Серия «Подмосковные вечера. Детективы о послевоенном уголовном розыске»

Москва встречала март сорок девятого года пронзительным ветром, который гнал по улицам обрывки газет и пыль с разбитых кирпичей. Город словно медленно приходил в себя после долгого кошмара, но раны еще кровоточили. Там, где раньше стояли дома, зияли черные провалы, а между уцелевшими зданиями протягивались временные деревянные мостки и заборы. Люди спешили по тротуарам, кутаясь в поношенные пальто, избегая смотреть друг другу в глаза. В воздухе висело то особое напряжение послевоенного времени — смесь надежды на лучшее и страха перед завтрашним днем.

Следователь Аркадий Никитин стоял у окна своего кабинета на втором этаже милицейского отделения на Петровке и наблюдал за этой картиной. Его правая рука опиралась на потертую рукоять трости — верную спутницу уже два года, с тех пор как осколок под Кенигсбергом раздробил ему берцовую кость. Левая рука держала дымящуюся папиросу «Беломор», которой он медленно затягивался, морщась от привычного покашливания.

За спиной, на столе, лежала стопка дел, но внимание Никитина было приковано к одной тонкой папке. На обложке неровным почерком было написано: «Дело о серийных убийствах. Март 1947 — январь 1949 г.». Это был старый «висяк», который перешел к нему от прежнего следователя. До него был парень молодой, неопытный, и его сняли с должности. Дело передали Никитину. За неполных три года в этой папке скопилось уже четыре протокола осмотров мест происшествий, и каждый из них рассказывал об одном и том же — о дерзких налетах неизвестных преступников.

Никитин затушил папиросу в переполненной пепельнице и, хромая, подошел к столу. Раскрыв папку, он в который раз перечитал первый протокол. Двенадцатое марта 1947 года, около одиннадцати вечера. Квартира бывшего начальника вещевого и продовольственного снабжения воинской части Рудольфа Боткина в Замоскворечье. Хозяина нашли утром соседи — лежал в прихожей с простреленной головой. Квартира была перевернута вверх дном, но вот что странно: золотые украшения и денежные сбережения оказались нетронутыми. Радиоприемник и прочие ценности также остались нетронутыми.

Следующее дело — пятнадцатое августа 1947 года. Владелец подпольного цеха по пошиву обуви Николай Поляничко. Его обнаружили в собственной мастерской с дыркой в голове. Наличные деньги, инструменты, готовая обувь, даже дорогая швейная машинка — все осталось на месте.

Восемнадцатое февраля 1948 года — квартира торговца мехами Марата Тахирова. Двадцать первое января 1949 года — склад «цеховика» Геннадия Стернина. Везде одна и та же картина: жертвы убиты быстро и профессионально, выстрелом в висок из пистолета ТТ. Ценности нетронуты, никаких случайных свидетелей.

Никитин прошелся по кабинету, опираясь на трость. Каждый шаг отдавался тупой болью в ноге, но он давно привык не обращать на это внимания. Гораздо больше его беспокоило то, что за все это время не удалось найти ни одной зацепки. Словно убийцы растворялись в воздухе, оставляя после себя только трупы.

В дверь постучали. Никитин обернулся и увидел своего помощника, младшего лейтенанта Орлова — молодого парня, которого направили к нему после окончания милицейской школы.

— Аркадий Петрович, — сказал Орлов, входя в кабинет, — у нас еще одно. Похоже, из той же серии. На Арбате.

Никитин вздохнул и потянулся за пальто.

— Что на этот раз?

— Ювелир Розенштейн. Нашли час назад в своей мастерской. Выстрел в голову, сейф нетронут. Ни гильзы, ни пули.

— Свидетели?

— Как всегда, никого. Мастерская в подвале, соседи ничего не слышали.

Никитин накинул потертое пальто и взял трость. За окном начинал накрапывать дождь, превращая мартовский снег в серую кашу.

— Поехали, — буркнул он и направился к двери.

Дорога до Арбата заняла полчаса. Орлов вел «Победу» по разбитым мостовым, объезжая ямы и лужи. Никитин молчал, погруженный в свои мысли. Пятое убийство состоятельного гражданина за два года. Если так пойдет и дальше, скоро в городе начнется паника среди спекулянтов и «цеховиков». А начальство уже сейчас оказывает давление — требует результатов.

Мастерская ювелира располагалась в полуподвале старого особняка. К входу вела узкая лестница, которую уже оцепили милиционеры. Никитин медленно спустился вниз, держась за перила. Нога ныла от сырости, но он стиснул зубы и продолжил спуск.

Внутри мастерской царил привычный хаос. Столы с инструментами перевернуты, ящики с драгоценностями вывернуты наружу, а сами ювелирные изделия, как и всякие бумаги, раскиданы по полу. У дальней стены лежало тело — мужчина лет шестидесяти в окровавленной рубашке.

— Эксперт уже осматривал? — спросил Никитин у дежурного сержанта.

— Да, товарищ следователь. Убили между одиннадцатью и полуночью. Одним выстрелом в висок.

Никитин подошел к сейфу. Дверца заперта. Замок цел. Никаких следов попытки взлома.

— Не пойму, зачем тогда надо было убивать? — пробормотал Никитин. — Соседи что говорят?

— В доме живут две старушки на первом этаже, — ответил сержант. — Обе глухие как пни. Ничего не слышали.

— А свет в мастерской? Кто-нибудь видел?

— Нет, товарищ следователь. Окна выходят во двор, там ночью никого не бывает.

Никитин осмотрел помещение более внимательно. Как и в предыдущих случаях, преступники действовали быстро и целенаправленно. Они точно знали, где находится их жертва и как проникнуть в жилище незамеченными. Это говорило о том, что у них была полная информация о жертвах.

— Виктор, — обратился он к Орлову, — проверь, не было ли у Розенштейна связей с предыдущими жертвами. Может быть, общие знакомые, деловые партнеры.

— Уже думал об этом, — кивнул младший лейтенант. — Во время войны все они в той или иной степени имели отношение к хранению и выдаче продуктов и обмундирования. А после войны крутились в одной среде — подпольная торговля, спекуляция. Наверняка пересекались.

— Значит, кто-то знал их всех достаточно хорошо, чтобы планировать убийства. — Никитин закурил очередную папиросу и сделал глубокую затяжку. — Нужно составить список их общих контактов.

Осмотр места происшествия занял еще час. Никитин тщательно изучил каждый угол мастерской, но, как и ожидалось, особых зацепок не нашел. Убийцы работали чисто — никаких отпечатков пальцев, никаких забытых предметов, никаких следов, которые могли бы привести к ним.

Когда они вернулись в отделение, на улице уже стемнело. Никитин поднялся в свой кабинет и снова уселся за стол с папкой дела. Орлов принес чай в мутных стаканах и устроился напротив.

— Аркадий Петрович, — сказал он после паузы, — а что, если это не банда?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, все убийства очень похожи. Один и тот же почерк, одна и та же манера. Может быть, это один человек?

Никитин задумался, медленно потягивая горячий чай.

— Возможно. Но тогда это должен быть очень умный и ловкий человек. И с отличной физической подготовкой.

— Может быть, фронтовик? — предположил Орлов. — Многие вернулись с войны… как бы это сказать… не такими, какими уходили.

Никитин бросил на него острый взгляд. Сам он прекрасно знал, как война меняет людей. Видел, как боевые товарищи превращались в тени самих себя, как одни находили спасение в водке, а другие — в жестокости.

— Проверь по картотеке, — сказал он наконец. — Фронтовики с криминальным прошлым или склонностью к насилию. Особенно тех, кто служил в разведке или диверсионных подразделениях.

— Будет сделано.

Они работали до поздней ночи, сопоставляя факты и строя версии. Никитин несколько раз выходил на лестничную площадку покурить — в кабинете становилось душно от табачного дыма. За окнами Москва постепенно засыпала, но в милицейском отделении кипела работа. В соседних кабинетах тоже горел свет — послевоенное время не давало покоя никому.

Около полуночи Орлов ушел домой, а Никитин остался один. Он снял ботинки, откинулся в кресле и закрыл глаза. Нога продолжала ныть, а в груди першило от постоянного курения. Врачи предупреждали, что надо беречься, но как тут побережешься, когда на улицах происходит такое?

Он думал о жертвах. Все они были не самыми приятными людьми — спекулянты, барыги, подпольщики. Но это не давало никому права убивать их. И тем более делать это с такой хладнокровной жестокостью.

В три часа ночи Никитин окончательно уснул прямо в кресле, и ему приснилась война. Он снова был в окопах под Кенигсбергом, слышал свист снарядов и крики раненых. А потом взрыв, боль в ноге и долгое забытье в госпитале. Проснулся он от звонка телефона.

— Никитин слушает, — хрипло произнес он в трубку.

— Аркадий Петрович, это дежурный. У нас снова труп. На Тверской.

Никитин посмотрел на часы — половина седьмого утра. За окном уже светало.

— Еду, — сказал он и начал натягивать ботинки.

Шестое убийство. Банда становилась все наглее.

Тверская улица встретила Никитина серым рассветом и привычной суетой раннего утра. Несмотря на ранний час, на тротуарах уже появились первые прохожие — рабочие спешили на заводы, служащие — в учреждения. Город просыпался, не подозревая, что этой ночью в его сердце снова пролилась кровь.

«Победа» остановилась у трехэтажного дома в самом центре улицы. Никитин с трудом выбрался из машины — после ночи в кресле нога затекла окончательно, и каждый шаг давался с болью. Орлов уже ждал его у подъезда, держа в руках протокол.

— Что имеем? — спросил Никитин, прикуривая очередную папиросу.

— Валерий Краснов, пятьдесят два года, — доложил младший лейтенант. — Занимался перепродажей импортных товаров. Соседи говорят, что к нему часто приходили покупатели — и днем и ночью.

— Где нашли?

— В квартире на втором этаже. Убит выстрелом в висок из пистолета ТТ. Квартира обыскана, исчезли деньги, документы. Судя по сильному запаху в ванной, преступник также второпях забрал с собой что-то из женской парфюмерии.

Никитин нахмурился. Опять все тот же пистолет ТТ. И снова выстрел в висок. Словно бандиты нарочно повторялись, чтобы у милиции не возникало сомнений, что это все дело рук одних и тех же убийц.

— Один выстрел?

— Да. Эксперт уже осматривал. Стреляли почти в упор.

Они поднялись на второй этаж. Дверь квартиры была открыта, внутри работали криминалисты. Никитин медленно прошел по комнатам, опираясь на трость. Картина была знакомой — никакого обыска, ценные вещи на месте, никаких случайных повреждений.

В спальне, поперек кровати, поверх одеяла, лежало совершенно голое тело. Голова убитого свисала. Под ней на полу застывала тягучая густо-красная лужа. Краснов был убит одним точным выстрелом в висок. Никитин присел на край широкой панцирной кровати, преодолевая боль в ноге, и внимательно осмотрел рану. Входное отверстие было аккуратным, по окружности следы пороха, на шее, плечах, спине никаких следов борьбы. Значит, убийца подошел незаметно. И, похоже, Краснова не взволновало появление убийцы в комнате. Он не повернулся к нему лицом. Не пытался оказать сопротивление. То есть он его хорошо знал и доверял?

— Если б не отсутствие оружия, из которого был произведен выстрел, я бы подумал, что это самоубийство, — вслух подумал Никитин. — Соседи что-нибудь слышали?

— Выстрел — да, — ответил дежурный сержант. — Но подумали, что во дворе хлопнула дверь или упал какой-то предмет. Время точно не запомнили, но примерно между часом и двумя ночи.

— А до этого? Посторонние в доме?

— Старушка с первого этажа видела, как около полуночи к подъезду подъехала машина. Но номер не запомнила, да и марку толком не разглядела — говорит, темно было.

Никитин кивнул и продолжил осмотр. Надо было за что-то зацепиться, найти хоть намек на мотив.

— Виктор, — обратился он к Орлову, — проверь, не было ли у Краснова связей с предыдущими жертвами. И еще — узнай, кто мог знать о его заначках, о драгоценностях.

Никитин стоял в огромной ванной комнате и смотрел на свое отражение в зеркале. Он втягивал ноздрями воздух, чувствуя едва уловимый запах каких-то незнакомых духов. Немного с горчинкой, крепкие. Сладковатые, дразнящие…

— Да, именно на этот запах эксперт обратил внимание, — сказал Орлов, также с шумом втягивая воздух ноздрями. — Потому и предположил, что здесь на полочке стояли духи, которые убийца прихватил с собой.

— А можно определить, как эти духи называются? — спросил Никитин. — «Красная Москва»? «Сирень»? Или, там, какая-нибудь «Фиалка»?

— Уже определили. Сейчас… — Орлов достал из кармана бумажку и по слогам прочитал: — «Мисс Ди-ор». Франция, между прочим.

— Красиво жил, — пробормотал Никитин.

Он задумался. Шесть убийств, совершенных одним способом, и во всех случаях убийцы действовали с поразительной точностью. Они знали, где живут жертвы, когда те остаются одни, знали, что они богаты, но при этом даже не пытались что-либо похитить. Это был первый случай, когда убийца наверняка прихватил с собой что-то из парфюмерии. Да, это была не случайная банда грабителей — это была организованная группа, которая действовала по заранее составленному плану.

Осмотр квартиры занял еще час. Никитин методично обследовал каждую комнату, делая заметки в блокноте. Картина постепенно прояснялась. Убийцы проникли в квартиру через балкон — защелка на балконной двери была аккуратно взломана. Значит, воспользовались пожарной лестницей. Убийство совершили хладнокровно, без лишних эмоций. При этом Краснов знал убийцу настолько, что мог находиться перед ним голым и не обернулся на звуки за спиной.

По дороге обратно в отделение Никитин молчал, обдумывая увиденное. Орлов несколько раз пытался завести разговор, но следователь только кивал в ответ. Мысли его были заняты анализом преступлений.

В кабинете Никитин разложил на столе все материалы дела. Шесть протоколов, шесть трупов, шесть нераскрытых преступлений. Он взял лист бумаги и начал составлять сводную таблицу.

Все жертвы — мужчины среднего возраста, занимавшиеся подпольной торговлей. Все убийства совершены в ночное время, когда жертвы находились одни. Во всех случаях убийцы точно знали, кого и за что они убивают. Никаких свидетелей, никаких зацепок.

Не было и различия в способе убийств. Все жертвы были убиты выстрелом из пистолета. Это говорило о том, что банда не боялась шума и была уверена в своей безнаказанности.

— Виктор, — позвал он Орлова, — принеси мне карту города.

Младший лейтенант развернул на столе большую карту Москвы. Никитин отметил красными крестиками места всех убийств. Картина получилась любопытной — все преступления совершены в разных районах города, но в пределах Садового кольца. Словно убийцы методично обходили центр, выбирая жертв по какому-то списку.

— Смотри, — сказал Никитин, указывая на карту. — Замоскворечье, Арбат, Тверская, Пречистенка, Остоженка, Якиманка. Все районы, где живут состоятельные люди. И все в центре города.

— Значит, они хорошо знают Москву, — заметил Орлов.

— Не просто знают. Они изучили город, составили план действий. Это не случайные налеты — это спланированная операция.

Никитин отошел к окну и закурил. За стеклом шла обычная московская жизнь — люди спешили по своим делам, трамваи звенели на рельсах, дворники подметали тротуары. Но где-то в этом городе скрывались убийцы, которые с каждым днем становились все наглее.

— Знаешь, что меня больше всего беспокоит? — сказал он, не оборачиваясь. — Точность их действий. Они работают, как… как военное подразделение.

— Что вы имеете в виду?

— Разведка объекта, планирование операции, четкое распределение ролей, быстрое выполнение задачи, отход без потерь. — Никитин повернулся к помощнику. — Это военная тактика, Виктор. Кто-то применяет боевые навыки в криминальных целях.

Орлов задумался.

— Фронтовики?

— Именно. Но не простые солдаты. Кто-то из диверсионных подразделений — разведчики, диверсанты, штурмовики. Люди, которые умеют действовать в тылу врага.

Никитин вернулся к столу и взял чистый лист бумаги. Начал записывать свои соображения.

— Итак, — проговорил он вслух, — у нас есть группа из нескольких человек. Лидер — опытный военный, скорее всего офицер. Он планирует операции и руководит группой. Умеет анализировать информацию и принимать быстрые решения.

— А остальные?

— Исполнители. Как минимум двое-трое. Один специализируется на взломе — он вскрывает квартирные замки. Другой — силовик, он убивает жертв. Возможно, есть водитель и наблюдатель.

— Но откуда у них информация о жертвах?

— Вот это самый важный вопрос. — Никитин подчеркнул слово «информация» в своих записях. — Кто-то снабжает их сведениями о богатых спекулянтах. Кто-то, кто имеет доступ к этой среде.

— Может быть, один из них сам из этой среды?

— Не думаю. Слишком профессионально убивают. Это не торговец, который решил заняться грабежом. Это человек, который знает, как убивать быстро и тихо.

Никитин встал и снова подошел к карте. Изучил расположение красных крестиков, пытаясь найти закономерность.

— Они действуют по кругу, — сказал он наконец. — Смотри — начали с Замоскворечья, потом Арбат, Тверская… Они обходят центр по часовой стрелке.

— Значит, можно предположить, где будет следующий удар?

— Теоретически — да. Но они не идиоты. Наверняка поняли, что мы начинаем разгадывать их тактику.

Никитин вернулся к столу и продолжил составлять портрет главаря банды. Мужчина, 40–50 лет, военный опыт, скорее всего офицер. Умен, хладнокровен, хорошо организован. Физически крепкий — иначе не смог бы контролировать подчиненных. Харизматичный — иначе не смог бы собрать вокруг себя группу единомышленников.

— А мотив? — спросил Орлов.

— Вот это самое сложное. — Никитин задумался. — Посмотри на жертв. Все они — спекулянты, барыги, подпольщики. Люди, которые наживаются на чужой беде. Может быть, для главаря это не просто убийство, а своеобразная месть.

— Месть за что?

— За то, что, пока честные люди умирали на фронте, эти типы торговали и богатели в тылу. Многие фронтовики возвращались с войны и видели, как живут спекулянты. Не каждый мог это спокойно принять.

Орлов кивнул. Он сам был слишком молод для фронта, но слышал рассказы старших товарищей о том, как тяжело было возвращаться к мирной жизни.

— Значит, мы ищем фронтовика с обидой на весь мир?

— Не совсем. Мы ищем фронтовика, который умеет свою обиду направлять в нужное русло. Который может собрать команду и организовать ее работу. Это не просто озлобленный инвалид — это прирожденный лидер.

Никитин закурил очередную папиросу и откинулся в кресле. Портрет главаря банды начинал обретать конкретные черты. Но этого было недостаточно для поиска. Нужны были зацепки, улики, свидетели.

— Завтра начнем проверку, — сказал он. — Составим список всех демобилизованных офицеров в Москве. Особое внимание — разведчикам и диверсантам. Проверим, кто из них имел проблемы с законом или службой.

— Это же сотни людей…

— Значит, будем проверять сотни. А пока — изучи связи между жертвами. Должен быть кто-то, кто знал их всех. Кто-то, кто передавал информацию убийцам.

Вечер Никитин провел в кабинете, анализируя материалы дела. Чем больше он думал, тем больше убеждался в своей правоте. Банда действовала с военной точностью, а значит, ею руководил профессиональный военный. Оставалось найти этого человека среди тысяч демобилизованных солдат и офицеров.

Около полуночи он снова уснул в кресле, и ему опять снилась война. Но на этот раз он не сражался — он наблюдал со стороны, как группа неизвестных солдат методично зачищает вражеские позиции. Действовали они быстро, четко, без лишних эмоций. Как профессионалы.

Проснувшись, Никитин понял, что видел во сне своих преступников.

Утренний стук в дверь застал Никитина за просмотром сводок о демобилизованных офицерах. Он поднял голову от бумаг и увидел, как в кабинет заглядывает дежурный сержант.

— Товарищ следователь, к вам посетитель. Говорит, по делу об убийстве на Тверской.

— Проводите, — кивнул Никитин, откладывая документы и поправляя галстук.

В кабинет вошла девушка лет двадцати двух, и Никитин невольно выпрямился в кресле. Блондинка в кроличьем полушубке и темном платье выглядела как актриса из заграничного фильма — аккуратная стрижка, легкий макияж, изящные туфли. Но глаза выдавали пережитое потрясение — покрасневшие от слез, с темными кругами от бессонной ночи.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил Никитин, указывая на стул напротив стола. — Представьтесь.

— Варвара Краснова, — тихо сказала девушка, аккуратно устраиваясь на стуле. — Я дочь Валерия Васильевича Краснова. Того… которого вчера убили.

Никитин внимательно посмотрел на нее. Варвара держалась с достоинством, но было видно, что она с трудом сдерживает эмоции. Руки слегка дрожали, когда она поправляла волосы.

— Примите мои соболезнования, — сказал он, доставая блокнот. — Я следователь Никитин. Расследую дело о смерти вашего отца. Несколько вопросов, если позволите.

— Конечно, — кивнула Варвара. — Я хочу, чтобы вы нашли убийц. Отец был… он был трудным человеком, но все же это мой отец.

— Где вы узнали о случившемся?

— Утром пришла соседка, тетя Анна. Она знает, где я живу. Сказала, что в квартире отца всю ночь горел свет, а утром приехала милиция. — Варвара всхлипнула и достала из сумочки носовой платок. — Я сразу поняла, что случилось что-то страшное.

— Вы живете отдельно от отца?

— Да, уже полтора года. Снимаю квартиру одной учительницы на Покровке. — Голос девушки дрогнул. — Мы поссорились после смерти мамы.

Никитин терпеливо ждал, пока она соберется с мыслями. Опыт научил его, что торопить свидетелей не стоит — важная информация часто скрывается в деталях, которые всплывают только при неспешном разговоре.

— Расскажите о вашем отце. Чем он занимался?

— Официально он работал кладовщиком на текстильной фабрике. — Варвара сложила руки на коленях. — Но все знали, что он торгует импортными товарами. Духи, чулки, блузки, украшения. Покупал у тех, кто привозил из-за границы, и продавал дальше.

— Это было опасно?

— Конечно. Но после войны люди хотели красивые вещи. Особенно женщины. Они готовы были платить любые деньги за французские духи или настоящие шелковые чулки.

— Ваш отец богател на этом?

— Да. — Варвара отвернулась к окну. — Он говорил, что нужно пользоваться моментом. Что после всех ужасов войны люди имеют право на маленькие радости.

Никитин поморщился и покачал головой. Оправдание спекулянтов было всегда одинаковым — они якобы делали людям добро.

— Вы сказали, что поссорились после смерти матери. Из-за чего?

Варвара помолчала, подбирая слова.

— Мама умерла сразу после войны. Отец очень переживал, говорил, что не смог ее спасти, что надо было вовремя ее направить в больницу. Он даже бросил торговлю на несколько месяцев. А потом… — она сжала платок в кулаке, — потом появилась Элеонора.

— Элеонора?

— Элеонора Сергеевна Дубинина. Она работала секретаршей в нотариальной конторе на Никольской. Отец познакомился с ней, когда оформлял какие-то документы. Симпатичная женщина, лет тридцати двух. Очень… располагающая.

В голосе девушки прозвучали нотки обиды и ревности.

— Она стала жить с вашим отцом?

— Не сразу. Сначала только встречались. Но потом отец предложил ей переехать к нам. Сказал, что в такой большой квартире грех жить одному. А я… я не смогла этого вынести.

— Почему?

— Мама умерла в муках! — Варвара вспыхнула. — А он привел в дом другую женщину. Да еще и поставил ее вещи на мамино место, дал ей мамины украшения. Это было… это было кощунственно.

Никитин кивнул. Он понимал чувства девушки. Война и послевоенные годы многое изменили в людях, но некоторые вещи оставались священными.

— Когда вы последний раз видели отца?

— Позавчера, во второй половине дня. Я зашла забрать мамины книги — те, что Элеонора еще не успела выбросить. Отец был дома, но мы почти не разговаривали. Он выглядел… странно.

— Странно?

— Обычно он был очень уверенным в себе, веселым даже. А тут казался каким-то напряженным. Все время поглядывал на часы, к окну подходил. Когда я спросила, что случилось, он сказал, что дела, мол, сложные пошли.

— Он не уточнил, какие именно дела?

— Нет. Только сказал, что некоторые партнеры стали слишком жадными. И что, возможно, придется сменить род деятельности.

Никитин поднял голову от блокнота. Это было любопытно.

— Он упоминал конкретные имена?

— Нет, не при мне. Но я слышала, как он разговаривал по телефону. Кричал на кого-то, что тот нарушил договоренности. Говорил что-то про «общак» и справедливый дележ.

— А Элеонора была дома?

— Да, она готовила ужин. Вела себя как хозяйка. — Варвара скривилась. — Даже сделала мне замечание, что нужно разуваться в прихожей.

— Как она выглядела? Тоже нервничала?

— Не знаю. Мне не хотелось на нее смотреть. Но она несколько раз подходила к отцу, что-то шептала ему на ухо. Он ее отстранял, говорил, что не время для разговоров.

— Она была у него минувшим вечером?

— Не знаю. Я же не живу с ними. — Варвара задумалась. — Но обычно она оставалась ночевать только по выходным. В будни возвращалась к себе.

— А где она живет?

— Снимает квартиру где-то на севере Москвы. Адрес не знаю.

Никитин записал эти сведения. Элеонора Дубинина — интересная фигура. Секретарша нотариальной конторы имела доступ к информации о завещаниях и имуществе состоятельных граждан. Возможно, именно она была источником сведений для банды.

— Варвара Валерьевна, — сказал он, — вам известно, с кем еще имел дела ваш отец? Кто его клиенты, поставщики?

— Немного. Он не любил посвящать меня в свои дела. Говорил, что женщине это знать ни к чему. Но иногда к нему приходили люди. Помню несколько фамилий — Малахов, Кожин, Блинов.

Никитин записал и растерянно посмотрел на список. Эти фамилии ни разу не встречались в деле об убийствах.

— Вы уверены в этих именах?

— Да. Малахов — он делал для отца дорогие туфли. Кожин торговал украшениями. Блинов — мехами. Они иногда встречались у нас дома, обсуждали какие-то совместные покупки.

— Когда вы их видели в последний раз?

— Малахова — недели две назад. Остальных — не помню точно. Но отец недавно говорил, что с ними какие-то проблемы. Кто-то из компании, по его словам, «заигрался в честность».

— Что он имел в виду?

— Не знаю. Но он был очень недоволен. Говорил, что придется искать новых партнеров.

Никитин отложил ручку. Картина становилась более сложной. Кто эти люди, которых назвала Варвара? Будущие жертвы банды? Подельники убитых, с которыми они вели совместные дела? Возможно, между ними произошел конфликт, который привел к серии убийств.

— Еще один вопрос, — сказал он. — Ваш отец служил в армии?

— Да, в Гражданскую воевал в Красной армии. Рассказывал, что дошел до Крыма. Но в эту войну его не призвали — возраст и здоровье уже были не те. Работал заведующим складом.

— Он поддерживал связи с коллегами по работе?

— Иногда встречался со старыми товарищами. Но не часто. Говорил, что они — это прошлое, а жить нужно настоящим.

— Варвара Валерьевна, — Никитин встал из-за стола, — где вас можно найти, если понадобятся дополнительные вопросы?

— Я живу на Покровке, дом семнадцать, квартира восемь. Работаю библиотекарем в детской библиотеке на Мясницкой. — Она тоже поднялась, поправляя полушубок. — Вы найдете убийц?

— Обязательно найдем, — твердо сказал Никитин. — Даю вам слово.

Когда Варвара ушла, следователь еще долго сидел, обдумывая услышанное. Связь между жертвами не подтвердилась, но и отрицать было нельзя, что они знали друг друга и вели совместные дела. Но главной зацепкой стала информация об Элеоноре Дубининой. Секретарша нотариальной конторы — идеальная кандидатура на роль информатора.

Никитин взял телефонную трубку и набрал номер Орлова.

— Виктор, немедленно найди Элеонору Сергеевну Дубинину. Работала секретаршей в нотариальной конторе на Никольской. Живет где-то на севере Москвы. Нужно с ней поговорить сегодня же.

— Понял, Аркадий Петрович. А что случилось?

— Возможно, мы нашли того, кто снабжал убийц информацией.

Дежурный сержант постучал в дверь кабинета, когда Никитин заканчивал изучение материалов по всем убитым.

— Товарищ следователь, — сказал сержант, — внизу вас ждет девушка. Уже третий час сидит. Говорит, что по личному делу.

Никитин поднял голову от документов. На часах было почти девять вечера.

— Кто она?

— Краснова Варвара. Та, что утром приходила.

— А она не сказала, зачем пришла?

— Сказала, что это не по делу об убийстве. Что-то другое. Но ждать будет, сколько нужно.

Никитин отложил бумаги. Любопытно — что могло привести дочь убитого спекулянта в отделение вечером?

— Проводите ее сюда.

Варвара вошла в кабинет, выглядя несколько смущенной. Сегодня она была одета проще — темное пальто, шерстяной платок, но все равно выделялась среди обычных посетителей милиции своей утонченностью.

— Добрый вечер, Аркадий Петрович, — поздоровалась она, садясь на стул. — Извините, что отвлекаю так поздно.

— Ничего страшного. Я все равно работаю. — Никитин отодвинул папки. — Что случилось? Вспомнили что-то важное об отце?

— Нет, дело совсем в другом. — Варвара слегка покраснела. — Я пришла по служебному вопросу. Вернее, по общественному.

— Слушаю.

— Видите ли, я работаю в детской библиотеке. И каждую субботу мы проводим встречи с интересными людьми. Приглашаем рассказать о своей профессии — врачей, учителей, инженеров. Дети очень любят такие встречи.

Никитин начал понимать, к чему идет разговор.

— И вы хотите пригласить меня?

— Да, если вы не против. Рассказать о работе следователя, о том, как раскрываются преступления. Конечно, ничего страшного, только то, что можно детям. — Варвара заговорила быстрее, явно волнуясь. — Понимаете, многие дети мечтают стать милиционерами, но представляют это только по фильмам. А тут настоящий следователь, который…

— Который что? — усмехнулся Никитин.

— Который прошел войну, расследует сложные дела, помогает людям. — Варвара посмотрела на него серьезно. — Я сегодня весь день думала о нашем разговоре. Вы производите впечатление человека, который не остановится, пока не найдет правду.

— Надеюсь, вы правы.

— Так вы согласны? Встреча в эту субботу, в три часа дня.

Никитин задумался. Обычно он избегал подобных мероприятий, но что-то в просьбе Варвары тронуло его. Может быть, искренность, с которой она говорила о детях. А может быть, просто хотелось отвлечься от мрачных мыслей об убийствах.

— Хорошо, — сказал он. — Попробую выкроить время.

— Правда? — Варвара просияла. — Это замечательно! Дети будут в восторге.

— Только не обещайте им слишком много. Я не очень хорошо умею говорить с детьми.

— Ничего, они сами наговорят. Главное — отвечать на вопросы.

Никитин посмотрел на часы. Половина десятого — поздно для девушки быть на улице одной.

— Варвара Валерьевна, позвольте проводить вас домой. Поздно уже.

— Спасибо, но не стоит вас беспокоить. Покровка недалеко.

— Все равно провожу. После всего, что происходит в городе, девушкам опасно ходить одним по вечерам.

Варвара не стала спорить. Никитин надел пальто, взял трость и фуражку. Они вышли из здания отделения в морозную мартовскую ночь.

На улице было тихо и пустынно. Редкие прохожие спешили по своим делам, не задерживаясь. Фонари бросали желтые круги света на заснеженные тротуары. Никитин шел медленно, опираясь на трость, Варвара подстраивалась под его шаг.

— Аркадий Петрович, — сказала она после долгого молчания, — а вы женаты?

— Нет, — коротко ответил он.

— Совсем не женились или…

— Была невеста. Погибла в сорок втором, во время эвакуации. Поезд разбомбили.

— Простите, не хотела расстраивать.

— Ничего. Давно уже.

Они шли по Мясницкой, мимо темных витрин магазинов и закрытых кафе. Где-то вдали слышался стук колес трамвая.

— А вы? — спросил Никитин. — Замужем не были?

— Нет. Откуда жених? Все женихи погибли.

— Понятно.

— Мне кажется, наше поколение вообще не очень везучее в личном плане, — задумчиво сказала Варвара. — Война всех разбросала, многих забрала. Кто выжил, тот часто не может найти свое место.

— Возможно.

— Вот и я работаю с детьми, читаю им книжки, устраиваю встречи. Как будто пытаюсь дать им то, чего не было у нас, — спокойное детство.

Никитин посмотрел на нее. В свете фонаря лицо Варвары казалось очень молодым, почти детским. Но глаза были взрослыми, с той особой печалью, которая была у многих их поколения.

— Благородное дело, — сказал он.

— А вы? Почему выбрали работу следователя?

