает.

— Чем ты занимался? Я имею в виду — с нашей последней встречи.

— Демобилизовался только в тысяча девятьсот девятнадцатом году, потом уехал в Италию на какое-то время, чтобы привести голову в порядок. Я не был уверен, что Оксфорд — это то, что мне нужно, но родители настояли.

— Италия… — произносит Дора словно про себя.

— Да. Главным образом Флоренция.

— Ты был ранен?

Он выдерживает паузу.

— Ничего серьезного.

— Кажется, произошла какая-то ужасная путаница… — начинает Дора и тут же снова оказывается в тренировочном окопе, в бледно-розовом шелковом платье с оливковым поясом. Тогда она впервые поцеловала Чарльза. Она делает шаг к нему. — Я так рада, что ты жив.

Он натянуто улыбается, не произнося ни слова. Они стоят, глядя на замерзший Черуэлл. Она ждет.

Наконец он говорит:

— Дора, мне очень трудно объяснить то, что произошло. Я не уверен даже, что сам разобрался в этом.

— Постарайся, пожалуйста.

— Франция… — Он сбивает рукой снег с верхушки забора. — Она заставила меня смотреть на вещи иначе.

— На меня?

— На брак. На мир. На все.

— Я не понимаю, — говорит она.

Он глубоко затягивается и выбрасывает окурок.

— Когда мы с тобой встретились, многие из нас, молодых ребят, принимали необдуманные решения. Я считал тебя замечательной девушкой, это правда, и в тот момент действительно хотел на тебе жениться. Но мы ведь знали друг друга совсем недолго. Мы были очень молоды, Дора, и, по правде говоря, мои родители никогда этого не одобрили бы. Но то письмо, которое послал тебе мой друг, это… непростительно, и я искренне сожалею.

Дора, стянув одну перчатку, сует руку во внутренний карман пальто и достает смятый листок бумаги.

— Ты хочешь сказать, что это письмо было отправлено не по ошибке?

Он смотрит на сложенный квадратик так, будто тот способен взорваться, но ничего не отвечает.

— Ты хочешь сказать, что ты… ты дал на это согласие? Что ты не был в помутнении рассудка?

— В помутнении рассудка?

Чарльз краснеет и сжимает губы.

Он идет дальше, и она за ним — спотыкаясь, стараясь не отстать.

— Я знаю, там было ужасно…

— Прости, что ввел тебя в заблуждение. Этого не должно было случиться, — отрывисто произносит он.

— Не должно было случиться? — повторяет Дора в ужасе. Она пытается сдержать слезы; у нее сдавливает горло. — Ты хотел порвать со мной, но не смог даже письма написать?

Он снова останавливается.

— Тебе не понять, каково это, — говорит он, глядя на реку. Лоб у него так наморщен, что брови почти сходятся. — Все, что было раньше, стало казаться неважным. Я не думал, что останусь жив, неужели тебе не ясно?

Она кивает, хотя действительно не может осознать. Ноги у нее так замерзли, что пальцы ноют, словно на них кто-то наступил. Подол юбки покрылся ледяной коркой, и Дора чувствует, как отяжелела потемневшая ткань.

— Это была идея моего друга. Мы пили ром. Я сказал ему, что хочу покончить с этим, вот он и отправил то письмо. На следующий день его разорвало на куски. Я думал, что буду следующим. Прошу прощения, если это причинило тебе… лишние страдания.

В голове у Доры мутится, пальцы дрожат, под ребрами нарастает распирающий жар.

— Лишние страдания? — смеется она пронзительно и сама не узнает свой голос. — Я оплакивала тебя и ту жизнь, которую мы могли бы прожить. Господи, меня жалели, мне приносили соболезнования… Люди присылали открытки! — Она бросает в него письмо, и оно вяло падает на землю.

Чарльз рассеянно тычет в смятый листок носком ботинка, потом останавливается и, уже решительнее наступив на него, втаптывает в припорошенный снегом гравий.

— Через какое-то время я стал жалеть об этом обмане. Но какой смысл был встречаться с тобой, чтобы сказать: «Сюрприз, я жив, но не могу на тебе жениться»?

Каждое слово металлическим шипом впивается в кожу.

Чарльз смотрит на нее в упор, голос у него срывается. Дора замечает, что один глаз у него испещрен тоненькими красными ниточками.

— Прости, Дора, но я решил, что для тебя будет лучше, если я останусь мертвым.

— Лучше?

— Ни скандала, ни позора.

— Что?..

— Слушай, Дора, чего ты от меня хочешь? Уверяю, мне больше нечего предложить.

— Я убила три года, оплакивая тебя. Пока ты был… в Италии! Скажи, что мне помешает написать в твой колледж или в армию и обвинить тебя в мошенничестве? — Кажется, она кричит — она не знает, и ей все равно. — Если я расскажу отцу, он наверняка подаст на тебя в суд.

— Что бы ты ни пережила, это не так страшно, как то, что было там, так что давай не будем мериться страданиями. Мне и так есть из-за чего не спать по ночам, Дора, — есть вещи куда хуже.

Она оглушена. Это не ее Чарльз! Повисает пауза. Он бросает взгляд на луг, а затем снова начинает говорить. Лицо у него осунувшееся, на щеках проступили красно-белые пятна. Он как будто читает вслух заметку из газеты.

— Ты не станешь заявлять на меня, потому что это навлечет на тебя и на твою семью пересуды и насмешки. Будут говорить, что я инсценировал свою смерть, чтобы избавиться от неподобающей связи с дочерью фабриканта из ярмарочного городка.

— Так вот в чем дело?

Она должна была догадаться.

До них доносится далекий смех. Они вернулись к пруду, откуда начали свой путь. Чарльз наклоняется и поднимает пару коньков, которые она сперва не заметила. Закидывает их на плечо.

— Извини, мне пора. Меня ждут друзья.

— И это все? — спрашивает Дора.

Он не смотрит ей в глаза. Он выглядит на десять лет старше своих двадцати одного.

— Послушай, я знаю, это очень тяжело. Но, думаю, для нас обоих будет лучше, если мы больше не увидимся. Мне жаль. Правда.

Он кивает девушкам, стоящим под аркой, перелезает через забор и убегает на луг.

— Трус! — кричит Дора. Звуки смерзаются в крошечные кристаллики.

Она смотрит на подруг и качает головой. Они бросаются обнимать ее: Отто и Марианна — с боков, Беатрис — со спины.

В последний год войны восемнадцатилетняя Беатрис вступает в Женский добровольческий резерв. Она надеялась на что-нибудь увлекательное — например, связанное с ездой на мотоцикле, — и потому известие о назначении машинисткой в административный отдел ее несколько разочаровывает. Однако же она с гордостью надевает по утрам свою униформу: норфолкскую куртку цвета хаки и фетровую шляпу, демонстрирующую всем лондонцам (и особенно матери), что она, Беатрис, вносит свой вклад в общее дело. Она старается не думать о том, что ботинки с гетрами жмут, или о том, что вступление в резерв обошлось ей в четыре фунта. Дело того стоит.

В первый день она так нервничает и волнуется, что выходит из дома слишком рано и вынуждена четыре раза обойти вокруг Брунсвик-сквер в ожидании, пока откроется контора. Когда она наконец входит в узкий дом на Амптон-стрит — обветшалое белое здание в три этажа, похожее на шатающийся зуб, — ее ладонь, протянутая для рукопожатия, оказывается ужасно потной. Ее знакомят с двумя машинистками, ее ровесницами, мисс Говар и мисс Диксон, и секретаршами, сестрами-суфражистками по фамилии Хиггинботтом: они известны в Блумсбери тем, что вручают белые перья молодым людям, которых им удается застать врасплох. Начальница, мисс Спиннетт, сухопарая беспокойная женщина, расхаживает взад-вперед по кабинету, курит и швыряет документы в лотки для бумаг. Поручив Беатрис печатать письма, она усаживает ее у самой двери, за шаткий столик, на котором едва умещается пишущая машинка.

— Извините, — говорит мисс Спиннетт, скорчив гримасу. — Последним достается место на сквозняке.

— О, я все понимаю, — поспешно отвечает Беатрис, с трудом просовывая колени под маленький столик.

— Я очень рекомендую вам обзавестись перчатками без пальцев и фланелевым жилетом, — советует младшая мисс Хиггинботтом. — И пожалуй, шарфом.

Пальцы у Беатрис дрожат, не слушаются, поэтому два ее письма возвращаются на перепечатку: одно — просьба к местной общине профинансировать чайный ларек в Дувре («последний вкус дома»), а другое — призыв жертвовать одежду для сербских сирот.

— Ошибки в списках товаров и в счетах можно исправлять от руки, — говорит мисс Спиннетт, проходя мимо. — Но письма должны выглядеть максимально близко к идеалу.

— Прошу прощения.

Беатрис с пылающими щеками съеживается над пишущей машинкой и корит себя за невнимательность.

— Постепенно научитесь, — бодро обещает мисс Говар. — Кофе? Но должна вас предупредить, что он здесь отвратительный.

Насчет кофе мисс Говар права, однако Беатрис с благодарностью глотает теплую жидкость. Она готова выпить все, что ей предложат, не задавая вопросов: она твердо намерена вписаться в их круг. Когда она просматривает разбухшую картотеку в поисках нужных адресов, по полу шмыгает шустрая мышка. Беатрис тихонько ахает и оглядывается по сторонам, пытаясь понять, кто еще это заметил.

— Ой, не обращайте внимания на Герберта, — говорит старшая мисс Хиггинботтом. — Он славный малый.

Вскоре воздух в комнате сгущается от сигаретного дыма, жасминовых духов, громких телефонных разговоров и стрекота пишущих машинок. К середине дня у Беатрис начинает раскалываться голова. Мисс Диксон отводит ее на этаж выше: там располагается кладовая, где распоряжаются четыре острые на язык женщины из Ист-Энда. Их работа — принимать, сортировать, складывать и упаковывать пожертвования, которые прибывают и убывают весь день через парадную дверь.

— Не переживайте, если они будут на вас рявкать, — советует мисс Диксон. — На самом деле они миляги.

— Мисс Спаркс мы не обидим, — обещает одна из них. — Это мы только вас не жалуем.

Мисс Диксон в ответ показывает язык, и женщины хихикают.

— Глядите, головой на лестнице не ударьтесь, — замечает другая, со значением кивая Беатрис. — А то почтальон один раз так стукнулся, что сознание потерял.

Все разражаются хохотом, и Беатрис сдержанно смеется вместе с ними.

Выясняется, что в ее обязанности входит бегать с письмами из кабинета в кабинет, и это дело не из приятных: после долгого сидения за пишущей машинкой ноги затекают и не слушаются. Кроме того, она должна каждый вечер запирать двери, гасить газовые лампы, опустошать корзины для мусора, ополаскивать чашки и чайник (не замочив манжеты — этот урок ей пришлось усвоить) и запирать в ящике мелкую наличность. В первый вечер мисс Спиннетт все показывает ей, а через несколько недель Беатрис уже находит удовольствие в этих бытовых делах, особенно когда последний человек уходит и она остается одна. К концу дня ступни так и горят, и в одиночестве можно снять ботинки и надеть тапочки с меховой подкладкой, которые она носит с собой в сумке. Хотя работа зачастую скучная, Беатрис нравится общаться с другими женщинами, а дисциплина, которой требует сидение за машинкой с утра до вечера, кажется ей полезной для подготовки к университету. Выпускные экзамены в прошлом году прошли успешно, так что теперь остаются лишь вступительные, которые она пойдет сдавать, как только кончится война. По вечерам Беатрис упражняется в написании эссе, чтобы произвести впечатление на преподавателей Сент-Хью. Спит она как лошадь, рухнувшая без сил на улице.

В обеденный перерыв Беатрис забегает домой, съедает все, что приготовила для нее кухарка, придвигает стул к камину и хорошенько прожаривает — будто каштаны — пальцы ног. На обратном пути, если остается время, заходит в библиотеку. Ее коллеги — люди весьма респектабельные. Обе мисс Хиггинботтом много играют в бридж и заботятся о своих престарелых родителях. Мисс Говар и мисс Диксон — впечатлительные девушки, которые все делают вместе, в том числе гуляют с парой студентов-медиков из госпиталя Гая и пользуются одними и теми же навязчивыми французскими духами. Иногда они зовут Беатрис с собой на фотосессии или в кафе, и она с благодарностью принимает приглашения, воображая, что они втроем, одетые в одинаковую униформу, выглядят на прогулке как настоящие подружки. Взамен она печатает за девушек письма, когда они хотят уйти пораньше. Но, как бы она ни старалась влиться в их компанию, ей не удается вклиниться между этими тесно переплетенными страницами. Она не следит за жизнью кинозвезд, не пользуется компактной пудрой и не мечтает выйти замуж за доктора, поэтому всегда чувствует себя лишней в их разговорах. И не удивляется, услышав, как мисс Говар говорит мисс Диксон: «Беатрис — добрая душа, но слишком уж умна для нас». Остается только надеяться, что, если она поступит в Сент-Хью, то в Оксфорде наконец-то окажется среди своих.

В феврале 1918 года, когда Беатрис уже три месяца работает в ЖДР[49], Закон о народном представительстве наконец-то вступает в силу, и восемь миллионов женщин Британии получают право голоса. Это день незабываемых воспоминаний, облегчения и ликования, и, хотя контора в честь праздника закрывается в полдень, утром они тоже почти не работают. Миссис Панкхёрст заявила о неуместности любых маршей или публичных демонстраций триумфа в то время, когда нация погружена в траур, поэтому мать Беатрис, недавно вернувшаяся из Америки, устраивает праздничный обед дома. После закрытия конторы все сотрудницы отправляются в кафе — редкое удовольствие, оплаченное ЖДР, — и поздравляют друг друга, угощаясь чаем и сэндвичами с сардинами. Голосовать из них могут только обе мисс Хиггинботтом и мисс Спиннетт, так как им уже за тридцать, однако все согласны, что снижение возрастного ценза до двадцати одного года — наравне с мужчинами — всего лишь вопрос времени.

Хотя это и прекрасный день для женщин, и Беатрис благодарна тем, кто возглавил кампанию за избирательное право, и восхищена их мужеством и упорством, однако домой она не спешит. Шумные вечеринки матери ей поперек горла, поэтому после обеда она возвращается в контору, допечатывает все оставшиеся письма, какие только находит, а затем, доехав на омнибусе до Пиккадилли, бродит вдоль книжных полок в магазине «Хатчардс», пока продавцы не начинают косо на нее поглядывать. Бредя домой по слякотным улицам, она молится, чтобы гости уже ушли. Ходить по вечерам одна она не боится — ее силуэт отпугнет любого потенциального злоумышленника, однако после недавней бомбардировки Лонг-Акра лондонцы строго соблюдают режим затемнения, и в кромешной тьме она то и дело спотыкается о бордюры и пороги. Когда она наконец открывает входную дверь, на тротуар льется резкий желтый свет, и на нее обрушивается тошнотворная смесь запахов горячего воска, сигар и ладана. По прихожей разбросаны газеты, пальто и сумки, сверху доносятся оживленные разговоры, кто-то играет на пианино. Беатрис чувствует прилив раздражения. Нет бы им уже разойтись по домам! Неужели дом все еще полон незнакомых людей? Эта мысль приводит ее в ужас. Ей гораздо легче дается общение с теми, кого она успела хоть немного узнать.

Только войдя в прихожую, она замечает в коридоре, ведущем на кухню, обнимающуюся пару. Неслышно проходит к лестнице и начинает подниматься, но на полпути бросает украдкой взгляд поверх перил. Они прижались друг к другу и жадно целуются, широко раскрывая нетерпеливые рты. Коротко стриженный прижимает свою спутницу к стене за шею, а другой рукой лезет к ней под одежду и двигает взад-вперед, заставляя извиваться и стонать. Беатрис на мгновение замирает: эта сцена кажется ей одновременно жуткой и пьянящей. Затем, испугавшись, как бы не заметили, что она подсматривает, она стремглав бросается к верхней площадке лестницы и там в ужасе замирает, переводя дыхание. Больше всего ее поражает не сама сексуальная сцена, а то, что у нее самой между ног и в животе пульсирует неукротимое желание.

Ополоснув лицо водой и приведя себя в порядок, Беатрис переодевается и присоединяется к вечеринке. Остаток вечера она проводит в гостиной, неловко болтая с друзьями родителей, многих из которых никогда раньше не видела. Она старается не думать о паре в коридоре, потому что при этой мысли ее каждый раз охватывают жар и смущение.

Мать, пошатываясь, бродит по комнате с пурпурными от помады зубами, докучает гостям, рявкает на прислугу и произносит бессвязные тосты за Эмили Дэвисон.

— Поди-ка сюда. — Она хватает Беатрис за запястье и тащит к группе гостей у камина. — Вот поглядите, какая она высокая. Ужасно, правда?

— Потрясающе статная, — отзывается женщина с выпирающими передними зубами и янтарного цвета мешками под глазами. Она улыбается и протягивает руку. — Элизабет Рикс. Я училась в Сент-Хью вместе с Эмили и Эдит. Со всей компанией.

Так значит, это и есть та самая пресловутая Элизабет Рикс, которая приковала себя к решетке Дамской галереи в палате общин и осыпала насмешками премьер-министра, пока ее не уволокли вместе с решеткой. Беатрис собрала огромную коллекцию газетных статей о ней и ее подвигах. В 1914 году мисс Рикс разгромила топором выставку японских чайников в Британском музее, превратив их в груду сверкающих осколков. Ее, выкрикивающую: «Право голоса для женщин!», оттуда утащили, а женщинам запретили входить в музей без сопровождения. Мисс Рикс тогда в шестой раз посадили в Холлоуэй, но после начала войны освободили по амнистии для суфражисток.

— Я так рада с вами познакомиться! — говорит Беатрис.

Суфражизм был постоянным фоном ее юности, и она ослеплена сиянием мисс Рикс так же, как были бы ослеплены мисс Говар и мисс Диксон, встретив свою любимую кинозвезду.

— Как вы проводите дни войны, Беатрис? — спрашивает мисс Рикс. — Путешествуете по миру вместе с мамой, добиваясь поддержки Империи?

Но прежде чем Беатрис успевает ответить, вмешивается мать.

— Нет, нет и нет, — объявляет Эдит. — Беатрис служит в Женском добровольческом резерве. Печатает на машинке.

Она тянет это «на маши-и-инке» с презрительной гримасой.

— Мне сказали, что я нужна там, — бормочет Беатрис, краснея.

— Да, но едва ли это изменит мир. Работа машинистки? — смеется мать. — Женщины были машинистками до войны и будут после. Это не какие-нибудь мужские занятия — как, например, собирать билеты или водить кареты скорой помощи, — которые помогли добиться права голоса.

— Думаю, это слишком суровый подход, Эдит, — говорит мисс Рикс. — Любая работа для фронта важна. Вы молодец, Беатрис.

Беатрис кивает с вежливой улыбкой, поворачивается к матери спиной, убегает в свою спальню и захлопывает за собой дверь. Стоит, тяжело дыша, опустив руки и стиснув зубы. Всю жизнь она старалась угодить Эдит Спаркс. Всю жизнь восхищалась ею, прислушивалась к ней. Как ей хотелось думать, что однажды, ну хоть разочек, это чувство окажется взаимным и ее мать будет гордиться ею. И вот, да еще в присутствии мисс Рикс… Невыносимо!

В дверь тихонько стучат. Беатрис открывает и, к своему изумлению, видит Элизабет Рикс.

— О, как замечательно! Я не знала, которая комната ваша, — радостно говорит та. — Выходит, мне повезло.

— Ой… входите, пожалуйста, — мямлит Беатрис, вспоминая, что ее форма валяется на полу у нее за спиной.

— О нет, это лишнее, — говорит мисс Рикс. — Я просто хочу вам кое-что передать. Ваша мама сказала, что вы собираетесь поступать в Сент-Хью на будущий год, и у меня есть вещица, которая, мне кажется, может вам пригодиться. Я давно хотела завещать ее подходящему человеку, и сегодня интуиция подсказывает мне, что этот человек — вы.

Пока мисс Рикс роется в кармане, Беатрис теряется в догадках. Она даже думает, не достанет ли гостья свой знаменитый топор. Наконец мисс Рикс показывает ей монетку в одно пенни.

— Это мой талисман. Я всегда ношу его с собой в кармане. — Она протягивает ладонь и кивком предлагает Беатрис взять подарок. — Но теперь, когда у меня есть право голоса — о, как же чудесно, что я могу это сказать! — пришло время передать талисман дальше.

Беатрис берет монетку. Ободок у нее потерт, и, держа ее в руке, Беатрис ощущает знакомый легкий запах медного сплава. Выглядит пенни вполне обычно: на нем сидит, гордо выпрямив спину, богиня Британия со щитом и трезубцем.

— Переверните, — говорит мисс Рикс.

На другой стороне грубо, неровно оттиснут знакомый профиль Эдуарда VII с надписью: «Право голоса для женщин». Слово «женщин» перерезает горло короля, словно гофрированный воротник.

— Суфражистское пенни! — взволнованно ахает Беатрис. — Я слышала о них, но никогда не видела.

— Теперь он ваш.

— Мой?

Мисс Рикс снова кивает и улыбается.

— Не знаю, что и сказать, — бормочет с запинкой Беатрис, понимая, что выглядит полной идиоткой.

— Ничего не говорите, просто берегите его, и пусть он вдохновляет вас на то, чтобы никогда не сдаваться. Настойчивость — вот ключ к переменам, Беатрис. Настойчивость и изобретательность.

— Спасибо вам, спасибо!

Беатрис смотрит на пенни, потом на мисс Рикс, а та открывает рот, чтобы добавить что-то еще, но потом поворачивается и решительно шагает прочь, словно боясь, как бы не передумать.

— Я сама его отчеканила, — бросает она через плечо и исчезает на лестнице внизу.

Беатрис остается стоять в дверях спальни, впервые за долгое время чувствуя, что и она что-то значит.

Она прижимает монету к губам. Настойчивость и изобретательность.

Она не забудет.

В хоккейном клубе Отто задерживается ненадолго, хотя и пытается — желая развеять Дорино печальное настроение. Пока по почте доходят заказанные юбка и блузка, коньки с ботинками и новенькая клюшка, она успевает пропустить первые четыре тренировки в триместре. Тренировки проходят на лужайке в среду после обеда и напоминают ей спортивные игры в школе. Стук клюшек, хлопающие юбки, дрожь в руках при ударе по мячу. Благодаря езде на велосипеде и танцам Отто довольно легка на ногу и, к своему приятному удивлению, несмотря на странные приступы кашля, не уступает самым спортивным девушкам. А вот постоянные свистки третьекурсницы-капитана ее раздражают, как и отвратительное ощущение горящих щек и зудящих грязных рук.

— Хоккей сам по себе — такой примитив, — жалуется она Марианне. — По сути, все сводится к тому, чтобы гонять камень палкой.

Раздражает ее и то, что Дора как раз отлично играет, пусть и без обычного блеска в последнее время. Несомненно, Дора — будущий капитан хоккейной команды Сент-Хью. И она из тех девушек, которых Отто безжалостно высмеивала в школе. Как она теперь понимает, в основном из зависти: у нее было какое-то странное предубеждение, что у спортивных провинциальных девушек непременно есть хорошие семьи и счастливая жизнь. Правда, как говорит ее сестра Вита, лучше поменьше задумываться о своих глубинных мотивах, иначе можно сойти с ума.

Зато в учебу Отто погружается с головой. Как и многих математиков в Оксфорде, в последнее время ее привлекает Новый колледж. Г. Х. Харди, новый блестящий савилианский профессор[50] геометрии, начал читать серию лекций, на последних минутах которых приводит слушателей к увлекательнейшей развязке. Он весьма популярен, и Отто рада, что ей повезло с внешностью, иначе не видать бы ей места в первом ряду. То же можно сказать и о лекциях профессора Эллиотта по теории функций, которые проходят в колледже Магдален. Эллиотт заведует там кафедрой чистой математики Уэйнфлита, однако говорит мягко, доступным языком и начинает горячиться лишь тогда, когда видит свидетельства недобросовестности мышления. Отто редко уходит с лекции, не получив записки от сокурсника с приглашением на ужин или катание на лодке, но почти не обращает на это внимания. Когда после лекции профессора Эллиотта она едет на велосипеде по Мэнсфилд-роуд, в голове у нее крутится целый калейдоскоп цифр, символов и математических вероятностей. В ночи после этих занятий она спит крепко и просыпается бодрой и отдохнувшей.

Однажды после полудня Отто, поддавшись мимолетному порыву, отправляет записку Артуру Мотсону-Брауну.

Он отвечает на следующее утро посредством «голубиной почты»[51]: приглашает ее встретиться в День святого Валентина в 16:00. Она чувствует себя польщенной и ничего не говорит остальным. В конце концов, необязательно делиться всем подряд.

Отто сама удивляется, почему она так часто теряет уважение к объектам своих романтических побед. Острые ощущения от этой охоты редко приводят к чему-то большему, чем желание испытать их снова. В последний раз, когда она целовалась с парнем, тот казался ей неотразимым, пока не начал клясться в вечной любви. После этого в голове у нее засела лишь одна мысль: что его язык во рту напоминает мидию. Во время поцелуя ей пришлось закрыть глаза, но не из-за экстаза, а просто потому, что она всеми силами старалась не думать о моллюсках.

Мысль о хрупкости и функциональности человеческого тела не покидает ее с тех пор, как она работала сестрой милосердия. Смерть — это ужасно скучно, и Отто предпочитает о ней не задумываться, но все еще видит во сне людей, которые заходились в предсмертном крике в Сомервиле, видит воду, скопившуюся в зловонном рту и стекающую по щеке на подушку. Иногда в кошмарах ей является Тедди с кровью в паху или рыжеволосый ветеран, которого она заметила на лекции в библиотеке Эксетера. Последнего она время от времени встречает на Терл-стрит, а однажды он шел по узкому переулочку возле Нового колледжа. Он слегка прихрамывает, и одна нога у него вывернута наружу. Кажется, он всегда один, но его это не беспокоит, и Отто завидует такому таланту.

Вот почему она втайне думает, не было ли в рассказе Чарльза Бейкера чего-то похожего на правду. Этот человек перенес ужасные страдания, скорее всего, повредился в уме и теперь не может заставить себя сказать об этом. Увидев его в то утро в Ботаническом саду, Отто уловила нечто знакомое в его напряженном лице и в отсутствии отклика на эмоции Доры. «Он уже не тот, кого ты любила», — хотелось ей сказать Доре. Тот, вероятнее всего, мертв.

Когда мисс Журден дает Отто разрешение на прогулку, мисс Страуд соглашается поехать с ней в Брасеноуз. Между ними сложилось некое взаимопонимание после того случая у дантиста в прошлом триместре, когда Отто залила мисс Страуд кровью (и слезами) по дороге в омнибусе до дома. На Рождество Отто купила ей коробку марципана и новую заколку: она считает, что подарки малоимущим — разумное вложение. Мод тоже получает от ее щедрот, как и Бетти из чайной. А Отто пользуется их преданностью.

Однако встреча, состоявшаяся на пятой неделе, после обеда, как водится, оборачивается катастрофой. Мотсон-Браун оказывается вовсе не таким веселым и обаятельным, каким Отто его запомнила, и большую часть свидания посвящает рассказу о себе и своих достижениях. Интересуется ее знакомствами в Лондоне (вот скука-то!), свадьбой Каро, последними приключениями Виты, но только не ею самой. Работой для фронта Артур тоже не может похвастать: он учился в Итоне до 1918 года, и война закончилась раньше, чем его офицерские курсы. Мать когда-то говорила: мужчины, сколько бы им ни было лет, больше всего на свете ценят внимательные уши привлекательной женщины. Нужно уметь дать им почувствовать себя интересными, талантливыми, обожаемыми. Но когда Мотсон-Браун начинает расспрашивать о Доре, Отто понимает, что пора уходить. Даже мисс Страуд, поначалу вроде бы очарованная им, спустя какое-то время достает вязание; когда же они выходят, зонтик висит у нее на руке с удрученным видом. Они прощаются на мостовой перед колледжем, и Мотсон-Браун с заговорщической улыбкой сует в руку Отто сложенную вдвое коричневую открытку.

— С Днем святого Валентина, — говорит он.

Отто опускает взгляд. Это фото женщины, сидящей на кровати: ноги в чулках раздвинуты, грудь обнажена. Глядя куда-то поверх плеча Мотсона-Брауна, Отто сует ему открытку в нагрудный карман его пиджака. Она чувствует смертельную усталость.

Сегодня мисс Страуд прокатится до Сент-Хью на такси. Они обе заслужили это.

Ровно за неделю до Дня святого Валентина Беатрис опаздывает на лекцию по русской политике в Хартфорд-колледже. Она давно следит за ужасными новостями о засухе и голоде в Поволжье и подумывает о том, чтобы выбрать Россию в качестве специализации. Какие-то студенты разыграли ее, нарочно неверно указав дорогу (могло ли такое случиться с Дорой или Отто?), и теперь Беатрис, войдя в аудиторию с опозданием, останавливается у двери, переводя дыхание и роясь в сумке в поисках блокнота и ручки. Пожилой преподаватель за кафедрой смотрит на нее с неприкрытым раздражением. Аудитория затихает.

— Вы опоздали, юная леди.

Беатрис бросает в жар, аудитория вокруг то расширяется, то сжимается. Не нужно было идти одной.

— Я не потерплю опозданий на свои лекции, — заявляет преподаватель. — Прошу вас выйти.

Беатрис поворачивается к двери, вся красная, ошеломленная. В этот момент молодой человек в шапочке и мантии с ухмылкой проскальзывает мимо нее в аудиторию и садится.

— Джентльмены, — говорит лектор. — Мы можем только пожалеть этих несчастных женщин, которым внушили, будто они равны мужчинам в интеллекте. — По аудитории пробегает веселый ропот. — Как я уже неоднократно повторял, Оксфорд — не пансион для девиц.

Несколько студентов в первом ряду хихикают.

Профессор с недоуменным видом качает головой.

— А теперь начнем.

Уязвленная, Беатрис выскальзывает за дверь, стараясь удержаться на ногах и не упасть в обморок. В страхе перед этим новым унижением она садится на скамейку и считает картины на стене и плитки на полу, пока голова не перестает кружиться. Она ужасно зла на саму себя. Мисс Журден крепко вбила им в головы, что у студенток нет права на ошибку — и вот почему: человек, который голосовал против нового устава, долго и упорно боролся за то, чтобы не давать женщинам ученых степеней, никогда не признает, что женщины наделены не меньшими интеллектуальными способностями, чем мужчины. И неважно, насколько студентка добродетельна, пунктуальна и эрудированна.

Вернувшись в колледж, Беатрис злится уже не на себя, а на преподавателя, прославившегося на весь университет своим мнением, что женщина на лекции — явление отвратительное.

— Может, его нянька когда-то чересчур сильно отшлепала? — предполагает Отто за ужином.

— Не давайте ему повода выгнать вас в следующий раз. И не сдавайтесь, — советует Марианна.

На следующей неделе Беатрис приходит рано, проведя перед этим ночь без сна. Ей стало еще больше не по себе после стихов с нападками на студенток, опубликованных в «Изиде»[52]; а кроме того, сегодня День святого Валентина — подходящий повод для злобы и насмешек. Она входит в аудиторию первой и, как ни подмывает ее демонстративно усесться в первый ряд, выбирает местечко сзади, в углу. Женщинам не разрешается разговаривать с мужчинами ни до, ни после лекций, и она опасается, как бы какой-нибудь идиот не попытался подстроить ей ловушку, желая угодить преподавателю.

Начинают входить мужчины. Аудитория наполняется их энергией, неудержимой силой. Стулья скрежещут по половицам, каблуки стучат, окна закрыты. В этой суматохе какой-то темноволосый молодой человек подходит к Беатрис и бросает ей лист бумаги. Она механически ловит его. Молодой человек не смотрит ей в глаза. Через несколько минут другой студент, помоложе, проходит вдоль ее ряда, будто выбирая место. На нем мантия ученого, и он нехорошо кашляет, будто от какой-то страшной болезни. Он кладет что-то на пустой стул рядом с Беатрис, кивает и удаляется. В смущении она не решается повернуть голову и взглянуть, предполагая, что либо он положил это не для нее, либо там какое-то предупреждение. Может быть, дохлую мышь подбросил на спор — проверить, завизжит Беатрис или нет. Она смотрит на собственные колени и нащупывает в кармане монету мисс Рикс. Она должна быть настойчивой.

Входит преподаватель, отрывисто буркнув приветствие. У Беатрис дрожат руки, весь ее вид выражает кроткую покорность. Она решает, что не станет задавать никаких вопросов, и сидит на стуле тихо, не шевелясь. К счастью, лектор, кажется, не замечает ее. Он рассказывает о династии Романовых, и Беатрис вынуждена признать, что его репутация заслуженна: он действительно первоклассный специалист. Через несколько минут она набирается смелости, чтобы достать блокнот с карандашом, и тут вспоминает о бумаге, до сих пор зажатой в руке. Ожидая увидеть какую-нибудь листовку или карикатуру на суфражисток, она делает глубокий вдох и смотрит на бумагу, уже готовясь смять ее в кулаке. Однако, к своему изумлению, видит заметки, сделанные неправдоподобно аккуратным почерком: конспект прошлой лекции о монгольских нашествиях. Беатрис в растерянности поворачивается к соседнему стулу. Там лежит небольшой, небрежно оторванный листок, на котором водянистыми синими чернилами выведены слова: «Не обращайте внимания». Рядом — наспех сорванный подснежник, еще влажный от росы, с прилипшими к стеблю крошками земли.

Какая поразительная и неожиданная доброта. От незнакомых людей. От мужчин!

Беатрис вновь набирает в легкие воздуха, и надежда наполняет ее до самых кончиков пальцев. Не поднимая головы, она открывает блокнот и записывает дату.

В пятницу утром, после занятий по богословию с капелланом Линкольн-колледжа, Беатрис с Марианной, презрев проливной дождь, садятся на велосипеды и едут в Шелдонский театр — смотреть, как Томасу Харди будут вручать почетную степень доктора филологических наук. В свои восемьдесят писатель щеголяет пышными седыми усами, живыми глазами и такими ослепительно начищенными ботинками, что при ходьбе они отбрасывают солнечные зайчики на его мантию.

Несмотря на неуютную погоду, театр переполнен студентами, сжимающими в руках романы и томики стихов в тщетной надежде получить автограф. Пока идет церемония, Беатрис вспоминает персонажей, которых этот скромный на вид человек так ярко нарисовал в ее воображении, — Вирсавию, Джуда, Хенчарда, Тэсс[53], — и преисполняется благодарности и благоговения. Наблюдать это событие собственными глазами, сидя рядом с дорогой подругой, — это все, чего она могла желать. Томасу Харди аплодируют стоя целых пять минут.

После этого они с Марианной проводят час в Рэддере, делая выписки о Плинии, а затем, как было условлено, встречаются с Отто в «Скала». Они идут смотреть новый фильм Чаплина «Малыш», как раз во вкусе Марианны — сентиментальную историю о бродяге, который воспитывает ребенка, брошенного матерью, — и Марианна, как положено, всхлипывает на протяжении всей картины.

Благодаря бесплатному чаю и пирожным в кинотеатре во второй половине дня всегда многолюдно, и в фойе можно встретить знакомых из других колледжей, особенно когда на улице дождь. К удовольствию Беатрис, ее рассказ о лекции по русской политике привлекает внимание.

— Обычно с первого взгляда становится понятно, дружелюбный лектор или нет, — говорит Урсула Сингх, третьекурсница из Сомервиля. — Тест «улыбка или ухмылка», как мы это называем.

— Некоторые из них сорок лет преподавали в аудиториях без женщин, — замечает ее спутница, чьего имени Беатрис не знает.

— И не видели ни одной женщины без одежды, — добавляет Отто, откусывая фруктовое пирожное.

Урсула смеется, а за ней и ее подруга. Урсула — двоюродная сестра пенджабской принцессы, и она всегда смело высказывается на тему независимости Индии. К тому же она капитан Женского дискуссионного клуба. Беатрис восхищается ею с прошлого триместра, когда она одна разгромила двух парней из Уодхэма в дебатах о будущем империи. После этого они пошли пить чай, и Урсула заявила, что Беатрис — «одна из самых нескучных людей, каких я встречала в Оксфорде». Так что теперь, когда они оказываются в одной комнате, Беатрис трудно сосредоточиться — она все время ищет Урсулу глазами. Если же Урсула рядом, Беатрис испытывает настолько сильное нервное напряжение, что ей приходится прикусывать язык, чтобы не показаться дурочкой.

