Это раньше — помните песню? — на Ваганьковском все спокойненько было. Относительно, конечно, особенно если в полночь. Нынче годы не те, сейчас там и днем не расслабишься. Причем ладно бы привидения — бестелесные и безвредные, так нет же, существа из плоти и крови вечный покой нарушают. То хулиганье объедками надгробие Есенина завалит, день рождения поэта отметив; то охотники за металлом бронзовый мольберт с памятника художнику Васильеву срежут; то свихнувшаяся девица при ясной луне могилу Талькова осквернит нагим своим телом… Но это все случаи единичные. А вот то, что творится на дорожке Щуровского — есть на Ваганьковском кладбище такая аллейка, — явление каждодневное.

Вы минуете ворота и сквозь деревья и частокол надгробий видите церковь. Идите к ней. Оставив справа могилы Высокого, Листьева и первого красавца советского кинематографа Сергея Столярова, поворачиваете направо — аккурат за последним пристанищем братьев Квантришвили, то ли меценатов, то ли бандитов, с этим новейшая история России еще не определилась. Теперь прямо метров пятьдесят-шестьдесят. Как заметите среди мокрых веток пальмовые листья, такие чужеродные здесь, в продрогшей слезливой осенней Москве, — снова направо.

Но не сразу. Приглядитесь и прислушайтесь. Быть может, вы увидите и услышите такое, что заставит вас повременить, а то и повернуть вспять.

…Три парня с бычьими шеями стоят столбами, не подпуская к могиле выводок девиц во главе с разодетой в пух и прах дамой.

— Подождете! — говорит тот бугай, что за главного. — Это вам не клиентов на шоссе ловить. Тут суетиться не надо.

Дама, она же?мамка? она же?бандерша? упирает кулаки в бока:

— А ты кто такой, чтобы на поклон не пускать? Не фраерок ли залетный? Что фиксы щеришь? Не страшно.

Парень багровеет. Девицы жмутся друг к другу и выставляют вперед зонтики.

Типичная сцена. Дракой она, скорее всего, не завершится. Поматюгавшись всласть, противники помирятся и рассядутся на оградке с пластмассовыми стаканчиками в руках. Чокнутся, выпьют, покурят, нацарапают на скульптуре несколько слов или сунут записку под камни у изножья, и пойдут себе…

До рукоприкладства обычно доходит, когда у могилы сталкиваются мужские компании, причем одна уже хорошо навеселе: «Давно тут сидим!» — а другая только готова начать возлияния, нетерпеливо позвякивая бутылками в пакетах и сумках. А уж если одна из «бригад» не столичная, а «гастрольная», тогда и вовсе держись. Иногда дело все же кончается миром, но чаще либо новоприбывшие, либо старожилы уступают место боя, окропляя землю каплями крови, срывающимися с разбитых носов и рассеченных бровей. Победители же пьют за успех, за «покровительницу», а потом кто-то из них начинает карябать ножиком по мягкому камню, из которого сделана статуя…

В общем, если у могилы, осененной чугунными пальмовыми листьями, кто-то есть, лучше к ней не приближаться. Дождитесь, когда пятачок перед ней опустеет, тогда шагайте смело. Хотя ожидание может быть долгим, ведь навещают могилу в день до сотни человек, смысл потерпеть, право же, есть.

Правда, поначалу вы, скорее всего, будете мучиться недоумением: отчего такое столпотворение? Ни доски с золочеными буквами на цоколе, ни имени-фамилии, ни дат рождения-смерти. Лишь присмотревшись к царапинам и сложив их в слова, вы кое-что начнете понимать.

«Нижний все помнит. Бригада из Ростова-папы».

«Соня, избавь от ментов. Цыпочки с Ленинградки».

«Мама Соня, помоги, мы идем на дело. Тюменская братва».

— Примета есть, — пояснит испитой «экскурсовод» из бывших интеллигентов, которых немало на Ваганьковском. Вы и не заметили, как он подкрался. — Если поклонишься Сониной могилке, нипочем «легавым» тебя не зацепить. Обойдет беда! Как ее обходила. Сонь-ка-то Золотая Ручка удачливей всех «фартовых» была. Вот и идут люди, чтобы выпить за ее здоровье… тьфу ты, в память о ней. А вы как, пить будете? Может, плеснете? Душа горит!

Если у вас собой «было» — плесните. В отличие от обычных посетителей знаменитой могилы, «экскурсоводы» — народ мирный. И разговорчивый. Коли попросить, так поведают под сардинку и рюмочку историю жизни и смерти Шейндли-Суры Блювштейн по прозвищу Сонька Золотая Ручка.

Официально Лейба Соломониак был мелким торговцем. Соседи знали, что промышляет он и ростовщичеством. Однако не эти занятия приносили еврею из местечка Повоизки Варшавского уезда необходимые для существования средства. Лейба был «блатер-каином», то бишь скупщиком краденого. Солидным, надежным, хотя и не из самых успешных, потому как настоящие «фартовые» в Повоизки не заглядывали. К сожалению.

— Ничего, дочка, — говорил иногда отец. — Лучше рыба-фиш по праздникам у себя дома, чем селедка каждый день, но в Сибири.

Шейндля-Сура внимала отцу с почтением. Его наставления она ценила, в отличие от бесконечных причитаний матери, которые пропускала мимо ушей.

— Учись. Пригодится! — говорил отец.

И Шейндля училась. Благо в «учителях» недостатка не было.

— Стекла выставлять лучше «колючкой», — разглагольствовал ночной вор — «шнифер» — по прозвищу Синица. — Гвоздик закаленный согнешь, вот «колючка» и получится. Хорошо режет: кто в квартире спит — не проснется.

Но к «шниферам» Шейндля Соломониак особого пиетета не испытывала. Куда больше ей нравились «чистяки» — мошенники в приличном платье, работавшие «на доверии». Они были лениво вальяжны, говорили складно, будто из благородных, и руки у них были белые-белые…

Шейндле до озноба хотелось быть похожей на них.

— Учись! — твердил отец.

Девочка послушно клонила голову. К 15 годам она, обладавшая прекрасной памятью, хорошо говорила на идиш, по-польски, по-русски, по-немецки. Впереди был французский, ведь ее манила Варшава, мнившая себя «вторым Парижем»! Но туда без манер и не суйся! И Шейндля, пряча зависть, напрашивалась в гости к своим соученицам по гимназии. Как сидят за столом? Как едят и чем? А эта вилка для чего? Как разговаривают, как смотрят друг на друга — в гневе, одобрительно? Ее интересовало все! И все она перенимала с легкостью, от природы будучи натурой артистической.

Гимназию она не закончила, хотя обладала выдающимися, по мнению педагогов, математическими способностями. У Лейбы Соломониака, несмотря на «левые» доходы, на оплату учебы дочери денег не хватало.

— Замуж пойдешь! — решил он после двух сорвавшихся прибыльных сделок. — Человека найдем тебе солидного…

Таковым оказался разъездной торговец Ицхак Розен-банд, который и стал мужем 18-летней Шейндли в 1864 году. Как и положено в приличных семьях, через девять месяцев родился ребенок — девочка. А еще несколько месяцев спустя Шейндля сбежала от мужа, прихватив дочь и всю скопленную супругом наличность — 500 рублей, огромные по тем временам деньги.

Воровская жизнь неудержимо притягивала ее к себе, и Соня, так ее издавна звали в определенных кругах, не устояла. Найдя для дочки няньку, она стала шарить по карманам зевак, чем от случая к случаю занималась с 14 лет, а потом начала промышлять в поездах. Из вагонов третьего класса Соня вскоре перебралась в класс второй, а там и в первый. Удача сопутствовала ей, и она воплотила в жизнь первую детскую мечту — унизала пальцы кольцами. Тогда-то и появилось прозвище, которое не оставляло ее до самой смерти — Золотая Ручка.

Лишь раз она «прокололась». Случилось это в апреле 1866 года. Путешествуя по Николаевской дороге из Петербурга в Москву, Сонька познакомилась в вагоне с симпатичным юнкером Михаилом Горожанским. Несколько томных вздохов, взмахов ресниц, и юнкер понял, что перед ним — ангел, отчего-то упорно величающий его «полковником». Очарованный спутницей, молодой человек был готов расшибиться в лепешку, но выполнить любую просьбу девушки, назвавшейся Симой Рубинштейн.

— Ах, как хочется лимонада!

И юнкер полетел, что называется, «на крыльях любви».

Прихватив багаж юнкера, Сонька перешла в вагон третьего класса, а тут и проводник появился с зычным криком:

— Клин, господа!

Сонька спустилась на перрон и преспокойно отправилась в гостиницу. Там ее и обнаружили полицейские, ведомые незадачливым кавалером, успевшим спрыгнуть с поезда. Выслушав обвинения, Сонька расплакалась, заявив, что вещи взяла по ошибке, от расстроенных чувств, ведь у нее самой в вагоне украли 300 рублей! Слезы ее были так обильны, что заявитель сам чуть не расплакался и принялся втолковывать полицейским, что произошло досадное недоразумение. Увы, полицейские чины остались глухи к его мольбам и посоветовали юнкеру, взяв свои вещи, отбыть в первоначальном направлении, то есть в Москву. Так, скрепя сердце, господин Горожанский и поступил.

Было судебное разбирательство, и Соньку отдали на поруки некоему господину Липсону. Его заботы и нравоучения Золотая Ручка терпела месяц, после чего навсегда покинула город Клин, пообещав себе впредь с поличным не попадаться. И ведь сдержала обещание!

Позже, став, по выражению известного журналиста Дорошевича, «всероссийской, почти европейской знаменитостью», Сонька часто с улыбкой вспоминала то маленькое «приключение». И никогда не забывала рассказать о его продолжении.

Будучи заядлой театралкой, Сонька, появляясь в Москве, обязательно посещала Малый театр. И как-то раз в бесподобном Глумове узнала «своего» юнкера. Она не ошиблась: став офицером, Михаил Горожанский почти сразу вышел в отставку, променяв военную карьеру на карьеру артистическую. И добился на этом поприще блистательных успехов! На следующий день Золотая Ручка купила корзину роз и сопроводила ее запиской: «Великому актеру от его первой учительницы». Но и этого показалась мало. Оглядевшись, Сонька вытащила золотой брегет у первого попавшегося на глаза генерала, и присовокупила его к подношению. Ну и веселилась же она, представляя, как будет недоумевать артист, обнаружив на крышке часов надпись: «Генералу-аншефу N за особые заслуги перед Отечеством в день семидесятилетия».

Это было красиво задумано. Это было изящно исполнено. В своем деле Сонька Золотая Ручка тоже была великой актрисой!

Криминальное сообщество Российской империи, а попросту говоря — «хевра», Соньку Золотую Ручку очень уважало, называло «мамой». Работать с ней, женщиной, никто не считал зазорным, напротив, почитали за честь. В шайке, которую сколотила Сонька, состояло несколько десятков человек. Были среди них и «жиганы» — каторжники, и «скокари» — взломщики, и «дергачи» — грабители, был даже шведско-норвежский подданный Мартин Якобсон, ведавший финансовыми операциями. Но костяк шайки составляли многочисленные родственники и мужья Сони. Дамой она была строгих правил: если влюблялась в кого, обязательно оформляла отношения официально.

— Замуж меня возьмешь? — спросила она железнодорожного вора из Одессы Михеля Блювштейна.

— Это мы с радостью, — ответил тот, оглядев Соньку. Как хороша! В дорогой парижской шляпке, в меховой накидке, а кольца на ее пальцах так и сияли, так й сверкали… — Завтра к родителям моим сходим. Положено…

Сонька явилась на смотрины во всей красе и с дорогими подарками. Глядя, как Блювштейны-старшие радуются, она и сама млела от удовольствия.

Она вообще была щедрой, Золотая Ручка. Нищих никогда не обходила, «выкупала» из тюрем подельников, даже содержала сиротский приют, посылала большие деньги на содержание дочерей, их у нее уже было двое. Не брезговала появляться в ночлежках и работных домах, куда приходила в сопровождении сурового вида мужиков, нагруженных корзинами с едой. Кто ж такую благодетельницу полиции сдаст, кто против нее выступить посмеет?