— Случайно. После госпиталя предложили — сказали, что нужны люди с жизненным опытом. Попробовал — понравилось.

— Что именно понравилось?

— Возможность докопаться до истины. Поставить точку в запутанной истории.

Они дошли до дома номер семнадцать на Покровке. Старый особняк с облупившейся штукатуркой и темными окнами.

— Вот я и дома, — сказала Варвара. — Спасибо, что проводили.

— Не за что.

Она достала ключи, но не спешила открывать дверь.

— Аркадий Петрович, — сказала она неожиданно, — а не хотите подняться попить чаю? Согреться? На улице холодно, а идти вам далеко.

Никитин колебался. С одной стороны, поздно уже. С другой — в его пустом кабинете ждала только холодная постель и мрачные мысли об убийствах.

— Если не затруднит, — сказал он.

— Конечно, не затруднит. Наоборот, приятно будет с кем-то поговорить.

Они поднялись на второй этаж. Варвара открыла дверь в небольшую, но уютную комнату. Никитин огляделся — книжные полки до потолка, письменный стол у окна, диван с пледом, маленький столик с самоваром.

— Присаживайтесь, — сказала Варвара, снимая пальто. — Я сейчас чай поставлю.

Никитин сел на диван, положив трость рядом. Комната была теплой и уютной — полная противоположность его казенному кабинету. Пахло книгами и какими-то женскими духами.

— Красивая комната, — сказал он.

— Спасибо. Хозяйка разрешила обставить по своему вкусу. — Варвара возилась с самоваром. — Она старая учительница, очень интеллигентная женщина. Сейчас в доме отдыха, вернется только к лету.

— Значит, живете одна?

— Да. Привыкла уже.

Она поставила на столик чашки, сахарницу, баранки. Никитин наблюдал за ее движениями — быстрыми, но аккуратными. Чувствовалось, что она привыкла обслуживать себя сама.

— Аркадий Петрович, — сказала она, наливая чай, — а можно нескромный вопрос?

— Попробуйте.

— Вы действительно найдете убийц моего отца?

— Найду.

— Даже если это будет опасно?

Никитин посмотрел на нее внимательно. В голосе звучала не только личная заинтересованность, но и что-то еще.

— Почему вы спрашиваете?

— Просто… просто у меня такое чувство, что это дело непростое. Что за ним стоит что-то большое.

— Откуда такие мысли?

— Не знаю. Интуиция, может быть. — Варвара села напротив него. — Отец последнее время был очень напряженным. Говорил, что в городе появились люди, которые хотят прибрать к рукам все темные делишки торгашей. Что скоро маленьким торговцам придется либо подчиниться, либо уйти из игры.

— Он говорил, кто эти люди?

— Нет. Только о том, что у них военная выучка и что с ними лучше не связываться.

Никитин отложил чашку. Еще одно подтверждение его теории.

— Варвара Валерьевна, почему вы мне это рассказываете только сейчас?

— Утром я была в шоке. Думала только об отце. А сейчас, когда немного успокоилась, вспомнила его слова. — Она посмотрела на него серьезно. — Аркадий Петрович, будьте осторожны. Мне кажется, эти люди не остановятся ни перед чем.

— Не беспокойтесь. Я осторожен.

— Обещаете?

— Обещаю.

Они пили чай, говорили о войне, о книгах, о том, как меняется город. Никитин давно не чувствовал себя так спокойно. Теплая комната, мягкий свет лампы, приятная собеседница — все это создавало ощущение покоя, которого так не хватало в последние недели.

— Мне пора, — сказал он наконец, посмотрев на часы. Было уже за полночь.

— Конечно. Спасибо, что составили компанию.

— Это вам спасибо. Давно не проводил такой приятный вечер.

Варвара проводила его до двери.

— До субботы, — сказала она. — Не забудьте про встречу с детьми.

— Не забуду.

— И, Аркадий Петрович… берегите себя.

На улице снова повалил снег. Никитин медленно брел по пустым улицам, думая о прошедшем вечере. Варвара произвела на него сильное впечатление — умная, деликатная, красивая. Давно он не встречал таких женщин.

Но главное — информация, которую она сообщила. Значит, его подозрения подтверждались. В городе действительно появилась организованная группа, которая пыталась взять под контроль теневую торговлю. И эта группа имела военную выучку.

Вернувшись в отделение, Никитин сел за стол. Теперь он был еще больше уверен, что имеет дело с профессиональными военными. Завтра он начнет проверять эту теорию.

Но сейчас, засыпая на диване, он думал не об убийствах, а о Варваре. О ее улыбке, о том, как она наливала чай, о том, как заботливо укутывала его шарфом перед выходом на улицу.

Может быть, жизнь еще подарит ему что-то хорошее. Может быть, не все потеряно.

Утром Никитин начал с опроса мелких преступников, которые могли пересекаться с организованной бандой. Первым был Федор Лукьянов по кличке Хромой — карманный вор, который промышлял в районе Тверской и Петровки. Его задержали на прошлой неделе за кражу кошелька у прохожего.

Лукьянов сидел в комнате для допросов, нервно постукивая пальцами по столу. Лет сорока пяти, худощавый, с изможденным лицом алкоголика. Левая нога у него была короче правой — отсюда и кличка.

— Федор Антонович, — начал Никитин, обмакнув перо в чернила, — расскажите, что вы знаете о банде, которая орудует в центре города.

— Какой банде? — насторожился Лукьянов. — Я ничего не знаю.

— Не притворяйтесь. Шесть убийств за два года — об этом говорят все воры в городе.

Лукьянов помолчал, затем осторожно произнес:

— Может, и слышал что-то… Говорят, какие-то новички появились. Серьезные люди.

— Что конкретно говорят?

— Что они не тронут мелкую сошку вроде меня. Что интересуются только крупными делами. Но лучше им дорогу не переходить.

— Их кто-нибудь видел?

— Нет. Они как призраки — пришли, сделали дело и исчезли. Но работают чисто, без шума.

Никитин в сердцах кинул вору пачку папирос. Пока ничего нового.

— Кури! А кто мог бы о них больше знать?

Лукьянов покосился на дверь, словно боялся, что кто-то подслушивает.

— Гражданин начальник, — сказал он тихо, — а вы уверены, что расследование ведете только вы?

— Что вы имеете в виду?

— Да так… Воры говорят, что у этих мокрушников есть свой человек в милиции. Что они знают о каждом шаге следствия.

Никитин почувствовал, как в груди что-то сжалось.

— Откуда такие разговоры?

— Жиган рассказывал.

— Жиган где сейчас?

— А кто его знает. Может, в притоне, может, вообще из города смылся.

Следующим был Николай Петухов — спекулянт мелкого калибра, который торговал табачными изделиями. Его задержали неделю назад за продажу самогона.

— Петухов, — сказал Никитин, — что знаешь о новой банде?

— Слышал, что появились какие-то организованные ребята, — ответил Петухов, крутя в руках кепку. — Но я с ними не связывался. Мне мелкота и та хлопот доставляет.

— А из твоих знакомых кто-нибудь с ними встречался?

— Может, и встречался, да не все рассказывают. Боятся.

— Чего боятся?

— Говорят, что эти ребята серьезные. Кто им поперек дороги встанет — долго не проживет.

Никитин задал еще несколько вопросов, но ничего нового не узнал. Складывалось впечатление, что преступный мир знал о существовании банды, но боялся о ней говорить.

Около полудня дежурный сержант доложил, что пришел человек, который хочет сделать заявление по делу об убийствах. Никитин велел провести его в кабинет.

Вошел крепкий мужичок лет пятидесяти, с испуганным лицом и дрожащими руками. Левая щека его была исцарапана, а на лбу краснела свежая ссадина. Он со стонами, морщась от боли, неловко стянул с себя кожаное пальто, и Никитин увидел, что левая рука посетителя от локтя до кисти была перебинтована и минимум треть повязки была окрашена кровью.

— Садитесь, — сказал Никитин. — Представьтесь.

— Левин Семен Маркович, — пробормотал мужичок, устраиваясь на стуле. — Фронтовик. Работаю на складе.

— Что случилось?

— Позавчера вечером в меня стреляли! — выпалил Левин. — Едва жив остался! Вот справка из больницы… Я написал заявление… Мне сказали немедленно идти в милицию.

— Расскажите по порядку.

Левин вытер лицо платком и начал рассказывать:

— У меня дача под Сокольниками. Небольшая, но своя. Вчера поехал туда проветриться. Устал на работе, хотел в тишине выспаться.

— Дальше.

— Вечером готовил ужин на кухне. Стою у плиты, картошку жарю. И вдруг — бац! Окно вдребезги разлетелось, осколки в лицо полетели. Я сначала не понял, что случилось. Думал, может, ветка упала.

— А потом?

— А потом сообразил, что это выстрел был. Кто-то из леса стрелял прямо в окно. Я со страху выбежал наружу, кричу благим матом. Рука как огнем горит. Боль страшная. Кровь с пальцев капает. Оказывается, пуля мне насквозь ладонь пробила, а я от шока не сразу это понял. Сосед услышал — старый академик живет в соседнем доме. Прибежал, говорит: «Что случилось?»

— Вы рассказали ему?

— Конечно! Он меня к себе забрал, перевязал какими-то тряпками. Телефона у него нет, милицию мы вызвать не могли, страшно было из дома высунуться. Так до утра у него просидел. Дрожал как осиновый лист. Утром первой электричкой — в больницу, а вот сегодня — к вам.

Никитин записывал показания, но пока не видел никакой связи с его делом.

— Семен Маркович, почему вы решили, что именно вас хотели убить? Есть за что? А вдруг — просто шальная пуля. Охотник или просто хулиганство.

Левин снова вытер лицо платком.

— Да вы что! Конечно меня хотели убить! И ограбить! Потому что я торгую понемногу. Продукты с базы иногда беру, знакомым продаю. Не в целях наживы, конечно, а по госцене, по дружбе. Но завистники об этом не знают. Думают, что я спекулянт.

— Понятно. И вы решили, что в вас стреляли из-за этого?

— А как же! Все знают, что в городе какие-то бандиты появились, которые на торговцев охотятся. Вот они и решили меня хлопнуть.

— Но вы же не пострадали серьезно?

— Так это предупреждение было! — воскликнул Левин. — Если бы хотели убить, попали бы точно. А так — показали, что могут.

Никитин задумался. Логика в словах Левина была. Профессиональный стрелок не мог промахнуться.

— Вы кого-нибудь видели в лесу?

— Нет, темно было. Только выстрел слышал.

— А раньше вам кто-нибудь угрожал?

— Нет. Я же мелкий торговец, кому я мешаю?

— Хорошо. А теперь расскажите подробнее о своих торговых делах. С кем торгуете, что продаете.

Левин рассказал, что берет с базы дефицитные продукты — сахар, мясо, масло — и продает их знакомым по государственным ценам. Ничего особенного, обычная взаимопомощь.

— Семен Маркович, — сказал Никитин, — я оформлю ваше заявление. Но вам нужно быть осторожным. Если это действительно предупреждение, то лучше прекратить торговлю.

— Да я уже решил! — закивал Левин. — Больше ни одного мешка сахара не продам. Пусть лучше друзья на меня обидятся, чем пулю в лоб получить.

После его ухода Никитин долго размышлял над услышанным. Картина становилась все яснее. Банда не просто убивала крупных спекулянтов — она запугивала мелких торговцев, заставляя их прекратить свои делишки.

Но зачем? Очистить город от спекулянтов и перекупщиков?

Вечером Никитин вызвал Орлова и рассказал ему о разговоре с Лукьяновым.

— Виктор, — сказал он, — нужно очень осторожно проверить, нет ли в отделении утечки информации. Возможно, кто-то из сотрудников передает сведения о расследовании.

— Вы серьезно? — удивился Орлов.

— Очень серьезно. Иначе как объяснить, что банда всегда на шаг впереди нас?

— Но кто это может быть?

— Не знаю. Может, кто-то из следователей, может, из оперативников. А может, и из начальства.

Орлов задумался.

— Аркадий Петрович, а что, если мы проведем проверку? Дадим разную информацию разным людям и посмотрим, что из этого выйдет.

— Рискованно. Но попробовать можно.

— Я подумаю, как это организовать.

Поздним вечером Никитин остался в кабинете один. Он составлял план дальнейших действий, когда в голову пришла неприятная мысль. А что, если информатор — это не рядовой сотрудник, а кто-то из руководства? Что, если начальство действительно получило указания свернуть расследование?

Он вспомнил вчерашнее совещание, слова полковника Пинчука о том, что «некоторые двери лучше не открывать». Может быть, это не просто осторожность, а прямая попытка помешать расследованию?

Никитин закурил и подошел к окну. Внизу, на улице, стояла черная машина, которую он не видел раньше. В кабине сидел кто-то в темном пальто. Когда Никитин включил свет в кабинете, машина медленно тронулась с места.

Следят. Теперь он был в этом уверен.

Но отступать не собирался. Завтра он начнет проверять теорию об информаторе. А пока — нужно найти этого Жигана и выяснить, что ему известно.

Дело принимало все более опасный оборот. Но Никитин был готов идти до конца.

Детская библиотека на Мясницкой встретила Никитина звонким гомоном и запахом старых книг. В просторном зале собралось около тридцати ребятишек — от первоклашек до подростков лет четырнадцати. Варвара в строгом темном платье с белым воротничком выглядела как строгая учительница.

— Дети, познакомьтесь, — сказала она, когда шум немного утих. — Это Аркадий Петрович Никитин, следователь милиции. Он расскажет вам о своей работе.

Никитин встал перед аудиторией, опираясь на трость. Детские лица смотрели на него с любопытством и некоторым трепетом. Он кашлянул и начал:

— Здравствуйте, ребята. Меня зовут Аркадий Петрович. Я работаю следователем уже два года. Моя задача — раскрывать преступления и находить виновных.

Поднялся лес рук.

— Дядя Аркадий, — прозвучал тонкий голосок, — а у вас есть пистолет?

— Есть, — улыбнулся Никитин. — Но использую его очень редко. Чаще всего преступников ловят не пистолетом, а умом.

— А вы кого-нибудь убивали? — спросил мальчуган лет десяти.

— На войне — да. Но то была война, мы защищали Родину. А в мирное время следователь старается никого не убивать.

— А почему вы с палочкой ходите?

— Меня ранило на войне. Но это не мешает мне работать.

Вопросы сыпались один за другим. Дети спрашивали о том, как ловят воров, как работает милиция, страшно ли быть следователем. Никитин отвечал терпеливо, стараясь объяснить простыми словами.

Варвара сидела в стороне и с улыбкой наблюдала за происходящим. Никитин несколько раз поймал ее взгляд и почувствовал, как что-то теплое разливается в груди.

— Дядя Аркадий, — вдруг поднял руку мальчишка с заднего стола, — а правда, что в городе появилась страшная банда, какой уже сто лет не было?

В зале стало тихо. Никитин почувствовал, как напряглась Варвара.

— Где ты это слышал? — спросил он.

— Папа с мамой вчера разговаривали. Говорили, что какие-то люди убивают богатых дядей. И что милиция никак не может их поймать.

— Твоего папу как зовут?

— Иван Петрович. Он на заводе работает.

— Понятно. — Никитин подумал, как лучше ответить. — Да, в городе действительно произошло несколько преступлений. Но мы работаем над этим делом, и скоро преступники будут пойманы и наказаны.

— А они правда такие страшные?

— Любой преступник опасен. Но еще опаснее — слухи и паника. Поэтому не нужно бояться, но нужно быть осторожными.

— А вы их поймаете?

— Обязательно поймаем.

Встреча продолжалась еще полчаса. Когда дети начали расходиться, к Никитину подошла Варвара.

— Спасибо большое, — сказала она. — Вы очень хорошо говорили с ними.

— Надеюсь, не слишком их напугал рассказами о преступниках.

— Наоборот. Они увидели, что милиция работает, что есть люди, которые их защищают.

Никитин собрал вещи и направился к выходу. Варвара пошла рядом.

— Варвара Валерьевна, — сказал он у двери библиотеки, — не составите мне компанию за чашкой чая? Есть дело, которое хотел бы с вами обсудить.

— Конечно, — согласилась она. — Только переоденусь.

Через четверть часа они сидели в небольшом кафе на Кузнецком Мосту. Заведение было полупустым — субботний вечер большинство москвичей проводили дома.

— О чем хотели поговорить? — спросила Варвара, помешивая чай.

— Об Элеоноре Дубининой. Мы проверили адрес, который вы назвали, — в Свиблове никто с такой фамилией не проживает.

Варвара удивленно подняла брови.

— Как так? Я же точно помню, что она говорила про Свиблово.

— Может быть, она назвала другой район? Или вы что-то перепутали?

— Нет, именно Свиблово. Она даже рассказывала, что добираться до отца далеко, на двух трамваях.

— А в нотариальной конторе на Никольской тоже никто с такой фамилией не работает.

— Странно… — Варвара задумалась. — Может быть, она работала под другой фамилией? Или вообще соврала?

— Возможно. Поэтому я и хотел с вами поговорить. Может быть, вы вспомните еще какие-то детали?

— Дайте подумать… — Варвара прикрыла глаза. — Она говорила, что работает с завещаниями, с документами на недвижимость. Знала, у кого какое имущество есть.

— Это важно. Что еще?

— Она была очень аккуратной, всегда хорошо одетой. Носила дорогие украшения — кольца, браслеты. Отец говорил, что она умеет красиво жить.

— Внешность помните?

— Среднего роста, стройная. Темные волосы, всегда аккуратно уложенные. Карие глаза, правильные черты лица. Лет тридцати двух — тридцати пяти.

— Варвара Валерьевна, это очень важно. Нужно найти эту женщину.

— Я попробую вспомнить еще что-нибудь. Может быть, в бумагах отца есть какие-то записи с ее адресом или телефоном.

— Вы можете это проверить?

— Конечно. Завтра схожу к отцу… то есть в его квартиру. Милиция уже закончила осмотр?

— Нет. Квартира опечатана. И заходить туда пока нельзя.

— Тогда я постараюсь вспомнить. И еще попробую найти точный адрес нотариальной конторы, где она работала.

— Это было бы очень полезно.

Они допили чай и вышли на улицу. Вечерело, на улицах зажигались фонари. Варвара взяла Никитина под руку.

— Проводите меня домой?

— Конечно.

Они медленно шли по тихим улицам. Варвара рассказывала о своей работе, о детях, которые приходят в библиотеку. Никитин слушал, изредка кивая. Ему нравилось быть рядом с ней, слышать ее голос.

— Аркадий Петрович, — сказала она, когда они дошли до ее дома, — спасибо за сегодняшний вечер. Давно я так не проводила время.

— Мне тоже было приятно.

Они остановились у подъезда. Варвара искала ключи в сумочке, Никитин стоял рядом. В темном подъезде горела только одна лампочка, создавая интимную атмосферу.

— Варя, — сказал он вдруг, и она подняла на него глаза.

Не раздумывая, он наклонился и поцеловал ее. Секунду она не сопротивлялась, потом резко отстранилась.

— Аркадий Петрович! — прошептала она, краснея.

— Простите, я не хотел… — начал он, но она уже бежала по лестнице.

— Варя, подождите! — крикнул он ей вслед, но дверь квартиры уже захлопнулась.

Никитин остался один в темном подъезде. Он понимал, что поступил глупо, но не мог сожалеть о том, что произошло. Слишком долго он жил только работой, слишком долго избегал человеческих чувств.

Он медленно вышел на улицу и закурил. Нужно было извиниться перед Варварой, объяснить свой поступок. Но не сейчас — пусть она успокоится.

В своем кабинете он долго не мог заснуть. Мысли путались — то о деле, то о Варваре. Он вспоминал ее удивленные глаза, ее губы, ее смущение.

Может быть, пора перестать жить только прошлым? Может быть, стоит попробовать быть счастливым?

Но сначала нужно закончить дело. Найти банду убийц, арестовать их главаря. А потом… потом можно будет думать о личной жизни.

Он заснул под утро, и ему снилась не война, а Варвара. Она стояла в библиотеке среди книг и улыбалась ему. А он подходил к ней, не хромая, без трости, молодой и здоровый.

Как давно ему не снились хорошие сны.

Понедельник начался с просмотра архивных дел. Никитин сидел в подвале отделения, где хранились материалы нераскрытых преступлений за последние годы. Пыльные папки громоздились на полках, каждая из них — чья-то нераскрытая трагедия.

Он в который раз просматривал дела об убийствах, которые были связаны с его нынешним расследованием. Почерк преступлений оставался прежним, а такой профессионализм не возникает на пустом месте. Убийство совершалось обычно в квартире жертвы. Все деньги и драгоценности оставались нетронутыми. Свидетелей нет, зацепок нет. Дела переходили от одного следователя к другому и в итоге заняли свое место в пыльном архиве.

Схема повторяется, думал Никитин. Значит, состав банды принципиально не изменился.

Он принес папки в свой кабинет и начал составлять хронологию. Получалась любопытная картина: с марта 1947 по сентябрь 1949 года бандой было совершено четыре убийства. А этим мартом — сразу два. Резкое увеличение активности.

Что могло стать причиной такого всплеска? Может быть, банда получила новую информацию о богатых спекулянтах? Или изменился состав группы?

В дверь постучали. Вошел Орлов с довольным видом.

— Аркадий Петрович, нашел я этого Жигана, — доложил он. — Сидит в притоне, пьет уже третий день.

— Отлично. Взяли?

— Взяли. Сейчас в камере протрезвляется.

— Хорошо. А что насчет утечки информации?

— Провел небольшую проверку. Рассказал трем разным людям три разные версии о том, куда мы движемся в расследовании. Посмотрим, что из этого получится.

— Умно. Кому что говорил?

— Рюмину сказал, что мы проверяем версию о банде дезертиров. Гойдову — что подозреваем цыганскую группировку. А Зоренко из соседнего отдела — что следы ведут к воровскому сообществу.

— И чего ты этим хочешь добиться, великий комбинатор?

— Если кто-то из них связан с преступниками, они должны как-то отреагировать на эту информацию.

— Это так не делается, юноша. Но твои слова назад уже не вернешь.

В это время зазвонил телефон. Никитин снял трубку.

— Товарищ следователь, — услышал он взволнованный голос, — это Левин. Помните, я к вам приходил, рассказывал про выстрел?

— Помню, Семен Маркович. Что случилось?

— Они опять стреляли! Вчера вечером! Я решил съездить на дачу, проверить, как там после дождя. И снова — выстрел из леса! Я в это время колол дрова во дворе.

— Вы опять пострадали?

— Нет, в этот раз он промазал. Но пуля прошла совсем рядом. Я теперь боюсь туда ездить.

Никитин задумался. Две попытки запугивания — это уже система. Значит, банда действительно хочет заставить Левина прекратить продажу товара налево.

— Семен Маркович, приезжайте ко мне. Есть предложение.

— С величайшим удовольствием! Только заеду в поликлинику на перевязку, и оттуда сразу к вам!

Час спустя Левин сидел в кабинете Никитина, нервно теребя край свежего бинта на запястье.

— Семен Маркович, — сказал следователь, — у меня есть план. Но он требует от вас мужества.

— Какой план?

— Вы должны вернуться на дачу и вести себя как обычно. Готовить ужин, стоять у окна. А мы с товарищем Орловым организуем засаду в лесу.

Левин побледнел.

— Вы хотите сделать из меня приманку?

— Именно. Это наш шанс поймать преступников.

— А если они меня убьют?

— Мы не дадим. Будем рядом, в лесу. Как только они появятся, мы их возьмем.

Левин молчал, обдумывая предложение.

— А гарантии какие?

— Гарантий нет, — честно ответил Никитин. — Но это наш единственный шанс выйти на банду.

— И что мне за это будет?

— Забудем ваши делишки с продажей дефицитных продуктов. Плюс грамота от милиции.

Левин еще немного поколебался, но согласился.

— Ладно, попробуем. Но если что — я на вас в суд подам.

— Не подадите. Мы их поймаем.

Вечером того же дня небольшая группа выехала на дачу Левина. Кроме Никитина и Орлова с ними был еще сержант Кочкин — опытный оперативник, который должен был прикрывать коллег со стороны.

Дача располагалась в небольшом поселке под Сокольниками. Деревянный домик с огородом, окруженный забором. С одной стороны — соседские участки, с другой — густой лес.

Шел мокрый снег, переходящий в дождь. Сумерки наступили рано, и к семи вечера было уже совсем темно.

— Семен Маркович, — инструктировал Никитин, — действуйте как обычно. Готовьте ужин, стойте у окна. Но при первых признаках опасности — падайте на пол и не поднимайтесь.

— Понял, — кивнул Левин, хотя было видно, что он сильно нервничает.

— Свет в доме должен гореть ярко, чтобы вас было хорошо видно. И двигайтесь естественно — не оглядывайтесь, не прячьтесь.

Никитин и Орлов заняли позицию в лесу, метрах в тридцати от дома. Нашли густые кусты, из-за которых хорошо просматривалась кухня дачи. Кочкин устроился с другой стороны, контролируя возможные пути отхода банды.

Начали ждать.

Дождь моросил, промачивая одежду. Никитин лежал на мокрой земле. Раненая нога ныла от сырости, но он терпел. Орлов лежал рядом, поглядывая на часы.

В доме горел свет. Левин готовил ужин, время от времени подходя к окну. Выглядел он естественно — видно было, что старается следовать инструкциям.

— Сколько времени? — шепотом спросил Никитин.

— Половина девятого, — ответил Орлов.

— В прошлые разы стреляли между одиннадцатью и полуночью.

— Товарищ майор, я столько не выдержу ждать…

Время тянулось медленно. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Никитин чувствовал, как холод проникает через одежду, как начинает ломить кости. Но он не двигался, не меняя позицию.

В доме Левин зажег еще одну лампу. Теперь кухня освещалась ярко, и силуэт был хорошо виден из леса.

— Хорошая мишень, — прошептал Орлов.

— Слишком хорошая, — ответил Никитин. — Если они профессионалы, то заметят, что все подстроено.

Около десяти вечера в лесу послышались осторожные шаги. Никитин насторожился, сжимая пистолет. Орлов тоже замер.

Шаги приближались. Кто-то осторожно пробирался через заросли, стараясь не шуметь. Профессиональная походка — человек знал, как двигаться в темноте.

Никитин медленно повернул голову, пытаясь разглядеть в темноте фигуру. Дождь мешал видеть, но он различил темный силуэт между деревьями. Человек двигался в их сторону. Один или двое?

Еще несколько минут, и они увидели его отчетливо. Мужчина в темной одежде, с пистолетом в руках. Двигался уверенно, явно знал местность.

С другой стороны во тьме треснула ветка.

Никитин показал Орлову знак — готовиться. Еще немного, и они возьмут стрелка.

В этот момент с третьей стороны послышались отчетливые шаги. Никитин замер — идет еще кто-то. Их двое? Трое? Или еще больше?

Игра становилась опасной.

Второй человек двигался по лесу совсем по-другому — тише, осторожнее. Левин как раз стоял у плиты, хорошо освещенный лампой. Идеальная мишень.

Никитин медленно поднял пистолет, целясь в стрелка. Еще секунда, и он даст команду к захвату.

Внезапно силуэт стрелка растворился в темноте. Исчез, словно никогда его и не было. Никитин почувствовал, как по спине пробежал холодок — наверняка убийца что-то заподозрил. Кто-то тихо свистнул в темноте. Снова треснула ветка — на этот раз намного дальше. Никитин понял, что их обнаружили.

— Орлов, берем! — крикнул он и открыл огонь.

Ответные выстрелы разорвали ночную тишину. Стрелок бросился в сторону, стреляя на ходу. Пули свистели над головами, срывая ветки с деревьев. Орлов поднялся из-за куста, целясь из пистолета. Выстрел — и один из противников вскрикнул.

— Есть попадание! — крикнул младший лейтенант.

Стрельба продолжалась. Кочкин с другой стороны тоже вступил в бой — слышались выстрелы его пистолета. Но противники уже растворились во мраке леса.

Внезапно где-то сбоку полыхнула вспышка. Пуля просвистела рядом с головой Никитина, расщепив кору дерева.

— Второй! — крикнул Орлов. — Справа!

Никитин развернулся и выстрелил в сторону вспышки. Послышалась сдавленная ругань. Попал или нет?

— Бежим! — крикнул кто-то из темноты. Никитин поднялся, пытаясь разглядеть фигуры в темноте. Дождь и мгла скрывали даже деревья. Он сделал еще один выстрел наугад, но попал только в ствол березы.

Звуки удаляющихся шагов. Банда отступала.

— Виктор, ты цел? — крикнул Никитин.

— Цел! — ответил Орлов. — Только поцарапали немного.

— Кочкин!

— Жив! — послышался ответ. — Ранен в плечо!

Никитин осторожно поднялся, держа пистолет наготове. Лес был тих — противники ушли. Он медленно пробрался к Орлову.

Парень сидел, прислонившись к дереву, и зажимал рану на руке. Его лицо освещало кухонное окно Левина. Лицо опера было бледным, глаза блестели.

— Живой? — спросил Никитин.

— Больно. Но, наверное, не смертельно. — Орлов попытался встать, но покачнулся. — Они знали про засаду, Аркадий Петрович.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышал, как один из них прошептал: «Они здесь». Еще до начала стрельбы. Значит, кто-то их предупредил.

Никитин почувствовал, как в груди что-то сжалось. Слова Орлова подтверждали его худшие опасения.

— Кто-то из наших?

— Похоже на то. Иначе откуда они могли знать?

Никитин подошел к месту, где должен был находиться Кочкин. Сержант стоял, прислонившись к дереву, и зажимал рану на плече.

— Да что такое! — заворчал Никитин. — Еще один подстреленный. Прямо закон парных чисел!

— Царапина. — Кочкин посмотрел на Орлова. — А Виктор как?

— Похоже, как и ты.

— Хорошо, что живы остались. Они профессионалы, это точно.

Никитин подошел к окну кухни. Левин статуей стоял за стеклом и, похоже, даже не дышал. Увидев следователя, он с треском распахнул форточку и завопил изнутри:

— Вы живы, Аркадий Петрович?! Вы видели?! Они в меня стреляли!!!

— Ага, изрешетили вас всего, Семен Маркович. Можете отойти от окна. Демонстрация вашего тела закончена.

Через минут двадцать приехал грузовик с подкреплением и врач. Осмотр места боя решили перенести на светлое время суток. Врач осмотрел раненых и покачал головой.

— Ничего серьезного. Орлову нужно наложить повязку, Кочкину — обработать рану. В больницу — максимум на пару дней.

— Товарищ следователь, — подошел к нему криминалист, — нашли несколько гильз сразу за забором.

— Покажите.

Криминалист протянул несколько стреляных гильз.

— Это наши, — сказал Никитин. — Можете оставить себе на память.

Орлова и Кочкина увезли в больницу для обработки ран. Никитин остался на месте происшествия, обдумывая случившееся.

Засада была сорвана, но главное — подтвердились его подозрения о предательстве. Кто-то передал информацию о планируемой операции.

Но кто?

А пока нужно было готовиться к тому, что враги знают о каждом шаге следствия. Игра становилась смертельно опасной.

Никитин закурил и посмотрел на темный лес. Где-то там скрывались убийцы, которые считали себя вершителями справедливости. Но теперь он знал, что они не всесильны — их можно ранить, их можно напугать. И они ничего не смогли сделать с тремя вооруженными милиционерами.

Значит, их можно и поймать. Нужно только найти правильный способ.

Дождь продолжал моросить, размывая следы. Завтра он начнет охоту на информатора. А потом — на самих убийц.

Площадь Свердлова у большого фонтана была почти пуста в этот серый мартовский день. Никитин стоял у каменного парапета, курил и ждал. После вчерашнего провала он плохо спал, мучили мысли о предательстве в рядах милиции.

Варвара появилась ровно в назначенное время. Она быстро шла по площади, прижимая к груди небольшую сумочку. Когда она подошла ближе, Никитин увидел, что лицо у нее взволнованное.

— Аркадий Петрович, — сказала она, слегка запыхавшись, — простите за вчерашнее. Я повела себя глупо.

— Ничего страшного, — ответил он. — Это я должен извиниться. Повел себя неподобающе.

— Не будем об этом. — Варвара достала из сумочки потертую записную книжку. — Я нашла то, что вы просили.

Никитин взял книжку. Она была почти чистой. То есть записей в ней было очень мало, всего пара страничек. Телефоны каких-то магазинов, пожарная, скорая, напоминание вызвать газовщика…

— Вот здесь, — показала Варвара, перелистывая страницы. — Элеонора.

На отдельном листке было записано: «Тр. № 3, ост. «Водники», второй дом справа, 2 пд., 3 этаж, кв. 7».

— Странно, — пробормотал Никитин, разглядывая запись. — Почерк, похоже, женский… А это точно записная книжка отца?

— Да, — кивнула Варя. — Я ее в своих вещах случайно нашла.

