В этой книжке собраны очерки уральских писателей и журналистов, посвященные теме перевоспитания бывших осужденных. Рассказывается об инициативе шефства трубопрокатчиков и других производственных коллективов над исправительно-трудовыми колониями, о работе народных дружин.
Очерки написаны на конкретном жизненном материале и дают представление о методах борьбы за человека, которая проводится при активном участии широкой общественности и, в частности, о таком замечательном и оправдавшем себя методе, как ставка на доверие.
Советская общественность, исходя из идей, заложенных в решениях XXI съезда КПСС, в которых находит яркое выражение демократизм социалистической государственности и гуманизм нашего общества, все более активно и плодотворно вторгается в ту область важной государственной работы, которую выполняют исправительное трудовые учреждения.
Характерной чертой деятельности советских исправительно-трудовых учреждений за последнее время является всемерное расширение участия общественности в исправлении и перевоспитании заключенных. Об этом свидетельствуют такие мероприятия, проведенные в соответствии с указаниями Коммунистической партии и Советского правительства после XX съезда КПСС, как передача исправительно-трудовых учреждений в подчинение местным советам, содержание заключенных в колониях по месту их прежнего жительства или по месту осуждения, организация наблюдательных комиссий при исполкомах районных и городских советов, привлечение передовиков производства и родственников осужденных к воспитательной работе с ними.
Эти меры имеют большое значение во всей работе по перевоспитанию заключенных. Известно, что лишение свободы, неизбежно связанное с изоляцией преступников от общества, создает ряд факторов, затрудняющих воспитательную работу с ними: отрыв осужденного от коллектива, где он трудился до осуждения, от семьи, от советской общественности. Систематическое участие общественности и родственников в перевоспитании осужденных в значительной степени расширяет фронт воспитательной работы. Общественность контролирует деятельность исправительно-трудовых учреждений.
Участие общественности в перевоспитании заключенных развивается от отдельных, эпизодических посещений колоний к систематической и плановой работе в них. Деятельность наблюдательных комиссий, беседы с заключенными, выступления партийных, советских, комсомольских работников, передовиков производства, деятелей культуры и искусства — все это приносит большую пользу. Однако неизмеримо больший результат дает возникшее за последнее время шефство общественных организаций и коллективов трудящихся над исправительно-трудовыми колониями, являющееся важной формой участия рабочих коллективов в решении коренных вопросов исправления и перевоспитания осужденных.
Нам хочется поделиться опытом шефской работы в исправительно-трудовых колониях в Челябинской области.
Над исправительно-трудовыми колониями в области шефствуют крупные промышленные предприятия.
Шефские связи с колониями начались с помощи в трудовом воспитании заключенных и отдельных посещений колоний представителями предприятий. Трубопрокатный завод, например, оказывал вначале помощь исправительно-трудовой колонии (начальник Бельтюков) в организации производства кроватей, а завод имени Колющенко привлекал колонию (начальник Коган) к совместному выполнению ряда производственных заданий. Сначала коллектив кроватного цеха трубопрокатного завода взял шефство над одним из отрядов колонии, заключенные которого были заняты изготовлением кроватей, они обучались производственным операциям, передовым методам труда. Но постепенно представители завода стали участниками не только трудового воспитания осужденных, но и других форм воспитательной работы с ними.
Опыт коллектива кроватного цеха заинтересовал руководителей завода. В колонии побывали секретарь партийного комитета Горенко и председатель заводского комитета Абрамов. Возникла идея организовать шефство коллектива завода над колонией в целом. Этот вопрос обсуждался партийным комитетом завода с участием представителей политического отдела управления местами заключения области. Партийный комитет одобрил предложение и утвердил план шефской помощи колонии, который предусматривал комплекс мероприятий: посещение колонии знатными людьми завода, ветеранами труда, старыми большевиками с целью воспитательного воздействия на заключенных, организация встреч новаторов производства с заключенными для обучения их передовым методам труда, оказание колонии технической помощи в организации собственного производства, помощь в профессионально-техническом обучении осужденных и в организации культурных и спортивных мероприятий среди заключенных, трудовое устройство на заводе освобожденных из колонии.
Исправительно-трудовое воздействие на осужденных в колониях имеет три главных направления: трудовое воспитание, политическое воспитание, строгое соблюдение заключенными дисциплины и установленного порядка. Важным элементом работы является трудовое устройство освобожденных. В решении всех этих вопросов теперь активно участвует общественность области.
В основе воспитательной работы с заключенными лежит общественно полезный труд. Чем выше уровень квалификации труда, которым заняты заключенные на всем протяжении срока лишения свободы, тем больше воспитательный результат. Поэтому шефствующие предприятия уделяют самое серьезное внимание оснащению колоний промышленным оборудованием, организации производства, профессионально-техническому обучению заключенных. Они передали колониям промышленное оборудование, много инструментов, помогли в строительстве производственных помещений, обеспечили их строительными материалами. В результате колонии обзаводятся собственным производством, что позволяет значительно улучшить трудовое воспитание.
В исправительно-трудовой колонии (начальник Бельтюков), где в основном содержатся осужденные в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, с помощью шефов построено свыше двух тысяч квадратных метров производственных площадей, в том числе цехи металлообработки и кроватный, учебно-производственные мастерские, склад готовой продукции, клуб на триста пятьдесят мест, общеобразовательная школа, столовая и ряд жилых помещений. Колония получила двадцать шесть металлорежущих станков, много инструментов и теперь выпускает вентиляционные устройства, автопоилки для сельского хозяйства и звенья трубопроводов. Развитие собственного производства сопровождается здесь улучшением технологии и организации труда, расширением профессионально-технического обучения заключенных. В этом также большую помощь колонии оказывают шефы — новаторы производства и инженерно-технические работники. Они помогли колонии изготовить механическое оборудование для прогиба и резки труб, наладить и усовершенствовать металлорежущие станки. Передовые рабочие систематически посещают колонию и дают практические советы производственного характера. Член бригады коммунистического труда трубопрокатного завода Шанина обучала заключенных обработке и шлифовке деталей. Электросварщица Долгошеева продемонстрировала передовые методы сварки деталей, при которой не требуется дополнительной обработки. Клепальщик Лошманов показал рациональный метод клепки кроватных сеток. Только за шесть месяцев 1959 года с помощью шефов в колонии повысило квалификацию и получило профессию двести тридцать человек. Все освобожденные из колонии за тот же период приобрели специальность. Производительность труда заключенных в этой колонии за первое полугодие 1959 года составила 130 процентов к плану.
С помощью шефов значительно изменился характер производства и в колонии, где начальником Коган. Колония получила восемьдесят девять единиц станочного оборудования и теперь переходит на выпуск такой сложной продукции, как стоговозы, автоприцепы, запасные части для зерноочистителей, шоферский инструмент, а также нестандартный режущий и мерительный инструмент.
Активно работают здесь шефы с завода имени Колющенко. Технолог Грозова обучала заключенных электросварке, ведущий технолог Гусева помогла разработать технологию изготовления полурам и отвалов корчевателей, инструктор по сварке Дубинский провел ряд бесед о методах высокопроизводительного труда, а инженер-химик Агерова помогла правильно организовать электролитное производство. В течение первой половины 1959 года в колонии обучен специальностям семьдесят один и повысил квалификацию девяносто один заключенный. Сейчас каждый второй осужденный учится. Среднее выполнение нормы выработки заключенными составило 146 процентов.
На примере этих двух колоний видны замечательные результаты шефской помощи в трудовом воспитании заключенных. Можно лишь добавить, что за полгода по всем колониям области освобождено без специальностей всего лишь семнадцать человек. Это значит, что почти все отбывшие наказание в этих колониях получили прочную основу для честной трудовой жизни, для активного участия в коммунистическом строительстве.
В исправительно-трудовых учреждениях ведется систематическая, многогранная политико-воспитательная работа. Цель ее — воспитание осужденных в духе социалистической сознательности и советского патриотизма, привитие им высоких моральных качеств. Средствами политического воспитания служат беседы по вопросам текущей политики, доклады, лекции, культурно-массовые мероприятия и общеобразовательное обучение.
Представители шефствующих предприятий и общественных организаций нашей области оказывают большую помощь колониям и в этой важной работе по перевоспитанию заключенных: пропаганда решений XXI съезда и Пленумов ЦК КПСС среди заключенных тесно увязывается с жизнью, с конкретными задачами трудящихся области и с задачами перевоспитания заключенных. Они помогают также в разъяснении Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик и законов об исправительно-трудовых учреждениях.
В исправительно-трудовой колонии, где начальником Бельтюков, в проведении политических бесед, чтении докладов и лекций для заключенных участвует партийный и советский актив, знатные люди предприятий, работники суда и прокуратуры. Несколько бесед с заключенными провел персональный пенсионер, член КПСС с 1917 года, участник Великой Октябрьской социалистической революции Тарасов. Его рассказы о героическом пути рабочего класса имели большое воспитательное значение. Перед заключенными выступали Герои Социалистического Труда Гречкин и Томилов. Последний был делегатом XXI съезда КПСС. Он сделал доклад о работе исторического съезда, о задачах, поставленных съездом перед советским народом, о замечательных перспективах, открывающихся перед нашей Родиной в семилетке. Томилов провел несколько бесед в общежитиях заключенных. Решения XXI съезда, сказал он, знаменуют собой не только решительную борьбу за грандиозный подъем нашей экономики, но и борьбу за нового, коммунистического человека, свободного от пережитков прошлого — честного, трудолюбивого, всесторонне развитого. В этом свете ваше поведение идет вразрез с требованиями общества и осуждается всем народом. Вор, грабитель, хулиган — это слова, чуждые нашей советской жизни. Рассказав о том, как живет и трудится бригадир первой в городе бригады коммунистического труда Кавалеров, он заключил: «Вот как надо трудиться и жить в нашей стране!» Простые, доходчивые слова знатного шахтера глубоко запали в сердца заключенных, породили у них стремление быстрее стать полноценными, активными строителями нашего общества.
На молодежном вечере в колонии состоялась встреча заключенных с членами бригад коммунистического труда трубопрокатного завода. Доклад на вечере сделал секретарь цеховой комсомольской организации Шмачков. Выступили комсомольцы — члены бригад коммунистического труда. Их слова о жизни, труде и учебе молодежи завода вызвали горячий отклик среди осужденных. В своих выступлениях на вечере они заверили шефов, что никогда больше не совершат преступлений, вернутся в общество честными тружениками и приложат все силы к тому, чтобы стать достойными сынами своего народа, строящего коммунизм.
В политико-воспитательной работе с заключенными принимали участие секретарь партийной организаций цеха трубопрокатного завода Муратов, начальник цеха Жидков, старый кадровый рабочий Павленко, заведующая лекторской группой обкома ВЛКСМ Грибанова, лекторы горкома КПСС Агарышев и Каретников, прокурор Шубин и многие другие.
В одной из колоний организована общеобразовательная школа, в которой обучается более трети всех заключенных. В прошлом учебном году восемнадцать заключенных окончили среднюю школу и получили аттестаты зрелости. С помощью городского отдела народного образования школа укомплектована квалифицированными преподавателями, создана необходимая учебно-материальная база. По вопросам общеобразовательного обучения администрация колонии поддерживает связь со школой рабочей молодежи трубопрокатного завода. Проведено несколько встреч учащейся молодежи завода с заключенными, обучающимися в школе.
Общеобразовательная школа, где заключенные обучаются без отрыва от производства, создана и в другой колонии. Значение этих школ в перевоспитании осужденных очень велико. Вот высказывания некоторых заключенных, обучающихся в школах: «Школа помогла мне найти место в жизни» (Герасимова); «Аттестат зрелости стал для меня путевкой в жизнь» (Нестеренко); «Только в школе я поняла, что смогу быть человеком, полезным обществу, навсегда забыть позорное прошлое. У меня появилась цель в жизни, желание стать образованным человеком» (Шевцова).
С помощью шефов в колонии построен клуб, где имеется библиотека и несколько комнат для культурно-массовой работы. Книжный фонд библиотеки насчитывает 3600 экземпляров художественной, политической и технической литературы. Работники библиотеки трубопрокатного завода помогают наладить библиотечную работу в колонии. Вместе с ними здесь подготовлены и проведены читательские конференции по книгам В. Кочетова «Братья Ершовы», А. Фадеева «Молодая гвардия», А. Макаренко «Педагогическая поэма» и другие. Читателями являются 86 процентов заключенных.
В клубе оформлено несколько фотомонтажей и выставок. Вот некоторые из них: «В. И. Ленин — организатор первого в мире социалистического государства», «Величественная программа коммунистического строительства», «Молодежь на стройках семилетки», «Наши шефы».
Развитию клубно-массовой работы в колонии помогают сотрудники областного Дома народного творчества и Дворца культуры трубопрокатного завода. Здесь устраиваются концерты заводской художественной самодеятельности. В клубе с помощью шефов постоянно работает десять самодеятельных кружков заключенных. Их силами за полугодие проведено восемь концертов. Спортсмены шефствующих предприятий регулярно посещают колонии и помогают в организации культурно-спортивной работы среди заключенных.
Участие в культурно-массовой работе не только повышает культурный уровень осужденных, но и помогает многим из них найти свое призвание. Освободившийся недавно из заключения Виктор Сильченко стал солистом хора в областном оперном театре. Галина Кашникова — солисткой Дворца культуры металлургического завода, а Мария Черемных — солисткой Дворца культуры трубопрокатного завода.
Политико-воспитательная работа в колониях носит систематический характер, предусматривается планами, которые разрабатываются партийными комитетами шефствующих предприятий совместно с партийными организациями колоний.
Даже в такую работу, как поддержание дисциплины в колониях, активно включились шефы. Они участвуют в заседаниях советов коллективов и товарищеских судов заключенных, на которых обсуждается поведение нарушителей дисциплины и порядка, проводят с ними беседы, помогают организовать работу секций общественного порядка, созданных при советах коллективов.
Например, в обсуждении поведения нарушителей дисциплины исправительно-трудовой колонии (начальник Бельтюков) принимали участие старший мастер трубопрокатного завода Сентеров, электросварщик Бусейко и другие шефы. Здесь же организована встреча членов народной дружины завода с членами секции общественного порядка колонии, в которую входит четырнадцать процентов заключенных. Рабочие-дружинники рассказали заключенным об участии общественности в поддержании порядка на территории города, посоветовали, как укрепить дисциплину в колонии.
Большое значение имеет работа по трудовому и бытовому устройству освобожденных из мест заключения. Известно, что недостатки в этом важном деле нередко приводят к повторным преступлениям. Шефские коллективы Челябинской области оказывают в этом отношении значительную помощь. В текущем году более 80 процентов освобожденных были организованно трудоустроены на предприятиях области. Свыше ста человек принято на трубопрокатный завод. Другой завод дал согласие принять на работу и обеспечить жилой площадью до двухсот человек, освобожденных из этой колонии, причем здесь уже организовано обучение заключенных, нуждающихся в трудовом устройстве после освобождения, таким специальностям, которые необходимы заводу.
То, что сделано и делается общественностью Челябинской области в исправительно-трудовых колониях, — это начало серьезного дела. Об этом убедительно свидетельствуют результаты работы колоний и борьбы с преступностью в области. За семь месяцев 1959 года из колоний в области условно-досрочно освобождено 14 процентов общего числа заключенных. Эти люди признаны доказавшими свое исправление. Резко сократилось, почти сведено к нулю количество заключенных, привлеченных к уголовной ответственности за преступления, совершенные в колониях. Значительно снизилось количество нарушителей дисциплины и режима, что позволило в колонии, где начальником Коган, закрыть штрафные изоляторы, так как в них отпала необходимость.
Улучшение работы исправительно-трудовых учреждений сказалось и на общем состоянии преступности в области. Характерно, что среди осужденных в 1959 году оказалось только пять человек, в прошлом отбывающих наказание в колониях области. Сейчас все осужденные на территории Челябинской области размещаются в колониях, расположенных в ее пределах.
Все эти данные убедительно подтверждают серьезное значение участия общественности в работе исправительно-трудовых учреждений, но они далеко не исчерпывают этого значения.
Важный результат шефства рабочих коллективов и общественных организаций над колониями — превращение исправления и перевоспитания лиц, совершивших преступления, в дело всей общественности. Если раньше задачу исправления и перевоспитания осужденных решал лишь узкий круг специальных работников мест заключения, то теперь в Челябинской области в эту работу включились могучие силы советской общественности, которым по плечу и более сложные задачи. Если раньше исправительно-трудовые учреждения были оторваны от местных партийных и советских организаций, что порождало значительные трудности и отрицательные явления в работе этих учреждений, то теперь в нашей области партийные и советские организации вплотную занимаются вопросами исправления и перевоспитания заключенных и чувствуют прямую ответственность за решение этих вопросов.