Сентиментальной она тоже была…

Узнав, что обворованная ею женщина — вдова чиновника, получившая после смерти мужа единовременное пособие в 5000 рублей, Сонька отправила ей по почте украденные деньги и письмо:

«Милостивая государыня! Я прочла в газетах о постигшем вас горе, которого я была причиной по необдуманной своей страсти к деньгам. Шлю ваши 5000 рублей и советую поглубже деньги прятать. Еще раз прошу прощения. Поклон вашим бедным сироткам».

В другой раз, проникнув в гостиничный номер, она увидела спящего юношу с бледным лицом. На столе горела свеча, освещая револьвер… Тут же лежала записка, в которой молодой человек прощался с матерью. Из записки следовало, что правда о пропаже 300 казенных рублей открылась, и отправителю не остается иного, как застрелиться. «Прощайте, матушка. Надеюсь, этих денег хватило на лечение моей сестры». Уронив слезу, Сонька положила рядом с запиской 500 рублей и тихо вышла.

В эти годы она могла позволить себе быть щедрой и сентиментальной. Все, что она ни задумывала, все получалось. Деньги у Соньки не переводились. На Нижегородской ярмарке она «кинула» купца-миллионщика на 213 тысяч рублей. Месяцем позже, в Петербурге, генерала Фролова — на 200 тысяч. А еще через месяц, уже в Одессе, тем же способом обобрала банкира Дагмарова.

С ним она «удачно» познакомилась в ресторане на Екатерининской площади. Представилась Сонька княгиней Софьей Андреевной Сан-Донато, состоятельной землевладелицей с Волги, имеющей большой, интерес к возможностям банкирской конторы господина Дагмарова.

— Сейчас я еду в Москву. Но по возвращении… — сказала она и взяла паузу.

— Зачем же откладывать? — заторопился финансист, равно ошеломленный внешностью новой знакомой и замаячившей впереди выгодой. — У меня тоже дела в первопрестольной. Позвольте составить вам компанию…

— Не возражаю, — затрепетала ресницами собеседница, бросив на банкира многообещающий взгляд.

В купе «княгиня» положила на столик коробку французских конфет и попросила Дагмарова позаботиться о ликере. Когда тот ушел, Сонька достала шприц и «заправила» шоколад снотворным. Понятно, что было дальше. Прибыль Золотой Ручки в тот день составила 240 тысяч рублей.

Еще через два месяца Сонька, на этот раз как графиня Тимрот, внучка героя Кавказской войны генерала Бебутова и супруга будущего российского посланника в Париже, продала директору саратовской гимназии Михаилу Осиповичу Динкевичу особняк в Москве. По дешевке, всего за 125 тысяч.

Купчая была оформлена по всей форме. В этом Ицхак Розенбанд, первый муж Соньки, исполнявший в ее аферах роль нотариуса-крючкотвора, толк знал. Однако бумаги с гербовыми печатями не помогли Динкевичу, когда он вздумал вселиться в принадлежащую ему собственность. Слуги настоящего владельца, графа Шувалова, чуть не спустили его с крыльца…

А за несколько дней до этого, пока Динкевич метался по знакомым, в поисках необходимой суммы, ювелирный магазин Хлебникова на Кузнецком мосту почтила визитом баронесса Буксгевден в сопровождении убеленного сединами отца, малолетнего сына и его кормилицы. Отобрав украшений на 30 тысяч рублей, баронесса объявила, что отправляется к мужу за деньгами. Заметив настороженность на лице хозяина магазина, она сказала с понимающей улыбкой:

— А папа и сынуля подождут меня здесь.

И упорхнула. Навсегда. «Заложники» к ней были не в претензии, они — обитатели Хитрова рынка — свое от Соньки получили.

Ту же «операцию» Золотая Ручка провернула год спустя в Тифлисе, но с одним существенным дополнением. Через несколько минут после того, как «баронесса» отправилась за деньгами, в магазин вошли два человека в котелках, представившиеся агентами полиции.

— Вас обманули… Мошенница арестована, мы за ней давно охотились… Ваши деньги, господин Дандадзе, в полицейском управлении… Мы забираем ее сообщников…

И были таковы.

Пределами Российской империи Золотая Ручка себя не ограничивала. Рим, Париж, Ницца, Монте-Карло… Но предпочтение отдавала городам и курортам Германии и Австрии. Там она специализировалась на кражах, вошедших в историю под названием «гутен морген». Подкатив под утро на дорогом экипаже к какой-нибудь гостинице, Сонька с независимым видом, свидетельствующим, что дама несколько «под шафе», проходила мимо портье, поднималась на этаж с номерами и с помощью отмычки проникала в один из них. Делала она это беззвучно, помня уроки «шнифера» Синицы, который умел не только стекла «колючкой» резать. Если в номере никого не было или постоялец спал, она забирала все ценное и исчезала. Если же постоялец просыпался, либо кто-то появлялся в дверях, она лепетала: «Гутен морген» — и прижимала к груди предусмотрительно расстегнутое платье, мол, ошиблась номером…

Все ей сходило с рук. Жизнь была прекрасна!

Конечно, случались и осечки. Не раз Соньку задерживали. Однако она «с порога» отметала все обвинения, изображая из себя порядочную женщину. Горячилась, плакала, требовала уличающих свидетельских показаний, короче, демонстрировала высший класс «ветошного куража», как называли такое поведение в уголовной полиции.

Пять раз ее судили в Варшаве, но оправдали, оставив «на подозрении».

В Петербурге Шейндлю-Суру Блювштейн приговорили к тюремному заключению за воровство на дачах близ столицы, но в конце концов отпустили из-за недостатка доказательств.

В 1872 году она сбежала из Старо-Киевской полицейской части, не дожидаясь, когда приговор — 6 месяцев тюрьмы — вступит в силу.

В 1876 году ее задержали в Вене и выпустили на свободу под поручительство господина Августа Вей-нингера, оказавшегося, как выяснилось впоследствии, известным вором. Прощаясь со «столицей вальсов», Сонька заложила 4 краденных бриллианта, получила за них 15 тысяч и отправилась на родину. Как позже написал классик: «В Москву! В Москву!»

В марте 1879 года по распоряжению московского обер-полицмейстера Шейндлю-Суру Блювштейн высылают в Бессарабию, но скоро она появляется в Нижнем Новгороде, где проворачивает ряд афер — не слишком, впрочем, удачных.

К этому времени Сонька вообще изменилась не в лучшую сторону — стала вспыльчивой, жадной. Причиной тому был 19-летний одесский «маровихер», то есть карманник, Вольф Бромберг по кличке Володя Кочубчик. Из-за него Сонька совершенно потеряла голову и даже просила развода у законного супруга Михеля Блювштейна. Тот отказал… Соньку, однако, это не образумило, и она продолжала встречаться с Бромбергом, не смея ни в чем ему отказать. Кочубчик же оказался ненасытным альфонсом, что объяснялось в свою очередь неудержимой страстью к карточной игре и постоянными проигрышами.

Вернувшись из Нижнего, Соня сказала ему:

— Собирайся, в Европу поедем, на Ривьеру. Там и в карты играют…

До Европы они не добрались, так как были арестованы и препровождены в Москву. Терпение у полицейских чинов, осмеиваемых прессой за неспособность справиться с какой-то авантюристкой, лопнуло окончательно.

Суд над Золотой Ручкой и ее подручными проходил в Митрофановском зале Московского окружного суда с 10 по 19 декабря 1880 года. Сонька изо всех сил хорохорилась, даже позволяла себе шутить.

— Не волнуйтесь так, они фальшивые, — сказала она свидетельнице, оцепеневшей при виде кучи драгоценностей, предъявляемых в качестве улик.

В битком набитом зале раздались смешки.

— Зачем вам столько обручальных колец? — грозно вопросил прокурор, указывая на россыпь колец, изъятых из Сонькиного тайника.

— Мне их дарили мужья. А мужей у меня было много. К тому же, я то худела, то полнела, так что приходилось менять.

В зале уже никто не сдерживал смеха.

Поистине на скамье подсудимых находилась женщина, которая, как писал присяжный А. Шмаков, «запросто заткнет за пояс добрую сотню мужчин».

Бесспорных доказательств вины Соньки все же не сыскали. Максимум, что удалось, это лишить ее прав состояния и сослать на поселение в Сибирь. Сообщников Золотой Ручки приговорили к содержанию в исправительных ротах сроком от одного до трех лет, а Вольфа Бромберга суд, можно сказать, помиловал, «одарив» всего лишь шестью месяцами содержания в рабочем доме.

Чуть более четырех лет прожила Сонька в деревушке под Красноярском, а летом 1885 года пустилась в бега. Она смогла добраться до Тулы, где находилась тогда «воровская биржа», откуда, заручившись поддержкой старых и новых друзей, отправилась в Смоленск. Там ее и повязали.

На суде Сонька плакала:

— Господин судья, господа присяжные, не от наказания я бежала, а чтобы повидать своих дорогих дочек.

Разжалобить сердца судейских ей не удалось.

— Три года каторжных работ и сорок ударов плетьми! — гласил вердикт.

Два года провела Золотая Ручка за решеткой. А потом… Потом влюбила в себя белокурого красавца-надзирателя Петра Михайлова, и тот, дав Соньке цивильную одежду, вывел ее из тюрьмы.

— Служащая это. Новенькая, — объяснил он караульным.

— Спасибо тебе, милый, — со слезой в голосе поблагодарила Сонька своего освободителя. — Не увидимся мы больше. Достанется тебе на орехи, но ты уж не серчай на меня, пропащую.

Михайлов, словно загипнотизированный ее бездонными черными глазами, протянул узелок с вещами. Сонька поцеловала его в губы, села в пролетку и приказала гнать на вокзал. Арестовали ее четыре месяца спустя в Нижнем.

Летом 1888 года Соньку привезли в Одессу, откуда на пароходе «Ярославль» ей предстояло отправиться к острову каторжников — Сахалину. «Проститься» с аферисткой, содержащейся в железной клетке на второй палубе, пришли одесский градоначальник и полицмейстер… А на берегу стояла тысячная толпа, над которой носились крики:

— Прощай, Соня!

Пять с половиной месяцев длилось плавание, и наконец пароход достиг пункта назначения — небольшого поселения Александровский пост. Здесь Сонька сначала жила на вольном поселении. Но не все спокойно было в этом городке с курными избами, где каторжане добывали уголь. Как-то нашли в подворотне местного жителя Никитина с пробитой головой. Подозрения пали на Соньку, которая за несколько дней до этого прилюдно с ним повздорила. Повод был пустячным, но в запале Сонька пообещала шепнуть кому надо и чужими руками пришибить обидчика.

— Она это, ваш-бродь, — говорили караульные. — Больше некому.

— Взять под стражу, — приказал офицер, назначенный вести следствие.

Но задержать Золотую Ручку сразу не удалось. В компании с бывалым каторжанином по прозвищу Блоха она направилась через сопки к берегу Татарского пролива, чтобы там построить плот и перебраться на материк. Причем Сонька не была бы Сонькой, если бы не обставила побег соответствующим образом. Блоха оглушил и раздел караульного, и Сонька облачилась в его мундир, якобы она конвоирует проштрафившегося арестанта на дальний рудник.

В сильный дождь беглецы потеряли друг друга. Обессилившего Блоху поймали нивхи, а перепуганная Золотая Ручка сама вышла на кордон.

Доставленную на пост беглянку передали в руки безжалостному палачу из расконвоированных садисту Комлеву, признанному умельцу по обращению с «итальянскими макаронами», так его «подопечные» называли розги. Во время безжалостной порки у Соньки случился выкидыш…

— От тебя понесла? — допытывался офицер-следователь у Блохи, который и стоять толком не мог после того, как побывал «в гостях» у Комлева.

— Не могу знать! — отвечал тот, хмыкая ртом с выбитыми зубами. — Неужто она со мной одним якшалась?