— Некоторое недовольство можно пережить, но игнорировать женщин, которые задают вопросы, — это никуда не годится, — заявляет Урсула.

Беатрис энергично кивает.

— Так себя ведет меньшинство преподавателей, правда? — спрашивает Марианна.

Урсула словно не слышит ее.

— Я знаю девушек, которых доводили до слез, — продолжает она. — А директрисы просто помалкивают, чтобы не раскачивать лодку.

Сегодня на Урсуле ее обычный лимонно-желтый берет и мужской двубортный пиджак, который она рекомендовала Беатрис из-за «замечательно глубоких карманов». Она вообще одевается эксцентрично и утверждает, что презирает одежду, призванную подавлять женщин. Беатрис это приводит в восторг. По словам Урсулы, раз уж на нее так часто устремляются взгляды невежд, нужно извлекать из этого максимум пользы. Именно о таких здравых разговорах об одежде Беатрис мечтала всю жизнь.

К сожалению, Отто, похоже, недолюбливает Урсулу. Она говорит, что та игнорирует Марианну, хотя Беатрис ничего подобного не замечала. К тому же она уверена, что Отто сама наверняка игнорировала бы Марианну, если бы они жили в разных коридорах. Отто вообще не очень-то расположена к студенткам Сомервиля.

— Скажите, где же сегодня очаровательная Дора? — спрашивает Урсула. — Вы ведь всегда неразлучны. А я ее весь триместр не видела.

— Неважно себя чувствует, — отвечает Отто, натянуто улыбаясь и застегивая пальто.

Урсула хмурится:

— О боже, столько дней? Что же с ней такое?

Наступает неловкое молчание. Отто вытягивает первый попавшийся зонтик из стойки у двери.

— Что, не нужно было спрашивать? — Урсула выгибает левую бровь. — Я так люблю загадки.

Беатрис открывает рот, чтобы ответить, но Отто тихонько ставит ботинок ей на мизинец, а потом с силой надавливает.

— Эй! — восклицает Беатрис несколько громче, чем следовало бы.

— До свидания, — говорит Отто, подталкивая Беатрис к двери. — Мы передадим Доре привет. Нам действительно пора идти.

— Эта девушка — невозможная сплетница, — шипит она сквозь зубы, когда они выходят на Уолтон-стрит.

— А мне она нравится, — заявляет Беатрис, оглядываясь через плечо.

Отто кривится.

— Важнее другое, — говорит Марианна, поднимая зонтик. — Что нам делать с Дорой?

На седьмой неделе первокурсницы сдают экзамен по богословию, а потом Урсула приглашает «восьмерок» в музей Эшмола на закрытый показ работ прерафаэлитов. К их ужасу, мисс Журден, акварелистка-любительница, тоже приглашена и будет их сопровождать. Требование насчет формального вечернего наряда приводит Марианну в смятение, и Отто уговаривает подругу взять у нее что-нибудь на вечер. Отвергнув самые эксцентричные варианты, Марианна останавливается на простом бирюзовом коктейльном платье. Оно модного фасона — в форме трубы — и немного коротковато для нее, зато у него высокий вырез и рукава три четверти, с манжетами на пуговицах. Марианна надеется, что этот выход развеселит Дору, которая по-прежнему замкнута и рассеянна. Неудивительно, что она снова провалила экзамен по математике и, похоже, не слишком из-за этого переживает. Об обмане Чарльза она говорить не хочет, родителям писать о случившемся отказывается и старается держаться так, будто ничего не произошло.

— Я рада, что узнала правду, — говорит она, хотя никого этим не убеждает. — А моим родителям и так хватит горя.

Дора по-прежнему приходит в комнату Отто после ужина, чтобы выкурить сигарету — новая привычка, — но она слишком много спит и часто пропускает завтрак. В какие-то дни она кажется потерянной и сердитой, а в какие-то ее переполняет отвращение к самой себе. Марианна, как и Отто, подозревает, что поступок Чарльза, возможно, не имеет отношения к Доре и что Дора сама в каком-то смысле стала жертвой войны. Всякий раз, вспоминая их встречу в Ботаническом саду, Марианна невольно сравнивает ее со своей встречей на берегу реки. В ту ночь река шумела так, что уши закладывало. А она, Марианна, потом едва смогла припомнить имя того солдата.

Бедняга Фрэнк Коллингем по-прежнему шлет цветы и приглашения, но Дора редко принимает их и часто отменяет назначенные встречи. Фрэнк приглашал их всех на фортепианный концерт на Хай-стрит и на прогулку по лугу Крайст-Черч в холодный день — посмотреть на гребные гонки. Но прогулка оказалась неудачной: гребцы дрожали на холодном ветру, и после двух заплывов Дора запросилась домой.

В этот вечер Отто настаивает, чтобы Дора надела то самое изумрудно-зеленое шелковое платье, которое примеряла в прошлом триместре: говорит, что ей самой оно все равно длинновато. Дора накрасила губы, и вид у нее ужасно искушенный, даже немного опасный.

Цель выставки — собрать средства для нового Монетного зала музея. На ней представлены работы, подаренные местными благотворителями, поклонниками прерафаэлитов Томасом и Мартой Комб. Коллекция была передана музею по завещанию после смерти Марты, и большая ее часть хранится под замком. Марианна в восторге от возможности увидеть ее. Она восхищается Братством, но до истории прерафаэлитов в Оксфорде не так легко добраться. В библиотеке Оксфордского союза, куда женщин не пускают ни под каким видом, есть несколько фресок, на которые Марианна мечтает посмотреть своими глазами. Они написаны по мотивам теннисоновской «Смерти Артура» группой художников, в том числе Россетти и Бёрн-Джонсом. Цветочная роспись потолка — творение Уильяма Морриса. По иронии судьбы человек, написавший: «Я не хочу искусства для немногих, так же как не хочу образования для немногих или свободы для немногих», творил прекрасное для самых закрытых заведений Англии. Марианна уже трижды любовалась гобеленом Морриса и других художников — «Поклонение волхвов» — в часовне Эксетер-колледжа, восхищалась его романтизмом, изяществом и невероятной глубиной цветов, пока Беатрис не завела утомительно длинную речь о движении «Искусства и ремесла»[54] и Отто не заявила, что она умрет без обеда.

— А вот и Урсула! — Беатрис радостно машет рукой, когда они поднимаются по каменным ступеням от Бомонт-стрит к дверям музея.

Урсула держится в стороне от толпы. На ней стеганая куртка-смокинг, галстук-бабочка и прямая черная юбка до середины голени. Темные волосы, частично скрытые шляпой-пирожком, коротко острижены. Она вполне могла бы сойти за какую-нибудь бойкую героиню из фильма с Дугласом Фэрбенксом[55].

— Перестаньте таращиться, Спаркс, — говорит Отто, идя за мисс Журден к зданию.

Огромное страусиное перо, прикрепленное к ленте на голове Отто, уже не кажется таким большим на фоне колонн, возвышающихся у входа в музей, и в кои-то веки, даже на неопытный взгляд Марианны, Отто — не самая яркая из присутствующих женщин.

К семи часам уже темно, и на широкую площадку портика, освещенную электрическими лампами и парой горящих факелов, спустились полумрак и сырость. Они пробираются сквозь гущу разговоров в вестибюль и снимают пальто. Смотритель ведет их по мраморной лестнице в зал, где всё, до последней детали, оказывается кроваво-красным, в том числе тисненые обои и роскошные ковры. Из золотых рам на них смотрят аристократы в пышных париках, в углу пианист играет ноктюрны Шопена. Крышка рояля так отполирована, что Марианна видит в ней отражение жилистых ног лошади с портрета, висящего на стене. Они поднимаются на еще один лестничный пролет в шумные галереи: в одной — картины маслом из постоянной коллекции Комбов, в другой — более хрупкие эскизы, акварели и незаконченные работы, которые обычно хранятся в Печатном зале.

Отто дерзко берет с подноса шампанское и протягивает по бокалу каждой из спутниц, начиная с мисс Журден, — та открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом молча принимает бокал и отходит.

— Ну вот, — говорит Отто. — Даже лучше, чем я ожидала.

— Мы ведь не в колледже, — замечает Дора, делая большой глоток.

Марианна обходит постоянную коллекцию. Ее совершенно очаровывает «Возвращение голубя в ковчег» Джона Эверетта Милле. Что-то глубоко трогает ее в восторженных лицах двух девочек — дочерей Ноя — и в кротости голубя. Она думает о том, каково было Марте Комб принимать этих талантливых людей в своем доме и владеть этой коллекцией в одиночестве двадцать лет после смерти мужа.

— Два ребенка с немытыми головами сюсюкают над голубком в каком-то сарае. Дальше! — произносит Отто над ухом Марианны, проходя у нее за спиной.

За ней с несчастным видом плетется Дора. Беатрис нигде не видно.

Картина написана так ярко и живо, что Марианна с легкостью переносится в ее мир. Цвета платьев девочек — изумрудный и фиолетовый — слегка кружат ей голову. Почему Милле выписал этих рыжеволосых детей в таких царственных тонах? Они будто живые драгоценности. И почему этот пухлый голубок принес оливковую ветвь им, а не Ною? Приглядевшись внимательнее, Марианна различает в каждом платье мириады оттенков и разнообразие мазков. Белая накидка на одной из девочек на самом деле серо-голубая, зеленая и кремовая. Сено у их ног написано так реалистично, что, кажется, только протяни руку — и сможешь его поворошить. Марианна ощущает тепло солнечных лучей, падающих с верхней палубы, видит, как размытые тени девочек растворяются в мягкой черноте стен ковчега.

В чувство ее приводит легкое касание за локоть.

— Я спрашиваю, что вы думаете об этом, мисс Грей? — говорит Генри Хэдли, стоящий справа, в нескольких футах от нее. — Мне казалось, что это я тут глухой. — Он издает хриплый смешок, памятный Марианне по той злосчастной лекции в Шелдоне.

С тех пор она его не встречала, хотя думала о нем чаще, чем готова признаться.

— Мистер Хэдли! Очень приятно видеть вас снова.

Марианна прикидывает, как бы поскорее подыскать предлог уйти, и оглядывается в поисках Беатрис или хотя бы мисс Журден, которые могли бы ее выручить. И в то же время думает: как это мистер Хэдли запомнил ее имя? И она — его?

— Взаимно. Зовите меня Генри. — Он наклоняется к картине, чтобы прочитать надпись на табличке. — «„Конвент мыслей“. Чарльз Олстон Коллинз». Судя по всему, он не принадлежал к Братству, но писал это у Комбов на заднем дворе.

Марианна сосредоточенно вглядывается в полотно.

Генри улыбается:

— Меня занимают прерафаэлиты, но иногда, если быть до конца честным, я нахожу их работы слишком идеализированными.

Он поворачивает голову, словно оглядываясь через левое плечо, и Марианна вспоминает, что в день их знакомства сидела по другую сторону от него. Ту, которая повреждена.

— Я глухой на левое ухо, — поясняет он. — Прошу прощения, что кручу головой, как сова. Мою сестру это доводит до бешенства.

— Позвольте мне поменяться с вами местами, — предлагает Марианна и обходит его, внезапно вспоминая, что на ней платье Отто.

Она снова устремляет взгляд на картину. Зелень на ней такая яркая и пышная, что Марианне кажется, будто она перенеслась в сад в Калхэме. Она читала, что закрытые сады символизируют девичью невинность, но это не то, о чем она готова рассуждать вслух. В одной руке монахиня держит книгу, в другой — цветок страстоцвета. Любовь к учебе и любовь к Христу. Довольно точное описание той Марианны Грей, какой она предстает в глазах других в Оксфорде.

— С кем вы там флиртуете, Марианна? — спрашивает Отто, возникая у нее за плечом. — А, здравствуйте, тот самый парень из Крайст-Черч. Когда вы приведете вашу сестру к нам на чай? Мы не забыли, имейте в виду.

Она подмигивает Марианне и удаляется. Генри Хэдли, кажется, краснеет, но Марианна не знает точно: ей не до того, она обмерла от ужаса. На мгновение шум и духота зала пробиваются к ее сознанию, заполняя образовавшуюся пустоту, а затем Генри произносит в свой бокал с шампанским:

— Я никак не пойму, какое отношение эти картины имеют к сегодняшней жизни? К тому миру, который восстанавливается после войны? — В его голосе слышится шутливая нотка вперемешку с болью. — Легенды, библейские истории, невинные женщины и дети, сияющие краски, мифические персонажи… Просветите меня, сделайте милость, а то я чувствую себя каким-то убогим из-за того, что неспособен оценить их по достоинству.

— Полагаю, есть люди, которым нравится уходить от жизни в искусство и литературу. Я сама все время так делаю. Может быть, слишком часто, — с улыбкой добавляет Марианна. — Это напоминает мне, что в этом мире еще есть невинность, красота и творчество.

Она смотрит на него. Он выше, чем ей запомнилось, но его открытая манера держаться все та же. От него пахнет грушевым мылом и пчелиным воском.

— Я не отказался бы уйти туда вслед за вами, — говорит он, указывая на картину перед собой. — Расскажите мне, что вы здесь видите?

Марианна придвигается ближе, вглядывается в полотно.

— Я переношусь в сад. Я хочу знать, где он и что чувствует эта монахиня. Какие запахи ощущает, какие звуки слышит. — Она отпивает из все еще полного бокала и продолжает: — Я думаю, бывают моменты, когда нам нужно подняться над буднями и перенестись куда-то, а бывает так, что нужно смотреть правде в глаза. Но мне кажется, можно и совместить одно с другим. — Она делает еще один глоток, побольше. — Хороший пример — Неизвестный Солдат. Это символ героизма и неразгаданной тайны, и он нашел отклик в сердцах. Разве не все мы идеализируем что-то… кого-то? Вот художники и исследуют это увеличительное стекло. — Марианна вспоминает о бедной Доре, у которой это стекло разбилось. — Простите, я слишком много говорю, — смущенно извиняется она.

Она поднимает взгляд на Генри и видит, как что-то мерцает в его светло-карих глазах. Эта искорка вызывает в памяти золотистую форель в реке в Калхэме, случайно высвеченную лучом вечернего солнца. Генри кивает, и по маленькой складочке над бровью видно, что он тоже задумался.

Он смотрит ей в глаза так, будто понимает ее по-настоящему. Как будто так было всегда.

— Я с удовольствием вас слушаю, — отвечает он.

Марианна с пылающими щеками переводит взгляд на картину.

— Вы знали, что здесь сегодня был поэт Роберт Грейвз? — добавляет Генри.

— Не может быть! — восклицает Марианна, оглядываясь.

— Он учится в Сент-Джонсе на втором курсе. Живет за городом, на Борс-Хилл, вместе с женой — и, судя по всему, до сих пор не пришел в себя после Франции.

Генри наклоняется ближе. Марианна чувствует мимолетное прикосновение кончиков его пальцев к своим.

— Мне вспомнилось его стихотворение «Последний день отпуска», написанное в семнадцатом году, — вы его знаете?

Марианна цитирует:

Сердце у нее колотится, и она не успевает сдержать слезы, навернувшиеся на глаза.

Когда она поднимает взгляд, золотая форель тоже плещется в воде.

— Кстати, Чарльз Бейкер здесь, если это важно, — говорит Генри, отводя наконец взгляд.

— Почему у нее ноги такие чистые, когда она стоит босиком в грязи? И посмотрите, она держит эту вазу и клетку с птицами на голове безо всякого усилия. Да еще и небо зеленое, — комментирует Отто, размахивая бокалом.

Бледно-золотистая жидкость грозит расплескаться по паркетному полу под картиной Уильяма Холмана Ханта «Вечер в Египте».

— Ой, замолчите, Отто, что вы за мещанка, — смеется Беатрис.

— Признаюсь, от платьев я в восторге, но слишком уж тут много животных. Я видела коров, овец, птиц, рыб и козу. Кому нужна коза на картине?

— Да, — кивает Беатрис, — мы все знаем, что коз вы предпочитаете в виде перчаток.

Отто показывает ей язык и упархивает.

— Она великолепна, правда? — замечает Урсула.

Беатрис не знает, кого или что она имеет в виду — Отто или картину, но это и неважно. Она послушно ходит за Урсулой по залу и, когда та говорит, не может отвести взгляд. От Урсулы пахнет табаком и гиацинтами. Беатрис может сказать твердо: она решила, что с этого дня тоже станет покупать рубашки и галстуки, мужские туфли, пиджаки и простые прямые юбки, как Урсула. Острижет волосы коротко и будет носить простые шляпы мужского фасона. Пожалуй, купит всех вещей по две штуки, и тогда можно уже больше никогда в жизни не ходить по магазинам. Может быть, Урсула даже пойдет с ней за покупками.

Ее задумчивость прерывает Марианна, тянущая ее за свободный локоть.

— Где Дора? Генри… мистер Хэдли… только что сказал, что Чарльз Бейкер здесь. Отто пошла посмотреть внизу. Ее нет ни в Печатном зале, ни в галереях. Я схожу проверю в туалете. Вы можете здесь подежурить? Поглядывайте за мисс Журден.

Марианна исчезает в толпе, и сладкая эйфория, только что владевшая Беатрис, испаряется. Она чувствует себя глуповато и тихонько отстраняется от Урсулы, которая занята спором с троицей мужчин о новой поэтессе по имени Руфь Питтер.

Беатрис протискивается сквозь толпу в центр зала и останавливается возле мраморного бюста Томаса Комба. У него тяжелые брови, буйная шевелюра, усы и борода, ниспадающая на грудь. И почему эти прерафаэлиты всегда делают такой акцент на волосах? Она вглядывается в колышущееся море голов в поисках знаменитых темных локонов и изумрудно-зеленого платья и думает о том, что Дора с ее призрачным, отсутствующим взглядом в последние дни вполне уместно смотрелась бы на какой-нибудь из этих картин. Как часто замечала Марианна, Дора могла бы стать одной из «роковых женщин» Россетти.

Возникший рядом Генри Хэдли передает короткое сообщение от Марианны: подруги собрались у рояля и просят ее подойти к ним. Беатрис гадает про себя, многое ли ему известно, и позволяет себе улыбнуться уголком рта. Если уж Марианна доверяет этому Генри, значит, он действительно святой.

Беатрис спускается по лестнице, ведя рукой по массивной дубовой балюстраде, и видит Дору, сидящую внизу на бархатной кушетке, спиной к стене. Даже издали Беатрис понимает: что-то случилось. Дора вся застыла, и лицо у нее такое бледное и неживое, будто она сошла прямо с одного из огромных портретов неподалеку — Богоматери с пухлым младенцем Иисусом на руках. Отто делает Беатрис знак, что пора уходить, и тут Беатрис видит, в чем дело. Чарльз Бейкер с приятелями сгрудились вокруг рояля и требуют, чтобы пианист сыграл Гершвина. Они пошатываются, от них за милю тянет сигарным дымом и высокомерием. По мнению Беатрис, это худший тип оксфордских студентов — те, кто только даром занимает место в этом священнейшем из всех учебных заведений.

Беатрис подходит к кушетке, и у нее возникает знакомое ощущение, то, которое она испытала много лет назад на митинге в поддержку женского избирательного права: внутри что-то скручивается и сжимается, сигнализируя о приближении беды. Отто с бледным от ярости угловатым лицом протягивает Доре бокал шампанского и велит выпить.

Один из мужчин запевает в стиле Эла Джолсона[56]:

Бейкер вторит приятелю в полный голос, обнимая его за плечи.

— Мы должны увести ее отсюда сейчас же. Где Журден? — шипит Отто.

Но Дора уже поднялась с кушетки и прошла за спиной у подруг. На нетвердых ногах она стоит у рояля, по другую его сторону от Бейкера. Выглядит она ослепительно: ярко-зеленое платье на фоне малинового ковра и черного инструмента. Это похоже на сцену из какого-нибудь детектива, и на мгновение Беатрис кажется, что Дора вот-вот выхватит миниатюрный револьвер и выстрелит Бейкеру в грудь, но та, конечно, ничего подобного не делает. Она замерла в нерешительности, с таким видом, будто готова выплеснуть шампанское Бейкеру в лицо, а затем осушает бокал и трогает за руку стоящего рядом певца. Когда тот оборачивается, Дора берет его щеки в ладони и крепко целует его в губы. Чарльз Бейкер запинается, словно забыв слова песни, и смотрит на нее зачарованным взглядом.

Когда Дора наконец выпускает мужчину, его розовое потное лицо все в губной помаде. Дора проводит рукой по губам и, пошатываясь, выходит из зала. Беатрис и остальные спешат за ней.

— Браво, Дора! — говорит Отто, оглядываясь через плечо на Чарльза Бейкера.

Тот стоит неподвижно, а его друзья суетятся вокруг. Отто ловит его взгляд и ухмыляется, но он поспешно отворачивается. Беатрис удивляется, до чего же жалкий у него вид. Только теперь она замечает угольного цвета тени под его глазами и болячку на нижней губе.

Когда они добираются до фойе, Дора уже всхлипывает и с отвращением вытирает рот. Она опускается на скамейку на террасе.

— Так я и знала, что он будет здесь. Так и знала! Ненавижу его! Просто ненавижу!

Пожилая пара, стоявшая неподалеку, отходит, что-то неодобрительно бормоча.

— Мы знаем, но успокойтесь, потерпите, пока мы уйдем отсюда, — говорит Отто и поворачивается к Марианне: — Журден все еще здесь. Вы возьмите пальто, а я найду такси.

Беатрис садится на скамейку, а Дора все так же трет губы. Пальцы у нее перепачканы красной помадой.

— Сначала я была так счастлива, что он жив, а теперь… теперь мне кажется, что лучше бы он и правда умер. Это моя жизнь оказалась ложью, а не его. Тупая, тупая, тупая Дора! — Она машет рукой в сторону отеля «Рэндольф» на другой стороне улицы. — Знаете, я ведь останавливалась там однажды, когда мне было пятнадцать лет, вон в том номере, видите?

Беатрис поворачивается, чтобы посмотреть, но все окна расплываются у нее в глазах. Об этом отеле у нее свои воспоминания, которые после отчаянного поцелуя у рояля сделались чудовищно яркими.

— Я тогда хотела пойти сюда и посмотреть сокровища, а мне не разрешили, — всхлипывает Дора. — Все время, пока я должна была думать о брате, я оплакивала его. Дура я несчастная!

Наконец ее усаживают в такси. Даже когда они возвращаются в Сент-Хью, Беатрис не может заставить себя рассказать остальным, что мисс Журден стояла со скрещенными на груди руками на верхней площадке лестницы, покрытой малиновым ковром, и наблюдала всю эту ужасную сцену у рояля с начала и до конца.

В предпоследний вечер триместра Дору вызывает мисс Журден, чтобы обсудить второй проваленный экзамен по математике.

Директорский кабинет с окнами, выходящими на лужайку, оказывается на удивление просторным, стены увешаны золочеными рамками с работами самой мисс Журден: сдержанными акварелями с изображением гладких, как стекло, озер и тополевых аллей. На креслах аккуратными горками лежат вышитые подушки, а из кованого латунного горшка рвется наружу гигантский папоротник. Именно так, по мнению Доры, должен выглядеть и пахнуть средиземноморский дом — натуральные выгоревшие оттенки, цитрусовые ароматы. Ничего вычурного, ничего слишком нового. До сих пор Дору еще ни разу не приглашали в этот кабинет, хотя она знает, что мисс Журден частенько развлекает преданных третьекурсниц фортепианными концертами и пением гимнов.

Ей велят сесть, и она протискивается к одному из кресел, опасаясь, как бы не помять подушки. Сегодня в директрисе чувствуется какая-то избыточная сдержанность, как будто из-за грациозных движений и девичьего голоса грозит вот-вот прорваться наружу деспотичная натура.

— Перейду сразу к делу, мисс Гринвуд, — говорит она со скупой улыбкой, которая, однако, даже не заставляет дрогнуть морщинки вокруг глаз.

Дора никогда прежде не видела таких радужек — цвета сушеной лаванды.

Без всяких преамбул мисс Журден перечисляет ряд претензий к Доре, первая из которых относится к экзамену по математике. Вторая — к тому, что в этом триместре она пропустила половину занятий по богословию и, соответственно, провалила его тоже.

— Кроме того, я была свидетельницей вашего безобразного поведения в музее Эшмола на прошлой неделе. А мисс Турботт рассказала мне, что вы вели себя крайне эксцентрично на лекции в Шелдонском театре. Сотрудница университета видела, как вы выходили с Крытого рынка после наступления темноты, причем покинули колледж без моего разрешения, без сопровождения, без шапочки и мантии. И… Прошу прощения… — Директор останавливается, достает из рукава носовой платок с кружевной отделкой и чихает в него. — У меня есть основания полагать, что вы неоднократно употребляли алкоголь в стенах колледжа. Это серьезные обвинения, мисс Гринвуд.

Дора ошеломлена. Первая ее мысль — что ее спутали с Отто. До сих пор ее поведение ни разу не становилось объектом столь пристального внимания.

— Желаете что-нибудь сказать в свою защиту? — спрашивает мисс Журден, сцепив руки на коленях. Все ее тонкие ногти подпилены до одинаковой длины.

— Я…

У Доры скребет в горле, как будто она проглотила камень. Она качает головой.

— Когда люди старшего возраста поступают в университет со значительным перерывом после школы, им приходится нелегко, если они утратили привычку заниматься. Именно любознательность — ключ к успеху в учебе, мисс Гринвуд, природная любознательность и горячее желание учиться. Как вам известно, чтобы продолжить обучение на втором курсе, студентки должны сдать первый письменный экзамен на степень бакалавра, богословие и Пасс Модс[57]. А вы опасно отстаете.

— Простите. Мне трудно давалась математика. — Дора кладет руку на колено, чтобы унять дрожь. — Это не моя сильная сторона.

Но она знает, что мисс Журден права. Она не такая, как остальные: ей нравится учиться, да, но «горячим желанием» она похвастаться не может.

Видимо, она не заслуживает того, чтобы быть здесь. Это ведь Джордж должен был учиться в университете, а не она. Судя по всему, неудачи в богословии — это у них семейное.

А теперь, когда Чарльз вернулся, все запятнано. И она сама тоже. Очевидно, она ошиблась: она не годится для Оксфорда, не годится для замужества. И наверное, никогда не годилась.

Мисс Журден подается вперед в своем кресле.

— Доказав, что женщины могут соперничать с мужчинами на самом высоком академическом уровне, мы получим ключ к эмансипации всех женщин. Следовательно, вы понимаете, почему я не могу пойти по легкому пути — так мы сыграем на руку врагу.

Дора подавленно кивает.

— Я знаю, что вы пережили тяжелую утрату, а недавно еще и эмоциональное потрясение, скажем так.

Дора поднимает глаза. Что известно мисс Журден?

— Ваши преподаватели сочувствуют вам. Мисс Финч выступила в вашу защиту. Она говорит, что вы хорошо успеваете по староанглийскому. Однако горе и гнев — это эмоции, от которых мы все страдаем сегодня. Мы не в силах изменить то, что произошло, но можем изменить нашу реакцию на это. Оксфорд — не место для душевных драм. Подобным поведением вы рискуете уронить репутацию колледжа. Боюсь, у меня нет другого выхода, кроме как временно отстранить вас до пересдачи письменного экзамена. Это означает, что вам будет запрещено появляться на территории университета в течение того срока, который я определю. Он начинается завтра, с концом триместра. Вы сможете вернуться, если сдадите математику, после чего получите возможность еще раз сдать богословие.

Часы на каминной полке бьют восемь. Мисс Журден поднимается с кресла. Собственное тело кажется Доре чужим. В груди ощущение какой-то странной пустоты.

— Ваш тьютор вышлет вам по почте задания для итоговой работы. Пожалуйста, выполните их и представьте к этому же времени на следующей неделе. На основании вашей работы я приму решение о дальнейших шагах. Я напишу вашим родителям и спрошу, хотят ли они, чтобы вы вернулись сюда в мае. Они вполне могут распорядиться иначе, и это, разумеется, их право.

Когда Дора возвращается в свою комнату, в главном коридоре безлюдно. Она останавливается в конце восьмого коридора и смотрит в окно на пустой внутренний дворик. Ночное небо за окном черным-черно, если не считать тонкого серпика синевато-серого месяца.

Родители… Она точно знает, как они отреагируют на ее провал, на мнение преподавателей о том, в чем его причина, на известие о Чарльзе. Будут винить ее, жалеть, беспокоиться о том, что скажут люди, и в конце концов запретят ей возвращаться в Сент-Хью, чтобы избежать скандала. Тут никаких сюрпризов ждать не приходится. Дора теребит кожицу у ногтя большого пальца, пока не расковыривает до крови.

Когда она возвращается в свою комнату, в голову приходит мысль: а вот Чарльза Бейкера никто не отчисляет. Никто не делает ему выговоров. Он может спокойно заниматься своими делами, а ее реакцию сочли неприемлемой. Почему женщины должны подавлять в себе чувства, неудобные или опасные для мужчин? Естественный гнев, печаль и ярость? Почему в книгах они или убивают себя, или их запирают в сумасшедших домах, на чердаках, в тюрьмах, в гостиничных номерах? Почему женщина не может безнаказанно выразить то, что у нее на сердце? Ограничивать, связывать, сдавливать, сдерживать, сковывать, затягивать ремнями… Неужели и впрямь таков женский удел?

Дрожащими руками Дора выдвигает ящик прикроватной тумбочки. Затем становится перед маленьким зеркалом над умывальником и распускает волосы, аккуратно складывая шпильку за шпилькой в жестянку из-под сигарет «Три монахини», которую Чарльз подарил ей в день своего отъезда.

Торопясь, пока не передумала, она сжимает свои длинные, до пояса, волосы в горсть и стягивает их под подбородком, повернув большой палец вверх, как будто держит зонтик. Другой рукой раз за разом щелкает ножницами, вгрызаясь ими в темные пряди, словно перерезает жесткие сухожилия в куске мяса. Длинные локоны блестящим ворохом падают на ноги, обтянутые чулками.

Все происходит в считаные минуты. Стрижка кажется несимметричной, рука покраснела и болит между большим и указательным пальцами. Никакого удовлетворения Дора не испытывает и тут же жалеет о сделанном. Ни на что она не способна, кроме банальностей. Мама расстроится, а потом придет в ярость. Дора собственными руками подарила ей то, что она теперь может хранить в своем арсенале неприятных воспоминаний до конца дней. Что эта глупая упрямица Дора сотворила со своей «красой и гордостью»!

Собирать волосы на удивление легко: по-прежнему скрученные в локоны, они не разлетелись вокруг. Вот странно — только что они были частью ее, а теперь лежат у ног, как чужие. Дора бросает их в корзину для мусора и гадает, что сделает с ними Мод — сожжет или, может, даже продаст? Она чувствует спокойную легкость, непривычный холодок на шее. Ну нет, плакать об этом она не станет: хватит с нее траура.

Дора вытаскивает из комода и шкафа платья, юбки, блузки, туфли, нижнее белье и скидывает в кучу на полу. Быстро, без церемоний, складывает каждую вещь, нагибаясь, распрямляясь и снова нагибаясь. А со складками пусть разбирается тот, кто будет распаковывать. Она бросает первые вещи на дно чемодана, и оттуда вспархивают пылинки. Кажется, что места стало меньше, — пожалуй, она слишком небрежно сворачивает вещи, но это ее не останавливает. Ей хочется придать ни разу не надетому корсету такой вид, будто его носили, но сил на это нет, и она укладывает его нетронутым, завернутым в папиросную бумагу. В тумбочке на дне ящика лежит недочитанный роман, подаренный Фрэнком на Рождество. Она оставит его в комнате отдыха. И последнее — студенческая мантия и мягкая шапочка. Дора снимает с шапочки пару прилипших длинных волосков и укладывает ее сверху.

Сбоку она запихивает книги, журналы, теннисную ракетку, хоккейное снаряжение и свой фланелевый халат, снятый с двери. Выдавливает воздух из тюбика крема для лица, плотно закручивает крышку и прячет в карман халата. Что делать с позолоченным зеркальцем, подарком матери? Дора заворачивает его в полотенце и засовывает сверток в правую боковую часть чемодана. Затем запускает руку в ворох платьев, проделывает между ними щелку и всовывает туда фотографию брата в рамке.

Она собирает в кучку оставшиеся вещи: павлинье перо (подарок Отто на день рождения), бутылку чернил, карту Оксфорда. Все это отойдет Марианне. Овсяное печенье и чайный сервиз она оставит Беатрис. Не решив, что делать с эссе и заметками, Дора смотрит в окно на свой велосипед, прислоненный к стене напротив, а затем бросает бумаги в чемодан сверху и пробует закрыть крышку. Дорины инициалы на ней до сих пор яркие, как будто краска еще свежая.

Слои ее жизни в чемодане — напластования пород — уже начинают спрессовываться в окаменелости.

Дора поворачивается к чемодану спиной, садится на крышку и с натугой захлопывает ее.

Только одно остается нетронутым — одинокая фотография на каминной полке. Дора бросает ее на угасающие угли камина и смотрит, как Чарльз дюйм за дюймом коробится и превращается в дым.

У Доры всегда уходит пара дней на то, чтобы привыкнуть к пулеметной стрельбе. Но вот к ночным операциям она привыкнуть не может: каждый раз просыпается от звонкого стука сапог по гравийной дороге за окном. Ей уже трудно припомнить время, когда Беркхэмстед не был наводнен курсантами, марширующими по округе, роющими окопы и устраивающими учебные атаки на деревни. Эти молодые люди, которых горожане, тоскующие по ушедшим на фронт сыновьям, в большинстве своем принимают как родных, — офицеры, проходящие подготовку, и стоят они тут всего по три-четыре месяца. За этот срок они успевают оставить свой след: выпускают журналы, устраивают представления, заводят дружбу с местными ребятишками и собаками, строят собственную экономику. С последнего приезда Доры домой ее любимый магазинчик мануфактуры на Касл-стрит превратился в магазин мужской одежды и сапог, и таких в их маленьком городке насчитывается уже шесть.

Доре приятно осознавать, что она не отсиживается в укрытии, пока идет война. В Челтнемском женском колледже всех девочек учат таскать носилки и оказывать первую помощь. Ее бывший пансион переоборудован в госпиталь, и кабинет рисования теперь служит операционной. Дора старается поменьше думать об этом, иначе воображение невольно рисует окровавленную руку или ногу, лежащую на подставке мольберта, предназначенной для кисточек.

Если Челтнем мрачен — весь в красных крестах и синих госпитальных халатах, — то Беркхэмстед гудит, одетый в цвета хаки. Три сотни белых палаток, выстроенных неправдоподобно аккуратными рядами, занимают территорию над замком, недавно переименованную в поле Китченера. Зимой военных определяют на постой к местным жителям, и семья Доры каждый год принимает у себя одного и того же усатого сержанта, инструктора по строевой подготовке, чей храп способен заглушить любые ночные маневры. В последнее время участились случаи поспешных свадеб между курсантами и дочерьми домохозяев, у которых те квартируют, после чего Дорина мать поклялась, что ни один курсант моложе сорока под ее крышей спать не будет.

В это лето Дора осознает, что в ней что-то меняется: она словно готовится перешагнуть порог в мир, доселе недоступный. Взрослые разговаривают с ней так, будто ждут от нее чего-то, а сама она, гуляя по городу, становится объектом пристальных взглядов и галантных жестов. Все это ей нравится, но у нее часто возникает ощущение, будто она никак не может найти себя. На будущий год она должна стать старостой в школе, а дальше в ее сознании — размытое пятно, хотя это, наверное, пройдет, как только она достигнет совершеннолетия и ее будущее прояснится. Сейчас ей семнадцать, и родители дали согласие на то, чтобы она устроилась в курсантскую библиотеку, организованную в ратуше волонтерами. Все курсанты так или иначе связаны с Судебными иннами[58], и многие из них после войны станут адвокатами. По словам Дориной матери, ничего лучшего и желать нельзя.

За две недели Дора проходит обучение в библиотеке, и мисс Пинкни, библиотекарь, от нее в восторге. Доре нравится наклеивать этикетки, проставлять штампы, подшивать и печатать. Она испытывает удовлетворение, когда находит для книги нужное место на полке или отвечает на какой-нибудь вопрос краснеющего посетителя.

— Наша задача — снабдить курсантов чтением, которое поможет им расслабиться и развлечься. У них ведь впереди столько ужасных испытаний, — говорит миниатюрная мисс Пинкни.

Она вечно шмыгает по библиотеке, как полевая мышка, и никуда не выходит без блокнота со списком дел и без конкретной цели.