— Трамвай номер три, остановка «Водники», — проговорил Аркадий. — Это где-то в районе Свиблово.

— Да, мы в те края как-то с девчонками за грибами ходили.

— Отлично. Поедем прямо сейчас.

— Сейчас? — удивилась Варвара.

— Чем быстрее, тем лучше. Эта женщина может быть ключом к разгадке.

Они направились к трамвайной остановке. Как раз подходил трамвай номер три. Никитин поспешил к нему, прихрамывая. Варвара побежала следом.

— Быстрее! — крикнул он. — Сейчас уйдет!

Варвара прибавила шаг, но на подходе к трамваю столкнулась с встречным прохожим — мужчиной в темном пальто, который шел ей навстречу. Удар был сильным, Варвара пошатнулась и выронила сумочку.

— Простите, барышня, — пробормотал мужчина, помогая ей подняться.

Содержимое сумочки рассыпалось по тротуару. Никитин, уже стоявший на подножке трамвая, увидел обычные женские вещи — носовой платок, пудреницу, расческу. Но среди них что-то блеснуло металлом.

— Варя, быстрее! — крикнул он. — Трамвай отходит!

Варвара поспешно собирала вещи, явно нервничая. Никитин сошел с подножки и помог ей.

— Ничего не потеряли?

— Нет, кажется, все на месте, — ответила она, застегивая сумочку.

Но Никитин успел разглядеть то, что она пыталась спрятать. Среди рассыпавшихся вещей лежал орден Красной Звезды — боевая награда, которую давали за подвиги на фронте.

Следующий трамвай они ждали в молчании. Варвара стояла рядом, нервно поправляя волосы. Никитин украдкой поглядывал на нее, обдумывая увиденное.

— Варвара Валерьевна, — сказал он наконец, — не хотите объяснить, что это было?

— Что именно?

— Орден в вашей сумочке.

Варвара покраснела и отвернулась.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Я же видел. Орден Красной Звезды. Откуда он у вас?

— Это… это не мой орден, — сказала она тихо.

— Понятно, что не ваш. А чей?

— Купила на барахолке, — ответила Варвара, не поднимая глаз. — Для детей в библиотеке. Хотела показать им настоящий боевой орден, рассказать о войне.

Никитин внимательно посмотрел на нее. Голос дрожал, руки тряслись — явные признаки того, что она говорит неправду.

— Варя, — сказал он мягко, — вы же понимаете, что я следователь? Я умею отличать правду от лжи.

— Но я же сказала правду! — вспыхнула она. — Купила для детей!

— Боевые ордена не продают на барахолке. Их хранят как святыню.

— Ну, может быть, кто-то был вынужден продать. Нужны были деньги.

Никитин не стал настаивать. Было ясно, что Варвара что-то скрывает, но принуждать ее к откровенности он не хотел. Слишком много тайн всплыло в последние дни.

— Хорошо, — сказал он. — Не будем об этом.

Подошел трамвай. Они сели у окна, и Никитин достал записную книжку Краснова. Нет, почерк не мужской. Телефоны и адреса явно записаны женской рукой. Причем наспех, кое-как.

— Расскажите еще раз про Элеонору. Что она за человек?

— Умная, образованная. Хорошо одевается, красиво говорит. Отец был от нее без ума.

— А вы что о ней думали?

— Честно? Не доверяла ей. Что-то в ней было… неискреннее. Слишком правильная, что ли.

— Как долго она встречалась с вашим отцом?

— Долго. Не могу сказать точно.

— И все это время работала в нотариальной конторе?

— Да, вроде бы. Хотя… — Варвара задумалась. — Теперь, когда вы говорите, что ее там не было, я начинаю сомневаться.

— В чем сомневаться?

— А может, она вообще там не работала? Может, просто так говорила?

— Но на что она жила?

— Не знаю. Отец ей помогал, это точно. Дарил подарки, давал деньги.

Трамвай подъехал к остановке «Водники». Они вышли и огляделись. Небольшой жилой массив, несколько пятиэтажных домов, построенных еще до войны.

— Второй дом справа, — прочитал Никитин из записной книжки.

— Тут не разберешься, где второй дом, а где пятый. Смотря откуда считать, — ворчала Варя.

Дом был типичным для того времени — кирпичный, с деревянными рамами и облупившейся штукатуркой. Во дворе играли дети, на скамейке сидели старушки.

— Второй подъезд, третий этаж, — повторил Никитин.

Они поднялись по скрипучей лестнице. Квартира номер семь находилась в конце коридора. Никитин постучал в дверь.

Никто не ответил. Он постучал еще раз, сильнее.

— Может, никого нет? — предположила Варвара.

— Или не хотят открывать.

Никитин приложил ухо к двери. Изнутри не доносилось ни звука.

— Элеонора Сергеевна! — позвал он. — Откройте, милиция!

Тишина.

— Попробуем у соседей, — предложил он.

В соседней квартире дверь открыла пожилая женщина в халате.

— Что вам нужно? — спросила она подозрительно.

— Мы ищем Элеонору Дубинину. Она живет в седьмой квартире.

— Как? Дубину э-э-э-э…

— Элеонору Дубинину! — громче повторил Никитин. — Дубина у нас своя есть.

— Какое странное имя… — произнесла женщина. — А вы, собственно, кто?

— Мы из милиции.

— Ну да, — кивнула женщина. — Так я сразу и поняла. То есть вы хотите уединиться в этой квартире?

— Гражданка! — теряя терпение, произнес Аркадий. — Мы с вами тут не шутки шутим! Если в вашей голове только уединение крутится, то я могу предложить вам камеру для задержанных…

— Да не знаю! Не знаю я никакую вашу Дубину! — вспыхнула женщина. — Нет тут такой. В седьмой Зорин живет с женой Светой. Все! Адью!

С этими словами она захлопнула дверь.

— Мимо, — пробормотал Никитин, возвращая Варе записную книжку. — Не тот адрес. Ошибка какая-то.

— Да, похоже, ошибка, — ответила Варя, пунцовея.

Они спустились во двор. Варвара была расстроена.

— Будем искать другими способами, — подбодрил ее Никитин.

Никитин задумался. Элеонора Дубинина исчезла сразу после убийства Краснова. Это не могло быть случайностью. Либо она испугалась, либо получила приказ скрыться.

В любом случае она была связана с бандой. И теперь нужно было найти ее любой ценой.

— Варя, — сказал он, — вы, может, еще что-нибудь вспомните? Любые детали.

— Дайте подумать… — Варвара прикрыла глаза. — Она любила дорогие духи. Французские. И у нее были тоненькие золотые часики.

— Что еще?

— Говорила с легким акцентом. Не московский говор.

— Откуда могла быть?

— Не знаю. Может, с юга? Или из-за границы?

Постепенно складывался портрет загадочной женщины, которая могла быть ключом к разгадке.

Но главное — он все еще думал об ордене в сумочке Варвары. Откуда у библиотекарши боевая награда? И почему она так откровенно лжет?

Слишком много тайн окружало это дело. И каждая из них могла стать смертельной.

Обратно они пошли пешком. Трамвая долго не было, а Никитин не хотел терять время в ожидании. Варвара шла рядом, держа сумочку крепко прижатой к груди.

— Знаете, Аркадий, — сказала она, когда они свернули на Сокольническую улицу, — я все думаю об Элеоноре. Теперь, когда ее нет, многое становится понятнее.

— Что именно?

— Она была очень сильной физически. Помню, как-то помогала отцу переставлять мебель. Легко поднимала тяжелые вещи, которые я и сдвинуть не могла.

Никитин кивнул, не особо вслушиваясь. Мысли его были заняты орденом. Орден Красной Звезды — это не игрушка, не сувенир с барахолки. Это награда за реальные боевые заслуги. А Варвара явно солгала о том, как он к ней попал.

— И руки у нее были крепкие, — продолжала Варвара. — Мужские почти. Когда она здоровалась, сжимала ладонь очень сильно. Я даже иногда морщилась от боли.

— М-м-м, — отозвался Никитин рассеянно.

— А еще она знала, где отец прячет деньги. Он ей доверял, показывал все свои тайники. Помню, она как-то шутила, что знает о его делах больше, чем он сам думает.

Никитин наконец сосредоточился на словах Варвары.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да ничего особенного. Просто… такой женщине не составило бы труда убить отца. Физически она была вполне способна.

— Варвара Валерьевна, — остановился Никитин, — вы подозреваете Элеонору в убийстве?

— Не знаю. Может быть. — Варвара избегала его взгляда. — Все очень подозрительно, не находите? Она исчезла сразу после смерти отца.

— Но мы знаем, что убийцы — это организованная банда. Не одна женщина.

— А может, она работала на эту банду? Была их информатором?

Никитин внимательно посмотрел на Варвару. Что-то в ее тоне показалось ему странным. Слишком настойчиво она пыталась направить подозрения на Элеонору.

— Варя, — сказал он медленно, — а не кажется ли вам, что вы слишком заинтересованно обвиняете эту женщину?

— Разве?!

— Вы с самого начала ее невзлюбили. Сейчас пытаетесь доказать, что она убийца. Это не кажется вам… предвзятым?

— Я просто говорю то, что думаю! — вспыхнула Варвара. — Она была подозрительной женщиной!

— Подозрительной? Или просто заняла место вашей матери?

— Это не имеет отношения к делу!

— Имеет. Вы ревновали отца к Элеоноре. Теперь хотите сделать из нее козла отпущения.

Варвара остановилась посреди тротуара.

— Как вы смеете так говорить? Я же помогаю следствию!

— Помогаете? — Никитин почувствовал, как в нем поднимается раздражение. — Или мешаете, сбивая с толку?

— Я не понимаю, что с вами происходит!

— А я понимаю! — Никитин не мог больше сдерживаться. — Вы лжете мне с самого начала! Сначала насчет Элеоноры — даете неправильный адрес. Потом этот орден в сумочке, про который выдумываете глупые сказки про барахолку!

— Какое вам дело до моих вещей?

— Дело в том, что я веду расследование убийства! А вы почему-то скрываете важную информацию!

— Я ничего не скрываю!

— Врете! — крикнул Никитин. — Орден Красной Звезды не покупают на барахолке! Его получают за подвиги на фронте! Так откуда он у вас?

Варвара побледнела.

— Это… это не ваше дело…

— Мое! Потому что вы можете быть причастны к преступлениям!

— Вы сошли с ума! — У Варвары на глазах выступили слезы. — Как вы можете так думать?

— Легко! Потому что вы постоянно лжете! Сначала про Элеонору, потом про орден. Что еще вы скрываете?

— Я не обязана рассказывать вам все свои секреты! — Варвара всхлипнула. — Я думала, что вы… что мы…

— Что мы — что?

— Ничего! — Варвара развернулась и побежала по улице. — Оставьте меня в покое!

— Варя, подождите! — крикнул Никитин, но она уже скрылась за поворотом.

Он остался один посреди тротуара, чувствуя себя полным дураком. Прохожие оглядывались на него с любопытством. Никитин сплюнул и пошел в противоположную сторону.

Что за черт его дернул так кричать на нее? Да, она что-то скрывала. Но это не значило, что она преступница. Может быть, у нее были личные причины хранить тайну.

А он повел себя как хам. Накричал на девушку, которая потеряла отца. Девушку, которая ему нравилась.

Никитин дошел до ближайшей пивной и зашел внутрь. Заведение было полупустым — несколько мужчин средних лет сидели за столиками, медленно потягивая пиво.

— Дайте поллитра, — сказал он буфетчику. — И стопку водки.

— Водки нет, — ответил тот. — Только пиво и самогон.

— Тогда самогон. Двойную порцию.

Буфетчик недоуменно взглянул на него, но налил в граненый стакан мутную жидкость.

Никитин выпил залпом. Самогон обжег горло, но он не поморщился. Заказал еще один.

— Может, закусить чем? — предложил буфетчик.

— Не надо.

Никитин сидел за столиком у окна и смотрел на улицу. Второй стакан самогона подействовал быстро — голова стала тяжелой, а мысли путаными.

Что он делал не так? Почему расследование буксовало? Шесть убийств, а он до сих пор не приблизился к разгадке. Более того, потерял доверие к верному помощнику из-за предательства в собственных рядах.

А теперь еще и поссорился с единственным человеком, который мог его понять.

— Еще один, — сказал он буфетчику.

— Может, хватит? — осторожно предложил тот. — Уже поздно.

— Сказано — еще один.

Третий стакан Никитин пил медленнее. Алкоголь притупил боль в ноге, но обострил душевную тоску. Он думал о Варваре, о ее слезах, о том, как она убегала.

Может быть, она в самом деле купила орден на барахолке? Может быть, она его где-то нашла или получила в подарок? Почему он сразу решил, что она лжет?

Потому что за последние недели он перестал кому-либо доверять. Слишком много предательств, слишком много лжи. Он начал подозревать всех подряд.

— Дружище, — позвал он буфетчика. — А у вас есть телефон?

— Есть, но только для своих.

— Я милиционер. — Никитин показал удостоверение. — Служебный разговор.

— Тогда другое дело. Проходите в подсобку.

Никитин попытался дозвониться до Варвары, но никто не отвечал. Наверное, не хотела с ним разговаривать. Он не мог ее винить.

Домой он добирался с трудом. Алкоголь действовал сильно, нога подкашивалась. Несколько раз он останавливался, держась за стены домов.

В своем кабинете он рухнул на диван, не раздеваясь. Голова кружилась, во рту был отвратительный вкус. Но хуже всего было чувство вины.

Он испортил отношения с единственным человеком, который мог стать ему близким. Из-за своих подозрений и неуверенности.

Завтра он обязательно найдет Варвару и попросит прощения. Объяснит, что был не прав. Может быть, она поймет и простит.

А пока нужно было выспаться и с утра вернуться к расследованию. Банда убийц не дремала, а он тратил время на водку и ссоры.

Засыпая, Никитин думал о том, что война научила его убивать врагов. Но не научила жить с людьми, которые были ему дороги.

Может быть, в этом и была его главная беда.

Утром Никитин проснулся с тяжелой головой и горьким вкусом во рту. Самогон дал о себе знать — болели виски, першило в горле. Он с трудом поднялся с дивана и умылся холодной водой.

В дверь постучали. Вошел сержант Морозов с документом.

— Товарищ следователь, — сказал он, — я только что из больницы, ваше поручение выполнено.

— Тебя никто не заметил?

— Никак нет. Я был в халате и шапочке фельдшера и лицо закрыл повязкой.

— Хорошо, докладывай!

— При осмотре одежды младшего лейтенанта Орлова в кармане брюк я нашел записку.

Никитин взял небольшой клочок бумаги. На нем неровным почерком было написано: «Предупредить дядю Юру, Бахметьева, 2».

— Записка была свернута и засунута глубоко, поэтому она не выпала во время санобработки, — пояснил сержант.

Никитин внимательно изучил почерк. Писал явно торопливо, нервно. Буквы неровные, с нажимом.

— Это почерк Орлова?

— Да, товарищ следователь. Сравнил с его рапортами.

— Понятно. Свободен.

Оставшись один, Никитин откинулся в кресле и закурил. Записка многое объясняла. Орлов связывался с каким-то «дядей Юрой», который жил на Бахметьева, 2. И делал это тайно, не сообщая начальству.

Но самое главное — Никитин вспомнил разговор, который произошел три дня назад. Он рассказывал Орлову о планах проверить всех демобилизованных офицеров из групп специального назначения. И заметил, как парень дернулся, как на мгновение изменился его взгляд.

Тогда Никитин подумал, что помощник просто нервничает из-за сложности предстоящей работы. Но теперь понимал — Орлов волновался по другой причине.

Он поднялся из кресла и начал ходить по кабинету. Картина становилась все яснее. «Дядя Юра»…

Никитина от волнения даже потом прошибло. Он распахнул настежь окно. Холодный, сырой воздух ворвался в кабинет.

«Никитин, это же катастрофа, — сказал он сам себе. — У тебя под носом работает крот, который о каждом твоем шаге докладывает в банду. Дяде Юре, например. Так, может, этот дядя и есть главарь, тот самый неуловимый убийца?»

Никитин сел на подоконник, открыл пачку «Беломорканала».

«Или Кочкин? Та еще темная лошадка. Что я о нем знаю? И надо же, как все складно получилось. У обоих вроде как алиби! Оба ранены! Правда, раны пустяковые, но все же! Зачем бандиты стреляли в своего информатора, рискуя завалить его первым выстрелом? Предположить, что противник настолько хитер, умен и настолько безупречно стреляет, что кто-то очень меткий умышленно причинил им легкие ранения, дабы отвести подозрения?»

Никитин даже хмыкнул от удовольствия, настолько все вдруг стало логически складываться.

«Значит, кто-то из них?» — подумал он и вдруг расхохотался, потом закашлялся, вскочил с подоконника и стал ходить по кабинету из угла в угол.

«Теперь мне остается только молить судьбу, чтобы предателем оказался только один. А не сразу двое».

Никитин взял телефонную трубку и набрал номер дежурного.

— Мне нужна машина. Срочно.

Через полчаса он уже ехал по адресу: Бахметьева, 2. Это была окраина города, где стояли старые деревянные дома и бараки. Район был не престижный, но тихий.

Дом номер два оказался одноэтажным деревянным строением с облупившейся краской. Во дворе росли старые липы, под которыми играли дети.

Никитин постучал в дверь. Никто не ответил. Он обошел дом — все окна были закрыты ставнями.

— Простите, — обратился он к соседке, которая развешивала белье, — а хозяев дома не видели?

— Кащеева? — переспросила женщина. — Да нет его уже два дня как. Уехал куда-то.

— А кто такой Кащеев?

— Юрий Петрович. Фронтовик он, инвалид. Тихий мужик, никого не трогает.

— Скажите, а где можно посмотреть домовую книгу?

— В жилконторе. Она на соседней улице.

Никитин поблагодарил женщину и отправился в жилконтору. Заведующая, полная женщина лет пятидесяти, охотно показала домовую книгу.

— Кащеев Юрий Петрович, — прочитала она, — тысяча восемьсот девяносто первого года рождения. Прописан с сорок пятого года.

— А сейчас он где?

— Не знаю. Два дня назад второпях заходил, сказал, что поехал в деревню. В какую деревню — не сказал.

Никитин записал все данные. Потом отправился в военкомат — нужно было узнать подробности о Юрии Кащееве.

Военком, подполковник Семенов, был рад помочь коллеге из милиции.

— Кащеев Юрий Петрович, — сказал он, перелистывая картотеку. — Участник Великой Отечественной с первого дня. Снайпер, служил в пехотном полку. Дважды орденоносец — орден Красной Звезды и орден Славы.

— Где воевал?

— Прошел всю войну. Ленинградский фронт, потом под Москвой, Курск, Белоруссия. Демобилизован в сорок пятом по тяжелому ранению.

— Какое ранение?

— Перебиты осколками ноги, едва ходит. Контузия. Почти полностью потерял слух. Обычная фронтовая биография. Кащеев уже год не появлялся в военкомате. Говорили, что здоровье совсем плохое.

Никитин поблагодарил подполковника и вышел на улицу. Картина становилась все более туманной в его понимании. Главарь банды — пожилой, больной, тугоухий ветеран? Как-то не очень складывается.

Но ведь Орлов не случайно стрелой помчался к «дяде Юре», когда узнал от Никитина о планах проверки всех демобилизованных военных. Орлову во что бы то ни стало надо было предупредить об этом Кащеева. Вот он и раскрыл старому снайперу детали секретной операции. И «дядя Юра» немедленно дал деру и залег на дно.

Никитин сел в машину и закурил. Кольцо вокруг Орлова действительно сжалось. В голове не укладывалось, что Орлов — предатель. Но факты…

Дай бог, чтобы Никитин ошибался насчет своего помощника.

Никитин завел машину и поехал обратно в город. Нужно было продолжать расследование, но теперь он не знал, кому можно доверять. Если Орлов или Кочкин были информаторами, то теперь надо сидеть в закрытой комнате день и ночь и вспоминать, вспоминать, вспоминать, что особо важного Никитин рассказал своим подчиненным и что могло стать известно противнику.

И еще — теперь нужно было быть осторожным. Теперь банда знала, что их раскрывают. И следующей мишенью мог стать он сам.

Кабинет замначальника УГРО УМ Москвы полковника Пинчука располагался на четвертом этаже здания Управления милиции Москвы. Просторная комната с высокими потолками, портретами руководителей на стенах и массивным дубовым столом была олицетворением власти и порядка. Сам полковник — мужчина лет пятидесяти с седыми висками и проницательными глазами — внимательно изучал рапорт о провале операции.

Никитин стоял перед столом, опираясь на трость. Левая нога ныла, но он держался прямо, по-военному.

— Садись, Аркадий Петрович, — сказал Пинчук, не отрывая глаз от документов. — Рассказывай, что произошло.

Никитин устроился на стуле и начал доклад:

— Операция по задержанию неизвестных преступников была проведена вчера с 21:00 до 24:00. В качестве приманки использовался бывший работник продуктовым складом Левин. Группа захвата состояла из трех человек — я, младший лейтенант Орлов и сержант Кочкин.

— Дальше.

— Около 22:30 к месту засады подошли двое или трое неизвестных в темной одежде. Один из них занял позицию недалеко от меня, другой прикрывал. При попытке задержания преступники оказали вооруженное сопротивление.

— Результат?

— Преступники скрылись. Орлов и Кочкин получили легкие ранения. Противник также понес потери — мы слышали стоны.

Пинчук отложил бумаги и внимательно посмотрел на Никитина.

— Аркадий, у меня такое ощущение, что ты что-то недоговариваешь.

— Товарищ полковник?

— Не притворяйся. Я тридцать лет в органах, умею читать между слов. Что ты скрываешь?

Никитин помолчал, подбирая слова.

— Есть основания полагать, что преступники знали о засаде заранее.

— Откуда такие выводы?

— Орлов слышал, как один из них сказал: «Они здесь», еще до начала стрельбы. Они были готовы к нападению.

Пинчук нахмурился:

— Утечка информации?

— Похоже на то.

— Кто мог знать о планах операции?

— Никто, кроме участников. Я специально никого не информировал, чтобы избежать утечки.

— Значит, один из участников?

Никитин кивнул.

— Это очень серьезное обвинение, — сказал полковник. — У тебя есть доказательства?

— Пока только косвенные. Но логика простая — знали о засаде только трое: я, Орлов и Кочкин. Я себя исключаю. Остаются двое.

— Расскажите про них подробнее.

— Орлов — мой помощник уже полгода. Молодой, исполнительный, но иногда нервничает. Недавно я заметил, что он волнуется, когда речь заходит о проверке демобилизованных военных.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, скрывает что-то личное. У него есть дядя-фронтовик, снайпер.

— Понятно. А Кочкин?

— Сержант, опытный оперативник. Работает в отделении уже пять лет. Хорошие характеристики, но… вчера он получил очень легкое ранение. Пуля прошла по касательной.

— Вы думаете, он мог специально подставиться под пулю, чтобы отвести подозрения?

— Возможно. Хороший способ создать алиби.

Пинчук встал и подошел к окну.

— Аркадий, ты понимаешь, что обвиняешь коллег в предательстве? Это не игрушки.

— Понимаю, товарищ полковник. Но факты говорят сами за себя.

— Хорошо. Что предлагаешь?

— Нужно проверить обоих. Незаметно, без огласки. Может быть, удастся найти связи с преступниками.

— А если не найдем?

— Тогда буду искать другие источники утечки.

Пинчук вернулся к столу и сел в кресло.

— Знаешь, что меня больше всего беспокоит? — сказал он. — Не то, что у нас есть предатель. А то, что банда действует слишком профессионально.

— Что вы имеете в виду?

— Шесть убийств, ни одной зацепки. Засада сорвана, потому что они знали о ней заранее. Это не обычные преступники, Аркадий.

— Я тоже так думаю. Скорее всего, бывшие военные.

— Не просто бывшие. Специально подготовленные. Возможно, из органов госбезопасности.

Никитин удивленно посмотрел на полковника.

— Из органов?

— А почему бы и нет? Кто еще умеет так работать? Кто еще может иметь информаторов в милиции?

— Но зачем им убивать спекулянтов?

— Может быть, это не главная цель. Может быть, спекулянты — только прикрытие для чего-то более серьезного.

— Для чего?

— Не знаю. Но нужно расширить расследование. Проверить не только убийства, но и другие преступления, которые могут быть связаны с этой бандой.

Пинчук что-то записывал в перекидном календаре.

— Первое — проверяем Орлова и Кочкина. Тихо, без шума. Второе — изучаем все нераскрытые дела за последние годы. Ищем похожий почерк. Третье — связываемся с органами госбезопасности. Может быть, они что-то знают.

— А если они откажутся сотрудничать?

— Тогда будем работать сами. Но осторожно. Очень осторожно.

— Товарищ полковник, — сказал Никитин, — есть еще одна проблема. Если предатель — Орлов или Кочкин, то они знают о наших планах. Любая операция будет сорвана.

— Поэтому никаких операций пока не будет. Только тихое расследование. И информацию никому не даем.

— Даже начальству?

— Особенно начальству. Пока не выясним, кто именно нам мешает.

Пинчук встал, давая понять, что разговор окончен.

— Аркадий, ты переходишь под мое непосредственное руководство. Отчитываешься только мне. Никаких письменных докладов, только устные. И будь крайне осторожен.

— Понял.

— Еще одно. Возможно, следующей мишенью будешь ты. Прими меры безопасности.

— Какие именно?

— Не ходи один в темное время суток. Меняй маршруты. Проверяй, не следят ли. И всегда имей при себе оружие.

Никитин кивнул. Он и так чувствовал, что находится под наблюдением.

— Товарищ полковник, а что делать с Орловым и Кочкиным? Они ждут дальнейших указаний.

— Орлову дай отпуск на лечение. Пусть отдыхает дома. Кочкина переведи на другое дело — пусть занимается мелкими кражами. А ты работай пока сам.

— Один против целой банды?

— Не один. Я дам двух проверенных людей из другого отдела. Они будут знать только то, что необходимо для выполнения конкретных заданий.

Никитин поднялся, опираясь на трость.

— Есть еще вопросы? — спросил Пинчук.

— Нет, товарищ полковник. Все ясно.

— Тогда иди. И помни: никому ни слова о нашем разговоре.

Выходя из кабинета, Никитин чувствовал себя странно. С одной стороны, он получил поддержку руководства. С другой — понимал, что теперь играет в очень опасную игру.

Банда знала о его действиях, в милиции был предатель, а он остался практически один. Но отступать было нельзя. Слишком много людей уже погибло.

Нужно было найти предателя и выйти на след главарей банды. Любой ценой.

Вечером того же дня Никитин позвонил Орлову и Кочкину и предложил встретиться в ресторане «Прага». Поводом стало то, что все остались живы после перестрелки.

— Нужно отметить, что выжили, — сказал он по телефону Орлову. — Это главное. А то, что операция не удалась, — дело поправимое.

— Аркадий Петрович, может, не стоит? — неуверенно ответил младший лейтенант. — Рука еще болит.

— Тем более нужно. Боевое ранение нужно обмыть по-человечески, а то плохо заживет. Жду вас в семь вечера.

Орлов согласился, хотя в голосе слышалось нежелание.

Кочкин отозвался охотнее:

— Хорошая идея, товарищ следователь. После вчерашнего нужно снять напряжение.

Ресторан «Прага» на Арбате был одним из лучших в Москве. Никитин специально выбрал это место — в роскошной обстановке люди теряют головы от восторга и быстрее напиваются от переизбытка эмоций. А потом, конечно, становятся откровенными. А главное — здесь подавали хорошую водку и закуски.

Он пришел первым, заказал столик в тихом углу и стал ждать. В голове прокручивал план разговора. Нужно было осторожно, не вызывая подозрений, выяснить, кто из двоих мог предать операцию.

Орлов появился ровно в семь. Выглядел бледным, левая рука была на перевязи. Сел напротив Никитина и неловко поправил повязку.

— Как дела? — спросил Никитин.

— Нормально. Врач сказал, что через неделю снимут швы.

— Болит?

— Терпимо. Главное, что кость не задета.

Через несколько минут подошел Кочкин. Двигался осторожно, время от времени машинально притрагиваясь к левому плечу.

— Простите за опоздание, — сказал он, усаживаясь за стол. — Долго ждал автобуса.

— Ничего страшного. Как самочувствие?

— Да ерунда. Царапина. Хуже было на фронте.

Никитин заказал бутылку водки и разнообразные закуски. Когда официант принес заказ, он разлил водку по рюмкам.

— За то, что живы, — сказал он, поднимая рюмку.

— За то, что живы, — повторили Орлов и Кочкин.

Выпили молча. Никитин внимательно наблюдал за их лицами. Орлов морщился от алкоголя, Кочкин пил спокойно, привычно.

— Знаете, что меня больше всего поразило вчера? — начал Никитин, закусывая селедкой. — Как они быстро нас обнаружили.

— Да, странно, — согласился Кочкин. — Мы же тихо сидели, не шумели.

— Может, случайно заметили? — предположил Орлов.

— Не думаю. Слишком уж готовыми они были. Будто знали, что мы там.

Никитин разлил еще по рюмке. Орлов выпил неохотно, Кочкин — с удовольствием.

— Виктор, — обратился Никитин к Орлову, — ты же слышал, что один из них сказал: «Они здесь». Как по-твоему, откуда они могли знать?

Орлов покраснел, взял рюмку и долго крутил ее в руках.

— Не знаю, Аркадий Петрович. Может, почувствовали что-то.

— Что именно?

— Ну… может, заметили наши следы? Или услышали, как мы разговаривали?

— Мы же шептали.

— Да, но… — Орлов запнулся. — Может, у них хороший слух?

— Иван, — повернулся Никитин к Кочкину, — что думаешь?

— Думаю, что они профессионалы, — ответил сержант. — Может, специально проверили местность перед операцией. Нашли наши позиции и подготовились.

— Когда успели? Мы же пришли раньше их.

— А кто знает? Может, они там давно крутятся. Изучают местность, планируют налет.

Никитин кивнул и снова разлил водку. Орлов уже был заметно пьян — щеки покраснели, глаза блестели. Кочкин держался лучше, но тоже расслабился.

— Знаете, что мне приснилось сегодня? — сказал Никитин. — Будто я узнал, кто предупредил бандитов. И знаете что? Это был кто-то из нас.

Орлов вздрогнул, Кочкин внимательно посмотрел на следователя.

— Что вы имеете в виду? — спросил сержант.

— Да так, фантазии. Но ведь логично, правда? Кто еще мог знать о засаде?

— Аркадий Петрович, — сказал Орлов тихо, — вы же не думаете, что кто-то из нас…

— Не думаю, конечно. Но факты упрямая вещь. Знали о засаде только трое — мы с вами. Больше никого не посвящали.

— Может, за нами следили? — предположил Кочкин. — Видели, как готовились?

— Возможно. — Никитин пристально посмотрел на него. — Иван, а ты никому не рассказывал о наших планах? Жене, друзьям?

— Конечно нет! — возмутился Кочкин. — Я не первый день в милиции.

— А ты, Виктор?

Орлов покраснел еще сильнее.

— Я… я никому не говорил, — пробормотал он.

— Уверен?

— Да, уверен!

Но в голосе звучала неуверенность. Никитин это заметил.

— Виктор, — сказал он мягко, — если есть что-то, что тебя беспокоит, лучше рассказать. Мы же свои.

— Нет, ничего нет, — быстро ответил Орлов. — Просто нервничаю после этой засады.

— Понимаю. Первый бой — это всегда стресс.

— Да, наверное…

Никитин разлил остатки водки. Орлов был уже совсем пьян, еле держался на стуле. Кочкин пил много, но крепко.

— Знаете, что меня еще удивило? — продолжил Никитин. — Как точно они стреляли. Особенно тот, что ранил Виктора.

— Почему именно меня? — спросил Орлов.

— Да потому, что попал точно в руку. Не в грудь, не в голову — в руку. Как будто специально хотел ранить, а не убить.

— Может, случайно?

— Может. А может, знал, что стреляет в своего человека, и не хотел убивать?

Орлов побледнел.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего конкретного. Просто размышляю вслух.

— Аркадий Петрович, — вмешался Кочкин, — по-моему, вы слишком много думаете. Бывает, что операции не удаются. Не надо искать заговоры там, где их нет.

— Возможно, ты прав. — Никитин посмотрел на него. — Но скажи честно, тебя не удивило, что тебя ранили так легко? Пуля прошла по касательной, даже кость не задела.

— Мне повезло, — ответил Кочкин. — Это плохо?

— Нет, конечно. Просто подозрительно везучий ты, Иван.

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего. Выпьем за твою удачу.

Они допили остатки алкоголя. Орлов уже с трудом сидел прямо, Кочкин хмурился, но держался.

— Ладно, хватит мрачных мыслей, — сказал Никитин. — Поехали по домам. Завтра новый день.

Они расплатились и вышли из ресторана. На улице было холодно, моросил дождь. Орлов шатался, Кочкин поддерживал его.