Соньку заковали в кандалы и поместили в одиночную камеру с крошечным оконцем. Спала она на узких нарах, укрывшись тулупом, и все равно дрожала от холода. И что-то в ней не выдержало, надломилось…

Антон Чехов, видевший Соньку в 1890 году, свидетельствовал, что Золотая Ручка поседела, осунулась, превратившись в худенькую старообразную женщину с изможденным лицом, и ему не верилось, что «еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков».

Влас Дорошевич, также посетивший Соньку в заключении, подтверждал, что смотрелась она дряхлой старухой. Только глаза были прежние — «чудные, мягкие, бархатные… и говорили они так, что могли отлично лгать». А Сонька и впрямь наплела залетному журналисту кучу небылиц…

Отсидев в одиночке, Сонька вновь оказалась на вольном поселении. Не столько благодаря навыкам в торговле, оставшимся со времен детства, сколько содействию других вольнопоселенцев, испытывавших к Золотой Ручке немалое почтение, ей удалось открыть «кафешантан», где она варила квас и гнала самогон. Тогда же рядом с ней появился ее последний «лыцарь» — рецидивист Николай Богданов, который нещадно ее бил.

Сонька часто болела, и в эти дни, расчувствовавшись, бывало, говорила:

— Ничего не хочу — только дочек повидать. Отреклись они от меня, в артистки опереточные подались. Стыдобушка! А повидать все равно хочется…

Как-то поздней осенью она свалилась в горячке. Сожитель пнул ее ногой:

— Хоть бы ты померла скорее, курва.

Утром, чуть оклемавшись, Сонька надела драный овчинный тулупчик и вышла из дома. Куда она шла? К свободе? К смерти? Или это было для нее уже одним и тем же — избавлением?

Она прошла неполных две версты и упала. Пыталась ползти, не смогла. Тогда она свернулась калачиком и умерла.

Ее нашли тем же вечером. Уже окоченевшую. Дюжий солдат завернул тело Соньки в шинель и взвалил куль на плечо. До самого Александровского поста служивый шел уверенным шагом — ни разу не передохнул, даже не запыхался.

Тюремный врач выправил документ о кончине Шейндли-Суры Блювштейн, и Соньку Золотую Ручку закопали в раскисшую от дождей землю. И крест поставили — в ряду десятков других крестов.

Через несколько лет надпись на кресте стерлась, потом и сам крест упал, а еще с десяток лет спустя никто из сахалинцев, хоть из конвойных рот, хоть из каторжан, уже не мог указать, где «могилка ея».

Была Соня — и нету.

Или все было не так? Ведь есть же могила на Ваганьковском кладбище, к которой приходят и «маровихеры», и «шниферы», и «скокари»… Всех «принимает» Соня, всем обещает помощь, никого не обижает. Так, может, правы были сахалинские арестанты, когда говорили, глядя на невзрачную бабу, торговавшую из-под полы самогоном: «Не Сонька это, а сменщица, подставное лицо. Настоящую так и не поймали»?

Да и сама Шейндля во время суда заявляла: «Ошибаетесь вы, господа хорошие. Есть за мной грешки, да только я не та, за кого вы меня принимаете. Сонька Золотая Ручка — это Иахвет Гиршберг из Одессы». Не поверили ей присяжные. Засудили…

О том же, что не все так просто, писал в романе «Сонька Золотая Ручка» беллетрист начала прошлого века Ипполит Рапгоф. Те же сомнения обуревали создателей первого русского многосерийного фильма, посвященного похождениям Соньки и вышедшего в 1915 году. Свои версии были у режиссеров голливудской ленты «Желание» с Марлен Дитрих в главной роли и российского фильма 1995 года выпуска, в котором Сонька стала дворянкой из рода Уваровых.

…— Чепуха все это, — завершит свой рассказ «экскурсовод» интеллигентной наружности. — Сонька выкручивалась на суде, арестанты же с тем смириться не могли, что всякой удаче когда-нибудь конец приходит. Так что все это сказочки. И про «подмену», и про удавшийся побег с Сахалина, про жизнь в Москве на попечении дочерей, про кончину в преклонном возрасте и памятник, воздвигнутый на деньги неаполитанских и лондонских мошенников.

— Кому же его поставили, памятник этот? — поинтересуетесь вы, огорченные крушением красивого мифа.

— В книгах кладбищенских о том ничего не сказано. То ли французская танцовщица здесь похоронена, то ли бельгийская баронесса. А еще рассказывают, что жил в Москве аптекарь-итальянец, так его сын вздумал влюбиться в русскую девушку, она у них в услужении была. Папаша, ясно, на дыбы: «Нет тебе моего отцовского благословения!» — и девушку в рассчет. Та в Москве-реке и утопилась. Сынок аптекарский тут же умом тронулся, а как узнал, что утопленница беременной была, взял револьвер — и пулю в висок. Тогда папаша и раскаялся… Девушку-самоубийцу обманом, нельзя это по церковным правилам, тут похоронил, а сына на родине, в Италии. И по три чугунных пальмы поставил над могилами: одна — юноша, другая — девушка, третья — ребенок их не рожденный. Про Италию не скажу, не знаю, а у нас, сами видите, только одна сохранилась, пальма то есть.

— Ты чо говоришь, морда? — вдруг зазвучит за спиной «экскурсовода» грозный голос. — Это какие аптекари? Какие девицы-юноши? Сонька это!

«Экскурсовод» потупится и бочком-бочком засеменит прочь, оставляя вас тет-а-тет с группой внушительного вида молодых людей в кожаных куртках, с золотыми цепями навыпуск.

— Конечно, Соня, — согласитесь вы и ретируетесь так же поспешно, как до того ваш потрепанно-интеллигентный собеседник.

— А голова где? — раздастся далеко позади возмущенный крик, но вы уже будете далеко и потому не сможете проинформировать господ бандитов, что в июле 2000 года во время пьяной драки скульптуру опрокинули, голова откололась и… куда-то закатилась. Так и не нашли. Грозилась братва местная найти надругателей и вернуть голову на место, да, видно, не сложилось что-то.

Статую рабочие кладбища на следующий день на место водрузили, так она с тех пор и стоит — безголовая. Но людей, которые приходят сюда, это, кажется, не слишком заботит. Им главное — записку оставить или нацарапать на камне швейцарским ножиком: «Соня, помоги!»

Авось поможет.

Марина сидела в кресле, закутавшись в пушистый плед. Ее постоянно знобило. Арчи лежал у нее в ногах, тяжело придавив их. Ноги затекли в неудобном положении, но прогонять его не хотелось: от него исходили тепло и покой. Вот и осень. На даче стало тоскливо и холодно. Все разъехались. Сергей с утра до вечера на работе. Марина, чтобы не создавать ему лишних проблем, окончательно переехала в город. Днем она приходила к Олегу и не давала скучать Арчи.

Всю неделю она непрерывно думала об одном, веря и не веря тому, что с ней случилось. Сегодня она прошла тест, и сомнений не осталось. Это не задержка. Она беременна. Все ее недомогания были следствием именно этого.

Марина дождалась, когда Олег выпьет кофе, вздохнула и, не глядя на него, заговорила. За окном шел дождь, в комнате было темно. Ее знобило, она, чтобы не видеть, как дрожит рука на подлокотнике кресла, стала машинально включать и выключать торшер.

Олег сидел рядом с ней. Она была так близко, что он мог коснуться ее. Но, вглядываясь в Маринино лицо, чувствовал, как бесконечно далека она ему сейчас. Почему ему приходится постоянно отвоевывать ее у кого-то? Он как будто гонялся за призраком. Совсем недавно он держал ее в объятиях, и, казалось, не было силы, способной разлучить их. Но сейчас опять все становилось иллюзией, а их совместная жизнь — несбыточной мечтой. И что он мог сделать? Она-то давно заслонила для него весь мир. Но был ли он для нее так же важен?

— Теперь ты понимаешь, что я не могу сейчас оставить нашего ребенка? — Она замолчала и устало смотрела перед собой.

— Марина, ваши отношения с Сергеем зашли в тупик, ему не нужны твои жертвы.

Она смотрела на него и знала, что им не понять друг друга. Доводы, которые ей кажутся неоспоримыми, для него не имеют значения. «Мы видим по-разному. Нет смысла спорить. Только обидим друг друга». У нее на глаза навернулись слезы, она незаметно смахнула их и проговорила:

— Олег, не мучь меня напрасно. Мне так тяжело…

Он не отвечал. Разве когда-нибудь ему удавалось завладеть ее мыслями и всерьез заставить страдать? Ведь даже сейчас, когда он думал, что она полюбила, все мысли ее были о муже. Как же он мог ее мучить, если почти ничего не значил в ее жизни? Так же просто, как сейчас она избавится от их ребенка, через некоторое время она избавится от него самого.

Марина посмотрела на него. В ее взгляде были и нежность, и сострадание, и непреклонность:

— Пойми меня, Олег.

— Зачем нужно, чтобы тебя поняли? Ведь ты решила. Разве этого не достаточно? Все равно поступишь по-своему.

Марина опустила голову.

— Ты не прав. Я просто не вижу другого выхода.

— Ты меня не любишь, поэтому этот выход для тебя самый простой, — сказал Олег и сразу пожалел об этом. «Я дурак, — думал он, — делаю все, чтобы оттолкнуть ее».

— Олег, зачем усложнять, — с безнадежным видом сказала Марина. — Неужели ты так хочешь иметь ребенка?

— Я хочу, чтобы ты принимала его в расчет, — ответил он и подумал: «Я лгу. Я хочу, чтобы она была со мной, что мне ребенок. Я просто боюсь ее потерять и чувствую, что она уходит от меня». Олег машинально посмотрел на часы и ужаснулся: времени в обрез, но успеть все-таки можно.

Марина была еще в худшем состоянии, чем утром.

Олег взял ее руки и сказал:

— Успокойся, мы что-нибудь придумаем. И обещай ничего не предпринимать. Извини, мне нужно бежать, через час я должен быть в аэропорте.

Он поцеловал ее, накинул куртку и вышел.

Макс бездумно пощелкал клавишами диктофона, заглянул в блокнот, где заранее набросал вопросы, которые собирался задать, но, как и следовало ожидать, не обнаружил там ничего нового. Все. Он спросил обо всем, о чем хотел. Почти…

Его собеседник аккуратно сдвинул манжет рубашки и посмотрел на часы. Простенькие на вид часики на обычном кожаном ремешке. Макс улыбнулся уголком губ. Последний писк моды для сумасшедших богачей — поделки «под народ», но, естественно, за баснословную цену. Корпус часов был изготовлен из метеоритного железа, ремешок — из кожи песчаного червя, единственного живого существа крупнее бактерии, которое землянам удалось обнаружить на Марсе. По цене «простенькие часики» тянули на три-четыре платиновых «Ролекса». Собеседник перевел взгляд на Макса и вопросительно приподнял тонкую бровь.

Глупейшая ситуация. Еще вчера Макс никак не мог поверить в свою нежданную и немного сомнительную удачу. Эксклюзивное интервью с президентом и фактическим владельцем «ГеоЭкос Индастрис», одним из главных героев его будущей книги — о таком он старался даже и не мечтать! И вот теперь, сидя в роскошном кабинете Айзека Приза, Макс не знал, о чем еще с ним поговорить. Скажи ему кто-нибудь еще час назад, что такое возможно, Макс рассмеялся бы пророку в лицо. И вот поди ж ты…

— У нас осталось еще почти десять минут, — бархатистый голос Приза ласкал слух, его прозрачно-бирюзовые глаза смотрели на Макса спокойно и доброжелательно. — В последнее время вы проявляли такой интерес к деятельности нашей компании… — Приз с улыбкой покачал головой. — Не может быть, чтобы у вас не было больше ко мне вопросов! Спрашивайте, Максим Андреевич, не стесняйтесь! Поверьте, я очень уважаю нелегкий труд журналиста и готов всячески содействовать вашей работе.

Макс нерешительно улыбнулся в ответ. В груди у него неприятно екнуло — Приз что-то знал о его работе. Откровенно говоря, Макс начал это подозревать с того момента, как получил согласие на интервью. В кабинете Приза эти подозрения усилились.