Мисс Пинкни потеряла племянника в битве на Сомме и теперь посвящает все свободное время поиску книг, которые пользуются спросом у курсантов. Целая очередь стоит на сочинения Ната Гулда о скачках, детективы Эдгара Уоллеса, романы Уэллса и Стивенсона.

Мисс Пинкни еженедельно пишет в Ассоциацию молодых христиан и «Таймс», напоминая, что библиотеки за пределами Лондона тоже отчаянно нуждаются в пожертвованиях. Иногда Дора печатает такие письма, но она еще только учится, и работа у нее идет мучительно медленно.

Она встречает Чарльза в тот вечер, когда Гилберт находит свою гибель.

В день летнего солнцестояния, в восьмом часу вечера, близнецы возятся на лужайке с Гилбертом, старым невзрачным кроликом, пытаясь заставить его проходить полосу препятствий. В кронах серебристых берез воркуют лесные голуби, а на террасе Дора, скинув туфли, раскачивается на двухместном диванчике, делая вид, что читает. На самом деле она размышляет, стоит ли принять приглашение курсантов на открытие нового Придворного театра и отпустит ли ее мама. Если отказаться, убеждает себя Дора, то ее, по крайней мере, не отнесут к числу тех девушек, которых каждый вечер видят с разными мужчинами. На самом деле она ужасно смущается в присутствии молодых людей, даже если это друзья Джорджа. Она прекрасно знает, что, хотя школьные подруги считают ее «красивой до ужаса», среди прочих юных мисс в городке она приобрела репутацию излишне благоразумной.

Из раздумий Дору выводит дикий визг и перепуганные голоса мальчиков, зовущих ее. Она вскакивает и видит жилистую черно-белую собаку, которая мечется по саду, словно фейерверк-вертушка. В пасти у нее зажат какой-то белый меховой лоскут, пугающе похожий на Гилберта.

— Мальчики, стойте на месте! — кричит Дора. Она не доверяет собакам. Да и вообще любым животным.

Из зарослей папоротника выбегает курсант с винтовкой в руках.

— Блейз, черт тебя побери, ко мне! Ко мне!

Собака приостанавливается и яростно встряхивает в зубах свою добычу. Голова Гилберта мотается из стороны в сторону, его пунцовые глазки выпучены.

— Боже мой! Прекрати! Вот черт… — упрашивает молодой человек, пригибаясь к самой земле и подкрадываясь ближе.

Собака мчится к нему, но раз за разом уворачивается в последний момент, словно это игра.

Дорины братишки застыли с открытыми ртами. Затем один из них разражается горестным воплем, и другой следует его примеру.

— Мне очень жаль, — говорит курсант мальчикам, вынимая наконец обмякшую тушку из собачьих челюстей. Глаза у Гилберта неподвижны, рот разинут. — И собака-то даже не моя. Просто она таскается за нами по пятам, вот я и…

Из леса за его спиной доносятся крики.

Тут курсант замечает Дору на террасе и в удивлении вскидывает голову. У него ямочка на подбородке, похожая на след от шины, густые, волнистые каштановые волосы, а уши чуточку торчат — ровно настолько, чтобы придать индивидуальность его слишком симметричному лицу. Дора понимает: он здесь на учениях. Она слышала, что несколько местных собак перебрались на поле Китченера и ходят повсюду за курсантами.

— Мне очень, очень жаль. Я принесу вам другого кролика, обещаю, — заверяет незнакомец ревущих и шмыгающих носами близнецов. — Двух кроликов, — добавляет он, отдавая честь.

От такого неожиданного предложения мальчишки перестают плакать, но продолжают рассматривать его, как героя приключенческих комиксов.

Молодой человек снова переводит взгляд на Дору.

— Пожалуйста, не подавайте жалобу. Мне тогда несдобровать, — говорит он, не сводя с нее глаз. — Я все улажу. Можно мне зайти к вам… к вам всем… на будущей неделе? — спрашивает он, отирая рукавом пот со лба.

Дора кивает, мучительно стараясь придумать, что сказать.

— Спасибо. — Опустив плечи, он выдыхает с облегчением. — Простите, но мне пора. Меня ждут друзья.

Он кладет тушку на газон и поворачивается к зарослям. В лесу раздаются свистки и крики. Собака бежит за курсантом, и они оба скрываются в подлеске.

— Хэдли, куда тебя черти унесли? — кричит курсант, уже исчезнув из виду.

Ветви папоротника качаются, сомкнувшись за его спиной, и в наступившей тишине Дора слышит одинокий стук дятла. Мальчики тем временем уже спорят о тот, как лучше похоронить Гилберта.

На другой день к ним приезжает погостить до конца каникул Дорина школьная подруга, Хильда Додд. Родители Хильды хотели, чтобы она уехала из Лондона, подальше от «Цеппелинов». Дора сомневается, разумно ли в этом случае выбирать городок, который в прессе называют «маленьким, но грозным гарнизоном», однако ее отец уверяет, что здесь они в полной безопасности. Беркхэмстед — это всего лишь точка на той траектории, по которой дирижабли летят в Лондон, говорит он, и к тому же они соблюдают режим затемнения. Правда, Дора помнит, что в прошлом году «Цепп» сбили над Каффли — всего в двадцати милях от них.

— Фигура у Хильды под стать ее очкам, — замечает миссис Гринвуд, — такая же круглая и нескладная.

Однако Дору восхищают Хильдины живость и непосредственность. Хильда ужасно умная, собирается поступать в Гиртон и очень уверенно держится с мужчинами: у нее ведь целых два старших брата, один из которых принципиально отказался от военной службы и водит машину скорой помощи в Красном Кресте. Кроме того, Хильда пышет безграничной энергией и, желая узнать все о гарнизонном городке, расспрашивает каждого встречного. Дружба с Хильдой напоминает путешествие в чужую страну: очень весело, но в то же время тревожно, потому что заставляет замечать ограничения собственной жизни, которые раньше были невидимы.

Когда через несколько дней тот самый курсант приходит в Фэйрвью, Дора работает в библиотеке и вводит Хильду в курс дела. Молодой человек приносит двух крольчат для мальчиков и желтые розы для мамы. Он производит на всех приятнейшее впечатление и соглашается на чашку чая. Единственное утешение для Доры, пропустившей этот визит, — она теперь знает, как его зовут: Чарльз Бейкер.

В следующие две недели Дора видит Бейкера в городке: он подмигивает близнецам на процессии в церкви Святого Петра, разгружает оборудование на станции, выходит из «Короны», смеясь и обнимая приятеля за плечи. У него великолепный баритон, и он поет на открытии театра, куда Дора идет вместе с Хильдой. Бейкеровское исполнение «Пусть не гаснет огонь в очаге» доводит публику до слез. Хильда, уже успевшая подружиться со многими курсантами, узнает, что товарищи прозвали Чарльза Булкой, а его отец недавно был посвящен в рыцари.

— Джонни Твейт знает его, — сообщает Хильда. — Говорят, в школе Регби он вечно попадал в разные переделки, но всегда выходил сухим из воды благодаря своему обаянию.

— Да, похоже, он из таких, — соглашается Дора, хотя на самом деле ей вовсе так не кажется.

В один душный понедельник в середине июля Дора остается в библиотечном зале одна: мисс Пинкни разговаривает по телефону, а Хильда опаздывает с обеда. Входит новая группа курсантов, и на регистрацию выстраивается шумная очередь. Дора сидит, склонившись над ящиком с карточками, в висках у нее стучит. По правилам она должна внести в картотеку предыдущий формуляр прежде, чем начинать оформлять следующий, иначе начнется хаос. Но буквы перед глазами расплываются, и пальцы не слушаются.

Следующий в очереди нетерпеливо барабанит пальцами по краю стола.

— Послушайте, мисс, у вас есть «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» Уэллса?

— Боюсь, на нее большая очередь, — отвечает Дора, не поднимая глаз.

— А как поживают кролики?

В груди у Доры екает, и она тут же думает: какая же она глупая, что вчера не вымыла голову! Он стоит в трех футах от нее, а может, и меньше. Подняв взгляд, она понимает, что Чарльз Бейкер еще слишком молод для адвоката: ему, кажется, лет восемнадцать-девятнадцать. Дора знает, что в последнее время Судебные инны все шире раскидывают свои сети в поисках новобранцев. Так что он, должно быть, студент.

— Э-э-э… У них все хорошо, — отвечает она. Щеки у нее пылают, кожа под волосами чешется. — Большое спасибо, — добавляет она и принимается стирать карандашные пометки с карточки, на которую ей предстоит вписать его данные.

— Это самое малое, что я мог сделать, мисс Гринвуд. Жаль, что я не повидался с вами, когда приходил.

— Вы знаете, как меня зовут… — произносит она в замешательстве и тут же бранит себя за это. Что за глупость! Он же приходил к ним домой.

— Знаю, — отвечает он. — Я настоящий Шерлок Холмс, хоть кого спросите.

Дора смеется. В очереди раздается ропот.

— У меня уже есть формуляр. — Курсант протягивает ей листок. — Я вот эту возьму.

Они соприкасаются кончиками пальцев под потрепанным экземпляром «Похищенного» Стивенсона, и между ними словно проскакивает искра.

Когда Дора с Хильдой выходят в пять часов из библиотеки, Бейкер ждет на улице с книгой под мышкой, стряхивая пушинки с рукава. Его мундир выглядит безупречно, замечает Дора, латунные пуговицы сверкают, и на каждой из них ухмыляется крылатый дьявол с трезубцем в руках.

— Мне к лагерю как раз с вами по дороге, дамы. Могу ли я составить вам компанию — если, конечно, вы направляетесь домой?

— Мы не против, правда, Дора? — отвечает Хильда, подталкивая ее локтем, а у той сердце бешено колотится в груди.

Бейкер отвешивает театральный поклон.

— Весь корпус будет мне завидовать.

— Дора — самая красивая девушка в Беркхэмстеде, — сообщает Хильда. — Вы согласны?

— Хильда! — протестует Дора, и щеки у нее пунцовеют.

Чарльз Бейкер довольно смеется.

— Не стану этого отрицать.

Дорога домой занимает больше времени, чем обычно. Чарльз рассказывает им истории о том, как курсанты, не умея ориентироваться по компасу, плутают в ночном лесу, как будущие адвокаты отбиваются от дисциплинарных взысканий, находя себе оправдания, как он заплатил местному мальчишке шиллинг, чтобы тот нашел для него двух крольчат. Мать у него снобка, рассказывает он, далеко не такая очаровательная, как миссис Гринвуд, но она недавно прислала ему новые ботинки и полевую форму, так что жаловаться ему не приходится. После войны он собирается поступать в Куинз-колледж в Оксфорде изучать юриспруденцию и поддерживает право женщин на образование. На будущей неделе он отправляется «на охоту». Он понимает, что во Франции может и не уцелеть, но каждый ведь должен внести свою лепту, правда?

В конце их прогулки, когда они поднимаются по холму к Фэйрвью, он пожимает девушкам руки и просит разрешения проводить их завтра.

— Я знаю, что он заглядывается на тебя и немного чересчур рисуется, но, по-моему, он потрясающий, — заявляет Хильда, сдвигая очки на вспотевшую переносицу.

Дора мысленно возносит благодарственную молитву Гилберту за принесенную им жертву.

Остаток июля проходит в мареве библиотечных дней и вечерних прогулок. Чарльз сопровождает девушек всякий раз, когда свободен, иногда прихватывает с собой товарища для компании. Они ходят смотреть на спортивный праздник в корпусе: Чарльз побеждает в беге в мешках, но падает носом вниз, когда курсанты состязаются в перетягивании каната. В другие дни они катаются на велосипедах по окрестностям, устраивают пикники или ходят в кино. Дора замечает, с какой легкостью Чарльз идет по жизни, отмахиваясь от неудач и сожалений, словно от мух, и он всегда в поиске новой забавы или источника развлечений. Он не отличается ни пунктуальностью, ни организованностью, но его непосредственность заразительна. Поначалу Дора опасается, что она для него слишком серьезна, слишком обыкновенна и он скоро потеряет к ней интерес, но он продолжает приходить. К ее удивлению и разочарованию, он — безупречный джентльмен.

В начале августа Хильда спрашивает Чарльза, не покажет ли он ей окопы, которые копают солдаты на Беркхэмстед-Коммон. Ей хочется представить, где находятся ее братья. Дора присоединяется к этому пожеланию, втайне стыдясь, что сама не догадалась попросить раньше. Ей следовало бы чаще думать о Джордже в это лето, но он почти не пишет, а если пишет, то не ей. Приехав домой в отпуск в прошлом году, он большую часть времени или спал, или сидел в «Короне». Был замкнут, раздражителен и, казалось, предпочитал родным компанию расквартированных в городке курсантов.

Гражданским вход в расположение части запрещен, однако Чарльз, предварительно разведав обстановку, однажды вечером все же проводит их туда. Траншеи начинаются в полумиле от Фэйрвью, по другую сторону дороги, ведущей из городка. Сразу за дорогой пыльная тропинка сворачивает через заросли деревьев на покатую поляну. Земля усеяна ямами и грудами серых комьев. Это зрелище напоминает Доре недовырытый котлован под фундамент какого-то огромного здания.

Через несколько минут ей удается различить зигзагообразную систему траншей — узких и широких, — протянувшуюся через всю местность. Трава почти вся вытоптана, но вокруг царит атмосфера порядка и спокойствия. Слышно, как тихонько перекликаются друг с другом кукушки. На краю поляны аккуратными кучами сложены кремень, доски, мешки с песком, стоят телеги и палатки. За ними, в тени боярышника, дуба и бука, выстроились орудийные повозки на ярко-красных колесах.

— Представляешь? — шепчет Хильда. — Вот в этом жить…

Дора едва заметно качает головой. Ей не хочется испортить момент.

— Итак, дамы, существует три способа вырыть траншею, — говорит Чарльз, уперев руки в бока. — Первый — сверху, и побыстрее, иначе ты покойник. Или прокопать туннель, а потом обрушить верх. Или вгрызаться сбоку.

Он спрыгивает в ближайшую траншею.

— Работка из-за глины и кремня не из легких, но мы очень гордимся этими красавицами. Сейчас их тут миль на шесть, не меньше. — Чарльз с нежностью поглаживает стену из мешков с песком. — В августе над этим делом попотеешь. А если потеряешь лопату, сержант обеспечит тебе неделю чистки сортиров.

Чарльз жестом предлагает Доре спрыгнуть вниз, в его объятия. Она спрыгивает и едва не поскальзывается на досках, но он подхватывает ее. Хильда прыгает следом, тактично отойдя подальше вправо.

— Это начало линии фронта, а это — вторая линия окопов. — Чарльз ведет Дору налево, к небольшой орудийной башне и ряду окошек в мешках с песком. — Вот пулеметная установка, а тут бойницы, через которые можно просунуть винтовку.

Окоп глубже, чем Дора себе представляла, и за его стенками почти ничего не видно — ей кажется, что такое свело бы ее с ума. Пахнет землей, мочой и окурками. Кажется, все не так уж плохо, думает Дора, хотя Джордж, когда приезжал в прошлом году, жаловался на шныряющих крыс и обледенелую грязь. Дора закрывает глаза, пытаясь представить себе эту сцену: немцы всего в ста ярдах от нее и тоже всеми силами стараются выжить. Джордж говорит, что иногда можно услышать их голоса и почувствовать запах сигарет. В окопе в ее розовом шелковом платье неожиданно холодно. Вся дрожа, Дора обхватывает себя руками, и вдруг чьи-то теплые ладони ныряют под поясок на ее талии, а еще более теплые губы касаются шеи.

— Боже, Дора, ты просто неотразима, — шепчет ей на ухо Чарльз и, когда она поворачивается к нему лицом, впервые прижимается губами к ее губам.

Ее удивляет не только сладкий яблочный вкус его языка, но и его близость: бедра возбуждающе вжимаются в мягкие складки ее платья. Пуговицы на его карманах так сильно давят на грудь, что кажется, будто на ней теперь останутся отпечатки крылатых дьяволов.

— Почему дьяволы? — спрашивает она, проводя пальцем по маленьким латунным пуговичкам, когда он отпускает ее.

— Георг Третий ненавидел адвокатов и не хотел давать им оружие, — поясняет Чарльз, целуя мочку ее уха. — Говорил, что им прямая дорога к дьяволу, в его воинство.

Он разговаривает с ней так, будто она самый важный человек на свете, и это опьяняет. Чарльз любит все объяснять, поэтому она часто спрашивает его о чем-нибудь даже тогда, когда прекрасно знает ответ.

Чарльз заводит обычай гулять по вечерам в лесу возле Фэйрвью, достает из зарослей папоротника потерянные теннисные мячи, которые Дора перед этим нарочно перебрасывает через забор. Это превращается в игру. Если Дора идет в заросли, чтобы помочь ему в поисках, он берет ее за руку. Она старается быть осторожной, но кокетливой. Иногда он ловит ее, обхватывает сзади руками и, повернув к себе, крепко целует в губы, и потом ее приводят в волнение воспоминания о запахе мыла от его щек и привкусе кофе на губах. Бывает, он вплетает ей в волосы сорванные маргаритки.

— Обещай, что никогда их не острижешь, — просит он, гладя ее по голове. — Потому что я хочу когда-нибудь сам распустить их, шпильку за шпилькой, когда на тебе не будет ничего из одежды.

Ради эксперимента она прижимается к нему, и он стонет.

— Обещай мне.

— Обещаю, — кивает Дора, не в силах посмотреть на него.

Она старается запомнить каждую деталь его облика: пушок на мочках ушей, овальную родинку на виске, выпирающие косточки на запястьях — там, где кончаются манжеты. Когда она с ним, ее чувства обострены, энергия бурлит даже в кончиках пальцев. Когда его нет рядом, она перебирает в памяти все их слова и поступки, огорчаясь, что не может сохранить их с идеальной точностью. Она на удивление твердо уверена в его чувствах, но мучается от мысли, что он должен ехать во Францию, и по ночам молится, чтобы война кончилась прямо сейчас.

Мама, с подачи Хильды, приглашает Чарльза на чай. Он учит близнецов петь и маршировать под «Долгий путь в Типперери». Они играют в карты на террасе, и миссис Гринвуд, очарованная гостем, приглашает его воспользоваться их теннисным кортом. Дора играет хорошо, и Чарльз зовет других курсантов на парные матчи. К середине августа он начинает появляться в Фэйрвью почти каждый день. Они с Дорой встречаются официально. Отец предлагает ему стаканчик на ночь, называет его «негодяй вы этакий» и похлопывает по спине.

В ночь накануне отъезда из Беркхэмстеда — Чарльз получил назначение в 5-й батальон Королевского Беркширского полка — он просит Дору стать его женой. Без всяких церемоний: просто после чая вытаскивает ее в коридор и так стремительно опускается на одно колено, что ей кажется, будто он оступился. Обычно такой жизнерадостный, сегодня он нервничает, и глаза у него влажные.

— Я тебя люблю безумно, ты должна это знать. Выходи за меня замуж, Дора. Будь моим талисманом удачи во Франции.

Он не дожидается ее ответа, но это и неважно: они оба знают, что ответ не нужен. Дора уже два месяца подстраивает свое «я» под Чарльза Бейкера и теперь видит свое будущее не расплывчато, а в четком фокусе.

По его словам, сейчас нет времени для кольца и официального объявления. Он хочет сделать все как следует, спросить согласия ее отца и так далее. Это случится в первый же отпуск, когда он расскажет своим родителям — непременно лично, для него это очень важно. Его намеки на то, что с матерью может быть трудно договориться, связаны, как полагает Дора, с ее отцом: человек простой, он всего добился своим трудом — и семейного достатка, и дома, которому всего-то десять лет.

— Это вместо кольца. Будешь складывать туда шпильки и думать обо мне. — Подмигивая, Чарльз высыпает в ладонь последние несколько сигарет «Три монахини» из помятой жестянки, на желто-розовой крышке которой изображен элегантный молодой человек в темно-синем костюме, курящий в кресле.

Дора осушает его слезы поцелуями, вкладывая в них мольбу беречь себя и не позволить сбыться тем ужасным прогнозам, которые газеты дают новоиспеченным офицерам. Она в восторге и в ужасе одновременно — очень странное чувство.

— Я могу подождать, — говорит она. — Сколько понадобится.

Три месяца спустя, когда она падает на колени в коридоре, родители сразу думают о Джордже, и мама теряет сознание.

Но Джордж, наступающий на Камбре с юга, будет жить еще две недели.

В последний день триместра королева должна посетить Оксфорд, чтобы получить почетную степень. Несмотря на всю суматоху с упаковкой вещей, отложенными занятиями, одолженными книгами и потерянными расписаниями поездов, Беатрис и в этот раз умудряется достать билеты. Она подозревает, что ей как социалистке поддерживать этот королевский визит не к лицу, однако получение королевой ученой степени — событие, имеющее огромное значение для всех женщин, и не только в Оксфорде. Любому делу нужна своя политическая фигура, как показал пример мисс Дэвисон, мученически погибшей под копытами королевской скаковой лошади. Хотя новый закон об образовании требует, чтобы все дети с пяти до четырнадцати лет ходили в школу, денег на это выделяется недостаточно, и во многих учебных заведениях до сих пор в ходу грифельные доски[59]. Тут Беатрис согласна с матерью: никакая реклама реформы образования лишней не будет.

Мысль о возвращении в Блумсбери на следующей неделе приводит Беатрис в трепет, и она уже не впервые жалеет, что нельзя остаться на пасхальные каникулы в Оксфорде. После роспуска ЖСПС в конце войны мама становится все более неуравновешенной и теперь, по ее утверждению, пишет мемуары. Когда Эдит дома, а не за границей, она недели напролет развлекает бедствующих художников и упавших духом эмигрантов. Весь триместр мать с дочерью почти не писали друг другу, и Беатрис сомневается, что месяц, проведенный под одной крышей, способен исправить их отношения. В Лондоне она планирует пообедать с Отто, у которой, судя по всему, тоже есть трудности с матерью. А если повезет, то увидится с Урсулой.

Зная, что в Бодлианской библиотеке сегодня будет тихо, Беатрис заказывает новую книгу А. Д. Линдсея об Иммануиле Канте, которую нелегко получить на руки. После завтрака она едет в библиотеку, забирает тонкий томик и, устроившись в старинном зале герцога Хамфри, пару часов делает выписки. Трудно не прийти в восторженный трепет при виде томов в кожаных переплетах, прикованных к полкам, или от средневекового потолка, выложенного панелями с затейливо расписанными гербами. В какой-нибудь другой стране Бод уже превратили бы в музей.

Беатрис вспоминает свою первую лекцию в октябре, на которой мистер Коули объяснял, что в библиотеке хранится больше миллиона книг — под камерой Рэдклиффа тянутся целые мили стеллажей. Самые редкие книги — из выделанных шкур животных, с выполненными вручную иллюстрациями — во время войны прятали на случай бомбардировки Оксфорда. Но этого не произошло. Теперь сотрудники жалуются, что библиотека с трудом поспевает за расширением издательств — таких, например, как «Оксфорд юниверсити пресс». Беатрис с некоторых пор завела привычку читать многочисленные объявления о вакансиях, развешанные на информационных досках в разных зданиях. Она наверняка могла бы работать здесь после окончания университета, сделав Боддер и Оксфорд своим домом. В конце концов, образование — это тоже политика. Беатрис испытывает сильное искушение сорвать объявления и спрятать в портфель до тех пор, пока не будет готова претендовать на эту работу.

Прежде чем идти на церемонию, Марианне нужно закончить эссе о сэре Гавейне и Зеленом Рыцаре[60].

Из всех ранне- и среднеанглийских текстов, которые она изучала на занятиях с мисс Финч, именно «Сэр Гавейн» больше всего поразил ее воображение, особенно волшебный Зеленый Рыцарь, бесстрастно вышагивающий из двора короля Артура с собственной отрубленной головой в руках. Мисс Финч всегда в курсе последних достижений в своей области, и их беседы радуют своей сложностью. Совсем недавно они изучали симметрию и систему чисел в «Сэре Гавейне» (вот от чего Отто пришла бы в восторг), и Марианна отлично понимает, что символика зеленого пояса, который герой надевает в конце поэмы, не так уж далека от символики ее серебряного медальона.

Для работы над эссе она одолжила у Беатрис пишущую машинку, и, хотя ей кажется, что авторучкой вышло бы быстрее, она видит поэзию в том, как машинка отбивает мысли в буквы, в слова, в предложения, в готовое эссе. Марианне нравится, как туго прокручивается каретка с бумажным листом. Нравятся решительные щелчки, с которыми каждый металлический рычажок ударяется о бумагу. И то, как маленькие металлические зубчики, толкаясь в крошечном рту, вгрызаются в ленту. Это почти жестоко.

Дора пропускает завтрак и не приходит на встречу у Шелдонского театра в одиннадцать утра. Остальные «восьмерки» тщетно ищут ее среди толпы, собравшейся на Брод-стрит. Марианна встревожена и хочет подождать еще, но королева со свитой уже вышла из Баллиола и медленно шествует по улице.

Беатрис дергает Марианну за рукав.

— Надо идти. Может, она уже там. Билет у нее есть.

Шелдонский театр выглядит точно так же, как и семь недель назад, и Марианна догадывается, что Дора, наверное, просто не может заставить себя войти в это здание. Подняв глаза, она видит толстых детишек, все так же резвящихся на потолке, и думает о Генри Хэдли. Оглядывается на те места, где они сидели вместе в прошлый раз, и с разочарованием обнаруживает на них женщин с флагами из Леди-Маргарет-холла. Мелькают в зале и другие знакомые лица: Жозефина, Патриция, мисс Журден, заместительница директора мисс Кирби и по меньшей мере пять тьюторов из колледжа. Звучит труба, и в зал входит королева в академической мантии, за ней — ее дочь, принцесса Мэри, а с ними ректор и прокторы. Трудно не проникнуться торжественностью момента, зная, что королева Мария[61] пришла сюда, чтобы поддержать их. Она — первая королева, получившая почетную степень в Оксфорде, и завтра ее фотографии появятся на первых полосах всех газет Англии.

— На ней-то академическая шапочка, черт возьми, — бурчит Отто. — Почему нам такие не выдают?

— Потому что вы не доктор гражданского права, черт возьми, — шепчет в ответ Беатрис.

— Что ж, должна сказать, бюст у нее внушительный, — замечает Отто, прикуривая сигарету.

Пучеглазая преподавательница, сидящая впереди, оборачивается и недовольно смотрит на них.

Королева выше, чем Марианна себе представляла. У нее есть что-то общее с мисс Журден: умная, держится с достоинством, но улыбка ее не располагает к сближению. Движения у нее замедленные, тяжеловесные. У ее локтя пристроился лорд Керзон, министр внутренних дел, бывший вице-король Индии и ректор университета.

Речь Керзона довольно остроумна: он вспоминает других королев, посещавших Оксфорд, включая Екатерину Арагонскую, которую сопровождал кардинал Уолси («рука об руку с надвигающейся гибелью, сами того не зная»), и королеву Елизавету I, которой вручили золотой кубок и шесть пар перчаток. Он даже подтрунивает над Кембриджем, не последовавшим мудрому примеру Оксфорда и не допустившим женщин в свою «святая святых». Нынешний день Керзон называет вехой в развитии женской половины человечества и британского образования. Зал разражается бурными аплодисментами.

— Какая возмутительная чушь! — шепчет Беатрис, скривившись от отвращения. — Шестьдесят лет женской борьбы он представляет как победу мужчин.

— А вы взгляните на эти восторженные лица, — говорит Отто. — Все млеют. Папа говорит, в палате общин его не любят, хотя и прочат в премьер-министры. Но он определенно умеет талантливо молоть языком.

— По-моему, он довольно красив, — замечает Марианна. — И много хорошего сделал в Индии, даже Урсула с этим согласна.

Беатрис вздрагивает:

— Да Урсула пристрелила бы его, если бы могла, потому-то и не пришла сюда.

Канцлер продолжает восхвалять королеву, и его голос разносится эхом по всему театру.

— Ее величество примиряет высокие идеалы женского прогресса и женской эмансипации со старомодными традициями женской скромности. Она подняла статус женственности в этой стране, — с поклоном заключает он.

— Я не хочу оспаривать его достоинства, но что он может знать о женской эмансипации? — шипит Беатрис. — Он был президентом Национальной лиги по борьбе с суфражизмом. Невероятный лицемер.

— Не могу поверить, что Дора это пропустила, она уже охрипла бы от ликующих криков, — говорит Отто.

Это правда. Дора любит читать о королевской семье в журналах Отто и часто вырезает из газет статьи и фотографии.

Наступает тишина: лорд Керзон готовится зачитывать речь королевы.

Беатрис так сильно наклоняется вперед, что почти упирается подбородком в шапочку дамы, сидящей в ряду перед ней.

— Я предпочла бы, чтобы она сама говорила за себя, — замечает она. — Иначе весь смысл теряется.

— Может быть, ей кокетство не позволяет надеть очки, — предполагает Отто.

Канцлер откашливается.

— Ее величество уверена, что дочери Оксфорда покажут себя достойными великой победы, которую они одержали, и живительный поток женских талантов и женского энтузиазма, который вскоре хлынет из дверей этого университета, окажет возвышающее и облагораживающее влияние на жизнь нации.

Сотни ног барабанят по полу в унисон.

— Королева надеется, что просьбы колледжей о благотворительных пожертвованиях не останутся без ответа и оксфордское образование будет доступно для всех женщин, которые его заслуживают, — заключает канцлер.

Снова аплодисменты, и на сей раз к ним присоединяется даже Беатрис.

Затем хор запевает первый куплет нового гимна «Иерусалим»[62] — стихи Уильяма Блейка, положенные на музыку сэром Хьюбертом Пэрри. Публика подпевает второму куплету с таким воодушевлением, что скамейки дрожат.

Беатрис в восторге.

— О, какая восхитительная ирония! Это же «Гимн избирательниц». Авторские права принадлежат Союзу женских суфражистских обществ, Пэрри передал их ему.

— В оригинале у Блейка нет ни войны, ни империи, — с язвительной улыбкой добавляет Марианна, — но я слышу этот гимн повсюду, даже на службах моего отца.

— Хорошо бы нам как-нибудь в воскресенье приехать в Калхэм на утреннюю службу, — говорит Беатрис. — Как вы думаете, Отто?

— Хм… Смотря в какое время.

— Для вас это слишком рано, — улыбается Марианна, аккуратно укладывая программку в сумку.

— Давайте возьмем программку и для Доры, — предлагает Беатрис.

По окончании церемонии они выходят на улицу вместе с толпой, не зная, что делать дальше и куда идти. Нужно время, чтобы в полной мере осознать и триумф, и иронию момента.

— Слова королевы были прямо в точку, согласитесь? Без пожертвований не будет никакого равенства возможностей. Некоторые мужские колледжи баснословно богаты, богаче самого короля, — рассуждает Беатрис, пока они оглядываются в поисках своих велосипедов.

— Правда? Дайте угадаю. Крайст-Черч? — предполагает Марианна.

— Он второй. Самый богатый — Сент-Джонс. Они могли бы финансировать все женские колледжи из малой части своих пожертвований.

— Это все прекрасно, но, может, поедем уже обедать? — Отто подталкивает их обеих в спину. — А хорошее было утро сегодня.

Мисс Роджерс организовала для Отто приглашение на королевский прием в Сомервиле во второй половине дня — в знак признания ее заслуг во время войны. За незавидным обедом из бараньих отбивных в чайной «Удача» Марианна с Беатрис убеждают ее, что отказаться было бы безумием.

— Мы отправимся в Бод: пора начинать работать над каникулярными заданиями, — говорит Беатрис, ковыряя косточку на тарелке. — А на вашем месте я бы пошла на прием. Увидите королеву лицом к лицу.

Отто смахивает с губы крошку табака.

— Пожалуй, будет что рассказать племянникам и племянницам, — говорит она. — Но вы же знаете, как я ненавижу Сомервиль. Не уверена, что хочу там оказаться.

— Понятно, — говорит Беатрис.

— Но если решитесь, а там почувствуете себя неуютно, можно же просто уйти, — предлагает Марианна.

Марианна, конечно, права. Отто вольна поступать как ей угодно. Почему бы и не сходить? Что такого с ней теперь может случиться в Сомервиле? Она же не станет там опять опорожнять судна или мыть полы. Пока она размышляет, Бетти кладет на стол счет за обед и потихоньку уносит чайные ложки.

— Видели? — смеется Беатрис. — Она вас раскусила. Туше, Бетти, туше.

Перед выходом Отто поправляет шляпку у зеркала в уборной и обновляет губную помаду. За спиной в стекле отражается знакомая акварель — далекие оксфордские шпили, развернутые на сто восемьдесят градусов. Волосы у Отто в беспорядке. Дора обещала завить их утром, однако пришлось самой орудовать щипцами для завивки, и теперь на шее красуется безобразный ожог. Отто все сильнее тревожит Дорина непреходящая меланхолия — в основном потому, что она никак не может придумать, как с ней справиться.

Сент-Джайлз-стрит и Литтл-Кларендон-стрит запружены толпами, и добраться до Сомервиля оказывается гораздо сложнее, чем предполагала Отто. Прием должен состояться в главном дворе, и Отто выделили место на лоджии библиотеки. Когда портье ведет ее туда, она замечает, что временный проход в стене, соединявший Сомервиль с лазаретом Рэдклиффа, уже заделан. Без палаток и канатов, перерезающих лужайки, колледж выглядит зеленым и просторным, и магнолии уже разжимают розовые кулачки своих бутонов. Когда Отто видела эту лоджию в последний раз, на ней сидели выздоравливающие офицеры — играли в карты или дремали под одеялами в инвалидных креслах. Сегодня вокруг каменных колонн собрались восторженные ребятишки и стайка девочек-скаутов, очень сознательных на вид.

Отто слегка мутит, но в целом возвращение оказалось не таким уж страшным: здесь все очень изменилось. Как это часто бывает, мысли пугали гораздо сильнее реальности. К тому же ее бывшее отделение (и санитарная) расположены очень далеко от библиотеки.

Она находит местечко в задней части лоджии, за парой невзрачных женщин без мантий, сжимающих в руках унылые сумочки. Судя по их непрерывным громким разговорам, они обе работали во время войны медсестрами в Сомервиле, но Отто их не узнает. На площади стоят студенты и сотрудники университета, и при появлении королевской особы раздаются радостные возгласы, развеваются в воздухе флаги. Дети подбрасывают шапки, и одна попадает королеве по руке, но та принимает это с юмором: улыбаясь, наклоняется к виновнику и что-то говорит ему. По сравнению с дочерью она кажется мужеподобной, а шляпка на ней выглядит так, будто сделана из капустных кочанов. Зато молескиновое пальто великолепно. Принцесса Мэри, укутанная в лисьи меха, в жизни красивее, чем на газетных фотографиях, и ничем не выказывает скуки во время бесконечных речей и церемоний, что по-настоящему впечатляет. Веру Бриттэйн и Уинифред Холтби представляют королеве как единственных студенток Сомервиля, вернувшихся в колледж после службы медсестрами во Франции. Урсула тоже стоит в очереди на вручение награды. Отто иногда приходит в голову мысль, не лучше ли было бы для Беатрис учиться не в Сент-Хью, а в Сомервиле, и, возможно, именно поэтому ее так раздражает Урсула. Подобные собственнические чувства по отношению к кому-то — новый для нее опыт.

Королева бесконечно долго рассматривает архитектуру лоджии, цветочные клумбы и даже значки на герл-скаутах. Отто читала скандальные заметки, где ее называли клептоманкой, одержимой приобретением антиквариата, драгоценностей и произведений искусства для королевской коллекции. Но сегодня Отто ясно видит, что королева очень внимательна к мелким деталям и искренне интересуется ими. Бедная женщина, которая за шесть часов обошла шесть разных мест, да еще и диплом получила, похоже, изо всех сил старается, чтобы никто не чувствовал себя неловко.

Все это время женщины, стоящие перед Отто, болтают и перешептываются. В церемонии наступает пауза, и тут Отто волей-неволей начинает вслушиваться в их разговор.

— Я до сих пор смеюсь, когда вспоминаю, как старшая сестра дала пощечину тому валлийскому капитану, когда он хотел ее поцеловать, — говорит одна, одетая в дешевого вида малиновое пальто — новое, как она успела похвастаться подруге.

— Ну, она вообще дуракам спуску не давала, — отвечает ее коренастая спутница. — Я ее боялась до чертиков.

Отто улыбается: она хорошо помнит это чувство.