Известно, что среди некоторой части населения и даже среди руководителей предприятий и учреждений существовал неправильный взгляд на людей, побывавших в местах заключения: к ним проявлялось недоверие и пренебрежительное отношение. Шефская работа в колониях, широкое знакомство общественности с деятельностью исправительно-трудовых учреждений позволят покончить с такими неправильными взглядами.
Сейчас в Челябинской области человек, освобожденный из колонии, смело идет в рабочий коллектив шефствующего предприятия, где его в большинстве случаев уже знают, и сразу же включается в трудовую жизнь.
Вот примеры. Из колонии, где начальником Коган, за последнее время трудоустроено двадцать освобожденных. В их числе Березин, бывший вор, четырежды судившийся. В колонии он стал фрезеровщиком и теперь работает по этой специальности на заводе. Бывший фальшивомонетчик Челенцов приобрел в колонии профессию шлифовальщика, сейчас работает на заводе металлоизделий, окончил среднюю школу и поступил в техникум. Таких примеров много и на других предприятиях. Поступивший на трубопрокатный завод Соболев был сначала литейщиком, затем бригадиром, а недавно назначен мастером цеха. Здесь же воспитанник колонии Бархеев избран профоргом цеха.
Особенно показателен пример исправления Волкова, вора-рецидивиста, судившегося в прошлом пять раз, в том числе за бандитизм. Волков не имел никакой специальности, в тюрьмах и колониях злостно нарушал режим. После большой работы, проведенной с ним с помощью шефов, он освоил в колонии специальность электросварщика, окончил восьмой класс средней школы, стал активным общественником. Освобожденный в июне 1958 года, он поступил на завод электросварщиком, стал одним из лучших рабочих завода, ежемесячно перевыполняет нормы выработки, в быту ведет себя хорошо. В газете, издаваемой для заключенных, Волков писал:
«Как жить дальше? Этот вопрос постоянно мучил меня в заключении. И тогда мне на помощь пришли воспитатели — коммунисты Петрусов, Ежов, Глотова. Попросту беседуя со мной, они на фактах советской действительности показывали мне все новые и новые примеры никчемности воровского существования, великую силу труда».
Мы не сомневаемся, что эти люди никогда больше не встанут на путь преступной жизни, что они будут в рядах активных строителей коммунистического общества.
И еще об одном немаловажном результате шефства. Работа коллективов предприятий и представителей общественных организаций в колониях помогла им лучше увидеть недостатки воспитательной работы на заводах, фабриках, в школах и учреждениях. Поэтому общественность области более активно и целеустремленно стала проводить предупредительную работу, что явилось одной из главных причин резкого уменьшения количества преступлений.
Разрабатывая основы и пути развития советского исправительно-трудового дела, наша партия еще в первые годы Советской власти указала на необходимость постепенной замены тюрем воспитательными учреждениями, а наказания системой мер воспитательного характера. Это указание нашло отражение в программе партии, разработанной В. И. Лениным.
За последние годы Коммунистической партией и Советским правительством сделано много в направлении, указанном программой партии. Шефство коллективов промышленных предприятий и общественных организаций над исправительно-трудовыми колониями — это новый шаг, который позволяет в значительной степени улучшить воспитательную работу в колониях.
В последнее время шефская работа получила развитие во многих районах страны, в частности в Украинской, Белорусской, Армянской и Узбекской союзных республиках, в Свердловской области и Хабаровском крае. Можно быть уверенным, что участие общественности в работе исправительно-трудовых учреждений, перевоспитании заключенных принесет значительные успехи в решении общей задачи резкого сокращения, а затем и полной ликвидации уголовной преступности в нашей стране.
На третьем съезде писателей товарищ Н. С. Хрущев говорил: «В наших условиях надо подходить к людям чутко, верить в человека, видеть свою конечную цель — борьбу за коммунизм. Надо воспитывать и перевоспитывать людей». Эти слова Никиты Сергеевича Хрущева нашли горячий отклик в сердцах всех советских людей. Они вдохновляют на борьбу за нового человека — активного и сознательного строителя коммунистического общества. Они указывают путь и в воспитательной работе, проводимой общественностью в борьбе за укрепление советского правопорядка.
Кого из советских людей не взволновало замечательное выступление Никиты Сергеевича Хрущева на третьем съезде писателей, — выступление, пронизанное высокой верой в животворные силы народа, способного проникать в космос и создавать новые человеческие отношения. Эти отношения основываются на взаимоуважении, доверии и щедрой готовности прийти на помощь к тем, кто споткнулся, ошибся, имел несчастье «дать себя черту запутать».
Никита Сергеевич дал наглядный урок, как следует относиться к таким людям. Его рассказ о встрече с бывшим рецидивистом является как бы образным обобщением той глубоко человеческой мудрой политики, которая проводится Коммунистической партией в отношении людей, нарушивших социалистическую законность.
Партия учит видеть в этих людях скрытые и не нашедшие правильного применения силы, которые при чутком подходе могут дать превосходные результаты.
На память приходит Магнитогорск. Город, знаменитый и отличнейшей сталью и искусством воспитания и перевоспитания людей…
В одном из цехов здесь успешно трудится мастер К. В юности он попал под дурное влияние и был осужден за кражи.
— Мы поможем тебе стать настоящим человеком! — сказали ему металлурги и добились этого.
Да разве только этот один случай! Я помню рассказ мастера-доменщика А. Л. Шатилина о том, как к нему на печь пришел паренек, отбывший наказание за совершенный проступок. Пришел с горячей просьбой обучить его доменному делу.
— Вы не сомневайтесь, я вас не подведу, — заверял он, заглядывая в хмуробровое, но доброе лицо мастера.
— Да я и не сомневаюсь, — ответил ему Шатилин. — Место ты выбрал хорошее: огонь, он человека очищает…
С той поры прошли годы. Сейчас этот паренек и сам мастер не из средненьких…
Помощь, оказываемая промышленными предприятиями в деле перевоспитания и трудоустройства правонарушителей, была раньше разрозненной и эпизодической. Обратится человек — помогут, не обратится — что ж, «дитя не плачет, мать не разумеет». В результате немало людей, не встретив постоянной поддержки, после отбытия ими наказания снова оказывались на скользкой дорожке, ведущей к рецидиву.
Сейчас обстановка изменилась. Новые условия, созданные историческими решениями XX и XXI съездов партии, вызвали к жизни такую действенную форму коллективной ответственности за судьбу человека, как шефство производственных коллективов над исправительно-трудовыми учреждениями.
В индустриальном Челябинске, благодаря направляющему руководству партийных и советских органов, это шефство начинает принимать массовый характер и уже теперь охватывает десятки производственных организаций.
Планы шефской работы здесь обсуждаются на заседаниях заводских и районных комитетов партии, и директора заводов считают ее неотъемлемым участком деятельности своих коллективов.
Но важен не только размах, а прежде всего новаторское содержание помощи, оказываемой шефами исправительно-трудовым колониям.
Если раньше шефство носило главным образом культурно-просветительный характер, то теперь шефствующие организации проявляют кровную заинтересованность в решении ключевых проблем перевоспитания — в профессиональном и техническом обучении заключенных и их дальнейшем трудовом и бытовом устройстве.
Успешное решение этих задач требует от шефов очень многого: помощи в создании и расширении производственной базы колонии и в организации труда заключенных, воздействия на них силой положительного примера, готовности взять на себя ответственность за дальнейшую их судьбу.
В каждом хорошем деле есть свои зачинатели, свои запевалы.
Коллектив Челябинского трубопрокатного завода, широко известного в стране своей высококачественной продукцией, первым в городе взял шефство над исправительно-трудовой колонией, где начальником товарищ Бельтюков. Начало было положено коллективом кроватного цеха, вызвавшимся помочь кроватному цеху колонии. Общность производственных интересов сблизила эти два коллектива и позволила найти интересные формы шефской работы.
Партийный комитет и, в частности, секретарь парткома Николай Кириллович Горенко и заместитель секретаря парткома Алексей Васильевич Макаров проявили горячее участие и вложили много сил в организацию шефской помощи, направленной на воспитание и перевоспитание осужденных.
…Передо мной план шефской работы, утвержденный парткомом. Он конкретен и содержателен, лаконичен и необычайно емок. Здесь предусмотрено все самое главное: и лекции на политические темы, и внедрение передовых методов труда, и трудовое устройство на заводе тех, кто отбыл срок заключения, и оказание им другой необходимой помощи для прочного приобщения к честной, трудовой жизни.
Многочисленные пометки на полях плана свидетельствуют о том, что это — руководство к действию.
Алексей Васильевич Макаров, невысокий, светлоглазый человек, с глубокой заинтересованностью и воодушевлением рассказывает о выполнении взятых обязательств. И хотя в начале нашей беседы он скромно обмолвился, что сделано пока еще недостаточно, я увидела, какую большую и благородную помощь оказывают трубопрокатчики своим подшефным.
Для оснащения производственных цехов колонии завод выделил значительное количество металлорежущих станков, а инженерно-технические работники помогли изготовить трубогиб и труборез — оборудование, позволившее намного улучшить технологию производства в кроватном цехе.
Передовые рабочие, члены бригад коммунистического труда часто приезжают в колонию для передачи своего опыта, консультируют колонистов, помогая им совершенствовать производственное мастерство, добиваться высоких показателей.
Из верхнего ящика стола Алексей Васильевич достает большой лист бумаги, испещренный аккуратным мелким почерком.
— Это список бывших осужденных, которых мы приняли в свой коллектив, — поясняет он. — У нас уже работают более ста человек.
…Разными путями пришли они на завод. Одни мучительно долго колебались, прежде чем обратиться в партийный комитет за советом и помощью, другие явились вместе со своими бывшими наставниками, третьи пришли, как приходят в родной дом, уверенные, что их обязательно примут.
И вот теперь все они рабочие огромного завода, честные труженики.
Многих, очень многих из этих людей Макаров знает лично и пристально следит за их дальнейшей судьбой.
Что ж, судьба у большинства из них складывается правильно: работают, учатся, дорожат уважением и поддержкой коллектива.
Примеры? Да сколько угодно! Хорошо работают бывшие осужденные Виктор Вилков, Федор Орлов, Виктор Свешников. Впрочем, лучше всего спросить о них непосредственно в цехе.
И вот я в трубоэлектросварочном цехе — одном из крупнейших цехов завода. Секретарь цеховой партийной организации Леонид Николаевич Евсеев хорошо знает Орлова. Еще будучи мастером кранового хозяйства, Евсеев часто сталкивался с этим собранным, скромным человеком. Знает он и его жену — крановщицу Машу.
— Ничего плохого о Федоре Орлове не скажешь, — улыбается Леонид Николаевич. — У нас в цехе редко кто и помнит о его тяжком прошлом. Ведь если дурное прошлое ничем о себе не напоминает, то зачем его и вспоминать!
Н. К. Захаров, начальник участка, где работает Федор Орлов, вполне разделяет эту точку зрения. Член коллектива, борющегося за звание бригады коммунистического труда, Орлов, чтобы не отстать от своих товарищей, несмотря на огромный перерыв в учебе, поступил в шестой класс вечерней школы. На первых порах ему приходится трудновато: плохо дается арифметика, но товарищи охотно помогают ему.
…В цехком зашел стройный юноша с яркими василькового цвета глазами. Это девятнадцатилетний Виктор Свешников, досрочно освобожденный по ходатайству колонии и радушно принятый в дружный рабочий коллектив.
В колонии Виктор получил специальность сварщика, а здесь, в цехе, при помощи товарищей освоил более сложную квалификацию сварщика на полуавтомате.
Сияя своими васильками, Виктор говорит:
— Меня поставили на ремонт труб. Эта работа мне нравится. И заработок тоже. Очень хороший!.. За первый месяц я тысячу двести рублей заработал и всю получку до копейки маме принес.
С сыновней озабоченностью Виктор продолжает:
— Ей на пенсию уже пора. Трудно ей было семью на своих плечах держать: отец во время войны без вести пропал. Теперь пусть отдыхает моя мама. Знаете, я и не думал, что после всего, что я натворил, меня встретят здесь так хорошо.
— Ты заходи в партком почаще, — приглашает Виктора Евсеев. — Если помощь потребуется, говори, не стесняйся. Коллектив всегда пойдет тебе навстречу. Большая это сила — рабочий коллектив!
И, словно в подкрепление этой мысли, Леонид Николаевич поведал о Василии Кожушкове, хорошем бригадире, который по пьянке совершил хулиганский проступок. Дело слушалось в народном суде, и Кожушкова приговорили к нескольким годам лишения свободы.
Решение суда взволновало коллектив, где многие годы работал Василий. Поступок его, конечно, возмутительный, но люди верили, что при поддержке товарищей он сможет исправиться, честным трудом загладить свою вину.
— Мы за него поручимся, — решили рабочие, и треугольник цеха на основании постановления общего собрания обратился в вышестоящие органы с настоятельной просьбой отдать Василия Кожушкова на поруки цеховому коллективу. Просьба трубоэлектросварщиков была уважена.
Воспитывать легче, чем перевоспитывать.
В Челябинске, и в частности на том же трубопрокатном заводе, с каждым днем все больше внимания уделяется профилактике преступлений, созданию таких условий, при которых даже незначительное нарушение общественного порядка не оставалось бы незамеченным.
В этом отношении многое могут сделать и уже делают рабочие дружины, становящиеся подлинными хозяевами порядка в своем районе.
Еще совсем недавно в поселке, где живут рабочие трубопрокатного завода, вечерами ходить в одиночку было небезопасно. Как-то, когда я собралась туда, чтобы узнать, как проводят свой вечерний досуг рабочие, один из работников милиции заботливо предупредил меня:
— Особенно не запоздняйтесь. А то всякое у нас бывает…
И случалось действительно всякое: пьяные драки, хулиганские наскоки, сквернословие.
Небольшому штату районного отделения милиции невозможно было уследить за всем.
Неблагополучно было и с трудовой дисциплиной на заводе. Силы коллективного воздействия робко и слабо направлялись против прогульщиков и нарушителей общественного порядка. Многие начальники цехов не знали и даже не пытались узнать, за что осужден тот или иной бывший рабочий цеха, не считали своим долгом следить за дальнейшей судьбой правонарушителей.
Районный комитет партии, внимательно изучив и обобщив эти факты, принял решение об организации борьбы с нарушителями дисциплины и общественного порядка, об усилении воспитательной работы среди трудящихся. Речь шла, по существу, о пересмотре стиля работы общественных организаций и администрации завода, о повышении их ответственности за судьбу каждого рабочего и особенно молодежи.
Решение райкома возымело большое воздействие на трубопрокатчиков. Уже сейчас становится обычным явлением, когда директор завода во время проводимых им диспетчерских совещаний спрашивает начальников цехов не только о выполнении программы, но и о том, есть ли случаи нарушения дисциплины, чем они вызваны, какие меры приняты.
Из числа лучших производственников организована народная дружина, насчитывающая в своих рядах около тысячи человек. Командует дружиной старший диспетчер завода Иван Григорьевич Нориевский, бывший фронтовик, энтузиаст своего дела. О популярности рабочей дружины можно судить хотя бы по тому, что многие коллективы, борющиеся за звание бригад коммунистического труда, в полном своем составе подают заявления о зачислении в дружину и считают для себя за честь участвовать в ее работе.
О делах и планах на будущее много интересного рассказал мне замполит штаба дружины Николай Тихонович Конырев, полковник запаса, не привыкший жить «на тихой скорости».
Ежедневно в двадцать ноль-ноль дружинники группами по пять человек выходят из штаба и направляются по своим микрорайонам.
Население уже знает: появился патруль с красной повязкой, значит, будет обеспечен общественный порядок. Пьяного, если он ведет себя тихо, дружинники отведут домой, чтобы с ним не случилось ничего худого, и сделают ему соответствующее предупреждение; дебошира сдадут в штаб для внушения и составления рапорта, который завтра же будет отправлен на место работы; что же касается уголовников и злостных нарушителей, то их дружинники направят в отделение милиции.