— Иван, отвези Виктора домой, — попросил Никитин. — У него рука болит, да еще и пьяный.

— Конечно, Аркадий Петрович.

— А завтра увидимся в отделении. Будем планировать дальнейшие действия.

Они попрощались, и Никитин остался один. Шел по темным улицам, обдумывая вечер. Ни один из них не признался в предательстве, но оба вели себя странно.

Орлов явно что-то скрывал — нервничал, краснел, избегал прямых ответов. Кочкин держался увереннее, но его спокойствие тоже могло быть маской.

Нужно было копать глубже. Проверить их связи, финансы, прошлое. Кто-то из них обязательно оставил следы.

А пока — нужно было быть осторожным. Если предатель среди них, то он уже знает о подозрениях. И может предпринять ответные меры.

Никитин шел по ночной Москве, пошатываясь и опираясь на трость. Водка ударила в голову сильнее, чем он ожидал. Улицы были пустынны, только изредка проезжали поздние трамваи, бросая желтые полосы света на мокрый асфальт.

Что он, собственно, сегодня выяснил? Что Орлов нервничает, а Кочкин слишком спокоен? Это не доказательства, а детские подозрения. Хороший следователь не должен строить теории на пьяных догадках.

Но главное — если кто-то из них действительно предатель, то теперь он знает о подозрениях. Никитин слишком прямолинейно намекал на свои сомнения. Профессиональный информатор сразу поймет, что его раскусили.

И что тогда? Предатель исчезнет, затаится, перестанет передавать информацию банде? Или наоборот — решит устранить опасность? Убить того, кто слишком близко подобрался к истине?

Никитин остановился под фонарем и достал папиросы. Руки дрожали — не от холода, а от нервов. Он понимал, что совершил ошибку. Вместо осторожной проверки устроил пьяную провокацию.

Теперь его жизнь была в опасности. Если предатель есть, он обязательно доложит банде о подозрениях следователя. А банда уже показала, что не церемонится с теми, кто ей мешает.

Никитин затянулся папиросой и посмотрел вокруг. Пустая улица, темные окна домов, редкие прохожие. Идеальное место для покушения. Он ускорил шаг, насколько позволяла больная нога.

Голова кружилась от алкоголя, мысли путались. Он думал о банде, об убийствах, о предательстве. Но больше всего — о своем одиночестве. После смерти невесты он так и не нашел близкого человека. Жил работой, службой, долгом. А теперь даже коллегам не мог доверять.

Никитин свернул на знакомую улицу и вдруг остановился. Перед ним стоял дом, где жила Варвара. Второй этаж, окно с желтым светом. Она не спала.

Он долго стоял, глядя на освещенное окно. Вспоминал их последнюю встречу, свои грубые слова, ее слезы. Как он мог так поступить? Накричать на девушку, которая потеряла отца и пыталась помочь следствию?

Не отдавая себе отчета в действиях, Никитин зашел в подъезд. Медленно поднялся на второй этаж, останавливаясь через каждые несколько ступенек. Нога болела, дыхание сбивалось, но он упрямо шел вверх.

У двери он замер. Что он скажет? Как объяснит свой поздний визит? Варвара наверняка еще злится на него за вчерашнюю ссору.

Но отступать было поздно. Никитин нажал на звонок.

Послышались шаги, потом голос:

— Кто там?

— Это я, Варя. Аркадий.

Пауза. Потом щелкнул замок и дверь приоткрылась. Варвара стояла в домашнем халате синего цвета с мелким цветочным рисунком, с удивлением глядя на него.

— Аркадий Петрович? Что случилось?

— Простите, что поздно. Можно войти?

Она заметила, что он нетвердо стоит на ногах, и лицо ее выражало беспокойство.

— Конечно, проходите.

Никитин вошел в знакомую уютную комнату. Несмотря на позднее время, здесь было тепло и светло. У окна стоял письменный стол красного дерева с аккуратно разложенными бумагами и старинной чернильницей. Книжные полки от пола до потолка занимали всю стену — тома классиков, справочники, детские книги в ярких обложках.

На круглом столике возле дивана стоял самовар — старинный, начищенный до блеска, а рядом с ним — тонкие стеклянные стаканы в металлических подстаканниках. Диван был накрыт пледом в клетку, а на нем лежала наполовину связанная детская кофточка с воткнутыми спицами.

Варвара закрыла дверь и внимательно посмотрела на него.

— Вы пьяны, — сказала она без осуждения.

— Немного. Отмечали с коллегами… неудачную операцию.

— Садитесь. Я заварю кофе.

— Не надо, Варя. Я пришел извиниться за вчерашнее. Вел себя как хам.

— Забудьте. Сейчас не время для этого.

Она помогла ему снять пальто и повесила его на деревянную вешалку у двери. Никитин прошел в комнату и сел в мягкое кресло с вышитыми подлокотниками. На стене висели фотографии — семейные портреты, виды старой Москвы, а также детские рисунки, видимо, подарки маленьких читателей библиотеки.

— Варя, — сказал он тихо, — я не знаю, кому доверять. Кругом враги и предатели. А я кричу на единственного человека, который мне помогает.

— Не говорите глупости. Вы просто устали.

— Устал… — Он закрыл глаза. — Знаете, что самое страшное? Я начинаю подозревать всех подряд. Коллег, начальство, даже вас.

— Меня? — Варвара присела на край дивана. — За что?

— За орден в сумочке. За ложь про Элеонору. За то, что слишком настойчиво пытались направить мои подозрения на нее.

Варвара резко встала и отвернулась.

— Аркадий Петрович, давайте не будем об этом.

— Но Варя…

— Нет, — она подняла руку. — Некоторые вещи слишком личные. Я сделаю вам кофе.

Она быстро вышла из комнаты, и Никитин услышал, как она хлопочет на кухне — звякают чашки, шумит вода. Он посмотрел на ее сумочку, которая лежала на комоде рядом с зеркалом в серебряной раме.

Никитин быстро встал и подошел к комоду. Сумочка была не заперта. Никитин осторожно открыл ее и нашарил орден среди обычных женских вещей — пудреницы, расчески, платочков.

Орден Красной Звезды. Никитин перевернул его и внимательно посмотрел на обратную сторону. Там были выбиты цифры: № 2110199. Его феноменальная память мгновенно запомнила номер. Он быстро положил орден обратно и вернулся в кресло.

— Кофе почти готов, — раздался голос Варвары с кухни.

— Спасибо, — отозвался он.

Варвара вернулась с подносом, на котором стояли две чашки с кофе и блюдце с сахаром.

— Что с вами происходит? Вы же не пьете обычно.

— Сегодня было тяжело. Думал, что смогу вычислить предателя среди своих людей. Но только все запутал.

— Предателя?

— Кто-то в милиции работает на банду. Передает информацию, срывает операции. Из-за этого мы едва не погибли.

— И вы не знаете, кто это?

— Подозреваю двоих. Но доказательств нет. А теперь, после сегодняшнего вечера, они поняли, что я их подозреваю.

Варвара взяла его за руку.

— Может, стоит обратиться к вышестоящему начальству?

— Уже обратился. Но кому еще можно доверять? Вдруг и там есть предатели?

— Тогда что делать?

— Не знаю. Впервые за всю службу — не знаю.

Никитин почувствовал, как глаза закрываются. Алкоголь и усталость делали свое дело.

— Варя, — пробормотал он, — можно я немного отдохну? Домой идти страшно. Вдруг там меня ждут.

— Конечно. Ложитесь на диван.

Она помогла ему снять ботинки и пиджак, принесла из бельевого шкафа подушку в белой наволочке и теплый плед. Никитин лег на диван, чувствуя под щекой мягкую ткань и вдыхая легкий аромат лаванды.

— Спасибо, — прошептал он.

— Отдыхайте. Утром все будет яснее.

Варвара выключила верхний свет, оставив только маленькую лампу на столе. Никитин лежал в полутьме, слушая тихие звуки — шуршание бумаги, негромкие шаги.

— Варя, — позвал он.

— Да?

— А вы меня простили?

— Давно простила. Спите.

Он закрыл глаза и почувствовал, как напряжение постепенно уходит. Здесь, в этой теплой комнате, рядом с этой доброй девушкой, он наконец мог расслабиться.

Но перед сном в голове крутились цифры: № 2110199. Завтра он обязательно проверит, кому принадлежал этот орден. И тогда, возможно, узнает правду о Варваре.

А пока он просто усталый человек, который нашел приют в доме загадочной девушки.

Никитин проснулся рано утром на диване в квартире Варвары. Голова гудела от вчерашнего алкоголя, во рту было сухо. Он осторожно поднялся, стараясь не шуметь.

На столе лежала записка: «Ушла на работу рано. Кофе в турке на плите, только подогрейте. Варя».

Никитин умылся холодной водой, выпил кофе и отправился в отделение. По дороге он обдумывал номер ордена, который запомнил: № 2110199. Нужно было проверить, кому он принадлежал.

В отделении его уже ждал посетитель — маленький, худенький мужчина лет пятидесяти с залысиной и нервно дергающимся глазом. Он сидел на скамейке в коридоре, крутил в руках кепку и явно волновался.

— Вы товарищ Никитин? — спросил он, когда следователь проходил мимо.

— Да. А вы кто?

— Сидоренков Семен Иванович. Я к вам по делу об убийстве Краснова. Мы с женой давали показания…

— Проходите в кабинет.

Никитин вспомнил этого человека. Сидоренков с женой жили в соседней квартире и показали, что слышали выстрел в ночь убийства.

— Садитесь. Что случилось?

— Видите ли, товарищ следователь, — начал Сидоренков, нервно теребя кепку, — я тогда не всю правду сказал. Побоялся.

— Чего побоялись?

— Жены. Она у меня строгая, курить запрещает. Врачи тоже запрещают — говорят, сердце слабое. А я иногда тайком покуриваю.

— И что?

— В ту ночь, когда Краснова убили, я встал покурить. Мы с женой проснулись от первого выстрела. Она сказала: «Наверное, что-то упало», — и снова заснула. А я заволновался, не мог уснуть.

— Дальше.

— Я потихоньку встал, чтобы жену не разбудить, и пошел на балкон курить. Хотел успокоиться. И вот тогда услышал второй выстрел.

Никитин поднял голову от блокнота.

— Второй выстрел?

— Да! Более отчетливый, чем первый. Как будто он раздался с улицы, откуда-то от противоположного угла нашего дома.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Первый выстрел был глухой, как из квартиры. А второй — резкий, звонкий. Я даже вздрогнул.

— Сколько времени прошло между выстрелами?

— Минут пять, не больше. Я только-только закурил.

— И почему вы не сказали об этом сразу?

Сидоренков покраснел.

— Да как я мог при жене сказать, что курил на балконе? Она бы мне такую взбучку устроила! Вот и соврал, что выстрел был только один.

— А сейчас почему решили рассказать?

— Да совесть замучила. Думаю — а вдруг это важно? Вдруг второй выстрел поможет найти убийц?

Никитин записал показания и задумался. Два выстрела в разное время и из разных мест. Это меняло дело.

— Семен Иванович, опишите, с какой стороны раздался второй выстрел.

— Со стороны торца дома. Как будто кто-то стрелял из-за угла.

— Вы никого не видели?

— Нет, темно было. Только звук слышал.

— Хорошо. Распишитесь в протоколе.

Когда Сидоренков ушел, Никитин долго размышлял над новой информацией. Первым выстрелом был убит Краснов. Для чего и кем был произведен второй выстрел?

Может, убийца убрал случайного свидетеля? Или… сообщника?

Никитин встал и начал ходить по кабинету. А что, если банда избавилась от кого-то из своих людей? Кого-то, кто знал слишком много или стал опасен?

Нужно было проверить, не было ли в ту ночь чего-то странного в районе дома Краснова. Возможно, второй выстрел был не менее важен, чем первый.

Возможно, банда оставила след, сама того не подозревая.

Выходя из отделения, Никитин невольно вспомнил прошлую ночь. Как он, пьяный и растерянный, явился к Варваре среди ночи. Как она встретила его без упреков, помогла, уложила спать. А он в благодарность тайком рылся в ее сумочке, как обычный вор.

Щеки горели от стыда. Что с ним происходило? Когда он превратился в подозрительного параноика, который не доверяет даже тем, кто ему помогает?

Но дело было не только в стыде. Вспоминая вчерашний вечер, Никитин чувствовал что-то еще — теплое, незнакомое чувство. Как Варвара заботливо помогла ему снять пальто, как укрыла пледом, как говорила тихим, успокаивающим голосом. Давно никто не проявлял к нему такой заботы.

После смерти невесты он словно заморозил свое сердце. Жил только работой, долгом, местью за погибших товарищей. Не позволял себе думать о личном счастье, о тепле человеческих отношений.

А теперь, в тридцать семь лет, он вдруг почувствовал, что одинок. Что хочется прийти домой не в пустой казенный кабинет, а туда, где его ждут. Где горит лампа, пахнет кофе и домашней выпечкой, где можно просто быть человеком, а не следователем.

Варвара была именно такой женщиной — домашней, заботливой, понимающей. Рядом с ней он почувствовал себя не героем войны и не грозой преступников, а просто усталым мужчиной, которому нужны покой и забота.

Но тут же в голове всплыли сомнения. Орден в ее сумочке. Ложь про Элеонору. Слишком настойчивые попытки направить его подозрения в определенную сторону.

Никитин остановился посреди улицы. Неужели он дошел до такой степени подозрительности, что видит заговор даже в искренних чувствах? Неужели война и служба так его изуродовали?

— Эх, Аркадий, — пробормотал он себе под нос, — совсем с катушек съехал.

Но проверить номер ордена все равно нужно. Не из подозрений, а просто чтобы знать правду. Если орден принадлежал ее молодому человеку, то никаких вопросов не будет. А если нет…

Тогда придется делать выбор между чувствами и долгом. И Никитин не был уверен, что сделает правильный выбор.

Он ускорил шаг. Работа — вот что поможет отвлечься от мучительных размышлений. Выстрел в упор, голый труп в квартире, второй выстрел — это реальные зацепки, которые могут привести к банде.

А личные переживания подождут. Как говорили на фронте, сначала война, потом любовь.

Хотя иногда любовь приходила и во время войны. И тогда воевать становилось еще тяжелее, потому что было за что умирать и ради чего жить.

Подполковник Семенов, с которым он уже встречался по делу Кащеева, принял его в своем кабинете. Пожилой военком выглядел усталым — на столе лежали стопки документов, а пепельница была полна окурков.

— Что привело вас снова, Аркадий Петрович? — спросил он, откладывая бумаги.

— Нужна помощь. Требуется узнать, кому был вручен орден Красной Звезды с номером 2110199.

— Орден Красной Звезды? — Семенов нахмурился. — Это сложно. Таких орденов выдано больше миллиона.

— Но же есть наградные листы, учет?

— Есть, конечно. Но они хранятся в центральном архиве наградного отдела. Не здесь.

— Можете запросить?

Семенов задумался, покрутил в руках карандаш.

— Могу, но это дело хлопотное. Сначала нужно написать официальный запрос, обосновать необходимость. Потом запрос пойдет по инстанциям — сначала в городской военкомат, потом в архив. Там его будут рассматривать, проверять полномочия.

— Сколько времени это займет?

— Месяц, а то и больше. Может, даже два месяца. Архивы большие, сотрудников мало. Да и проверки всякие.

— Так долго! — расстроился Никитин.

— А вы как думали? Это государственные награды, секретная информация. Просто так ее не выдают.

— Но дело срочное. Идет расследование убийств.

— Тогда подавайте официальный запрос через прокуратуру. Может, по особому каналу быстрее пойдет.

Никитин кивнул, хотя понимал, что ни за что не подаст официальный запрос. Тотчас посыплются встречные вопросы: почему именно этот номер? А где Никитин этот номер видел? А откуда орден у гражданки Красновой Варвары… и понеслась! Да и времени у него нет — банда действовала активно, и каждый день промедления мог стоить новых жизней.

— Василий Петрович, — сказал он, — а неофициально никак нельзя? У вас же есть связи в наградном отделе?

— Связи есть, — осторожно ответил военком. — Но за такую просьбу могут и по шапке дать. Наградные дела — это святое.

— Понимаю. Но может, просто навести справки? Узнать хотя бы примерные данные?

Семенов помолчал, барабаня пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробую через старого приятеля. Он в архиве работает. Но не обещаю ничего. И если что — мы с вами не договаривались.

— Конечно. Когда можете узнать?

— Дней через десять. Может, быстрее, если повезет.

— Спасибо, Василий Петрович. Очень выручите.

— Да не за что. Служба есть служба.

Никитин записал номер ордена на листочке и передал военкому.

— Вот номер. И еще — если можно, узнайте не только фамилию награжденного, но и обстоятельства награждения. За что дали орден, в каком году, в каком подразделении служил.

— Постараюсь. Но это уже совсем сложно. Такие подробности могут и не дать.

— Понимаю. Что получится, то получится.

Выходя из военкомата, Никитин чувствовал себя неуютно. Десять дней ожидания — это очень долго. За это время могло произойти что угодно. Но другого выхода не было. Никитин мог только ждать и надеяться, что военком сдержит слово и поможет раскрыть тайну ордена из сумочки Варвары.

Никитин решил проведать Семена Марковича Левина, который так храбро согласился стать приманкой для банды. После той ночной перестрелки бывший завскладом исчез из его поля зрения, а между тем именно он подвергся наибольшему риску.

Дача Левина встретила Никитина тишиной. Он постучал в дверь, но ответа не последовало. Попробовал еще раз — громче.

— Кто там? — послышался слабый голос.

— Никитин. Следователь.

— Аркадий Петрович? Заходите, дверь не заперта.

Никитин вошел в домик и увидел Левина лежащим на диване. Он был бледен, лицо покрыто потом, левая рука забинтована.

— Что случилось, Семен Маркович?

— Да рука воспалилась, — простонал Левин. — Осколки от стекла, видимо, не все вытащили. Жар поднялся.

Никитин подошел ближе. Повязка на руке была красной от просочившейся крови. Одновременно он украдкой оглядел кухню, где произошло покушение. В окне зияла дыра от пули, заклеенная газетой.

— Врача вызывали?

— Да какой врач на дачах? Сам перевязываю, йодом мажу.

— Это не дело. Нужно в больницу.

— Обойдется. Не впервой. — Левин слабо улыбнулся. — Старые раны тоже дают знать. Как погода меняется, так все болит.

— Фронтовые раны?

— Ага. — Левин неохотно кивнул. — Но об этом не люблю вспоминать.

— Где воевали?

— В разных местах. — Левин отвернулся к стене. — Дело давнее, неприятное.

— Почему неприятное?

— Потому что позор свой помню. В штрафбат попал, Аркадий Петрович. За растрату.

Никитин сел на табуретку рядом с диваном, но взгляд его был прикован к кухне. Мысленно он проводил прямую линию от дыры в окне к столу, где обычно готовил Левин. Расстояние — метров пять, не больше. Для опытного стрелка — легкая мишень.

— Расскажите, если не трудно.

— Да что рассказывать? — Левин тяжело вздохнул. — Глупый был. Вещевой снабженец, форму солдатскую на сторону продавал. Думал, никто не заметит.

— Заметили?

— Еще как. Трибунал, приговор. Могли и расстрелять, но войну учли. В штрафбат отправили — искупать вину кровью.

— Где воевали в штрафбате?

— Под Харьковом. Потом в восточной Белоруссии. Тяжело было, Аркадий Петрович. Очень тяжело.

Никитин кивал, слушая, но одновременно изучал обстановку. Стол стоял точно напротив окна. Если бы стрелок хотел убить Левина, то легко мог это сделать. Но выстрел был предупреждающим — в окно, а не в человека.

— Но вину искупили?

— Полностью. Но радости особой не было. Товарищи погибли, а я остался.

— Семья у вас есть?

— Была невеста. — Левин посмотрел на тумбочку, где стояла фотография в рамке. — Сонечка. Это фото я всю войну носил у сердца.

— Можно взглянуть?

— Конечно.

Никитин взял фотографию. Молодая девушка с темными волосами и большими глазами смотрела на него с довоенной беззаботностью. На обратной стороне была надпись: «Дорогому Семочке Левину от Сонечки Альтерман».

— Красивая девушка, — сказал Никитин, возвращая фотографию на место.

— Была, — грустно ответил Левин. — Из Минска. Еще до войны там познакомились.

— Что с ней случилось?

— Не знаю. Я еще из госпиталя сделал запрос. Потом еще дважды после войны. Безрезультатно.

— Адрес помните?

— Помню. Улица Комсомольская, дом семнадцать. Но дома того нет уже — разбомбили.

— А соседи?

— Находил кое-кого. Говорили, что Сонечку вместе с другими евреями увезли. Кто говорил — в концлагерь, кто — в Германию на работы. Но точно никто не знал.

— Может, выжила?

— Может. Надеюсь. Но следов никаких. Как в воду канула.

Никитин снова посмотрел на дыру в окне. Стрелок стоял где-то в кустах, метрах в двадцати от дома. Хорошая позиция для снайпера.

— Семен Маркович, а тот выстрел — вы точно помните, в какое время он прозвучал?

— Между одиннадцатью и полуночью. Я как раз картошку жарил, стоял у плиты.

— И пуля попала в ладонь?

— Да, слава богу. Если б сантиметров на пять левее — в аккурат пробила бы мне лоб. Я как раз рукой волосы приглаживал, чуб у меня непослушный.

Никитин кивнул.

— А второй выстрел слышали? — неожиданно спросил Никитин.

— Какой второй? — удивился Левин.

— Сосед говорил, что было два выстрела.

— Не помню. Может, и был, но я после первого так перепугался, что только о том и думал, как бы унести ноги.

Никитин поднялся с табуретки. Никакого второго выстрела не было. Про второй выстрел он спросил по привычке, нарочно усложняя показания и вынуждая собеседника оправдываться, путаться и ломать заготовленную легенду. Ну, это только в том случае, если собеседник изначально говорил неправду. А пока у Никитина не было никаких оснований не верить Левину.

— Ладно, — махнул рукой Никитин. — Может, я чего-то не понял и никакого второго выстрела академик не слышал… Семен Маркович, а сейчас поедем в больницу. Нужно руку показать врачу.

— Да ладно, Аркадий Петрович…

— Не спорьте. Заражение крови — дело серьезное.

Левин не стал возражать. Никитин помог ему одеться и довез до районной больницы. Врач осмотрел рану, покачал головой и оставил пациента на несколько дней.

— Хорошо, что привезли, — сказал он Никитину. — Еще день-два, и было бы поздно.

Выйдя из больницы, Никитин не спеша пошел вдоль трамвайных путей к остановке. Он пытался найти ответ на вопрос, почему банда выбрала в числе прочих этого Левина? Мелкий, практически безобидный торгаш, который сам же и признался в своих грехах. По его даче и не скажешь, что много денег заколачивает. Это не тот уровень, как у Краснова.

Может быть, дело было не в масштабах торговли, а в чем-то другом? В прошлом Левина, в его связях?

Или в том, что он знал что-то важное, сам того не понимая?

Нужно было копать глубже. Изучить биографию Левина, его службу в штрафбате. Может быть, там скрывался ключ к разгадке.

Никитин уже подходил к остановке, когда сзади послышались торопливые шаги. Он обернулся и увидел врача из больницы, который принимал Левина.

— Товарищ следователь! — позвал тот. — Подождите!

Никитин остановился. Врач подбежал, запыхавшись.

— Что случилось?

— Нужно с вами поговорить. — Врач огляделся по сторонам и понизил голос: — Только не здесь. Пойдемте в сторону.

Они отошли от остановки к небольшому скверику. Врач достал папиросы, закурил дрожащими руками.

— Слушаю вас, — сказал Никитин.

— Вчера вечером, — начал врач шепотом, — ко мне в процедурную зашла женщина. Молодая, в белом халате, косынке и марлевой повязке на лице.

— В повязке?

— Да, она закрывала нос и рот. Женщина покашливала и сказала, что простужена, поэтому и повязка.

— Дальше.

— Представилась Ингой Штольц, сказала, что она представитель Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР.

— Что ей было нужно?

— Говорила, что у них плановый обход больниц района. Ищут нуждающихся в уходе раненых ветеранов и граждан, которым трудно себя обслужить.

— Каких именно?

— Имеющих ранения глаз, опорно-двигательного аппарата, ног, рук. Таким больным Союз выделит сиделку бесплатно.

— И что вы ответили?

— Сказал, что таких больных в данный момент в больнице нет. Женщина поблагодарила и ушла.

— В чем же дело? — не понял Никитин.

— А дело в том, что это очень странно! — врач затянулся папиросой. — О приходе комиссий из подобных организаций всех врачей уведомляют заранее, за неделю минимум.

— Зачем?

— Как зачем? Наводят порядок, встречают как положено, в полном составе. Главврач речь держит, показывают лучшие палаты. А тут — под вечер приходит одинокая женщина.

— И что вас насторожило?

— Все насторожило! Время, отсутствие предупреждения, то, что она одна была. Да и документов никаких не показала.

Никитин нахмурился:

— А мне это зачем рассказываете?

— Как же! — Врач посмотрел на него удивленно. — Она же наверняка интересовалась вашим Левиным! У него ведь ранена именно рука, и ему очень трудно одеваться, обслуживать себя. Что-то здесь не то.

— Она спрашивала конкретно про Левина?

— Нет, общие вопросы задавала. Но… — Врач замялся. — Но когда я сказал, что таких больных нет, она как-то странно посмотрела. Будто не поверила.

— Опишите ее внешность.

— Среднего роста, стройная. Волосы под косынкой, но вроде темные. Глаза… — врач задумался. — Глаза серые, что ли. Или голубые. Точно не помню.

— Возраст?

— Лет тридцать. Может, чуть старше.

— Голос?

— Обычный женский голос. Негромкий, вежливый. Говорила грамотно, образованно.

— Акцент был?

— Не заметил. Хотя… — Врач снова затянулся. — Хотя что-то необычное в речи было. Не могу сказать, что именно. Ну… она тянула звуки, как актриса. Манерная такая вся…

— Во что одета?

— В белый халат, как я уже говорил. Под халатом темное платье. Туфли на невысоком каблуке. Сумочка небольшая, черная.

— Еще что-нибудь помните?

— Руки у нее были в перчатках. Тонких, кожаных.

— А почему вы решили мне рассказать?

— Да интуиция, наверное. Слишком много странностей. Да и после того, как вы Левина привезли, стал думать — а не связано ли это как-то?

— Спасибо, что рассказали. Если эта женщина еще раз появится, немедленно звоните мне.

— Обязательно. А что, она опасна?

— Не знаю. Но лучше быть осторожным.

Врач кивнул, попрощался и поспешил обратно в больницу. Никитин остался один, обдумывая услышанное.

Инга Штольц — имя явно нерусское. Но в Союзе Красного Креста могли работать и иностранцы, и репатрианты. Странно было другое — зачем ей понадобилось проверять больницу именно сейчас, когда туда положили Левина?

Совпадение? Или банда следила за всеми, кто был связан с их операциями?

Нужно было проверить, существует ли такая Инга Штольц в Союзе Красного Креста. А главное — усилить охрану Левина. Если банда интересовалась им, значит, он мог быть в опасности.

Игра становилась все опаснее. Банда не только убивала, но и вела разведку, следила за свидетелями. А это означало, что противник был гораздо сильнее, чем казалось вначале.

Никитин стоял у входа в Александровский сад, сжимая в руке букет белых тюльпанов. Пиджак жал в плечах — он позаимствовал его у Орлова, поскольку собственный был слишком потертым для свидания. Рубашка тоже была не новая, но хотя бы чистая и выглаженная.

Он нервничал, как мальчишка перед первым свиданием. Руки потели, галстук казался слишком тугим. Когда он в последний раз так волновался из-за женщины? Кажется, еще до войны, когда ухаживал за своей погибшей невестой.

Варвара опаздывала на двадцать минут. Никитин уже начал думать, что она передумала, когда увидел знакомую фигуру, торопливо идущую по аллее.

Девушка была в светло-сером пальто с черным поясом, из-под которого выглядывало синее платье в мелкий белый горошек. На голове — небольшая шляпка с вуалью, а в руках — маленькая кожаная сумочка. Выглядела она очень элегантно, совсем не как библиотекарша, а как дама из высшего общества.

— Простите за опоздание, — сказала она, слегка запыхавшись. — Задержалась на работе.

— Ничего страшного, — ответил Никитин, протягивая букет. — Это вам.

— Какие красивые! Спасибо. — Варвара взяла цветы и поднесла к лицу.

Никитин наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и уловил незнакомый запах — что-то медицинское, как в больнице или аптеке.

— Варя, — сказал он с улыбкой, — не перешли ли вы на работу в аптеку? От вас пахнет лекарствами.

Варвара слегка смутилась.

— Да нет, что вы. Просто сегодня носила таблетки заболевшей коллеге. Наверное, от них и запах.

— Понятно. Ну что, прогуляемся?

Они вышли из сада и направились по Моховой улице. Вечер был прохладным, весенним — почки на деревьях только начинали набухать, а в воздухе чувствовалась свежесть растаявшего снега.

— Аркадий, — сказала Варвара, когда они свернули на Арбат, — расскажите мне о себе. Мы столько времени знакомы, а я практически ничего о вас не знаю.

— Что именно вас интересует?

— Все. Где родились, выросли, чем занимались до войны.

— Родился в Туле, в семье слесаря. После школы поступил в техникум, стал инженером-механиком. Работал на заводе до призыва в армию.

— А семья? Родители?

— Отец погиб в Гражданскую, мать умерла от тифа в двадцать первом. Воспитывала меня тетка.

— Как грустно. А были ли у вас… близкие отношения с кем-нибудь?

Никитин запнулся, не зная, как ответить.

— Была невеста. Лида. Погибла во время эвакуации… Так я уже вам об этом рассказывал.

— Ну да, — вспомнила Варя. — Простите… Наверное, больно вспоминать.

— Уже нет. Время лечит.

Они шли по вечернему Арбату, мимо ярко освещенных витрин и кафе. Навстречу попадались группы молодых людей — студенты, рабочие, военные в отпуске. Кто-то пел песни, кто-то громко смеялся.

— А на войне? — продолжала расспрашивать Варвара. — Где воевали?

— Под Москвой, потом Сталинград, Курск. Дошел до Кенигсберга, там и ранили.

— Страшно было?

— Страшно. Особенно в первом бою. Потом привыкаешь.

Мимо них прошла группа подвыпивших молодых парней. Один из них толкнул Никитина плечом и что-то пробормотал невнятное. Следователь напрягся, готовясь к конфликту, но парни прошли мимо, увлеченные своими разговорами.

— А вы? — спросил Никитин, когда они свернули в тихий переулок. — Расскажите о себе.

— Что рассказывать? Обычная жизнь. Училась в педагогическом институте, хотела стать учительницей. Но война помешала.

— Где были во время войны?

— В Москве. Работала в госпитале, помогала ухаживать за ранеными.

— Значит, медицинские навыки есть?

— Небольшие. Делать перевязки, ставить уколы — это умею.

— А после войны почему в библиотеку?

— Хотелось работать с детьми. Дать им то, что война у них отняла, — спокойное детство.

Они дошли до небольшого сквера и сели на скамейку. Вечер был тихим, только изредка проезжали машины.

— Варя, — сказал Никитин после паузы, — я все никак не могу простить себя. Вел себя как хам.

— Да хватит вам уже! Вы прямо как чеховский чиновник! Забудьте. Я понимаю, что у вас сейчас трудное время.

— Все равно это не оправдание. Я… — Он запнулся, не зная, как выразить свои чувства.

— Что?

— Я рад, что мы познакомились. Давно не встречал такого… понимающего человека.

Варвара посмотрела на него внимательно.

— Аркадий, а что будет, когда вы раскроете это дело? Что дальше?

— Не знаю. Займусь другими делами. А что?

— Просто интересно. Вы очень увлечены работой. Иногда кажется, что в вашей жизни нет места ни для чего другого.

— Раньше так и было, — признался он. — Но теперь… теперь я думаю, что жизнь не должна состоять только из работы.

— А из чего еще?

— Не знаю. Может быть, из теплого дома, близкого человека, простого человеческого счастья.

Варвара взяла его за руку.

— Это очень мудрые слова.

Никитин почувствовал тепло ее ладони и понял, что влюблен. По-настоящему, серьезно, как не влюблялся уже много лет. Но признаться в этом он не решался — слишком рано, слишком неуместно.

— Пора бы домой, — сказала Варвара, поднимаясь со скамейки. — Завтра рабочий день.

— Конечно. Провожу вас.

Они шли обратно молча, каждый думая о своем. Никитин чувствовал, что между ними что-то изменилось, стало более близким и доверительным.

У подъезда Варвары они остановились.

— Спасибо за прекрасный вечер, — сказала она.

— Спасибо вам. Можем ли мы еще увидеться?

— Конечно. Позвоните мне.