— А помните дочь члена парламента — ту бойкую красотку с немецким именем? — продолжает та, что в малиновом пальто.

Отто, стоящая прямо у нее за спиной, замирает. У нее вдруг начинает стучать в ушах.

— Это которую выгнали-то? — уточняет подруга. — Ну да, помню. Заносчивая такая. Считала себя выше всех.

— Ее к нам прислали делать вид, что работает, но с нашей старшей сестрой такой номер не пройдет.

— Никакого толку от нее не было, правда же? А помада!

— Пол мыть и то не умела.

Женщины хихикают, а Отто заливается румянцем до корней волос. Как они смеют!

Дрожащей рукой она вдавливает сигарету в спину отвратительного малинового пальто, пока не прожигает дырку. Потом еще раз, и еще, и с каждым разом ее рука становится все тверже. При этом она испытывает глубочайшее удовлетворение, даже ликование. Ткань слегка дымится, издавая резкий запах горелой шерсти. Четыре прожженных кратера — произведение искусства.

Женщина в пальто жестом показывает на королевскую процессию.

— Уходят, кажется. — Она рассеянно почесывает шею. — Интересно, что стало со старшей сестрой, когда госпиталь закрыли?

— Понятия не имею. Глядите, уже несут угощения. Выпьем чаю?

— Что это за запах? — спрашивает, оборачиваясь, женщина в пальто.

Но Отто уже ушла. Она спускается с лоджии, безмятежно шагает по лужайке, выходит с университетского двора и, не оглянувшись, смешивается с толпой.

Когда Марианна с Беатрис возвращаются из Бода в восьмой коридор, уже почти шесть часов вечера. Мод выглядывает из двери буфетной и хмурится.

— Мисс Уоллес-Керр только что ушла. Просила передать, что ждет вас в Куинз-колледже и чтобы вы поторопились, — сообщает она и хмыкает.

— Да что случилось-то? — спрашивает озадаченная Беатрис. Она устала после долгого дня и собиралась прилечь на часок перед ужином.

— Я кое-что рассказала мисс Уоллес-Керр. — Мод пожимает плечами. — Я нашла волосы мисс Гринвуд в корзине для мусора. Мисс Дженкинс видела, как она выходила за ворота без шляпы и пальто. Сказала, что идет смотреть на королеву.

— Не может быть! — восклицает Беатрис. — Дора никогда в жизни не остригла бы волосы.

Мод прикусывает нижнюю губу. Тут Беатрис осеняет, и она поворачивается к Марианне:

— Кажется, королева перед отъездом устраивает чаепитие в Куинз-колледже?

— Ох, Дора… — Марианна потирает виски.

Беатрис сует ключ обратно в карман и вздыхает.

— Идем.

Но до входа в колледж девушки дойти не успевают. На Куинз-лейн они сталкиваются с Отто — та ведет им навстречу по узкой улице разъяренную Дору.

— Я хочу увидеть королеву. Сказать ей, что один из студентов ее колледжа — лжец и трус! — говорит Дора, повышая голос. — Его зовут Чарльз Бейкер.

Полицейский, охраняющий боковую дверь в колледж, приподнимает бровь, а Беатрис и Марианна спешат мимо него к подруге.

— Дора, идемте. Если вы не прекратите, вас отправят в кутузку, — говорит Отто, пытаясь схватить Дору за руку. — Не разрушайте свою жизнь из-за этого.

— Поздно уже — по обоим пунктам, — смеется Дора. — О, вижу, кавалерия подоспела.

Марианна бросается к ней и обнимает. Дора начинает всхлипывать.

— Она пьяна? — шепотом спрашивает Беатрис у Отто.

— Не думаю. Просто в ярости, насколько я могу судить. Вы слышали? Ее отстранили до тех пор, пока она не пересдаст экзамены. Черт бы побрал эту Журден.

Взглянув на Дору, Беатрис чувствует укол стыда: она ведь и не замечала, как сильно та похудела. Здоровый румянец человека, много бывающего на свежем воздухе, сменился серой мраморной бледностью. Сколько же завтраков и обедов она пропустила?

Переулок запружен толпой: она течет на юг, люди хотят успеть к отъезду королевы.

Проходящая мимо женщина с наброшенным на плечи флагом прижимается щекой к щеке Доры.

— Не падай духом, милая, — говорит она.

— Разбил тебе сердце, да? — добавляет ее подруга, и обе уходят, смеясь.

По предложению Беатрис они находят укромное местечко — кладбище Святого Петра — и заставляют Дору присесть на невысокую могилку у ворот. Церковь Святого Петра — самая старая в городе, и каждый камень здесь, кажется, готов рассыпаться от одного прикосновения. Беатрис борется с искушением поискать вокруг интересные могилы.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Марианна, снимая пальто и накидывая его Доре на плечи.

Та на мгновение замирает, потом пожимает плечами и подносит руку к голой шее.

Она смотрит на подруг, как расстроенный ребенок, подняв к ним мокрое, в грязных разводах, лицо, и снова начинает всхлипывать.

— Я остригла волосы.

— Боже мой, и правда, а я и не заметила, — говорит Отто, обнимая ее. — Вы просто талант. Теперь можете заняться прической Беатрис.

Дора слабо смеется.

За их спинами раздается хор мужских голосов.

— Виват, Регина! — снова и снова выкрикивают они. Слова взмывают в темнеющее небо, как летучие мыши.

— А теперь можно я поеду домой? — говорит Дора.

Согласно многовековой традиции, в Майское утро хор колледжа Магдален поднимается на башню Магдален на рассвете, чтобы пропеть Евхаристию. Беатрис, Отто, Марианна и еще тысячи зрителей собираются на мосту внизу и вытягивают шеи, слушая, как хор приветствует весну.

В толпе, где все стоят плечом к плечу, засунув руки в карманы, утренний холод ощущается не так остро. Некоторые зеваки, старые и молодые, надели языческие венки из цветов и листьев. Другие, в черных галстуках, судя по виду, пили всю ночь. В группе танцоров в костюмах из легенды о Робин Гуде слышится звон колокольчиков, но хор поет так тихо и нежно, что зрители почти не переговариваются и не кашляют. Полиция патрулирует мост и берег, готовая вытащить безрассудных прыгунов из реки Черуэлл; известно, что наглотаться ее воды — значит наверняка угодить в лазарет Рэдклиффа. Одни студенты качаются на лодках, закутанные в одеяла, едят и пьют то, что принесли в корзинах, другие сидят на берегу под мостом Магдален или свешиваются из окон.

— И только-то? — шепчет Отто, когда ветер относит прочь голоса хора — далекие, мелодичные, полные надежды.

Беатрис пропускает ее слова мимо ушей. Она уже давно представляла себе, как станет частью этого майского ритуала, и теперь наслаждается духом университетской дружбы, которого ей часто не хватает. Она горда тем, что всю ночь просидела в комнате Отто, ожидая восхода солнца, хотя никаких ослепительных лучей не увидела — лишь постепенное, неторопливое высветление мрачного серого неба свидетельствовало о том, что апрель уже сменился маем.

Когда «восьмерки» выходили из колледжа, Беатрис надеялась встретить Урсулу и старательно искала глазами ее узнаваемый желтый берет, но тщетно. Временами Беатрис кажется, что она видит в толпе изящную спортивную фигуру Доры, и ей хочется помахать подруге рукой и окликнуть ее. Но Дора не вернулась в Сент-Хью в этом триместре и даже не ответила на их письма и телефонные звонки. Без Доры в их компании поселилось неловкое чувство — как будто каждой теперь приходится прилагать дополнительные усилия, чтобы заполнить пустоту, приспосабливаясь к новому положению. По словам мисс Финч, Доре ничто не мешает вернуться. С третьего раза она сдала экзамен по математике, отправив работу по почте, так что Беатрис озадачена. Ни один мужчина, даже если он воскрес из мертвых, не стоит того, чтобы потерять из-за него место в Оксфорде! Но главное — Беатрис скучает по Доре. Дора, с ее остроумием и энергией, здравым рассудком и уязвимым самолюбием, — неотъемлемая часть «восьмерок».

Когда гимн заканчивается, девушки поворачивают обратно в сторону колледжа, и толпа теперь выглядит заметно менее оживленной, чем час назад. Они забирают свои велосипеды у Нового колледжа и едут на Брод-стрит. В «Королевском гербе» со столика прямо на улице продают горячий тодди[65] в жестяных стаканчиках, и Отто покупает три.

— Да не смотрите на меня так. Это поможет лучше заснуть, — говорит она остальным.

— И упасть с велосипеда, — замечает Беатрис.

Она не любительница виски, но весной в Оксфорде, как известно, прохладно, так что идея выглядит соблазнительной. В несколько глотков она вливает в себя теплую жидкость и чувствует, как обжигающее тепло распространяется по пищеводу.

Марианна, более осторожная, принюхивается.

— Что это? — спрашивает она, глядя в стаканчик.

— Да просто разбавленное виски с медом и лимоном. Вам полезно. Как лекарство от боли в горле, — успокаивает Отто, и они с Беатрис обмениваются улыбками. — Пейте, я еще возьму.

Пока она стоит в очереди у киоска, со стороны Кэтт-стрит появляются Генри Хэдли и еще двое мужчин из Крайст-Черч. После выставки в музее Эшмола «восьмерки» встречались с Генри много раз, в том числе пили чай (в сопровождении мисс Страуд) с его друзьями в «Фуллере», новом кафе на Корнмаркете, и ходили вместе с ним на воскресную службу в собор. Беатрис смеется над тем, что Крайст-Черч имеет собственную картинную галерею и собор, и открыто говорит об этом Генри, но втайне радуется возможности побывать в колледже, где Карл I проводил заседания парламента во время Гражданской войны[66] и где учились Пиль и Гладстон[67].

Генри и его друзья тоже берут по стаканчику тодди. Продавец наливает напиток прямо в стаканы, из которых только что пили другие покупатели, но это, кажется, никого не смущает. Все вместе они идут к ступеням Кларендона, оставив велосипеды у входа в паб. После второй порции тодди Беатрис ощущает во рту привкус дубленой кожи и начинает зевать так широко, что челюсть хрустит. Усталость наваливается на нее, как тяжелое одеяло. И в этот момент прогулка перестает быть развлечением: расстояние между холодными каменными ступенями и теплой постелью кажется вдруг совершенно непреодолимым.

Как только к девушкам присоединяются мужчины, разговор становится громким и не в меру запальчивым. Марианна потирает переносицу и приписывает нарастающую тревогу горячему тодди, недосыпанию и тому, что Генри Хэдли только что крепко пожал ей руку и вытянул свои длинные ноги на ступеньках рядом. Сегодня она должна быть дома, но пропустила эту неделю, чтобы встретить Майское утро. Пожалуй, безответственный шаг с ее стороны, и, когда она всерьез задумывается об этом, ей становится нехорошо, хотя отец и одобрил ее решение. Более того, настаивал, чтобы она пошла туда. В открытке с изображением моста Магдален папа написал, что воспоминания о Майском утре относятся к числу его самых приятных воспоминаний об Оксфорде. Даже процитировал Песнь царя Соломона: «Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей».

И все же сейчас она должна была бы проснуться в Калхэме.

На ступеньках внизу остальные делятся планами на триместр: неделя Летних восьмерок[68], пикники, прогулки и тому подобное. Генри зевает рядом. Он выглядит хмельным от недосыпа.

— Боже, как я устал, — улыбается он. — Напоминает Францию.

Марианна кивает, пристально вглядываясь в донышко своего стаканчика.

— А где сегодня Дора? Вы ведь всегда вместе.

— Она еще не вернулась, — тихо отвечает Марианна. — Но мы надеемся, что вернется.

Она знает, что Генри стал свидетелем странного поведения Доры и на лекции, и на выставке в галерее, однако в обоих случаях он проявил тактичность и сдержанность.

— Я могу только предположить, что у нее с Бейкером было что-то в прошлом? — говорит он негромко, и в его голосе слышится скорее озабоченность, чем простое любопытство. — В тренировочном лагере Чарльз вел себя как порядочный шалопай, но мне всегда казалось, что сердце у него доброе. Под конец он все свободное время проводил со своей возлюбленной и ее семьей. То есть как раз с Дорой, насколько я понимаю. Меня ей не представили. А еще у него была собака. Всюду ходила за ним по пятам…

— Дора думала, что он погиб, — поясняет Марианна. — До той лекции.

Генри удивленно смотрит на нее.

— Что?

— Я не должна говорить об этом, — говорит Марианна, глядя ему в глаза. — Это Дорины дела.

Как было бы замечательно, думает она, если бы он ее поцеловал. Она устала и немного пьяна, а он такой настоящий, из плоти и крови, и пахнет виски. Марианна вспоминает, как однажды — в День прекращения огня — с ней уже произошло подобное, и к чему это привело? Но шрамы Генри ее несколько успокаивают, вызывают доверие, хотя это кажется нелепым. Как будто он тоже чего-то лишен, как и она. Марианну не привлекает в других цельность или совершенство, совсем напротив. Она не хочет такого, не заслуживает. Жаль, что он никогда не узнает, какая она на самом деле.

— Не говорите никому, ладно? — добавляет она. — Я не должна была говорить вам, не знаю, зачем сказала. Мне просто грустно, что ее здесь нет.

— Не буду. — Генри качает головой, и челка падает ему на один глаз. — В любом случае сожалею, что так получилось.

— Генри Хэдли ужасно увлечен вами, Марианна, — говорит Отто после того, как они прощаются с мужчинами. — Я пригласила его с сестрой на чай, когда она приедет.

Марианна настораживается: нет ли в тоне подруги намека на раздражение? Но потом решает, что нет, так женщины ведут себя только в книгах. Отто не ревнует, она наслаждается, раскатывая полученную информацию, как тесто, и растягивая, как тонкий пласт для пирога.

— Вы когда-нибудь пекли пироги, Отто? — спрашивает Марианна.

— Ну нет, еще чего не хватало, на это есть кухарки. А я лучше буду заниматься уравнениями, чтобы уж точно никого не отравить.

Вернувшись в колледж, обессиленные и зевающие, они волокут свои велосипеды мимо привратницкой и как попало бросают у стойки. Никто не вспоминает, что нужно доложить о своем приходе. Марианна заставляет себя пойти в часовню с Беатрис, а Отто прямиком отправляется спать. Во время молитвы Марианна начинает дремать, и ей видятся смущающие душу картины: Генри целует ее в лоб. Когда она возвращается в свою комнату, Мод разжигает камин, но даже голову не поворачивает в знак приветствия. Марианна помнит, что надо бы снова написать Доре, но она никогда в жизни не чувствовала такой свинцовой тяжести во всем теле. Ночную рубашку она натягивает — задача не из легких — уже с закрытыми глазами.

Проспав весь день, Марианна просыпается вечером и не сразу понимает, где она. Шея затекла, руки и ноги налиты тяжестью, в висках стучит. Она с трудом поднимается на ноги, и ее тут же рвет желчью прямо в ладонь. Опираясь о стенку, она хочет зажечь свет, но это усилие дается ей не легче подъема в гору. Напуганная слабостью в ногах, Марианна решает пятиться спиной обратно к кровати, а потом подумывает, не лучше ли осесть на пол и добраться ползком. Пол кажется соблазнительным — чем больше под ней чего-то осязаемого, тем тверже ощущение реальности, — но все же она потихоньку, дюйм за дюймом, передвигает ноги к матрасу и падает на бок. Этот маневр отнимает у нее последние силы. Проходит какое-то время. Хочется воды, но добыть ее — слишком тяжкий труд. Проходит еще какое-то время. Вдалеке звенит колокол, звук шагов по тротуару за окном то нарастает, то затихает, луч света переползает по комнате все дальше, а она не может даже голову поднять так, чтобы ее не вырвало. Она вся мокрая. Ночная рубашка, волосы, простыни превратились в какую-то влажную пленку, облепившую ее со всех сторон. «Что со мной?» — спрашивает она свою мать, которую никогда не видела, которая как раз в ее возрасте умерла в луже маточной крови, пока сама Марианна хныкала на руках у кормилицы. Затем она видит в углу какого-то молодого человека в военной форме. На руках у него младенец. Она просит показать ей ребенка, но молодой человек качает головой, и тут вдруг оказывается, что Марианна лежит на полу. Ей очень холодно. По полу разлито содержимое ночного горшка. Запах фекалий, мочи и рвоты не дает уснуть. А еще хуже — непрекращающийся грохот и стоны. Она хочет позвать на помощь, но рот забит непонятно чем, и руки связаны.

В то время как британское правительство выделяет шесть ирландских графств, которые называет Северной Ирландией, по колледжу с пугающей быстротой распространяется инфлюэнца. Легкий, но неприятный штамм испанского гриппа проникает в Оксфорд с бородатым студентом Брасеноуза из Кента, который, сам о том не подозревая, передает его своему другу-скрипачу во время сольного концерта в часовне. Через несколько дней скрипач участвует в майских торжествах на мосту Магдален, где кашляет на всех подряд, включая длинношеюю первокурсницу из Сент-Хью, которая стоит между двумя подругами — очень высокой и очень маленькой. После этого все остальное — лишь дело времени.

Когда на следующий день Марианна не выходит к завтраку, а Мод жалуется, что дверь мисс Грей заперта изнутри на засов и она не может войти, Отто с Беатрис пробираются внутрь через незапертое окно. Запах аммиака, пота и поноса сбивает с ног, и на мгновение Отто снова переносится в Сомервиль, в санитарную.

Марианна лежит на полу спальни в луже собственных нечистот.

— Боже мой, боже мой! — восклицает Беатрис. — Она умерла?

— Нет, не умерла. Перестаньте, ради бога, — велит Отто, опускаясь на колени рядом с Марианной. — Самое главное — сбить температуру. Откройте окно.

Мертвенно-бледная Беатрис не двигается с места.

— Ну же! — подгоняет ее Отто, чувствуя, как противная сырость просачивается сквозь юбку к ногам.

Она берет с кровати подушку и подкладывает ее Марианне под голову.

— Если опасаетесь заразиться, держитесь подальше, — говорит Отто. — Я ухаживала за больными гриппом в Сомервиле. Мне ничего не сделается.

— Грипп?

— Думаю, да.

— Вчера об этом писали в «Оксфорд таймс». В Брасеноуз дела плохи, кажется.

Пульс у Марианны учащенный, но сильный. Она стонет, бормоча какие-то невнятные извинения.

— Не тратьте силы, Марианна, все в порядке, — отвечает Отто, подавляя подкатывающие к горлу рвотные позывы.

— Дайте мне стакан воды. Нет, не полный. О боже, Беатрис, вы такая умная, а в решительный момент от вас никакого толку.

Отто подносит стакан ко рту Марианны. Та пытается глотнуть, но вода скатывается с губ и льется по щеке на подушку. Вот он, ее кошмарный сон.

— Плохо. Я не знаю, что делать, Отто! Скажите же мне, что делать, — всхлипывает Беатрис.

— Сходите к казначею и узнайте, что происходит в колледже. Если Марианна такая не одна, то пусть позвонит в лазарет Рэдклиффа, попросит выдать всем маски, салфетки и как можно больше таблеток аспирина — сколько смогут выделить. У них должны остаться тонны после того, как закрыли офицерские отделения. Если дела совсем плохи, предложите ей, чтобы кто-нибудь написал объявления и расклеил их по всему колледжу. Мисс Брокетт служила сестрой милосердия, она знает, что писать.

Беатрис поворачивается, чтобы уйти.

— Подождите. Сначала помогите мне ее перенести, — просит Отто. — Марианна, мы вас умоем и перенесем в холл на то время, пока будем приводить пол в порядок. — Она поднимается на ноги. — Спаркс, беритесь за матрас.

Они снимают с кровати тонкий матрас вместе с постелью, перетаскивают его через Марианну и выволакивают в коридор. Отто и забыла, какая Беатрис сильная. Матрас складывается легко, будто лист бумаги, и тут же снова раскрывается, так что они охают от неожиданности и смеются. Отто набрасывает сверху полотенце.

Они поднимают Марианну с пола за подмышки. Пальцы Отто цепляются за мягкие волоски. От Марианны пышет жаром так, будто внутри у нее раскаленная печка. Ноги у нее слабые, голова болтается, но она открывает глаза. Подруги усаживают ее на полотенце и стаскивают через голову промокшую насквозь ночную рубашку.

— Нет, нет, нет… — стонет Марианна, хватаясь за нее.

— Тише. Вам надо отдохнуть, — говорит Отто.

Обнаженная Марианна снова падает на матрас. Лицо у нее раскрасневшееся, лихорадочное, губы побелели. Беатрис тем временем задергивает шторы на окне в холле.

Отто берет кувшин с водой из комнаты Марианны и посылает Беатрис на поиски Мод.

— Пусть принесет чистые простыни и новую подушку. И пол нужно вымыть. Вся комната провоняла, — говорит она вслед Беатрис. — Она должна быть на кухне.

Отто заглядывает в шкафчик над умывальником, где хранится Марианнина зубная щетка, и находит хлопчатобумажную гигиеническую салфетку. Окунув ее в кувшин, она опускается на колени рядом с подругой и протирает ей лицо и шею, смачивая волосы. От тяжелого дыхания Марианны по щеке струится тепло. Из открытого окна доносятся неразборчивые мужские голоса и грохот ящиков, падающих на тротуар. Отто полощет салфетку в кувшине, отжимает и утешает:

— Все будет хорошо, Марианна. Мне только нужно вас умыть. Вы этого не запомните, и, наверное, это к лучшему для нас обеих.

Она протирает выступающие ключицы Марианны, впадинки темной кожи под ними, а затем проходится от затылка к грудине. Склонившись над телом подруги, словно приготовленным для погребения, Отто невольно замечает, как оно отличается от ее собственного: ареолы темнее, грудь не такая упругая, кожа в веснушках и немного желтоватая. А потом видит странный узор и, отдернув руку, ощупывает салфетку, проверяя, не слишком ли острые у нее края. Но это не царапины, это растяжки. Одни — серебристо-голубые, блестящие, плоские; другие — маленькие, белые, зигзагообразные. В основном они сосредоточены внизу живота и напоминают лесной папоротник с острыми развернутыми листьями. Те, что на груди, больше похожи на следы от кошачьих коготков: редкие, тонкие, четкие. На теле Марианны иероглифами выписана безошибочно читающаяся история. Такие узоры показывала Отто Герти, желая ознакомить сестер с опасностями супружеской жизни, о которых она сама не знала до замужества.

Выходит, Марианна была беременна, вынашивала ребенка? Марианна?.. В это так трудно поверить, что Отто думает, уж не больна ли она сама, не галлюцинации ли у нее?

Почти не замечая грязи и дурного запаха, она осторожно обтирает подругу ниже пояса, смывает с ног коричневые разводы и переворачивает ее на живот, чтобы помыть сзади. Она ощущает причастность к чему-то более интимному, чем просто вид обнаженной Марианны. К тайне, которую нельзя доверить никому. Отто приносит из своей комнаты другой кувшин и салфетку и еще раз обтирает Марианне лицо. Влага мгновенно испаряется с раскрасневшейся кожи. Марианна бормочет невнятные извинения, но дальше идет что-то странное, что Отто уже не может разобрать. В нижнем ящике комода она находит простую ночную рубашку на смену и натягивает ее на Марианну.

Через какое-то время она слышит, как возвращается Беатрис вместе с Мод. Мод обвязывает лицо тряпкой и принимается обрабатывать комнату лизолом, мыть пол и опорожнять горшок.

— Больных не меньше дюжины, — сообщает Беатрис. — Близнецы, Нора, Айви, мисс Журден, мисс Кокс… Как Марианна?

— Лежит спокойно. Уже не такая горячая. Хотя аспирин не помешал бы.

— Я сейчас позвоню. — Беатрис задерживается рядом. — Отто, вы были… то есть…

— Убирайтесь отсюда, Спаркс, — говорит Отто, а затем, не поднимая глаз, протягивает Беатрис руку, которую та крепко сжимает. — А теперь вымойте руки, — добавляет она.

Когда Мод заканчивает свою работу и Марианна вновь уложена в постель, Отто стягивает с себя испачканную блузку и юбку и сворачивается калачиком в кресле рядом. У нее трясутся руки, отчаянно хочется курить, но сигарет с собой нет, поэтому она начинает считать в уме простые числа, пока пульс не перестает так сильно стучать в ушах.

Беатрис в точности выполняет все указания Отто: сама звонит в лазарет Рэдклиффа, распечатывает советы мисс Брокетт для тех, кто плохо себя чувствует, и расклеивает объявления на дверях всех туалетов и коридоров. Она — рядовой пехотинец под командой Отто.

К ужину в тот вечер она выходит голодная как волк, но все, на что можно рассчитывать, — кое-как сваренный суп с овощами и сэндвичи. События дня сказались на всем колледже.

— Мод говорит, слегло человек пятнадцать, включая четырех тьюторов, — докладывает она, опускаясь на стул рядом с Отто. — Служительницам велели не входить в комнаты.

— Но как же больные смогут сами о себе позаботиться? — рассуждает Отто, подперев подбородок рукой. Она не притронулась к своему сэндвичу, и вид у нее совершенно измученный. — Казначею нужно что-то делать с этим.

Ада Берд, крепко сбитая третьекурсница, сидящая напротив, поднимает взгляд.

— Мы присматриваем за подругой по очереди. В прошлом году мы обе болели гриппом, и это было просто ужасно. Я попросила казначея позвонить ее родителям. Думаю, ей будет лучше дома.

— Мисс Журден очень плоха, — подает голос Патриция Клаф с края стола. Она все еще сторонится Отто и всегда старается сесть как можно дальше от нее. — Я слышала, она в больнице.

Девушки продолжают жевать в угрюмом молчании. Одна из них, за другим столом, заходится в долгом приступе кашля и выбегает из столовой, сгорбившись и зажав рот руками.

— Две студентки из Леди-Маргарет-холла умерли в восемнадцатом году, — говорит Ада Берд, наливая воды в стакан Беатрис. — Тогда все было гораздо страшнее. Нам еще повезло, могло быть хуже.

— Повезло, значит? — переспрашивает Отто, впрочем, довольно беззлобно. — Что-то я совсем не чувствую себя счастливицей. Мне кажется, мы уже достаточно натерпелись.

Весь стол кивает в знак согласия, потому что это правда. Беатрис внезапно понимает, что вот уже лет десять, не меньше, постоянно находится в гуще какой-нибудь битвы.

Отто придвигает свою тарелку к Беатрис и встает.

— Пойду проведаю Марианну.

Жуя ее сэндвич, Беатрис вспоминает, как работала в ЖСПС и как ей не дали работу, которую она хотела, — рассыльной на мотоцикле (пожалуй, и к лучшему), а дали ту, для которой она подходила лучше всего, — административную. Нужно опираться на свои сильные стороны. Эта мысль ее приободряет. Надо бы почитать какую-нибудь книгу о первой помощи. Тогда в следующий раз от нее будет больше пользы.

Беатрис идет в комнату отдыха и пишет письмо Доре: та ведь наверняка захочет узнать о болезни Марианны. Потом торопливо нацарапывает записку Генри в Крайст-Черч, вспомнив, как тесно он общался с Марианной в день майских торжеств. Затем — записку Урсуле: отменяет их завтрашний совместный обед и спрашивает, не добрался ли грипп до Сомервиля. Обе записки она бросает в ящик «голубиной почты», а письмо для Доры отвозит в почтовое отделение на Норт-Парад — как раз к последнему сбору корреспонденции.

К счастью, их опасения по поводу распространения эпидемии оказываются беспочвенными, что наводит Беатрис на мысль: не вечное ли это наследие войны, не будет ли теперь ее поколение в любой ситуации ожидать худшего? Вспышка гриппа быстро отступает, и никто не слег надолго — кроме мисс Журден.

Когда Марианна просыпается на следующее утро, температура у нее уже не такая высокая, но она жалуется на головную боль и тошноту. Она не помнит, как ее нашли на полу в таком состоянии, и просит Беатрис дать ей медальон, лежащий на прикроватной тумбочке с обернутой вокруг него цепочкой. Отто замечает, что в комнате пахнет больничной палатой, но Марианна ничего такого не чувствует. Когда она снова засыпает, Беатрис возвращается к себе и отчаянно, до изнеможения рыдает в подушку.

На следующий день Марианна съедает небольшой тост, и Мод наполняет для нее металлическую ванну. Генри присылает букет сирени и записку, в которой сообщает, что он совершенно здоров, и желает скорейшего выздоровления Марианне. Марианна выглядит слегка взволнованной, и Отто, как обычно, подтрунивает над ней. Позже, когда больная уже может сидеть в постели, Беатрис читает ей статьи из нового политического еженедельника «Время и прилив». Отто говорит, что это гарантированно введет в ступор кого угодно, и убегает за граммофоном.

Марианна просит Беатрис подать ей расческу.

— Я не наговорила какой-нибудь чепухи, пока болела? — спрашивает она, проводя щеткой по волосам. Зубчики оставляют красные следы на бледной шее.

— Вы что-то говорили о своей маме, — отвечает Беатрис. — Но с вами почти все время была Отто.

Однако Отто Марианна ни о чем не спрашивает. Вместо этого они, сидя в маленькой тесной комнатке, спорят о том, не лучше ли Марианне уехать домой в Калхэм до тех пор, пока она не окрепнет.

— Я попрошу у тети авто и отвезу вас, — говорит Отто. — Вы ведь в эти выходные так или иначе поехали бы домой.

Марианна смотрит мимо нее в окно.

— Нельзя так рисковать. Я могу их заразить.

Беатрис думает о своей постели в Блумсбери, о бульонах и молочных пудингах, которые готовила кухарка, когда самой Беатрис нездоровилось.

— Дома о вас лучше позаботятся, — соглашается она.

Серые глаза Марианны блестят.

— Простите, что наделала вам хлопот.

— Не говорите глупостей, — отвечает Отто, поправляя прическу перед зеркалом над камином. — Оставайтесь, если хотите, а я так твердо намерена убраться отсюда. — Она открывает дверь и бросает через плечо уже из коридора: — Кстати, я могу навестить Дору.

В День прекращения огня звон колоколов церкви Святой Марии с утра разносится по Калхэму и окрестным полям. Марианна идет по гравийной дорожке от пасторского дома к колокольне — полюбоваться на работу звонарей: ей всегда нравилось, как они ритмично натягивают и отпускают веревки. Сегодня эта работа кажется не бременем, а отрадой. Мужчины сменяют друг друга, чтобы подкрепиться сэндвичами и бутылочкой пива. Они машут Марианне в знак приветствия, как все последние восемнадцать лет. Дочь викария, сирота, оставшаяся без матери. Один из звонарей посылает ей воздушный поцелуй. Как будто на дворе не пасмурный понедельник, а рождественское утро. Обычные правила этикета, кажется, перестали действовать в день окончания войны, который положил конец и всем войнам на земле.

Это напоминает Марианне сцену из «Как вам это понравится»[69], когда аристократы покидают королевский двор. Они принимают свое изгнание как праздник, говорят, что в лесу нет часов, и никого не пугает свирепый вой зимнего ветра. Старый герцог уверяет, что это лучше политики и придворных дрязг, однако при первой же возможности возвращается ко двору. Не может устоять перед соблазном руководить, управлять. Так что, как подозревает Марианна, будут когда-нибудь и другие войны.

Потом отец идет ужинать к соседу, а Марианна от приглашения отказывается: компания двух вдовцов, дымящих трубками, — не столько праздник, сколько наказание. Ее ближайшие подруги, две веселые сестрицы лет тридцати, живущие вместе, тоже заняты: навещают племянников и племянниц. Полумесяц светит ярко, небо чистое, и Марианна пользуется возможностью побродить по деревне, закутавшись в отцовское пальто и надев фетровую шляпу. Ей кажется, что даже маленькие обитатели норок в каменных стенах и живых изгородях из боярышника сейчас наверняка не спят и наблюдают за странным поведением окружающего их человеческого мира. Из окон домов, обычно затемненных, льется густой, как патока, свет, и Марианна воображает, что там, за окнами, танцуют. Дальше, в «Конской голове», слышатся дребезжащий звон стаканов и фортепианные аккорды. Местные жители в кепках и перчатках вышли со своей выпивкой на деревенскую площадь и сгрудились вокруг костра. Ржавые хлопья пепла пляшут в ночном небе. Где-то над Абингдоном вспыхивают недолговечными звездочками фейерверки. Марианна останавливается и смотрит в небо, стараясь запомнить все увиденное, чтобы передать потомкам, но почему-то не может ничего удержать в памяти.

Повинуясь какому-то внезапному порыву, она обходит площадь и сворачивает на старую тропинку, ведущую сквозь дряхлую живую изгородь и затем вдоль берега реки, к средневековому мосту. В такую ночь ей ничего не страшно. Она радуется шуршанию мокрой травы по подолу пальто, с удовольствием вдыхает аромат влажного суглинка и крепкий запах Темзы. При лунном свете мало что можно разглядеть, зато хорошо слышна ночная жизнь. Совы ухают, словно подавая сигналы о приближении Марианны. Какие-то мелкие зверушки — должно быть, крысы или мыши — шныряют в подлеске. Река шумит и журчит не умолкая, несется через поля и деревни, сквозь гальку, водоросли и плотины, пересекает Лондон и вливается в море. Множество притоков соединяются вместе, каждая капля вносит свой вклад в безудержный напор — так же из солдат складывается армия, а из слов книга. А какой вклад вносит она, Марианна? В свою семью из двух человек, в деревню, в приход? Она верит, что должна быть частью чего-то большего. В конце концов, плыть по течению всегда проще.

Наконец она выходит на полянку под ивой, где тропинка расширяется. Летом влюбленные устраивают здесь пикники в тени нависающих ветвей. В июне и июле распускают свои крошечные фиолетовые крылышки болотные орхидеи, и Марианна помнит, как в детстве рисовала их, сердито отмахиваясь от мошек и потирая изжаленные крапивой ноги. Но сейчас, в темноте, шум воды кажется непривычно громким. Марианна не прочь бы как-нибудь отделаться от него, но этот звук так же неизбежен, как время, как старение, как движение крови в организме. Неподвижность и безмолвие — вот что пугает.

Теперь, когда война окончена, а ей уже исполнилось восемнадцать, она намерена отправиться вверх по течению этой реки. Отец сам занимается с ней античной литературой, и на будущий год она будет держать экзамены в женские колледжи Оксфорда. Говорят, лучший из них — Сомервиль, но ее крестная имеет влияние в другом. Времена меняются. Женщины старше тридцати лет, владеющие собственностью, получили право голоса и уже через несколько недель смогут этим правом воспользоваться. Теперь, когда войне пришел конец, мир непременно ждет исцеление и возрождение.

Из темноты на тропинке с другой стороны появляется какая-то фигура и, запинаясь, выходит на поляну. Марианна вздрагивает, но не пугается. Видно, что этот человек не подстерегает ее. Через тропинку между ними пролетает летучая мышь. Он молод, небрит, слегка растрепан, с тоскливым взглядом черных глаз. Еле заметно они кивают друг другу в лунном свете. Он подходит и стоит рядом, глядя на воду. Парень одет в военную форму — Марианна различает ее в темноте, — от него пахнет табаком и по́том. Кажется, они вместе учились в деревенской школе. Он отхлебывает из стеклянной бутылки, а затем протягивает ее Марианне. Ей кажется невежливым не отметить с солдатом такой день, как сегодня, поэтому она прикладывает к губам холодное стеклянное горлышко и делает глоток. Горло обжигает, хочется выплюнуть все, но она сдерживается. Марианна не знает, что это, — может, бренди, может, виски. Она отпивает еще, закашливается и возвращает бутылку. Теперь ей вспоминается, что парня зовут Том и что как-то раз учитель высек его розгой.

Они еще какое-то время стоят, слушая неумолчный звон колоколов, и передают бутылку друг другу, соприкасаясь кончиками пальцев. Так проходит, может быть, три минуты, а может, тридцать — Марианна не знает. Они не говорят ни слова, но она понимает, что Том плачет. Его всхлипы отдаются у нее в груди, в горле першит от его слез, и плечи вздрагивают вместе с его плечами. Это длится и длится, смешиваясь с какофонией реки, и наконец Марианна чувствует, что больше не в силах это выносить.

— Все кончилось, — говорит она.