Была какая-то странность в безупречно вежливом поведении президента «ГеоЭкос». У Макса было странное чувство, что Приз не воспринял всерьез ни один из его вопросов. Отвечая, он как будто бы догадывался о том, что все это лишь игра, прелюдия к основному, главному вопросу, ради которого они и встретились.

«Не стесняйтесь!» Пытаясь скрыть замешательство, Макс наклонил голову и потер лоб. В это трудно было поверить, но он и вправду испытывал чувство, подозрительно похожее на стеснение. Он, репортер с почти двадцатилетним стажем, повидавший на своем веку такого, что многим и в страшном сне не приснится, чувствовал себя в кабинете Приза первоклашкой на приеме у строгого директора школы. И дело было не только в том, что от вопроса, который он пока еще не задал, могла зависеть его жизнь. Хотя конечно и это играло не последнюю роль.

Айзек Приз. Макс, в который уже раз, украдкой окинул собеседника оценивающим взглядом. Безупречный костюм, холеное худощавое лицо, ненавязчивый маникюр, чуть тронутые сединой на висках коротко остриженные темные волосы. При одном взгляде на Приза у всякого, кто встречался с ним впервые, возникало устойчивое впечатление: перед тобой потомственный аристократ в…надцатом поколении.

И, надо сказать, первое впечатление не обманывало, наоборот — дальнейшее общение его все больше укрепляло и усиливало. Манеры, речь, взгляд, выражение лица — все очень удачно дополняло друг друга и усиливало имидж, который Приз для себя выбрал.

Макс был наслышан о харизматичности и даже гипнотичности личности президента «ГеоЭкоса», но никак не ожидал, что слухи окажутся до такой степени верны. Приз обволакивал собеседника своим непритворным расположением, убаюкивал мягкими обертонами негромкого голоса, просвечивал насквозь взглядом неестественно ярких глаз. Макс никогда не считал себя особо гипнабельным, скорее наоборот, но сейчас он все сильнее чувствовал, что попал. Попал под обаяние Приза, против своей воли поддался ему настолько, что почти перестал воспринимать собеседника как противника. А Приз был противником, противником более чем серьезным и очень опасным. Если не сказать «смертельным»…

— А, это вы, капитан, добрый день. — Он хотел сказать «бывший капитан», но, к его сожалению, такого обращения еще не существовало. — Я вас не узнал, должно быть, богатым будете.

Ничего удивительного. Сержант впервые за все время нашего знакомства видел меня в штатском. Тем более что последние три года — после увольнения из органов — меня вообще не было в городе. Думаю, я и в самом деле успел измениться.

А вот сержант — практически нет. Разве что усы стали погуще да появился намек на брюшко. В остальном… даже звание — и то осталось прежним. Я узнал его без труда, даже издали, по одному его зычному голосу, перекрывавшему возбужденный шелест двух-трех десятков человек, столпившихся возле подъезда жилого восьмиэтажного дома. Все как один смотрели вверх и недовольно ворчали, когда их просили отойти подальше, чтобы не мешать проезду общественного и частного транспорта.

Когда я поздоровался с сержантом, тот бросил на меня недовольный взгляд, хотел что-то сказать, но сдержался и высказал лишь это недовольное приветствие. Успел уже отвыкнуть от лица своего непосредственного начальника, пускай и бывшего.

— Давно вы тут?

— Минуты две, не больше, — неохотно ответил он. — Сейчас муниципалы подъедут и служба спасения.

— Думаю, не сейчас. Сюда просто так не проедешь, после грозы на дорогах километровые пробки. Да еще и футбольный матч в нагрузку.

Сержант кивнул.

— Не представляю, сколько у него патронов. Он уже раза два стрелял в воздух, а…

Видимо, его смутил мой изумленный взгляд. Сержант замолчал, так и не закончив фразы.

— Так вы не в курсе происходящего, — хмыкнул он. — Надо же, я думал, наш бравый капитан специально решил появиться тут раньше своих сослуживцев.

— Нет, разумеется, нет. Я шел домой из дежурной аптеки. — Не знаю, зачем я перед ним отчитывался. Должно быть, дает знать с некоторых пор укоренившаяся привычка подробно объяснять каждое свое действие, особенно перед людьми в форме. В бытность моей работы в органах такого не было, это все наслоения позднего времени, после отлучения. — Машину не взял, просто решил прогуляться дальней дорогой. Так кто там засел?

— Шестой этаж, третье окно справа. Однокомнатная «меблирашка»; квартиры в этом доме снимают, в основном, молодые семьи, еще не обзаведшиеся детьми, и студенты из соседнего университета в складчину. Какой-то придурок, по словам консьержа, забрался в квартиру, снимаемую неким молодым человеком, по счастью, находившимся в отлучке, и уже несколько минут грозится свести счеты с жизнью, выпрыгнув из окна.

— И в чем причина задержки? — я произнес эту фразу спокойным голосом, но в душе что-то взбаламутилось. Три года все же не такой малый срок.

— Толпа внизу. Как он говорит, боится упасть кому-нибудь на голову.

— Чрезвычайно предусмотрительно. А оружие?

— Просьба сопровождается демонстрацией револьвера. Я согласен, это довольно сильный аргумент. Минуты две назад он высунулся в очередной раз и бабахнул — ему тут же освободили пол-улицы, правда, сразу воспользоваться случаем он отчего-то постеснялся. А теперь сами видите, так что сцена еще очень может повториться.

Я кивнул.

— Застрелиться, конечно, сложнее, тут нужен особый настрой, некая решимость. Не удивлюсь, если он решит, что ему проще вывалиться из окна, нежели приставить дуло к виску и нажать на крючок.

Из окна, на которое указал сержант, неожиданно показалась черноволосая голова молодого человека примерно лет тридцати. Он крикнул что-то неразборчивое и снова скрылся.

Сержант бросил взгляд на часы, чертыхнулся.

— Капитан, я в самом деле думал, вы прибыли раньше всех… Судя по всему, подмогу ждать еще не скоро, а этот деятель…

— Я пойду, — резко, как бы отдавая команду, произнесли мои губы. К подъезду меня точно подтолкнул кто.

— Вы? — Сержант, кажется, не удивился. Спросил скорее из вежливости, помнил, что когда-то это было моей специальностью.

— Где консьерж?

Старик протиснулся мгновенно, точно заранее почувствовал внимание к своей персоне.

— Номер шестьсот восьмой, — прошепелявил он. — Я всех уж вывел, как господин сержант велел, можете не беспокоиться. И лифт заблокировал.

Предусмотрительно, ничего не скажешь.

— Вам лучше всего с черного хода идти. Вот дверь.

— Номер семь, — пробормотал я, поднимаясь по лестнице.

Да, седьмой. Пять удач, одно поражение; вполне неплохо даже для окончившего факультет психологии.

— Осторожно, — донесся до меня едва слышный голос консьержа. Не прислушивайся я, ни за что бы его не услышал. — Он и по двери бабахнул, пока я всех выводил.

Вовремя предупредил, я уже успел подняться до шестого пролета, когда услышал слабый голос старика. Хоть спускайся вниз и хватай с собой сержанта, если у последнего пистолет находится в кобуре, а не лежит в сейфе. Или если он запамятовал выставить человека на этаже, на случай чего.

Я остановился у окна, выходившего во двор. К сержанту подошли женщина в пестром халате и лысоватый мужчина лет сорока в шлепанцах на босу ногу, видимо, из эвакуированных обитателей «меблирашек», кого перепуганный консьерж все же успел спасти, невзирая на обстоятельства. Пока трудно сказать, насколько предусмотрительны были действия старика, но свое задание он выполнил на совесть, пускай и перегнул палку.

Я наткнулся на человека в форме, стоявшего у входа в коридор шестого этажа. Значит, сержант не забыл поставить часового; что ж, и то хорошо. Патрульный докуривал сигарету, одним глазом наблюдая за злополучной квартирой. Меня он узнал тотчас же, я же его — далеко не сразу.

— Это вы, шеф? — Удивление патрульного показалось мне по меньшей мере странным. Я успел заметить краем глаза, что рука его уже потянулась за пистолетом; на мгновение у меня создалось впечатление, что он не верит своим глазам, опознав в поднимающемся человеке своего бывшего начальника. — Вот уж не ожидал. Как вы тут оказались?

Он говорил довольно тихо, так что и я поневоле снизил голос, рассказав ему в двух словах предысторию моего появления на шестом этаже доходного дома. Патрульный улыбнулся, стараясь спрятать свою улыбку в редкие усики, и молча протянул мне свой револьвер, едва я заикнулся об этом.

— В барабане не хватает одной пули, — предупредил он в последний момент, указывая на дверь соседней с шестьсот восьмой квартиры.

— Не понял, — я резко обернулся. Он смущенно посмотрел себе под ноги.

— Собака, — почти наудачу произнес он. — Кто-то выпустил. Довольно агрессивный бультерьер, не знаю, как таких держат в подобном месте.

Значит, пальнул не тот молодой человек в дверь, а этот в собаку, хоть это немного успокаивает. На шум запершийся в квартире, вероятно, обратил внимание, но вот как прореагировал — неизвестно. По всей видимости, мне же и придется выяснять. Я кивнул патрульному, так и не спросив его о результатах стрельбы, и направился к двери.

— Удачи вам, шеф, — прошептал он так, что я едва его расслышал.

Я кивнул в знак согласия: что-что, а она мне понадобится, — и спустя несколько секунд уже стучал в дверь шестьсот восьмой квартиры.

Секунда тишины. Я уже собирался сообщить самоубийце о своем приходе, как необычно спокойный голос произнес:

— Заходите, — и, когда я открыл осторожно дверь и оказался внутри, добавил: — Капитан.

Не входить, подождать, справиться с волнением, изменить выражение лица или схватиться за револьвер, заткнутый сзади в джинсы, было уже поздно. Я уже успел появиться, успел обнаружить, что при входе непосредственная опасность мне не угрожает, и, следовательно, все первые мои движения были предопределены сотни раз отработанными действиями за годы тренировок, проведенных в учебных классах, и за время работы в службе правопорядка. Я успел осмотреть комнату, заметить в ней стоящего подле окна молодого человека, примерно одного со мной роста и возраста, держащего револьвер в правой руке дулом вниз; успел понять, что, кроме него, в комнате никого, а дверь в кухню закрыта и заставлена этажеркой. Он произнес последнее слово, выдержав трехсекундную паузу, — именно тогда, когда я оценил степень опасности, исходящую от этого человека, и занялся, стараясь не упускать из виду его движений, осмотром квартиры; именно в этот момент он и подловил меня.

Молодой человек полюбовался сменой целой гаммы чувств на моем лице, внезапной скованностью моих движений, непроизвольным жестом выхватить из-за спины револьвер — Бог его знает, зачем, — и, видимо, остался доволен. Зато я убедился — и пол-очка в мою пользу, — что, даже если он не один в квартире, даже если это ловушка, я успею отреагировать на любое появление со спины, из ванной комнаты, любой группы, числом не превышающей количества оставшихся патронов в заткнутом в джинсы оружии минус один патрон. Эту сторону дела он отметил также и произнес свою вторую фразу таким же спокойным и уравновешенным голосом, никак не вязавшимся с его намерениями, прежде чем я успел произнести свою:

— Не беспокойтесь, капитан, мы одни.

Я кивнул.

— Вынужден поверить на слово.

В ответ молодой человек улыбнулся. Или мне так показалось, что он улыбнулся; самоубийца стоял спиной к свету, лицо его находилось в собственной тени, и разглядеть его выражение в ярких солнечных лучах, бивших из окна, было делом нелегким. Молодой человек выбрал очень удобную позицию для наблюдений за входной дверью, он видел ее от окна наискосок в проеме распахнутых створок, соединяющих комнату, практически лишенную обстановки, и крохотный коридорчик. Отсюда он мог, не беспокоясь о группе захвата, диктовать условия и решать проблемы, что привели его в эту квартиру. В течение долгой паузы, отведенной для ответа на мою фразу, мне подумалось, что, вполне возможно, квартира эта выбрана им намеренно, он мог бывать здесь и раньше, скажем, составляя компанию тому студенту, что проживает в этой «меблирашке».