Она быстро поцеловала его в щеку и исчезла в подъезде. Никитин остался один на пустынной улице, все еще чувствуя аромат ее духов и тепло ее губ.

Идя домой, он понимал, что его жизнь начинает меняться. Впервые за долгие годы он думал не только о работе, но и о личном счастье.

Резкий звонок телефона разорвал ночную тишину. Никитин нащупал трубку в темноте, посмотрел на часы — половина третьего ночи.

— Слушаю, — хрипло сказал он.

— Товарищ следователь, это дежурный Морозов. Произошло нападение. Нужно выехать на место.

— Где?

— Переулок Зачатьевский, дом семнадцать. Продуктовый магазин.

— Еду.

Никитин быстро оделся, взял пистолет и трость. На улице было холодно, моросил мелкий дождь. Машина милиции уже ждала у подъезда.

— Что случилось? — спросил он у водителя.

— Напали на водителя грузовика. Ранен, но жив.

Зачатьевский переулок был темным и пустынным. У продуктового магазина стояли две милицейские машины, «Скорая помощь» и грузовик с открытым кузовом. Рядом суетились сотрудники милиции, врач и несколько понятых.

— Докладывайте, — сказал Никитин подошедшему сержанту.

— Водитель грузовика Георгий Кисельман, 1903 года рождения, развозил продукты по магазинам. Около половины второго ночи в переулке Остоженка его машину остановил упавший дорожный знак.

— Дальше.

— Кисельман вышел из кабины, чтобы убрать препятствие. В этот момент на него напали сзади. Ударили монтировкой по спине, но он успел уклониться, и удар пришелся по плечу.

— Что дальше?

— Кисельман говорит, что успел один раз ударить нападавшего, но тот быстро скрылся в темноте.

— Приметы?

— Темный плащ, шляпа, лицо закрыто шарфом. Среднего роста, крепкого телосложения.

— А как Кисельман попал сюда?

— Сам доехал. Хотел продолжить работу, но при разгрузке товара потерял сознание от боли. Грузчик магазина вызвал нас.

Никитин подошел к грузовику. В кузове лежали ящики с продуктами — мясо, масло, сахар, мука, ящики с бутылками пива. Дефицитные товары, за которые на черном рынке платили хорошие деньги.

— Где пострадавший?

— В машине «Скорой помощи». Врач обрабатывает рану.

Никитин подошел к машине. Георгий Кисельман — мужчина лет пятидесяти, крепкого сложения — сидел на носилках, пока врач накладывал повязку на левое плечо. Лицо было бледным, но глаза ясные.

— Как дела? — спросил Никитин.

— Терпимо. Кость не задета, только мышцы.

— Расскажите, что произошло.

— Ехал по маршруту, развожу товар по магазинам, хлеб, пиво… В переулке Остоженка увидел упавший дорожный знак. Машина не проходила.

— Дальше.

— Остановился, вышел из кабины. Только наклонился к знаку, как сзади кто-то ударил. Целился в голову, но я услышал шаги и успел уклониться.

— Видели нападавшего?

— Плохо. Темно было. Плащ, шляпа, лицо шарфом закрыто. Но крепкий мужик, это точно.

— Говорил что-нибудь?

— Нет, молча работал.

— Что хотел — деньги, товар?

— Наверное, товар. В кузове продуктов на тысячи рублей.

Никитин сам обошел машину, открыл дверь фургона, посмотрел на товар.

— Георгий Дмитриевич, а чем вы занимаетесь, кроме развозки товаров?

Кисельман вскинул брови, словно хотел сказать, что тут никакой тайны нет, все яснее ясного.

— Работаю водителем в продтресте. Официально.

— А неофициально?

— Ничем особенным.

— Не торгуете?

— Может, иногда что-то продам знакомым. По дружбе.

Никитин кивнул. Он уже понял, с кем имеет дело. Кисельман явно был не простым водителем, а спекулянтом.

— Где вы живете?

— Улица Пречистенка, дом тридцать два. Квартира пять.

— Комната в коммуналке?

— Ну… — неуверенно протянул Георгий Дмитриевич и стал поглаживать раненое плечо.

— Отдельная квартира?

— Ну да…

— Да рассказывайте вы уже все! Иначе сейчас пойдем к вам в гости! — жестко добавил Никитин.

— Трехкомнатная.

— С полной обстановочкой, так? Антикварная мебель. Фарфор. Хрусталь. Серебряные вилочки. Так?

— А что — это запрещено? — с вызовом спросил Георгий Дмитриевич.

— Дача есть?

— Есть.

— И персональный легковой автомобиль?

Георгий Дмитриевич лишь вздохнул в ответ.

Никитин перестал записывать. Все было ясно — обычный водитель не мог позволить себе такую роскошь.

— Вы судимы?

Кисельман помолчал.

— Был эпизод. За спекуляцию. Дали два года.

— Когда?

— В сорок четвертом. Освободился в сорок шестом.

— И сразу стали жить так богато?

— Работаю много и честно!

— Не сомневаюсь. А почему сразу не обратились в милицию после нападения?

— Хотел сначала товар довезти. Материальная ответственность.

— Понятно. А не думаете, что на вас напали не грабители, а кто-то, кто хочет вам отомстить?

— Какая месть? За что? Я же сказал — работаю простым водителем.

— Конечно. И живете на зарплату водителя в трехкомнатной квартире с дачей и машиной.

Кисельман отвернулся.

— Это был обычный грабитель. Хотел товар из машины украсть.

— Хорошо. Поедете в больницу, а завтра приедете ко мне на допрос. Более подробный.

— Зачем? Я же все рассказал.

— Не все. Завтра расскажете остальное.

Никитин отошел в сторону. Картина была знакомой — очередной спекулянт, на которого напала банда. Но на этот раз жертва осталась жива. И это давало надежду узнать больше.

Нужно было проверить биографию Кисельмана, его связи, масштабы торговли. Возможно, он знал что-то о других жертвах банды.

Больничный коридор пах карболкой и лекарствами. Никитин медленно шел по линолеуму, прихрамывая и стуча тростью. В руке он нес небольшой сверток — кольцо «Одесской» колбасы, которую с трудом достал через знакомых.

Левин лежал в палате на четверых, но других больных не было. Он выглядел гораздо лучше — лицо порозовело, глаза стали ясными.

— Аркадий Петрович! — обрадовался он, увидев следователя. — Как хорошо, что зашли!

— Как дела, Семен Маркович? — Никитин сел на стул рядом с кроватью и положил сверток на тумбочку. — Принес вам гостинец.

— Что это? — Левин развернул бумагу. — Колбаса! Да еще «Одесская»! Где же вы раздобыли такую роскошь?

— Есть свои источники. Как рука?

— Лучше стала. Врач говорит, еще дней пять — и выпишут. Воспаление спало.

— Отлично. А настроение?

— Нормальное. Только скучно лежать. Читать особо нечего, больные попадаются неразговорчивые.

Никитин достал папиросы, закурил.

— Семен Маркович, хочу вас кое о чем спросить. Знаете ли вы женщину по имени Инга Штольц?

Левин нахмурился, как будто вспоминая.

— Нет, не помню такой. А кто это?

— Женщина лет тридцати, среднего роста, стройная. Темные волосы, серые или голубые глаза. Говорит грамотно, образованно. Возможно, с небольшим акцентом.

— Нет, — покачал головой Левин. — Такую не встречал.

Но Никитин заметил, как на мгновение дрогнули веки, как чуть напряглись мышцы шеи. Профессиональный взгляд следователя улавливал малейшие признаки волнения.

— Уверены? Может быть, видели где-то мельком?

— Точно говорю — не знаю никакой Инги, — твердо ответил Левин, но пальцы его слегка дрожали.

— Хорошо. Просто проверяю все связи. — Никитин затянулся папиросой. — Знаете, Семен Маркович, меня беспокоит ваша безопасность.

— Почему?

— Банда может узнать, что вы здесь. И тогда попытается довести дело до конца и убрать вас.

Левин побледнел.

— И что делать?

— Пока вы в больнице — относительно безопасно. Охрана есть. А вот после выписки нужно будет быть осторожным.

— Как именно?

— Не ходить в одиночку в темное время. Менять маршруты. Остерегаться незнакомых людей.

— А работать как?

— Пока лучше взять отпуск. По болезни.

Левин кивнул, но было видно, что волнуется.

— Аркадий Петрович, а как вы думаете, что это за люди? Почему они так действуют?

— Сказать сложно. Слишком профессионально работают. Но есть одна особенность.

— Какая?

— Они убивают не всех подряд. Выбирают жертв по какому-то принципу.

— И по какому же?

— Пока непонятно. Может быть, связано с масштабами торговли. Может быть, с чем-то другим.

— А со мной что? Я же мелкий торговец.

— Вот это и странно. Почему банда обратила на вас внимание?

Левин задумался.

— Может быть, кто-то донес? Из завистников?

— Возможно. А может быть, дело в вашем прошлом.

— В каком прошлом?

— В штрафбате. В боях под Харьковом. Может быть, вы встречались с кем-то из банды на войне?

— Там много народу было. Откуда мне тогда знать, кто будет бандитом после войны, а кто нет.

— Попробуйте вспомнить, у кого из сослуживцев были криминальные задатки. Может, кто-то делился планами на будущее? Это важно.

Левин закрыл глаза, как будто пытался что-то припомнить.

— Знаете, Аркадий Петрович, после войны я стараюсь не вспоминать те времена. Слишком тяжелые воспоминания.

— Понимаю. Но иногда прошлое догоняет нас.

— Да, наверное…

Никитин затушил папиросу.

— Семен Маркович, а вы интересуетесь психологией?

— Психологией? — удивился Левин. — Нет, а зачем?

— Просто подумал — может быть, вам стоит почитать что-нибудь на эту тему. Понять психологию преступников.

— Интересная мысль.

— Знаете что, после выписки зайдите в детскую библиотеку на Мясницкой. Там работает милейшая девушка — Варвара Краснова. Скажете ей, что от меня. Она подберет вам редкие экземпляры научных трудов по психологии. Очень образованная и отзывчивая девушка.

— Варвара Краснова? — переспросил Левин.

— Да. Библиотекарша. Прекрасно разбирается в литературе.

— Спасибо за совет. Обязательно схожу.

— Адрес записать?

— Не нужно. Мясницкая — найду.

Никитин поднялся со стула.

— Ну, мне пора. Поправляйтесь быстрее.

— Спасибо за колбасу. И за заботу.

— Не за что. Берегите себя.

А пока нужно было организовать охрану больницы. Если банда действительно решит убрать Левина, они это сделают. Но где взять охрану при таком жутком кадровом дефиците? В отделе всего трое, и те почти калеки.

Кабинет полковника Пинчука встретил Никитина тяжелой атмосферой. Начальник сидел за столом, не поднимая головы от документов, когда следователь вошел. Несколько минут длилось молчание, которое становилось все более напряженным.

— Садись, — наконец произнес Пинчук, не отрывая взгляда от бумаг.

Никитин устроился на стуле, почувствовав, что предстоит неприятный разговор.

— Аркадий, — начал полковник, откладывая документы, — объясни мне, пожалуйста, что происходит с твоим расследованием?

— Работаю по всем направлениям, товарищ полковник. Проверяю версии…

— Версии! — прервал его Пинчук. — Месяц версий! А результат какой? Шесть убийств и одно неудачное покушение. Банда как действовала, так и действует. О главаре даже намека нет!

— Товарищ полковник, дело сложное…

— А вот еще вчера новое преступление! Нападение на водителя продуктового грузовика! Тот же почерк, те же методы!

Пинчук встал из-за стола и начал ходить по кабинету.

— Ты понимаешь, что на меня давят сверху? Что от райкома партии звонят каждый день? Что министр начинает задавать вопросы?

— Понимаю, товарищ полковник.

— Не понимаешь! Если бы понимал, работал бы эффективнее!

Полковник остановился перед Никитиным.

— Расскажи, как ты отработал по Кочкину и Орлову? Что выяснил о возможном предательстве?

Никитин замялся.

— Пока… пока ничего конкретного.

— Как это — ничего?! — взорвался Пинчук. — Ты же подозревал их в утечке информации! Что сделал для проверки?

— Провел с ними беседу в ресторане…

— Беседу в ресторане?! — Полковник стукнул кулаком по столу. — Это называется оперативная работа?

— Товарищ полковник, я пытался их разговорить…

— Пытался! А проверять биографии? Финансы? Связи? Этим занимался?

— Не успел еще…

— Не успел! Месяца не хватило!

Пинчук вернулся за стол и тяжело сел в кресло.

— Майор, я тебе прямо скажу. Твоя работа меня категорически не устраивает. Нет системы, нет результатов, нет даже толкового плана действий.

— Товарищ полковник…

— Молчать! Я еще не закончил!

Полковник наклонился вперед, глядя Никитину прямо в глаза.

— Даю последний шанс. Если в ближайшие три дня не будет серьезных подвижек по делу, ты освобождаешь должность и увольняешься из органов к чертовой матери! Совсем. Навсегда.

— Но товарищ полковник…

— Никаких но! Три дня, Никитин. Семьдесят два часа. И чтобы на моем столе лежали либо арестованные преступники, либо твое заявление об увольнении.

— Понял.

— И еще. Немедленно займись проверкой Кочкина и Орлова. Если там есть предатель — найди его. Это прямой приказ.

— Есть!

— Свободен.

Никитин поднялся с места, взял трость и направился к двери.

— И, Никитин, — окликнул его полковник, — не подведи. Я на тебя все-таки рассчитываю.

Выйдя из кабинета, Никитин почувствовал, как ноги подкашиваются. Он добрался до своего кабинета и рухнул в кресло.

Три дня. Семьдесят два часа до увольнения из органов. До полного краха карьеры и жизни. Что он мог сделать за такое короткое время?

Никитин достал папиросы, но руки дрожали так сильно, что он не мог прикурить. Бросил пачку на стол и откинулся в кресле.

Все рушилось. Расследование зашло в тупик, начальство потеряло терпение, а он оказался на грани увольнения. В тридцать семь лет остаться без работы, без цели в жизни, без всего, ради чего стоило жить.

А банда продолжала действовать. Убивала, грабила, издевалась над правосудием. И он, опытный следователь, фронтовик, не мог их остановить.

Никитин просидел в кресле до вечера, погруженный в черные мысли. Не отвечал на телефонные звонки, не принимал посетителей. Просто сидел и думал о своей несостоятельности.

Домой он шел пешком, несмотря на больную ногу. Хотел почувствовать боль, заглушить ею душевные муки. Купил бутылку водки и напился дома, в одиночестве.

Утром Никитин проснулся с тяжелой головой, но с совершенно другим настроением. Депрессия сменилась яростью — холодной, беспощадной злостью на весь мир.

На банду, которая издевалась над ним. На начальство, которое не понимало сложности дела. На Кочкина и Орлова, один из которых мог быть предателем.

Больше всего — на самого себя за слабость и нерешительность.

— Хватит, — сказал он вслух, глядя на себя в зеркало. — Хватит играть в благородство.

Он оделся, взял пистолет и направился в отделение. Пора перестать церемониться. Пора вытряхнуть из Орлова и Кочкина правду — любой ценой.

Если кто-то из них предатель, он это выяснит. Даже если придется применить методы, которые не укладывались в рамки закона.

У него оставалось два дня. И он использует их максимально эффективно.

Война научила его быть жестоким, когда это необходимо. Пора было вспомнить эти уроки.

Орлов сидел за своим столом в общем кабинете следователей, разбирая бумаги. Рука еще была на перевязи, но он уже вышел на работу. Увидев Никитина, младший лейтенант улыбнулся.

— Аркадий Петрович! Как дела? Что нового по нашему делу?

— Пойдем в мой кабинет, — сухо сказал Никитин. — Сейчас расскажу.

— Конечно.

Орлов последовал за ним. Никитин закрыл дверь на ключ и повернулся к помощнику.

— Садись.

— А что случилось? Вы какой-то…

— Сказал — садись!

Орлов испуганно сел на стул. Никитин встал перед ним, сжав кулаки.

— Виктор, я дам тебе последний шанс. Расскажи правду о своих связях с бандой.

— С какой бандой? Аркадий Петрович, о чем вы?

— Не притворяйся! — рявкнул Никитин. — Ты передаешь им информацию! Ты предал засаду!

— Я ничего не понимаю…

— Не понимаешь?!

Никитин замахнулся и ударил Орлова по лицу. Парень свалился со стула, прижимая ладонь к разбитой губе.

— Аркадий Петрович, что с вами?!

— Колись, сволочь! — Никитин схватил его за рубашку и поднял. — Давно работаешь на них? С самого начала?

— Я не работаю! Клянусь!

Никитин ударил еще раз, потом обхватил горло Орлова руками.

— Говори правду!!! Из-за тебя люди гибнут!

— Не могу… дышать… — хрипел Орлов.

Никитин сжимал горло все сильнее, войдя в раж. Лицо Орлова синело, глаза наливались кровью.

— Признавайся!

Внезапно он отпустил парня и выхватил пистолет.

— Последний раз спрашиваю! Работаешь на банду?

— Нет! — прохрипел Орлов, потирая горло. — Аркадий Петрович, мы же друзья! Как вы можете так думать?

— Друзья? — Никитин взвел курок. — Ты предал наших людей!

— Не предавал! Клянусь матерью! Я верен службе! Верен вам!

— А кто такой «дядя Юра»?! — закричал Никитин. — О чем ты его предупреждал?? Почему он сбежал?

— Это мой дядя… настоящий… брат мамы… фронтовик… — бормотал Орлов, потирая горло. — Он инвалид… Если бы к нему пришли с проверкой люди из МУРа, он бы не выдержал… у него слабое сердце. Я сказал ему уехать в деревню на месяц…

Орлов плакал, кровь текла из разбитого носа. Но в глазах была искренность, которую трудно было подделать.

Никитин смотрел на него, тяжело дыша. Постепенно ярость начала остывать.

— Убирайся, — сказал он хрипло. — И ни слова никому.

Орлов кое-как поднялся и выбежал из кабинета.

Никитин сел в кресло, положив пистолет на стол. Руки дрожали. Неужели он ошибся? Неужели Орлов чист?

Но тогда предатель — Кочкин.

Он схватил пальто и выбежал из отделения. Адрес Кочкина знал — получал справку в отделе кадров.

Дом на окраине, деревянный, одноэтажный. Никитин ворвался во двор, не стуча, толкнул дверь.

— Кочкин! Выходи!

Из комнаты выглянула женщина лет тридцати с ребенком на руках.

— Что вам нужно? Кто вы?

— Где муж? Где Иван?

— В спальне лежит. Больной он. А вы кто такой?

Никитин прошел в спальню. Кочкин лежал на кровати, бледный, с забинтованной рукой.

— Аркадий Петрович? Что случилось?

— Что случилось?!! — Никитин схватил его за грудки. — Сколько тебе платят за предательство?

— О чем вы?

Никитин ударил его по лицу, потом еще раз.

— Ваня! — закричала жена из коридора. — Что там происходит?

— Ты сдал засаду! — орал Никитин, продолжая бить. — Из-за тебя чуть не погибли!

— Не сдавал! — Кочкин прикрывался здоровой рукой. — Аркадий Петрович, опомнитесь! Я же фронтовик, как и вы!

— Мама, дядя бьет папу! — плакал ребенок.

— Признавайся! — Никитин душил Кочкина. — Работаешь на банду?!

— Не работаю! Клянусь детьми! Не работаю!

Жена Кочкина бросилась в комнату, пыталась оттащить Никитина.

— Что вы делаете?! Он больной! У него температура!

Никитин оттолкнул ее, снова схватился за Кочкина.

— Последний раз! Работаешь?

— Нет! — хрипел тот. — Слышите? Нет!

В глазах Кочкина была та же искренность, что и у Орлова. Никитин медленно разжал пальцы.

— Убирайтесь! — плакала жена. — Убирайтесь из дома!

Никитин молча вышел во двор. Кулаки были в крови, одежда помята. Он брел по темным улицам, не разбирая дороги.

Ни Орлов, ни Кочкин не были предателями. Он ошибся. Избил ни в чем не повинных людей.

Слезы душили его. Слезы ярости, отчаяния, стыда. Он остановился в переулке, прислонился к забору и заплакал, как ребенок.

Все рухнуло. Расследование в тупике, подчиненные избиты без причины, карьера загублена. Завтра его уволят из органов.

Никитин вытер лицо рукавом и достал пистолет. Посмотрел на него, покрутил в руках.

Может быть, стоит покончить со всем? Выстрелить себе в висок и не мучиться больше?

Он поднес пистолет к голове, потом опустил. Взвел курок. Сухой щелчок. Обойма была пуста.

Усмехнулся горько. Даже застрелиться толком не может.

Он побрел к отделению. Нужно было забрать патроны, если уж решил покончить с собой.

У входа в здание милиции стояла знакомая фигура. Варвара в светлом пальто ждала у двери.

Никитин остановился, не веря глазам. Что она здесь делает в такое время?

— Варя? — хрипло произнес Никитин. — Что ты здесь делаешь?

— Ждала вас, — тихо ответила она. — Видела, как вы шли. Решила подождать.

— Зачем?

— Не знаю. Просто… просто хотелось увидеть.

Никитин подошел ближе. В свете фонаря его лицо было хорошо видно ей — измученное, с красными глазами. Костяшки пальцев разбиты. Варя ахнула, увидев кровь, и прикрыла рот ладонью.

— Пойдем в кабинет, — сказал он безразличным голосом.

Они поднялись на второй этаж. Никитин открыл дверь, включил свет. Сел в кресло, не снимая пальто.

— Что случилось? — спросила Варвара, глядя на его руки.

— Ничего особенного. Обычная работа следователя.

— Аркадий…

— Можешь идти домой. Поздно уже.

Варвара сняла пальто, села на диван напротив.

— Не пойду.

— Как хочешь.

Никитин достал папиросы, закурил. Руки все еще дрожали.

— Знаешь, — сказала Варвара вдруг, неожиданно перейдя на «ты», — мне иногда кажется, что жить не стоит.

— Почему? Ты же молодая. Красивая. Все у тебя впереди.

— У меня нет никого. Совсем никого. Ни матери, ни отца, ни одного родного на всем белом свете.

Никитин посмотрел на нее внимательнее.

— В минуты одиночества хоть в петлю лезь, — продолжала она. — Так нужен близкий человек, к которому можно было бы прижаться и поплакаться.

— У тебя есть работа, дети в библиотеке…

— Это не то. Это не заменяет семьи, любви.

Варвара встала, подошла к нему.

— Аркадий, такой человек для меня — ты. И прости меня за дерзость, но мне просто не к кому пойти. Только к тебе.

— Варя…

— Не выгоняй меня, пожалуйста! Я согласна стирать и готовить, что угодно, только быть рядом с тобой.

Она опустилась на колени перед его креслом, взяла его окровавленные ладони в свои.

— Мне все равно, что ты делаешь, с кем дерешься. Мне важно только то, что ты есть.

Никитин смотрел на нее, и вдруг что-то изменилось внутри. Мысли о самоубийстве, о крахе, о безнадежности словно растворились.

— Варенька, — прошептал он и притянул ее к себе.

Она прижалась к его груди, и он почувствовал тепло ее тела, запах волос, дрожь ее рук.

— Не отпускай меня, — шептала она. — Никогда не отпускай.

Он крепко обнял ее, зарылся лицом в ее волосы. Впервые за долгое время почувствовал, что жизнь имеет смысл.

Спустя час они лежали на диване под пледом. Никитин курил, Варвара прижималась к его плечу.

— Варя, — сказал он тихо.

— Что?

— Я дал твой адрес одному человеку. Его фамилия Левин. Сказал, что ты подберешь ему книги по психологии.

— Левин? — она подняла голову. — Это тот, на которого тоже напала банда?

— Да. Он сейчас в больнице, но скоро выпишется. Если придет — помоги ему.

— Конечно. А что он за человек?

— Бывший заведующий продуктовым складом. Торгует понемногу. Банда его предупреждала — стреляли в окно.

— Почему именно психология?

— Не знаю. Подумал, что это поможет ему понять мотивы преступников.

Варвара кивнула и снова прижалась к нему.

— Аркадий, а что будет с твоим делом?

— Завтра, скорее всего, меня уволят.

— За что?

— За «висяки». Месяца работы — никаких результатов.

— Но ты же делаешь все возможное…

— Видимо, недостаточно.

— А что будешь делать?

— Попробую найти другую работу. Может быть, уеду куда-нибудь из Москвы.

— Тогда я с тобой.

Никитин посмотрел на нее.

— Ты уверена?

— Да!

— Но я же старый. Хромой. Контуженный… Пьющий.

Она погладила его волосы.

— Во-первых, ты совсем не старый. Просто…

— Потрепанный?

— Бывалый! Во-вторых, хромоту мы вылечим. А с водкой… С водкой придется немного притормозить.

— Непростая задача.

— Ты справишься. Я знаю. Мы уедем. И начнем новую жизнь.

— А дело? Банда?

— Пусть другие занимаются. Я больше не могу.

Варвара молчала, прижавшись к нему. Никитин чувствовал биение ее сердца, тепло ее дыхания.

Впервые за много лет он был по-настоящему счастлив. Несмотря на все неудачи, несмотря на крах карьеры.

Рядом с ним была женщина, которая любила его таким, какой он есть. И это было дороже и важнее, чем его карьерные проблемы.

— Значит, договорились? — как о чем-то решенном спросила Варя, одеваясь в темном углу.

— О чем? — не сразу сообразил Никитин.

— С утра — рапорт на стол. «Прошу уволить по собственному желанию…» Как там у вас пишется?

Никитин усмехнулся, встал с дивана, завернувшись в плед.

— Меня и без рапорта уволят.

— Не провожай, — пошутила Варя, кинув взгляд на торчащие из-под пледа босые волосатые ноги Никитина.

Утренний стук в дверь прервал тишину кабинета. Никитин поднял голову от стола, где лежали документы об увольнении. Варвара уже ушла домой — переодеться перед работой.

— Войдите.

В кабинет вошел Орлов. Лицо младшего лейтенанта было опухшим, на губе запеклась кровь. Он держался прямо, но взгляд был болезненным.

— Аркадий Петрович, у меня доклад…

— Виктор, подожди, — перебил его Никитин. — Сначала я должен извиниться.

— Товарищ следователь?

— За вчерашнее. Вел себя как свинья. Прости, если сможешь.

Орлов удивленно посмотрел на него.

— Аркадий Петрович, да ладно… С кем не бывает. У нас нервная работа, я все понимаю. Вы какой-то… странный.

— Я увольняюсь из органов, Виктор. Сегодня подаю рапорт.

— Что?! — вскрикнул Орлов. — Но почему?

— Дело зашло в тупик. Начальство требует результатов, которых нет. Пора признать поражение.

— Но вы же лучший следователь в районе! Нельзя так просто сдаваться!

— Можно и нужно. Когда понимаешь, что бессилен.

Орлов подошел к столу, оперся на него руками.

— Аркадий Петрович, выслушайте сначала мой доклад. Может быть, передумаете.

— Говори, раз пришел.

— Вчера проверил нотариальную контору на Никольской. Там действительно работала Элеонора Дубинина.

— Работала?

— Да, уволилась несколько месяцев назад. Никто не знает, где она сейчас живет.

— А что говорят коллеги?

— «Богатенького папочку нашла себе» — так прокомментировали ее уход.

— Что еще?

— А вот это самое интересное. — Орлов достал из кармана газетный сверток. — Вчера вечером дворник нашел в мусорном баке это.

Он развернул газету. На столе лежал пистолет ТТ.

— Где именно нашел?

— В баке во дворе на Тверской, неподалеку от того дома, где жил Краснов. Дворник каждый день ищет в мусоре что-нибудь ценное. Веревочкой с магнитом выудил.

— Отпечатки?

— Нет никаких. Только самого дворника. Дед сразу понял, что находка серьезная, отнес в ближайшее отделение.

Никитин взял пистолет, осмотрел его. Оружие было в хорошем состоянии, недавно чищенное.

— В обойме патроны есть?

— Полная! Восемь штук. Получается, из него не стреляли.

Никитин извлек обойму, внимательно изучил ее.

— Виктор, это увеличенная обойма на десять патронов. Видишь? Она длиннее стандартной.

— И что это значит?

— Такие стали делать после войны для специальных подразделений. Разведка, диверсанты, охрана высокопоставленных лиц.

— Значит, два выстрела все-таки были. А владелец пистолета…

— Профессиональный военный.

Никитин отложил пистолет и задумался.

— Скорее всего, из этого ТТ и убили Краснова.

— Профессиональный убийца вряд ли бы выбросил орудие преступления в ближайший мусорный бак. Нелогично. Глупо. Рискованно.

— Согласен!

— А может, это было сделано с умыслом? Пустить нас по ложному следу?

— Тоже вариант. — Никитин снова взял пистолет. — Отдай экспертам. Пусть проверят… Что еще?

— Все. — Орлов помолчал. — Аркадий Петрович, неужели вы действительно хотите бросить дело? Ведь появились новые зацепки.

— Какие зацепки? Исчезнувшая секретарша и выброшенный пистолет? Этого мало для раскрытия дела.

— Но это лучше, чем ничего!

— Виктор, я устал. Месяц бился как рыба об лед. Избил вчера тебя и Кочкина, подозревая в предательстве. Довел себя до нервного срыва.

— Но…

— Никаких но. Дело передадут другому следователю. Может быть, у него получится лучше.

Орлов встал, выпрямился.

— Аркадий Петрович, в таком случае я тоже подам рапорт об увольнении.

— Не глупи.

— Это не глупости. Вы научили меня всему, что я знаю о следственной работе. Без вас служба потеряет смысл.

— Найдешь себе другого наставника.

— Не найду. И не хочу искать.

Никитин посмотрел на молодого коллегу — избитого, но непоколебимого в своей преданности.

— Виктор, не разрушай карьеру из-за меня.

— А вы не разрушайте свою жизнь из-за одной неудачи.

Они смотрели друг на друга молча. Никитин чувствовал, как внутри что-то шевелится — профессиональная гордость, которую он считал убитой.

— Ладно, — сказал он наконец. — Дождемся результатов экспертизы. Посмотрим, что скажут про пистолет. Если в самом деле Краснов был убит из него, то будем искать хозяина «ствола».

— Значит, остаетесь?

— Пока да. На один день.

Орлов улыбнулся, несмотря на разбитые губы.

— Спасибо, Аркадий Петрович. Не пожалеете.

— Посмотрим, — буркнул Никитин. — А теперь иди лечись. И Кочкину передай мои извинения.

— Обязательно.

Когда Орлов ушел, Никитин еще раз осмотрел пистолет. Увеличенная обойма, профессиональная модификация. Это действительно могло стать зацепкой.

Может быть, стоило дать делу еще один шанс. Последний.

Оставшись один в кабинете, Никитин долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом медленно подошел к стене, где висела большая карта Москвы. Взял красный карандаш и поставил первую точку.

— Дом Краснова на Тверской, — пробормотал он.

Вторая точка — там, где дворник нашел пистолет в мусорном баке. Всего в двух кварталах от первой.

Третья точка — нотариальная контора на Никольской, где работала Элеонора.

Никитин взял линейку и провел линии между точками. Получился неровный треугольник. Он долго смотрел на получившуюся фигуру.

— Похоже на треугольник, — пробормотал он, переломил карандаш пополам и выкинул в мусорную корзину.

Расстояние от дома Краснова до места находки пистолета — около километра. Слишком близко для профессионального убийцы, который должен был избавиться от улики далеко от места преступления. И избавиться так, чтобы пистолет никто никогда не нашел.

Расстояние от нотариальной конторы до дома Краснова — полтора километра. Элеонора могла после работы легко добираться пешком или на трамвае. Логично предположить, что и дом ее находится неподалеку от конторы.

Но что-то не сходилось. Никитин застыл в неподвижности, уставившись на карту. В голове крутились обрывки мыслей, которые никак не желали складываться в стройную картину.

Внезапно Никитин резко сорвался с места, на ходу натягивая плащ.

— Нужно проверить, — пробормотал он. — Обязательно проверить.

Он схватил трость и выбежал из кабинета.

Электричка до Сокольников шла медленно, останавливаясь на каждой станции. Никитин сидел у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. В голове роились вопросы без ответов.

От станции до дачного поселка пришлось идти пешком по размытой дороге. Нога болела, но Никитин шел быстро, опираясь на трость.

Дача Левина стояла пустая — хозяин еще был в больнице. Никитин обошел дом, нашел незапертое окно и забрался внутрь.

В кухне он сразу направился к дырке в стекле. Встал у плиты, где обычно готовил Левин, и внимательно осмотрел повреждения.

Двойное стекло было пробито в обоих слоях. Но осколки…

Никитин нахмурился. Осколки лежали с внешней стороны окна. Снаружи, на земле.

Странно. Очень странно.

Он еще раз внимательно осмотрел дыру, потом отошел и задумался. Что-то здесь было не так, но он не мог понять, что именно.