Практикуется и такая интересная форма воздействия. Получив сигнал (а жители поселка часто обращаются в штаб дружины с различными сообщениями) о том, что такой-то гражданин бьет жену или детей, штаб направляет ему официальное письменное предупреждение, что если он не исправится, то его поведение будет обсуждено на собрании жильцов дома или по месту работы.
Проверка показывает, что, как правило, в таком обсуждении надобности уже не бывает.
Почти треть состава дружины — девушки и женщины. Они отлично несут свою добровольную службу, проявляя при этом находчивость и мужество. Мне удалось познакомиться с одной из активных дружинниц, комсомолкой трубоэлектросварочного цеха сварщицей Клавой Анисимовой. Она рассказала много интересного о буднях дружинников, о том, какой это хороший и дружный коллектив.
Всего полгода работает дружина, но она уже успела сделать многое. Недавно по инициативе штаба с целью выявления недочетов в работе дружины жителям поселка были розданы вопросники. И ответы получены самые положительные. Население одобряет деятельность рабочей дружины, видит в ней надежную опору общественного порядка.
Но достигнутое меньше всего удовлетворяет самих дружинников.
Размышляя о нерешенных задачах, Николай Тихонович Конырев задумчиво говорит:
— На улицах у нас порядок, а в домах, за закрытыми дверьми, еще всякое творится. И мы должны найти тактичные формы вторжения в жизнь тех семей, где частые скандалы калечат жизнь детям, искривляют и озлобляют их души, создавая тем самым благоприятную почву для дурных влияний.
Наблюдательный человек, пристально всматривающийся в жизнь, Н. Т. Конырев знает, что большинство дурных поступков совершается людьми с искалеченным детством. Значит, надо всеми возможными средствами «лечить» неблагополучные семьи, своевременно выявлять начинающийся разлад, не отдавать детей улице. Семья — частица государства, и подходить к ней мы должны с государственных позиций.
— Хорошо бы, например, — предлагает Николай Тихонович, — создать специальные звенья, которые теснейшим образом были бы связаны с домовыми комитетами, а через них и со всей массой жильцов.
Позиция стороннего наблюдателя несовместима с моралью советского человека, который чувствует великую ответственность за все, что происходит в его цехе, в его доме, в его городе, в его государстве.
Деятельность рабочих дружин — ярчайшее доказательство этого. И очень жаль, что о людях со значком дружинника на отвороте пиджака так мало пишут в наших газетах и журналах. Комсомольцы из дружины, работающей при районном комитете комсомола Советского района Челябинска, высказали очень правильную мысль о необходимости открыть всесоюзный ежемесячный журнал «Дружинник», особенно необходимый сейчас, когда деятельность дружин находится еще в стадии поисков и накапливания положительного опыта.
А каким содержательным мог бы стать этот журнал, сколько ярких событий и поучительных историй нашло бы отображение на его страницах! Немало интересного рассказали бы, например, члены штаба дружины Советского райкома комсомола Вадим Козлов и Николай Морозов, Валерий Леонтьев и Станислав Заостровский, Валерий Ефимов и многие другие энтузиасты, сполна отдающие все свое свободное от работы и от учебы время этому нелегкому общественному делу.
Особенно трудно было вначале, когда комсомольский патруль впервые начал властно заявлять о себе.
Случалось, что хулиганствующие элементы, «потревоженные» решительным вторжением комсомольцев, оказывали отчаянное сопротивление. Не раз дело доходило до острых стычек. Ветераны комсомольского штаба Валерий Леонтьев и Станислав Заостровский в одном из таких столкновений получили тяжелые удары по голове. Несколько ножевых ранений нанесли хулиганы комсомольцу Вадиму Кулькову.
Штабистов пытались брать на испуг. Однажды у задержанного вора был изъят список «смертников», куда были занесены фамилии наиболее активных комсомольцев, особенно «насоливших» уголовникам.
Но попытки запугать, посеять панику ни к чему не привели. За плечами комсомольского штаба стояла вся многотысячная комсомольская организация Советского района, который челябинцы любовно называют студенческим: ведь в нем расположены все основные высшие учебные заведения города.
По инициативе райкома стали регулярно проводиться массовые рейды с одновременным участием нескольких сотен человек. За один только прошлый год в патрулировании приняли участие более шестнадцати тысяч комсомольцев. Много дурных поступков и даже уголовных преступлений предупреждено во время этих рейдов и ежедневного патрулирования. Комсомольцы-дружинники разнимали дерущихся, вырывали из рук разбушевавшегося хулигана нож или кастет, брали под свою защиту тех, кто в этом нуждался. Комсомольский патруль не раз задерживал и матерых рецидивистов, помогая следственным органам в раскрытии преступлений и создавая тем самым невыносимую обстановку для уголовников.
«Приходится сматывать удочки. Бригадмил и комсомолия не дают работать», — так высоко оценил деятельность комсомольского штаба один вор в письме к своему дружку.
По мере наведения порядка в районе менялись и усложнялись формы работы дружинников. Применяя медицинскую терминологию, можно сказать, что хирургия все больше уступает место терапии.
Если в прошлые годы в штаб приводили главным образом драчунов, разбушевавшихся пьянчуг, то теперь здесь чаще всего можно встретить задержанного патрулями пунцового от смущения подростка, который курил на улице или нагрубил, или же намеренно задел проходившую мимо девушку…
Приводят сюда и пижонов, оскорбляющих своими дурными манерами граждан города-труженика.
Можно встретить в штабе дружины и взволнованную женщину, обратившуюся с настоятельной просьбой помочь ей оградить сына от плохой компании.
И вот что примечательно: комсомольский штаб дружины при Советском райкоме преследует еще одну, на мой взгляд, замечательную цель.
— Мы хотим, — говорят комсомольцы, — чтобы наша дружина стала похожей на бригаду коммунистического труда, и стремимся, чтобы каждый из нас безукоризненно работал и успешно учился.
Дружина оправдывает свое название: ее члены связаны друг с другом тесной дружбой. Они и отдыхать предпочитают вместе: так интереснее!
…Один из рабочих, выступая на собрании, назвал свою заводскую дружину школой государственного отношения к жизни.
И мне кажется, что сказано это очень верно.
Закон о повышении роли общественности в борьбе с нарушителями советской законности и правил социалистического общежития, проект, которого встречен трудящимися с одобрением, несомненно, будет способствовать дальнейшему укреплению рабочих дружин, общественных судов и других средств воспитания и перевоспитания человека.
Трудно переоценить такую форму, как, например, коллективное поручительство за правонарушителя или личное шефство уважаемого человека над тем, кто споткнулся, совершил проступок.
Недавно в Миассе произошел такой случай. Молодой рабочий Саня Н. совершил кражу. Посоветовались и решили прежде всего обсудить его проступок на рабочем собрании. Желающих выступить оказалось много.
Рабочие с негодованием говорили о проступке Сани Н. и требовали передать дело в суд.
— Нам такие не нужны! Он позорил нас!
Но вот слово взял старый мастер, пользующийся в коллективе большим уважением:
— Случай, конечно, возмутительный! Но я вот о чем думал, когда слушал гневные речи своих товарищей: а нет ли в том, что случилось с Саней, и нашей вины? Ведь вспомним, как бывало. Выйдут все папиросы. Кого посылали? Саню. Он моложе всех: одна нога здесь, другая там… Чего греха таить, и за вином Саня не раз бегал и чарки от нас принимал: «Выпей, не девчонка ведь». А сейчас оказывается, что все мы хорошие, один только Саня виноватый. Я вот что решил, товарищи дорогие: беру Саню на воспитание! Если надо, свою кровать рядом с его поставлю, чтобы даже и ночью не спускать с него глаз. И человек из него выйдет, ручаюсь вам!
Горячая речь опытного производственника задела многих за живое. На трибуну поднялся рабочий, тоже уважаемый в коллективе. Он заявил, что не согласен стоять в стороне и берет ответственность за дальнейшую Санину судьбу. Его поддержал еще один рабочий:
— Втроём, конечно, лучше, чем одному, будет поставить Саню на ноги…
Из зала раздалось еще несколько голосов:
— Не втроем, а всем коллективом будем воспитывать Саню! Так вернее получится. Товарища в тюрьму не отдадим!
На том и порешили.
А вот замечательный пример индивидуального шефства над осужденным. История этого шефства настолько примечательна, что о ней стоит рассказать несколько подробнее.
Вместе с другими работниками трубопрокатного завода неоднократно бывал в подшефной колонии коммунист Герой Социалистического Труда Павел Игнатьевич Гречкин. Каждое из этих посещений вызывало в нем нелегкие раздумья.
С пристальным вниманием всматривался старый мастер в судьбы юношей, отбывающих срок наказания. При всем разнообразии характеров, обстоятельств, индивидуальных особенностей многих из них сближала одна общая беда — раннее сиротство.
Лишенные родительского догляда, они росли, как кривые деревца, не найдя в себе силы противиться пагубному влиянию преступной среды, приведшей их на скамью подсудимых.
Им и здесь, в колонии, несмотря на внимание и направляющую заботу воспитателей, приходится значительно труднее, чем тем, у кого есть близкие.
Ведь одно сознание, что тебя кто-то с нетерпением ждет, готовый поддержать в тебе все хорошее и предостеречь от дурного, — уже есть огромная моральная опора, дающая и силы и уверенность в своем будущем — будущем честного человека.
За многие годы производственной работы Павлу Игнатьевичу доводилось сталкиваться с самыми различными людьми, в том числе и с такими, которые вышли на светлый путь лишь благодаря поддержке и бескорыстной помощи старших товарищей.
Есть безошибочная справедливая мера подлинной ценности человека — это его отношение к людям.
П. И. Гречкин всю свою жизнь любил работать с молодежью. Немало учеников было у него, и на каждом из них лежит частица его души.
Взять, к примеру, Ваню Петухова. Сейчас он вошел в года, крепко стоит на ногах, но Павел Игнатьевич хорошо помнит, каким он был лет двенадцать тому назад, когда впервые, с удостоверением об окончании ФЗО, пришел на завод.
Застенчивый, узкоплечий, он чувствовал себя неприкаянно и совершенно терялся в новой, сложной для него обстановке.
Товарищи, те, что посильнее, до такой степени взяли над ним власть, что Ваня и слова против сказать не мог. После получки деньги у него возьмут — и жди, когда отдадут обратно.
Присмотрелся ко всему этому Павел Игнатьевич и решил взять Ваню Петухова под свое крыло.
После работы домой к себе приведет, жена Матрена Степановна — женщина душевная, по-матерински приветит Ваню, обо всем расспросит.
Шаг за шагом, день за днем выправлялся паренек, овладевал профессией и занял свое место в рабочем строю.
Вот как, не мудрствуя лукаво, определила Матрена Степановна отношения, сложившиеся у него с семьей Гречкиных:
— Ваня у нас все равно, что сын.
На каждом крутом повороте, прежде чем принять решение, Иван Петухов непременно придет к своему старому мастеру попросить совета. Жениться задумал — привел свою невесту к Гречкиным. А как же иначе, ведь пожилые люди, у которых за плечами честная хорошая жизнь, плохого не посоветуют…
Павел Игнатьевич все больше утверждался в мнении, что наряду с производственным обучением, заботой о трудовом и бытовом устройстве необходима и такая форма помощи, как индивидуальное шефство над теми из колонистов, у кого нет близких…
Своими думами он поделился с заместителем секретаря заводского партийного комитета Алексеем Васильевичем Макаровым и встретил полную поддержку.
…В студеный октябрьский день, когда, по словам уральцев-старожилов, осень с зимою встречается, я впервые познакомилась с Павлом Игнатьевичем. Несмотря на непогодь, он приехал в колонию вместе с членом бригады коммунистического труда Юрием Равичевым.
На встречу с шефами пришли все колонисты.
С интересом прослушали они живой, непринужденный рассказ Юрия Равичева о том, как он и его друзья борются, чтобы удержать за своей бригадой звание бригады коммунистического труда, как сообща преодолевают трудности и добиваются успехов, как интересно и уплотненно живут, совмещая работу с учением в вечерних школах и техникумах.
Но особенно взволновало осужденных подсказанное сердцем решение П. И. Гречкина, знакомого им по предыдущим встречам, взять личное шефство над двадцатилетним Владимиром Рязановым.
Я помню, какая напряженная чуткая тишина установилась в зале, когда Герой Труда своим негромким проникновенным голосом говорил:
— Я потому решил взять шефство над Володей Рязановым, что верю в него и от всей души хочу помочь выйти на правильную дорогу. Я знаю о Рязанове все. У него нет ни отца, ни матери, но теперь у него будет человек, который внимательно станет следить за каждым его шагом, радуясь успехам и огорчаясь неудачам… Одним словом, отныне я чувствую себя в ответе за дальнейшую Володину судьбу…
И когда Гречкин по-отцовски привлек его к себе, все присутствующие затаили дыхание, глубоко взволнованные происходящим на их глазах.
Радость, недоумение, недоверие — все эти чувства можно было прочесть на лицах осужденных.
Некоторые из них подходили потом к Павлу Игнатьевичу и спрашивали:
— Вы это вправду сказали, что теперь Володя как бы ваш воспитанник?
И Павел Игнатьевич, понимая, какие трудные думы скрываются за этим вопросом, отвечал как можно спокойнее и непринужденнее:
— Разве ж мне пристало на старости лет бросаться такими словами!
С той поры в судьбе Владимира произошла заметная перемена.
Все шло как будто бы по-старому, и в то же время совсем по-иному. Сознание, что в него поверил такой хороший уважаемый человек, давало Рязанову дополнительные силы, заставляло более ответственно относиться к каждому своему поступку.
Вскоре в колонии начала работу комиссия по пересмотру дел. У В. Рязанова появилась надежда: может быть, учтут его добросовестную работу и поверят в чистосердечность раскаяния, как поверил Павел Игнатьевич?
И комиссия все учла, в том числе учла и поручательство П. И. Гречкина.
В. Рязанов был досрочно освобожден и получил утраченные им права.
Дни, предшествующие этому событию, принесли Павлу Игнатьевичу немало хлопот.
Надо было договориться в отделе кадров завода об устройстве В. Рязанова на работу, добиться места в общежитии, заранее познакомиться с будущими его соседями по комнате, поговорить с комендантом и воспитателями…
Всюду Павел Игнатьевич встречал понимание и готовность пойти навстречу.
Как было заранее условлено, из колонии В. Рязанов приехал прямо к Гречкиным — в уютную квартирку-полуторку, хозяева которой любят людей и живут для людей.
Его ждали и встретили, как родного. Матрена Степановна угостила всем, что было вкусного в доме.
Потом Павел Игнатьевич повел своего подшефного в общежитие. А на следующий день Павел Игнатьевич привел его в трубосварочный цех, где проработал многие годы и где знает все до мельчайших подробностей.
Сначала Владимир отчужденно смотрел вокруг: все ему казалось пугающе незнакомым. Но вот его внимание привлекла группа муфторезных станков, и он заинтересованно начал наблюдать за их работой.
Увидев Гречкина, бригадир муфтового отдела Юрий Баландов спросил, указывая глазами на Рязанова:
— Не сына ли привел, Павел Игнатьевич?
Тот согласно кивнул:
— В точку попал. Сына…
В отделе не хватало одного работника, и бригадир предложил Владимиру работу на муфторезном станке. Специальность хорошая, и заработок прекрасный: квалифицированные рабочие зарабатывают до полутора тысяч рублей.
Павел Игнатьевич знал Ю. Баландова с самой наилучшей стороны и со спокойной душой вверил ему своего подопечного.
С этой поры у Рязанова появился еще один хороший наставник: требовательный и деликатный, строгий и отзывчивый Юрий Иванович Баландов.
Матрена Степановна, узнав, что у парня нет рабочего костюма, извлекла из шкафа старую спецовку своего Игнатьевича, постирала ее, отутюжила и дала Володе с теплым напутствием:
— Носи на здоровье да береги рабочую честь. Ты теперь рабочий человек.
…Более трех месяцев я не встречала В. Рязанова. А увидев, порадовалась происшедшей в нем перемене. Он словно вырос, распрямился, исчезла хмуринка из глаз — смотрят они сейчас весело и доверчиво.
Со сдержанной гордостью Владимир рассказал мне, какой хороший народ у них в бригаде: во всем помогают друг другу… А о Павле Игнатьевиче сказал, просияв улыбкой:
— Спасибо ему за все, за все…
То же самое, только вот какими словами сказал о Гречкине Юрий Баландов:
— Лишь человек большой души мог сделать то, что сделал для Рязанова наш уважаемый Павел Игнатьевич. За Володю я лично спокоен: в работе — настойчив и старателен, ведет себя скромно, тянется к хорошему.