Пауза затягивалась, молодой человек продолжал улыбаться и лишь нервно дернул рукой с зажатой в ладони рукояткой револьвера: единственный признак, что он хоть в чем-то выдает свои чувства. Я боялся и не мог не смотреть на эту руку, она приобрела для меня куда большее значение, чем глаза собеседника, чем выражение его лица, ушедшего в тень. Мне было видно любое шевеление пальцев, любое сокращение мускулов, пускай и непроизвольное; я поднял правую руку к поясу, зацепив большим пальцем за часовой кармашек джинсов. На всякий случай сократить путь своей руке к револьверу.

И тут только я заметил, что молодой человек одет точно так же, как и я. Первоначально это не бросилось мне в глаза по весьма прозаической причине — слишком стандартное одеяние: теннисные или беговые кроссовки, голубые джинсы с кожаным поясом, черная обливная кожаная куртка и белая майка под ней. Я застегнул свою кожанку под горло — на улице было довольно прохладно, а молодой человек расстегнул свою. На майке была выведена надпись «Greenpeace», издевательская для данного случая.

— Очень хорошо, что вы пришли, капитан, — произнес молодой человек резким голосом, скороговоркой, отчего я вздрогнул.

— Я вижу, вы меня знаете.

— В самом деле, капитан.

— С удовольствием поинтересуюсь, откуда же.

— А вы меня не узнаете? Впрочем, — он перебил себя, — я понимаю почему. Извините, капитан, меры предосторожности. Мало ли что…

Молодой человек сделал шаг в сторону и оказался рядом с открытой створкой окна; лицо его теперь осветилось, но рука с револьвером ушла в тень, создаваемую неуютными темными шторами, кое-где провисшими из-за обрыва поддерживающих их крючьев. Мне оставалось лишь всматриваться в его обрамленное черными как смоль волосами среднеевропейское лицо. Слишком среднеевропейское; сколько я ни старался, но выделить характерные именно для молодого самоубийцы черты так и не смог. Оно было похоже на многие виденные мною раньше, в бытность мою капитаном, лица; я узнавал в нем отдельные черты своих бывших сослуживцев, и преступников, и свидетелей, и в то же время оно не походило ни на одно из той длинной череды лиц, что пришла мне на память.

Я сдался. Молодой человек пришел мне на помощь:

— Вы в затруднении, капитан? Или вам трудно сделать выбор?

Я пожал плечами:

— Вы правы. Возможно — даже очень, — что я видел вас раньше, но вот…

— О, это уже лучше. Вы делаете первые шаги в нужном направлении. Извольте, я вам помогу. Нет, стойте где стоите, вовсе не обязательно разглядывать меня вплотную.

Впрочем, рука с револьвером не дрогнула. Я оказался на тридцать сантиметров ближе к нему, молодой человек не обратил на это внимания. Что ж, пускай говорит.

Можно предположить, что он знаком с кем-то, кто был когда-то обязан мне жизнью, уж своих самоубийц я помню, а может быть, кто-то из них повторил попытку, а он был рядом и не ушел…

Хотел бы я знать.

— С такого расстояния трудно определить достаточно точно…

— Неужели вы столь близоруки, — он усмехнулся. — Я бы посоветовал вам неплохую лечебницу в административном центре. За пару часов вам подкорректируют зрение при помощи лазерной хирургии так, что ваши глаза будут как новенькие.

Я увидел ровный ряд молочно-белых зубов; непонятно, отчего он рассмеялся. А я продвинулся еще чуть-чуть к молодому человеку.

— Быть может, я так и сделаю. Однако мы несколько отвлеклись от темы.

— Да, — он резко перестал смеяться. — Вы правы. Продолжим узнавание.

— Если вы напомните мне…

— О, разумеется. Как же иначе. С этого и начнем. После того как вы вглядитесь в меня, определение места и времени нашего знакомства будет вторым этапом.

— Этапом чего? — осторожно спросил я.

— Понимания, конечно. Мы же должны прийти друг к другу, ощутить некое единство взглядов, целей и способов их достижения, иначе ваша миссия, капитан, будет просто-напросто провалена. Тогда счет будет два против пяти, а это уже плохо.

— Вы и это знаете.

— Да, я знаю о вас многое. Да и вы обо мне немало наслышаны.

— Хоть это утешает. Вот только лицо…

Фраза осталась без продолжения.

— Стойте спокойно, капитан! — Молодому человеку не понравилось мое поведение. — И отойдите к двери, иначе нам придется повторить все сначала. Мне не хотелось бы, чтобы нам мешали спецназовцы или кто-то еще, кто захочет влезть вместо вас в квартиру.

Револьвер в его руке качнулся, однако направлен он был не в меня, а в него самого. Я покорно отступил на исходную позицию.

— Теперь продолжим, — он опустил оружие. — Я не назвал вам дату, капитан, что ж, теперь я сделаю это с большей охотой. Но прежде… — Быстрый взгляд в окно. К дому подъезжала машина муниципальных стражей порядка; мне лишь был слышен вой ее сирены. Внезапно звук оборвался, послышались резкие голоса, отдающие приказы освободить площадку перед домом. — Прежде я хотел напомнить вам кое-что.

Он снова замолчал, но на сей раз не стал выглядывать. Новый, резко оборвавшийся вой — видимо, приехала карета «скорой». Буханье дверей, чей-то голос, произнесший мою фамилию и сообщивший, что «он еще там». Хлопнула входная дверь «меблирашки», с лестницы едва слышно доносилось шарканье многочисленных поднимавшихся ног. Все затихло на нашем этаже. Но на улице возня еще продолжалась; судя по выкрикам, под окном растягивали брезент.

Молодой человек присел на краешек подоконника и сообщил мне:

— Быстро добрались. Что ж, придется говорить в их присутствии. Надеюсь, своей возней они не помешают нашей беседе.

Кажется, он совсем забыл о своих первоначальных намерениях. Повернувшись ко мне, молодой человек произнес, задумчиво помахивая револьвером:

— Знаете, перед тем как я назову вам время и место, я хотел бы сделать вот еще что. Я напомню вам кое-что из вашей жизни, и после мы оба бросим наш металлический хлам вон в тот угол, — он указал дулом в сторону узкой кровати. Я было дернулся, но револьвер оказался тотчас же направленным на меня. — Так как, капитан?

Не представляю, откуда ему стало известно о револьвере. Если не предположить только, что он слышал мой с патрульным разговор на лестнице. И все же ощущение на редкость неприятное, точно он видел меня насквозь. Я помолчал, но произнес:

— Извольте.

Нет, одним из моих «знакомых» по работе он вряд ли был. Если только не пластическая операция. Но лицо узнать совершенно невозможно.

— Очень хорошо. Отправимся в прошлое. Недалеко, всего-то на тридцать шесть лет. И ходить-то далеко не надо, все случившееся произошло в этом городке, в доме номер шесть по Аптекарскому переулку, в квартире… может, номер квартиры вы скажете сами?

Я молчал.

— Не хотите — как хотите. Номер сорок три, это на последнем, пятом, этаже дома. Подле входной двери в квартиру — лестница на чердак. Обычно люк был лишен замка, и потому долгое время чердак был тайным убежищем вашего старшего брата, а затем и вашей тайной. Вам тогда было семь лет, нет, еще шесть, когда вы впервые побывали в его «апартаментах» — уж так получилось — вместе с матерью: она догадалась о месте пребывания вашего старшего брата…

Молодой человек снова замолчал, затем заговорщицки улыбнулся и, посматривая то в окно, то на меня, продолжил:

— Конечно, речь у нас пойдет не об этом случае. Я использую его лишь для того, чтобы вы мне поверили, прониклись доверием к последующим моим словам. Впрочем, по вашему лицу я вижу, что вы не собираетесь мне возражать.

Я с трудом взял себя в руки.

— Не собираюсь. Хотел бы я только знать, от кого вам все это стало известно.

— От вас, разумеется, — небрежно, как бы отмахиваясь, произнес он и, не дав мне и слова вымолвить, продолжил: — Теперь непосредственно о случае, прелюдия к которому только что прозвучала. Оставим же ее в стороне, это не слишком приятная тема для беседы. Ссора с матерью, предательство брата, вернее, наоборот, но результат один — разлад в семье… Какое сейчас имеет значение, что за чем последовало? Вот именно, слушайте дальше. — Он явно наслаждался выбранной для себя ролью, мне же невыносимо захотелось заткнуть ему хотя бы на мгновение рот и уйти, хлопнув со всей силы дверью. — Так или иначе, но вы почувствовали себя несчастным, всеми брошенным ребенком, до которого никому и никогда не будет дела. Ну и так далее… — Он уже обращался не ко мне, а к некоей воображаемой аудитории, точно адвокат в зале суда. — Ведь сколько вам было, всего-то без двух месяцев семь. Короче, вы стащили из темной комнаты коробку спичек, соскребли головки в стакан и, залив водой, выпили… Мне думается, это случилось не без влияния Гарина-Михайловского, «Детство Тёмы», если не ошибаюсь.

— Я тогда не умел читать, — холодно ответствовал я молодому человеку. Это его явно разочаровало.

— Ну что ж, можно представить, что ваш почин был совершенно самостоятельным. После этого были, конечно, ахи-охи, вызвали доктора, он прописал вам некое успокоительное, поскольку вся эта гадость так и осталась на дне стакана. На прощание сей Гиппократ заметил, что вы просто излишне возбуждены и вообще являете собой пример чрезвычайно нервного и издерганного ребенка. Ну да и понятно, с отцом вам не повезло…

— Может быть, хватит, — я скорее не произнес, выкрикнул эти слова.

Молодой человек несколько смутился, замолчал, однако через секунду-другую его замешательство прошло и он снова улыбнулся, демонстрируя мне молочно-белые зубы и разглядывая не без некоторого удовольствия мое потемневшее от плохо сдерживаемого гнева лицо.

— Вы совсем не в форме, капитан, — ровным голосом произнес он. — Раньше вы были куда как сдержаннее и уравновешеннее. Право же, тогда столь же легко подцепить вас было просто невозможно. Я как чувствовал, что настала пора освободиться от начиненных взрывчатыми веществами железок, особенно от той, что у вас за спиною.

Я столь явственно вздрогнул, что молодой человек пришел в истинное веселье и хлопнул себя по колену свободной рукой.

— Да, годы уже не те. Неприятности подкосили вас, капитан. Жаль, что все так получилось, право же, мне искренне жаль. Нет, я не о вашем далеком прошлом говорю, а о совсем недавнем. Ну, хорошо-хорошо, не буду.

Он поднял левую руку, пустой ладонью повернутую ко мне, как бы подтверждая отсутствие у него дурных намерений. Я продолжал молча наблюдать за его действиями. Молодой человек отвел глаза и, бросив мимолетный взгляд в окно, уселся поудобнее на подоконнике и положил ногу на ногу. Шум внизу постепенно начал стихать, должно быть, собравшиеся зеваки узрели спину самоубийцы и посчитали это дурным знаком, знаменующим неизбежный провал моих переговоров. Чей-то голос, точно в подтверждение этой мысли, заполнив тишину, произнес:

— Тяни брезент, дубина. Не видишь, что ли… — и тут же замолк.

— Итак, капитан, — молодой человек вновь смотрел на меня. — Возьмите, пожалуйста, свою «пушку» двумя пальцами за ствол, спусковым крючком к себе. Вот так… — он показал мне. Я послушно последовал его примеру, понимая, что разоружение будет только мне на пользу. — Вытяните руку… — Убедившись, что я выполнил все, как он сказал, молодой человек проделал то же самое. Ясно, он не блефует. Из такого положения весьма непросто сразу же воспользоваться оружием. — Вторую руку за спину. Так. Теперь по счету «три» бросайте оружие вон в тот угол. Разумеется, я сделаю это одновременно с вами.