Она подходит к нему вплотную, лицом к лицу, и кладет руки ему на плечи, как это делает отец, когда хочет сказать что-то важное. Том шагает ближе, прижимается щекой к ее пальто, и она принимает на себя всю его тяжесть. Гладит его по голове, как маленького, бормочет какие-то утешительные глупости. Они жмутся друг к другу в темноте, колокола звонят, река плещется, сердца бьются учащенно, словно они оба внезапно поняли, что остались единственными живыми людьми на земле. Он тянется губами к ее лицу, ищет ее губы. Влажный рот скользит по ее подбородку, целует сначала нежно, затем настойчиво. Язык тычется в ее язык, двигаясь в такт песне реки. Оказывается, ее тело знает, как нужно реагировать: спиртное раскрепостило ее. Они сплетаются, опускаются на землю, и Марианна снимает с себя одежду слой за слоем, будто это самое естественное дело на свете — лежать среди листьев, веток и жуков, отыскивая путь друг к другу.

На следующий день словно бы ничего и не было: вторник как вторник. Колокола звонят каждый час; деревня тихая, усталая. Отец возвращается к наставлению скорбящих матерей, а Марианна — к своим занятиям. Она пытается вспомнить все, что произошло, мгновение за мгновением, но в памяти всплывают лишь короткие вспышки: приступы желания и тошноты. Она не помнит, как шла домой — одна или с провожатым? Белье у нее в крови, и она споласкивает его в раковине для мытья посуды. Перед обедом ей мерещится, будто она видит его, слоняющегося у церковных ворот, и она прячется наверху, в своей комнате, до самого вечера. Но она знает: демобилизации еще не было. Он, должно быть, в отпуске, скоро уедет.

За несколько недель до Рождества до Марианны доходит слух, что Том лежит в оксфордской больнице с пневмонией. Занятая подготовкой рождественских служб и встречи Рождества в пасторском доме, она старается забыть все, что произошло в ту ночь. В первый день 1919 года она открывает новый календарь, хочет отметить дни до следующего цикла и тут понимает, что месячных у нее не было с октября. Она знает, что это значит. Внутри у нее завелся паразит, который станет высасывать из нее энергию и самоуважение, разрушит ее планы учиться в Оксфорде. И в то же время она чувствует облегчение от мысли, что отныне они с отцом больше не будут всем друг для друга. Словно ее приняли в оркестр, она взяла ноты и поняла, что знает мелодию. Теперь она — «часть чего-то большего».

Под белым январским небом Марианна садится на поезд до Оксфорда и ходит по всем военным госпиталям, расспрашивая о Томе. Его нет ни в Сомервиле — там лежат офицеры, — ни в Новом колледже, ни в Экзаменационных школах. Наконец она находит его в лазарете Рэдклиффа — в тяжелом состоянии, с осложнениями: сердце слабое, прогноз неблагоприятный. Его растерявшаяся мать позволяет дочери викария сидеть вместе с ней у постели, слушает, как эта странная, книжная, выросшая без матери девушка говорит, что хочет выйти замуж за ее мальчика, недоумевает, зачем образованной женщине понадобился сын работника с фермы, которому и жить-то осталось едва ли месяц, и опасается, что ее Том, который был так озлоблен в свой последний приезд домой, взял Марианну силой.

— Пожалуйста, знайте: он не сделал ничего плохого, — говорит Марианна. — Но нужно сделать все как положено — ради ребенка. Ради всех нас. Если здесь есть капеллан, я попрошу его получить специальное разрешение.

— Ты хочешь жениться на мисс Грей, Том? — спрашивает мать, когда сын ненадолго приходит в себя.

— Что? — не понимает он.

Щеки у него ввалились, но в плечах он шире, чем помнит Марианна, а глаза все те же — темные, грустные. Ее присутствия он не замечает.

— Мисс Грей говорит, что у нее будет ребенок. Что вам нужно пожениться как можно скорее.

Он кивает, избегая смотреть матери в глаза.

— Не знаю. Как скажешь.

— Тогда я смогу видеть ребенка и буду ухаживать за ним, пока ты не поправишься.

Момент, когда приходится рассказывать отцу, — худший в жизни Марианны. Отец всегда был ее защитником. Он разделял ее мечты: изучать в Оксфорде английский и классическую литературу, идти по стопам великих. Он обращается к Богу за наставлением и приходит к выводу: что бы ни случилось с Марианной в ночь прекращения огня (он не знает, что именно) — это их общая ответственность. Он в ужасе от мысли, что может потерять ее при родах, как когда-то потерял жену, но теперь уже поздно что-то предпринимать. Он винит себя за то, что держал ее в неведении относительно планирования семьи и способности мужчин брать свое, когда хотят. Но Марианна уже прошла через разочарование, стыд, отвращение и гнев — всего этого хватит на них обоих. Ни к чему стыдить ее еще больше.

Восемнадцатого января 1919 года, в день, когда на набережной Орсе официально открывается Парижская мирная конференция, мисс Марианна Грей становится миссис Томас Уорд. Брак заключается у больничной койки жениха в присутствии обоих родителей. Невеста надевает свой лучший воскресный наряд и тоненькое золотое колечко матери.

Через два дня Марианна Уорд становится вдовой.

До Беркхэмстеда — сорок миль через Уитли, Тейм и Чилтернские холмы. Беатрис никогда не проводила столько времени в автомобиле и теперь обнаруживает, что с тошнотой вполне можно справиться, если смотреть на открывающиеся виды и не вдыхать горячий пар, клубящийся вокруг ее неудобно поджатых ног. Как-то раз ее укачало на пароме в Кале — ощущения в желудке были те же самые.

— Чекерс-Корт вон там. — Отто машет рукой в сторону острого зеленого хребта с небольшим белым памятником на вершине. Автомобиль, новенький «Кроссли», ослепительно сверкающий на солнце, сворачивает влево. — Леди Ли — мамина подруга.

Беатрис слышала о Чекерсе. «Таймс» без конца писала об этом подарке стране. Благодаря завещанию семьи Ли премьер-министры вроде Ллойд-Джорджа, не имеющие собственных поместий, получили дом, где теперь могут развлекать таких, как Вудро Вильсон[70].

— Детей они не завели, некому было наследство оставить, — кричит Отто, перекрывая шум мотора.

Беатрис думает: не символизирует ли Чекерс гибель «правящих классов»? Но говорить об этом ей не хочется. Отто живет в мире, который ей самой кажется совершенно обычным, в мире, переживающем совсем другие кризисы, нежели остальная часть населения. Когда во время пасхальных каникул они вместе обедали в «Ритце», у Беатрис возникло ощущение, будто она отправилась в экспедицию в чужую страну. Отто представила ее такому количеству графов и других титулованных особ, что Беатрис была вынуждена выпить пять бокалов шампанского и по возвращении домой сразу же лечь в постель. Сегодня Отто, такая эффектная в темных очках и белом шифоновом шарфе, уверенно восседает за рулем тетиного автомобиля. Беатрис не знает, ощущает ли она вообще эти постоянные толчки и рывки.

Через несколько миль возникает еще одна длинная дорога, наполовину скрытая деревьями.

— Халтон-Хаус, — кричит Отто, улыбаясь и помахивая рукой охранникам у будки. — В конце войны его продал королевским ВВС племянник, который получил имение в наследство.

Беатрис кивает. Половина зада у нее онемела, а другая мучительно болит. К тому времени, как они въезжают в Хартфордшир, она уже прикидывает, что бы подложить под него на обратном пути. Она старается сосредоточиться на пейзаже: меловых холмах, усеянных старомодными деревнями и рыночными городками. В Тринге рядом с машиной бежит группа визжащих мальчишек с палками вместо ружей. Центр городка состоит из нескольких магазинов и церкви, сооруженной, кажется, целиком из кремня.

— Вот это вход в Тринг-парк, владение Ротшильдов, — показывает Отто через дорогу.

«Кроссли» дребезжит на выбоинах.

— Я не слышу! Чье владение?

— Уолтера Ротшильда! — кричит Отто. — Он держит в парке эму и кенгуру и ездит в карете, запряженной зебрами.

— Лорд Ротшильд из Декларации Бальфура[71]? Который хотел создать государство для евреев?

Отто смотрит непонимающе.

— Вам лучше знать. Я слышала, он ездит верхом на гигантских черепахах.

Она отпускает руль и делает руками такие движения, будто держит поводья.

Беатрис смеется, несмотря на боль в пояснице.

— Вам бы билеты продавать на этот тур, Отто, — говорит она, поднимая лицо к бескрайнему лазурному небу.

Прибыв в Беркхэмстед ближе к вечеру, они видят перед собой широкую центральную улицу, на которой почти нет пешеходов и автомобилей. Указатели ведут их на станцию мимо школы с пансионом, выстроенным в стиле Тюдоров, а потом — через сверкающий канал. Беатрис выскакивает из машины, чтобы спросить дорогу у начальника станции. Их путешествие продолжается вокруг развалин замка Мотт-энд-Бейли и вверх по холму в сторону общественных земель. Дора живет в доме под названием «Фэйрвью» на окраине поместья Эшридж. Свернув в несколько тупиков, они наконец находят нужное здание и выезжают на гравийную дорожку. Дом выглядит так, словно его построили в последнее десятилетие: низкие черепичные крыши, огромные кирпичные трубы, окна с решетками и тюдоровские балки.

Дора выходит из затененных дверей и обнимает подруг.

— Вы получили телеграмму? — спрашивает Отто, раскрывая ей объятия. — Мы приехали, чтобы увезти вас обратно.

— Мисс Финч сказала, что вы сдали экзамен, — говорит Беатрис, кое-как ковыляя к двери и осматриваясь. — Тут так много зелени.

Дора улыбается. Выглядит она лучше, чем когда они видели ее в последний раз: посвежевшая, порозовевшая.

— Заходите, — приглашает она, — я принесу вам чай. — Рассказывайте, как поживает Марианна?

— Хорошо, у нее все хорошо. Она жалела, что не может поехать с нами, но ей нужно побывать дома. — Отто берет Дору за руку. — А теперь скажите, что вы думаете о новом образе Беатрис? Мы ходили за покупками в Лондоне. Она не напоминает вам Рэдклифф Холл[72]?

Беатрис горделиво приосанивается, пока Дора восхищается ее новым образом: коротко остриженные волосы, прямая черная юбка, простая белая блузка и мужской твидовый пиджак.

Они сидят на кирпичной террасе и наблюдают за белками, которые гоняются друг за другом по огромной иве.

— «Под деревом зеленым»[73], — говорит Беатрис, довольная собой.

Дора смеется.

— Я знала, что кто-то из вас это скажет.

— А где же грозные родители? — спрашивает Отто.

— Отец только через несколько часов придет из типографии, а мама с мальчиками в теннисном клубе. На какое-то время мы в безопасности.

Горничная приносит чай и свежие булочки. В саду буйно цветут бордюры из люпинов, дельфиниумов и агапантусов. Вдоль каменной балюстрады вьются глицинии. Дом Доры настолько безупречен, что Беатрис боится к чему-то прикоснуться, хотя для нее неожиданно видеть, как повлияло движение «Искусство и ремесла» на дизайн новых домов так далеко от Лондона. Она вспоминает вечный беспорядок в тесном викторианском особняке своих родителей в Блумсбери и начинает думать о том, чем они сейчас заняты. Беатрис не может представить себе жизнь в лесу, где из всех звуков слышнее всего пение птиц, а земля пахнет чем-то древним, доисторическим. Играющие белки похожи на котят. Надо будет рассказать Марианне, думает она.

Над головой в безоблачном небе проплывает дирижабль — гигантское белое семечко.

— Я их уже несколько месяцев не видела, — говорит Беатрис.

Они смотрят вверх, запрокинув головы.

— Он летит на станцию в Кардингтоне. Ее скоро закроют. Спроса нет, — поясняет Дора. — Неподалеку отсюда один солдат сбил «Цепп», и ему вручили Крест Виктории. Мы как раз на пути у самолетов, летящих с Северного моря. Раньше они летали вдоль железнодорожной ветки, по которой везли бомбы в Лондон. Меня до сих пор бросает в дрожь, когда их вижу.

Беатрис потирает шею.

— Меня тоже. Хотя в Лондоне главным ужасом были «Готы»[74].

— Папа как-то раз летал в Париж на дирижабле, — говорит Отто. — Потом говорил, что это был самый безумный поступок в его жизни после женитьбы на маме.

Над столом жужжит оса. Отто стягивает с шеи шарф и раздраженно отмахивается им. В природе наступает миг затишья, и девушки тоже умолкают.

Прерывает паузу Отто:

— Так в чем же дело, Дора, что происходит? Почему вы не вернулись? Это из-за ваших родителей?

Дора вздыхает и теребит мочку.

— Самой не верится, что я так говорю, но дело не в них. Конечно, письмо от мисс Журден их не порадовало, но они не помешали бы мне вернуться. — Она расставляет фарфоровые чашки и наливает всем чая. — Мама отнеслась к этому с удивительным пониманием. Она не очень-то верит в женский разум, так что мой проваленный экзамен ее мало задел. — Дора протяжно вздыхает. — И она даже убедила отца, что мне лучше доучиться, просто на случай, если Фрэнк сделает мне предложение. То, что он был другом Джорджа, только укрепило в ней это желание.

— Боже мой, — отзывается Беатрис.

— Мисс Журден была очень великодушна и почти ничего не написала о нарушении правил. Отец не раз получал из Джезуса письма о Джордже в том же духе, поэтому не сильно сердился. Похоже, он воспринимает это как оксфордский ритуал посвящения. И он уже не так вспыльчив, как до войны. Даже напротив, он сделался довольно мягким и сентиментальным, после того как Джордж… — Дора сплетает пальцы на затылке. — Пока вы не спросили — о Чарльзе они не знают.

Отто взмахивает в воздухе булочкой.

— Можно я съем? Умираю от голода. А вы продолжайте.

— Мисс Журден не упомянула об этом в письме, что было очень мило с ее стороны. Да и какой смысл говорить с ними об этом? Ничего хорошего из этого не выйдет. — Дора делает два глотка из чашки и смотрит в сад. — Беда скорее в том, что Оксфорд потерял для меня свое очарование.

— Ох, какая жалость, — неуверенно произносит Беатрис. Она не в силах представить себе такое.

Дора наливает еще чая, и они пьют молча. В саду за деревьями слышатся шелест и воркование.

— Дело не только в Чарльзе. Я чувствую себя так, будто сваляла ужасного дурака. Мне кажется, я оказалась там по ошибке. Я же из тех девушек, которых мисс Журден терпеть не может. Из тех, которые смотрят на Оксфорд как на пансион для девиц. Я чувствую, что меня не хотят видеть в этом колледже.

Беатрис вцепляется зубами в булочку, намазанную джемом и сливками. Оса возвращается и начинает донимать их с удвоенной силой. Беатрис отмахивается от нее салфеткой.

— Мы скучаем по вас и хотим вас видеть, а мы и есть колледж. Без студенток никакого колледжа нет. И мисс Финч тоже постоянно спрашивает о вас.

— Ну будет вам, Гринвуд, — говорит Отто, слизывая крошки с запястья.

Дора переводит взгляд с одной на другую.

— Я хочу вернуться и попытаться еще раз, но там всюду Чарльз, — вздыхает она. — Как будто он мне все испортил.

Она отворачивается.

Сорока проносится над лужайкой и исчезает в кронах деревьев.

— К тому же он, кажется, передумал.

Отто вскидывает голову.

— Что?

— Он написал, что хочет увидеться со мной, поговорить.

Беатрис не верит своим ушам.

— Боже! И что вы будете делать?

— Не знаю.

В доме хлопает тяжелая дверь. По длинному коридору разносятся детские крики и звук шагов.

— Пойдемте прогуляемся, — предлагает Дора, торопливо поднимаясь. — Допивайте. Если близнецы нас увидят, то покоя не дадут.

Дора ведет их вниз по широким каменным ступеням, через лужайку, по узким тропинкам, окаймленным зарослями высоченного папоротника. Звонкие голоса детей вскоре затихают, а их сестра продолжает шагать вперед по сухой грунтовой дорожке.

Фэйрвью стоит на склоне холма. В полумиле ниже, на полоске воды цвета ила, Отто видит маленькие красные кораблики. Одни пыхтят и выпускают дым, другие двигаются благодаря конной тяге — их волокут на буксире громадные лошади. Беркхэмстед — любопытное старомодное местечко со средневековым замком, полем для гольфа и школой, но больше ничего примечательного Отто тут не находит. Оказывается, Дорин отец владеет фабрикой в соседнем городке. Что это за фабрика, Отто понятия не имеет, а ведь она знакома с Дорой уже почти восемь месяцев — должна бы знать. Надо спросить у Беатрис.

Дора ведет их прочь от Фэйрвью по лесной тропинке, которая пересекает дорогу и выходит на меловой склон. Поросшая травой земля изрыта неглубокими канавами. Под деревьями сложены груды камней, мешки с песком и разбитые бочки.

— Что это здесь такое было? — спрашивает Беатрис.

— Тренировочные окопы. Большую часть уже засыпали, — поясняет Дора. — Но этот участок линии фронта оставили для потомков. Вот по нему и пойдем.

Отто вспоминает, что Беркхэмстед всю войну был гарнизоном. Выходит, Дора жила среди здоровых офицеров до того, как они отправились во Францию, а потом, после их возвращения, среди изувеченных. До сих пор она никогда не задумывалась об этом.

Девушки помогают друг другу спуститься в траншею по мешкам с песком.

— Вот здесь я впервые поцеловала Чарльза, — говорит Дора, ведя их за собой по скрипучим доскам. — Я думала, у меня вот-вот начнется своя жизнь, в которой важно будет лишь то, что на мне надето, как выглядят другие и выйду ли я замуж. Какая же я была дура! Я была благодарна войне за то, что она привела его к моему порогу, понимаете? Разве это не чудовищно?

Беатрис, идущая за ней, замечает:

— Вы ужасно строги к себе, дорогая.

Отто видит перед собой лишь широкие плечи Беатрис, но выглядывает из-за ее спины и кричит Доре:

— Важно то, что вы делаете сейчас!

Она размышляет, не относится ли это и к Марианне. Отто пока не говорила с ней о растяжках, хотя чувствует, что должна. С тех пор между ними ощущается неловкость. Отто не перестает удивляться тому, что совершенно невероятные люди живут рядом, сохраняя свои ужасные тайны. В конце концов, правда — это всего лишь абстрактное понятие, рассуждает она. У каждого она своя.

Сорняки пробиваются между досками и цепляются за юбки, но девушки идут гуськом дальше. Время от времени они минуют заросшие землянки, которые облюбовали местные ребятишки. Местами траншея становится такой широкой и глубокой, что и лошадь поместилась бы, а местами сужается, и боковые стенки нависают прямо над ними. При мысли о том, что произошло во Франции, невозможно не впасть в сумрачное настроение, и подруги минут пять-десять молчат. Доски, серые от засохших отпечатков обуви, поскрипывают под ногами. Наконец они доходят до конца главной траншеи и выбираются на край поля для гольфа.

Отто прикуривает две сигареты и протягивает одну Доре.

— Не понимаю, неужели вам охота сидеть в гостиной и разливать чай гостям, когда можно кататься на велосипеде по Оксфорду под дождем в дурацкой шерстяной шапочке?

Дора глубоко вздыхает.

— Я скучаю по этому.

Они останавливаются в тени серебристой березы, кора у которой отслаивается кусочками обожженной бумаги.

Отто чувствует внезапно навалившуюся усталость.

— Боже, я вся в поту. Как вы можете носить этот тяжеленный пиджак, Спаркс? — обращается она к раскрасневшейся Беатрис и переводит взгляд на Дору. — Вы должны знать, что дела становятся лучше, Дора, — говорит она. — Мужчины привыкают к нам. Правила уже не такие строгие. Мисс Журден нет в колледже, а Кирби отлично справляется. Женские колледжи вместе работают над финансированием. У нас скоро все наладится, правда… И еще, — добавляет Отто с ухмылкой, — угадайте, кто баллотируется в президенты студенческого совета.

Дора поворачивается к Беатрис:

— Рада за вас.

— Я, может, и сама буду баллотироваться, чтобы было повеселее, — хмыкает Отто. — А, и еще: одну идиотку из Сомервиля поймали, когда она лезла через забор в три часа ночи. Ее какой-то парень подсадил, представляете? Об этом написали в «Дэйли мэйл», и теперь ее исключили из колледжа на два триместра за «подрыв репутации». Конечно, кто-то скажет, что отчисление на два триместра из Сомервиля — это не наказание, а награда.

— Будьте осторожнее, Отто, — улыбается Дора.

Беатрис принимает самодовольный вид.

— Вам будет приятно узнать, что она уже сто лет никуда не бегает.

— Я пришла к выводу, что мне нравится моя жизнь в Сент-Хью, — поясняет Отто. — И я не доставлю Журден или Кирби удовольствия оборвать ее раньше времени.

Они на мгновение замирают, наблюдая за тем, как бьется на дереве пара голубей.

Отто толкает Дору локтем под ребра.

— Как вы вообще сдали этот чертов экзамен?

Дора отряхивает пыль с юбки.

— Ну, я поругалась с мамой из-за прически. Заперлась на пять дней в своей комнате. И мне ничего не оставалось, как отыскать старые школьные конспекты и решать квадратные уравнения.

— Браво! — одобряет Беатрис, снимая пиджак и неловко перекидывая его через руку.

— Стрижка у вас определенно не такая кривая, как во время нашей последней встречи, — замечает Отто.

— Мама плакала из-за этого, а это ведь даже не ее волосы. Пришлось пойти и подровнять.

— А здорово подстригли. — Отто выдувает одно колечко дыма в другое. По спине у нее стекает струйка пота. — Может, пойдем допьем чай? Спаркс нужно кормить каждый час, вы же знаете, а у меня ноги подкашиваются.

Дора неумело затаптывает окурок в траве.

— Удивительно, что мне удалось затащить вас так далеко, — смеется она. — На обратном пути я хочу вам кое-что показать.

Они идут к дому, огибая поле для гольфа и останавливаясь, чтобы посмотреть на жаворонков, которые носятся и кружат над гнездами, спрятанными в укромных местах на поляне. Белая тропинка протоптана в меловой насыпи, поросшей высокими травами и низкими колючими кустами, которые так и норовят зацепиться за чулки Отто. Она идет за Дорой, осторожно пробираясь сквозь заросли маков, маргариток и земляники, стелющейся по лугу. Иногда над высокими травами зависают стрекозы с бирюзовыми грудками, напоминающими нанизанные на нитку стеклянные бусины.

— Красиво, — говорит Беатрис.

К ее удивлению, Отто не находит что возразить.

— Владелец поля умер в марте, не оставив наследников, так что земли собираются разделить на части и продать, — поясняет Дора. — Может быть, на будущий год тут построят дома.

Наконец Дора останавливается у подножия мелового склона.

— Где-то здесь, — говорит она сама себе, уставившись вниз. Затем наклоняется и разглядывает крепкий стебель высотой дюймов в пять. — Вот!

На стебле — два крошечных сиреневых цветочка и бутон на верхушке. Растение жесткое, не такое, как шелковистые травы вокруг, и не гнется под ветром.

— Это то, что я думаю? — спрашивает Беатрис, осторожно опускаясь на колени. — Ой, Дора, она гораздо меньше, чем я представляла. Такая хрупкая…. Видите, Отто, эта коричневая мохнатая губа похожа на пчелку, а три фиолетовых чашелистика — на ее крылышки.

— Потрясающе, — отзывается Отто, разглядывая свои ногти.

Дора приседает. На солнце ее щеки покрылись веснушками. Ей идет.

— Почти расцвела. Еще неделя или около — и будет в полном цвету, — говорит она.

— И из-за чего столько суеты? — спрашивает Отто, доставая портсигар.

— Пчелиные орхидеи очень редкие и хитроумные, — отвечает Беатрис. — Они приманивают самцов пчел, чтобы те приносили на них пыльцу. Это такая сексуальная хитрость.

Макушку Отто припекают лучи предвечернего солнца. Абрикосовый оттенок пейзажа напоминает ей о юге Франции. Беатрис достает из кармана блокнот и начинает делать наброски.

Дора поднимается на ноги.

— Самое интересное, что наши английские пчелы не хотят опылять этот цветок, поэтому растение эволюционировало и научилось самоопыляться. Ему больше не нужно привлекать пчел-самцов.

— Выходит, пчелиные орхидеи — независимые женщины, — говорит Отто.

— Именно, — смеется Дора.

— А вы знаете, что слово «орхидея» происходит от греческого слова, означающего «яички», потому что их клубни похожи сами знаете на что, — хихикает Беатрис. — Вот почему операция по удалению яичек называется орхиэктомией.

— А на староанглийском орхидеи называются ballockwart! — добавляет Дора. — Бородавки на яичках!

Беатрис неприлично фыркает.

— Спасибо вам обеим. — Отто закатывает глаза. — Но если бы мне потребовалась лекция по этимологии, я поступила бы на английское отделение. Пора идти собирать Дорины вещи.

Дора вздыхает.

— Мне все равно еще нужно будет сдать богословие и Пасс Модс, чтобы перейти на следующий курс. А я уже много пропустила.

— У вас есть четыре недели, — напоминает Беатрис. — И мы поможем.

Когда Дора возвращается к учебе, долгожданное цветение вишни на Бэнбери-роуд уже закончилось. По водосточным желобам и тротуарам Северного Оксфорда разлетаются побуревшие конфетти лепестков.

Неделя начинается с занятия по подготовке к Пасс Модс, которое ведет мисс Роджерс, — студентки переводят отрывки из «Энеиды» Вергилия. Дора хорошо знает эту историю. Дидона отдается Энею, думая, что они уже муж и жена, но Эней по приказу Юпитера бросает ее и уходит исполнять свой долг. Оскорбленная, доведенная до отчаяния, она поджигает их ложе и закалывает себя его мечом. Дора же не намерена приносить себя в жертву из-за ухода Чарльза. Хватит с нее.

Каждый вечер она наверстывает то, что пропустила: в один день — латынь и богословие с Марианной, в другой — логику с Беатрис. Отто поджаривает тосты и печатает вопросы по пройденному материалу. Не желая отстать по английской литературе, Дора каждый день по два часа читает в саду, продираясь через «Кентерберийские рассказы». Несколько бледных студенток, еще не оправившихся после гриппа, сидят на террасе, закутавшись в одеяла и подняв лица к солнцу. Мисс Журден уже выписалась из лазарета, но пока только маячит тенью в окне своего кабинета. В общей комнате ходят слухи, что она не в себе и, может быть, никогда уже полностью не оправится. К счастью, Марианна уже почти совсем окрепла — во всяком случае, по ее словам. С Марианной никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

На письмо Чарльза с просьбой о встрече Дора не ответила, но в почтовый ящик заглядывает по три-четыре раза в день. Сегодня утром она получила послание от Фрэнка Коллингема: «С возвращением!» его знакомым округлым почерком и дюжина ирисов с Крытого рынка. Фрэнк ничуть не навязчив, и Дора начинает все больше ценить это неброское сочетание щедрости и такта. Его уважение к памяти Джорджа придает серьезности его ухаживаниям — а это, несомненно, ухаживания. Она, слава богу, еще не оставалась с ним наедине, но вчера днем, когда они столкнулись возле Рэддера, он неловко взял ее руку и поцеловал, а потом поклонился и покраснел. Доре стало немного жаль его, и она пригласила его на чай — «восьмерки» устраивают его сегодня для Генри Хэдли и его сестры Лавинии, которая начнет учиться в октябре.

После обеда Дора выбегает на улицу под предлогом, что хочет взять в привратницкой насос для велосипеда, и, снова заглянув в почтовый ящик, находит там потертый конверт, адресованный ей и коряво подписанный левой рукой. Она сует его в карман жакета, спешит обратно в восьмой коридор и торопливо запирает за собой дверь комнаты. Дрожащими пальцами она вскрывает долгожданное письмо и достает четыре измятых листочка, все в помарках и кривых строчках, уходящих вверх. На мгновение она представляет себе, как его рука — левая, с чуть скрюченным мизинцем — водит пером по бумаге, и ей приходится сесть, чтобы перевести дыхание.

Пока Дора, которая сама же пригласила Фрэнка, лежит у себя в комнате с головной болью, Марианна устраивает чай на террасе. Ей давно хотелось познакомиться с сестрой Генри. Насколько она поняла, та собирается изучать естественные науки в Сент-Хильде. При первом же взгляде на Лавинию Хэдли Марианна отмечает, что она такая же стройная, как и ее брат, с густыми волосами песочного цвета, подстриженными и уложенными в строгий боб. Такой короткой челки, как у Лавинии, Марианна еще не видела ни у одной женщины. Ее высокий лоб поднимается над бровями, как скала.

— Ирландские терьеры, — говорит Лавиния, накладывая на тарелку сэндвичи, — ужасно преданные. У меня дома три суки. Младшая беременна, должна рожать через месяц. У нее самая рыжая шерсть. Помет будет стоить целое состояние.

С набитым ртом Лавиния продолжает рассказывать о будущих щенках ирландского терьера. Отто пытается отчистить пятнышко на рукаве, Фрэнк вежливо кивает, а Генри виновато улыбается Марианне из-за своей чашки. «У него всегда такой спокойный вид, — думает она, — такой простой и дружелюбный».

Одна Беатрис увлечена беседой.

— Вы разводите племенных собак? Где вы их находите? И как отличаете… ну… подходящих?

Когда Лавиния открывает рот, чтобы ответить, Отто встает.

— О господи, какая же я растяпа. Я ужасно опаздываю, — сообщает она, хватая с тарелки пару сэндвичей с яйцом. — Совсем забыла — у меня же занятие с тьютором.

Разумеется, Отто лжет: Марианна знает, что занятие у нее было утром. Она хватает Отто под столом за свободную руку и тянет обратно, но Отто вырывается.

— Оставьте мне одну из этих забавных булочек, Марианна, мне не помешает новое пресс-папье. À tout à l’heure[75].

И уходит, напевая себе под нос.

Это странное чаепитие. По правилам оно должно проходить только с 14:00 до 17:30, потому что смешанное, а еда, взятая на кухне, просто отвратительна. К счастью, мисс Кирби не настаивала на присутствии сопровождающей, и Генри с Фрэнком прекрасно ладят. На Генри всегда можно положиться. Два привлекательных молодых человека недолго остаются незамеченными в женском колледже: Нора Сперлинг с Джозефиной Боствик внезапно находят предлог прохаживаться у заросших травой бордюров, что очень веселит Марианну. Если мужчины и замечают этот всплеск женской активности, то они достаточно вежливы, чтобы никак этого не показывать.

Храбро вступив в бой с одной из пыльно-серых булочек, Генри сообщает, что Оксфордский союз собирается провести дебаты о том, стоит ли принимать женщин в университет.

— Я не знаю, в курсе ли вы. К сожалению, тема выбрана ужасно. Какой-то идиот из Магдален додумался.

— Отвратительная тема! — восклицает Лавиния. — Этот колледж считает, что женщинам не место в Оксфордском университете.

Беатрис едва не давится булочкой.

— Что?

— Какой ужас, — поддерживает Марианна, хотя она ничуть не удивлена.

Да и никто не удивлен.

Лавиния лучезарно улыбается.

— Генри будет им оппонировать.

— Молодчина, д-д-дружище. — Фрэнк пожимает Генри руку.

— Вы должны позволить нам помочь вам, — говорит Беатрис. — Женский дискуссионный клуб захочет поучаствовать. Я напишу Урсуле.

— Я надеялся, что вы это скажете. У нас всего пара недель. Из-за гриппа объявление отложили. — Генри ждет, когда Беатрис встретится с ним глазами. — Как вы полагаете, ваша матушка согласится выступить?

— О да, я уверена, что согласится, — отвечает Беатрис.

— Я думал еще о мисс Бриттэйн из Сомервиля, — осторожно добавляет он.

Повисает неловкая пауза. За садовой оградой по Бэнбери-роуд проезжает омнибус. Марианна знает, что Беатрис сама была бы рада такой возможности.

— О, Бриттэйн — лучшая кандидатура, безусловно, — отзывается Беатрис. — И маме я сегодня же напишу. Браво, Генри, мы вами очень гордимся!

Лавиния улыбается во весь рот.

— Он достанет нам билеты, правда, Генри?

После чая Фрэнк передает привет Доре и отправляется на тренировку по гребле. Пока Беатрис с Генри обсуждают тактику ведения дебатов, Марианна устраивает Лавинии экскурсию по колледжу. Здание из красного кирпича, залитое солнцем, выглядит как нельзя лучше. Окна уже распахнуты настежь в преддверии лета, и где-то наверху нестройное сопрано состязается с дрожащими звуками флейты.

— Ваш брат всегда очень положительно отзывается о женщинах в Оксфорде, что, к сожалению, можно сказать не о каждом мужчине, — говорит Марианна, открывая дверь в главный коридор. — Это комната отдыха, сюда мы приходим, чтобы поговорить или провести собрание. Беатрис только что выбрали президентом. Она очень хорошо провела кампанию и на будущей неделе уже приступает к работе. Мы платим членские взносы — фунт в год. Газеты приносят ежедневно, только за ними надо приходить пораньше, иначе лучшие статьи успевают вырезать. А еще многие приходят сюда в выходные писать письма. Сейчас, перед экзаменами, народу не так много, как обычно.

Они идут по главному коридору мимо кабинета директора — тут до жути тихо и не видно привычной очереди из студенток.

Лавиния закладывает прядь густых волос за ухо, но она тут же выскальзывает снова.

— А против женщин и правда до сих пор есть сильное предубеждение?

— Не всегда. Но порой нас заставляют чувствовать себя незваными гостьями. Вот ваш брат совсем не такой, и именно поэтому нам нравится его общество. Не хотите ли посмотреть мою комнату, чтобы иметь представление, какие вещи привезти с собой?

На самом деле Марианне хочется сказать, что женоненавистничество подобно мышам, которые прячутся под половицами в пасторском доме: их вроде бы и не видно, но они никогда не уходят далеко. Предстоящие дебаты — уже достаточное тому подтверждение. А на прошлой неделе в «Изиде» была опубликована карикатура под названием «Будущее»: общая комната в женском колледже, битком набитая младенцами, колясками и детскими игрушками. «Изида» и подобные ей студенческие издания в одном выпуске порицают студенток Оксфорда как чопорных старых дев, а в другом, через неделю, — как легкомысленных охотниц за мужьями. Женщин высмеивают за то, что они слишком некрасивы или слишком привлекательны, слишком слабоумны или слишком прилежны. Их критикуют за нарушение правил, за рабское подчинение правилам, за расточительное использование средств университета, за готовность довольствоваться крохами. За то, что из-за них в Оксфорд поступают «не те» парни, а «тем» приходится идти в Кембридж. Правда в том, что для некоторых мужчин ты никогда не будешь достаточно хороша. Однако изливать сейчас свое разочарование перед бедной Лавинией — это совсем лишнее.

Девушки выходят в западное крыло и поворачивают направо, в восьмой коридор. Когда они приближаются к двери Отто, та резко захлопывается, будто от удара ногой, и Айвор Новелло начинает вопить на полную громкость. В каком-то смысле для Марианны это облегчение — то, что не придется сегодня иметь дело с Отто. После болезни она часто стала замечать, что Отто наблюдает за ней, задумчиво склонив голову набок.

Возле двери Марианна объясняет Лавинии, что некоторые студентки привозят много вещей, а другие почти ничего.

— Главное тут — не замерзнуть. Захватите вещи для велосипедных прогулок в плохую погоду. И пару хороших ботинок.

— Ясненько, — говорит Лавиния, входя в комнату.

Марианна размышляет, не лучше ли было бы показать ей спальню Доры или Беатрис. У нее самой комнатушка уж очень скромная. Опрятная, но скромная.

Бегло осмотревшись, они идут назад по коридору к столовой. Лавиния останавливается и начинает разглядывать фотографии бывших студенток.

— Это же Эдит Спаркс, — восклицает она с благоговением, указывая на портрет матери Беатрис в молодости. — И Элизабет Рикс. Смотрите, и Эмили Дэвисон!

— Беатрис может рассказать вам о них все, — улыбается Марианна. — Знаете, здесь вы будете пользоваться большей свободой, чем мы, — ведь у вас есть брат, который сможет вас всюду сопровождать.

Лавиния выпрямляется.

— Я беспокоюсь о Генри. Буду рада видеть его чаще. Временами он сильно хандрит. Ему кажется, что ничто хорошее не может длиться долго.

— Должно быть, это тяжело.

— Он говорит, что вернуться в университет — это как уже взрослым снова попасть в школу. Он чувствует себя слишком усталым и старым для всего этого.

— Могу понять, — кивает Марианна, выходя вместе с Лавинией из столовой. Оглядевшись, она понижает голос: — Здесь есть несколько девушек, которые работали в Добровольческом медицинском отряде. Некоторые из них чувствуют себя в Оксфорде вдвойне чужими — и как женщины, и как ветераны.