Спокоен за своего подопечного и П. И. Гречкин.
А чтобы начатое им дело получило дальнейшее развитие, он решил взять шефство над молодым рабочим, в поведении которого есть досадные срывы… И не только самим взять шефство, но и поднять на это всех старых производственников-пенсионеров. На одном только трубопрокатном заводе их — многие сотни, а сколько их на других заводах, в других городах, по всему Советскому Союзу! Да это же целая армия ветеранов труда, опытных наставников, способных оказать великую помощь во всенародном деле перевоспитания правонарушителей и воспитания молодых рабочих, поведение которых внушает тревогу!
О значении этого почина хорошо сказал секретарь парткома завода Н. К. Горенко:
— Сейчас нам надо как можно больше внимания уделять профилактике преступлений и предупреждению дурных поступков. И то, что задумал Павел Игнатьевич, — это одна из действенных форм борьбы за человека. Убежден, что на его призыв отзовутся многие, — такие люди у нас, что в стороне стоять не привыкли…
Метод коллективного воздействия в деле перевоспитания — это же поистине беспроигрышный метод! Силу его впервые показал в своей «Педагогической поэме» А. С. Макаренко.
Но «Педагогическая поэма» была лишь прологом, вступлением к той великой педагогической поэме, которая строфа за строфой, глава за главой создавалась и создается сейчас коллективами исправительно-трудовых колоний при самом широком участии всей советской общественности.
В колониях Челябинской области дисциплинарные взыскания все чаще заменяются общественным судом, где в роли прокурора, судьи и адвоката выступают сами осужденные. Иной нарушитель установленного режима готов трижды подвергнуться самому строгому дисциплинарному взысканию, нежели предстать перед своими товарищами в незавидной роли дезорганизатора.
Ревностно борются за образцовый порядок в колониях секции общественного порядка, построенные по принципу народных дружин.
Товарища, отбывшего наказание, осужденные напутствуют так:
— Не забудь, что от твоего поведения на воле во многом зависит и отношение к нам. Если ты споткнешься, то подведешь не только себя, но и нас.
Работа на производстве, сочетаемая с учебой в вечерних школах, разумно организованный досуг с учетом индивидуальных склонностей — вот благоприятные условия, в которых ведется перестройка сознания и воспитываются положительные человеческие качества.
Двадцатилетний юноша Н., глубоко осознавший совершенное им преступление, сказал мне: «Я читал, что советские ученые изобрели искусственное сердце, при помощи которого можно будет спасать тысячи жизней. Это удивительно! Но разве не достойно удивления и такое обновление сердец, когда человек, про которого говорили, что у него нет ни стыда, ни совести, становится полноценным членом советского общества?»
Да, именно такими людьми становится большинство отбывающих срок заключения в исправительно-трудовых учреждениях. Официальная статистика свидетельствует о том, что в Челябинской области, например, за последнее время значительно уменьшился рецидив, а общее количество преступлений только за последний год сократилось в полтора раза.
В колониях все больше появляется желающих получить среднее образование. В прошлом году несколько сотен осужденных получили аттестат зрелости.
А сколько совершается хороших поступков, которые убедительнее всяких слов говорят о гражданской зрелости вчерашних правонарушителей!
…Один из заключенных, В. Долгушев, случайно получил серьезные ожоги кожи. Для спасения его жизни и быстрейшего выздоровления нужна была живая ткань. Когда об этом узнали в коллективе, 130 человек немедленно заявили о своей готовности помочь пострадавшему. И каждый хотел, чтобы кожу взяли непременно у него. Тем, кого отобрали врачи, откровенно завидовали: ведь им представилась возможность на деле доказать свою готовность прийти на выручку товарищу!
В другой колонии осужденный за воровство П. Мягков исполнял обязанности дневального в комнатах для свиданий; во время очередной уборки помещения он нашел оброненную кем-то «Звездочку» — хорошие наручные часы. Без раздумий П. Мягков передал свою находку администрации для вручения потерявшему.
И когда я об этом факте рассказала Д., также осужденному за воровство, он спокойно сказал:
— Ну что ж тут такого? Вернул — и правильно сделал. Значит, парень твердо решил завязать узел на своем прошлом. Удивляться тут, по-моему, нечему. Поступок вполне нормальный.
Вот несколько коротких штрихов, несколько произвольно выбранных поступков людей, твердо вставших на путь исправления и глубоко осознавших и свою вину и справедливость полученного наказания. Они не требуют поблажек и единственно, чего хотят и на что рассчитывают, — это на доверие коллектива и воспитателей.
— Если вы мне не поверите, то как же я смогу поверить в себя, в свое будущее, в то, что и мне дорога в жизнь не заказана? — пишет капитану Л. Балезиной один из ее многочисленных корреспондентов, человек, жадно ищущий выхода из тупика, в котором он оказался по своей и по чужой вине.
Человеку надо верить! Сколько щедрой любви к людям и веры в доброе начало, заложенное в каждом человеческом сердце, содержится в этих простых и мудрых словах, определяющих линию Коммунистической партии в деле воспитания и перевоспитания правонарушителей!
Конечно, не во всех колониях работа перевоспитания ведется одинаково успешно. Стиль работы определяется не только направляющей политикой, но и работниками, которым доверено это нелегкое, требующее подлинного творчества дело. Встречаются среди воспитателей и руководителей исправительно-трудовых колоний люди ограниченные и не способные разбираться в сложных характерах и психологических особенностях каждого вверенного им человека. А где нет индивидуального творческого подхода, там процветают формализм и схема.
Но таких работников становится все меньше. Их заменяют людьми, соответствующими высокому назначению воспитателя, как был заменен, например, начальник отряда колонии Кузяшев — бездушный формалист, проявивший полнейшее равнодушие к судьбам вверенных ему людей.
Проблема перевоспитания осужденных в значительной степени зависит от непрерывного совершенствования воспитателей. Если в любых других областях промышленного и культурного строительства пропаганда передовых методов труда стала неотъемлемой частью повседневной жизни, то здесь опыт лучших воспитателей, начиная с талантливейшего педагога наших дней А. С. Макаренко, изучается и пропагандируется все еще крайне недостаточно. И в этом большая доля вины ложится на писателей и журналистов.
Но даже в тех материалах, которые изредка появляются на страницах газет и журналов, перелом в сознании вчерашних правонарушителей зачастую выглядит так, словно произошел сам собою.
Между тем достаточно поговорить с любым из них, чтобы убедиться, насколько это неверно. Каждый из бывших осужденных с душевным волнением назовет имя воспитателя или начальника колонии, старого мастера или школьного учителя, не оставившего в беде своего незадачливого ученика.
Помощь всегда конкретна, всегда облечена в живую плоть добрых поступков, сила воздействия которых зависит от того, в какой обстановке этот добрый поступок совершен.
Люди трудной судьбы ценят проявленное к ним доверие и очень чутки, отзывчивы к доброму слову и деликатному вниманию. Сила положительного примера здесь приобретает исключительное значение. Сотрудник политотдела Лидия Михайловна Балезина передала мне большую пачку писем, полученных ею от заключенных, в судьбах которых она приняла участие.
Пока я читала эти письма, спазма не раз сжимала мое горло: так много неподдельного чувства и глубоких раздумий вложено в простые, безыскусственные строчки, адресованные человеку, в сердечности которого авторы этих посланий глубоко убеждены. Такие письма пишут любимому учителю, старшему товарищу, когда хотят получить хороший совет, увериться в правильности принятого решения или просто излить свою душу, как это сделала, например, В. Петрова.
Вспоминая о том времени, когда Лидия Михайловна работала среди осужденных в женской колонии, Вера Петрова пишет:
«Вы многому научили меня. Очень многое хорошее осталось во мне от Вас. Я научилась жалеть людей и разговаривать с ними спокойно. Раньше мне всегда хотелось показать себя: раз бригадир (долгое время я была в колонии бригадиром), значит, голос можно повысить. И когда я на воле была, еще до моего проступка, мне это тоже казалось в порядке вещей. И я очень благодарна Вам за то, что Вы вложили в мою душу основное, что необходимо для честной жизни… На свои поступки я смотрю как бы Вашими глазами и стараюсь совершенствовать себя, чтобы избавиться от всего того, что во мне если уже и не худо, но еще и не хорошо».
Рядом с длинным, полным раздумий письмом Веры Петровой кратчайшая телеграмма:
«Родился сын.
Лидия Михайловна рассказала:
У Всеволода Волкова в прошлом пять судимостей. И все — за воровство. Пятая из них, на мой взгляд, самая горькая. И вот почему. После четвертого пребывания в колонии Волков вышел с профессией токаря и жаждой честной трудовой жизни. Волю и стремление к труду терпеливо и настойчиво воспитывал в нем чуткий воспитатель и душевный человек Георгий Петрович Петрусев, под началом которого длительное время находился Всеволод.
Воспитатель сумел убедить Всеволода в том, что его, рабочего человека, в обществе примут, как положено, и, конечно же, помогут ему. Тогда промышленные предприятия нашего города еще не проявляли такой отеческой и организованной заботы о судьбе освобождавшихся, как это делается теперь. И на Волкова обрушился удар такой оглушительной силы, что появившаяся вера в людей разлетелась вдребезги. Всеволод твёрдо решил поступить на работу, предъявил документы с отличной характеристикой из колонии, но какой-то чинуша резко бросил ему в лицо:
— Жулики нам не нужны!
Этот возмутительный, издевательский ответ ожесточил и надломил Волкова. И снова темные силы воровского мира взяли над ним власть: он совершил преступление.
И вот пятая судимость.
Трудно было восстановить у Всеволода душевное равновесие. Еще труднее — доказать, что не все люди злы и равнодушны, как он тогда утверждал.
Посоветовали ему освоить электросварочное дело. Взялся он за новую работу без большого желания, но совершенно неожиданно проявилась у него — нет, не просто способность! — а настоящий талант к этому делу. Работать стал так, что дивились все: давал до 400—500 процентов нормы! Уже заранее начали мы готовить его ко дню освобождения. Если бы вы видели его в последние месяцы в колонии: сколько раздумий, бессонных и мучительных, обуревали его душу!
Он принял твердое решение никогда не возвращаться к преступному прошлому. И верил в нашу поддержку, верил, что на этот раз его не оставят одного, без работы, без крова, без участия. Сразу же после освобождения мы устроили Волкова электросварщиком к шефам, на завод имени Колющенко.
Но червь сомнения — а до конца ли поверили ему? — нет-нет да и точил его сердце.
Я это особенно остро почувствовала, когда однажды в выходной день Всеволод пришел ко мне домой и попросил, чтобы я отпустила с ним для прогулки в лес своего десятилетнего сынишку Сашу. Посмотрела на него: глаза настороженные, испытующие. Я поняла, что это не обычная просьба, а испытание моей веры в него и что ни в лице моем, ни в голосе ничто не должно дрогнуть, иначе вся длительная и нелегкая работа может пойти насмарку. Конечно же, я разрешила сыну пойти с Всеволодом и не пожалела об этом: перелом в его душе произошел окончательный.
Теперь Всеволод Волков живет в Омске, где у него мать. Он стал хорошим рабочим. Женился. И вот у него родился сын, о котором он мечтал. Впрочем, это не то слово. Я помню, как, терзаемый сомнениями, он не раз спрашивал меня:
— Неужели, Лидия Михайловна, у меня когда-нибудь будет и сын и я смогу его воспитывать, как все настоящие отцы?
…Историй, подобных этой, в каждом исправительно-трудовом учреждении десятки, сотни. Именно потому они и представляют величайшую ценность, ибо это выигранные сражения за человека, полноценного члена социалистического общества.
А. С. Макаренко в беседе с рабочим активом на заводе «Шарикоподшипник» высказал интересную мысль:
«Вся наша система воспитания — это реализация лозунга о внимании к человеку. О внимании не только к его интересам, но и к его долгу»[2].
Как это емко сказано: внимание к долгу! А долг каждого советского гражданина — честным трудом украшать и укреплять свою социалистическую Родину, приносить радость людям.
И если осужденный поймет это и почувствует готовность к такому труду, — значит, главная победа в борьбе за его будущее уже одержана!
Этот случай произошел на электродном заводе. Для всех он был неожиданным и, как чрезвычайное происшествие, встревожил общественность. На заводе хорошо знали семью Корниловых. Глава семьи — пенсионер Виктор Алексеевич, почетный человек на производстве, коммунист, награжденный орденами Ленина и Трудового Красного Знамени за безупречную и многолетнюю работу в цветной металлургии, — внезапно умер.
Горе свалилось на семью Корниловых, осложнило ее жизнь. Вся тяжесть воспитания детей легла на плечи Раисы Ивановны, трудолюбивой женщины-домохозяйки. Горе не молчит, а глубокие бороздки на лице прокладывает. Заметно осунулась Раиса Ивановна, сгустились морщинки под впалыми глазами, потерявшими прежний блеск. Загрустила женщина. Смерть мужа какую угодно жену сломит.
На заводе сделали многое, чтобы окружить заботой и вниманием семью старого рабочего, поддержать ее материально, а самое главное — не дать пасть духом. Каждый понимал, как с потерей главы семейства у Корниловых исчезла крепкая опора.
Старший сын Венедикт мог бы заменить отца, но он после окончания политехнического института уехал работать на один из подмосковных заводов. Далеко от семьи были Юрий и Борис. Они служили в Советской Армии. Вовка учился в ремесленном училище, Танюшка бегала в начальную школу. Работал на заводе лишь второй сын Геннадий.
С нетерпением и надеждой Раиса Ивановна ждала Юрия и Бориса, думала опереться на них. Все вместе, так и на душе легче. Думала, возвратятся в дом сыновья, по стопам отца пойдут, славы в труде и им хватит на заводе, а ей сразу привольнее вздохнется. И вот сыновья возвратились из армии и устроились на завод, где работал их отец. Там их приняли с большой надеждой: рождалась корниловская рабочая династия.
По ходатайству завода из ремесленного училища в цех пришел и самый младший из Корниловых — семнадцатилетний Вовка. Теперь все четыре брата работали под одной заводской крышей.
Мать воспрянула духом. После грозы — вёдро, после горя — радость. Каждое утро она провожала на работу четырех сыновей, четырех комсомольцев, как когда-то провожала их отца. Закрывалась дверь за сыновьями, а она все стояла, охваченная вернувшимся к ней чувством радости и еще чего-то большого. Отходило дальше горе, полонившее ее сердце со смертью мужа. Побеждала жизнь. Трудовое счастье прорывалось улыбкой на лице при каждом возвращении сыновей с работы. Посветлели глаза у матери, лишь седина, застрявшая в волосах, напоминала о пережитом. Нет, счастье не покинуло, а добрая надежда не оставила Раису Ивановну.
Но вот случилась нежданно-негаданно беда: Вовку и Бориса арестовали. Братья совершили кражу в заводском общежитии. Первым узнал об этом Василий Моисеевич Костюченко — член парткома и сосед Корниловых по дому. Он был старым другом Виктора Алексеевича. Они проработали на электродном заводе два десятка лет вместе.
Василий Моисеевич после смерти Корнилова молчаливо опекал его ребят, по-прежнему бывал в семье, поддерживал добрым и теплым словом Раису Ивановну. Дружба — дело святое, и изменить ей Костюченко не мог. Он знал характер каждого из ребят, частенько журил их по праву старшего. Ребята побаивались Костюченко, но относились к нему, как к родному, называя его просто дядей Васей.
И вдруг телефонный звонок из милиции.
— Не верю! Не может этого быть! — недоумевал Костюченко, сбитый с толку.
Василий Моисеевич немедленно направился в милицию. Все оказалось так: Корниловы совершили кражу денег и вещей, причем на Володьку уже заведено уголовное дело. Суд над ним неизбежен. Выходит, Костюченко обманулся в ребятах, что-то проглядел. Не досмотрели и на заводе, как два комсомольца, два лучших производственника стали ворами. Сознавать это было тяжело и больно. Позор семье, черное пятно на коллектив графитировочного цеха, боровшегося за звание цеха коммунистического труда.
С тяжелыми думами возвращался Василий Моисеевич на завод. Надо было прежде всего посоветоваться в парткоме, что делать дальше. Он спрашивал себя, когда произошел в ребятах этот не замеченный никем перелом, что толкнуло их на кражу? Он старался припомнить все свои встречи с ними, разговоры о жизни и работе. Казалось, все было в норме. Он не находил причин, толкнувших их на преступление ни в семье, ни на заводе. Их и не могло быть.