Я кивнул, выражая согласие. Молодой человек начал считать, и, едва он произнес «три», оба револьвера, сверкнув на солнце, полетели вправо и, с грохотом ударившись вначале в стену — никто из нас не рассчитал силы броска, — упали на пол. На улице же наступило кратковременное замешательство, ропот пролетел по рядам зрителей и, видимо, органов правопорядка и служителей Асклепия. За стеной также послышался приглушенный шум, непонятно было, отчего он происходит, но, чтобы избежать возможной свалки с группой захвата, молодой человек подал голос, и одновременно с ним я спросил:

— Что дальше?

— Все в порядке, капитан… Дальше? Как, вы забыли? Я обещал назвать дату.

— Да, — я кивнул. — Дату. Я слушаю.

— Учтите, капитан, она будет двоякой.

— Не понимаю…

Молодой человек тянул время намеренно, это уже больше раздражало, чем заинтриговывало.

— Сейчас объясню, разумеется, на примере. Просто вы узнали об этой дате восемь лет назад, почти день в день с сегодняшним — как вам еще одно совпадение? — нет, не узнали, я неверно выразился. Или вспомнили, или ощутили потребность заглянуть в туманную даль прошлого именно тогда, но на самом деле… на самом деле… Все началось куда как раньше, если быть точным… — Он снова выдержал долгую паузу, пристально оглядывая меня, точно анализируя мое нынешнее состояние, а когда закончил анализ, произнес: — В начале лета тысяча девятьсот двенадцатого года от Рождества Христова.

Я ожидал услышать нечто более разумное и в ответ попросту расхохотался. Напряжение внезапно спало, мне стало легко и спокойно, все волнения, связанные с таинственной способностью молодого человека угадывать факты моей биографии, мигом улетучились; я даже допустил пару вариантов, где и при каких обстоятельствах он мог почерпнуть такие сведения. Что ж, вполне возможно, что я прав, процентов девяносто могу дать; осталось лишь сообщить ему об этом, сбить с толку, ошеломить и тогда уже — взять голыми руками. Не уверен, что он попытается после этого сопротивляться.

Молодой человек был смущен и несколько ошарашен моей реакцией, но всего лишь несколько мгновений. Лицо его скривилось, рот дернулся. Но более никаких иных эмоций я прочитать не смог, оно вновь стало бесстрастно-флегматичным, и такая же отстраненная улыбка вновь сморщила щеки молодого человека. Он сидел на подоконнике, привалившись к раме распахнутой половинки окна, отчего лицо его освещалось ослепительными солнечными лучами лишь наполовину, погружая вторую в непроницаемый мрак. Кажется, он чувствовал эту удивительную черно-белую симметрию своего лица. Посидев в таком положении около минуты без движения — мой смех умер сам собой, — он обернулся ко мне — тени разом стали мягче.

— Вы совершенно напрасно смеетесь, капитан.

— Вот как? Может, вы потрудитесь объяснить, отчего же?

Я снова не мог видеть его лицо. Молодой человек хмыкнул, но ничего не сказал.

— Решили прекратить дискуссию?

Молодой человек медленно произнес с легкой ноткой печали в голосе:

— Это не дискуссия, капитан. — Солнечный луч снова вырвал часть его лица из темноты.

— А что же?

— Узнавание. Долгий, мучительный, но необходимый процесс. Вы ищете себя во мне, меня в себе, мы медленно сближаемся, сходимся, начинаем понимать друг друга, осознаем сопричастность, согласие, сходство, идентичность. Мы проделываем путь друг в друга, становимся тем, кем надлежит нам быть, кем мы были когда-то и… на этом процесс заканчивается.

— А что начинается?

— Уже ничего, капитан. Ничего более не потребуется, никаких усилий, больших, чем были приложены, просто мы станем — и все.

Я покачал головой, но комментировать его слова не решился. Былой запал неожиданно испарился; еще минуту назад я собирался сообщить ему, что не верю его чепухе, что знаю, откуда он почерпнул свои сведения обо мне, что все представление, что он устроил передо мной, — не более чем грошовая комедия дельарте. Однако так ничего не сказал: не решился или побоялся прервать — не знаю, но почему-то мне захотелось дослушать молодого человека до конца. Он второй раз говорил об одном и том же, но дополняя и уточняя свои слова. Впрочем, разглагольствования молодого самоубийцы понятнее от этого не стали, скорее, напротив. Последняя его фраза мне понравилась меньше всего, но прервать я его не смог, хотя и побаивался, что молодой человек выкинет какую-нибудь штуку, все же, в некотором смысле, я у него в заложниках.

— Собственно, — продолжил он, — мы уже почти стали, разоружившись. Я сделал шаг навстречу вам, вам же остается сделать нечто подобное со своей стороны; тогда и только тогда вы сможете понять меня и оценить мои намерения. И поступите так, как велит вам рассудок.

— О чем вы?

— Давайте лучше вспоминать. Я говорил вам о двенадцатом годе, число помню плохо, уж извините, не то двадцатое, не то двадцать второе июня. Теплый летний денек, ясный, спокойный, ни ветерка, это я помню превосходно. Вы снимали тогда меблированную комнату, ну, комнату не комнату, но угол уж точно на последнем, шестом, этаже доходного дома госпожи Галицкой. Мерзкий, захолустный тупик на окраине города, в двух шагах от Невы. Зимой эти доходные дома наводнялись крестьянами, отправляющимися в столицу на заработки со всех окрестностей, летом же тупик пустел, поскольку все местные клошары — прошу прощения за французское слово, в те времена это было модным, — так вот, вся босота отправлялась, напротив, в пригород. Вы оставались едва ли не в гордом одиночестве, вечный студент, играющий на бегах и подрабатывающий в артелях на строительстве дорог; так, помнится, в восьмом году вы вкалывали на постройке моста, соединившего вашу глушь с центром города. Вы тогда читали репортажи со скачек в бульварных листках, скандалы, связанные с употреблением допинга, так это называлось в те времена, разного рода рекламы, сообщения о приеме на работу, бродили по городу и стучались в двери всевозможных забегаловок и лавок. А вырученные деньги пропивали в компании сундука, стола и, если повезет, девки, которую обыкновенно не пускают на Невский тамошние господа сутенеры, дабы не пугала клиентов непотребным видом. Так что ей и оставалось: полтинник с носа, в лучшем случае, да штофчик на пару, чтобы не было мучительно стыдно. Или противно, уж как повезет.

Я дослушал его до конца. Молодой человек воздал должное моим рукам неплохого каменщика, заметив, правда, что подобный образ жизни никого еще не доводил до добра, и переключился на описание моей хозяйки: «душевная женщина, всегда верила вам в кредит», — после чего вновь вернулся к чудесной погоде того приснопамятного дня не то двадцатого, не то двадцать второго июня двенадцатого года.

— День был рабочий, это я хорошо помню. Надо было бы взглянуть в календарь, прежде чем с вами встретиться, — сокрушенно вздохнул он.

— Это верно. И особое внимание уделить моей биографии. Я отродясь не был в Санкт-Петербурге, не говоря уже о том, что и мои предки в нем не жили, в этом я уверен совершенно. Более того, я…

— Вы, тот, тем, что говорит со мной сейчас, и не были, — прервал меня молодой человек. — А я говорю о вас том, что из Санкт-Петербурга шагу не сделал. О том, кто прожил двадцать восемь лет и не оставил после себя ни следа, ни памяти. О вечном студенте, всю жизнь проведшем в «меблирашках», подобных той, что вы снимали у госпожи Галицкой большую часть своей неприхотливой жизни, и оставшемся после смерти ей должным за три месяца, равно как и булочнику напротив, у которого вы, еще задолго до нашего знакомства, подрабатывали мальчиком на побегушках. Впрочем, это самое начало вашей бездарной карьеры.

— Вы сказали «до нашего знакомства», я не ослышался?

— Вы вспомнили, нет?

Я покачал головой.

— Жаль, чрезвычайно жаль, капитан. Видимо, эта ваша жизнь каким-то образом напрочь отгородилась от предыдущей. Давайте тогда зайдем с другой стороны. Вы не против?

Я был не против, хотя эта комедия начинала мне надоедать, несмотря даже на странный огонек интереса, все более и более разраставшийся где-то в глубине. Молодой человек продолжил:

— Многим вашим знакомым могло показаться странным ваше увлечение русской литературой конца XIX — начала XX века. Эдак от Тургенева с Достоевским до Шмелева и Осоргина. Кстати, вышеназванный Федор Михайлович как писатель очень вам был симпатичен, особенно его повести и романы, относящие читателя в Санкт-Петербург прошлого века, зловонный, полный нечистот и миазмов, чудовищ и святых в их обличье, гениев и безумцев, копошащихся на самом дне человеческого общества, в отбросах, доставшихся им от сановных господ. Вам странно нравились их нелепые мысли, абсурдные поступки, сама невыносимая жизнь изо дня в день в подвалах и под самой крышей. Вас притягивали пьяные и нанюхавшиеся кокаина подонки, в среде коих обитали герои романов писателя, вы подчас ловили себя на мысли, что все это — странно, дразняще знакомо вам. А если вас и притягивали описания высшего света, то примерно тем же, что и предыдущий мир, — разгулом на всю катушку, низменностью душевных побуждений, ежели таковые вообще имели место, бессмысленностью и бездарностью проживаемых дней, час за часом на протяжении всего повествования. Не правда ли, сколь схоже то, о чем я повествовал вам немного раньше, с этим описанием сценок из «Преступления и наказания» и «Идиота»?

— Весьма схоже, — согласился я.

— Да и, как все, вы тоже были социалистом. Вы курили дешевый опий в компании себе подобных, ругали статьи в газете «Речь», правительство, Думу, губернатора и мечтали все отнять и поделить. В итоге вас изгнали из кружка этих недоучек социал-революционеров, в общем, понятно, за что, учитывая все вышесказанное, и последние три года вы провели в тщетных попытках разобраться в причинах нынешнего падения, мечтали отомстить всем и вся, а затем задумались об отмщении и себе тоже. И если первое у вас не вышло в любом случае, то на втором пути вас ждал некоторый успех.

— Любопытно, — заметил я, глядя, как молодой человек чинно наклоняет голову, отвешивая мне долгий поклон. При этом глаза его неотрывно следили за мной, и воспользоваться ситуацией оказалось невозможным. Да и не думаю, что я стал бы этим пользоваться. — Приятно, что меня хоть что-то ждало.

— Очень приятно, капитан. Я же говорил вам, что вы любили читать разного рода рекламы, это давало вам определенный настрой на день. Вы отмечали несколько разнообразных объявлений в газете, потом завтракали в «зале», если так можно назвать комнатенку на первом этаже, где обыкновенно собирались два раза в день жильцы доходного дома, позавтракав же — немедленно уходили. Знаете, капитан, я думаю, все ваши проблемы заключались в том, что вы скверно и совершенно неправильно питались. Вы то морили себя голодом, доказывая, что есть еще порох в пороховницах и для подпольной работы еще сгодитесь, вот только не приглашал никто, считали волю и холодный разум превыше велений жаждущего яств желудка, потом же спускали все накопленное в загуле. Ежели бы вы ели побольше мяса, капитан, и поменьше отвратительных подовых пирожков с требухой, мы бы с вами никогда не встретились.

— А вы знаете, сколько стоила тогда хорошая вырезка, нет? — неожиданно для самого себя выпалил я. — Это вам не копеечные обеды у госпожи Галицкой, один фунт говядины мне обошелся бы по меньшей мере…

— Браво, капитан! — он расхохотался, заглушая мои слова. — Наконец-то вас прорвало. Я уж не думал, что до этого у нас дело дойдет, серьезно, практически надеяться перестал. И тут такой неожиданный скачок. Ну просто ушам своим не верю, что вы начали вспоминать истинную картину.

Я отчего-то смутился и уже молча слушал восторженные разглагольствования молодого человека.

— Теперь у нас с вами пойдет как по маслу, капитан. Кстати, вы знаете, меня снимают в прямом эфире уже три телекомпании. Это очень приятно и неожиданно. Быстро у нас нынче суетятся журналисты.

— Уж не думаете ли вы, что они нас прослушивают?