Никитин прошел в комнату, где на тумбочке стояла фотография Сони Альтерман. Взял рамку, еще раз внимательно посмотрел на лицо девушки.

Симпатичная, молодая. Темные волосы, большие выразительные глаза.

Перевернул фотографию, еще раз прочитал надпись: «Дорогому Семочке Левину от Сонечки Альтерман».

Почерк аккуратный, женский. Чернила слегка выцвели от времени… А это что?

Никитин крутил рамку в руках, пытаясь увидеть край фото, который она закрывала. Кинулся на кухню, схватил нож, аккуратно поддел фиксаторы, вынул стекло, затем фото…

Ну конечно! На верхнем правом углу фотографии — выцветшее темное пятно. Едва различимого бурого цвета. Кровь?

Никитин аккуратно прижал фото к груди. Если бы он сейчас был в форме, то тут, у сердца, расположен карман, в котором военные хранят самое ценное — партбилет, документ красноармейца. Фотографию любимой…

Ему даже стало больно в груди, словно фото прожигало плащ насквозь.

Он аккуратно вставил фото в рамку, поставил портрет на место. Еще раз подошел к заклеенной газетой дырке в кухонном окне. Присел рядом с ней, приподнял руку, изобразил пальцами, будто ухватил летящую пулю, и повел рукой по невидимой траектории. Пробив стекло, пуля продолжает полет по наклонной линии вверх, натыкается на ладонь Левина, который причесывал чуб, пробивает ее насквозь и летит дальше. А что дальше? Дальше ничего. Бревенчатая стена, обклеенная обоями. И обои целенькие, ровные, гладкие, как новые. Ни дырочки, ни царапинки…

Никитин вышел из дома. За окном начинался дождь — сначала редкие капли, потом все сильнее.

Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Никитин поднял воротник плаща, но вода все равно стекала за шиворот.

Шагая по размокшей дороге, он обдумывал увиденное. Осколки с наружной стороны окна. Что это могло означать? И почему эта деталь казалась ему важной?

А фотография Сони…

Слишком много загадок. Слишком много несостыковок.

Электричка обратно в Москву была полупустой. Никитин сидел у запотевшего окна, глядя на проплывающие за стеклом пейзажи. Дождь барабанил по крыше вагона, создавая монотонный шум.

В голове медленно формировались новые вопросы. Но ответов пока не было.

Возвращаясь в отделение, Никитин понимал — дело становится все запутаннее. Каждая новая деталь порождала десяток новых загадок.

Но именно это и заставляло его продолжать. Где-то в этом клубке противоречий пряталась истина.

И он ее найдет. Обязательно найдет.

Варвара вошла в кабинет без стука, и Никитин сразу понял по ее лицу — что-то не так. Она стояла в дверях, сжимая губы, глаза блестели от сдерживаемых слез.

— Варя? Что случилось?

— Ты не подавал рапорт об увольнении, — сказала она тихо.

— Как ты узнала?

— Спросила у дежурного. Сказала, что я твоя… — она запнулась, — твоя знакомая. И что беспокоюсь о твоей работе.

Никитин отложил документы.

— Варенька, я решил дать делу еще один шанс. Появились новые зацепки…

— Значит, мы никуда не уезжаем?

— Пока нет.

— А вчера? То, что было между нами? — Голос ее дрожал. — Ты пожалел об этом?

— Нет! Конечно нет!

— Тогда почему передумал? Почему обманул меня?

Варвара подошла к окну, отвернулась от Никитина. Плечи ее слегка подрагивали.

— Варя, я не обманывал. Просто… просто не могу бросить дело на полпути. Понимаешь?

— Не понимаю. Вчера ты говорил, что больше не можешь. Что устал. А сегодня…

— Сегодня появилась надежда. Зацепка, которая может привести к раскрытию.

— И работа снова важнее всего?

— Не важнее. Просто…

Никитин не знал, как объяснить. Как рассказать, что не может оставить убийц безнаказанными? Что долг для него не пустой звук?

— Варя, послушай…

В дверь постучали. Вошел сержант с конвертом в руках.

— Товарищ следователь, экспертиза готова.

— Давайте.

Никитин вскрыл конверт, быстро прочитал заключение. Потом еще раз, медленнее.

— Что там? — спросила Варвара, повернувшись от окна.

— Пуля, которой был убит Краснов, выпущена из найденного дворником пистолета ТТ.

— И что это значит?

— Это значит, что мы нашли орудие убийства. Первую реальную улику за все время расследования.

Никитин встал, начал ходить по кабинету. Мысли лихорадочно сменяли друг друга.

— Варя, поставь чайник, пожалуйста. Нужно подумать.

— Я не твоя домработница, — холодно сказала она.

— Прости. Просто… голова кипит. Нужно все обдумать.

Варвара неохотно подошла к электрическому чайнику в углу кабинета, налила воды, включила.

— Аркадий, объясни мне. Что изменилось? Вчера ты был готов все бросить…

— Вчера я думал, что дело безнадежно. А сегодня понимаю: убийца — непрофессионал. Понимаешь, он выбросил орудие убийства рядом с местом преступления. В мусорный бак! Профессионал никогда так не поступит. Это работа паникера. Так рассерженные девушки швыряют в мусорные баки букеты цветов.

— Ты, наверное, часто видел, как твои букеты летят в мусор? — съязвила Варя.

Никитин остановился у окна, глядя на улицу.

— Импульсивный псих, способный на необдуманные поступки. Вот ты какой, главарь…

Варвара принесла два стакана чая, поставила на стол. Она села напротив и стала молча пить. Видела, что он весь поглощен делом, что ее присутствие его не интересует.

— Аркадий, — сказала она наконец.

— Да? — Он не поднял глаз от блокнота, где что-то записывал.

— Ничего.

Она встала, взяла пальто.

— Куда ты?

— Домой. Тебе не до меня. Я тебе только мешаю.

— Варя, подожди…

Но она уже вышла из кабинета. Никитин услышал стук каблуков по коридору. Он выбежал следом, догнал ее на лестнице.

— Варенька, стой!

— Отпусти.

Никитин обнял ее, прижал к себе.

— Не уходи. Прошу.

— Зачем я тебе? У тебя есть работа, расследование, убийцы. Смотри как интересно! Мусорный бак, полный цветов! С меня достаточно.

— Погоди! Ты нужна мне. Очень нужна.

Он поднял ее лицо за подбородок, заглянул в глаза.

— Варя, я люблю тебя. Понимаешь? Люблю.

— Любишь, но работа важнее.

— Не важнее. Просто… просто не могу бросить дело, когда появилась надежда. Дай мне немного времени.

— Сколько?

— Не знаю. Может, несколько дней. Может, неделя.

Варвара смотрела на него, колеблясь.

— Обещаешь, что потом мы уедем?

— Обещаю.

Он поцеловал ее, и она потихоньку оттаяла, прижалась к нему.

— Хорошо, — прошептала она. — Но не обманывай меня больше.

— Не буду, — прошептал Никитин, потянувшись губами к губам Вари. Но поцеловать не успел.

— Аркадий Петрович! — раздался снизу голос дежурного. — Из больницы звонят! Вас просят! Срочно!

Никитин и Варвара замерли на лестнице.

— Что случилось? — крикнул Никитин.

— Не знаю! Врач звонит. Не представился.

Никитин почувствовал, как внутри все похолодело. Если что-то случилось с Левиным, то это могла быть работа банды.

— Варя, мне нужно поговорить по телефону. Одну минутку! Я быстро!

— Можешь не торопиться, — ответила Варя и решительно направилась к выходу.

— Постой! Пожалуйста… Дежурный, не выпускайте ее! Варя!!

Но девушка уже вышла на улицу.

Никитин кинулся в дежурку, схватил трубку.

— Аркадий Петрович, это доктор Волков из больницы. Помните, вы просили сообщать обо всем подозрительном?

— Помню. Что случилось?

— Пятнадцать минут назад Левину принесли букет цветов. Принесла девушка-цветочница, которая торгует на углу. Говорит, букет передала «поклонница».

— Как выглядела цветочница?

— Обычно. Молодая, в платке, с корзиной. Отдала букет мне и быстро ушла.

— Букет Левин получил?

— Нет, я его пока не передавал. Вспомнил наш разговор и решил сначала вам позвонить.

— Правильно сделали. Букет не передавайте ни в коем случае. Дождитесь меня, я сейчас приеду.

Никитин повесил трубку и схватил пальто. Поклонница у Левина? Но он не артист, не писатель, чтобы иметь поклонниц. Да и возраст у него… Хотя кто его знает. Краснов тоже был не молод, а Элеонора прилипла к нему накрепко.

Он выбежал из здания и сел в машину. Только запустив двигатель, он вспомнил про Варю и в сердцах двинул по рулю кулаком.

В кабинете врача на столе лежал ослепительно-желтый букет мимозы. Пушистые золотистые шарики источали нежный аромат, резко контрастируя с больничным запахом карболки.

— Красивые цветы, — сказал Никитин, осторожно взяв букет в руки. — Где такие достают в это время года?

— Наверное, из Грузии привезли, — ответил доктор Волков. — Там уже весна, мимоза цветет. Дорого, небось, стоит.

— А что, много желающих было полюбоваться?

— Еще бы! Все санитарки в отделении обзавидовались. Каждая норовила понюхать — полбольницы с желтыми носами ходит. Пыльца, знаете ли.

Никитин внимательно осмотрел букет со всех сторон. Цветы были свежими, ветки аккуратно подрезаны, обернуты влажной тряпочкой. Профессиональная работа флориста.

— Цветочница что-нибудь еще говорила?

— Нет, только что от поклонницы. Денег не просила, сказала — уже оплачено.

Никитин перевернул букет и слегка потряс. Из глубины цветов выпал крохотный листочек бумаги, сложенный в несколько раз.

— Ага, — пробормотал следователь, разворачивая записку.

Карандашом, печатными буквами было написано: «Предлагаю свое молчание в обмен на твое молчание. Завтра Маяковка центр зала 23.00. Посмотрим друг другу в глаза».

Никитин несколько раз перечитал записку, запоминая каждую букву. Почерк был аккуратным, но явно измененным — человек старался писать не своим почерком.

— Что там? — поинтересовался врач.

— Ничего особенного. Поздравления с выздоровлением.

Никитин аккуратно сложил записку и сунул обратно в букет.

— Можете относить Левину. Кстати, на каком этаже его палата?

— На первом. А что?

— Под любым предлогом переселите его на третий этаж. Сегодня же.

— Зачем?

— Безопасность. И после девяти вечера посадите к нему сиделку. Скажите, что анализы плохие, нужно наблюдение.

Врач удивленно посмотрел на него.

— Но анализы у него нормальные…

— Придумайте что-нибудь. Повышенное давление, аритмия — что угодно. Главное, чтобы ночью он не оставался один.

— Хорошо, но объясните — в чем дело?

— Пока не могу. Служебная тайна. Просто выполните мою просьбу — и Левин останется жив. Сейчас же ему грозит смертельная опасность.

Доктор Волков кивнул, хотя было видно, что его мучает любопытство.

— А букет все-таки отдать?

— Обязательно. Пусть думает, что у него есть поклонница. Это поднимет настроение.

«Они пытаются выманить его из больницы, — думал Никитин. — Под любым предлогом. Зачем? Чтобы довести начатое до конца. В больнице ликвидировать человека без свидетелей сложно. Но разве в метро проще? Очень странно. Даже в одиннадцать вечера на Маяковке полно народа».

Через час в кабинете Никитина собрались Орлов и Кочкин. Оба выглядели серьезно — младший лейтенант еще носил следы вчерашнего избиения, а сержант держал руку на перевязи.

— Завтра в одиннадцать вечера на станции метро «Маяковская» проводим операцию по задержанию, — начал Никитин. — Предположительно члена банды. Возможно, самого главаря.

— Ориентировки есть? — спросил Кочкин.

— Никаких. По логике — крепкий мужчина средних лет, бывший военный. Наверняка вооружен и опасен.

— А как его опознаем?

— За местом встречи он будет наблюдать издалека, но с такого места, откуда хорошо просматривается центр зала. Позиция снайпера — чтобы можно было произвести точный выстрел при необходимости.

Никитин развернул план станции метро.

— Виктор, ты будешь здесь, у входа с Тверской. Иван — ближе к центру зала. Я — в центре зала. Жесты условные: поднятая рука — подозрительный объект, сжатый кулак — готовность к захвату, два пальца — захват.

— Брать живым? — уточнил Орлов.

— Обязательно. Он может быть единственным ключом к банде. В любом случае действуем по обстановке. Но приоритет — взять живым.

На следующий вечер они спустились в метро за полчаса до назначенного времени. Станция «Маяковская» встретила их мраморным блеском и приглушенным гулом голосов.

Зал был полупустым — рабочий день заканчивался, но основной поток пассажиров уже схлынул. У колонн стояли редкие фигуры: усталые служащие, читающие газеты, несколько студентов с книгами, пожилая женщина с авоськой.

Никитин занял позицию в центре зала, делая вид, что ждет поезда. Орлов и Кочкин рассредоточились согласно плану.

В половине одиннадцатого появился юноша с букетом роз — явно торопился на свидание. Через несколько минут к нему подошла девушка в светлом пальто. Они обнялись и ушли к выходу.

Старушка с клетчатой сумкой медленно прошла через зал, села на скамейку у стены.

Крепкий мужчина лет сорока появился у входа, держа в руках свернутую газету. Озирался, явно кого-то ждал. Никитин напрягся — подходящий типаж.

К мужчине подошли еще двое — такие же крепкие, рабочего вида. Первый украдкой развернул газету — внутри оказалась бутылка водки. Троица о чем-то пошепталась и направилась к выходу — решили выпить где-то в укромном месте.

Никитин расслабился. Обычные рабочие, решившие отметить получку.

Без десяти одиннадцать в зал вошла высокая женщина в элегантной шляпке с черной вуалью. Двигалась грациозно, аккуратно, как танцовщица. Дошла до середины зала, взглянула на тоненькие часы, сверкнувшие на запястье.

Остановилась. Оглянулась.

Никитин внимательно наблюдал за ней. Женщина? Из банды? В наше время такое было возможно — война многих женщин научила обращаться с оружием.

Он поднял руку, подавая сигнал Орлову и Кочкину. Сжал кулак — готовность к захвату.

Послышался шум приближающегося поезда. Пассажиры на платформе засуетились, потянулись к краю. Женщина на мгновение скрылась за колонной.

Никитин показал двумя пальцами — брать!

И в этот момент откуда-то сзади на шею ему вдруг кинулась Варька. Пахнущая цветочным мылом, с влажными глазами и губами.

— Аркаша! Милый!

Она крепко обняла его, прижалась всем телом. Никитин растерялся — что она здесь делает?

— Варя! Как ты…

— Хотела помириться! Нашла тебя по чистой случайности!

Поезд въехал на станцию с грохотом и скрежетом. Двери распахнулись, люди начали садиться в вагоны.

Никитин попытался оттолкнуть Варвару, чтобы не потерять из виду подозрительную женщину, но девушка крепко держала его за руку.

— Варя, отпусти! Сейчас не время!

— Прости меня! Я была глупая!

Когда поезд ушел, и платформа опустела, женщины в шляпке уже не было.

К Никитину быстро шли Орлов и Кочкин, пожимая плечами и разводя руками.

— Извинения принимаются, — сквозь зубы процедил Никитин, гладя Варю по голове. — Ты моя хорошая. Ты всегда приходишь вовремя. Пойдем домой. Я весь твой. Без остатка. Без головы и мыслей.

Утром Никитин был мрачнее грозовой тучи. Провалившаяся операция не давала покоя — впервые за все время расследования у него была возможность выйти на члена банды, и он ее упустил.

В больнице его встретила сиделка — пожилая женщина с усталым лицом, которая всю ночь дежурила в палате Левина.

— Как больной провел ночь? — спросил Никитин.

— Спокойно. Ни разу не пытался выйти из палаты. Сначала долго читал книгу про психологию. Потом что-то писал в блокноте.

— Во сколько лег спать?

— В одиннадцать вечера ему сделали укол и принесли таблетки по назначению врача. После этого больной встал, подошел к окну, открыл форточку — сказал, что хочет подышать свежим воздухом.

— Долго стоял у окна?

— Минут пять, не больше. Потом лег и уснул. До утра не поднимался.

Никитин кивнул и отпустил сиделку. Значит, Левин действительно никуда не выходил. А на «Маяковской» его ждали.

Он вспомнил записку, которую вчера вытащил из букета: «Предлагаю свое молчание в обмен на твое молчание. Завтра Маяковка центр зала 23.00. Посмотрим друг другу в глаза».

Теперь смысл становился яснее. Видимо, Левин хорошо видел того, кто в него стрелял из леса. Может быть, он даже узнал его. А стрелок предложил сделку — «твое молчание за мое молчание».

Получается, у Левина тоже были свои скелеты в шкафу. Какая-то тайна, которую знал бандит и пытался использовать для шантажа.

Но какая тайна? Почему убийца был уверен, что Левин согласится молчать об обстоятельствах покушения?

Вечером Никитин встретился с Варварой в маленьком сквере возле ее дома. Она сидела на скамейке, кутаясь в пальто, — вечер был прохладным.

— Ты все еще злишься? — спросила она, когда он подошел.

— Не злюсь. Но расстроен.

— Из-за вчерашнего? Аркаша, прости, я не знала, что ты работаешь. Просто увидела тебя и так обрадовалась…

— Варя, вчера на платформе была женщина в шляпке с черной вуалью. Высокая, стройная. Ты ее видела?

— Нет, никого я не видела. Я же на тебя смотрела, а не по сторонам.

— Попробуй вспомнить. Это важно.

Варвара задумалась, прикрыв глаза.

— Да, кажется, видела. Элегантная такая дама. Стояла недалеко от центра зала.

— А лицо не разглядела?

— Нет, вуаль мешала. А почему ты спрашиваешь?

— Это могла быть важная свидетельница. Или даже преступница.

— Женщина-преступница?

— А почему нет? Война многому научила женщин.

Никитин закурил, глядя в темнеющее небо.

— Варя, а тебе не показалось ее лицо знакомым? Может быть, походка, манера держаться?

— Не помню. Все произошло так быстро…

— Попробуй еще раз. Очень важно.

Варвара сосредоточилась, морща лоб.

— Знаешь, что-то в ней действительно было интересное. Но не могу понять, что именно. Может быть, запах духов?

— Каких духов?

— Французских! «Мисс Диор» сорок седьмого года!

Никитин не поверил своим ушам.

— Не ошибаешься?

— Ни за что! Шестиклассница моя через одного барыгу пустую коробочку от этих духов достала, а барыге эти духи знакомый офицер тайно привез из Берлина. Так мы с девчонками весь вечер эту коробочку вынюхивали, как собаки косточку. Я этот запах теперь всю жизнь помнить буду! Говорят, эти духи сейчас в моде у жен партийных работников и дипломатов.

— Ну да, французские! Чего бы им не быть в моде… Как их там… Мистер…

— «Мисс Диор»!

— Ну? Дальше?

— Что дальше? — не поняла Варя и захлопала глазами.

— Развивай логическую цепочку. Ты нюхала коробочку, запомнила запах. А дальше? Где ты еще этот запах могла учуять?

— Ну, от этой вот дамы. Я ж тебе и рассказываю.

— А еще? — не унимался Никитин, пытливо глядя в глаза девушке. — Где еще был этот запах? Вспоминай! Ну? Это же так просто!

— Да не помню я! — вспылила Варя. — Не было больше нигде! Можно подумать, в каждой подворотне в Москве пахнет «Мисс Диором».

— Да не в подворотне, капустная твоя голова! — разочарованно всплеснул руками Никитин. — А в ванной комнате твоего покойного папочки!

Варя замерла с приоткрытым ртом, глядя на Никитина с каким-то замороженным страхом.

— В ванной комнате? — растерянно пролепетала она.

— Да, именно там. Где большое зеркало, полочка с разными коробочками и бутылочками, где ванная с позолоченными ручками… Как же ты могла об этом забыть, сладенькая моя?

— А я и не забыла… Просто не было у папы никакого «Диора». Я же тебе говорила. Я съехала оттуда, как только к папе поселилась Элеонора.

— Правильно! «Диор» либо привезла с собой Элеонора, либо — что скорее всего — твой папа подарил их ей. И вот, наконец, мы приходим к самому главному выводу. Ну соверши умственный подвиг! Озвучь этот вывод сама!.. Давай, ягодка моя, поднатужься…

— Ты со мной, как с идиоткой… Ты хочешь сказать, что вчера на платформе я видела Элеонору?

— Уф! — радостно воскликнул Никитин и хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Наконец-то!

— Да. Та женщина была примерно такого же роста. И тоже стройная. Но я не могу сказать точно — лицо под вуалью не разглядела.

Никитин затушил папиросу.

— Да, вчера на «Маяковской» была Элеонора. Там она назначила свидание одному из потерпевших, чтобы уговорить его молчать. Но мы с тобой благополучно спугнули ее. Скорее всего, эта красотка действовала по поручению банды. Возможно, именно она находила и передавала информацию о богатых спекулянтах… И все равно — за «Диор» тебе большое спасибо!

— Аркаша, ты думаешь, она убила отца?

— Не знаю. Но подозрения есть.

Варвара взяла его за руку.

— И что ты теперь будешь делать?

— Искать ее. И выяснять, какие секреты скрывает Левин.

— Может, прямо спросишь его?

— Не скажет. Этот человек умеет хранить тайны.

Они сидели в молчании, каждый думая о своем. Никитин размышлял о запутанном деле, а Варвара — о том, как случайно помешала важной операции.

— Аркаша, — сказала она тихо, — прости меня за вчерашнее.

Вечерний парк был почти пуст. Только изредка проходили запоздалые прохожие, спешащие домой. Никитин и Варвара сидели на скамейке под старым дубом, наблюдая, как последние лучи солнца пробиваются сквозь голые ветки.

— Аркаша, — тихо сказала Варвара, прижимаясь к его плечу, — ты помнишь свое обещание?

— Какое?

— Что уволишься из милиции и мы уедем вместе.

Никитин молчал, поглаживая ее руку.

— Помню. Но дело еще не закрыто…

— А когда закроешь? Через месяц? Через год? А может, никогда?

— Варенька, я понимаю твои чувства. Но не могу бросить все на полпути.

— Хорошо, — вздохнула она. — Но обещай, что, когда закончишь, мы действительно уедем.

— Обещаю. А куда хочешь?

— В Ленинград. Он такой красивый, романтичный.

— Ты там была?

— Нет, но читала, видела фотографии. Мечтаю походить по Невскому проспекту, посмотреть на дворцы…

Никитин улыбнулся.

— Будем гулять по Невскому, любоваться Софийским собором…

— Аркаша, — рассмеялась Варвара, — Софийский собор в Новгороде, а не в Ленинграде.

— Да? — удивился он. — А я думал…

— В Ленинграде Исаакиевский собор, Казанский. А Софийский — в Великом Новгороде. Причем с Невского проспекта любоваться можно только Казанским, потому что Исаакиевский в другом месте.

Никитин посмотрел на нее внимательно.

— Откуда ты так хорошо знаешь Ленинград? А говоришь, ты там не была.

Варвара смутилась.

— Из книг. Я же библиотекарша, много читаю.

— Понятно.

Они помолчали, глядя на садящееся солнце.

— А работать кем будешь? — спросила Варвара.

— Не знаю. Может быть, учителем. У меня есть техническое образование, могу преподавать математику или физику.

— А я пойду учиться на парфюмера.

— На кого? — не понял Никитин.

— На парфюмера. Это человек, который создает духи, одеколоны. Очень интересная профессия.

— Первый раз слышу о такой.

— В Париже много парфюмерных домов. Там это очень развито.

— В Париже? — нахмурился Никитин. — Зачем тебе Париж?

— Просто интересно было бы посмотреть. Говорят, очень красивый город.

— Там одни капиталисты и неприличные женщины вульгарного поведения.

— Аркаша, не все же такие. Там есть музеи, театры, красивая архитектура…

— Может быть. Но нам туда дороги нет.

Варвара вздохнула.

— Да, наверное, ты прав.

Наступила тишина. Где-то вдали играл патефон, доносились звуки вальса.

— Варя, — сказал Никитин вдруг, — а про орден… Ты все-таки можешь рассказать правду?

Варвара напряглась:

— Аркаша, я же говорила — купила на барахолке…

— Варенька, мы же близкие люди. Зачем между нами тайны?

Она отвернулась, глядя в сторону.

— Когда-нибудь ты узнаешь правду. Но не сейчас. Пожалуйста, не настаивай.

— Почему не сейчас?

— Потому что… потому что некоторые вещи должны остаться в прошлом.

— Варя, если ты мне не доверяешь…

— Доверяю! — быстро сказала она. — Очень доверяю. Просто это больно вспоминать.

— Больно?

— Да. Этот орден связан с очень тяжелыми воспоминаниями.

— О твоем женихе?

— Аркаша, давай не будем об этом. Прошу тебя.

Никитин видел, что она искренне переживает. Настаивать дальше не хотелось.

— Хорошо. Но когда будешь готова — расскажи.

— Расскажу. Обязательно расскажу.

Она прижалась к нему крепче, и он почувствовал, как дрожат ее плечи.

— Аркаша, а ты меня любишь?

— Люблю, Варенька. Очень люблю.

— Несмотря на все мои тайны?

— Несмотря ни на что.

— А если узнаешь что-то плохое обо мне?

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего конкретного. Просто… просто иногда кажется, что я тебя обманываю.

— В чем?

— Не знаю. Во всем понемножку.

Никитин повернул ее лицо к себе.

— Варя, какие бы секреты у тебя ни были — ты хороший человек. Я это чувствую.

— Откуда такая уверенность?

— Интуиция. За годы следственной работы научился понимать людей.

— А если интуиция подведет?

— Не подведет.

Он поцеловал ее, и она на время забыла о своих страхах. Но в глубине души тревога не покидала ее.

Слишком много лжи было между ними. И рано или поздно правда всплывет наружу.

И что тогда станет с их любовью?

В мастерской художника-портретиста Михаила Соколова пахло красками и скипидаром. Пожилой мужчина с седой бородкой уже несколько лет помогал милиции составлять портреты преступников по описаниям свидетелей.

— Итак, господа, — сказал он, доставая карандаши, — опишите мне эту даму.

— Среднего роста, стройная, — начал Никитин. — Лет тридцати.

— Темные волосы, — добавил Орлов. — Аккуратно уложенные.

— Лицо правильной формы, — вспоминал Кочкин. — Не круглое, но и не вытянутое.

Художник быстрыми штрихами набросал овал лица.

— Глаза какие?

— Карие, — сказал Никитин. — Нет, скорее серые.

— Серо-зеленые, — поправил Орлов. — И довольно большие.

— Выразительные, — согласился Кочкин. — Умные такие.

Соколов прорисовал глаза, добавил ресницы.

— Нос?

— Прямой, аккуратный, — сказал Никитин.

— Не очень маленький, но и не большой, — уточнил Орлов.

— Правильной формы, — кивнул Кочкин.

— Губы?

— Не толстые, не тонкие. Обычные.

— Накрашенные, — вспомнил Орлов. — Помадой красного цвета.

— Брови?

— Темные, аккуратно выщипанные.

— Дугой изогнутые, — добавил Кочкин.

Художник работал молча, время от времени поглядывая на троих милиционеров. Постепенно на бумаге появлялось лицо женщины — приятное, правильное, с легким налетом аристократизма.

— Подбородок острый или круглый?

— Скорее острый, — сказал Никитин. — Но не очень.

— Волевой такой, — добавил Орлов.

Соколов дорисовал подбородок, добавил тени, придавая портрету объем.

— Что еще можете вспомнить?

— Она следит за собой. Ухоженная, — сказал Кочкин. — Элегантно одета, хорошие духи.

— Ну, духи я никак изобразить не смогу, — пробормотал художник.

— Держалась уверенно, — вспомнил Никитин. — Не робкая.

Художник добавил последние штрихи, отложил карандаш.

— Готово. Как вам?

Все трое наклонились над рисунком. На них смотрело лицо привлекательной женщины средних лет — правильные черты, умные глаза, слегка надменное выражение.

— Вроде похоже, — сказал Никитин.

— Да, сходство есть, — согласился Орлов.

— Вот только глаза, — пробормотал Кочкин. — У той были немножко… такие… как бы сказать… Как у китаянки…

— Суженные, что ли? — уточнил художник.

— Чуть-чуть.

Художник взял ластик, подправил.

— Отлично, — сказал Соколов.

— Да, теперь похожа, — согласился Кочкин. — Сейчас сфотографирую и завтра утром дам вам дюжину фотокопий.

На следующее утро Никитин инструктировал своих помощников.

— Объезжаете по адресам, которые я вам дал, всех скупщиков предметов роскоши в городе, — говорил он, раздавая фотокопии портрета. — Показываете этот портрет и спрашиваете — не приносила ли эта женщина на продажу украшения, антиквариат, золотые изделия. К вечеру жду вас с результатами.

Орлов и Кочкин отправились по своим маршрутам, а Никитин поехал в детскую библиотеку на Мясницкой.

Варвара сидела за своим столом, разбирая новые поступления книг. Увидев Никитина, обрадовалась.

— Какая неожиданность! Я так рада тебя видеть!

— У меня к тебе вопрос, — сказал Никитин, доставая фотокопию портрета. — Вот взгляни.

Варвара взяла карточку, внимательно рассмотрела.

— Кто это?

— Ты разве не узнаешь? Элеонора. Похожа ведь, да?

— Это Элеонора? — Варвара нахмурилась. — Совсем не похожа.

— Как не похожа? — удивился Никитин. — Ты от окна отойди, чтобы бликов не было. Смотри внимательнее. Видишь, глаза немного китайские…

— Нет, не похожа. Совсем другое лицо.

— Ну что ты такое говоришь. Мы втроем с ребятами каждую деталь проработали. И Орлов, и Кочкин сказали, что просто вылитая. Да и я тоже вижу…

— Не знаю, что вы тут проработали, но результат неудачный. — Варвара отложила портрет. — У Элеоноры было совсем другое лицо.

— Какое другое? — начал выходить из себя Никитин.

— Во всем другое. И нос другой, и глаза, и овал лица. Это портрет совершенно другой женщины.

Никитин растерялся. Неужели они так плохо запомнили внешность Элеоноры? Или Варвара ошибается?

— Варенька, ты уверена? Получается, что мы втроем видели на платформе одну даму с вуалью, а ты — совершенно другую? Но там была только одна дама!

— На портрете не она, — упрямо повторила Варя.

— Может, ты просто плохо запоминаешь лица? — кипятился Никитин. — Вот скажи мне… Вот скажи, кто из этих людей похож на меня?

И Никитин кивнул на ряд портретов русских писателей на стене над стеллажами.

— На Пушкина!

— На какого еще Пушкина? — опешил Никитин. — Солнце мое, он же кудрявый и с бакенбардами. А у меня короткий ежик, и я всегда гладко выбрит. И нос…

— Тогда на Льва Толстого!

— Ну, мать, ты даешь… На Льва Толстого похож наш дворник, но не я… Все ясно. У тебя полное отсутствие зрительной памяти.

— Получается, так, — обиделась Варя и отвернулась.

Никитин сел на стул напротив ее стола, задумался. Если портрет неточный, то вся операция по поискам через скупщиков бессмысленна. Но разве три опытных оперативника могли так ошибиться в описании внешности человека, которого видели с достаточно близкого расстояния?

А может быть, дело было в другом? Может быть, Варвара по каким-то причинам не хотела, чтобы у милиции был точный портрет Элеоноры?

Эта мысль показалась ему абсурдной, но полностью отбросить ее он не мог.

Слишком много странностей было в этом деле. И каждая новая зацепка порождала десяток новых вопросов.

Никитин остановился перед витриной аптеки на углу Тверской и Камергерского переулка. За стеклом аккуратно были разложены пузырьки с лекарствами, коробочки с порошками, банки с мазями. Все это напоминало ему о запахе медикаментов, который он почувствовал от Варвары в тот вечер, когда они встречались у фонтана.

Звякнул колокольчик над дверью, когда он вошел внутрь. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти в белом халате, с аккуратно убранными под косынку седыми волосами.

— Что вам нужно? — вежливо поинтересовалась аптекарша.

— Мазь какую-нибудь, — сказал Никитин, рассеянно разглядывая полки.

— От чего именно? У нас есть мазь Вишневского — хорошо заживляет раны. Есть серная болтушка от кожных заболеваний, но она по рецепту, готовим три дня…

— Да мне срочно нужно, — перебил он. — А вот это что?

Никитин указал на небольшую баночку на нижней полке.

— Это вазелин. Обычный медицинский вазелин.

— Прекрасно, — сказал Никитин. — Давайте мне вазелин.

Аптекарша достала баночку, поставила на прилавок.

— С вас сорок семь копеек.

Никитин расплатился, спрятал покупку в карман пальто.