Обычно толчком бывает нужда. Но месячный бюджет семьи Корниловых составлял около 2500 рублей. Этих денег вполне им хватало. Нет, не в нужде надо было усматривать первопричину случившегося! Много разных неприятностей пережил за свою трудовую жизнь Василий Моисеевич, заставлявших его задумываться, искать объяснения, чтобы они не повторились. Было всякое в личном и общественном. Недаром говорят: жизнь прожить — не поле перейти. А такого горького и досадного еще не было.
Василий Моисеевич знал, что в цехах, где работали братья Корниловы, к ним относились с уважением не только потому, что это были сыновья почтенного кадровика, много сделавшего для завода при жизни, но ребята уже сами за короткое время заслужили это уважение трудом.
Василий Моисеевич терялся в догадках. Кто же дурно повлиял на Корниловых, кто толкнул их на преступление?
Вопрос не был так прост, как казался вначале. Значит, существовали какие-то другие связи, которых он не знал. Впервые за много лет в душе Костюченко поднялось сознание большой вины. Он еще ясно не представлял, перед кем была эта вина: перед коллективом завода (ведь его считали другом семьи Корниловых), перед коммунистами, которые верили ему (если Костюченко за что берется, то обязательно будет сделано); или перед памятью Виктора Алексеевича, своего старого друга? Однако он чувствовал, что больше всего виновен перед сыновьями Корнилова, которым заменил отца.
Василий Моисеевич припомнил, как Володька, будучи еще в ремесленном училище, оказался замешанным в грязном деле. Исчезнувший из мастерской инструмент нашли в ящике, закопанном Володькой в сарайчике. Такие же «тайнички» были обнаружены и у других ребят. Когда их спросили, зачем они это сделали, виновники объяснили: после окончания училища каждый из них хотел иметь свой собственный слесарный инструмент. Ребят хотели исключить из училища. Володьку защитил Василий Моисеевич. Он рассказал о семье Корниловых и, как представитель завода, попросил не исключать его из училища. Он заявил тогда, что после учебы Володьку возьмут в цех, где работал его отец.
Может быть, тогда Костюченко допустил ошибку и случаю с «подборкой инструмента для себя» не придал серьезного значения, оценив его, как мальчишескую шалость? Но с тех пор Василий Моисеевич не замечал ничего предосудительного за парнишкой, никто не жаловался ему на плохое поведение Володьки.
В парткоме завода долго обсуждали, как поступить с братьями Корниловыми, уличенными в краже.
— Будут судить…
— Допустить этого нельзя, — сказал Костюченко. — Я верю, ребята не испорчены, исправятся.
— Верил и раньше, Василий Моисеевич. Видно, сынки не в отца…
Кажется, безобидные слова, а обожгли они Костюченко будто крапивой. Закипела в душе горечь, не сдержался:
— Виноваты-то мы все…
— Правильно, а что предлагаешь?
— Взять их на поруки.
Дело было новое, не проверенное жизнью, но заманчивое. К тому все шло, что за поступки члена коллектива должны были отвечать все. Каждый сознавал сейчас это ясно: ребята оступились, может быть, в первый и последний раз. Коллектив поддержит — людьми станут, а судить — грязную печать на душе человека оставить на долгие годы. Так и порешили: взять на поруки.
— А прежде мы устроим над ними семейный суд, — твердо заявил Василий Моисеевич, — пусть запомнят на всю жизнь этот урок…
И семейный суд над ними состоялся дважды. Вначале, когда парней освободили из-под ареста, их пробрала мать, дядя Иван — инвалид войны, братья Юрий с Геннадием, Костюченко.
— Как же ты, Володька, смог осквернить память отца? — начал Василий Моисеевич этот семейный суд. — Опозорил мать свою, братьев, завод, где работаешь.
Раиса Ивановна с тех пор, как узнала о позоре, не переставала плакать.
Было так хорошо: заглянула радость в глаза матери, обогрела сердце, и вот снова подкралась к ней печаль, подкараулила ее беда. С ног сбил поступок сыновей Раису Ивановну. Спасибо, Костюченко в эти часы был возле нее, как друг, приветил теплым словом, а теперь по-отцовски строго разговаривал с непутевыми сыновьями.
— Молчишь? — не унимался Василий Моисеевич. — Выходит, легко воровать, да тяжело отвечать, негодник? Значит взял, где не клал, а?
— Взял, — с трудом выдавил из себя Володька, не поднимая головы.
— И руку не обожгло чужое?
— Деньги понадобились мне, — невнятно ответил Володька.
— Для чего? — допытывался Костюченко.
— В кино сходить…
— А почему не пришел ко мне, я дал бы десятку, — наступал Василий Моисеевич.
— Мне мало было, я не один, а с девчонкой…
— Дал бы двадцать рублей.
Смолк Володька, насупил брови, боялся глаза поднять. Стыдно было взглянуть на мать, у которой подергивались от рыдания плечи, судорожно дрожали лежавшие на коленях натруженные руки, с вздувшимися синеватыми жилками.
— Что ж ты молчишь, Володька? — проговорила тихо мать, и опять плечи ее задергались от рыданий.
— Дурака свалял, больше не буду, дядя Вася…
— Непростительную глупость совершили, — покаялся Борис, — виноваты, простите…
— И выходит, чужое взяли, а честь свою потеряли. Потерять ее легко, восстановить трудно, — наставительно проговорил Костюченко и строже добавил: — На этом дело не кончится. Придется ответ держать перед людьми…
Через несколько дней о семейном происшествии узнала родня Корниловых. Приехал из Миасса родной брат Раисы Ивановны. Пришла бабушка посрамить поганых внучат. Снова был приглашен дядя Ваня с женой, соседка-старушка. Присутствовал вторично на семейном суде и Василий Моисеевич со своей женой, старшие братья, плачущая Танюшка.
Сейчас ребят больше пробирали родные дяди, братья.
— Сделали — отвечайте, — оскорбленно восклицал Геннадий. — Засудят как воров. Думаете, в тюрьму придем с передачей? Не ждите…
— Эх, вы! Самое последнее ремесло — воровство, — с возмущением выговаривал прерывистым голосом Юрий. Он был суров и беспощаден. — Жить с такими в одном доме не хочется…
Володька и Борис сделались пунцовыми. Сначала один, потом другой стерли рукавами проступивший на лбу пот.
— Вам жарко, а нам холодно, от стыда не спрячешься, — заключила бабушка и уголком платка вытерла слезы, навернувшиеся на глаза.
Костюченко слушал и думал: «Пусть будет больно, пусть запомнят это на всю жизнь. — Он был неумолим в своей продиктованной чистыми побуждениями строгости. — Еще в цехах покаются, дадут слово рабочим».
— Теперь пойдете в цех и расскажете о воровстве всем без утайки…
Володька взмолился:
— Дядя Вася, не пойду я, стыдно мне…
— А почему не подумал об этом, когда воровал? Пойдешь и расскажешь, если хочешь, чтобы душа твоя рабочая чистой была…
Костюченко еще накануне договорился в цехе, что Корниловы придут и сами расскажут о себе. И вот наступил этот день. Рабочие собрались на стыке смен: ночной и дневной. Василий Моисеевич встал раньше обычного. Не спалось. Все думал, верно ли поступает? И укреплялся в своих выводах: верно. Строгость вреда не приносит.
Он зашел к Корниловым. Раиса Ивановна взглянула на него красноватыми глазами: видно, ночь не спала, плакала.
— Уж я надеюсь на тебя, Моисеевич.
— Все будет хорошо, Ивановна, — в тон ей ответил Костюченко и прошел в комнату, где спали ребята. Василий Моисеевич стащил крепко спящего Володьку с кровати.
— Пойдем ответ держать перед рабочими…
Парнишка нехотя одевался. Костюченко поторопил:
— Догонишь, я своей тропой пойду, — и вышел раньше.
Шел Костюченко на завод и думал: «Не подвел бы, подлец, напрасно не дождался». Но в душе был уверен: придет, не может не прийти.
В цехе уже ждали. Володька не появлялся. И тогда Василий Моисеевич не на шутку трухнул: не пришел, подвел, стервец! Но Володька только запоздал. А когда настала минута самому рассказывать о том, что сделал, замялся, оробел перед строго нахмуренными лицами рабочих, знавшими, о чем будет разговор.
— Вовка, говори все, иначе я сам, — предупредил Костюченко.
И младший Корнилов рассказал без утайки о себе и брате, попросил у собрания прощения, как его просят провинившиеся в чем-либо дети у своих родителей. Володька поклялся, что больше никогда не возьмет ничего чужого и будет беречь добрую честь рабочего. Он говорил искренно о том, что чувствовал, что хотел сказать, что просилось само на язык.
Кто-то все же усомнился в его словах, спросил:
— Правду говоришь?
— Правду!
— Помни, ложь не живуча…
Ему задавали те же вопросы, на какие он отвечал всемье, говорили о том же, о чем он слышал от матери, от родных, от дяди Васи, сидевшего сейчас на собрании.
— Опозорил себя, семью, светлую память отца, — сердито гудел слесарь Аксенчук, станок которого был рядом со станком Корнилова. — Отец твой являлся примером честности в труде. Посчитай, сколько у него орденов. А ты наплевал на все…
Поднялся суровый токарь Демидов. Брови его хмуро подернулись.
— Ты сам как-то сказал мне, что мать твоя хлебнула горя, но все же вырастила вас. Я по себе знаю, что такое сиротство. У меня не было ни средств, ни крова, ни близких. Я вырос в детдоме, но не стал вором… — было трудно говорить. Демидов махнул рукой и сел.
Это были горькие, но справедливые слова. Каждый, кто говорил, напоминал Корнилову, что, совершая кражу с братом, они не подумали о больной матери, маленькой сестренке, родных, близких, забыли о рабочих, с которыми рука об руку трудился их отец, работают сейчас и они сами.
Особенно больно было слушать совсем молодого слесаря Водянова, одногодка Володи.
— Весь наш народ стремится жить лучше, все идет к тому, чтобы не вешать запоров, не закрывать квартиры на замки, а ты вошел через запертую дверь и обворовал своего же брата рабочего…
И снова упреки, бьющие в сердце.
— Ты забыл об отце, который так много и честно работал на заводе, — говорил с болью старый мастер Федоров. — Тебе дали лучший станок, всячески помогали стать квалифицированным рабочим, а ты подвел всех нас, наплевал нам в душу…
Все это время, пока выступали рабочие, Василий Моисеевич наблюдал за Володькой: «Дошло ли, пойдет ли на пользу суровая встряска?»
Мальчишка страшился поднять голову. И только вздрагивающая жилка на вздутой шее да сжатые кулаки выдавали: ему тяжко слушать рабочих. «В ком стыд есть, — думал Костюченко, — в том и совесть осталась».
— Простите меня, — приглушенно сказал Володька. — Мне стыдно. Я даю честное слово, больше никогда ничего подобного со мной не случится…
Бурным было собрание и в графитировочном цехе. Прежде чем окончательно решить судьбу Бориса, рабочие собирались дважды, обсуждая, как лучше поступить. Борис был старше и мог предупредить кражу, а оказался ее соучастником. То, что прощалось семнадцатилетнему Володьке, рабочие не хотели прощать Борису.
Они были правы: Борис призывался в армию с завода, сюда же он возвратился после демобилизации. За плечами его армейская служба — большая жизненная школа. Всем хотелось знать, как же оступился человек, что толкнуло его на такой шаг. Борис и сам толком не мог объяснить, почему это произошло.
— Глупость совершил, — чистосердечно говорил он, — наказывайте, заслужил…
— Наказать проще всего — хочется понять тебя…
— Затмение какое-то нашло…
Он смотрел на всех открыто, будто хотел, чтобы рабочие, которых он знал, прямо посмотрели ему в глаза, поняли: произошло все так, как он говорит.
— В душу заглядывать трудно, — вздохнул кто-то, — не у каждого она раскрывается.
Собрание молчало. Это было куда страшнее, чем выслушивать упреки и горькие слова товарищей. Наступала минута крайнего напряжения и душевного накала. У Бориса будто что-то оборвалось внутри, он отчаянно выкрикнул:
— Выходит, не верите?
В ответ несколько человек приглушенно кашлянули.
— Что же мне теперь делать?
Вопрос Бориса прозвучал тревожно.
— Не повторится больше, товарищи…
— Обещать-то легко, — донеслось до Корнилова.
— Поверьте.
— Ну, что, товарищи, кончать будем? — спросил председательствующий. — Человека и словом поправить можно. Понял — исправится, а не понял — враньем не войдет в добро. Правильно говорю, а? Какие будут предложения?
— Поверим, — отозвалось враз несколько человек.
Собрание приняло решение — просить прокуратуру Сталинского района прекратить возбужденное против Корнилова уголовное дело и дать возможность коллективу цеха перевоспитать его.
Братья Корниловы были взяты коллективом завода на поруки, дело на них прекращено.
У Галины Верховых были, как и у многих, любящие родители, братья и сестры. Семи лет она научилась читать и с той поры не выпускала книги из рук. Хотелось поскорее вырасти, стать самостоятельной. Но случилось непоправимое: война унесла отца. В семью пришел отчим. Самолюбивая, горячая девочка не могла простить ему того, что он занял в семье и сердце матери место самого дорогого человека. С первых дней возненавидела она отчима, и с первых дней в доме начались нелады.
В 1945 году пятнадцатилетняя Галина убежала из родного села в Челябинск. Пожалуй, с этого необдуманного поступка все и началось.
Нелегко признаться, что тринадцать самых лучших лет, молодость отданы преступному миру! Четыре судимости — и все за одно и то же. Но простые советские люди, часто совсем незнакомые, все это время боролись за нее. Своим примером, своим участием и трудом они помогали Галине осознать ошибки. Не сразу, в мучительных сомнениях пришло моральное выздоровление, созрело решение порвать с преступным прошлым.
…В один из августовских дней 1954 года в полдень в кафе «Лето», что расположено в сквере возле Челябинского почтамта, вошла девушка. На ней было простое ситцевое платье, вылинявшая голубая косынка, на ногах — тапочки. Девушка остановилась в нерешительности у застекленной двери.
Кафе славилось горячими пельменями. В обеденные часы официантки просто сбивались с ног. А в тот день там было особенно многолюдно, но в самом конце зала, у окна, все же оставалось свободное место. Другой стул у того же столика занимал хорошо одетый мужчина. Он читал газету.
Девушка спросила:
— Здесь никто не сидит?
— Нет, пожалуйста, — мужчина окинул ее внимательным взглядом и, сунув газету в карман добротного серого пиджака, улыбнулся официантке, несшей две порции пельменей. — Наконец-то!
Девушка торопливо достала из старой хозяйственной сумки, что крепко сжимала в руках, смятую, замусоленную десятку.
— Мне тоже два раза. Две порции, — поправилась она и смутилась.
— Придется обождать, — предупредила официантка и предложила: — Если торопитесь, возьмите что-нибудь другое.
— Нет, мне пельмени, — упрямо повторила девушка, поправляя выбившийся из-под косынки завиток светлых волос.
Мужчина снова улыбнулся. Улыбка у него была располагающая, веселая.
— Возьмите у меня порцию. Я могу подождать, — он подвинул соседке одну из тарелок.
— Нет, что вы! И я могу подождать. Наши на элеватор приехали, а мне охота Челябинск посмотреть. Сроду не бывала, — смущенно сказала девушка.
Но мужчина угощал так добродушно и настойчиво, что в конце концов она уступила.
— Тогда давайте сперва ваши съедим, а потом мои…
Галина Верховых не ожидала, что сумеет так легко завязать знакомство с этим человеком, отрекомендовавшимся Алексеем Звонаревым. Он обедал в кафе, одевался с иголочки, курил дорогие папиросы. Вообще, по всей видимости, расходовать деньги не стеснялся. Жил Звонарев в гостинице, следовательно, приезжий. Здешняя воровская шайка решила его «прощупать». Однако ни одной из трех «наводчиц», подосланных к нему, не удалось ничего сделать. Алексей не обращал на женщин никакого внимания. Правда, все три заметили во внутреннем кармане его пиджака солидный бумажник. Оставался один шанс на успех — «Чайка», Галина Верховых. Обычно ее берегли для более серьезных дел: руки Галины ловко и быстро справлялись с любым замком, с любой отмычкой. Но шайка сидела на мели, а тут — деньги рядом, и риск невелик.