— Ни в коем разе, капитан, я вам верю. Я же знаю, что с пишущей и снимающей братией вы принципиально не связываетесь, и эта принципиальность меня просто умиляет. Ладно, давайте вернемся к нашим, с позволения сказать, баранам. Теперь вы для себя прояснили и любовь к русской литературе столетней давности, и вашу странную привязанность к Санкт-Петербургу, городу, в котором вы так никогда и не были. Оттолкнувшись от этого, капитан, попробуйте сделать еще один шаг вперед. Давайте поговорим о нашей взаимной привязанности. Ведь когда вы прочитали мою рекламу, вы все поняли, хотя она и была написана в определенном смысле эзоповым языком, во избежание неприятностей с полицией, которой до всего есть дело. Более того, вы почувствовали, как признавались позднее, внезапную и необъяснимую приязнь ко мне, взаимную, кстати, мы с вами великолепно провели время первой встречи и условились встретиться еще и еще раз. Право же, капитан, после этого вы не можете сказать, что мы не были близки друг другу, что между нами не установились весьма теплые отношения. Я бы осмелился назвать их дружбой, если позволите, ведь именно из большой любви к вам, капитан, я и сделал все от меня зависящее.

— Что именно? — Кажется, я начал узнавать молодого человека. Вот только лицо… собственно, и вопрос-то я задал потому, что стал припоминать… Усы, бородка клинышком, аккуратный костюм-тройка, дорогая галстучная заколка.

— Моя фамилия Добролюбов, капитан. Неужели не вспоминаете?

Я вздрогнул.

— Да, но я не…

— Бросьте, капитан, вы всегда звали меня по фамилии, равно как и я вас. Да и потом, мой рассказ, вкупе с вашими собственными воспоминаниями уже этой жизни, должны натолкнуть вас на более подробную информацию обо мне. Ну же, капитан, припоминайте, постарайтесь, прошу вас.

Он и вправду очень хотел этого, я почувствовал, как заметно задрожал его голос, и медленно произнес два слова, ключевых слова наших встреч — той и нынешней:

— Общество самоубийц.

Молодой человек обрадованно вздохнул.

— Ну, наконец-то. Видите, как у нас с вами пошло. Просто замечательно. Теперь мое лицо вам уже не кажется сборной солянкой из множества других лиц.

— Теперь нет, — согласился я. — Тем более что ваш портрет был приведен на страницах книги «Санкт-Петербург перед сменой эпох».

— Да-да, я припоминаю эту интересную книженцию, — тут же закивал молодой человек. И бросил взгляд в окно. — Там о моем обществе самоубийц была помещена довольно интересная статья, жаль только, что факты, приведенные в ней, не совсем соответствуют действительности. А вот портрет мой и в самом деле хорош.

Я пожал плечами:

— Что вы хотите, в итоге вас так и не нашли.

— Что верно, то верно. А мне пришлось побегать за вами, капитан, тогда, после несчастного случая.

Молодой человек виновато замолчал, так что мне пришлось допытываться от него продолжения.

— Какого несчастного случая?

— От которого вы погибли. Ужасная смерть, и притом не то самоубийство, какое я вам обещал; уж простите великодушно, свою миссию в двенадцатом году выполнить я так и не смог. Никуда не денешься, вся вина за это лежит исключительно на мне.

Он склонил голову, и мне на мгновение показалось, что лицо молодого человека обрело те знакомые черты, что я видел в книге: короткие усики и бородка клинышком. Помнится, ему, на мой взгляд, очень шла эта растительность, особенно под серый пиджак с искрой и атласный жилет бледно-желтого цвета, который он обыкновенно носил. Не помню, на портрете или в той, реальной прошедшей жизни. Я вздрогнул.

— Не знаю, что на вас нашло, — продолжал Добролюбов, — но вы решили выехать из города. Деньги у вас кое-какие были, выиграли пять целковых — некогда свою месячную зарплату — на бегах. Подфартило, что и говорить. На эту сумму вы могли бы добраться хоть до Сахалина, хоть до Лондона, морем ли, на «чугунке» ли, на «цеппелине» ли — не имеет значения. Я могу лишь предположить, что вы отправились на Финляндский вокзал, но по дороге попали под мотор и скончались в госпитале по прошествии полутора суток от множественных повреждений внутренних органов. О вас писали в газетах, как же, такое событие — первый пострадавший от «Остина», до сей поры попадали только под «Даймлеры» и «Рено». Так что я… — он грустно улыбнулся, — последовал за вами. Должно же соблюсти данное обещание.

— Очень мило с вашей стороны. — Что мне еще оставалось сказать?

— Так получилось, что вы появились на свет здесь, в этом городе, в год и час, указанный в вашей метрике. Если бы не тот несчастный случай, если бы все пошло по моему плану, по нашим договоренностям, ничего этого не случилось бы, я клянусь вам. А так… вы проживаете лишнюю, не нужную ни вам, ни кому бы то ни было на земле, жизнь. И в этом, что уж греха таить, виноват один лишь я.

Странно, но та половина лица молодого человека, что была освещена солнцем, в самом деле приняла раскаявшийся вид. Добролюбов опустил глаза, как-то съежился, выдерживая долгую паузу; я даже заметил дрожание влаги над нижним веком.

— И вот я здесь, — глухо произнес он. — Еще раз прошу простить, что причиняю столько неприятностей. Простить и за тот прием, что устроил вам в момент нашей теперешней встречи, клянусь, это было необходимо для пробуждения ваших уснувших воспоминаний, чтобы вы наконец вспомнили и осознали, кем же являетесь на самом деле и что за бессмысленный груз неведомо зачем дарованной жизни несете на себе.

Я машинально кивнул; я и в самом деле вспомнил то, о чем говорил ему когда-то, говорил с восторгом и горечью, отчаянием и болью и радостью оттого, что хоть один человек слушает меня не перебивая, понимает то, о чем я говорю ему, и кивает, слушая и говоря, что все не так плохо, как кажется мне в этот злополучный миг. Память возвращалась урывками, разрозненными сценами, эпизодами, странными, ни на что не похожими из виденного мной за последние годы, за годы, которые я знал прежде. Первым в памяти появился этот молодой человек, за ним следом стали открываться главы, так или иначе связанные с ним, и самыми поздними селевым потоком потекли личные воспоминания, те, что принадлежали лишь мне одному.

— Эта ваша жизнь многое перевернула вверх дном, многое поставила под вопрос, внесла сумятицу и неразбериху во все происходящее ныне. Но что говорить, более всего досталось, конечно, вам. Вы воспитывались с братом без отца, вечно занятой матерью, которой не хватало любви на всех, это наложило серьезнейший отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Вам всегда было одиноко и никчемно в этом мире. И вы это выражали тем единственным способом, о котором помнили через пропасть нежизни. Про первый случай я вам уже рассказывал — и предотвратил ту попытку, кстати, тоже я. Вы меня тогда не узнали, хотя, по всем моим расчетам, должны были, просто обязаны были узнать; нет, не говорите, что ребенок ничего не помнит, помнит, еще как помнит связь с прошлой своей жизнью, особенно столь глупо оборвавшейся и столь безалаберно начавшейся, помнит и очень хорошо в ней разбирается, подчас лучше, чем в нынешней. И уж поверьте мне, он многое мог бы рассказать, если бы его смогли заставить вспомнить… ну, как я вас заставил, скажем. Но вы оказались несчастным исключением, видно, та незаслуженная боль и еще более незаслуженное пробуждение в новую, непрошеную жизнь повредили вашу связь с прошлым. Вы не помнили ничего, не узнали, как я ни старался, меня, хотя со времени нашей встречи я умышленно ничего не менял на лице.

Я перебил его каким-то бессвязным восклицанием, враз вспомнив доктора, приходившего тогда по вызову, хотел сказать что-то про Агасфера, но молодой человек оказался проворнее:

— Ну, вот и восстановился еще один, основополагающий, эпизод.

— Добролюбов, я не совсем понимаю вас…

— А теперь вы и говорите как прежде. Не сомневаюсь, вы вспомнили наши встречи, беседы, споры того славного времени: то взволнованная, то неспешная болтовня о том и о сем, сопровождаемая шампанским и дорогими сигарами, коими я с удовольствием вас угощал… Славное это было времечко, ей-же-ей, славное. А вы меня не признали вначале. Жаль, конечно, но я на это почти и не рассчитывал. Если бы так случилось, один шанс на миллион, уверяю вас, капитан, тотчас бы исполнил свой долг до конца.

— Вот как, — я пристально посмотрел на него.

— Разве вы решились отказаться от своего прошлого обещания? Не верю, капитан, в ваших глазах говорит разум, принадлежащий этой жизни, жизни, которая вам дана в нагрузку, как наказание. Бросьте ее, капитан, и слушайте.

Я переступил с ноги на ногу, разом почувствовав, как сквозит от входной двери. Почему-то вспомнилось, как я свернул ни с того ни с сего в переулок и решил пройти через район этих трущоб. Зачем? — спрашивал я тогда себя. Спросил бы сейчас, да ответ уже известен.

— Узнай вы меня тогда, хотя бы прочитай я это в глазах шестилетнего ребенка — немедленно дал бы яд.

Он резко замолчал и повернулся всем телом ко мне, встав с подоконника. Я вздрогнул, в замешательстве отступая на шаг, и уперся в стену. Страх сковал меня, множась на глазах: к страху, что я внезапно испытал к Добролюбову, к тому рациональному страху узнавания добавился новый, вернее будет сказать, прежний страх, прошедший сквозь десятилетия, с той эпохи, с июня двенадцатого года. Только сейчас этот страх настиг меня.

— Отчего вы так взволнованы, я не пойму. Я обещал помочь вам в двенадцатом, помочь именно свести счеты с жизнью, вы же на нынешнем опыте своем, капитан, знаете, как это нелегко, какое мужество и самообладание требуется от решившегося на этот шаг человека. За этим я явился и сегодня. Вам не мила эта жизнь, капитан, не разубеждайте ни себя, ни меня, я и без того прекрасно знаю, что вы мне сейчас скажете, какие избитые штампы приведете в оправдание прожитых долгих лет. Ни к чему. Да и поздно уже. Вы решили покончить с собой еще в шесть лет, уже тогда ваше чувство, данное до рождения, подсказывало вам, что нынешняя жизнь не придется вам впору и вы совершите страшную ошибку, не повиновавшись ему. Результат вы знаете лучше меня — жалкое прозябание, с каждым днем уменьшающее ваши шансы на логичное завершение существования. Конечно, вы мне можете возразить, что спичками нельзя отравиться, но вы же не знали этого тогда, не знала этого и ваша мать. Потому появился я и попытался вытащить вас. Не удалось. И вот, спустя годы, это же чувство, засевшее в вас, то самое, что было погребено под спудом проживаемых вхолостую лет вашей бессмысленной жизни, вновь воззвало ко мне. Это случилось в тридцать лет, два события наложились друг на друга — ушла ваша девушка, увы и ах, и вас турнули из органов правопорядка. А ведь там вы служили по своему призванию, этим же до рождения полученным чувством руководствуясь, пошли именно в отдел, занимающийся помимо всего и спасением таких, кем были вы. И всех, кого вы спасли, вы спасли не зря, они живы и по сей день и не помышляют о прежнем, а того, кто ушел от вас, забрал я, ибо он, так же как и вы, был моим клиентом, и я в тот раз пришел за ним. Вы находились на нужном месте — шесть или семь лет я был вынужден мириться с вами, не в силах помочь ни вам, ни себе. Но случилось то, что обязано было произойти: вас бросила девушка и выгнало начальство, вы остались один, вы разбудили на краткий миг свое чувство, и оно указало вам — во второй раз — путь к спасению. Я снова был с вами, я снова жаждал, чтобы вы узнали меня, хотя надеяться мне не следовало. Но… таково слово, данное вам, я не был в силах его нарушить. Вас снова спасли, вы устроились — заметьте! — продавцом в маленьком аптечном киоске на вокзале; мне снова пришлось ждать, ибо вы снова теперь уже помогали мне завершать чьи-то судьбы. Те, кто не хотел возвращаться в этот мир снова и снова, те, кто не хотел оставить его и в воспоминаниях навсегда остаться в заоблачных высях бестелесным духом, жаждущим покоя и тишины вечной ночи, — все они шли ко мне. И я давал им этот покой. Так что счет не пять — один, капитан, но это к слову. Но вы все тянули и тянули со следующим разом, в сущности, мне не оставалось ничего другого, как решиться сделать шаг первым. Человеку не дано понять ни свое, ни тем более чужое предназначение; я осознал, что мне придется вмешаться и напомнить и о себе, и об обещании. Вы призывали меня, чтобы уйти навсегда, я не мог вам отказать, как не могу более медлить. Поэтому вы здесь, капитан, и поэтому вы выслушали от меня все, что полагалось выслушать, и узнали меня, и теперь вам осталось сделать только один шаг. Выберите его сами, капитан.