Помещение было светлым, с тремя кроватями, но Левин лежал один. На тумбочке, в стеклянной банке, стоял букет желтых мимоз.

— Аркадий Петрович! — обрадовался Левин. — Как хорошо, что зашли. А меня завтра выписывают. А то ведь напугали до смерти! Я уж грешным делом подумал, что надолго тут застряну.

— Что такое? — делано удивился Никитин, присаживаясь на табурет.

— Я чувствую себя хорошо, жду выписку, — начал рассказывать Левин. — И тут неожиданно приходит лечащий врач и говорит, что у меня плохие анализы, состояние опасное. Переводят меня сюда, на третий этаж к тяжелобольным. И — представьте себе — на ночь назначают мне сиделку. Будто я при смерти! Утром, правда, выяснилось, что все в порядке.

— Поздравляю. Как рука?

— Да почти не болит. Вот смотрите, пальцами запросто шевелю. Врач говорит — заживает хорошо.

Никитин кивнул на букет.

— Красивые цветы. Родственники приходили?

Левин смутился.

— Да какие родственники, Аркадий Петрович… Нет у меня никого. А с цветами вообще странная история. Принесла девушка-цветочница. Сказала — от поклонницы. Что за поклонница? Какая поклонница? Ничего не понимаю.

— Ну и не надо понимать! — рассмеялся Никитин. — Когда передают цветы, это по-любому лучше, чем если бы передали повестку в милицию.

Оба рассмеялись.

— Как идет расследование? Не поймали еще тех, кто в меня стрелял?

— Вышли на след, — суровым голосом ответил Никитин, оглядывая палату и задерживая взгляд на окне.

— Это хорошая новость! — оценил Левин. — А то, знаете, не очень хочется новую пулю схлопотать.

— Совсем забыл! — хлопнул Никитин себя по лбу. — Я же вам принес чудодейственную мазь, переданную мне по наследству моей прабабушкой, потомственной знахаркой. От нее любые раны заживают просто на глазах! Вот, смотрите…

Левин немного напрягся, наблюдая за тем, как следователь копается в кармане пальто.

— Ну-ка, — продолжал Никитин, сжимая баночку в кулаке, — поднимите бельишко… Смелее! Нательную рубаху — к подбородку! Ну что вы, в самом деле…

Совершенно сбитый с толку Левин бросил встревоженный взгляд на дверь, словно хотел позвать на помощь медсестру. А Никитин тем временем сам схватился за нижний край нательной рубахи Левина и рванул ее вверх, оголяя грудь.

— Та-а-ак, — протянул он, внимательно рассматривая грудь мужчины, — похоже на дрожжевую опару у бабы Клавы… Сейчас приступим… Не шевелитесь…

С этими словами Никитин ковырнул пальцем вазелин и начал энергично растирать грудь Левину. На груди — никаких шрамов. Чистая, неповрежденная кожа. Зато на плече и шее виднелось несколько старых рубцов, а на животе — длинный шрам.

— Вы прям как настоящий врач, — сдавленным голосом произнес Семен Маркович.

— Это что за рубец на плече?

— Это еще по молодости, оглоблей… До войны… Вы мне сейчас ребра поломаете…

— А это, под горлом?

— Драка. Тоже по молодости.

— Переходим к животу… Ножом, что ли, пырнули?

— Да бог с вами, Аркадий Петрович! Аппендицит резали. Еще до войны… А что ж это ваша чудодейственная мазь так странно пахнет? Как вазелин…

— Правда? — наигранно удивился Никитин. — Тогда заканчиваем. Можете опускать рубаху. Жить будете.

Никитин покрутил головой в поисках чего-нибудь, чем можно было бы вытереть ладони, и не нашел ничего лучшего, чем край простыни Левина.

— Душновато здесь, не находите? — сказал он. Подошел к окну, распахнул его, свесился, посмотрел вниз. Сплюнул.

Левин молча и с напряженным интересом наблюдал за ним.

— Какой-то вы странный сегодня, Аркадий Петрович.

— Со мной такое случается. Иногда, — согласился Никитин, сделал неловкое движение рукой и нечаянно задел банку с мимозой. Банка полетела на пол, с грохотом лопнула, разлетевшись на кусочки. Желтые ветки разлетелись по полу. Никитин смотрел под ноги, где расползалась лужа воды.

— Ну я прямо как слон в посудной лавке, — пробормотал следователь, опустился на корточки, тронул одну ветку. Другую. Перевернул осколок стекла. Осмотрел пол. Записки не было.

— Да вы не беспокойтесь, — усмехнулся Левин, пристально глядя в глаза Никитину. — Я попрошу нянечку. Она уберет.

— Будьте так любезны, — отвесил легкий поклон Никитин. — А я с вами прощаюсь. Пока что. Будьте здоровы. Выписывайтесь!

— И вам не хворать! — ответил Левин, провожая взглядом следователя.

Никитин сидел в кабинете, пытаясь связать воедино все несостыковки. Осколки стекла на даче с внешней стороны окна. Фотография Сони Альтерман с пятном крови в углу. Отсутствие шрамов на груди у Левина. И еще — слишком уж удачно сложились обстоятельства, что Левин остался жив. Хотя… Хотя если у Левина нет шрамов на левой стороне груди, то это еще не доказывает, что фото Альтерман ему не принадлежало. Выпачкать кровью уголок бесценной фотографии можно было случайно, неловко взяв его окровавленными пальцами. Например, в окопе. Или в госпитале.

А вот то, что опытный стрелок, убивший шестерых спекулянтов, вдруг промахивается? Попадает в руку вместо головы. Вместо сердца. Неужели в последний момент рука дрогнула?

Никитин встал, подошел к окну. На улице шел снег — крупные хлопья медленно опускались на тротуар, где их тут же растаптывали прохожие. Этот март выдался на редкость морозным, и люди торопились домой, кутаясь в пальто.

— Виктор, — спросил он Орлова, который как раз вошел в кабинет с докладом. — Вот представь: ты один на даче. Вечер. Тишина. И вдруг выстрел снаружи. Пуля попадает в руку. Кровь, боль, страх. Что бы ты сделал?

— Понятно, что, — усмехнулся Орлов. — Попытался бы погасить свет и упал бы на пол. Затаился бы, как мышь. Дышать бы перестал. Чтоб не добили вторым выстрелом.

— Вот и я бы так поступил. А наш Левин ничтоже сумняшеся открывает дверь соседу, академику, который прибежал на выстрел. Даже не подумал о том, что это мог быть убийца, который пришел добить его. А потом еще вместе с соседом выходит на улицу, в ночь, во мрак… Ну прямо игра в поддавки какая-то. Вот он я! Стреляй же в меня!

— Мы с вами опытные люди, — пожал плечами Орлов. — А Левин — человек сугубо гражданский. Шок, страх, потеря рассудка и здравого разума. В такие мгновения у людей обычно пропадает логика. Зато Левин поднял шум, свидетель тут еще нарисовался… Может быть, это все заставило преступника отказаться от планов добить жертву, и он быстро исчез в лесу.

— Может, и так… А может, ни в каком лесу он не растворялся.

— Не понимаю, Аркадий Петрович.

— А если он все время оставался в доме Левина? — задумчиво произнес Никитин. — Что, если выстрел в окно — это спектакль? Инсценировка? Что, если никто не стрелял снаружи?

Орлов нахмурился:

— Но рана на руке Левина настоящая. Мы же видели.

— Рана настоящая. Но кто сказал, что она от пули убийцы?

— Аркадий Петрович, вы хотите сказать, что Левин сам себя ранил?

— Не обязательно сам. Может быть, ему помогли. — Никитин повернулся к помощнику. — Представь себе такую картину: Левин стоит у окна. Кто-то еще находится в доме. Этот кто-то сначала стреляет в окно изнутри — отсюда странное расположение осколков. А затем убийца стреляет Левину в руку. Прибегает академик. Уводит Левина к себе. Сообщник спокойно уходит.

— Но зачем? — не понял Орлов. — Какой смысл в такой инсценировке?

— Чтобы отвести от себя подозрения. Левин ведь у нас проходит как жертва, а не подозреваемый.

Орлов подумал:

— Но тогда кто был тем соучастником?

— Я думаю, мы скоро это узнаем. — Никитин остановился посреди кабинета, прикуривая папиросу. — Знаешь что, Виктор? Вся эта история с бандой гораздо сложнее, чем мы думали, и гораздо проще.

— В каком смысле?

— А в том, что, возможно, никакой банды нет. Есть один человек, который очень умело инсценирует деятельность целой группы преступников.

— Но убийства-то настоящие!

— Убийства настоящие. Но исполнение — работа одного человека. Причем человека, у которого все жертвы как на подбор — негодяи, воры и мошенники.

Никитин затянулся папиросой, глядя на заснеженную улицу. Где-то здесь, в этом городе, живет и действует очень умный и опасный преступник.

Дело начинало приобретать новые, неожиданные очертания.

Никитин шел по заснеженной улице, опираясь на трость, и в голове его крутились мысли. Левин лгал — это было очевидно. Но масштабы этой лжи только начинали вырисовываться.

Он вспомнил свой визит в больницу, когда «случайно» разбил банку с мимозой. Конечно же, никакой случайности не было. Он специально опрокинул цветы, чтобы убедиться — записки нет. Левин ее нашел, прочитал и уничтожил.

Элеонора. Таинственная секретарша нотариальной конторы, которая исчезла сразу после убийства Краснова. Она была связана с Левиным какой-то тайной. Взаимное молчание, о котором хотела договориться Элеонора, — это был замок на ящике с тайной. И Левин делал все возможное, чтобы Никитин этот ящик не открыл.

Никитин остановился под фонарем, достал папиросы. Руки дрожали — не от холода, а от волнения. Ему казалось. Что он был близко к разгадке, очень близко.

— Аркадий Петрович, — окликнул его Орлов, — вы что-то обронили…

Никитин обернулся. Помощник поднимал с тротуара его записную книжку.

— Спасибо, Виктор. Задумался.

— О чем?

— О том, что наш Левин гораздо хитрее, чем кажется. — Никитин спрятал книжку в карман. — Он сейчас лихорадочно думает, как поступить дальше. Завтра его выпишут, и он окажется под нашим пристальным вниманием.

— И что он предпримет?

— Будет ждать, когда Элеонора снова выйдет на связь с ним. Они ведь должны встретиться и договориться о взаимном молчании. Эту встречу Левин всячески станет скрывать от нас.

— Хорошо бы установить за ним наблюдение.

— Хорошо бы. Причем не простое наблюдение. Он опытный человек, фронтовик. Заметит слежку сразу. Нужно действовать тонко.

Они дошли до перекрестка. Орлов собирался свернуть к себе домой, а Никитин — в противоположную сторону.

— Виктор, — остановил его Никитин, — завтра утром организуй контроль за больницей. Пусть Кочкин займет позицию у главного входа, а ты — у служебного. Как только Левина выпишут, не спускайте с него глаз.

— Он наверняка поедет на дачу.

— Это был бы лучший для нас вариант. А я пока что займусь другим вопросом. — Никитин затянулся папиросой. — Видишь ли, все убитые спекулянты были связаны между собой. Они наверняка знали друг друга, вели совместные дела. Левин слегка выпадает из этого ряда.

— Слишком мелкая сошка?

— Именно так. Это как если бы убийца поставил перед собой цель уничтожить командный состав батальона. А следователи среди убитых офицеров вдруг находят убитого солдата. Странно? Вот и у нас получается странно. Логический ряд нарушается.

— Вы думаете, Левин хорошо знал всех жертв? Знал, за что именно их убивают и кто будет следующим?

— Возможно. Допустим, он получил информацию о личном имуществе и денежных средствах состоятельных граждан. А потом узнает, что этих граждан кто-то методично убивает. Конечно, Левин испугается, потому как подозрение может упасть на него.

— А информацию об имуществе граждан он получил, к примеру, от сотрудницы нотариальной конторы, — предположил Орлов. — От Элеоноры.

— Да. Это была моя первая мысль, когда я узнал про нее. Элеонора видела завещания, документы на имущество, знала, кто чем владеет и на какие суммы. Идеальный источник информации для планирования ограблений.

Орлов кивнул:

— Но зачем тогда мимоза с запиской?

— Понимаешь, Левин и Элеонора сейчас оба в крайне невыгодном и опасном положении. На них свалилась куча улик, по которым можно судить за убийство или соучастие в убийстве. Тут вопрос в том, кто из них первым придет в милицию и расскажет обо всем с выгодной для себя. Предвидя такой исход, Элеонора и пытается договориться с Левиным, чтобы ни слова, ни намека.

Никитин посмотрел на часы:

— Поздно уже. Идем домой. Завтра будет трудный день.

Они разошлись в разные стороны.

Никитин долго еще не мог уснуть. Он лежал в постели, глядя в потолок, и обдумывал детали завтрашней операции. Левин после выписки из больницы обязательно попытается встретиться с Элеонорой. Это прекрасный шанс схватить обоих.

Никитин встал, подошел к окну. На улице было тихо, лишь изредка проезжали запоздалые трамваи. Снег продолжал падать, укрывая город белым покрывалом. И где эта весна? Что в городе, что в душе — лютый холод и безнадега.

Этот мартовский день выдался на редкость ясным, но холодным. Орлов стоял у служебного входа больницы, притопывая ногами и дыша на закоченевшие пальцы. Кочкин занял позицию у главного входа, периодически прогуливаясь мимо газетного киоска, изображая случайного прохожего.

В половине одиннадцатого утра Левин наконец вышел. Он двигался медленно, осторожно, левую руку держал на перевязи. Остановился у выхода, огляделся по сторонам, затем решительно направился к трамвайной остановке.

Орлов тут же бросился к ближайшему телефону-автомату. Опустил пятнадцатикопеечную монету, набрал номер.

— Аркадий Петрович? Это Орлов. Левин вышел, направляется к трамвайной остановке.

— Понял. Следите, но не слишком близко. Каждые полчаса докладывайте.

— Есть! — Орлов положил трубку и поспешил догнать Кочкина.

Левин сел в трамвай, идущий в центр. Оперативники заскочили в следующий вагон. Через окно было видно, как он сидит у окна и задумчиво смотрит на проплывающие мимо улицы.

— Сейчас должен сойти на Покровке, — прошептал Орлов Кочкину. — Там его дом.

Но Левин не сошел. Он проехал свою остановку, даже не поднявшись с места.

— Странно, — пробормотал Кочкин. — Куда он едет?

Левин сошел только на Чистопрудном бульваре. Оперативники последовали за ним, соблюдая дистанцию.

Он шел медленно, явно никуда не торопясь. Остановился возле усадьбы Мусиных-Пушкиных, постоял, рассматривая старинные ворота, затем двинулся дальше по бульвару в сторону Сретенки.

Орлов снова кинулся к телефону-автомату:

— Аркадий Петрович? Идет по Чистопрудному бульвару в сторону метро «Кировская». Остановился рядом с усадьбой Мусиных-Пушкиных.

— Понял. Продолжайте наблюдение.

Левин дошел до лотка с пирожками, купил один, потом уселся на скамейку неподалеку. Ел медленно, время от времени оглядываясь по сторонам. Словно проверял, не следят ли за ним.

— Он нас заметил? — встревожился Кочкин.

— Не думаю. Просто осторожничает, — ответил Орлов.

Левин доел пирожок, посидел еще несколько минут, затем встал и направился к станции метро «Кировская». Но у входа в метро вдруг резко свернул.

— Куда свернул? — спросил по телефону Никитин.

— На Мясницкую, — доложил Орлов, опустив очередную монету в автомат.

— На Мясницкую? — В голосе Никитина прозвучали тревожные нотки. — Точно на Мясницкую?

— Точно. Идет по направлению к детской библиотеке.

На другом конце провода повисла тишина. Потом Никитин резко сказал:

— Операм отбой. Немедленно. Сматывайтесь оттуда.

— Но Аркадий Петрович…

— Никаких но! Отбой! Я сам продолжу наблюдение.

Орлов растерянно посмотрел на трубку. Такого он от Никитина не ожидал.

Тем временем Никитин уже выбежал из отделения. Он сел в служебную машину и дал команду шоферу:

— На Мясницкую, к детской библиотеке. И побыстрее!

Машина понеслась по улицам. Никитин сидел, сжимая кулаки. Варя работала в этой библиотеке, и если Левин направился туда, то она может оказаться в опасности. Кто знает, что у этого человека на уме?

Машина остановилась возле здания библиотеки. Никитин выскочил и увидел, как Левин входит в здание. Следователь подождал несколько минут, затем осторожно последовал за ним.

В читальном зале было тихо и полупусто. Никитин огляделся, но Левина не увидел. Значит, тот прошел дальше, к рабочим столам сотрудников.

Никитин беззвучно приблизился к стеллажам, из-за которых были видны служебные места. То, что он увидел, поразило его, словно удар молнии.

Левин обнимал Варечку. Они крепко прижались друг к другу и без слов застыли в этом объятии. Варя положила голову ему на плечо, и Никитин видел, как дрожат ее плечи.

Сердце следователя болезненно сжалось. Он отступил назад, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Как это понимать? Они любовники? Как давно это длится? И почему Варя ничего ему не сказала?

Никитин прислонился к стене, пытаясь взять себя в руки. Мысли путались, в голове стоял шум. Он старался найти логичное объяснение увиденному, но единственное, что приходило в голову, причиняло нестерпимую боль.

Варя, его Варечка, его любимая девушка… У нее есть другой мужчина. И этот мужчина — мутный типчик Левин.

Никитин осторожно выглянул из-за стеллажа. Объятия закончились, и теперь он видел, как Левин о чем-то говорит с Варей, взяв ее за плечи. Варя отрицательно крутила головой, и по ее лицу текли слезы. Она отворачивалась, закрывая лицо руками.

Левин нервничал, махал руками. Его голос становился все громче, хотя слов Никитин разобрать не мог. Внезапно мужчина схватил какую-то книгу и швырнул ее на стол с такой силой, что в читальном зале подняли головы посетители.

Варя вздрогнула и попятилась назад. Левин еще что-то сказал ей, резко, почти угрожающе, затем развернулся и направился к выходу.

Никитин быстро отошел в сторону, скрываясь за колонной. Левин прошел мимо него, и следователь увидел его лицо — рассерженное и решительное. Это было лицо человека, который принял какое-то важное решение.

Никитин остался в библиотеке. Он не знал, что делать дальше. Подойти к Варе? Но что сказать? Как объяснить, что следил за ней?

Он издали наблюдал, как Варя сидит за своим столом, закрыв лицо руками. Ее плечи вздрагивали — она плакала.

Никитин развернулся и молча вышел из библиотеки. На улице он остановился, вдохнул холодный воздух. Нужно было думать, анализировать, делать выводы. Но сейчас он был способен только на одно — чувствовать боль.

Варя… Его Варечка…

Как же он мог так ошибиться в человеке?

Никитин сел в машину и захлопнул дверь с такой силой, что водитель вздрогнул.

— На Пушкинскую, — коротко бросил он.

— К отделению, товарищ следователь?

— Нет. На Пушкинскую, двадцать три.

Машина поехала по темнеющим улицам. Никитин сидел молча, глядя в окно. В голове была пустота — болезненная, звенящая пустота. Варя… Левин… Как же так?

— Останови здесь, — сказал он, когда машина подъехала к знакомому дому. — Можешь быть свободен.

Никитин постоял немного на тротуаре, затем зашел в продуктовый магазин. Купил бутылку водки, банку тушенки, буханку черного хлеба. Продавщица с любопытством посмотрела на него — редко сюда заходили люди в шинелях без погон и петлиц.

Через арку он попал во двор старого дома, поднялся на третий этаж. Коммунальная квартира встретила его привычными запахами — капустой, керосином, чьими-то духами. Нашел нужную дверь, позвонил.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Это я, Роза. Аркадий.

За дверью затопотали, загремели замки. Дверь открылась, и на пороге появилась полная немолодая женщина в домашнем халате. Артрит заставлял ее переваливаться при ходьбе, но лицо просияло от радости.

— Аркадий! — воскликнула она. — Боже мой, какими судьбами!

— Можно войти, Роза?

— Конечно, конечно! Проходи!

Роза Ершова работала делопроизводителем в их отделении. Тихая, скромная женщина, которая была безнадежно влюблена в Никитина уже много лет. Он знал об этом, но никогда не пользовался ее чувствами. До сегодняшнего дня.

— Что с тобой? — спросила она, увидев его лицо. — Ты такой бледный…

— Устал, — коротко ответил он. — Можно у тебя переночевать?

— Конечно! — Роза засуетилась. — Сейчас постелю, чай поставлю…

— Не нужно чая, — Никитин показал бутылку. — Лучше найди стаканы.

Они пили молча. Никитин — большими глотками, стараясь заглушить боль, Роза — маленькими, счастливая уже от того, что он рядом.

— Аркадий, — осмелилась она спросить, — что случилось?

— Женщина, — буркнул он. — Обычная история.

— Ах… — Роза понимающе кивнула. — Она тебя обманула?

— Похоже на то.

— Дура она, — сердито сказала Роза. — Такого мужчину потерять…

Никитин налил себе еще. Водка жгла горло, но не приносила облегчения.

Они проговорили всю ночь. Роза рассказывала о работе, о соседях, о жизни. Никитин слушал вполуха, время от времени поддакивая. Под утро он забылся тяжелым сном прямо в кресле.

Проснулся с тяжелой головой и горьким привкусом во рту. Роза уже встала и хлопотала на кухне, готовя завтрак.

— Доброе утро, — сказала она, входя в комнату. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — соврал он. — Роза, принеси бумагу и ручку.

— Конечно.

Никитин написал распоряжение об аресте Левина. Почерк слегка дрожал, но текст был четким и определенным.

— Передашь это в отделение? — попросил он. — Орлову. Скажи, что немедленно.

— Передам, — кивнула Роза. — А ты?

— Я приду позже. А у меня к тебе еще одна просьба. Надо кое за кем проследить…

Через два часа Орлов позвонил ему:

— Аркадий Петрович, мы задержали Левина. Он дома был, не сопротивлялся.

— Хорошо. Везите в отделение.

Никитин добрался до отделения к полудню. Левин уже сидел в кабинете для допросов под охраной Кочкина.

— Выйди, — приказал Никитин оперу. — Запри дверь снаружи.

Кочкин удивленно посмотрел на него, но выполнил приказ.

Они остались вдвоем. Никитин сел напротив Левина, долго смотрел на него молча.

— Семен Маркович, — сказал он наконец. — Давай поговорим начистоту.

— О чем, Аркадий Петрович?

— О том, что ты лгал мне с самого начала.

— Я не понимаю…

— Понимаешь. Еще как понимаешь! — Никитин встал, обошел вокруг стола. — Сейчас мы пересмотрим все твои поганые делишки. И начнем со штрафбата. За что ты туда загремел?

Левин побледнел и сказал сквозь зубы негромко, но твердо:

— Я искупил свою вину кровью. Я честно воевал.

— Искупил?! — вдруг закричал Никитин и грохнул кулаком по столу. — Какую вину ты искупил? А последние свои грешки искупил? Или что-то еще осталось не политое твоей поганой кровью?!

Никитин резко ударил Левина в живот. Тот согнулся, закашлялся.

— Зря вы так, Аркадий Петрович…

— Очень даже не зря! — Никитин вернулся за стол. — Давай снова и начистоту. Кто в тебя стрелял?

— Я уже говорил. Неизвестный. Из леса.

— А пуля где? Та самая пуля, которая якобы тебе ладонь пробила? После встречи с твоей ладошкой куда она дальше полетела?

Левин сокрушенно покачал головой, вздохнул и, кажется, едва усмехнулся.

— К стене она полетела.

— Правильно. К стене. Аки шмель майский. И по всем законам физики должна была об эту стенку тюкнуться своей глупой свинцовой башкой. Так ведь, любезнейший Семен Маркович?

— Не так, — возразил Левин. — Она своей глупой свинцовой башкой тюкнулась в самовар, стоящий на буфете. В его пузатый бочок.

Никитин склонил голову. На его лице отразился неподдельный интерес.

— Ну-ка, ну-ка! Любопытная версия. И чем же эта встреча закончилась? Пробила самовар насквозь?

— Опять ошибаетесь, Аркадий Петрович. Пуля отрекошетила от него, оставив приличную вмятину, и прямым ходом залетела прямо в печь. Самоварчик при случае можете осмотреть. Там, знаете, след такой…

— А-я-яй, какая коварная и самовольная пуля! — покачал головой Никитин. — И что ж она, бедненькая, до сих пор там в печи и лежит в одиночестве?

— Да, так и лежит, — подтвердил Левин. — Вот только в тот вечер часом ранее я растопил печь. Знаете, так щедро, до гудения. И пуля, угодив в раскаленную печь, наверняка расплавилась. Вы там в золе не искали? Нет? Мелкие свинцовые шарики, как мышиные какашки, при большом желании можно найти…

Никитин в ярости ударил кулаком по столу.

— Хватит разыгрывать спектакль!! — рявкнул он. — Начнем с самого начала.

Левин замолчал, опустил голову.

— Твоя должность до того, как ты попал в штрафбат?

— Начальник полевого торгующего отряда, — ответил Левин. — Сокращенно — ПТО. Я руководил мобильными торговыми точками на передовой.

— По какой статье стал штрафником?

— Махинации с продовольствием. Статья 58–3 УК РСФСР, саботаж. Но свою вину я искупил кровью, моя судимость погашена.

— Молчать! — перебил его Никитин. — Теперь я буду решать, погашена она или нет. Мы еще разберемся, как ты воевал.

Следователь быстро подошел к Левину, склонился к его лицу и, пронзая своим взглядом его глаза, горячо зашептал:

— А потом ты мне расскажешь, как так получилось, что пуля залетела из леса в кухню, а осколки стекла вылетели из кухни наружу…

Он выждал паузу, не сводя глаз с лица Левина.

— Но самое интересное, — медленно добавил он, — ты расскажешь о своих темных делишках с Элеонорой Дубининой. И пойдешь ты, дорогуша, по тяжелейшей расстрельной статье прямиком в камеру смертников.

Никитин отошел на шаг, не сводя с Левина глаз, словно хотел убедиться, что его слова произвели необходимый эффект. Семен Маркович по-прежнему молчал, его голова была опущена, и смотрел он на следователя исподлобья, причем ни один мускул не дрогнул на его лице. Он был совершенно неподвижен, словно спал.

Чувствуя, что противника надо добить здесь и сейчас, Никитин нацелил указательный палец в голову Левина и твердым, ровным голосом добавил:

— И Варя как соучастница пойдет за тобой следом.

И вот только теперь Левин словно взорвался. Словно пружина он вскочил со стула, пошатнулся, схватился за спинку.

— Аркадий Маркович… — произнес он надрывно, но Никитин тотчас перебил его:

— Я для тебя гражданин начальник! Сесть!

— Гражданин начальник, — покорно повторил Левин. — Только не Варя. Только не она. Девушка ни в чем не виновата. А меня суди за что хочешь…

— Молчать! Следствие разберется, виновата она или нет. А сейчас вот что… — Никитин придвинул ближе к Левину лист бумаги, поставил чернильницу и кинул на стол ручку. — Пиши! Всех, кто был с тобой в штрафной роте. Звание, фамилия, имя, за что оказался в штрафниках… И только не говори мне, что не помнишь. Штрафники, как и зэки на зоне, своих сокамерников до гробовой доски помнят. Всех до единого!

— Гражданин начальник, никого из тех ребят не осталось в живых. Вся рота полегла под Курском, один я остался, никто не выжил…

— Пиши! — повысил голос Никитин. — Это мы сами выясним, все погибли или нет. А если найдем кого-нибудь живого, то с удовольствием послушаем свидетельские показания про то, как ты храбро родину защищал.

— Да. Хорошо, — кивнул Левин, склоняя голову над листом и обмакивая ручку в чернила. — Я всех помню. Всех запишу. Только Варю, пожалуйста, не трогай…

Спустя несколько минут Левин откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

— Все, — произнес он. — Двенадцать человек. Под Кременчугом… Зимой сорок третьего… Все двенадцать ребятишек там остались…

Никитин вызвал охрану. Левина увели.

Никитин остался один в кабинете. Голова все еще болела, а в душе была пустота. Он взял лист, исписанный мелкими дрожащими буквами. Двенадцать фамилий в столбик. Бесславно погибшие парни. Наверняка ни могил, ни табличек. Вот только эта бумажка…

Никитин скомкал список и швырнул в урну.

Ничего он не добился, ничего полезного не узнал. Левин оказался крепким орешком. Так с кондачка его не возьмешь. А Никитин просто мстил этому немолодому мужику с мутной историей за то, что тот увел у него бабу. Вот так все просто получается.

Никитин проснулся от громких ударов в дверь. В голове стоял шум — вчерашняя водка и почти бессонная ночь давали о себе знать. Он посмотрел на часы — половина третьего ночи.

Удары не прекращались. Кто-то неистово колотил по двери, не обращая внимания на то, что может разбудить всю коммуналку.

— Кто там? — хрипло спросил Никитин, выходя в коридор в одних кальсонах.

— Аркадий, это я! Открой, пожалуйста!

Варя. Он узнал ее голос, хотя он звучал надрывно, почти истерично.

Никитин отодвинул засов, открыл дверь. Варя стояла на пороге с перекошенным от горя лицом, без шапки, волосы растрепались. Пальто наспех накинуто на плечи, туфли на босу ногу.

Едва увидев его, она рухнула к его ногам:

— Отпусти Левина! Умоляю тебя, отпусти!

— Варя, что ты делаешь? — Никитин попытался поднять ее, но она цеплялась за его ноги.

— Он ни в чем не виноват! Ты ошибаешься! Отпусти его!

— Заходи в комнату, — сердито сказал Никитин. — Сейчас вся коммуналка проснется.

Он втащил ее в свою каморку, закрыл дверь. Варя упала на единственный стул, закрыла лицо руками и заплакала.

— Успокойся, — сказал Никитин, натягивая рубашку. — И объясни, что происходит.

— Ты арестовал Семена Марковича, — всхлипывала она. — За что? Он же ни в чем не виноват!

— Левин подозревается в серии тяжких преступлений, — холодно ответил Никитин.

— Нет! — вскрикнула Варя. — Это невозможно! Он святой человек!

— Ты так говоришь, потому что ты его любовница, — бросил Никитин с горечью.

— Нет! — Варя вскочила со стула. — Это глупость, что ты сейчас сказал! Между нами нет ничего такого!

— Не ври мне! Я видел, как вы обнимались в библиотеке!

— Ты видел? — Варя остановилась как вкопанная. — Ты следил за мной?

— Я следил за преступником. А то, что ты оказалась с ним рядом…

— Аркадий, я не могу сказать тебе всей правды. — Варя прижала руки к груди. — Пока не могу. Но клянусь тебе — между нами нет ничего такого! Я люблю только тебя!

— Я тебе не верю.

— Но это правда!

— Значит, объясни мне, что происходит! Кто такой Левин для тебя? Почему ты защищаешь его?

Варя молчала, борясь с собой.

— Не могу, — прошептала она. — Не сейчас.

— Тогда разговаривать не о чем, — отвернулся Никитин.

— Аркадий! — Варя кинулась к нему. — Ну как ты не понимаешь! Если бы я могла сказать — я бы сказала! Но я дала обещание…

— Кому? Ему?

— Не ему. Другому человеку.

— Какому другому человеку?

— Не могу сказать!

Никитин резко обернулся:

— Знаешь что, Варя… Ты предательница. Ты воспользовалась моим доверием, втерлась в мою жизнь…

— Нет! — закричала она. — Это неправда!

— Правда! И теперь пытаешься спасти своего дружка!

— Он не мой дружок! — Варя теперь тоже кричала. — Ты ничего не понимаешь!

Из соседней комнаты послышался стук в стену:

— Эй, там! Угомонитесь! Люди спят!

— Я жалею, что мы не уехали! — плакала Варя. — Жалею, что не послушала его!

— Кого? Левина?

— Да! Он говорил, что нужно уехать отсюда! Что здесь нам будет только хуже!

— Значит, вы планировали бежать вместе? Мое сердце молчит, — сказал Никитин, высвобождая руку. — А разум говорит, что ты лжешь.

— Тогда я буду умолять! — Варя упала перед ним на колени. — Отпусти его! Ради нашей любви!

— Какой любви? — горько усмехнулся Никитин. — У тебя есть другой мужчина.

— Нет! — Она целовала его руки. — Клянусь тебе памятью моей мамочки! Клянусь всеми святыми!

— Вставай, — сухо сказал он. — Не унижайся.

— Я буду унижаться! — плакала она. — Я буду ползать на коленях, пока ты не поверишь мне!

Никитин отошел от нее, сел на кровать.

— Варя, скажи мне правду. Всю правду. И я пойму.

— Не могу…

— Тогда уходи.

— Аркадий!

— Уходи! — Он встал, открыл дверь. — И больше не приходи.

— Ты меня выгоняешь?

— Выгоняю.

Варя медленно поднялась с колен, вытерла слезы.