— Мой брат, наверное, уже рассказывал вам — ему пришлось нелегко, — говорит Лавиния. — Он никогда не был слишком озабочен своей внешностью, но из-за уха сильно переживает. Я ему твержу, что сейчас невест в избытке и ему не составит труда найти себе жену.

— Вероятно.

— Он не любит говорить о таких вещах. Когда я об этом заговариваю, он делает вид, будто не слышит, но я-то знаю, что это не так. — Она смеется, и в этом смехе слышится знакомое подхохатывание, такое же, как у Генри. — Он несколько раз упоминал о вас, говорил, что вы были нездоровы. Надеюсь, вам лучше.

— Грипп, — подтверждает Марианна, краснея. — Я уже выздоровела.

Ей приходит в голову, не по просьбе ли брата сестра расспрашивает ее, однако у нее мало опыта в таких делах. Она отворачивается, пряча улыбку. Солнце греет ей спину, когда они поднимаются по лестнице в библиотеку.

— Я хотела спросить у вас, — говорит мисс Хэдли, беря с полки книгу и разглядывая корешок, — какие у него шансы?

Рука Марианны непроизвольно взлетает к груди.

— Шансы?

— С мисс Гринвуд. Я слышала, она ужасно красивая. Генри часто упоминает о ней. Он меня убьет за то, что я лезу в его дела, но, может быть, она им тоже интересуется?

Библиотека плывет у Марианны перед глазами, и она опирается о стену. Ну конечно, Генри увлечен Дорой! Почему бы и нет? Он нередко спрашивает Марианну о ней. Но что из того? Марианна ведь не свободна, ей ли искать отношений с мужчинами? Хоть сейчас, хоть когда-нибудь еще. Как она стала бы объясняться с ним? Вдова, которая родила ребенка и умалчивает об этом. Он даже не знает ее настоящего имени.

Она смотрит в окно на Генри, сидящего на террасе, и думает, что ей лучше сосредоточиться на экзаменах, постараться получить стипендию, а потом работу — работу, которая обеспечит ей достаток; достаток позволит ей когда-нибудь выйти на пенсию, а после пенсии наступит старость, и затем…

Она переводит взгляд на Лавинию.

— Дора с Генри стали бы находкой друг для друга, — говорит она, чувствуя, как что-то обрывается внутри.

Лавиния хлопает в ладоши.

— Я так и знала!

Предстоящие дебаты вызывают у Беатрис нервическую активность. Следующие три дня проходят как в тумане: занятия по подготовке к экзаменам, эссе, письма и организация первого студенческого собрания в комнате отдыха. В пятницу вечером, к тому времени, как гасят свет, она уже без сил. Но не успевает она лечь в постель, как в дверях появляется знакомая голова.

— Я увязла, — говорит Отто. В тусклом свете, стирающем с ее маленького личика краски и углы, она похожа на ребенка. — Вы решили последнюю задачу по логике? Очень твердый орешек. Не подскажете, с чего начать? — Она умолкает и пристально смотрит на Беатрис. — Почему вы в постели? Заболели? Боже, только не говорите мне, что после всех разбитых окон женщины опять потеряли право голоса.

— Ха-ха. Я устала.

— Хм… Мне знакомо это выражение лица. В чем дело?

Беатрис садится.

— Дебаты. Тема такая возмутительная! Утверждать, что женщинам не место в Оксфорде? Это жестоко, бессмысленно и привлечет огромное внимание прессы.

Отто продолжает испытующе глядеть на нее.

— Но вам ведь не привыкать и к худшему. — Она входит в комнату, поплотнее запахивая на себе кимоно. — Бросьте, я же вижу — тут что-то еще.

Взгляд Беатрис блуждает по комнате.

— Выкладывайте, — настаивает Отто.

— Дело в моей матери.

— В каком смысле?

— Она написала мне ужасное письмо. Лучше бы не трудилась. — Беатрис протягивает Отто листок, исписанный угловатыми каракулями. — Мама ценит откровенность. Гордится ею, даже когда это граничит с безжалостностью. Она говорит, что мне никогда не позволят вести дебаты в Союзе, потому что я слишком много говорю. Что никто не будет воспринимать меня всерьез из-за моего роста и манеры одеваться.

— Но это же неправда, — резко возражает Отто. — Уже то, что вы стали президентом студенческого совета, показывает, насколько она неправа.

— Я знаю, — отвечает Беатрис. — Раньше я сама так о себе думала, а теперь, в Оксфорде, уже нет. Но это все равно расстраивает.

Отто вздыхает и садится на кровать.

— Моя мама вообще со мной не разговаривает. — Она пожимает плечами. — Я делаю вид, что мне все равно, но это не так. — И, теребя нитки на покрывале, добавляет: — Мне кажется, нашим мамам не нравится, что мы не похожи на них. И слава богу, я бы сказала.

Беатрис кивает.

Отто поворачивается к ней лицом.

— Когда я смотрю на вас, я вижу женщину, одаренную большим умом и еще большим сердцем, женщину, чье общество я могу выносить — а мы обе знаем, что таких совсем немного, — и которая хочет сделать этот свихнувшийся мир лучше.

Она нащупывает руку Беатрис и пожимает ее.

Беатрис какое-то время не может говорить — у нее перехватило горло. Она думает о том, как ее мать пережила потерю мисс Дэвисон, — ведь для нее сейчас мысль о том, что она может потерять Отто, Дору или Марианну, просто мучительна. Наконец она говорит:

— У меня никогда раньше не было таких подруг, как «восьмерки». Никто из вас не ждет, что я стану другой, и это очень много значит для меня.

— Как говорил Софокл, «один верный друг стоит десяти тысяч родственников», — замечает Отто.

— По-моему, это был Еврипид.

— Знаю, это я вас проверяла.

Беатрис фыркает от смеха.

— Можно, я кое о чем спрошу?

— Чего же еще от вас ожидать.

— Я хочу знать, получается ли у меня это… дружить, я имею в виду? Кажется, что вам, всем остальным, это так легко дается. Иногда я прячусь у себя в комнате, потому что мне необходимо побыть в тишине. Такое чувство, как будто переела, — становится нехорошо и нужно выспаться. Это очень странно?

Отто стонет.

— Я же сама всегда так делаю, тупица вы. Дружба похожа на лоскутное одеяло: чаще всего под ним уютно, но иногда начинаешь задыхаться. Уверяю вас, желание сбежать от всех совершенно нормально.

— Угу…

— И кстати, у вас это очень хорошо получается — дружить. — Отто достает из кармана обшитый кружевом носовой платок и бросает его Беатрис. — А теперь возьмите себя в руки и прекращайте напрашиваться на комплименты.

Беатрис смеется и сморкается.

Часы на каминной полке размеренно тикают, через открытое окно доносятся отдаленные звуки кошачьей драки.

— Никому не рассказывайте, что сегодня я вела слащавые разговоры о дружбе, — предупреждает Отто.

— Да мне и не поверят, — улыбается Беатрис.

— Наверняка нет, — подтверждает Отто и сворачивается калачиком на краю кровати.

Глядя в бинокль, Марианна представляет, что видит тринадцать лодок, выстроившихся вдоль берега Изиды[76]. Рулевые крепко держатся за канаты, чтобы между каждой лодкой-восьмеркой оставалось расстояние в полторы ее длины. Лодки напоминают Марианне водяных паучков — прудовых водомерок с круглыми тельцами и длинными ногами, наполовину уходящими в воду. Они готовы к старту.

На самом деле гребцы находятся в миле отсюда и скрыты изгибом реки Гат. Им предстоит проплыть вверх по течению от шлюза Иффли не меньше полумили, прежде чем их увидят зрители, но общее предвкушение заразительно. Идет неделя Летних восьмерок — университетские соревнования по гребле, которые традиционно проводятся со среды по субботу пятой недели триместра. Вместе с мисс Страуд девушки наблюдают за соревнованиями с верхней палубы баржи Джезуса — как гости Фрэнка Коллингема, который будет участвовать в гонках позже в этот же день. Фрэнк одолжил Марианне свой армейский бинокль, обтянутый кожей, с латунной отделкой. Странно думать, что эта вещь побывала во французской траншее, что где-то в ее щелках, возможно, остались крупицы французской земли или микроскопические частицы английской крови, добравшиеся до дома вопреки всему.

— Смысл в том, чтобы д-д-догнать переднюю лодку и сбить. Потом обе сходят с дистанции. На следующий день вы стартуете дальше в ряду, и победитель первого дивизиона по итогам четырех дней становится «главой реки». Если д-д-две лодки перед вами сходят с дистанции раньше и вам удается догнать следующую, можно сделать д-д-войной удар.

— Выходит, если лодка будет каждый день делать двойной удар, то она сумеет продвинуться с тринадцатого места до «главы реки»? Мне это нравится, — говорит Отто, осушая бокал. — Все мужчины такие красивые и спортивные. Обожаю регаты.

— В прошлом году победил Новый к-к-колледж. Они вместе с Университетским колледжем, Крайст-Черч и Магдален остаются лучшими все последние тридцать лет, — улыбается Коллингем.

Он сегодня такой спокойный, расслабленный, каким Марианна его никогда не видела. Он в своей естественной среде обитания.

— Эти колледжи всегда побеждают, потому что у них больше студентов и больше денег? — спрашивает Беатрис.

— Я бы сказал, это славная традиция. Ну и п-п-приличный тренер имеет значение.

— Значит, у лодки Сент-Хильды нет шансов? — уточняет Беатрис.

Отто моргает:

— Сент-Хильда участвует в гонках?

— Когда составлялись п-п-правила много лет назад, никто не думал, что женщины могут войти в команды Восьмерок, так что никому не пришло в голову это запретить, — поясняет Фрэнк. — Превосходная лазейка.

— Я должна это видеть, — заявляет Отто, доставая пудреницу и стирая помаду с зубов.

Фрэнк улыбается, протягивая всем тарелку с бутербродами.

— Команда Сент-Хильды тренировалась изо всех сил, и у них опытный тренер. Я уверен, что они сегодня блестяще выступят против парней.

— Если их не дисквалифицируют по какой-нибудь надуманной причине, что, как мы знаем, весьма вероятно, — замечает Беатрис, беря сразу три бутерброда. — Пытаетесь подкупить нас вкусной едой на всякий случай, да, Фрэнк?

— Вы меня насквозь видите, Беатрис. — Фрэнк раскланивается, а затем поворачивается к сопровождающей: — Могу я предложить вам выпить еще, мисс Страуд?

«Знает, кого умасливать», — думает Марианна. Фрэнк ей нравится. Он внимателен без подхалимства, и в нем чувствуется какая-то неискушенность, удивительная для человека, побывавшего на войне. Но видит она и то, что Дора сегодня раздражительна, язвительна и совсем не заинтересована во внимании Фрэнка Коллингема. Шарит глазами по толпе и открыто курит при всех.

Марианна усаживается у перил, а Беатрис развлекает Фрэнка и его друзей историей о том, как суфражистки подожгли лодочную верфь в Рафе. Все весело смеются над моментом, когда разъяренные студенты в отместку разгромили не те кабинеты. Милая Беатрис, которая в первые недели учебы в Оксфорде нервно перечисляла вычитанные где-то факты и цитировала свою мать, теперь держится уверенно, не хуже Отто.

Со своего места Марианна видит не меньше двадцати барж разных колледжей, пришвартованных на маленьком островке, который образуют два узких притока Черуэлла — они разделяются, а потом вливаются в Изиду с двух сторон. За треугольником земли возвышаются гигантские конские каштаны, на фоне которых теряется ряд белых мачт с развевающимися в унисон флагами колледжей.

Эти баржи — выходцы из другого времени. Построенные когда-то для церемоний лорд-мэра, они в большинстве своем украшены богатой резьбой и решетчатыми окошками. Спустя годы их отбуксировали в Оксфорд и переоборудовали под павильоны и залы для торжеств. Сегодня на их верхних палубах собралось столько зрителей, что Марианна удивляется, как они не тонут. Баржа Джезуса в длину не меньше шестидесяти футов, она пришвартована, и все равно Марианна чувствует, как она кренится и скрипит под ними.

Уклониться от общения с Отто сегодня нетрудно. Они уже не первую неделю избегают друг от друга: Отто явно готовится к беседе о том, что Марианна наговорила (или наделала), когда была больна. Может быть, Отто звонила в приход и там кто-то выдал ее тайну. Может быть, она наболтала лишнего в бреду или Отто заглянула в ее прикроватную тумбочку. Когда-нибудь все равно придется выяснить, что именно известно Отто, но нет смысла торопиться и открывать правду (или часть правды) раньше времени. У Марианны все еще ноют кости, а после чаепития с Хэдли на прошлой неделе ей стоит немалого труда собраться с духом, чтобы выйти из комнаты. Новость о том, что Генри интересуется Дорой, потрясла ее, хотя у нее нет права на подобные чувства — никакого права. Ночью она опять проснулась, задыхаясь от страха, хотя сама не поняла, что именно ее напугало. Возможно, сам страх. Или нарастающее в ней ощущение, что мир вокруг нереален.

Жарко, и голова безумно чешется от укусов мошки. Журчания воды почти не слышно за шумом толпы. Сколько ни бороздят реку корпуса лодок, она всеми силами стремится вернуть себе природный вид — бутылочно-зеленую гладь с серебристыми искорками. Это напоминает Марианне о ребенке, зачатом на темном и обычно людном берегу в девяти милях отсюда вниз по течению. По сравнению с ним этот прибрежный участок — городской, ухоженный. Глядя на реку сейчас, невозможно определить, в какую сторону она течет. Она словно утратила инстинкт сопротивления.

Внизу Отто сходит с баржи Джезуса и поднимается на соседнюю. Та забита женщинами в шляпках пастельных тонов и мужчинами в полосатых соломенных шляпах и свитерах крупной вязки. Вдоль реки с суровым видом расхаживают судьи с золотыми пуговицами, в адмиральских фуражках. Между баржами расставлены огромные доски, на которых представители лодочных клубов записывают результаты; паромщики переправляют велосипедистов на другой берег, чтобы тем не пришлось ехать через мост Фолли. Пожилые женщины под кружевными зонтиками расселись вдоль тропинки, а студенты расстилают одеяла для пикника на лугу Крайст-Черч, виднеющемся сквозь деревья. Лают собаки, хнычут младенцы, малыши угощают гусей хлебными корочками.

Каждый раз, когда звучит выстрел пушки, дающий старт забегу, Марианна невольно смотрит на мужчин: как они вздрагивают, и летний румянец сходит с их щек, сменяясь мертвенной сероватой бледностью. Ей хочется знать, как реагирует на эти звуки Генри. Генри, который никогда не сможет быть с ней, даже если захочет.

Отто приходит в восторг от радостного волнения, которое поднимается в толпе с каждым пушечным выстрелом. Все разом подаются вперед, чтобы увидеть лодки, выходящие из-за излучины. Толпа оглушительно ревет, во все горло выкрикивая названия своих колледжей. Рулевые кричат до хрипоты: «Полный вперед!» — в последней попытке столкнуть чью-то лодку или избежать удара соперника перед финишной чертой. Тренеры гонят на велосипедах вдоль реки и рявкают в рупоры, которые держат в одной руке, другой сжимая трясущийся руль. Как минимум один велосипедист уже свалился в реку, к ликованию толпы. И конечно же, мисс Страуд не в состоянии уследить за всеми подопечными. Это самое близкое к вечернему выходу в город, что им перепало за последнее время, хотя сегодня еще только среда и два часа дня. В довершение всего команда Сент-Хильды становится гвоздем соревнования. К изумлению зрителей, она обходит несколько мужских восьмерок. Эти гонки — настоящая сенсация, и даже Отто охрипла от крика.

Ее приводит в восторг математический аспект этого зрелища. Таблицы, расстояния, время, вес. И конечно же, восьмерки — ее любимое число! Беатрис любит допытываться, почему так. Да потому, дорогая Беатрис, что восемь — это четное число, куб и число Фибоначчи. Потому что его латинское название (octo) содержит самый узнаваемый греческий корень, от которого произошли такие великолепные слова, как «октава», «октаметр» и «октагон». Это число полей на каждой стороне шахматной доски, периодическое число кислорода, показатель бури по шкале Бофорта, количество фарлонгов в миле… Из всех цифр у восьмерки — самая интересная форма, идеально симметричная. Это и песочные часы, и снеговик, и узел, и пряжка ремня. И она, Отто, родилась в восьмой день восьмого месяца, став младшей из четырех сестер: восемь ног, восемь ступней, восемь рук, восемь глаз, восемь ушей, восемь грудей. И к 1918 году все это осталось в целости и сохранности.

Когда девушки возвращаются в Сент-Хью, Отто уже изрядно пьяна. Чернослив с заварным кремом — это уже выше ее сил, поэтому она уходит с ужина пораньше, предпочитая полежать на траве и выкурить сигарету.

Марианна пересекает аккуратную лужайку и садится рядом, обняв колени, подтянутые к подбородку. Позади них выходят на террасу девушки с чашками слабого кофе с молоком.

— Хотите поговорить? — предлагает Отто, глядя в небо и чувствуя, как невыносимо болит голова.

— Да, наверное, хочу, — отвечает Марианна, тщательно взвешивая каждое слово. — Мне нужно выговориться. Мне надоело избегать вас, и я решила вам довериться. — Она замолкает на секунду. — Что вы знаете?

Отто глубоко втягивает воздух ноздрями.

— Я знаю, что вы когда-то родили ребенка. Видела следы, когда мыла вас.

— Ах да, — тихо говорит Марианна. — Я должна была догадаться.

— Такие вещи случаются, и это не мое дело, просто я вижу, что это причиняет вам боль. И тогда это мое дело, потому что вы моя подруга. — Отто переворачивается на бок, чтобы взглянуть Марианне в лицо. — Я умею хранить секреты, знаете ли.

— Вы читали «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»? — спрашивает Марианна, дергая одной рукой травинки.

— Начинала.

— Ну, в общем, эта история немного похожа на ту. Только без убийства. В ночь прекращения огня я встретила одного мужчину из нашей деревни. Он был ужасно грустным. Он прошел через Пашендейл[77]. По-моему, у него был шок. Он дал мне выпить виски и заплакал, а я обняла его. Не знаю, о чем я думала, но мне казалось, что весь смысл жизни сосредоточился в этом моменте. Carpe diem[78] и все такое. — Она чуть заметно вздрагивает. — Это случилось всего один раз.

— Он… напал на вас?

— Нет, нет, вовсе нет. Ничего подобного. Когда я поняла, что беременна, я разыскала его, и мы поженились. Но он умер. От пневмонии. Мы так и не жили как муж и жена.

— Как его звали?

— Томас Уорд, — отвечает Марианна, глядя на верхушки деревьев, качающиеся над ними.

Отто улыбается:

— Рада знакомству, миссис Уорд.

Кошка, обитатель колледжа, подходит к Марианне и трется о ее ноги.

— Выходит, ваш ребенок родился два года назад, — соображает Отто, вспоминая медальон, спиритический сеанс, отчаянные попытки спасти котят и спокойную решимость Марианны. — А потом вы подали документы в Оксфорд как незамужняя.

— Вы же знаете, как мисс Журден боится скандалов. Вдова в Оксфорде стала бы темой для пересудов. Мой отец настоял на том, что некоторые факты лучше опустить. Иначе я никогда не получила бы стипендию, а мне нужны были деньги.

Небо тускнеет, и тени от вишневых деревьев ползут по ногам все выше.

— Марианна, можно спросить, что случилось с вашим ребенком? Разумеется, вы не обязаны мне ничего рассказывать.

— Она родилась восьмого августа девятнадцатого года в пасторском доме.

— Восьмого?

— Знаю, знаю, в день вашего рождения. Моя свекровь была со мной. Это было ужасно. Я думала, что умру, как моя мать. Было так жарко, а миссис Уорд не открывала окна. Сказала, что мой отец не должен ничего слышать. Представляете, каково это — рожать рядом с кладбищем? Все эти крошечные надгробия… Это длилось ужасно долго. Боль, боль, а потом она как будто выскользнула. Вся красно-бело-синяя. Помню, я подумала, что она похожа на флаг Британии, только цвета перемешались. Головка облеплена густыми темными волосами. Миссис Уорд — Олив — хотела унести ее, но я не позволила. Было ощущение, что она — часть меня. Как будто она — это я, а я — это она. Какая-то сверхъестественная связь. Она поторопилась родиться. Не могла сосать. В конце концов ее унесли. Мы обе были в плохом состоянии. Я мало что помню. Много спала…

Столы и стулья скрежещут ножками по террасе. Краем глаза Отто видит, как к ним по лужайке шагает Беатрис.

— Я ее мать. Я скучаю по ней каждый день. — Марианна берет Отто за руку. — Знаю, это звучит безумно, но мне кажется, что это моя дочь говорила со мной через спиритическую доску. Наша сверхъестественная связь не оборвалась, я уверена.

— Что значит — она говорила с вами? — переспрашивает Отто. Она не может сообразить, как мертвый ребенок может быть трусом.

Марианна крепче сжимает ее руку. Беатрис уже совсем близко и говорит что-то о кофе и какао.

— Я назвала ее в честь наших с Томом матерей. — Марианна приближает губы к самому уху Отто. — Констанс Олив Уорд[79].

Теплым летним утром 1919 года Каро выходит замуж. Это годовщина того дня, когда Каро спасла Отто жизнь.

Отто тысячу раз слышала эту историю. О том, как через час после рождения она стала тихонько наливаться, будто зреющий персик, превращаясь из розовой в лилово-синюю, и одна только Каро это заметила. Именно Каро и задала вопрос, после которого все взрослые сбежались к колыбели: «А почему малышка синяя?» Только благодаря Каро акушерка успела отсосать через соломинку слизь, закупорившую Отто дыхательное горло. Так родилась легенда: четырехлетняя Каро спасла жизнь своей сестренке Оттолайн.

Поэтому Отто должна быть вечно благодарна Каро, ведь без той ее не было бы на свете. К тому же Каро — старшая, самая красивая и несомненная мамина любимица. Поэтому, когда Каро объявляет, что в двадцать третий день рождения Отто выходит замуж за богатого американца Уоррена Пауэлла II, никто не обращает внимания на дату. Но Отто прекрасно понимает, чего добивается Каро, выбрав именно это число. Сестра хочет закрепить восьмой день восьмого месяца за собой: она же знает, что он особенный, а значит, по праву должен принадлежать ей.

Церковь Святой Маргариты в Вестминстере тоже считается особенной. Расположенная в тени аббатства и Биг-Бена, она стала популярным местом для проведения свадебных церемоний — в этом году Отто уже побывала на трех. В 1919 году свадьбы в моде.

Когда Каро берет Уоррена за руку и они протискиваются по узкому проходу, Отто подавляет желание захлопать в ладоши и засвистеть.

Через месяц Каро отплывает в Америку: этот брак — ее билет за океан. Вероятно, скоро у нее появятся собственные дети, которых она станет мучить, но если это будут мальчики, то у них, может быть, еще есть какой-то шанс. Пока гости беседуют на солнышке, помощница фотографа порхает по двору, расправляя гигантскую вуаль, которая словно растет у Каро прямо из висков. Каро шипит указания одним уголком улыбающегося рта. Платье на ней — от «Ревилла и Росситера»[80], похожее на то, что было на принцессе Патриции[81] в феврале. Оно бесспорно великолепно, но Отто радует, что длинное жемчужное ожерелье Каро (когда-то принадлежавшее их матери) весь день цепляется за корсаж.

Если Отто когда-нибудь выйдет замуж — а мысль об этом кажется все менее вероятной, — то она сама сошьет себе платье, как леди Диана Мэннерс[82]. Два месяца назад Мэннерс и Дафф Купер позировали на том же самом месте, где сейчас стоит Каро. Снимок появился во всех газетах и журналах, и Мэннерс выглядела очень элегантно в платье собственной работы из золотистой ткани и кружев, с простым круглым вырезом. Каро пришла в ярость, потому что сама уже выбрала V-образное декольте. Весь оставшийся день она отпускала едкие замечания, сравнивая разнообразную работу Мэннерс в Добровольческом корпусе с тем, чем занималась Отто.

— Если ты не умеешь твердо стоять на своем, значит, у тебя нет стержня.

«Вот Каро твердо стоит на своем, — думает Отто, — стервой была, стервой осталась».

Наконец три подружки невесты садятся в автомобиль, чтобы отправиться в «Савой». Отто бросает под ноги тяжелый букет и снимает шляпку с идеальным ободком, от которой потеет и чешется кожа головы.

— Мы выглядим нелепо, — говорит она.

Напротив нее сидят Герти и Вита в одинаковых пастельно-голубых платьях, жемчужно-серых туфельках и одинаковых перчатках.

— Да все это нелепо, — отвечает Вита. Она бросает свой букет поверх букета Отто и ищет что-то за чулком. — Сигарету? Помялась немножко, ха-ха.

Машина огибает площадь парламента и катит дальше по Уайтхоллу, где женщины в черных платьях толпятся вокруг нового мемориала. Отто опускает стекло. Влажный запах увядающих цветов щекочет горло. На мгновение Отто снова оказывается в санитарной, где опорожняет ночные горшки.

— Ну вот, она это сделала. Мы сбыли ее с рук, — говорит Герти.

— Она мне за весь день ни слова не сказала. — Отто глубоко затягивается сигаретой. — Уоррен — свинья.

Вита в восторге барабанит ногами по полу — так, что водитель оборачивается.

— Ну, он не так уж плох, — беспечно отзывается Герти и машет водителю рукой, чтобы ехал дальше, затем перегибается к Отто и берет у нее сигарету.

— На прошлой неделе он предложил подвезти меня в город, а потом попытался засунуть руку мне под рубашку, — говорит Отто.

Мужчины пристают к ней то и дело, и обычно отбиваться от них — это что-то вроде игры, но в Уоррене есть нечто собственническое, такое, от чего у нее по коже бегут мурашки. Он крупный мужчина, мускулистый и весит, пожалуй, вдвое против нее.

— Ему так не терпелось, бедняжке, что я позволила ему залезть ко мне под платье вчера вечером, — ухмыляется Вита. — Просто чтобы узнать, из-за чего столько шума.

— Не может быть! — восклицает Герти и оборачивается к Отто за поддержкой.

— Ты ничего не потеряла, Отто, — добавляет Вита. — Может, он и красив, но пальцы у него толстые, неуклюжие, и ни о каком мастерстве говорить не приходится.

Отто с Герти разражаются хохотом.

— Ты чудовище, Вита, — говорит Герти, качая головой.

Когда машина поворачивает на Трафальгарскую площадь, с постамента у основания колонны Нельсона на них смотрит огромный бронзовый лев.

Четыре льва. Восемь глаз, восемь ушей. Восемь почек, восемь легких, восемь яичек…

— Как вы думаете, Каро знает? — спрашивает Отто. — О том, чем он занимается?

— Конечно знает. Залог семейного счастья — способность на все закрывать глаза, — усмехается Вита. — Правда же, Герти?

— Мужчины — это… — Герти на мгновение зажмуривается, словно хочет отрыгнуть, — животные другой породы.

— Когда заключаешь сделку с дьяволом, всегда приходится платить, — говорит Вита.

Машина останавливается у входа в «Савой», где Каро с Уорреном позируют для очередных фотографий.

— Ну вот и приехали. Красота.

К облегчению Отто, Тедди машет ей рукой из-за столика, притулившегося у дальней стены бального зала «Ланкастер». Безвкусно оформленный зал напоминает джунгли. Белые колонны увиты лианами из креповой бумаги и проволоки, на сцене стоит клетка с нахохлившимися попугаями, окруженная раскрашенными фруктами. Держа букет перед собой как щит, Отто прокладывает путь к Тедди, пробираясь между столиками и здороваясь по пути с друзьями и родственниками.

— Добро пожаловать в ту часть тропиков, где обитают калеки и евнухи, — приветствует ее Тедди, перекрывая визг струнного квартета. — Мой маленький клуб.

Сегодня он сидит в инвалидном кресле, а это значит — либо боль в паху слишком сильная, либо ножной протез опять натер культю. Одет он прекрасно: сюртук, перчатки в тон, гетры. Отто целует его голову, пахнущую цитрусовой помадой, и садится рядом.

— Я уж думал, ты не придешь, — говорит он. Затем похлопывает по карману пиджака и заговорщически улыбается. — Добыл для тебя чайную ложечку.

Вид у него усталый. После того как Отто прошлым летом закончила свою работу в ЖДР в Оксфорде, они сделались закадычными друзьями. Тедди — один из тех, с кем Вита встречалась до войны, но после тяжелейших ран он уже не вернулся ни к полуночным кутежам, ни к учебе в Оксфорде. Когда они встретились впервые, Отто ничуть не смутило ни кресло Тедди, ни его увечья, и поэтому, как подозревает сама Отто, она вошла в число тех немногих людей, которых он в состоянии выносить.

— На нашей свадьбе все обставим гораздо шикарнее. Каро будет слюной брызгать. — Он подает знак официанту с подносом шампанского. — Только не рассчитывай потом покувыркаться со мной на матрасе в «Савое».

Этот грандиозный план возник у Тедди месяц назад. Они поженятся, и Отто подарит ему наследника, чтобы его имущество не досталось кузену. Как она произведет на свет этого наследника — дело ее: его-то пенис наполовину оторван шрапнелью в 1915 году.

Он берет два бокала — ей и себе. У него пальцы пианиста с идеально ухоженными ногтями, не то что у Отто — костяшки ободраны, кутикулы в заусенцах. По его рукам никогда не скажешь, что он был на войне.

— Ну правда, старушка, мы же с тобой оба одиноки и нравимся друг другу. И наши матери обрадуются до безумия. Деньги, свобода, любовники — сколько твоей душе угодно.

— Я же тебе говорила. Я собираюсь в Оксфорд.

— Если поступишь. — Он осторожно наклоняется ближе и тычет ей пальцем под ребра. — Может, у тебя еще способностей не хватит.

— Я поступлю, Тедди. А что, если я не захочу рожать детей?

Она не понимает: почему люди, которые знают ее лучше всех, считают, что ее цель в жизни — замужество и дети? Даже Герти.

— Ну, строго говоря, это будет нарушением контракта, старушка.

Из распахнутой двери кухни появляются официанты с подносами и тележками. Подают обед. Герти и ее муж Гарри пробираются к столику. Живот у Герти так раздут, что это невозможно скрыть платьем.

— Я не смогу жить ни с одной женщиной, кроме тебя.

В синевато-серых глазах Тедди, окаймленных темными ресницами, читается напряжение. Отто подозревает, что у него что-то болит, но об этом лучше не спрашивать.

— Ты можешь жить с кем захочешь, — отвечает она. — Продать все. Уехать за границу.

— Ни одна цветущая молодая женщина не клюнет на мое тело. Только на кошелек. — Тедди смеется, но он в отчаянии и на грани срыва, они оба это понимают. — Ты могла бы сделать меня счастливым.

— Мы возненавидим друг друга через год, можешь мне поверить.

— Значит, как только ты окончишь Оксфорд. — Он торжественно берет ее руку и целует. — Решено.

— Ой, да замолчи ты, наконец, не то я отвезу тебя на Стрэнд и оставлю там.

Каро хихикает и глупо улыбается за нелепо высоким свадебным тортом, а Отто наблюдает за ней из-за столика родителей.

— Постарайся не сидеть с такой скучной миной, Оттолайн, — говорит мать. В кремовом шелковом платье она выглядит очень элегантно. — Почему у тебя такие грязные перчатки?

Отто заменяет пустой бокал новым, когда официант проскальзывает мимо.

— И постарайся сделать вид, что ты рада за сестру.

— Она вернула мой свадебный подарок в магазин, — фыркает Отто. — Обменяла его бог знает на что.

Она долго выбирала подходящий подарок и остановилась на вазе дымчатого стекла с выгравированным на ней изображением стройной лучницы — богини Дианы, целящейся в гигантского орла. Ей показалось, что это остроумный намек на Каро, заполучившую свою добычу — американца, но шутка явно не имела успеха.

— «Лалик»? Она мне показывала. Очевидно, тебе не стоило пытаться острить.

— Я пыталась проявить внимание, — лжет Отто.

— Ты безнадежна.

— Не сейчас, мама, пожалуйста.

Каро с Уорреном втыкают меч в нижний ярус торта. Раздаются аплодисменты. Отто ждет того, что неизбежно должно последовать дальше.

— Леди Холбрук только что сказала, что Тедди сделал тебе предложение и ты его отвергла.

Отто осушает свой бокал.

— Неужели у тебя хватит глупости отказать ему ради поступления в университет? Ты что, совсем спятила?

— Для меня это важно.

— Ты не мужчина и не будешь управлять страной. Какой в этом смысл?

— Папа мне разрешил.

— Потому что знает: у тебя все равно ничего не выйдет. Для человека, который так хорошо разбирается в математике, ты бываешь удивительно глупа. — Мать берет Отто за руку и сжимает ее так крепко, что костяшки пальцев хрустят. — Каро права. Ты никогда больше не получишь столь выгодного предложения.

— Ты делаешь мне больно.

— Как и ты мне, милочка, — отвечает мать сквозь зубы, ослепительно улыбаясь и махая рукой подруге. — Тебя будут называть старой девой. Быть твоей матерью — и без того нелегкая ноша.

Отто пожимает плечами. Нет, она не заплачет.

— Я жду, что ты все уладишь, пока я буду в Америке, — говорит мать, поднимаясь на ноги. — Ты меня поняла, Оттолайн?

Когда в сентябре мать уезжает в Америку вместе с Каро и Уорреном, Отто идет с Тедди праздновать.

Первым делом они заходят в «Либерти оф Лондон», где Отто выкупает обратно вазу «Лалик».

Первое собрание, на котором Беатрис выступает в качестве президента студенческого совета, собрало рекордное количество человек. В комнату отдыха набились не меньше пятидесяти девушек, некоторые сидят на полу, другие стоят сзади, вытянув шеи. Это напоминает Беатрис собрания ЖСПС, на которые ее водили в детстве, только на этот раз она уже не складывает кипы листовок где-то в уголке, а стоит перед публикой. Она была вне себя от радости, когда выиграла выборы, обойдя двух сильных кандидаток-второкурсниц, и теперь занимает самую важную студенческую должность в Сент-Хью. Отто, дочь члена парламента, настояла на том, чтобы возглавить ее кампанию. «Вы выделяетесь среди других, — сказала она. — Это не всегда недостаток».

— Я предлагаю написать мисс Бриттэйн письмо с выражением поддержки и поздравлениями, — говорит третьекурсница Ада Берд. — Это огромная ответственность — быть первой студенткой, выступающей в Союзе. Что скажете, мисс президент?

Беатрис кивает в знак согласия. Конечно, она была бы счастлива, если бы такую честь оказали ей самой, однако склоняется к тому, что Вера Бриттэйн и говорит лучше, и выглядит привлекательнее. Возможно, когда-нибудь красота и внешний лоск перестанут иметь значение для женщины в политике, думает она, но сейчас им важны голоса, и следует придерживаться наиболее эффективной тактики. Женщины должны сражаться тем оружием, которое у них есть, и Беатрис давно примирилась со своим ростом. Настойчивость и изобретательность, как говорила мисс Рикс. Придет и ее черед.

Нора Сперлинг сидит вся красная от гнева.

— Большинство мужчин находят это движение уморительным. Достаточно взглянуть на последний выпуск «Изиды».

— Многие все еще считают, что этот университет — для мужчин, — поддерживает ее Темперанс Андерхилл, — и это факт. В Сент-Питере только что приняли декларацию, согласно которой члены клуба имеют право отказаться учиться у женщин.

Недовольный ропот перерастает в жаркие споры. Беатрис в своей стихии.

В вечер дебатов погода стоит чудесная, и Сент-Майкл-стрит заполнена беззаботного вида молодыми людьми, выстроившимися в очередь у узких ворот, ведущих на территорию Союза. «Им-то нечего терять, даже тем, кто поддерживает прием женщин в университеты, — думает Беатрис, и от такой несправедливости ей хочется кричать. — Они не представляют, каково это — быть бесправным, подчиняться чужому выбору, чужой прихоти, не считаться полноценным человеком из-за своего пола». Некоторые девушки из студенческого совета хотели устроить у здания Союза акцию протеста, но Беатрис отговорила их: ведь любые беспорядки можно использовать в дебатах как пример женской иррациональности и истеричности. А еще ее вызывала к себе мисс Журден, и она, до глубины души потрясенная изможденным видом директрисы, дала слово не поддерживать ничего, что могло бы привлечь внимание прокторов, которые, несомненно, будут следить за порядком.