Целый день Верховых тщательно готовилась к роли простой деревенской девчонки, впервые попавшей в город, И, видимо, недаром. Звонарев после обеда с готовностью вызвался показать ей город и неожиданно предложил:
— Хотите, поедем в парк! Там есть на что посмотреть.
Она согласилась. Все складывалось как нельзя лучше. В такое время в парке всегда было почти безлюдно.
Весело болтая, Звонарев шел рядом с Галиной по одной из боковых аллей, стараясь приноровиться к частым, мелким шагам девушки. Их обогнали три парня. Парни остановились у киоска с мороженым, оживленно переговариваясь с продавщицей. Главарь шайки «Конопатый» повертел длинной шеей, точно вывинчивая ее из тугого воротника рубашки. Это был условный знак. Значит, все в порядке, пора осуществить задуманное.
Чуть дальше, на повороте, в тени густых акаций желтела скамья, рядом — танцплощадка и уборная. Место самое подходящее.
— Ой, и устала я! — Галина плюхнулась на скамью и засмеялась. — Совсем, как у нас в лесу, — смолой тянет… Да что вы паритесь в пиджаке?..
Звонарев с видимым удовольствием снял пиджак и положил его на спинку скамьи.
— Я же говорил, что здесь хорошо.
Его толстый кожаный бумажник был на месте. Он словно дразнил Галину. Стоило протянуть руку… Куда бы отослать этого дурака? Но ведь чего доброго, возьмет с собой и бумажник. Впрочем, попытка не пытка. Верховых мечтательно потянулась:
— Сил нет, как пить хочется.
— Пить? Сейчас устроим. — Звонарев пощупал карман брюк. — Я мигом, рядом киоск с водой, — и скрылся за густой стеной акации, окаймлявшей аллею. Сегодня Галине положительно везло!
На то, чтобы вытащить бумажник, не потребовалось и минуты. Теперь — передать его своим и уходить. У киоска не было никого. Куда они девались? Галина встала, оглянулась и в ужасе замерла: из-за скамьи, раздвинув ветки, на нее, усмехаясь, глядел Звонарев.
— Эх ты, артистка! — он обошел скамью и заставил Галину сесть.
— Видишь, приятели-то твои улизнули. Не успел я руку в карман сунуть, стрекача дали. Испугались, что стрелять буду. Долго вы за мной охотились. Ты — четвертая. А что получилось? — Он спокойно закурил и сел рядом. — Скоро вам вообще придется бросать всю эту музыку. Народ не позволит. Дай-ка бумажник, письма там. Деньги и документы с собой не ношу.
Галина опешила от его невозмутимого спокойствия и, стараясь скрыть замешательство, бросила бумажник и грубо крикнула:
— Поймал, так веди!
Сердце бешено колотилось. Трудно стало дышать. Те — скорее шкуру свою спасать. А ей опять туда, за решетку. Такой уж неписаный воровской закон: удача — деньги всем, неудача — вина на одного. И чего этот миндальничает? Вел бы уж.
Она тоскливо озиралась. Кругом ни души. Может, попытаться бежать.
— Не кричи. Я с тобой, как с человеком. Никуда я тебя не поведу. Давай лучше поговорим. — Звонарев снова заставил девушку сесть. — Как твое настоящее имя?
Понимая, что грубость дальше бесполезна. Верховых угрюмо назвала себя.
— Так-то лучше, — лицо у Звонарева было такое серьезное, будто он совсем не умел смеяться. — Посмотрела бы ты сейчас на себя. Краше в гроб кладут.
У Галины по телу прошла неприятная дрожь. Сразу вспомнился такой случай. Однажды она выполняла задание шайки. Как всегда, открыла дверь, зашла в комнату, хотела взять золотые часы, лежавшие на письменном столе, и тут же чуть не лишилась чувств. Со стены на нее глядела какая-то женщина с землистым искаженным лицом. Ее скрюченные пальцы тоже тянулись к часам. Только тут поняла Верховых, что видит собственное отражение в большом стенном зеркале. Но какое безобразное, страшное лицо! Она опрометью выбежала вон, ничего не взяв. Руки еще долго сводила судорога.
Что надо этому человеку? Зачем он будит в ней воспоминания? Ведь и так вся жизнь проходит в постоянном страхе. Приходится врать и изворачиваться на каждом шагу, даже перед своими детьми.
Звонарев затоптал окурок и вздохнул:
— Хоть бы о детях подумала, если себя не жаль.
Он словно читал мысли Галины, слова его окончательно ошеломили. «Откуда он все знает?». Но по привычке продолжала кривляться:
— Дети! Я сама дитё.
— Брось паясничать. Гляди, платье на груди от молока взмокло.
От его простого открытого лица исходила непонятная сила, которой Галина не могла противиться. Она чувствовала, что не ради простого любопытства свел с ней знакомство этот человек с седыми висками.
— Откуда вы все знаете? Ворожите, что ли? — криво усмехнулась она.
— Не ворожу, а глаза на месте имею. Мы на границе почище тебя орешки раскалывали. Враги наши вот из таких же паразитов, как ты, помощников себе вербуют. Был бы на моем месте простой рабочий парень, он доверился бы: лицо-то у тебя доброе. А ты бы его, как гадюка, исподтишка ужалила… Люди кругом жизнь-то какую строят! А ты им мешаешь, на самом дне, по гнилым углам прячешься, солнца боишься. Да что тебе говорить!
Его слова больно хлестали Галину. Она снова закипела. Ишь, умник нашелся. А где он раньше был, когда она еще девчонкой впервые споткнулась? Теперь поздно, Трижды отбывала срок. Она с ожесточением вырвала свою руку, которую Звонарев держал в своей.
— Пусти! Проповедник тоже.
— Ну, что ж, иди. Если человек в тебе еще живет, встретимся здесь завтра в три. Если ничего не поняла, прощай. — Он накинул пиджак и медленно пошел в глубь парка.
До рассвета в ту ночь не могла сомкнуть глаз Галина. Встреча с Алексеем будто пробудила ее. Она баюкала дочь, которую каждое утро носила в ясли, и пыталась разобраться в своей судьбе. Раньше она иногда спрашивала себя, что связывало ее с преступным миром? Стремление к легкой, праздной жизни? Да так ли уж ее жизнь легка? Что проку в ворованных деньгах? Тратить их приходится крадучись. Уходят они без толку. И ничего не приносят, кроме постоянного страха. Может быть, ее держит муж, отец ее детей? Он рыскает где-то по своим воровским делам, по нескольку месяцев не только не приезжает, но даже не дает о себе знать. Она для него просто вещь.
Кто-то приклеил ей звучную кличку «Чайка». А какая она чайка? Ее, Галину Верховых, люди поминают проклятиями.
Чего не хватало? Людской ласки, заботы? А разве, там, в колонии, куда впервые оступившись, пришла совсем девчонкой, советские люди не подали тебе руку помощи? Разве не там получила среднее образование и специальность? Разве твоя мать, захлестнутая горем, не воспитывает своих внучат — твоих детей?
Люди делают все, чтобы помочь вырваться из тины, которая затягивает, а она, Галина, не хочет замечать их усилий, не идет навстречу…
Так прошла вся ночь. На другой день Верховых уже без страха шла в парк. Чувствовала: добра желает ей Алексей.
Звонарев и словом не обмолвился о вчерашнем. Он, как добрый знакомый, рассказывал Галине о работе пограничников, о своей семье, советовал как можно быстрее устроиться на работу. Под конец достал из бумажника фотографию Дзержинского, которую получил в наследство от отца.
— Этот человек, знаешь, как жизнь понимал: «Быть светлым лучом для других. Вот настоящее счастье человека, какого он только может достигнуть». Да, совсем забыл, — он подал ей бумажку, аккуратно сложенную вчетверо. — Мой адрес. Будет туго, пиши. Сама взвесь «за» и «против» своей жизни. Ты ведь совсем еще молодая, и дети у тебя.
Его крепкое рукопожатие, искренние слова запали в душу. Однако Верховых не порвала тогда с преступностью. Не хватило мужества, силы воли.
Шел вьюжный, холодный февраль. Шайка следила за квартирой одного из ответственных работников. Под видом командированной из района на квартиру этого работника подослали Верховых.
Под вечер она постучала в дверь. Открыла хозяйка дома, приветливая женщина с немного усталым, добрым лицом. Она сказала, что муж придет поздно, но гостеприимно пригласила Галину в дом, накормила, напоила чаем.
— Устали, наверное, с дороги, — хозяйка положила на кушетку большую подушку и одеяло. — Полежите, я пойду на кухню, подогрею ужин.
Галина стала отговариваться. Она уже все высмотрела. Необходим предлог, чтобы уйти.
— Мне еще в гостиницу. Номер забронировать.
Хозяйка и слушать не хотела.
— Нет, нет! Я вас не пущу. Такая пурга, у нас места хватит. Скоро и муж, наверное, придет.
Волей-неволей пришлось остаться. Люди, против которых она замышляла недоброе, обезоружили ее своим доверием и приветливостью. И снова Галина не спала всю ночь. Прохладные, свежие простыни жгли тело. Неужели она предаст доверившихся ей людей? Об этом и думать не хотелось. Но как же быть с сообщниками: ведь она давно у них на подозрении. Пусть! Что будет, то и будет! Она еле дождалась утра. Сообщники встретили ее настороженным вопросом:
— Ну, как?
Галина не отвела глаз.
— Там ничего нельзя сделать, — голос у нее был неестественно тверд и спокоен.
Время летело, и жизнь запутывалась все больше и больше. Казалось, нет выхода из создавшегося положения. Порвать с прошлым? Не было еще решимости, хотя иногда и хотелось пойти к людям с повинной. Поверят ли ей после всего? Оставалось одно: забыть угрызения совести и снова кинуться в грязный омут.
Однако работники женской колонии, куда в четвертый раз попала Галина Верховых, не дали погибнуть этим росткам в сердце осужденной.
Первого января 1957 года в палату, где лежала Галина Верховых с новорожденной дочерью, вошел начальник колонии. Он поздравил молодую мать с рождением четвертого ребенка, пожелал здоровья и сил в новом году.
— Чтоб не было скучно, почитайте, — Яковлев положил на тумбочку возле кровати журналы.
Галина была благодарна. Чтение всегда успокаивало и словно очищало, приобщало к другим, хорошим и честным людям. Развернула журнал «Работница».
«Великое счастье быть матерью, особенно в стране социализма, в стране строящегося коммунизма. Какое это наслаждение — видеть улыбку маленького родного существа, его чистые, доверчивые глаза, слышать его смех и детский щебет, учить его делать первые шаги! Какая это радость — наблюдать за ним, видеть, как он растет, играет со своими сверстниками, развивая тело, ум, чувства! Какая радость повести его первый раз в школу, увидеть красный галстук на его груди, а потом и комсомольский билет!».
Это было письмо Софьи Сигизмундовны Дзержинской ко всем матерям Советского Союза. Оно произвело неизгладимое впечатление на Галину. Имеет ли она право называть себя матерью? Что дала она своим детям, кроме горя? Чему может научить их? Как очиститься от позорных пятен, заслужить доверие народа, любовь детей?
И Верховых решилась написать Софье Сигизмундовне откровенное письмо. Написать все, о чем думала, что тревожило, попросить совета.
Галина видела, что воровской мир, с которым она так долго была связана, слаб, ничтожен и должен погибнуть. Алексей Звонарев оказался прав. Теперь даже сами колонисты осуждают и презирают тех, кто по старой памяти отлынивает от работы. Иначе и не могло быть. Жизнь семимильными шагами бежит вперед. И надо работать, работать так, чтобы на руках были мозоли, чтобы люди могли простить.
Однажды днем ее вызвали к начальнику колонии и спросили о причине, побудившей написать письмо Дзержинской. Начальник сказал, что Дзержинская получила письмо и скоро ответит. Галина разволновалась и впервые за много дней расплакалась. Воспитатели не утешали ее, но за их справедливыми, суровыми словами скрывались участие и желание облегчить положение осужденной.
Душевная борьба не прошла даром. Здоровье Галины с каждым днем ухудшалось. А после опубликования в газете ее письма, в котором она отказывалась от прошлого и призывала бывших сообщников встать на трудовой путь, Галина заболела. И опять на помощь поспешили ее настоящие друзья. Они окружили больную вниманием и заботой. Вскоре пришло письмо от Софьи Сигизмундовны. У жены верного солдата революции нашлись для заключенной Галины Верховых сердечные слова дружбы и привета.
«Галина Фроловна!
Письмо Ваше получила с опозданием. Притом, как раз в тот день, когда мне пришлось лечь в больницу. Отсюда опоздание и с ответом. Прошу меня извинить. Мне отрадно, что Вы осознали допущенные ошибки и свою вину, которую решили загладить своим честным трудом. Вы, Галина Фроловна, правы: нет в мире ничего прекраснее, чем быть матерью. Я бы добавила: и добросовестно выполнять свой материнский долг. Что касается вопроса, как говорить с детьми о Вашем прошлом, думаю, следует сказать им правду в доступной для них форме. В этом Вам помогут товарищи — руководители колонии.
Если Вы скроете от детей правду, они могут узнать ее от других. Тогда нельзя рассчитывать на детское доверие и любовь. Вам, как матери, необходимо поддерживать постоянную связь с детьми, личным примером прививать им любовь к труду, к своему народу, к Родине. Уверена, Вы сможете это сделать, если искренне раскаялись. Желаю Вам, Галина Фроловна, мужества в этом благородном деле. Желаю Вам после освобождения создать крепкую здоровую семью, в которой бы Ваши дети со всеми юношами и девушками нашей Родины строили свое светлое, счастливое будущее — коммунистическое общество. Посылаю Вам несколько книг о жизни Феликса Эдмундовича.
16 октября 1959 года Галина Фроловна Верховых досрочно вышла из заключения. Ей помогли устроиться помощником машиниста крана. Там внимательно встретили новую работницу, выделили ей большую, светлую комнату. Можно будет забрать к себе и мать и ребятишек.
Дальнейшее теперь зависит только от самой Галины Верховых. Пусть помнит она, что советские люди никогда не откажут ей в дружбе, а Родина — в помощи.
Жизнь тем и хороша, что она постоянно приносит что-то новое, порой совсем нежданное, непредвиденное. А особенно памятны дни, кладущие начало добрым делам. Они, эти добрые дела, украшающие жизнь, рождаются глубоким интересом к другим людям и их судьбам.
Спросите челябинского прокатчика, Героя Социалистического труда Степана Иларионовича Гончарука, какой день за последние годы он считает таким памятным. Он обязательно назовет тот, в котором он взял на себя ответственность за дальнейшую судьбу Володи Чернышева.
В тот день начальник цеха пригласил Гончарука к себе и сказал:
— Вот какое дело, Степан Иларионович: просят нас взять на работу паренька, недавно освобожденного из заключения.
— А что за паренек?
— Кто его знает! В отделе кадров говорили, что сирота, жил со старшей сестрой где-то в Курганской области, в колхозе. Ну, связался с дурной компанией. Уговорили его «дружки» принять участие в ограблении магазина сельпо. Грабеж не удался, поймали, осудили. Но из колонии освободили досрочно. Возьмете к себе в бригаду?
— Что ж, давайте.
Когда смена кончилась, Гончарук поманил к себе комсомольцев Юру Зайцева и Ивана Беспалова и сообщил, что к ним приходит новый работник. Юра Зайцев, нетерпеливый и горячий, сразу же заявил:
— Ну, мы его возьмем в ежовые рукавицы, он у нас не побалуется…
— Не спеши, Юра, — ответил Гончарук. — Тут дело не в ежовых рукавицах. Не одна строгость нужна такому человеку. Если мы не покажем ему, что верим в его лучшее будущее, то как он поверит в него сам? Надо искать в нем хорошее, потеплее быть с ним. Ясно? А сейчас пойдем в общежитие, посмотрим, как его устроили…
На следующий день в прокатном цехе появился новый ученик. Поставили Чернышева на простую работу — смазывать смесью графита с мазутом толстые стальные стержни, при помощи которых в прокатном стане раскаленный слиток вытягивают в длинную трубу. Работать Чернышев не ленился. Но вот поведение! На первых порах просто беда была с ним. Успел нахвататься парень у всякой шпаны дурных манер и привычек. Фасонил, вел себя развязно, обо всем отзывался цинично, любил щеголять блатными словечками.