Я плохо его слушал. Пока Добролюбов говорил, в моей голове стремительно проносились сотни мыслей, что-то откровенно нашептывающих мне: одно, другое, третье; они спорили и перебивали друг друга, не давая мне и секунды покоя. Как не давал покоя и страх, душивший всякое желание к действиям. Слова молодого человека текли мимо меня, лишь изредка залетая в душу, и кололи ее точно серебряной иголкой. Едва он закончил и, снова оглянувшись, повернулся ко мне, я бросил быстрый взгляд, разумеется, не ускользнувший от Добролюбова, в угол, туда, где лежали брошенные нами револьверы. Прежняя маска внимательности и сосредоточенности в мгновение спала с его лица, Добролюбов расхохотался уверенно, побеждающе и, смеясь, покачал головой:

— Ну что вы, капитан, вы плохо обо мне думаете. Все будет иначе. Вы узнали меня. — Он перестал смеяться и уже спокойно продолжил: — Это главное. Я попросту разбудил то ваше чувство, вы последуете ему — сейчас или потом, — и все ваши треволнения кончатся раз и, поверьте, навсегда. Сюда, в этот мир, вы уже никогда не вернетесь.

— Что вы намереваетесь сделать?

— Ничего особенного. Не волнуйтесь так, капитан, иначе вас хватит удар, а еще одной вашей жизни я просто не переживу. Мы поступим с вами иначе. Проще и умнее будет, если я, — снова быстрый поворот головы, — попросту полечу вниз.

Пауза. Наконец мне удалось разлепить запекшиеся губы.

— Что вы сделаете, Добролюбов? — спросил я каким-то свистящим шепотом.

— Смотрите, капитан, — он снова улыбнулся своей бесшабашной улыбкой и резко подался назад, в окно. Мгновение спустя кроссовки его стукнулись о край подоконника.

Я вскрикнул и бросился, бестолково размахивая руками, к окну. В тот миг мне казалось, что прошла вечность, прежде чем я пересек те три метра, что разделяли меня и молодого человека. Он продолжал по-прежнему улыбаться, каким-то чудом ему удалось удерживаться на подоконнике, но тело его все больше и больше кренилось назад, медленно выпадая из окна шестого этажа. Когда я достиг окна, тело его уже находилось на улице, лишь ноги все еще оставались в проеме рамы, так же неторопливо и не без некоторого оттенка величия продолжая неумолимое движение прочь из комнаты и вниз. На лице его все так же играла знакомая довольная улыбка, казалось, сам процесс доставляет Добролюбову неизъяснимое наслаждение.

Я выбросил руки вперед, одной стараясь вцепиться, пока еще не поздно, в куртку Добролюбова, другой — захватить для подстраховки раму. Но пальцы мои, готовые сжаться на рукаве, схватили пустоту — к несказанному удивлению, — я еще успел удивиться. Нога предательски заскользила, ладонь прошла мимо рамы, лишь подушечки пальцев обожгло касанием о дерево, меня понесло в проем окна. По инерции я последовал, не поддерживаемый уже ничем, следом за молодым человеком.

Толпа ахнула. Улыбающееся лицо Добролюбова исчезло передо мной, точно его и не было, я услыхал смех молодого человека позади себя, когда уже оказался на улице полностью, ноги мои шаркнули по подоконнику, ничем не в силах помочь. В этот миг до моего слуха донесся голос какой-то женщины: «Какой ужас, он все-таки выбросился». Тотчас мозг мой перестал занимать себя проблемами спасения, я вспомнил одеяние Добролюбова. А затем все мысли разом испарились, тело, вспомнив навыки, принялось группироваться, готовясь к удару, в поле зрения попал жалкий клочок брезента, растягиваемый полудюжиной крохотных людишек. Они на глазах увеличивались многократно, спасение росло, я извернулся, брезент послушно исчез, его место заняло здание доходного дома, стремительно уносящееся ввысь, и растущая глубина белесого выцветшего неба; в тот же миг до сознания донесся глухой удар, я всей спиной почувствовал невыносимо яркую вспышку боли от соприкосновения с брезентом, и толпа ахнула вновь.

Не знаю, как другие, но я в приметы верю. Во всяком случае, в «тринадцатое число»…

13-го меня отчислили из космошколы.

13-го погибли в автомобильной катастрофе мои родители и единственная сестра.

13-го я сел на два года в тюрьму.

Все это случилось в разные годы, разные месяцы (полагаю, в разные дни недели), но, однако ж, отмечено одним роковым числом. Тут есть над чем задуматься!

Тринадцатого августа в дверь моей квартиры громко забарабанили. Дурные предчувствия не обманули: задевая плечами дверные косяки, в комнату шагнула гориллоподобная фигура в живописно-ярком костюме. У меня даже зарябило в глазах.

— Я от Папочки Би, — заявил гориллоподобный, жуя резинку.

Это было и так понятно. Папочка Би — щедрый старикан, но педант. Знающие люди предупреждали меня об этом. Но меня прельстило то, что Папочка Би ссуживал деньги игрокам под мизерные проценты. Правда, и возврата требовал неукоснительно в срок.

У меня срок истекал в полдень.

— А нельзя?.. — начал было я, но умолк, поняв, что «нельзя».

Гориллоподобный осведомился:

— А как насчет ванны? — И вздохнул: — Если хочешь знать, у босса аллергия на пороховой дым.

Я ответил, что не вижу большого резона кредитору топить клиентов в ванне, словно слепых котят.

Гориллоподобный ухмыльнулся:

— Клиентов, но не должников!

— На моих часах только десять…

— Прекрасно. Видно, ты сумеешь за два часа обчистить Национальный банк. Желаю успеха, компьютерный гений!

И, шутливо ткнув меня в живот указательным пальцем, словно дулом пистолета, гориллоподобный заржал.

— Я не прощаюсь, малыш, — сказал он уже у порога. — Да… Воду в ванне можешь подогреть по своему вкусу!

И он исчез, оставив у меня радужные воспоминания. В запасе у меня было слишком мало времени. В записной книжке я нашел адрес, который дал мне бывший однокашник. Я вызвал по телефону воздушное такси.

К сожалению, многие из самых знаменитых американских святынь, культовых предметов и мест — обыкновенные подделки или, точнее сказать, святыни мнимые. Но простому человеку не присущи сомнения в духовных свойствах материальных тел, и поэтому святость какой-либо из этих святынь никогда не подвергалась серьезной проверке.

А проверить не мешало бы. Вероятно, самая почитаемая из американских святынь — так называемый Колокол Свободы, который, как полагают, 4 июля 1776 года звоном своим возвестил о независимости Штатов от Старого Света. Если до сих пор эта святыня и вызывала какие-либо вопросы, то все они касались деталей, мелочей и подробностей. Один автор писал, что звонарем в тот день был какой-то «старик» с белыми волосами, а знак ему подавал некий «синеглазый мальчуган», первым услышавший, что делегаты проголосовали за независимость. Более склонные к беллетристическим приемам рассказчики добавляют, что старец ударил в колокол ровно сто раз, громогласно вещая при этом: «Свобода на всей земле для всех ее жителей!» Бернард Билайл в своей «Истории зала Независимости», изданной в 1859 году, присовокупил еще одну подробность. Оказывается, «седовласый патриот» звонил в колокол под ликующие возгласы собравшейся внизу толпы, которая «с трепетной надеждой ждала подписания декларации».

Народ так влюблен в свой Колокол, что несколько лет назад группа предприимчивых граждан заказала точные копии этой святыни для каждого государства Союза (попутно заметим, что название Соединенные Штаты Америки хоть и прочно укоренилось в нашем сознании, но, строго говоря, оно не совсем верно, и, если быть совершенно точным, следует говорить «Соединенные Государства Америки»), чтобы люди, которым не удастся совершить путешествие в Филадельфию, могли почти в полной мере насладиться созерцанием этого культового предмета.

А между тем Колокол Свободы и его звон, грубо говоря, такая же туфта, как и пресловутый мифический залп «Авроры». Эту сказочку придумал молодой филадельфиец Джордж Липпард, живший в XIX веке. Он опубликовал свое сочинение в книге под высокопарным заголовком «Легенды Американской революции» и сразу же стал выдающимся мифотворцем.

Подлинная история Колокола Свободы куда прозаичнее. Его водрузили в зале Независимости в 1753 году, это факт, но нет никаких доказательств тому, что в день провозглашения независимости колокол действительно звонил. В любом случае это не могло произойти 4 июля, поскольку независимость была провозглашена двумя днями раньше, 2 июля. В колокол могли ударить восьмого числа, когда Конгресс впервые обнародовал весть о независимости, но ни в каких исторических документах об этой звоннице не упоминается. Похоже, Липпард хоть и не слышал звон, да знал, где он. Колокол Свободы действительно очень красив, но… до Липпарда никто не считал его святыней, и только сообразительный филадельфиец узрел в нем способ прославиться. В 1828 году городские власти Филадельфии даже попытались продать его на металлолом, но не смогли найти покупателя. На колоколе и правда есть надпись: «Свобода на всей земле для всех ее жителей», — но она была отлита вместе с самим колоколом в 1753 году и не имеет никакого отношения к революции. Да и Колоколом Свободы его назвали не во время провозглашения независимости, а гораздо позже, в 1839 году. Сделали это борцы против рабства, и под «свободой» в девизе на колоколе подразумевалась свобода чернокожего населения США.

Две другие святыни, порождающие больше всего споров и неразберихи, называются холм Банкер и Плимутская скала. Банкерский холм прославился благодаря заурядной путанице. Знаменитая битва произошла не там, а на холме Брида — не таком высоком и расположенном поблизости от Байкерского. Борцы за независимость получили приказ закрепиться на Байкерском холме, но по неведомым причинам решили построить редуты на холме Брида, который, к сожалению, оказался гораздо менее неприступным. С тех пор американцы ошибочно полагают, будто сражение произошло на Байкерской высоте, и на британской карте Бостона отмечены американские силы, стоящие лагерем именно там. Сторонники независимости отбили первый натиск, но в конце концов бежали, и лучше вооруженные британцы взяли высоту, хотя это и была пиррова победа: королевские войска потеряли убитыми и ранеными тысячу с лишним человек. Потери американцев были вдвое меньше.

С приветливой улыбкой возник Эдгар Мерфи перед окошком банковской кассы в городе Ла-Грейндж (штат Алабама, США) и протянул кассиру листок бумаги, на котором было написано: «Никакого шума! Немедленно выдайте мне все пятидесятидолларовые бумажки!» Не моргнув глазом, кассир отсчитал деньги, а затем протянул грабителю бланк квитанции и ткнул пальцем в последнюю строчку: «Подпись получателя и адрес». Нервы грабителя были настолько взвинчены, что он послушно расписался, указав при этом свою фамилию и место жительства. Через час Мерфи был арестован, а деньги изъяты.

Настоящей «полицейской собакой» оказалась одна корова в Сицилии. Она повела полицию по следам вора, укравшего ее теленка. С опущенной к земле мордой животное направилось к близлежащему селению Монтагена, остановилось там перед приземистым домишком и толкнуло рогами дверь: за ней был вор! Он как раз собирался заколоть украденного теленка.