У Беатрис есть билет: она приглашена на дебаты в качестве гостьи своей матери, хотя понятия не имеет, где сейчас Эдит Спаркс и что она собирается говорить. Генри и его друзья из Крайст-Черч организовали еще четыре билета, в том числе для его сестры Лавинии. Зал дебатов Союза, как и его библиотека, располагается отдельно от главного здания и снаружи напоминает баптистскую церковь. Гостей отправляют наверх по изогнутой каменной лестнице, чтобы они могли наблюдать за происходящим сверху.

Галерея уже заполнена зрителями. Беатрис, Марианна, Отто и Дора подсаживаются к Лавинии в ряду узких складных стульев у самых латунных перил. Слева от них расположилась группа первокурсниц: Нора, Джозефина, Темперанс, Патриция и Айви. Беатрис замечает мисс Роджерс, сидящую на деревянной скамье у стены вместе с мисс Финч, мисс Ламб, мисс Кирби и мисс Брокетт. На другом конце балкона устроилась Урсула с каким-то видным сикхским джентльменом с закрученными усами и в модных мешковатых брюках. Рядом с ним с серьезным видом сидит Уинифред Холтби, подруга Бриттэйн, сжимающая в руках блокнот. Беатрис узнает нескольких девушек из других колледжей — они здесь в компании братьев или возлюбленных, с которыми обмениваются жеманными улыбками. Еще она замечает женщину с крупными бриллиантовыми серьгами в ушах, будто попавшую сюда по ошибке, — позже оказывается, что это писательница, автор романов-исследований и одновременно корреспондентка «Таймс». Сидеть на шатком стульчике неудобно, кожаная подушечка под Беатрис скрипит, вечернее солнце жарит между лопаток. Ей становится легче, когда она замечает отца: тот машет ей рукой и улыбается с другого конца зала, через пропасть в тридцать футов. Он выше всех сидящих вокруг, на нем очки в тонкой металлической оправе. Беатрис никогда раньше не видела его в очках. Она смеется, когда он приподнимает их и корчит гримасу.

Внизу ее мать, кое-как втиснувшаяся в пурпурное вечернее платье, оживленно беседует с Генри, размахивая бумагами. Генри поднимает глаза, пробегает взглядом по галерее, видит Беатрис и что-то говорит Эдит; та тоже поднимает глаза и коротко машет рукой. Беатрис понятия не имеет, что они говорят о ней — несомненно, что-то ужасное, — но решает не думать об этом. С тех пор как она поступила в Оксфорд, она все меньше и меньше зависит от одобрения матери. «Восьмерки» к ней прислушиваются, студенческий совет доверяет ее суждениям, и это главное.

Внизу на деревянных скамьях разместилось не меньше четырехсот молодых людей. Нижняя часть зала обшита панелями из темного дерева, украшена гравюрами, картинами и мраморными бюстами каких-то стариков. В дальнем конце, где скамьи стоят перпендикулярно к остальным, слева располагаются те, кто выступает за, а справа — те, кто против. Дебаты проходят прямо здесь, на деревянном помосте, перед возвышением, на котором сидят в ожидании президент и комитет.

Наконец президент встает, чтобы представить тему дебатов и ее автора, Джеффри Холланда, который, в свою очередь, представляет выступающих против и начинает доказывать, что приход женщин в Оксфорд играет на руку Кембриджу.

— Друзья мои, наши соперники из Кембриджа распространяют идею, что Оксфорд заполонили социалисты. Мы рискуем стать посмешищем! Родители боятся, что в Оксфорде у их сыновей появится соблазн жениться раньше времени или что они будут отвлекаться от учебы. Многие матери считают оскорбительным, что их сыновей учат женщины. Я слышал по крайней мере о трех студентах, которые недавно уехали от нас в Кембридж. Одним из них был безрассудный Ромео, которого застукали на заборе дамского колледжа.

Публика хихикает над тягучим выговором Холланда и его сардоническими выпадами. Беатрис с Урсулой приветственно машут друг другу через галерею. Они почти не виделись с тех пор, как Урсула начала готовиться к выпускным экзаменам, хотя до Беатрис доходили слухи, что Урсула помогала мисс Бриттэйн писать речь.

Следом выходит Генри — красивый, в черном галстуке. Беатрис бросает взгляд на Марианну — та сосредоточенно слушает, облокотившись на металлические перила. Боевые шрамы Генри видны даже сверху и сразу вызывают уважение публики.

Генри заявляет, что женщины привносят в университет новое качество — не подрывают, а, напротив, укрепляют его. Он бегло и убедительно доказывает, что в будущем Кембридж ждет всеобщее презрение за отказ принимать женщин. По его словам, те препятствия, которые женщинам приходится преодолевать, чтобы поступить в Оксфорд, доказывают их решимость и целеустремленность, особенно с учетом того, насколько слабо в школах для девочек преподают античную литературу. А их академические успехи способны побудить и мужчин добиваться лучших результатов.

— Студенты Оксфорда ведь не дикие звери, чтобы не контролировать себя в присутствии женщин. Если их так легко отвлечь, то, возможно, им вообще не стоит здесь находиться. — Он прерывается, чтобы сделать глоток воды. — Благодаря присутствию женщин Оксфорд для меня стал лучше. Оно бросило мне интеллектуальный вызов, расширило мой кругозор, особенно в том, что касается искусства и поэзии. Я с нетерпением жду, когда в октябре сюда приедет моя родная сестра.

Взгляд Генри обращается к галерее, где сидят Лавиния с Марианной.

— Молодчина он, правда? — говорит Лавиния, перевешиваясь через перила балкона — без шляпки, раскрасневшаяся от аплодисментов.

Выступающему следом члену парламента явно нравится звучание собственного голоса, хотя он у него на удивление ноющий и гнусавый.

Он приводит эмоциональный аргумент: на женщин тратятся ценные ресурсы, по праву причитающиеся поколению молодых мужчин, которые сражались и погибли на войне.

— Я говорю о спальнях, библиотечных залах, книгах, местах на лекциях. Появление женщин требует дополнительной работы и расходов, которые Оксфорд не может себе позволить во времена неустойчивой экономики.

Его речь вызывает бурю аплодисментов. В зале даже раздается топот ног.

Мать Беатрис возражает: женщины воспитывают новое поколение, а значит, для общества важно, чтобы они получали лучшее образование.

— Из-за потерь на войне больше женщин, чем когда-либо, останутся незамужними. Они должны иметь возможность найти смысл в жизни и зарабатывать себе на хлеб в этот нестабильный период. За последние два года мы получили право голосовать, изучать медицину, работать в сфере юриспруденции и на государственной службе. У нас есть женщины — члены парламента и нобелевский лауреат Мария Кюри. Наша королева возглавила этот процесс, получив почетную степень здесь, в университете, всего несколько месяцев назад. Времена меняются, и Закон об отмене дискриминации по половому признаку от девятнадцатого года гласит, что университет может регулировать, но не запрещать прием женщин для получения дипломов. Дамы и господа, согласно закону, женщины могут занимать места в Оксфорде, но я спрашиваю: достоин ли Оксфорд своих женщин?

Вновь раздаются аплодисменты, на этот раз с галерки. Беатрис ошеломленно смотрит на свою мать, а та вдруг указывает на нее рукой и добавляет:

— Таких женщин, как моя дочь, президент студенческого совета в колледже Сент-Хью.

Сотни лиц обращаются вверх, и глаза Беатрис невольно наполняются слезами. Никогда прежде мать не признавала ее достоинства публично. Должно быть, это Генри рассказал ей о президентстве — сама Беатрис была слишком занята, чтобы сообщить об этом родителям. Чьи-то руки хлопают ее по спине, и она видит, как отец в другом конце зала аплодирует ей. Беатрис смущенно улыбается Эдит, та коротко кивает и занимает свое место на скамье.

Следующим выступает оксфордский преподаватель, но после того, как мать Беатрис сослалась на закон, некоторые его аргументы теряют свою остроту.

— Я уверен, что у нас, как и в Америке, женщинам было бы лучше учиться в специальных женских учебных заведениях, где программа разработана с учетом их интересов и лежащего перед ними будущего, — говорит он. — Женские колледжи никогда не будут хорошо финансироваться, поскольку у них нет истории меценатства и пожертвований. Не могут они иметь и доходов от земли или инвестиций. Как же они сумеют на равных конкурировать с мужскими колледжами? Они станут тянуть университет вниз. Джентльмены, хотите ли вы, чтобы в Оксфордском союзе присутствовали женщины? Вязание в палате, чаепития в библиотеке? Потому что прием женщин в Оксфорд приведет именно к этому, уверяю вас!

Раздается взрыв смеха, аплодисменты и крики.

«Как это ужасно для Веры Бриттэйн — ей ведь выступать следующей», — думает Беатрис, однако вид у Веры невозмутимый.

Она возражает сдержанно: женские колледжи вовсе не стремятся подорвать древнюю коллегиальную систему, но служат ее укреплению и воспроизведению. Вера вспоминает бесспорные примеры женского вклада и академических достижений, говорит о важности привлечения самых ярких женских умов в Оксфорд, для чего необходимо проголосовать против потенциально вредного предложения изгнать их отсюда. Это не столько оппонирование, сколько искусная игра на мужском эго. Видно, что Вера сдерживает себя, стараясь привлечь на свою сторону неопределившихся и развеять их опасения, будто бы женщины стремятся подмять их под себя. Беатрис никогда не сумела бы выглядеть такой разумной, обаятельной, интеллигентной и притягательной. Бриттэйн оказалась идеальной кандидатурой.

У выхода такая давка, такое море голов и обтянутых твидом плеч, что невозможно понять, с какой стороны народу больше — за или против. На другой стороне галереи Уинифред Холтби, неловко перегнувшись через перила, пытается считать голоса. Выйти на вечерний воздух после духоты зала — большое облегчение, и Марианна, оказавшись на переполненном людьми дворе, на долю секунды перестает понимать, где находится. Обычно в таких случаях она впадает в панику и с трудом переводит сбившееся дыхание, но сегодня ее охватило непривычно радостное возбуждение. Пульс бьется в кончиках пальцев, выполняя свою единственную миссию — поддерживать в ней жизнь, и она рада этому.

Для докладчиков устраивается особый прием, и в бар допускаются только члены Союза, поэтому гости — в основном женщины — ждут снаружи, в саду. Беатрис с Лавинией сидят рядом, оживленно вспоминая ход дебатов, Дора с Отто курят под деревьями, а Фрэнк приносит всем напитки. Результат объявят только через двадцать минут, и, при всей нелюбви Марианны к спонтанным решениям, ей приходит в голову: будет ли у нее когда-нибудь другая возможность посмотреть на знаменитые фрески прерафаэлитов?

— Я в библиотеку, — шепчет она Доре и ускользает от подруг в сторону восьмиугольного здания, когда-то служившего местом для дебатов.

В здании горит свет. Дверь подается с легким скрипом, когда Марианна открывает ее и заходит внутрь. Здесь тоже есть узкая смотровая галерея, проходящая по всему верхнему ярусу, — сейчас она заставлена книжными полками. Посреди помещения стоит какой-то непостижимо странный камин без дымохода. При всем своем внешнем готическом великолепии библиотека напоминает джентльменский клуб — по крайней мере, в представлении Марианны захудалый джентльменский клуб должен выглядеть именно так. В воздухе витают запахи полироля, кожи, копоти и отсыревших книг. Марианна на миг останавливается, замешкавшись, перед узкой лестницей справа, а затем стремглав бежит вверх, задыхаясь и посмеиваясь про себя. Поднявшись до верхней ступеньки, она мельком заглядывает налево — в зал поэзии, а потом сворачивает направо, в галерею. Голые доски отзываются скрипом на каждый ее шаг. Электрические лампы висят на уровне лица, проливая лужицы кремового света на кожаные кресла и полированные ореховые столики. Повсюду вьются причудливые узоры: резьба на стенках полок, выписанные краской листья на балках, кованые лилии на балконе, — не упущено ни одной возможности украсить интерьер и вдохновить воображение. Марианна обходит галерею с другой стороны, набирает в грудь воздуха, будто готовясь нырнуть, а затем вскидывает голову так, что шея хрустит.

Вот они. Величайшая история, которую когда-либо могла хранить библиотека. Десять панно с изображениями сцен из легенды о короле Артуре: Ланселот, Гвиневра, Артур, Мерлин, рыцари, дамы, озера, олени и грозно поднятые мечи, выписанные в приглушенных оттенках красного, синего, болотно-зеленого — первоначальная яркость красок давно потускнела. Марианна представляет себе, как Рёскин пытался организовать неопытных художников, которых сам позже назвал «немного сумасшедшими»; как они провели это безумное лето, попивая содовую и рисуя с рассвета до заката; как три из десяти панно пришлось доделывать местным живописцам, когда Россетти потерял интерес к проекту и хотел замазать все побелкой. Она убеждается, что картины Уильяма Морриса действительно слабоваты, зато рисунок на потолке — предшественник созданного им позже декора обоев — поражает воображение замысловатым узором из фруктов и животных. Ее взгляд падает на Гвиневру, изображенную перед архетипической яблоней. Справа от нее — лежащий на земле рыжеволосый Ланселот, слева — святой Грааль, который держит Христос. Это напоминает Марианне рассуждения Холланда о студентках, отвлекающих мужчин от великих дел.

— А вот и вы, — говорит Генри. — Дора требует, чтобы я вас привел.

— А, здравствуйте, — отвечает Марианна, чувствуя себя довольно глупо: Генри стоит внизу, в дверях, по меньшей мере в пятидесяти футах от нее. Сколько же времени он за ней наблюдает?

— Если выключить свет, вы сможете разглядеть их гораздо лучше.

Он отходит в другой конец зала, и через миг единственным источником света становится летнее солнце, уже почти достигшее точки равноденствия, которое льется в окна-розетки, расположенные прямо на фресках. Генри прав. Марианна вдруг видит скачущего к ней оленя, огромный белый щит с красным крестом, затравленное выражение лица Ланселота и его рыжую бороду.

— Вы очень хорошо выступали. На дебатах, — смущенно говорит Марианна.

Ей не видно его внизу. Но вскоре скрип возвещает о том, что он стоит у нее за спиной, на верхней площадке лестницы.

— Объявляют результаты, — сообщает он, все еще держась позади. Со двора доносятся аплодисменты и одобрительные возгласы. — Мы победили с перевесом в восемь голосов.

— Правда? Ой, как замечательно! Поздравляю и благодарю вас, Генри. Ваша сестра, должно быть, очень гордится вами.

Марианна не в силах повернуться и посмотреть на него. Вместо этого она постукивает кончиками пальцев по деревянным часам, висящим на перилах. Медленное тиканье.

— О чем вы думаете? — спрашивает он наконец тихим голосом, совсем не похожим на тот, которым говорил во время дебатов. Марианну это слегка пугает.

— Мне интересно, как работает этот странный камин, если он вообще работает?

— Дымоход под полом. Работает не очень хорошо — ветер должен дуть в определенном направлении, иначе может случиться в некотором роде драма.

За спиной у Марианны раздается скрип, как будто кто-то переступает с ноги на ногу.

— Я очень хотел бы расширить свое образование в области искусства прерафаэлитов, — говорит Генри. — На что мне обратить внимание?

— Я не уверена, что нам стоит оставаться здесь вдвоем, — отвечает Марианна, пытаясь казаться веселой, но кровь шумит у нее в ушах, словно бьющаяся о берег река.

Генри не отвечает, однако она чувствует его запах — знакомый аромат пчелиного воска, от которого ей становится не по себе: он ей не просто нравится, ей хочется втереть его в кожу.

— Они темнее, чем я себе представляла, — начинает она. — И больше. Считается, что вот эта — Россетти — лучше всего передает человеческие эмоции. — Марианна чувствует, как Генри придвигается к ней ближе. — Я вижу мужчину, влюбленного в женщину, которая никогда не будет принадлежать ему, потому что она замужем. Борьба между долгом и страстью свела их обоих с ума. — Она уже сама не знает, что говорит. — Россетти предлагает нам увидеть то, что осталось за пределами мифа. Он хочет, чтобы мы прониклись настоящим чувством, страданием…

Генри подходит вплотную и касается ее пальцев своими. Она ощущает его тепло и вздрагивает, с губ срывается тихий стон. Она была идиоткой! Ни о каком соперничестве между ней и Дорой не может быть и речи. Между ней и Генри есть связь, возникшая в тот самый день, когда их колени прижимались друг к другу в Шелдонском театре. И когда-то такая связь была бы для нее желанной. Ведь она могла бы полюбить его, хотела бы полюбить и, вероятно, уже любит. Но он не может быть с ней. Ей, как и Гвиневре, уже не стать новой и свежей, незапятнанной и невинной. Она уже съела яблоко. А он заслуживает лучшего.

Не поворачиваясь, Марианна берет руку Генри в свою и, глядя на оленя и щит, Грааль и рыцаря, дерево и жену, рассказывает, что она не та женщина, за которую он ее принимает. Рассказывает свою историю — ту, в которой она, Марианна Уорд, главная героиня, но никак не чья-то романтическая возлюбленная.

Раннее утро вызывает у Отто досаду: хруст опускаемых тентов, скрежет мокрой метлы по камням, резкие металлические запахи от витрин всевозможных магазинов на Хай-стрит. В другое время это было бы очаровательно, но сегодня она готова треснуть по какой-нибудь витрине кулаком. Сегодня первый день экзаменов.

Экзаменационные школы наконец-то вновь открылись после того, как были переоборудованы в военный госпиталь, и выглядят почти по-прежнему, только над крыльцом больше не развеваются флаги Красного Креста и Британии. Над дверью — резные изображения, все те же две знакомые сцены. Отто знает их наизусть: всего восемь фигур, четыре преподавателя и четыре студента, слева — студент на экзамене, справа — вручение дипломов коленопреклоненным выпускникам. Все они, конечно же, мужчины. Здание с огромными, в три этажа, окнами в свинцовых переплетах напоминает ей величественные елизаветинские строения, вроде Хардвика или Хэтфилда. Если архитектор намеревался запугать студентов, думает она, то он хорошо справился со своей работой.

Отто часто приходилось входить в это здание — как с главного крыльца, так и из неожиданно элегантного дворика на Мертон-стрит. Сколько же раз она взбегала по этой лестнице, скользя руками по балюстраде из розового мрамора, которая выглядит так, будто сделана из коралла? Доставляла сообщения, забирала посылки, ждала у бордюра измученного врача, которому нужно попасть на другой участок. Именно здесь санитары и прозвали ее Рыжей Баронессой — из-за акцента и дымного шлейфа, который вечно тянулся за ней. Она закрывает глаза и вновь ощущает запах лизола, слышит эхо — вопли, кашель, оклики: «Что для меня сегодня, Баронесса?»

Сегодня «восьмерки» будут сдавать перевод из латыни, и все они непривычно подавлены. На прошлой неделе Дора узнала, что богословие она сдала, но если провалит Пасс Модс, то ей больше не разрешат вернуться в колледж. Марианне, чтобы остаться, нужно подтвердить своими успехами, что она достойна стипендии. Беатрис сжимает в руке суфражистское пенни, полная решимости показать всем, что женщины способны преуспеть в Оксфорде. Отто же стремится доказать матери, что та неправа, что она, Отто, может учиться и будет стремиться к этому. На карту поставлено очень многое.

Толпа поднимается по лестнице в Норт-скул, которая запомнилась Отто как большая комната в форме буквы «Г». Сейчас там стоит не меньше сотни хлипких одноместных деревянных парт — из тех, что ходят под тобой ходуном в попытках сложиться пополам раньше времени. Удивительно, но мужчины и женщины сидят вперемешку в алфавитном порядке — вполне возможно, что это недосмотр, за который кто-то получит выговор. Три года назад, когда Отто была здесь в последний раз, в центре комнаты стояли спинками друг к другу металлические кровати, образующие два прохода. Тогда это была ортопедическая палата, простыни облегали тела без рук и ног, а душевное спокойствие то и дело нарушалось постоянным скрипом инвалидных кресел. Боже, кого только она не катала в этих креслах — и нытиков, и тупиц. Симпатизировала Отто мужчинам, которые могли кое-как ковылять в больничной одежде и пытались завязать с ней разговор или выпросить сигарету. Мужчинам с такими же ранами, как у Тедди. Он все это время не писал и цветов не присылал, и Отто с тоской думала: не нашел ли он себе жену?

Если предложение Тедди и научило ее чему-то, так это тому, что замуж она не пойдет, пока не встретит мужчину, от которого пульс будет скакать галопом, как от геометрии, а дыхание сбиваться, как от вычислений. К черту уговор — когда она увидит мать в следующем месяце, впервые за почти два года, то так ей и скажет. Мисс Брокетт говорит, что у нее есть задатки ученого. Кто знает, возможно, когда-нибудь Отто окажется за кафедрой, а девушки с губами в вишневой помаде будут грызть карандаши в первом ряду. До Оксфорда Отто боялась, как бы к ней не приклеился ярлык «вышедшей в тираж». Правду сказать, сейчас она восприняла бы это скорее с облегчением.

Обводя взглядом зал в поисках подруг, Отто замечает хромого рыжеволосого студента, которого запомнила со своей первой лекции, — этого загадочного мужчину она встречала в Оксфорде весь год, всякий раз досадуя, что не может вспомнить, где же видела его раньше. Он улыбается ей и подносит прямую ладонь ко лбу в знак приветствия. И тут ее осеняет. Когда-то он сидел у кровати в этой самой комнате — ему сделали операцию на ноге, а ее задачей было забрать его и отвезти в Сомервиль, в палату для выздоравливающих. Одурманенный морфием, он держал ногу закинутой на заднее сиденье и звал ее замуж, обещая «красивых рыженьких детишек». Всю дорогу до Сомервиля парень пел: «Мы на Линии Зигфрида будем сушить белье», и Отто заливалась восторженным смехом. И вот, через три года, они снова здесь. Он показывает на нее рукой, произносит одними губами: «Баронесса» — и улыбается сам себе.

Пожалуй, она все же приносила какую-то пользу, думает Отто. Да, она была ленива и напугана, ни с кем не сходилась и считала дни до конца срока, но это лучше, чем вообще ничего не делать. Может, стоит подождать этого парня у выхода? Будет весело вспомнить былые времена, и она никогда не может устоять перед возможностью пофлиртовать — привычка к этому укоренилась в ней так же прочно, как к сигаретам и кофе.

Преподаватель у дверей показывает на часы и сообщает экзаменуемым, что у них есть три часа. Раздаются скрежет стульев, шелест бумаги, кашель. А потом начинается музыка: ритмичный скрип перьевых ручек, стук перьев о бутылочки с чернилами, шорох карандашей и жужжание точилок.

После экзамена, когда предпринять для улучшения результата уже ничего нельзя, Марианна позволяет себе расслабиться. В этом триместре лекций и занятий больше не будет. Через несколько дней она вернется к своей прежней жизни — жизни Марианны Уорд, и следующие три с половиной месяца будет просыпаться под звон совсем другого колокола. Она не может представить, как попросит отца оплатить еще два года обучения, если не получит стипендию, но сейчас с этим ничего не поделаешь. Как и с Генри. Остается только надеяться, что он будет так же тактичен на деле, как и на словах.

Они празднуют окончание экзаменов обедом-пикником с холодными консервами «Спам», маринованными яйцами и коктейлями «Пиммз» на барже Джезуса вместе с Фрэнком и его друзьями. Мисс Турботт забросила свое вязание и дремлет под смех и карточные игры. Она просыпается только тогда, когда мужчины начинают прыгать в реку.

— Надо бы устроить гонки Восьмерок в Сент-Хью: Дора — гребец, Отто — рулевой, — предлагает Беатрис, когда они идут домой по Корнмаркету: лица загорелые, ботинки в рыжей пыли. — А я буду тренером.

— Что вы понимаете в гребле? — фыркает Отто.

— Она что-нибудь почитает об этом, правда, Беатрис? — говорит Марианна. — Но рулевой нужен другой. Отто уж чересчур грозная.

Беатрис смеется и берет ее под руку.

— Я серьезно. Я поговорю с президентом лодочного клуба, Вероникой, когда мы вернемся в колледж, — обещает она. — Если Хильда может, то и мы сможем.

На следующий день на лугу Крайст-Черч появляется воздушный шар — огромный, пузатый, умостившийся среди кочек, заросших высокой травой, подобно какому-то разбухшему грибу. Оксфордское общество воздухоплавателей, компания отставных офицеров Королевского летного корпуса, берет с клиентов по шесть пенсов за полет на высоте в сто пятьдесят футов над городом. Прибыль идет в фонд помощи «вдовам и сиротам войны», хотя пояснения мужчин на эту тему довольно туманны и Марианна не вполне уверена.

— Мне кажется, это небезопасно, — шепчет Дора. — Я ненавижу высоту. Они точно знают, что делают?

— Чертовски на это надеюсь, — говорит Отто так, чтобы ее слышала вся очередь.

Компания студентов позади них смеется и предлагает Отто сигарету. Мисс Кокс, их сопровождающая на этот вечер, смотрит на мужчин с натянутой улыбкой и вклинивается между ними и девушками.

Марианна склонна согласиться с Дорой. Шар залатан по меньшей мере в четырех местах, и, хотя вид у него довольно мирный, Марианна прекрасно понимает: находящийся внутри водород огнеопасен. Шар напоминает пухлую матрону в поясе с подвязками. Тросы, прикрепленные к поясу, разом то поднимаются, то опускаются, управляя движением шара, но Марианна видит, что они туго натянуты и дрожат. Очевидно, если они порвутся, удар может оказаться смертоносным.

Прокатиться можно только через три часа после восхода солнца и за три часа до заката, когда стихает ветер. Поскольку Отто отказалась вставать на рассвете, они занимают очередь на вечернюю экскурсию, с четырех часов дня. Ровные просторы луга Крайст-Черч — идеальное место, чтобы привлечь туристов и студентов, и в сторону Крайст-Черч и Мертона тянется нетерпеливая очередь.

— Вы понимаете, какое совпадение? Это же место первого в истории полета англичанина на воздушном шаре, — восклицает Беатрис. — В тысяча семьсот восемьдесят четвертом, кажется.

— В самом деле? — отвечает Марианна.

— Он стал знаменитостью, но университет отказался признать его достижение, потому что он был простым кондитером, — оживленно рассказывает Беатрис. — Джеймс Сэдлер — так его звали. Он похоронен на маленьком кладбище рядом с Куинз.

— На восточном кладбище Святого Петра, — вмешивается мисс Кокс. — Там видели привидения.

Дора подмигивает Марианне.

— В корзину помещаются восемь человек плюс пилот, — говорит Отто. — Нас пять. Придется лететь еще с кем-то.

Она улыбается мужчинам, толкающимся позади них.

Беатрис смотрит на Отто сверху вниз.

— Вы неисправимая кокетка.

— Зато я знаю в этом толк.

— Четыре, — говорит Дора. — Я не полечу. — Она передает Отто фотоаппарат. — Подожду здесь, у ограды.

Мисс Кокс приходит в замешательство.

— Со мной ничего не случится, — заверяет ее Дора. — Я не хочу, чтобы вы остались без полета из-за меня.

На этом и решают. Марианна, Отто, Беатрис и мисс Кокс шагают по высокой траве и входят в корзину, как им велено, вместе с нервного вида папашей и тремя радостно возбужденными мальчишками. Вблизи корзина выглядит потрепанной, на одной из стенок, скрепленной проволокой, различимы отверстия от пуль. Над ними огромный круглый тент, пахнущий сырой палаткой. Странно думать, что в небо их будет поднимать газ, который легче воздуха. Дверь корзины закрывается, и мужчина начинает отсчитывать время, пока лебедки крутятся в унисон. Еще двое мужчин трудятся над ними в поте лица, засучив рукава рубашек. Корзина, неуютно подрагивая, отрывается от земли, Отто и Беатрис смеются, а Марианна внезапно пугается и вцепляется руками в борт. Дора, машущая рукой у ограды, становится все меньше и меньше. Наконец они поднимаются вровень с верхушками университетской церкви Святой Марии, Рэдклифф-камеры и собора Крайст-Черч. Пилот в корзине дает свисток, люди внизу останавливают лебедки и без сил валятся на землю, словно оловянные солдатики.

В небе над городом царит непривычная тишина. Женщины улыбаются друг другу и изумленно всплескивают руками — даже мисс Кокс, у которой еще и слезы на глаза навернулись. Горизонт напоминает Марианне макет деревни, который она видела когда-то: холмы вылеплены из бумаги и клейстера, реки — волнистые линии, нарисованные толстой щетинистой кистью. Ей мерещится, что она видит, как далекие реки сливаются в одну. Кажется, вдали за Кабаньим холмом различим Абингдон. А прямо под ней — река, усыпанная баржами и людьми, словно аккуратно вырезанными и раскрашенными. Должно быть, вот так и живут птицы, думает Марианна. «Застыв в лазурных небесах»[84].

С этого ракурса некоторые мужские колледжи выглядят меньше, чем Сент-Хью. Они открывают взору свои тайные сокровища: пышные зеленые лужайки, готические часовни, узкие ходы, недоступные обычному человеку. Огромные стены больше не высятся грозно — вместо них видны просторные крыши, среда обитания не студентов, а птиц, колоколов и чердачных окон. Их ландшафт состоит из острых углов, парапетов, гаргулий, водосточных труб, флагштоков и шпилей. А внизу — велосипеды, автобусы, поезда, такси, лошади, тянущие повозки, лодки на каналах. Пассажиры выходят из омнибуса и разлетаются веером, как имбирное пиво, выплеснутое из бутылки. Одетые в белое игроки в крикет и теннис мечутся туда-сюда по островкам зеленого газона.

Пилот с отцом мальчиков обмениваются фронтовыми историями, а сами мальчики тычут во что-то пальцами и тараторят без умолку. Марианна представляет себе, как солдаты стоят в этой же корзине и отчаянно обшаривают глазами землю в поисках немецкой артиллерии, ждущей приказа по телефону, а за их спинами пулеметчик высматривает в небе «охотников за аэростатами». Они знают, что в случае атаки им придется прыгать вниз под градом пуль. Марианна не в состоянии даже вообразить, какая сила характера нужна, чтобы забраться в эту корзину, и какая — чтобы отказаться.

В голову приходят мысли о Генри. Она не надеется на какие-то известия от него. Он почти ни слова не произнес после того, как сухо выразил соболезнования, и они, выйдя из библиотеки, присоединились к остальным в саду.

Марианна слышит, как пилот рассказывает мисс Кокс: когда поднимается наблюдательный шар, это знак того, что скоро начнется бой. Она заставляет себя думать о письмах, которые ей нужно написать, об аспирине, который необходимо купить, о том, когда отправляется поезд домой. Сосредоточиться на чем-то обыденном.

Бросив взгляд на тропинку внизу, Марианна хоть и с трудом, но различает Дору у ограды. Та с кем-то разговаривает. Вот мужчина уводит ее за руку прочь от толпы ждущих своей очереди, и они исчезают под деревом на другой стороне пыльной дорожки, ведущей вниз к реке.

Марианна не может сказать с уверенностью, но мужчина очень похож на Чарльза Бейкера.

Когда Чарльз возникает рядом, Дора стоит у ограды в одиночестве и смотрит в небо, пытаясь разглядеть среди крошечных фигурок в корзине своих подруг.

— Здравствуй, Дора. — Веки у Чарльза набрякшие и красные, как будто он получил какую-то ужасную весть. — Мы можем поговорить?

В приступе паники Дора может лишь кивнуть в ответ. Она не знает, что сказать ему теперь, после того как прочитала его письмо. Не знает, сможет ли вымолвить хоть слово. Жестокая честность этого письма была как удар плетью. Дора так долго верила, что хочет знать правду, но правда Чарльза оказалась совсем не похожа на тот катарсис, который она себе представляла. Она перечитала письмо раз двадцать, а то и больше. Вместо того чтобы принести облегчение, оно обрушило на нее град ударов и оставило после себя ужас и смятение.

«Как я хотел бы, чтобы мы с тобой остались в том лесу».

— Дай мне пять минут, и я оставлю тебя в покое навсегда, — говорит он, стараясь поймать ее взгляд. — Если ты захочешь.

Она озирается по сторонам.

— Пока мои подруги не сойдут с шара, — соглашается она.

— Спасибо.

Он берет ее за руку и ведет к свободной скамье на другой стороне дорожки. Его прикосновение обжигает сквозь рукав.

— Кстати, мне нравится твоя прическа.

Она почти извиняющимся жестом поднимает руку к голове, вспомнив о своем обещании не стричься.

— У меня все еще хранится твоя жестянка из-под сигарет.

Он качает головой:

— Жестянка… Я и забыл о ней.

Они сидят под высоким каштаном. Слои густой листвы заслоняют их от низких лучей солнца, и Дору охватывает внезапный озноб. Часы на башне неподалеку бьют шесть.

— Старина Том, — говорит он.

— Старина Том, — повторяет она.

По дорожке перед ними один за другим проходят студенты в пиджаках лодочного клуба, катящие велосипеды к баржам. Мужчины в рубашках и брюках на подтяжках начинают опускать воздушный шар, в унисон выкрикивая: «Навались!»

— Ты прочитала мое письмо? То, которое я отправил тебе в колледж?

— Да.

— И что… что ты скажешь?

— Мне было очень грустно его читать.

Чарльз какое-то время молчит, прикуривая сигарету. Дора украдкой бросает на него взгляд. На шее у него пульсирует жилка, короткая грубая щетина уже топорщится после утреннего бритья.

— Я приходил в Сент-Хью, искал тебя, и кто-то сказал мне, что ты здесь.

Она представляет, как берет его лицо в ладони и притягивает его губы к своим. Неужели это было когда-то так естественно и привычно?

Он поворачивается к ней:

— Я хочу, чтобы ты знала: я только с тобой и был по-настоящему счастлив. С твоей семьей. В твоем саду. И как бы я ни старался, я не могу вновь пережить это чувство.

— Ты правда уезжаешь?

Он вздыхает.

— О нас с тобой уже судачат, и я, кажется, не выдержу, если буду видеть тебя рядом и не смогу обнять.

Вдруг он опускается перед ней на одно колено — так резко, что пыль разлетается в разные стороны.

— Чарльз…

Она в испуге оглядывается по сторонам.

— Дора… Ты выйдешь за меня замуж?

Он достает из кармана пиджака бархатный мешочек и вытряхивает на ладонь кольцо. В нем изумруд, размером и формой похожий на половинку горошины, окруженный двумя рядами крошечных бриллиантов.

— Это кольцо моей матери. Она умерла в прошлом году.

— Мне очень жаль… — говорит Дора.

Он наклоняется к ней, и их головы почти соприкасаются. Рука у него дрожит.

— Тебе нравится?

— Красивое.

Она вспоминает, как он впервые сделал ей предложение в прихожей — такой уверенный, полный жизни. Жестянка от сигарет…

— Можно даже отложить это до окончания Оксфорда, если хочешь.

— Я не понимаю, — говорит она. Она видит, как Марианна с Отто выходят из корзины, а Беатрис беседует с пилотом, пока тот ждет мисс Кокс. — Ты хочешь на мне жениться?

— Да! — Он смеется, как будто это само собой разумеется.

Доре кажется, что ей вот-вот станет дурно.

— Не ожидала.

— Дора, — уже серьезно произносит он. — Мы можем все исправить.

— Что?

— Мы можем начать все сначала. Я все еще люблю тебя и думаю, что ты тоже все еще любишь меня.

Любит ли она его? А даже если любит — как забыть, как простить? Что она скажет людям? Родителям?

— Не могу.

— Почему?

— Просто не могу, — отвечает она.

Медно-рыжая пыль клубится у ее ног.

Остальные «восьмерки» стоят в каких-то тридцати ярдах.

— Дора?..

«Как я хотел бы, чтобы мы с тобой остались в том лесу».

— Я не могу выйти за тебя замуж, Чарльз. — Она смотрит на него, видит ямку на подбородке, вспоминает, как он проводил губами по ее шее, чувствует, как непонятная тяжесть вдавливает ее в рыжую пыль, и думает, не совершает ли ужасную ошибку. — Потому что я уже помолвлена с другим.

Перед концом учебного года в колледже царят ностальгические настроения. Беатрис составляет список предложений для «восьмерок» — как провести вместе последние дни перед летними каникулами, и, к ее удивлению, Отто признает их вполне приемлемыми.