— Ну и орел! — иронически отзывался о Чернышеве в кругу товарищей Юра Зайцев. — А все же это у него, как ржавчина на металле. Можно соскрести…
И ребята начали «соскребать». Однажды в обеденный перерыв после получки Чернышев предложил Зайцеву и Беспалову:
— Может, перекинемся в очко?
— У тебя есть карты?
— Спрашиваешь! — усмехнулся Чернышев и вытащил из кармана колоду.
— Дай взглянуть, — попросил Зайцев. Когда Чернышев протянул ему карты, Зайцев подошел к нагревательной печи и швырнул колоду в бушующее пламя. Чернышев стоял растерянный, не зная, возмутиться или же отшутиться. А Юрий подошел к нему и сказал:
— Не вздумай покупать новые, там же будут…
Ничего не ответил Володя, но предупреждение, видать, запомнил, разговора о картежной игре больше не заводил.
Нелегко ему было отвыкать от блатного жаргона и всего того, что ему казалось оригинальным. Шаг за шагом, иногда резким, осуждающим словом, а чаще всего едкой шуткой новые товарищи Володи показывали, убеждали, что весь этот «фасон» не стоит и ломаного медяка. А вот то, что Володя любит читать, они очень одобряли и часто вместе с ним шли в библиотеку, помогали выбирать интересные книги. Вместе ходили на пляж и стадион, на вечера в Дом культуры. Ребята старались, чтобы в свободные часы Володя не остался один: одиночество и скука — плохие советчики.
Шли недели. Как-то незаметно для себя Чернышев стал делиться с ребятами думами и переживаниями, которые раньше таил про себя. Да и какое сердце не оттает, если коснется его тепло дружеского участия? Видел Володя, что все в бригаде желают ему только: добра. И как короста опадает с зажившей ссадины, так стало исчезать и все плохое в поведении Чернышева.
На глазах выпрямился паренек. Осенью поступил в школу рабочей молодежи — ему захотелось наверстать упущенное.
Еще больше преобразился Володя, когда пришла к нему любовь. С первых же дней работы в цехе он заглядывался на шуструю, веселую маркировщицу Зину. Нравилось ему, что она такая жизнерадостная, смелая. Но порой мучили сомнения: она — комсомолка, активистка, а на нем такое пятно… Захочет ли она дружить с ним? Опасения оказались лишними. Как и других, Зину тоже заботило будущее парня, рано испытавшего в жизни такую трагедию. Нет, она не сторонилась Володи. А он всегда стремился быть там, где Зина, радовался каждой ее улыбке, каждому разговору с ней. Их дружбу в бригаде одобряли.
— У Зины хороший нрав, доброе сердце, — говорил Гончарук ребятам. — Она поможет Володе найти свое место в жизни…
Пришел день, когда Чернышев встал к пульту управления станом — ему доверили быть помощником вальцовщика. А вскоре бригада в складчину приобретала подарки — Володя и Зина справляли свадьбу. После этого Чернышев сразу повзрослел. Как же, глава семьи! А когда появился в молодой семье малыш, Гончарук пошел в завком хлопотать о квартире. Новоселье тоже справили всей бригадой…
Теперь Чернышев и сам со смехом вспоминает, каким глупым петушком пришел он на завод. И ему трудно найти слова, какими он мог бы выразить свое глубокое чувство благодарности Степану Иларионовичу, Юре, Зине и всем товарищам за то, что они помогли познать настоящие радости жизни: интересную работу, учебу, семью… А главное — поверили в него, подали дружеские руки, повели к хорошему!
Как это важно — поверить в человека! Поверить, что хорошего в нем больше, чем плохого и случайного, укрепить в нем стремление к чистой и честной жизни… И особенно дорога эта дружеская рука молодым, споткнувшимся в самом начале своей жизни, по легкомыслию запятнавших свою юность — самую прекрасную, золотую человеческую пору…
Недавно Гончарук вместе с другими передовыми людьми завода снова побывал в подшефной исправительно-трудовой колонии, выступил перед заключенными с рассказом о трудовых успехах трубопрокатчиков в первом году семилетки. В этой колонии многие молодые правонарушители приобретают профессии металлистов. Коллектив завода выделил для колонии несколько станков, инструменты. Теперь здесь стали изготовлять кровати. Тем, кто хорошо трудится, кто задумывается над своим будущим, в котором не было бы прежних ошибок, трубопрокатчики говорят: «Идите к нам! У нас строится много новых цехов, вас ждет хорошая работа». И те, кому возвращается свобода, идут на завод. Здесь их встречают по-дружески, дают жилье, помогают начать новую, светлую жизнь.
В заводских цехах сейчас трудятся уже десятки таких людей. И не было еще ни одного случая, чтобы человек, которого здесь пригрели и приютили, не оправдал бы доверия, вернулся бы к старому. И совсем не потому, что на трубопрокатном уж очень сердобольные люди, все прощают. Здесь умеют отличить человека, споткнувшегося случайно, от того, кто идет на преступление сознательно.
У одной из работниц привлекли к судебной ответственности сынка, связавшегося с группой молодых гуляк и принявшего участие в изнасиловании школьницы. Мать кинулась к товарищам по цеху: «Возьмите на поруки, ведь он работал вместе с вами, вы его знаете…» Парня, действительно, знали. На общем собрании матери сказали: нет, коллектив не возьмет его на поруки, он уже не первый раз пытается укрыться за спину коллектива, уже давал слово исправиться, но не сдержал его. И пусть за новое мерзкое преступление он понесет наказание, какое заслуживает.
А тех, кто приходит в коллектив с искренним желанием вернуть себе честное имя, здесь ждет доброжелательная обстановка. Рецидивов эти люди не допускают прежде всего потому, что и коммунисты, и комсомольцы, и все активисты заботливо помогают им больше не оступаться. Много хороших друзей находят в коллективе те, кому здесь поверили, кого приняли в свою семью.
Интересное письмо получили недавно в парткоме завода. Пишет некто К. из Башкирии. Какими-то путями дошло до него, что трубопрокатчики оказывают доверие бывшим заключенным, берут их в свой коллектив.
«Мне сейчас 32 года, из них 18 лет я провел в преступном мире, т. е. в местах заключения, — пишет К. — В 1958 г. освободился, решил покончить с преступным прошлым. Пришел на алюминиевый завод в г. Каменск-Уральский поступать на работу, а начальник отдела кадров, посмотрев мою справку, схватился за голову и произнес: «Нам таких не надо, обкрадете весь завод». И как мне обидно было слушать такие слова! Я хотел искренне работать, а мне не поверили. И так я обошел не одно предприятие, а мне отвечали: будьте добры наш адрес позабыть. Что мне оставалось делать? Денег не было, квартиры нет, и я опять совершил преступление, за что и осужден».
Может быть, и не вернулся бы этот человек к преступлению, если бы к нему отнеслись хотя бы с элементарным вниманием, помогли бы ему в стремлении покончить с мрачным прошлым, найти путь к честной жизни, не мыслимой без труда в коллективе.
На трубопрокатном верят и помогают тем, кто искренне стремится построить свою жизнь по-новому, добросовестным трудом создать свое лучшее будущее.
Михаил К. сидел на стуле, уронив голову на вытянутые по столу руки. Казалось, он спал, сморенный усталостью, но капитан Валуев уловил характерный запах водочного перегара и понял: пьян.
Он осторожно дотронулся до плеча сидящего, позвал:
— Михаил.
Медленно приподнялась голова, и Валуев увидел его лицо, отекшее, красное. С минуту Михаил непонимающе смотрел на него, и вдруг в его глазах блеснула злоба.
— А-а, гражданин капитан, — сквозь зубы процедил он.
— Теперь товарищ… — поправил Валуев.
— Товарищ, — усмехнулся сидящий и зло выпалил: — Черт вас разберет, кто вы такие.
— Что так? — спокойно спросил Валуев.
— А то, что мне хоть снова в колонию идти. Кому я нужен: все отворачиваются. Пробовал на работу сегодня устроиться… Куда там. А вы: товарищ, товарищ…
Он махнул рукой и опять уронил голову.
Валуев задумался. Ну, что ему сейчас сказать, что он поймет в таком состоянии. Пьян, озлоблен… Вспомнился весь сегодняшний день. В колонии заседал суд по условно-досрочному освобождению тех, кто твердо встал на путь исправления. Рассматривал суд и дело Михаила К. Споров было много. В самом деле, с одной стороны, несколько судимостей, неровный характер, а с другой — уже давно хорошо работает, полностью отрекся от своего воровского прошлого.
Что делать? Мнения расходились. Наконец, судьи приняли решение: освободить. Освободили с тем, чтобы сразу устроить на работу в хороший коллектив, обеспечить общежитием и первое время помогать.
После суда Валуев сказал Михаилу:
— Вместе сходим на завод, шефствующий над колонией, и все устроим.
— Хорошо, — согласился тот. Потом капитана отвлекли текущие дела, и когда он вспомнил о Михаиле, оказалось, что тот, получив документы, уже ушел.
Ушел один. Куда? Целый день разыскивал его Валуев, а поздно вечером Михаил сам пришел в колонию пьяный.
«Хорошо, что хоть пришел», — подумал Валуев.
Он еще постоял около Михаила, решая, что же делать, потом твердо сказал:
— Вот что. Иди спать, а завтра поговорим.
Капитан нашел в общежитии колонии свободную кровать, сказал Михаилу, чтобы он занимал ее.
Дождался, пока тот заснул, и пошел домой.
Шел морозной ночью, прислушиваясь, как скрипит под ногами снег, и думал о судьбе Михаила. Тяжелая, запутанная судьба. В тринадцать лет — первая кража, а потом места заключения. Короткие дни свободы, опять кража — и снова колония. И все же, решил он, из него можно сделать настоящего человека. Порукой тому его последние годы работы в колонии, ежедневное перевыполнение производственного плана, хорошее поведение, стремление к честной жизни.
Да, можно, но трудно, и ему одному, пожалуй, даже не под силу до конца перевоспитать Михаила. Нужна помощь коллектива.
…Утром Михаил встретил Валуева настороженно, вел себя как-то странно, неровно.
— Позавтракал? — спросил Валуев.
— Ну, позавтракал.
— Пойдем.
— Куда?
— На завод.
— Да бесполезно же это, гражданин капитан, — криво усмехнулся Михаил.
— Знаешь что, — спокойно ответил Валуев, — я лучше тебя знаю жизнь, лучше знаю наших людей. И говорю: не бесполезно.
— Ну, пойдемте, — равнодушно пожал Михаил плечами.
До завода шли молча. Валуев обдумывал, с чего начать разговор в парткоме. Михаил шел, смотрел по сторонам, изредка криво усмехался, словно хотел сказать: «Посмотрим, что из этого выйдет».
С секретарем парткома завода Валуев был давно знаком. Поэтому сразу же пошел к нему, сказав Михаилу:
— Подожди в коридоре.
Валуев зашел в кабинет секретаря парткома, сел и сразу же изложил свою просьбу.
— Работать-то мы его устроим, — сказал секретарь, — слесари нам нужны. А вот с общежитием трудно.
— Но иначе нельзя, — сказал Валуев. — Человек-то такой, неустойчивый. Есть в нем много хорошего, есть и плохое. Что возьмет верх? Это зависит от нас… от вас. Надо, чтобы он всегда на виду был.
— Понимаю, — ответил секретарь, — но мест в общежитии нет. Впрочем, позвоню-ка главному инженеру. Может, поможет?
Поднял телефонную трубку. Долго говорил, то сердито повышая голос, то сбавляя тон. Потом улыбнулся, положил трубку.
— Кажется, все в порядке. На работу устроят, дадут и общежитие. Сейчас сходите в отдел кадров.
Валуев вышел из кабинета.
Михаил дожидался его. Увидев начальника отряда, он подчеркнуто равнодушно посмотрел на него, ничего не спросил.
— Все в порядке, — улыбнулся Валуев.
— Берут! — переспросил Михаил.
— И общежитие дают.
Потом они долго ходили вместе. Были у главного инженера, и у начальника отдела кадров, и у начальника ЖКО. Все они говорили с Михаилом просто, никто не спрашивал о его прошлой жизни.
Валуев наблюдал за Михаилом и видел, что тот понемногу оттаивает, становится оживленным, разговорчивым.
Когда закончились все формальности, Михаилу сказали:
— Завтра занимайте общежитие и — на работу.
— Спасибо, — обрадованно ответил он.
Уже на улице, после того, как они ушли с завода, Михаил сказал:
— Я хочу вам сделать подарок.
— Ну что же, давай, — усмехнулся Валуев.
Михаил запустил руку за пазуху. Было слышно потрескивание разрываемых ниток. Но вот он вынул финский нож, быстро перехватил его за лезвие, подал ручкой вперед Валуеву.
— Зачем он мне… Возьмите.
…Через два дня Валуев позвонил на завод. Ему рассказали, что Михаил живет в общежитии, хорошо работает. Так же отвечали и еще несколько дней подряд.
Потом случилась неприятность — Михаил попал в милицию.
— Да вы не беспокойтесь, ничего страшного, — успокоили его по телефону.
— А все же?
— Да неудобно говорить по телефону.
Валуев оделся и поехал на завод. Оказалось, что в один из вечеров в женском общежитии кто-то обидел женщину. Приехали работники милиции. В это время Михаил с группой рабочих хотел пройти на вечер, но их не пускали. Разговор шел на высоких нотах. Работники милиции, узнав, что Михаил недавно вышел из заключения, решили: он, наверное, и обидел женщину.
Михаила задержали. Но сама потерпевшая заявила, что это был совсем другой. К тому времени, когда на завод приехал Валуев, Михаила уже выпустили.
Валуев встретился с ним у секретаря парткома.
Михаил зашел в кабинет с потемневшим лицом. Увидев Валуева, быстро заговорил:
— Не буду я здесь работать, гражданин капитан. Не дадут мне здесь житья. Вот уже пришили напраслину…
Валуев хорошо понимал его состояние и с тревогой думал: «Вот ведь все шло хорошо. Нелепый случай может испортить дело».
— Стыдно! — сказал Валуев. — При первой же трудности, при первом недоразумении опускать руки!.. Ведь ты — рабочий.
Они еще долго говорили в кабинете секретаря парткома. Валуев по-товарищески отчитывал Михаила за то, что он скандалил, когда его не пускали на вечер.
— Может быть, именно это, — сказал он, — и навело на мысль, что ты виноват. Ты должен вести себя как можно лучше. Ведь ты еще не заслужил полного доверия, но должен заслужить его.
Михаил успокоился.
— Больше вы обо мне ничего плохого не услышите, — сказал он.
Уходя с завода, Валуев думал о Михаиле К. Много еще неровностей в его характере, многого он не понимает. Все еще тревожно за него.
Но он обязательно станет настоящим советским человеком, рабочий коллектив направит его по правильному пути.
Это произошло на Челябинской швейной фабрике № 2…
Тот апрельский день ничем не отличался от многих других. Солнце, ослепительно сиявшее в выси голубого неба, сгоняло остатки снега с улиц и площадей большого города. Вдоль тротуаров журчали мутные ручейки, а на карнизах домов, на голых ветках кленов и тополей возбужденно кричали грязные взъерошенные воробьи.
На фабрике день начался, как обычно. Из цехов разносился ровный низкий гул швейных машин, в который вплетались негромкие голоса людей. Все шло, как всегда. Работавшие в цехах не слышали шума, не видели той дикой сцены, которая несколько минут назад разыгралась в кабинете директора Леонида Константиновича Матлюка и едва не закончилась убийством.
А спустя еще несколько минут всех обошла короткая тревожная фраза:
— Николай Бянкин избил свою жену.
— Где? — спрашивали друг у друга работницы. — Где это случилось?
— Прямо в кабинете у директора, — пояснял кто-то более осведомленный. — Николай взят под стражу.
— Николай арестован?!
— Да, да, арестован.
…Кто такой Бянкин?
О нем знали немного. В самом начале 1959 года он приехал в Челябинск из Алтайского края. Ознакомившись с новым городом, Николай Бянкин пришел в Советский райком ВЛКСМ.
— Я недавно в Челябинске, — рассказывал он секретарю райкома Станиславу Артемову. — Демобилизовался, и вот… ищу работу. Помогите устроиться.
Артемов слушал внимательно и еще более внимательно разглядывал сидевшего напротив него молодого человека. Чуть выше среднего роста, худощавый, темные волосы, подтянутый, чувствуется военная закалка.
— Что вы умеете делать?
— Как что?
— Какая у вас гражданская специальность? — уточнил свой вопрос Артемов.