Последняя неделя триместра начинается с традиционного прощального спектакля, который устраивают на лужайке третьекурсницы. Сотрудники колледжа и студентки вытаскивают кресла под деревья, пьют лимонад из высоких стаканов и обмахиваются соломенными шляпками. Для представления была выбрана «Двенадцатая ночь» — вероятно, затем, чтобы близнецы-третьекурсницы могли сыграть Виолу и Себастьяна, которых они изображают студентами без гроша в кармане. Оливия и Орсино очень комично выглядят в костюмах преподавателей, а Ада Берд становится звездой вечера в роли Мальволио, который в одежде проктора размахивает у всех перед носом копией устава. Беатрис смеется и аплодирует до боли в руках и горле. Хаос заразителен: забытые реплики, импровизированные костюмы, нечаянные фарсовые моменты.

Во второй половине спектакля появляется мисс Журден в кресле-каталке и устраивается под одним из вишневых деревьев, подальше от любопытных глаз. Марианна осторожно, на цыпочках подходит к ней со стаканом лимонада.

Отто в насмешливом ужасе опускает на глаза темные очки.

— Что это Грей делает?

— Я сказала бы, проявляет заботу, — отвечает Дора.

Но директор только отмахивается от Марианны.

— Она выглядит очень неважно, — говорит Марианна, возвращаясь. — Сильно исхудала.

— У нее сердце больное. Так я слышала, — шепчет Дора.

До конца триместра директора они больше не видят.

Остаток недели «восьмерки» проводят как туристки: ходят по разным колледжам, взбираются на башни и покупают за полпенни мороженое с трехколесных тележек-велосипедов. Наконец-то вышла книга «Влюбленные женщины»[86], и Беатрис вместе с Марианной отправляются за ней в издательство «Блэкуэллс». Друзья из других колледжей, мужчины и женщины, заходят к ним на чай. Мисс Финч, преподавательница английского языка, объявляет, что обручилась с преподавателем из Кебла, но не намерена оставлять свою работу в Сент-Хью, и после ужина устраивается пирушка в честь этого события. Урсула нанимает у Солтера семидесятифутовую прогулочную яхту под названием «Радость», и они плавают вверх и вниз по Изиде — пьют коктейли, едят лосося под майонезом и холодную курицу, загорают на верхней палубе. Урсула обещает написать Беатрис, когда вернется в Лондон и начнет искать работу. «Урсула будет хорошей подругой», — говорит она себе.

Она предлагает Доре то, что вначале хотела предложить Урсуле, — приглашает ее отдохнуть летом в Барселоне с семьей Спаркс. Ее родители очарованы творчеством Гауди и надеются встретиться с ним самим. Мысль о том, чтобы провести столько времени с матерью, теперь, после неожиданного жеста Эдит на дебатах в Союзе, уже не так пугает Беатрис. Кроме того, Отто поделилась с ней своими идеями (как дельными, так и не очень) о том, как вести себя с трудными матерями. Несмотря на это, Беатрис просит у казначея разрешения остаться в колледже на девятую неделю, чтобы наверстать упущенное во время эпидемии гриппа. По правде говоря, она уже все нагнала, но расстаться с драгоценным студенческим товариществом — выше ее сил. К сожалению, Марианна задержаться не может: она нужна дома. В субботу она уезжает вместе с другими девушками на наемной телеге под присмотром мисс Кокс и мисс Страуд — словно на виселицу.

Проводив Марианну и пообещав писать и звонить, Дора исчезает в привратницкой: ей нужно проверить почту. Беатрис идет за ней и бездумно перебирает старые рекламные листовки в маленьком узком ящичке с надписью: «Президент студенческого совета».

— «Результаты будут вывешены у привратницкой во вторник в одиннадцать», — читает Отто на доске объявлений. — Думаю, после этого хорошо бы покататься на лодке, отпраздновать.

— Если будет что праздновать, — жалобно говорит Дора, принимая пучок увядшей скабиозы от мисс Дженкинс, которая, похоже, держит под столом жестяное ведерко исключительно для этой цели.

— Не стройте из себя тупую Дору, — усмехается Отто. — Устроим пикник.

Беатрис кивает и улыбается, но ничего не говорит. Все понимают, что Дора, пропустившая половину триместра, вполне могла провалиться.

Во вторник девятой недели, за час до объявления результатов, они берут велосипеды и едут на Крытый рынок, чтобы набрать провизии для пикника. Беатрис трудно думать о чем-то, кроме результатов, которые уже определены, окончательны и вошли в историю. У нее такое чувство, будто она врезалась в бордюр — хотя на самом деле ничего подобного! — и летит по воздуху прямо на тротуар.

Дора, едущая впереди, останавливается возле нового военного мемориала на Сент-Джайлс, так что Отто с Беатрис вынуждены тоже остановиться. Мемориал, который собираются открыть недели через две, обычно спрятан за деревянными щитами и брезентом. Уже несколько недель здесь не видно ничего, кроме затейливо украшенного каменного креста, торчащего сверху. Сегодня, однако, ограждение валяется на пыльной земле, и возле него сидит только один каменщик. Он ест сэндвич, примостившись на низком заборчике напротив. Девушкам становится любопытно: они ведь не раз проезжали мимо этого места.

Отто подбегает к монументу и считает стороны.

— Восьмиугольный! — восклицает она в восторге. — Я же говорила вам, Спаркс.

— А что это значит? — спрашивает Дора.

— Что-то связанное с возрождением — не помню точно. Но именно поэтому у крестильных купелей восемь сторон. Спаркс знает. Спаркс, вы слушаете?

Однако мысли Беатрис заняты совсем другим. Сегодня девять лет с того дня, когда на другом конце этой улицы незнакомец лапал и целовал ее против воли на митинге в поддержку избирательного права. Но эти воспоминания уже не так зловещи, как раньше. Теперь у нее накопились десятки новых воспоминаний об Оксфорде, куда более интересных и достойных ее внимания. А эти можно отпустить.

— Нельзя ли взглянуть поближе? Нам это очень важно, — говорит Дора, когда каменщик поднимается на ноги.

— Это сколько угодно, мисс, — отвечает тот, все еще с набитым ртом. — Только одна плита и осталась.

Не обращая внимания на их протесты, он кидает остатки своего обеда в банку и закрывает крышку. Затем отряхивает фартук и неторопливо подходит к мемориалу.

Мемориал состоит из восьмиугольного цоколя с пятью ступенчатыми ярусами, центральной части из восьми плит, на семи из которых изображены какие-то символы или гербы, и шпиля, увенчанного крестом.

— А что будет на последней плите? — спрашивает Беатрис.

— Да вот видите, ей-то я сейчас и займусь. — Каменщик отворачивается, чтобы прокашляться. — Никак не могли решить насчет надписи, вот мы и вставили пока пустую табличку. Видать, хотели уж написать как следует — тут ведь на всем памятнике только эти слова и будут.

Каменщик достает из кармана скомканный листок и протягивает его Доре.

Глаза мужчины наполняются слезами, и он снова на миг отворачивается, чтобы вытереть их.

— Извините, — говорит он. — Сын у меня…

Дора гладит его по плечу и тихим шепотом рассказывает о своем брате. Отто с Беатрис могут только пробормотать стандартные слова соболезнования. Заученные фразы, лишенные подлинного чувства. Дора же говорит на языке утраты — языке, который нельзя выучить в школе и сдать на экзамене. Теперь это ее родной язык, и она владеет им лучше, чем когда-либо сумела бы овладеть Беатрис.

Пока они едут к Крытому рынку, Беатрис вдруг приходит в голову, что подобные разговоры сейчас — такая же обыденная вещь, как реплики о погоде или вопросы о здоровье. Утрата — их повседневный язык, даже в 1921 году.

После часового плавания вверх-вниз по реке Черуэлл Дора причаливает ялик под занавесом ивы. Девушки пьют пиво из бутылок, которые подвесили в воде на шнурках от ботинок Беатрис, и едят пирожки со свининой из бумажных пакетиков, провозглашая тосты за сданные экзамены и за то, что в ближайшие два года таких жизненно важных испытаний у них больше не будет.

Дора откинулась на борт лодки, сняв чулки и подтянув юбку, позволяя солнечным лучам ласкать ее голые ноги. Рукава ее блузки промокли и липнут к телу, из-за того что вода то и дело стекала на них с шеста. Дора оказалась единственной, кто способен грести, так что эта роль досталась ей, а облегчение после напряженного ожидания придало сил. Теперь она дремлет, ощущая, как река качает лодку, и наблюдая за листьями, которые, кружась, падают в воду и уплывают навстречу неизвестному будущему. Она вспоминает ту минуту, когда, протиснувшись сквозь толпу, провела пальцем по списку результатов, нашла свое имя и убедилась, что выдержала экзамен. Как она расплакалась, как бросилась обнимать стоявшую рядом девушку и как кружилась в танце во дворе вместе с Отто и Беатрис. Она может остаться здесь еще на два года. Наверное, надо сказать Фрэнку.

Его предложение случилось раньше, чем она ожидала, — несколько дней назад. Он пригласил ее — и мисс Кокс — на чай в «Рэндольф», а потом они гуляли в Парках, где игроки в крикет с красными носами стояли наизготовку, готовые ринуться в бой. Предложение прозвучало между двумя подачами — искренне и уважительно, хотя он с трудом выговаривал слова. Не согласится ли она, Дора, после Оксфорда стать женой врача? Они могли бы жить в Лондоне или даже за границей, если она захочет. Он будет всецело предан ей и их будущим детям.

Перспектива не из худших.

С того самого дня, когда девушки катались на воздушном шаре, она решила, что отъезд Чарльза — это к лучшему. Когда он рядом, ее влечет к нему физически до исступления, но выйти за него замуж она никогда не сможет. Тут не может быть счастливого финала, как бы ни сложились обстоятельства. Правда так и будет стоять между ними, а она, Дора, заслуживает счастья. Вот почему она позволила себе обмануть Чарльза. К тому же это была ложь только наполовину: она ведь знала, что Фрэнк сделает ей предложение. Это был только вопрос времени.

Она не рассказала подругам ни о предложении Чарльза, ни о предложении Фрэнка. В ней появилась какая-то странная сдержанность, которой она находила одно объяснение: только в ее власти решать, что будет дальше. Остаться или уйти, выйти замуж или не выходить. У нее есть выбор.

Дора нервничает по поводу поездки с семейством Спаркс в Испанию: опасается, не разочарует ли их, когда они за ужином будут ожидать от нее остроумия или эрудиции. Пожалуй, стоит узнать получше о войне в Марокко, почитать газеты. Если бы дома, с родителями, она когда-нибудь обсуждала политику и всякие там «идеи», возможно, все было бы проще. Семейные беседы Гринвудов обычно вертятся вокруг бытовых вещей: разговоров, писем, продуктов, чемоданов. Когда она сама станет матерью, решает Дора, то у нее все будет по-другому, лучше: много интересных идей и смеха. Она полагает, что Беатрис пригласила ее, потому что Марианна не может оставить отца, а Отто терпеть не может экскурсии и отказывается выходить на улицу до захода солнца, но все равно она чувствует себя польщенной. На башне Магдален бьет полчаса, и Дора вздыхает — протяжно и громко.

— Пожалуй, надо вам сказать, что я получила предложение руки и сердца, — говорит она, глядя в небо.

— Не хочу показаться грубой, Дора, но от кого, черт возьми? — спрашивает Отто, отхлебывая из бутылки.

— Что значит — от кого?

— Есть два очевидных кандидата. Бейкер и Коллингем. Или имеется еще один, которого вы прячете у себя в шкафу вместе с корсетом?

— Неужели я такая ужасная?

— Не ужасная, а просто девушка, на которой любой парень будет рад жениться. Но только после Оксфорда, надеюсь?

— После Оксфорда. Если я соглашусь.

— Держу пари, что согласитесь. Так как же мы станем вас называть? Миссис Бейкер или миссис Коллингем? Я ставлю на Бейкер. А вы, Беатрис?

— Мне Фрэнк гораздо больше нравится, — отвечает Беатрис, сдвинув густые брови на переносице. Вид у нее такой, словно она совсем уже собралась высказаться по этому поводу, но раздумала.

— А вот не буду вам ничего говорить, не заслужили, — заявляет Дора, которой уже надоела эта тема.

— Да ладно вам, Гринвуд! — Отто с размаху швыряет пустую бутылку в воду.

— Да, расскажите, — добавляет Беатрис.

— И не подумаю. Подержу вас в напряжении. — Дора садится, держась обеими руками за борт раскачивающейся лодки, потому что у нее кружится голова. — У меня появилась великолепная идея: давайте поедем к Марианне и скажем ей, что она получила стипендию. Это ведь в каких-то девяти-десяти милях отсюда? Можем сесть на поезд или взять машину у вашей тети. За два часа доберемся.

Они приезжают в Калхэм в четыре часа дня. Отто паркует «Кроссли» у длинной каменной ограды кладбища.

Ограда покосилась и нависает над дорогой, как будто бремя мертвых слишком тяжело для нее, зато церковь с колокольней в стиле готического возрождения могла бы отлично смотреться в Оксфорде. Она стоит в пойме, над крутым изгибом Темзы, в миле к югу от Абингдона. Воздух, влажный от суглинка и тяжелый от металлического запаха бутеня, напоминает Доре о Фэйрвью. Кладбище ничем не примечательно, если не считать военного мемориала, недавно возведенного у самых ворот. Земля у его основания спрессовалась в комья, и пожилая женщина в выцветшей коричневой шляпке убирает увядшие букеты. Она показывает им путь к пасторскому дому — он расположен в стороне от дороги, а узкий вход прорезан в высокой живой изгороди, так что его легко не заметить.

Открыв деревянные ворота в сад, изогнутый буквой «Г», девушки сразу же видят прямо перед собой Марианну: она моет зарешеченное окно, стоя на перевернутом ящике. Голова у нее обмотана шарфом, на руках — огромные садовые перчатки. Она не оборачивается.

— Надеюсь, новости хорошие, — говорит она.

Дора видит повторяющееся отражение Марианны в ромбовидных стеклах.

— Марианна, вы сдали экзамен и получили стипендию! — возвещает Беатрис, бросаясь к ней. — Полная оплата учебы плюс модная мантия с рукавами. Мы должны были вам сказать.

Марианна наконец оборачивается и спокойно слезает с ящика, снимая перчатки.

— А остальные? — Она обнимает Беатрис. — От вас пивом пахнет.

Дора едва сдерживается.

— Я сдала! Мы все сдали. Мы не могли не приехать, надеюсь, вы не против. Кстати, хорошо выглядите.

— И вы тоже. — Марианна улыбается и целует ее. — Все молодцы, я так рада за вас. За нас всех.

В Марианне чувствуется что-то непривычное, хотя Дора не может понять, что именно. Какое-то удовлетворенное спокойствие.

— Да, а Дора помолвлена с неким таинственным мужчиной, — говорит Отто.

— Может, выпьем чаю? — спрашивает Беатрис. — У меня в горле пересохло.

Марианна смеется.

— Так входите же. Гостиная — первая комната направо. А уборная, к сожалению, в дальнем конце.

Беатрис и Отто, шумно болтая, входят в дом. Дора останавливается в дверях.

— Я не делаю из этого тайны, — говорит она. — Фрэнк Коллингем сделал мне предложение. Он попросил моей руки, но я не ответила. Вы же знаете, какие они. Ничего слушать не хотят.

— Вы счастливы? — спрашивает Марианна, беря ее за руку и глядя куда-то в сторону, в дальний угол сада.

— Да. Думаю, да. Даже если все еще немного хочу вернуть Чарльза. Но, по крайней мере, теперь я это понимаю. Я стараюсь быть честнее с собой.

— Мне кажется, вы слишком строги к себе. По-моему, у нас не осталось ничего, не затронутого войной. Когда я это поняла, я стала гораздо счастливее. — Марианна вновь смотрит вдаль через плечо Доры. — Нам больше не нужно доказывать, что мы заслужили свое место здесь. Нужно просто жить дальше.

— Вы ведь знали о своем результате, правда? — спрашивает Дора.

— Генри сказал мне сегодня утром по телефону.

— Я так горжусь вами, Марианна! — Дора качает головой и улыбается. — Знаете, вы могли бы и сказать остальным, что влюблены в Генри.

— Это сложно…

Из-за угла дома выходит маленькая девочка и тут же спотыкается о черно-белого котенка. Девочке года два, у нее мокрый нос, испачканный передник и длинные русые волосы. Она подбегает к Марианне и утыкается лицом в ее юбку.

— Мама! — говорит она, требуя, чтобы ее взяли на руки, и вскидывает ладошки к небу.

Марианна поднимает малышку и целует в висок. Девочка запускает руку в вырез блузки Марианны, вытягивает медальон и сует в рот.

— Конни, познакомься с моей подругой Дорой, — говорит Марианна.

— Привет, Конни, — здоровается Дора в полном недоумении.

— Конни — моя дочь.

Дора вздрагивает. Должно быть, она ослышалась? Но ребенок — копия Марианны, только волосы темнее, так что родство между ними очевидно. Дора соображает, что стоит с открытым ртом.

— Боже, я…

Из-за угла показывается высокий рыжеволосый мужчина в одной рубашке, без пиджака.

— Конни, хочешь крыжовника? — спрашивает он и вдруг замирает на месте. — А, здравствуйте, Дора, — говорит Генри. — Что я пропустил?

Констанс Олив Уорд не умирает при рождении. Худенькая, но крепкая, она приходит в мир под звуки и ритмы Калхэма: суматоху страды, мерное журчание реки, бегущей по своим делам, нестройный гул церковного органа на репетиции.

В день рождения Констанс Марианна так слаба от потери крови и шока, что свекровь переезжает к ним, чтобы ухаживать за обеими. К счастью, Олив Уорд из тех людей, которые сами видят, что нужно сделать, и делают. Она месит тесто, выбивает ковры, молчаливо, стоически качает на руках Констанс, словно церковную подушечку для молитвы. Карманы ее фартука набиты всякими вещицами, которые она собирает, чтобы показать малышке: тут и желуди, и ленточки, и фотография короля, аккуратно вырезанная из газеты. Больше всего Олив уважает то, чего сама была лишена в детстве: образование. Временами ее карие глаза сияют радостью от мысли, что ее обожаемая внучка будет знать грамоту.

Для Марианны это смутное время: за одну ночь ее семья увеличилась вдвое. Тихие комнаты пасторского дома оживают от звуков шагов, грубоватая незнакомка берет их всех в свои крепкие руки и спасает. Но присутствие Олив ничуть не навязчиво, и вскоре уже трудно представить себе жизнь без ее метлы, разгоняющей мышей, или маринованного лука в буфете. Через несколько недель Олив сообщает своему квартирному хозяину, что съезжает. Арендная плата опять выросла, а она все равно дома почти не бывает. И деревня согласна с ней: кто-то же должен позаботиться о пасторе.

Поначалу материнские обязанности наваливаются на Марианну непосильной ношей. Первые три недели она проводит в постели, но настаивает, что должна кормить Констанс сама. Она тоскует по своей матери, которая никогда не держала ее на руках, и одержима мыслями о безымянной кормилице, которая ухаживала за ней много лет назад. Ее отец, для которого те дни потонули в пучине утраты, не может вспомнить ни имени той женщины, ни хотя бы каких-нибудь подробностей о ней.

Привязанность Марианны к дочери прочна и непостижима. Как будто Констанс — некий дополнительный орган или конечность, которую у нее отрезали. Нескольких недель кажется, что у них один разум на двоих. Но вскоре эта сверхъестественная связь, как называет ее Марианна, испаряется. Это напоминает ей хлорофитум, стоящий в горшке в прихожей, от которого отщипывают пасынки, чтобы поставить в воду. Одно мгновение — и связь разорвана непоправимо.

К трем месяцам Констанс превращается в Конни. По заверениям Олив, она похожа на Тома — те же карие глаза и волнистые волосы, но для Марианны, которая едва ли обменялась со своим мужем и десятком слов, Конни все равно что плод непорочного зачатия. Гуляя по деревне с коляской, Марианна удивляется, когда к ней обращаются «миссис Уорд». На церковных службах Конни зачарованно слушает пение матери и тянется к ее рту. Маленькие пухлые пальчики пахнут молоком и слюной, и Марианна целует их снова и снова, подавляя желание куснуть.

Помимо сна, больше всего из прежней жизни Марианне не хватает чтения. Месяцы идут за месяцами, а она все засыпает над романами, которые раньше, наверное, жадно глотала бы, а те, которые удается перечитать, часто заставляют ее плакать. Квалификационные экзамены в школе уже прошли, как и летние собрания — серия лекций в Оксфорде, на которых она надеялась побывать во время летних каникул. Но однажды, ранним ноябрьским утром, покормив Конни в первый раз за день, она берется за перевод небольшого отрывка из «Илиады» и заканчивает его между вечерним и ночным кормлениями. И прежняя жажда вдруг возвращается к ней.

На Рождество ее крестная наносит ежегодный визит с подарками — книгами из лавки букиниста и рассыпчатыми турецкими сластями. Старая школьная подруга матери, Элеонора, — специалист по Данте, училась в Парижском университете. Она элегантна, много путешествует и занимает пост директора оксфордского колледжа, однако общество видит в ней прежде всего старую деву. Как Марианна слышала от отца, Элеонора прославилась тем, что ходила на митинги в защиту женского избирательного права в докторской мантии.

— Не годится женщине с твоим интеллектом упускать возможность получить первоклассное образование, — говорит Элеонора. Одетая, как всегда, в черное, за столом она ограничивается чаем и отказывается взять на руки Конни. — Одна наша студентка была замужем за мужчиной с ребенком. Боюсь, даже другие женщины считали ее ненормальной. Она продержалась всего несколько недель. А вдова военного, оставившая ребенка дома, чтобы получить образование, — это был бы еще больший скандал. Ни один колледж не даст на это разрешения.

— А если Марианна подаст заявление под девичьей фамилией? — спрашивает отец. — Какая-нибудь ошибка в документах.

Он и раньше высказывал такую идею, но Марианна всегда отмахивалась от нее как от пустой фантазии. Она вскидывает голову, словно заяц, почуявший опасность.

— Марианна могла бы оставить Конни здесь на время занятий и приезжать по выходным, — продолжает отец. — Это всего двадцать четыре недели в году. Если она получит стипендию, мы наверняка справимся. — Он проводит пальцем по своему пасторскому воротничку, который стал намного чище после прихода Олив. — Я думаю о ее будущем, вы же понимаете…

Марианна чувствует, что жар приливает к щекам, а сердце бешено колотится, как было в первые дни после рождения Конни.

Элеонора долго молчит, потягивая чай. Затем переводит взгляд на Марианну.

— Я помню, что этот медальон был на Констанс в день свадьбы.

— А теперь я ношу в нем прядь волос Конни, — отвечает Марианна.

Малышка проснулась и причмокивает губами. Скоро придет пора ее кормить.

Элеонора ставит чашку на стол.

— Если это откроется, тебя посадят в тюрьму за подлог, а может быть, даже обвинят в пренебрежении уходом за ребенком. Ты должна быть готова к таким последствиям.

— Я готова. Готова! — восклицает Марианна.

Ей невыносима мысль о том, чтобы оставить Конни, но интересно, к чему может привести этот фантастический разговор.

— Вот что я тебе скажу: попробуй сдать экзамены. Посмотрим, что из этого выйдет. Ты умная девушка. Если получишь стипендию, то я, может быть — может быть, — прикрою тебя. Но ты должна доказать, что стоишь такого риска. Только высшие баллы. Ни намека на какой-либо фаворитизм, никто не должен ничего знать. Когда мы будем встречаться, мне нельзя будет узнавать тебя, а тебе меня.

— Разумеется, — энергично кивает отец.

— Вот такой уговор я готова с тобой заключить. Никто не должен заметить, что я отношусь к тебе как-то по-особому. А если тебя разоблачат, я буду отрицать, что знала об этом. У меня есть враги в колледже и в университете, которые только и ищут повода от меня избавиться. Это огромный риск.

— Я понимаю, — кивает Марианна, нисколько не веря в то, что этот план может когда-нибудь стать реальностью. — Я вас не подведу.

Уходя, Элеонора целует крестницу в щеку, обдав ее ароматом фрезии, и таинственно шепчет ей на ухо:

— Мы все живем с секретами, моя дорогая. И когда я умру, ты узнаешь мой.

— Она была близка с твоей мамой в школе, — весело говорит отец, закрывая дверь. — Ты обратила внимание, какого цвета у нее глаза? Фиалковые, лавандовые, как лучше сказать? Я всегда забываю, насколько они необычные.

В июле следующего года Марианна занимает первое место в графстве на квалификационных экзаменах, заслужив отличные оценки по всем предметам, включая латынь и греческий, и получает предложение стипендии в колледже Сент-Хью. С колледжем условлено, что Марианна будет ездить в Калхэм каждые две недели, поскольку ее отец нездоров. Она снимает обручальное кольцо, но не может расстаться с медальоном матери, в котором хранятся темные локоны Конни. Это ее талисман, напоминание о том, ради чего она это делает: ради лучшей жизни для них обеих.

Когда Марианна приезжает в Оксфорд, Элеонора Журден, верная своему слову, не обращает на нее никакого внимания. За весь первый год они разговаривают с глазу на глаз всего один раз — в ночь после спиритического сеанса. Тогда директор укладывает ее спать и говорит, что имя Конни, выпавшее на доске, — знак того, что они обе поступают правильно и что ее мать их одобряет. Мука разлуки с дочерью поначалу ужасна, но страх и чувство вины притупляются, когда Марианна видит, что Конни чувствует себя прекрасно. С каждым выходным, проведенным дома, возвращаться в Оксфорд становится все легче. Марианна уже не боится встречи с местными жителями, которые могут при других обратиться к ней как к миссис Уорд. Жители деревни считают, что она нашла работу в оксфордском колледже, и никто их не разубеждает. Оказывается, жить под чужим именем не так уж трудно, когда это имя — твое собственное. Даже лгать Отто, Доре и Беатрис становится привычкой, хотя и не такой, которой можно гордиться. Марианна не ожидала, что эти девушки так понравятся ей, что она окажется столь неразрывно связана с их радостями и бедами. Но чем крепче дружба, тем хрупче ложь. А тут еще Генри…

К удивлению и досаде Марианны, в субботу восьмой недели он стоит на вокзале, прислонившись к столбу, и читает газету.

Он выделяется среди толпы отъезжающих студентов: карта шрамов на щеке, вместо уха — рваные контуры плоти и волос. Мисс Страуд занята спором с возчиком о том, кто будет разгружать чемоданы, а мисс Кокс наблюдает за своими подопечными, стоящими в длинных очередях у билетных касс. Генри, бросив взгляд в их сторону, не машет рукой, не приветствует Марианну, и горло у нее сжимается. Она молится, чтобы он ее не заметил.

Когда поезд в два пятнадцать до Дидкота наконец трогается, Марианна вздыхает с облегчением. Сдав чемодан в багажный вагон, она устраивается на сиденье у окна и наблюдает за тем, как одна половина ее жизни исчезает, теряясь среди далеких шпилей, а другая приближается. Вагон третьего класса почти полон. Марианне не хочется, как обычно, разглядывать других пассажиров, воображая, кто из них каким персонажем мог бы быть в романе Диккенса. Когда кондуктор дает свисток и дверь последнего вагона захлопывается, какой-то пассажир тяжело опускается на сиденье напротив. Подняв глаза, Марианна видит мужчину в оксфордских ботинках, длинноногого, с картой шрамов на лице, на которой читается ее дорога домой. От Хинкси поезд набирает скорость, и, когда они проезжают мимо мерцающего резервуара городской водопроводной станции, его нога выдвигается вперед и касается ее ноги.

Когда поезд въезжает в Калхэм, Марианна торопливо выскакивает, чтобы забрать свой чемодан. Генри стоит у нее за спиной, ни слова не говоря, — лишь смотрит на нее и улыбается. Носильщик подзывает мальчика, чтобы тот отвез чемодан к пасторскому дому, а они с Генри идут за ним следом. Любой сторонний наблюдатель принял бы их за мужа и жену. Как только станция скрывается из виду, дорога пустеет, а повозка теряется вдали, Генри притягивает Марианну к себе и нежно целует в губы. Затем проводит губами по ее шее, по подбородку, по векам.

— Тут такое дело, — говорит он ей на ухо. — Я забыл сказать, что люблю тебя.

Он приезжает в Калхэм на велосипеде на следующий день — и на следующий, и на следующий.

После того как Генри уезжает на велосипеде в Оксфорд, девушки пьют чай и смотрят, как Констанс играет с котенком на полу гостиной. Конни, в отличие от матери, загорелая, плотно сбитая, но у нее такая же длинная шея и пушистые ресницы. Беатрис завороженно наблюдает за девочкой, медленно переваривая новости и воспроизводя в памяти сцены из последних двух триместров, смысл которых тогда был не до конца понятен. В том числе возвращения Марианны после выходных — совершенно измотанной, почти ничего не успевшей прочитать.

Отто заявляет, что прекрасно ладит с детьми.

— Я буду ее неофициальной тетушкой, — говорит она, блеснув маленькими аккуратными зубками. — Станем вместе отмечать дни рождения.

Констанс робко тянется к ней, зачарованная длинными желтыми бусами, которые раскачиваются и постукивают в такт словам Отто.

Отто ерошит Конни волосы.

— Она вас не укусит, Спаркс.

— Я знаю, — отвечает Беатрис, хотя на самом деле не до конца уверена.

— Боюсь, мой отец со свекровью ее избаловали, — оправдывается Марианна. — Я все выходные пытаюсь устранить последствия слишком позднего укладывания и слишком большого количества пирожков с джемом.

Дора удивленно качает головой.

— Не знаю, как вы справляетесь. Даже представить не могу.

— Никто из нас не представлял, — кивает Беатрис.

Чай, пирожные, кошки, дети в маленькой аккуратной гостиной с камином… Определенно не то, чего она ожидала, проснувшись сегодня утром.

— Олив живет здесь и берет на себя все заботы, пока я учусь. Я в огромном долгу перед ней. Она могла бы сильно осложнить мне жизнь, но сказала, что я должна ехать. Сказала, что Томас хотел бы этого.

Странно думать, что Марианна — вдова, что ее настоящее имя — миссис Томас Уорд. Беатрис никак не может в это поверить. Тяжело, наверное, было хранить такую тайну.

— А если мисс Журден узнает? — спрашивает Дора.

— Мы должны сделать все, чтобы она не узнала, — мрачно отвечает Отто.

— А есть какие-нибудь правила, запрещающие поступать вдовам или матерям? — интересуется Беатрис.

— Она и на правила не посмотрит.

Марианна потирает висок.

— Мисс Журден знакома с Конни. Она училась в школе вместе с моей матерью.

Новость о том, что в этом деле замешана мисс Журден, изумляет Беатрис еще больше, чем то, что Марианна — вдова с дочерью и что на спиритической доске выпало имя Конни. То, что мисс Журден, с ее приверженностью правилам и религиозным рвением, причастна к этой тайне, кажется невероятным.

— Нет никаких правил, запрещающих матерям поступать, но это сочли бы нарушением приличий. Разрушение семьи и тому подобное. Даже есть риск, что пригрозят отобрать Констанс. Мисс Журден поклялась нам хранить тайну.

— Вы могли бы рассказать нам — может, мы чем-то помогли бы, — говорит Беатрис и вжимается в кресло, когда Констанс тянется к ней. — Мне так жаль, Марианна. Вся эта суета с котятами… я должна была догадаться. И теперь я вспоминаю, как вы плакали над «Малышом»…

— Даже такой огромный мозг, как у вас, не может охватить все, Спаркс, — замечает Отто.

— Простите, что обманывала вас, — говорит Марианна, вытирая глаза. — Я не могла рассказать — мне было слишком стыдно, и я обещала мисс Журден, что буду молчать. С первой минуты в Оксфорде меня охватила паника. Я считала дни до отъезда домой на выходные. Но я знала: если я смогу преподавать, то наша с Конни жизнь станет лучше. Мне казалось, что восемь недель триместра можно пережить, если только я смогу видеться с ней по выходным. Я все время возвращалась к одному и тому же вопросу: «А так ли ужасно желать чего-то для себя?»

— Ничего тут ужасного нет, — заверяет Дора, беря ее за руку.

Отто смотрит на Констанс, потом на Марианну.

— Не все мы пришли в Оксфорд, чтобы стать Марией Кюри. Большинство из нас — обычные люди, ухватившиеся за возможность получить образование сверх обычного, — это и мужчин касается.

И наконец-то больше ничего не нужно объяснять.

Когда Констанс отправляется спать, они ужинают вместе с отцом Марианны. Беатрис, которая так долго представляла его совсем немощным, с удивлением обнаруживает, что преподобный Грей выглядит моложе и энергичнее ее собственного отца и прекрасно разбирается в древнегреческом театре. Он увлеченно рассказывает, как готовился к выпускному экзамену в Магдален, и хочет услышать все о новой дисциплине — ФПЭ.

Они помогают Марианниной свекрови убрать со стола, а потом отправляются на машине на Боарс-Хилл, чтобы полюбоваться закатом над Оксфордом. Боарс-Хилл, приют поэтов и ученых, предпочитающих жить за городом, открывается перед ними. Это холмистые пастбища, бескрайние пустоши с торчащими тут и там древними дубами и буками. Пестрые пустельги парят и проносятся над головой, распушив веером хвосты. Тощие коровы бесцельно бродят вокруг, низко опустив головы.

— Вот этот вид и имел в виду Арнольд, когда писал о милом городе дремлющих шпилей, — говорит Марианна, срывая в траве маргаритки.

— Это же «Тирсис», да? Поэма об Артуре Хью Клафе[87]? — спрашивает Дора.

— Это то самое место, которое он описывал. Правда, они были тут зимой.

— Вряд ли оно сильно изменилось за восемьдесят лет.

— Боюсь, все когда-нибудь изменится, это первый закон жизни, — говорит Беатрис, снимая шляпку.

Ощутив внезапное желание запечатлеть вид на горизонте, она достает из кармана блокнот с карандашом и принимается набрасывать отдельные шпили и крыши, различимые среди общей массы.

— Мне это напоминает картину Тёрнера, — замечает Отто, нарочито растягивая слова.

Беатрис недоверчиво косится на нее.

— Неужели?

— Не смотрите на меня так, Спаркс, я не совсем уж дикарка.

— Вы имеете в виду Уильяма Тёрнера из Оксфорда, акварелиста, или Дж. М. У. Тёрнера? Они оба представлены в музее Эшмола и оба писали этот пейзаж, — улыбается Беатрис и начинает нумеровать шпили на своем рисунке, решив подписать, что где находится.

— Я имею в виду картину, которая висит на стене в уборной чайной «Удача». — Отто высовывает язык. — Эту вонючую комнатушку я изучила вдоль и поперек.

— Марианна, а орхидеи здесь растут? Это же меловые холмы? — спрашивает Дора.

— Вряд ли, почва слишком песчаная, — отвечает Марианна.

— Генри говорит, они нашли орхидеи на лугу Крайст-Черч, — говорит Беатрис. — Землю там оставили отдыхать после того, как на ней выращивали овощи. Видимо, и орхидеи дремали все это время. Пчелиная орхидея им попалась всего одна, но Генри считает, что могут найтись еще.

— Невероятно, выходит, они были у нас прямо под ногами, — замечает Дора.

— Совсем как коровьи лепешки, — добавляет Отто, выпуская колечко дыма.

С этой точки, на высоте около четырехсот футов над уровнем моря, перед ними открывается весь Оксфорд. Кажущийся крошечным на фоне неба, город словно тонет в окружающих холмах, кажется мягким и податливым. Легко узнаются округлый купол Рэддера, одинаковые башенки Колледжа всех душ, веретенообразный шпиль часовни Эксетера с угловатой серой крышей. Университетская церковь Пресвятой Девы Марии — самое высокое здание, и, определив ее местоположение, они находят и башню церкви Всех Святых в конце Терл-стрит, и башню Магдален справа, и башню Тома на переднем плане. В отдалении блестит в тусклом вечернем свете крошечный белый купол Шелдонского театра.

Слева от них, в окружении янтарных мазков, опускается солнце, совершающее свой самый длинный путь в году. Город заливается румянцем, постепенно погружаясь в тень.

— В Оксфорде все время чувствуешь себя чужой, а стоит оттуда уехать, и кажется, будто оставила там что-то очень дорогое, — признается Дора.

— В вашем случае — два обручальных кольца, — подтрунивает Отто.

Между ними завязывается дружеская перепалка.

— Лучше уйти на этой ноте, — говорит Беатрис. — Я обещала мисс Кирби, что мы вернемся к десяти.

Марианна придвигается ближе к остальным и протягивает руки. Они обнимают ее и прижимаются друг к другу, как будто это самая естественная вещь на свете.

А потом встают.