— Видите ли, специальности у меня нет. Окончил среднюю школу и — армия. Но работы я не боюсь.
— Спортсмен?
— Да. Занимался лыжами, легкой атлетикой.
— Пойдете работать методистом по физической культуре на швейную фабрику?
Бянкин потер лоб и подумав, ответил:
— Что ж, это подходит.
Секретарь поднялся, крепко пожал руку Николаю.
— Желаю успеха. Если в чем-либо встретятся затруднения — рад буду вас видеть.
— Спасибо.
И вот по направлению Советского райкома ВЛКСМ Николай Бянкин пришел на вторую швейную фабрику. Его не просто хорошо встретили, ему обрадовались: физорга здесь не было, а необходимость в нем чувствовалась большая.
— Теперь-то мы займемся физкультурой по-настоящему, — радовались молодые рабочие.
Первые дни Бянкин ходил по цехам, присматривался к новому производству, знакомился с людьми. Сам комсомолец с двенадцатилетним стажем, Николай легко находил общий язык с молодежью, расспрашивал, кто любит спорт и какими его видами занимается.
— Да, ребята, — говорил задумчиво новый физорг, — со спортом у вас, прямо скажем, неважно. Так не годится. Давайте сообща налаживать это дело. Создадим секции, организуем свою команду, которая могла бы участвовать в соревнованиях, начнем тренировки. Скоро лето, время самое подходящее.
С Бянкиным охотно соглашались. Любителей спорта оказалось немало. Одни увлекались лыжами, другие — коньками, третьи — легкой атлетикой. Но занимались в одиночку, кто где сумеет. Объединить всех в один дружный коллектив было некому.
Николай пошел к секретарю комсомольской организации Вале Ишековой.
— А теперь давайте знакомиться с вами, — весело сказал он девушке. — Собственно, мне сразу следовало бы сделать это, но как-то уж так получилось…
— Ничего, — улыбнулась Валя, — главное, вы с молодежью нашей успели познакомиться и, кажется, завоевали ее симпатии.
— А все-таки без вашей помощи мне будет трудно.
— Комитет всегда вам поможет, ведь это наше общее дело.
Николай с жаром взялся за работу. Он организовал стрелковый кружок, лыжную секцию, регулярно проводил тренировки. По цехам ежедневно стали проводиться гимнастические пятиминутки. А когда подошла зима, команда фабрики впервые участвовала в районных соревнованиях и заняла третье место. Это было неплохо. Потом, когда проходила эстафета на приз областной молодежной газеты «Комсомолец», швейники также приняли в ней участие и показали хорошие результаты.
Николай в короткий срок зарекомендовал себя на работе хорошим организатором и быстро завоевал авторитет.
И вдруг на фабрике узнали, что личная жизнь физорга идет неважно. Откуда-то стало известно, что он не может ужиться с родителями жены, у которых молодые супруги остановились, приехав с Алтая. Будучи неуравновешенным человеком, Николай частенько ввязывался в семейные ссоры, которые стали постепенно перерастать в крупные скандалы.
Когда товарищи по работе узнали об этом, Николай шутливо объяснил:
— Теща неуживчивая мне досталась, покою не дает, все время вмешивается в нашу жизнь, настраивает против меня Нину. Вот такая же теща у Чехова хорошо описана, прямо-таки классическая теща.
— Что ж, бывает, — соглашались с Бянкиным и, зная немало примеров, когда из-за семейных неурядиц расстраивалась жизнь молодой супружеской пары, начали хлопотать перед директором фабрики о предоставлении физоргу комнаты.
С жильем было трудно, очень трудно, и все-таки Николаю сумели выделить комнату, помогли перевезти скромное имущество.
— Теперь живите хорошо, — напутствовали новоселов. — Здесь вам никто не будет мешать.
Но мир в семье Бянкиных оказался недолгим. Спустя некоторое время между молодыми супругами снова начались ссоры, и вспыльчивый Николай, не терпевший, когда Нина, вопреки его желанию, ходила к матери, стал пускать в ход кулаки. Молодая женщина терпеливо сносила незаслуженные оскорбления и побои, а затем, видя, что муж все чаще прибегает к грубой физической силе, возмутилась и пришла на фабрику, чтобы там найти защиту.
Нину встретила Валя Ишекова. По мере того, как она слушала рассказ Бянкиной, перед ней открывалось другое лицо Николая, и этот второй Николай был совсем не похож на того, которого все знали на фабрике.
— Успокойтесь, — уговаривала Валя плачущую женщину, — мы разберемся, образумим Николая, все наладится.
Когда Бянкина ушла, Валя рассказала о поведении физорга директору фабрики и секретарю партийной организации.
— Что с ним делать?! Я просто растерялась, у меня нет опыта в таких делах.
Секретарь партийной организации Федосья Алексеевна Ильинская положила теплую мягкую руку на плечо девушки.
— Я вижу, ты и сама готова расплакаться. Так не годиться. Найдем на Николая управу, сил у нас хватит. Вот что, собери-ка ты комсомольцев, вызови Бянкина, и пусть он объяснит свое поведение. Я к вам тоже приду.
Ишекова так и сделала. Решили сначала обсудить поступок Николая на заседании комитета, а если это не поможет, созвать внеочередное собрание комсомольцев фабрики.
Бянкин пришел на заседание комитета явно растерянный. Он не ожидал такого оборота дела. Рассказывал сбивчиво, старался не смотреть товарищам в глаза, во многом винил жену и ее мать.
— Как тебе не стыдно поднимать руку на женщину? — перебил кто-то физорга. — За это мало из комсомола исключить.
Николай вздрогнул, опустил голову.
— В комсомоле я половину жизни, — тихо сказал он. — Наложите взыскание, но не исключайте.
А спустя некоторое время Нина опять пришла на фабрику. На этот раз она не стала жаловаться на безобразное обращение мужа, она только попросила автомашину, чтобы перевезти свои вещи. Жить с Николаем стало невыносимо, скандалы и драки продолжались, и Нина решила уйти.
Она пришла в тот солнечный апрельский день, с которого мы начали рассказ. В кабинете директора собрались секретарь партийной организации Федосья Александровна Ильинская, председатель фабричного комитета Борис Иванович Шапошников и заместитель директора Семен Давыдович Лерман. Эти пожилые люди хорошо понимали, что наступила очень серьезная минута в жизни молодой семьи, что семья эта вот-вот может разрушиться, чего допустить нельзя. Надо сделать все возможное, чтобы примирить супругов.
Пригласили для беседы Николая Бянкина. Он не замедлил явиться. Вошел бодрым шагом, с улыбкой на губах, но, увидев в кабинете директора свою жену, побледнел от холодной ярости.
— Ты опять здесь, опять ходишь жалуешься, — не обращая ни на кого внимания, закричал Николай, трясясь от бешенства. — Ты позоришь меня перед всем коллективом. Хорошо же! Я этого не забуду.
— Успокойтесь, товарищ Бянкин, — остановила его Ильинская, — и не кричите. Глухих здесь нет. Мы пригласили вас не за тем, чтобы выслушивать ваши грубости.
Но расходившийся молодой буян уже никого не хотел слушать и ничего не признавал. В слепой ярости он бросился на жену и нанес ей удар…
Мужчины схватили его, стараясь удержать. Николай вырвался. Под руку попалась массивная мраморная чернильница. Бянкин с силой метнул ее в голову жены, и только счастливая случайность помогла женщине избежать страшного удара: чернильница пролетела в сантиметре от головы. Большой кусок штукатурки отлетел от противоположной стены, и во все стороны брызнули осколки…
Несколько минут люди стояли молча, не двигаясь, еще не поняв, что произошло. Потом хулигану скрутили руки, кто-то побежал за милицией. Николая взяли под стражу.
Этот дикий случай взволновал всех на фабрике. Ничего похожего здесь не бывало. Поступок Бянкина позорным пятном ложился на всех, и это было тяжело.
Николай Бянкин, тот самый Николай Бянкин, который так хорошо зарекомендовал себя на работе, которому доверяли во всем, вдруг показал второе лицо: лицо хулигана, едва не убившего человека, женщину, жену…
— Неужели мы в нем ошиблись? — спрашивали себя комсомольцы. — Неужели он так ловко скрывал свою подлинную натуру, что никто не сумел его рассмотреть?
И еще один вопрос мучил бывших товарищей Николая: можно ли его образумить, вернуть в свой коллектив? Или отвернуться от него, как от преступника, и постараться поскорее забыть эту неприятную историю…
Машина остановилась перед высокими наглухо закрытыми массивными воротами и дала короткий сигнал. Ворота распахнулись, пропустили автомашину и снова закрылись. В сопровождении конвоира Николай пересек двор, поднялся по каменным ступеням, прошел через одну дверь, вторую, третью…
И вот он в камере предварительного заключения, в тюрьме, куда попал впервые в жизни. Здесь ему предстояло провести три года. А за что он попал сюда? Теперь у него было время подумать над этим.
Николай снова и снова перебирал в памяти свою жизнь. Ведь там, на Алтае, они с Ниной жили хорошо, а вот когда приехали в Челябинск, все пошло иначе. Нет, его чувства к жене не изменились, он любил ее, правда, может быть, уже не так горячо, как в первое время. Потом стали раздражать мелкие придирки тещи, по простоте душевной пытавшейся учить жить молодых. Ну, конечно, она делала это не для того, чтобы помешать их семейной жизни, просто, как человек старого склада, мать Нины многого не понимала в отношениях нынешней молодежи. Тесть был неродным отцом Нины. Он искоса посматривал и на падчерицу, и на ее мужа, и хотя ничего ясно не говорил, но было видно, что их присутствие ему мешает.
В доме стали вспыхивать частые скандалы, ссоры. Свое недовольство Николай вымещал на жене, и боялся признаться себе потом, когда остывал, что она-то виновата меньше других.
Так началось… А дальше? Дальше пошло еще хуже. Однажды в запальчивости Николай ударил Нину по щеке и сам ужаснулся содеянного. Нина слабо вскрикнула, широко раскрытыми глазами посмотрела на мужа, как будто видела его впервые и… заплакала. Она никому не пожаловалась, а Николай, вообразив, что ему все дозволено, стал все чаще и чаще пускать в ход силу.
Не лучше ли было тогда разойтись тихо и спокойно, если совместная жизнь дала трещину и трещина эта все более и более расширялась. Разойтись не хотел, он продолжал любить жену. Бил и все-таки любил. Чего же он добивался, на что надеялся? Николай не знал и сам, не мог ответить на этот вопрос и сейчас.
Долго так продолжаться не могло. Бянкин стал проводить на работе гораздо больше времени, чем полагалось. А если Нина упрекала его за то, что он почти совсем не бывает дома, Николай огрызался, и начиналась новая ссора.
Доведенная до отчаяния Нина пришла на работу и попросила защиты. А он, что сделал он, когда узнал об этом? Да, эта тяжелая чернильница, осыпавшаяся штукатурка…
И вот он в камере. Ему, молодому, сильному, здоровому парню, только что начавшему жить, предстояло три года провести в тюрьме, вдали от жены, от товарищей по работе, от всей привычной жизни.
А может быть, еще можно поправить дело? Ведь он, Николай, не такой уж страшный преступник. Он глубоко, искренне раскаивается в том, что случилось, он никогда больше не повторит этого, он будет честно трудиться… Что, если обратиться к своим бывшим товарищам по работе? Попросить их помощи, заступничества? Неужели они откажутся от него, не протянут руку?
С раздумьями все больше крепла мысль, что товарищи не оставят в беде, они помогут.
Вспомнились слова секретаря райкома комсомола:
— Если будет трудно, Николай, мы поможем.
Секретарь имел в виду, конечно, работу. А если обратиться за помощью вот сейчас? Неужели оставит без внимания…
У надзирателя Бянкин попросил бумагу, ручку и чернила. Писал долго, обдумывал каждую фразу, каждое слово.
В последний раз перечитал письмо:
«Первому секретарю Советского райкома ВЛКСМ товарищу Артемову.
Дорогие товарищи! Прошло 12 лет с того дня, когда я получил комсомольский билет. Какую радость я почувствовал тогда! Как сложится моя дальнейшая жизнь? Я никогда не думал, что может случиться такое со мной, из-за чего все отвернутся от меня, не протянут руку помощи. У меня в жизни были трудности. Окончив среднюю школу, я честно служил в Советской Армии, стал офицером. Но как случилось, что я совершил преступление?..
Дорогие товарищи! Я обращаюсь сейчас к вам за помощью. Мой поступок требует сурового осуждения, сам я уже осудил его. Да, я виноват. Виноват перед комсомолом, перед коллективом, где я работал, перед женой. Но я искуплю свою вину. Помогите мне сделать это. Свое преступление я не описываю, вы его уже знаете. Я буду честно трудиться, буду хорошим мужем и отцом. Жить с Ниной счастливо есть все основания. Я люблю ее, она для меня самый дорогой человек.
Прошу вас выступить с ходатайством перед следственными органами, судом и прокуратурой о пересмотре решения по моему делу. Дайте мне возможность вернуться к товарищам, к семье. Поручитесь за меня, и вам не придется жалеть об этом.
Получив письмо, секретарь Советского райкома ВЛКСМ Станислав Артемов прочитал его дважды, заглянул в учетную карточку комсомольца Бянкина и пошел на фабрику.
— Вот, — коротко сказал он Вале Ишековой, протягивая письмо. — Из тюрьмы. Прочитай и скажи, что ты думаешь.
Валя прочитала.
— Дело серьезное, — задумчиво произнесла девушка. — Вдвоем с тобой, Станислав, мы его решить просто не вправе. Надо собрать комсомольцев, и пусть решают они, потому что им придется и работать с Николаем, если они решат взять его на поруки.
— Верно. Созывай собрание. А я еще поговорю с директором, ведь это дело и его касается.
На собрание пришли все комсомольцы. Зачитали письмо. Судьба Николая Бянкина волновала их, безразличных не было. Одни за другими вставали юноши и девушки и говорили то, что они думают по делу Бянкина.
— Мы привыкли верить человеку, а если он попал в беду — надо ему помочь выбраться из нее.
— Считаю возможным взять Николая на поруки и дать ему возможность доказать свои слова на деле.
— Нас много, а Бянкин один. Неужели мы с ним не справимся, не воспитаем его? Грош нам тогда цена.
Мнение было единодушным: просить президиум областного суда заменить решение и отпустить Николая Бянкина на поруки коллектива.
Николай находился на работе, когда пришел посыльный.
— Тебя вызывает заместитель начальника по политчасти.
Бянкина встретил пожилой мужчина в мундире с погонами майора. В темных волосах кое-где пробивались седые нити.
— Вот, ознакомьтесь с этими бумагами, — замполит протянул заключенному несколько бумаг.
Николай стал торопливо читать, одну, вторую… Ему сделалось жарко, глаза застилало что-то мутное, а в горле застыл колючий комок.
— Поверили!..
— Да, Николай, товарищи вам верят. Докажите им, что они не ошиблись.
Николай Бянкин вернулся из заключения снова на фабрику. Коллектив ему поверил, вовремя поддержал, помог снова стать на правильный путь и дал возможность искупить свою вину.
— Николай работает хорошо, — рассказывает директор фабрики Леонид Константинович Матлюк, — с душой работает. Выполняет все поручения, участвует во всех мероприятиях. Он словно боится снова остаться в одиночестве. А ведь это страшная штука, когда человек одинок. Убеждены, что наше доверие он оправдает.
Ну, а Нина? Как она отнеслась к Николаю, когда он вернулся?
Молодая женщина глубоко переживала семейную драму. Немало было ею выплакано слез, немало проведено бессонных ночей. Долго оставался нерешенным мучительный вопрос: что будет дальше? Порвать ли всякие отношения с мужем, или простить его? Да, он показал себя с самой нехорошей стороны, но… ведь он понял свою ошибку, раскаялся и дал ей слово никогда не повторять ничего подобного. Он умолял простить его. Простить?.. Впереди большая жизнь, они только что вступили в нее, у обоих нет жизненного опыта. А в жизни бывает всякое…
И когда на пороге комнаты внезапно появился Николай — похудевший, коротко остриженный и в нерешительности остановился:
— Я пришел к тебе, Нина.
Молодая женщина простила его, протянула навстречу руки.
Семья не распалась.
Жур. «Социалистическая законность», стр. 23—29, № 12, 1959 г.
А. С. Макаренко, Соч., т. 7, стр. 487, изд. Академии педагогических наук, 1958.