— Хорошо, — сказала она дрожащим голосом. — Но знай — я тебя люблю. И буду любить, что бы ни случилось.

— Прощай, Варя.

Она прошла мимо него к двери, остановилась на пороге:

— Ты еще пожалеешь об этой ночи.

— Может быть.

— Пожалеешь, — повторила она и вышла.

Никитин закрыл за ней дверь, прислонился к ней спиной. Из коридора доносились ее шаги, потом хлопнула входная дверь.

Он вернулся в комнату, сел на кровать. В груди было пусто и больно.

Варя… Его Варечка…

Но теперь уже не его.

За стеной соседи наконец угомонились. В коммуналке снова стало тихо.

Никитин лег, натянул одеяло на голову. Но сон не шел. До самого утра он лежал с открытыми глазами, мучительно прокручивая в памяти каждое слово их разговора.

Что-то здесь было не так. Что-то очень важное он упускал.

Но что?

Орлов зашел в кабинет Никитина с докладом и усталым видом.

— Аркадий Петрович, мы с Кочкиным обошли всех скупщиков ювелирки в городе. Показывали портрет Элеоноры.

— И что?

— Никто женщину не признал. — Орлов сел на стул. — И вообще, у скупщиков есть негласное правило: клиентов не выдавать. Даже под угрозой закрытия лавки.

— Понятно. Что еще?

— Уже отчаялись, но тогда Кочкин сменил тактику. Потребовал показать недавно принятый товар. Вот в одном ломбарде он узнал тонкие золотые часики, которые были на Элеоноре на «Маяковке» в тот вечер.

Никитин поднял голову:

— Узнал? Точно?

— Абсолютно. Помните, мы все обратили внимание на эти часики? Очень изящные, с тонким браслетом.

— Кто принимал?

— Работник ломбарда по фамилии Кротов. Кочкин его хорошо знает — старый воришка и мошенник. Кочкин его припугнул, сказал, что припомнит все его старые делишки, и приказал немедленно позвонить нам, когда Элеонора придет выкупать часики.

— Шанс, что она придет выкупать часы, крайне мал, — задумчиво сказал Никитин. — Но все же…

— Все же это единственная зацепка, — согласился Орлов. — Что будем делать с Левиным?

Никитин помолчал, глядя в окно.

— Выпускаем под подписку о невыезде. Оснований для дальнейшего задержания больше нет.

— Но Аркадий Петрович…

— Виктор, у нас нет доказательств. Только подозрения и несостыковки. Этого недостаточно для вынесения обвинения.

Через час Левин был освобожден. Никитин проводил его до выхода из здания.

— Семен Маркович, — сказал он на крыльце, — помни: ты под подпиской о невыезде. Попытка скрыться будет расценена как признание вины.

— Я понимаю, Аркадий Петрович. — Левин поправил воротник пальто. — Спасибо, что отпустил.

— Гуляй пока. Истина все равно всплывет наружу.

Они медленно спускались по ступенькам. Левин внезапно остановился:

— Аркадий Петрович, можно я скажу тебе кое-что очень важное?

— Валяй.

— Про Варю. Она очень тебя любит. Очень.

Никитин едко усмехнулся:

— Тоже мне, специалист по любви нашелся!

— Я серьезно говорю. Она страдает из-за тебя.

— Хватит, — оборвал его Никитин. — Не твое дело.

И тут к ним подбежала Роза. Она была взволнована, в руках держала папку с бумагами.

— Аркадий! — запыхалась она. — Я все сделала, как ты просил. Проследила. Результат просто ошеломляющий!

Никитин не успел ее остановить. Роза, не замечая Левина, открыла начала читать рапорт:

— В 10.25 Варвара Валерьевна проследовала в метро на станцию «Кировская», оттуда поднялась и направилась на Покровку, дом 3. Зашла в третий подъезд, в коммунальную квартиру номер 56, в которой проживает гражданин Левин С. М.

Никитин похолодел. Стоящий рядом Семен Маркович вытянулся как столб, напрягся и чуть склонил голову, чтобы лучше слышать. Роза продолжала:

— Вышла оттуда через 15 минут в другой одежде — старом пальто с заплатками, в носках, растоптанных ботинках, с армейским рюкзаком за плечами. Направилась в почтовое отделение, где отправила телеграмму на имя Никитина А. П. следующего содержания…

— Роза, — хрипло сказал Никитин, — прекрати. Здесь не место…

Но Роза, опьяненная своим успехом и восторгом от общения с любимым человеком, громко продолжала:

— «Официально признаюсь, что это я убила своего отца Краснова В. М. по причине личной ненависти и желания завладеть всеми его денежными средствами. Готова понести наказание по всей строгости советских законов. Ожидаю наряд милиции на даче Левина С. М. Подпись: Краснова В. В.»

Роза подняла сияющее лицо и только сейчас заметила Левина:

— Ой… А это… Извините…

Никитин стоял неподвижно, как громом пораженный. Левин тоже застыл, побледнев.

Роза растерянно смотрела на них обоих, понимая, что сказала что-то не то. Но, главное, не при том, при ком можно было это говорить.

— Аркадий, — начала она, — я не знала…

— Молчи, — оборвал ее Никитин.

Он медленно опустился на ступеньку, стал машинально щупать карманы в поисках папирос. Варя — дочь убитого спекулянта. И Варя призналась в убийстве собственного отца. Та самая Варя, которая так вскружила голову Никитину, заставила его волноваться, как мальчишку, научила дарить цветы и говорить слова любви этой холодной, долгой и серой весной.

— Не верь. Она не убивала отца, — тихо сказал Левин. — Она просто хочет спасти настоящего убийцу.

— Кого? — поднял голову Никитин.

— Меня, — просто ответил Левин. — Она думает, что убийца — я.

Никитин смотрел на него долго, пытаясь понять, правда это или очередная ложь.

Трое людей стояли на крыльце милицейского управления в полной тишине. Каждый думал о своем, но все понимали — дело приняло совершенно неожиданный оборот.

И теперь нужно было спасать Варю.

— На какой адрес Варя отправила мне телеграмму? — спросил Никитин у Розы.

— На твой домашний.

Никитин с облегчением выдохнул.

— Хорошо хоть не на отдел. Или не лично товарищу Сталину. Можно сказать, повезло… Но почтальон наверняка уже доставил телеграмму. И оставил ее у соседей. Молитесь, чтобы какой-нибудь умник не проявил дурную инициативу и не понес ее, теряя тапки, в отдел…

Он повернулся к Розе, довольно бестактно вырвал из ее рук папку, выудил рапорт, мелко порвал его и кинул в урну.

— Делаем так: Роза, ты сейчас мчишься ко мне домой, опрашиваешь соседей, не приносили ли мне телеграмму. Если телеграмма там, то изымаешь ее любыми способами и съедаешь. Можно с чаем.

Он повернулся к Левину.

— Наверное, мне есть смысл поехать на дачу за Варей, — предположил Семен Маркович.

— Соображаешь, — похвалил Никитин. — Дуй со скоростью бешеной собаки. Вам вдвоем лучше пересидеть у соседа-академика. Вдруг наряд нагрянет.

Левин кивнул и заспешил к станции метро.

— А я в отделение, — пробормотал Никитин и перевел взгляд на Розу. — Ты чего застыла как соляной столб? Повышения по званию ждешь?

— Аркаша, — ни жива ни мертва произнесла Роза. — Я это… — Она посмотрела на урну. — Это копия…

— Что?! — Никитин сморщился, как печеное яблоко, и подался вперед. — Ты хочешь сказать, что где-то гипотетически существует первый экземпляр?

— Ты только не ругайся… — Роза на всякий случай отступила на шаг.

— Я не буду ругаться. Я тебя молча убью. Где первый экземпляр?!

— Машинистка, дура такая, отдала курьеру без моего ведома. Говорит, хорошие новости надо доносить начальству поскорее…

— И курьер повез рапорт в Управление милиции Москвы?!!

Роза кивнула и отступила еще на шаг.

— О боги! — взревел Никитин. — Колобок ты, надкушенный антилопой! Сгинь с глаз моих долой!!

— Арка-а-аша!

— Уже не ваша! — кинул через плечо Никитин и побежал на остановку трамвая.

Роза расплакалась навзрыд, закрыв лицо руками.

Он забежал через главный вход и сразу приник к окошку дежурного.

— Майор Никитин. Отдел по борьбе с бандитизмом… Курьер из райотдела уже приходил?

— У секретаря, — буркнул дежурный, не поднимая головы. Он читал «Правду».

Никитин побежал по лестнице на третий этаж. Без стука вломился в кабинет секретаря. Надежда Сергеевна узнала его и, с треском передвинув каретку пишущей машинки, кивнула:

— Привет, Никитин! Тебя можно поздравить?

— С чем? — едва переведя дыхание, спросил Аркадий.

— Ну как с чем… Ты ж нашел убийцу, — ответила Надежда Сергеевна, не переставая щелкать клавишами пишущей машинки.

Никитин облизнул пересохшие губы.

— А откуда вы знаете?

— Из рапорта, конечно, — усмехнулась секретарша, продолжая печатать.

— Значит, курьер уже… И где рапорт?

— Не беспокойся, золотце! — И она кивнула на дверь начальника. — Все уже там.

«Это конец, — подумал Аркадий и обессиленно опустился на стул. — Теперь Варьку затаскают по судам. И отмыться ей будет очень непросто».

Еще с трудом представляя, о чем будет говорить, Никитин решительно вскочил, распахнул дверь кабинета Пинчука и зашел внутрь. Секретарша с опозданием зашикала и замахала руками за его спиной.

— Разрешите, товарищ полковник? — спросил Никитин.

Пинчук, низко склонив голову над столом, внимательно рассматривал страницу какой-то потрепанной книги. Не сразу поднял лицо.

— А-а-а, Никитин! — приветливо сказал он и улыбнулся. — Ну заходи, герой! Молодец! Можешь ведь, если захочешь!

Он встал и протянул руку.

— Рапорт я еще не читал. С минуты на минуту жду комиссара. Давай в двух словах, как все было?

— Тут, это… — замялся Никитин, не в силах оторвать взгляда от красной папки, лежащей на краю стола. — Мне надо кое-что поправить… Есть уточнение… Небольшая мелочь…

— Какая еще мелочь? — нахмурился полковник.

— Я там не совсем точно выразился… Точнее, появились неожиданные факты, и теперь ситуацию надо рассматривать под другим углом…

— Ну, это вообще безобразие! — развел руками полковник и потянулся к папке. — Я собираюсь докладывать комиссару, а у тебя угол вдруг поменялся… Что тут не так?

Он раскрыл папку, и в то же мгновение Никитин подскочил к столу, выхватил из папки рапорт, лежащий сверху, и убрал его за спину.

— Товарищ полковник, дайте мне минуту, я все сейчас перепишу… Надежда Сергеевна напечатает все быстро и грамотно…

— Никитин!!

Полковник не успел высказать свое негодование, как дверь распахнулась и в кабинет зашел комиссар милиции.

Пинчук и Никитин выпрямились в струнку.

— Ну чем, Пинчук, ты хочешь меня порадовать сегодня? — спросил комиссар, пожимая руку полковнику, а затем — после короткой паузы — Никитину, но наскоро, мимоходом, не глядя в глаза. Никитина в лицо он не знал.

Пинчук прилагал неимоверные усилия, чтобы быстро обмозговать ситуацию и подобрать верные слова. Но комиссар не дождался ответа на свой вопрос и продолжил, вальяжно опускаясь на диван и снимаю фуражку:

— Твоя секретарша мне уже доложила. Ты дело Краснова раскрыл? Правда?

Пинчук невыразительно хмыкнул, посмотрел на Никитина, приподнял руки, словно пытался нащупать перед собой какой-то невидимый предмет, и решительно выдал:

— А вот он, герой! Майор Никитин собственной персоной! Так сказать, специально пришел, чтобы по всей форме, так сказать…

Никитин к тому времени уже успел изрядно помять рапорт за своей спиной и порвать его на несколько кусочков. Сейчас он крепко сжимал в потном кулаке бумажный комок. Комиссар великодушно взглянул на Никитина.

— Ну давай, майор, докладывай!

Никитин сделал глубокий вдох и произнес, глядя в пол:

— Я прошу прощения, товарищ комиссар за эту шутку… Ну, юмор у меня такой. Еврейский. Я просто в безвыходном положении. Я не знал, как еще смогу встретиться с вами лично и… В общем, разрешите мне пригласить вас на свою свадьбу.

Пинчук схватился за графин и стал наполнять стакан — то ли себе, то ли комиссару. Комиссар поменял позу, откинулся на спинку дивана, почесал гладко выбритую щеку и с любопытством посмотрел на Никитина.

— На свадьбу? — уточнил он. — Это, конечно, неплохо.

— Да, — эмоционально поддержал Никитин. — С гражданкой Красновой Варварой Валерьевной.

— С Красновой? — переспросил комиссар. — Если не ошибаюсь, это дочь убитого барыги? Хороший выбор… — Он повернулся к Пинчуку: — А ты как находишь?

— Честно говоря, я только сейчас узнал, — пробормотал Пинчук, багровея прямо на глазах.

— И вот в связи с этим обстоятельством, — продолжал Никитин обреченным голосом, — я засомневался. Она ведь проходит по делу как свидетель. И как же я в качестве мужа буду допрашивать ее? Вот прихожу я домой, здравствуй, жена, целую в щечку, прохожу на кухню и начинаю по протоколу: гражданка Краснова, расскажите, когда вы в последний раз…

— Послушай, Никитин, — перебил его комиссар. — Я что-то не уловил. Ты пьян?

— Нет, — решительно возразил Никитин. — Сегодня точно не пил. Ни повода, ни настроения…

— То есть ты все это устроил, чтобы пригласить нас на свадьбу? Поделиться своими сомнениями?

Похоже, комиссара ситуация развеселила, чего нельзя было сказать о Пинчуке. Тот допил второй стакан воды и, поглядывая на майора испепеляющим взглядом, пробормотал:

— Товарищ комиссар, Никитин со дня на день найдет убийцу. Я в него верю. Он уже вышел на след. А что касается этой гражданки… ну, запутался человек, устал…

Комиссар отмахнулся от слов Пинчука как от назойливой мухи, встал с дивана, надел фуражку и помрачнел.

— В общем, так. Даю тебе неделю. Не приведешь убийцу — положишь на этот стол партбилет и служебное удостоверение.

Комиссар повернулся и направился к двери. Уже открыв ее наполовину, он обернулся, посмотрел на Никитина и сказал:

— А что касается свадьбы — женись. Не раздумывай. Если сердце тянется к этой девушке, не раздумывай.

Никитин сидел в своем кабинете, внимательно изучая пришедший из военкомата ответ. Василий Семенов не подвел — ответ на запрос о владельце ордена Красной Звезды пришел на девятый день.

«По вашему запросу сообщаем, что орден Красной Звезды за номером 2110199 принадлежал красноармейцу Деркачу Андрею Ивановичу, 1901 года рождения, уроженцу села Малая Березовка Курской области. Награжден за отвагу и мужество, проявленные при обороне населенного пункта Черкасское под Белгородом в августе 1943 года.

Информация о дальнейшей судьбе награжденного обрывается приговором военного трибунала к высшей мере наказания в октябре 1943 года. Приговор вынесен за то, что Деркач А. И., будучи командиром роты, в состоянии алкогольного опьянения повздорил с командиром соседней роты Макеевым П. С. и застрелил его из табельного оружия.

Отметка о приведении приговора в исполнение в документах отсутствует».

Никитин отложил бумагу, задумался. Андрей Деркач… Где он уже встречал эту фамилию?

Он открыл папку с материалами дела, стал перелистывать документы. Список жертв банды, показания свидетелей, протоколы допросов…

И вдруг замер и хлопнул себя по лбу. Вскочил, кинулся к мусорной корзине, порылся в ней, затем перевернул и вытряхнул… Поздно. Утром уборщица вынесла все. Но конечно же, эту фамилию Никитин видел в списке Левина! В том самом списке сослуживцев по штрафной роте, который Левин записал по памяти и который Никитин смял и швырнул в мусорную корзину.

Никитин вернулся за стол. Значит, Деркача не расстреляли. Вместо расстрела отправили в штрафную роту. Там он служил с Левиным и другими осужденными…

Но откуда у Вари орден этого Деркача? Как он к ней попал? Версия с блошиным рынком отпадает. Слишком ничтожен шанс купить там орден, который принадлежал сослуживцу ее (как бы назвать роль этого человека?) … приятеля Левина.

Никитин встал, прошелся по кабинету. В голове начали складываться новые версии.

В годы войны судьба наград военнослужащего, попавшего в штрафной батальон или штрафную роту, зависела от многих обстоятельств.

Деркач был осужден за преступление, значит, его должны были лишить и звания, и наград. Орден в таком случае был аннулирован и изъят. Но если штрафник искупил вину ранением или подвигом, то награда возвращалась, а судимость снималась. Если он погиб — орден могли передать семье.

Версия первая: Деркач погиб в штрафной роте, а его орден каким-то образом попал к Варе. Может быть, через Левина? Но зачем тогда она хранит его как память о близком человеке?

Версия вторая: Деркач не погиб в штрафной роте. Выжил, как и Левин. Но тогда кто он? Где он? И почему Варя хранит его орден?

Никитин сел за стол, взял ручку. Стал записывать все, что знал о Деркаче:

«1. Награжден орденом в августе 1943 года.

2. В октябре 1943 года убил сослуживца, приговорен к расстрелу.

3. Расстрел заменен на отправку в штрафную роту.

4. Служил в одной роте с Левиным.

5. Дальнейшая судьба неизвестна.

6. Его орден находится у Варвары Красновой».

Что это могло означать?

Никитин вспомнил разговор с Варей о награде. Она говорила, что этот орден она купила на барахолке. А Никитин предположил, что орден принадлежал ее любимому человеку. Возможно ли, что Деркач был ее женихом?

Но когда? До войны? Во время войны? После?

И главное — что произошло с этим человеком?

Внезапно в голове Никитина вспыхнула новая мысль. А что, если Деркач не просто жив, а находится где-то рядом? Что, если он и есть настоящий убийца спекулянтов?

Тогда все становилось на свои места. Варя знает, что убийца — ее бывший жених. Не может его выдать из-за старых чувств. И берет вину на себя ради него.

Но тогда где искать Деркача?

Никитин поднял телефонную трубку, набрал номер.

— Дежурный! Найди мне Орлова и Кочкина! Обоих ко мне срочно!

Через полчаса появился Кочкин.

— А где твоя тень по фамилии Орлов? — спросил Никитин.

— Он на выезде.

— Почему я не в курсе?

— Да там Роза что-то нарыла у дачи Левина, — уклончиво ответил Кочкин, пряча глаза.

— Ну-ка, ну-ка, подробнее! — потребовал Никитин.

— Подробностей не знаю, — признался Кочкин. — Она только с Витей поделилась. Там, в лесу, где мы банду пытались взять, она какие-то интересные окурок и след от обуви нашла. По ее словам интересные, — уточнил и хмыкнул сержант.

— Тогда слушай внимательно в четыре уха, — сказал Никитин. — У нас есть новый подозреваемый. Андрей Иванович Деркач, 1901 года рождения.

— А это кто? — спросил Кочкин.

— Человек, который официально должен был быть расстрелян в 1943 году. Потом попал в штрафную роту. Возможно, каким-то образом остался жив. И есть шанс, что сейчас находится в Москве.

— Откуда такие сведения, товарищ майор?

— От ордена, который бережно хранит Варвара Краснова. Красная Звезда принадлежала Деркачу.

— Но почему вы думаете, что он убийца?

— Я не думаю. Я просто хочу отработать версию. Пусть она даже кажется нелепой. Он служил в штрафной роте, значит, умеет обращаться с оружием. У него есть опыт убийства — он уже убивал раньше. И в довершение мы имеем неоспоримый факт: его орден хранится у дочери убитого спекулянта. Потому мне до зубной боли хочется выяснить, как Деркач был связан с Красновым. Вот этим ты и займешься.

Кочкин почесал затылок:

— Но где его искать? Он же может быть кем угодно, носить любое имя.

— Вот именно, — кивнул Никитин. — Нужно проверить мужчин подходящего возраста среди всех, кто знал семью Красновых.

Никитин встал, подошел к окну. На улице опять шел мокрый снег, укрывая город белым покрывалом.

— Где-то там, — сказал он, глядя в окно, — ходит человек, которого все считают мертвым. Он прожил несколько лет чужой жизнью, под чужим именем. И теперь убивает людей.

Никитин повернулся и принялся натягивать пальто.

— А я тем временем поеду к Варе Красновой. И по дороге решу, предложение ей сделать или рассказать, что мне известно про Деркача.

— Лучше предложение, — высказался Кочкин.

— А я считаю, что надо припереть ее к стене с этим орденом, — возразил Никитин. — Чует мое сердце, мы уже почти разгадали этот ребус.

— Не-е-е-е… — протянул сержант. — Лучше поговорите с ней о любви.

— И ты в ту же дудку, что и комиссар! — вспылил Никитин. — Иди с глаз моих долой, сводник хренов.

Никитин только собирался выйти из кабинета, когда в дверь ворвался запыхавшийся дежурный сержант.

— Товарищ следователь! — задыхаясь, выпалил он. — Роза Ершова убита!

— Что? — Никитин побледнел.

— Стрельба произошла в одной из полуподвальных квартир в районе Козьего болота, на пересечении с Большим Козихинским. Роза ворвалась туда, чтобы арестовать банду, а по ней открыли огонь.

— Роза??? Банду??? А Орлов где?!!

— Орлов был рядом, ворвался следом. Одного убил, второго взял живым.

— Машину! — рявкнул Никитин. — Немедленно!

По дороге к месту происшествия Никитин сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Роза… Бедная, влюбленная в него Роза, которая пыталась ему помочь. Пыталась загладить свою вину с рапортом. Пыталась быть ему полезной… Теперь она мертва.

Полуподвальная квартира в глухом переулке была оцеплена милицией. Орлов стоял у входа, его рубашка была в крови.

— Виктор! — окликнул его Никитин. — Докладывай…

— Аркадий Петрович. — Орлов был бледен, но держался. — Роза нашла след. Думала, что вычислила банду, но ошиблась. Решила брать их одна. Я не успел ее остановить.

— Рассказывай все по порядку.

Орлов вытер кровь с лица:

— Роза самовольно поехала осматривать лес у дачи Левина. Искала следы стрелков.

— Ну? И что нашла?

— Окурок от самосада. Но не простого. Табак «Турецкий» или «Остролистный» — такой выращивают в Грузии. Теплолюбивый и сложный в выращивании сорт. В Москве его не достанешь.

Никитин нахмурился:

— Еще что?

— След от обуви с идеально гладкой подошвой. Без всякого протектора. Такие не шьют и не носят в Москве. Роза опознала чорохи — традиционная грузинская обувь.

— Чорохи?

— Да. Изготавливаются из толстой сыромятной кожи, подошва гладкая, без рельефа. Мягкая и гибкая, часто однослойная. В ней хорошо ходить по горным тропам и сухому грунту. Иногда подметку дополняли еще одним слоем кожи или конопляной веревкой.

— И что она сделала с этой информацией?

— Начала искать «грузинский след» среди сапожников. Проверяла мастерские, где могли чинить или изготавливать такую обувь. И вышла на этот подвал.

— Одна?

— Я был с ней, но она меня ослушалась. Сказала, что хочет сначала разведать обстановку. А сама решила брать их. Ворвалась туда с оружием наготове.

Орлов замолчал, глядя на окна полуподвального помещения.

— Они стреляли. У Розы не было шансов. Я услышал стрельбу, ворвался следом. Одного убил сразу, второго ранил и взял живым.

— Кто они?

— Обычные бывшие зэки. Давно вышедшие на свободу. Работали в сапожной мастерской. Ничем особо плохим в последнее время не занимались — так, мелкие кражи, самогон. Когда Роза с криком «Милиция!» ворвалась, они решили, что их берут за что-то серьезное, и открыли стрельбу.

— Значит, Роза ошиблась?

— Ошиблась. Это не наша банда точно.

— Но откуда в лесу следы?

— Надо допросить уцелевшего. Может, случайно проходили мимо дачи Левина, может, даже по делу — чинить кому-то обувь.

Никитин посмотрел на здание. Роза погибла из-за ошибки. Из-за того, что слишком поспешила с выводами.

— Где этот второй?

— В машине, под охраной. Кочкин его допрашивает. Парень напуган до смерти, готов рассказать все что угодно. Но знает он только о своих мелких делишках.

— А труп?

— В квартире. Криминалисты работают. Но там ничего интересного нет. Обычное жилье бывших зэков.

Никитин направился к входу в полуподвал. Ему нужно было увидеть все своими глазами, хотя он уже понимал — это тупик.

— Аркадий Петрович, — окликнул его Орлов. — Там много крови. Розу…

— Понимаю, — отрезал Никитин.

Он спустился вниз. В тесной квартирке действительно было много крови. Роза лежала у входа, ее лицо было спокойным. Рядом валялся убитый Орловым грузин — пожилой человек в рабочей одежде и тех самых чорохах.

На столе лежали инструменты сапожника, куски кожи, гвозди. Ничего криминального.

— Обычная мастерская, — сказал эксперт. — Чинили обувь, может, шили на заказ.

Никитин кивнул. Роза погибла напрасно. Вышла на след, который никуда не вел.

Он поднялся наверх. Орлов ждал его у машины.

— А что дальше?

Никитин не ответил. В голове крутились мысли о Розе, о грузинах, о таинственном Деркаче. След оборвался, но где-то должен быть другой.

Настоящий убийца все еще на свободе.

Допросная комната в подвале отделения была тесной и душной. Никитин сидел напротив пленного грузина, который держал окровавленную тряпку у виска. Орлов стоял у двери.

— Как зовут? — начал Никитин.

— Георгий Бесарионович Чанишвили, — ответил грузин с сильным акцентом. — Я ничего плохого не делал, гражданин начальник.

— Откуда в Москве?

— Отсидел срок пять лет назад. За кражу. Вышел на свободу, остался здесь. Занимался ремонтом обуви с товарищем Шалва.

— Шалва — это тот, кого убил Орлов?

— Да. — Чанишвили опустил голову. — Хороший был человек. Работящий.

— И чем же вы занимались в лесу у дачи Левина?

Грузин поднял глаза:

— Мы не воры, гражданин начальник. И не убийцы. Нам предложили работу.

— Какую работу?

— Да просто к нам, к мастерской, поздно вечером подошел мужчина в шляпе, лицо замотано шарфом. Говорил по-русски хорошо, но тихо. Предложил заработать.

Никитин наклонился вперед:

— Что именно он предложил?

— Сказал, что надо пострелять в лесу в двух типов вечером. Но не убивать! — Чанишвили поднял руку. — Только напугать. И обязательно потом сбежать, не попасться.

— Человек в шляпе как объяснил, кто эти люди и зачем стрелять?

— Сказал, что это плохие люди. Спекулянты. И что милиция их не может поймать из-за взяток. А он хочет их напугать, чтобы перестали торговать. Сказал — государственное дело делаем.

— И вы поверили?

— А почему не верить? — пожал плечами Чанишвили. — Деньги хорошие обещал. И работа не страшная — стрелять в воздух или в землю, чтобы людей попугать.

— Сколько обещал?

— По тысяче рублей каждому. Половину — сразу, вторую половину — после дела.

— И где должны были получить деньги?

— В багажном отделении Казанского вокзала по жетону. Он нам жетон дал и сказал — завтра получите первую половину. Деньги будут в небольшом газетном свертке. После того как работу сделаем, вторую половину там же оставит.

— Деньги получили?

— Да, получили. Все точно. До копеечки. Не обманул, — печально сказал Чанишвили. — Шалва свои маме в Тбилиси отправил. А я свои в ресторане прокутил.

— Еще какие условия ставил человек в шляпе?

— Одно условие было странное, — нахмурился грузин. — Стрелять должны были из пистолетов ТТ. Обязательно ТТ, другие не брать.

— Он сам пистолеты дал?

— Да. Два ТТ, патроны. Сказал — после работы выбросить в речку или закопать подальше… Ну а мы… На всякий случай… Оставили у себя…

Никитин задумался. Если задержанный лжет, то лжет складно.

— Опишите мужчину в шляпе подробнее.

— Среднего роста, не толстый, не худой. Шляпа темная, пальто тоже темное. Шарф закрывал пол-лица. Голос обычный, спокойный.

— Возраст?

— Не молодой. Лет сорок, может, больше.

— Что-то особенное в нем заметили?

Чанишвили подумал:

— Нет, ничего необычного не было.

— Может, с руками у него что-то не то? Больные или бинтами замотанные?

— Не видел такого, гражданин начальник, мамой клянусь.

— Георгий Бесарионович, а зачем вы открыли стрельбу по женщине-милиционеру?

Грузин опустил голову:

— Испугались. Думали, что за старые дела берут. У нас документы не очень хорошие были… Шалва сказал — стреляй, а то посадят опять. Я не хотел стрелять, но со страху как-то само получилось. Да и попал я в потолок. Ту женщину Шалва убил…

— Понятно. — Никитин встал. — Если все подтвердится, что ты сказал, — получишь по минимуму. Незаконное хранение оружия. Но если соврал, то «вышку» я тебе гарантирую.

— Гражданин начальник! — заволновался Чанишвили и вскочил. — Мамой клянусь, правду говорю! Не убивал я! Один выстрел в потолок! Шалва ее грохнул!

Выйдя из допросной, Никитин сказал Орлову:

— Завтра поезжай на Казанский вокзал вместе с Чанишвили. Проведи очную ставку с работниками багажного отделения. Пусть все расскажут.

— Его-то они наверняка опознают. А вот того, кто оставлял газетные свертки, вряд ли вспомнят.

— Я тоже так думаю. Наш таинственный убийца слишком аккуратен, чтобы оставить следы. Но даже самый аккуратный человек иногда ошибается.

Дело начинало проясняться. Кто-то очень хитро организовал инсценировку покушения на Левина.

Никитин вышел из отделения, когда на улице уже темнело. Мартовский вечер был на удивление теплым и тихим. Он зашел в продуктовый магазин, купил бутылку водки — самую дешевую, какая была.

Продавщица посмотрела на него с любопытством — редко в их магазин заходили приличные люди за дешевой водкой в такое время.

Дом на Пушкинской встретил его знакомыми запахами коммунальных квартир. Никитин поднялся на третий этаж, нажал первый попавшийся звонок. Ему открыл какой-то старичок в белой рубашке с подтяжками. Узнал Никитина, сделал жест рукой, предлагая войти: «А Розочки еще нет».

Никитин долго стоял у двери Розы. Из соседних комнат доносились приглушенные голоса, звон посуды — люди ужинали, не зная, что их соседка больше никогда не вернется.

У него был запасной ключ — Роза дала его ему несколько месяцев назад «на всякий случай». Тогда он не придал этому значения, а теперь понимал — она просто хотела, чтобы у него всегда была возможность прийти к ней.

Комната встретила его тишиной. Никитин включил свет, сел в единственное кресло — то самое, где спал не так давно. Открыл бутылку, налил в стакан.

На стенах висели фотографии — портреты и групповые снимки. Никитин рассматривал их. Вот Роза в молодости до войны, еще красивая, худенькая, с длинными косами. Вот она с каким-то мужчиной — наверное, с мужем, который погиб на войне. Вот более поздние снимки — она постарела, располнела, но глаза остались теми же — добрыми и немного грустными.

А вот и он сам — несколько фотографий всего отделения. Роза всегда умудрялась встать рядом с ним, прижаться плечом. Он тогда не понимал, думал — просто дружеские отношения.

Никитин вернулся в кресло, выпил еще глоток. В горле жгло, но на душе не становилось легче.

Бедная Роза. У них давно наклевывался роман — он это понимал теперь. Она приглашала его на чай, находила поводы задержаться после работы, когда он засиживался допоздна. Всегда была готова помочь, выполнить любую просьбу.

А он? Он принимал ее заботу как должное, не замечал ее чувств. Или делал вид, что не замечает. Потому что она была не его типа — полная, простоватая, без образования. А ему нужна была другая — красивая, изящная, культурная.

Как Варя.

Никитин горько усмехнулся. Варя, дочь убитого спекулянта. Которая обманывала его с первого дня знакомства. Которая готова была взять на себя убийство, лишь бы спасти странного типа по фамилии Левин.

А Роза любила его просто так, без всяких тайн и подвохов. Искренне, преданно. И погибла, пытаясь загладить свою вину и хоть раз вызвать у него восхищение ею.

— Прости меня, Розочка, — сказал он вслух. — Прости, что не ценил тебя.

Голос его дрожал. Никитин выпил еще, и слезы наконец пошли. Он плакал тихо, по-мужски, без всхлипываний. Слезы катились по щекам, капали на рубашку.

Он плакал по Розе, по ее несчастной, непутевой жизни. По себе, по своей черствости. По всем упущенным возможностям, по словам, которые так и не были сказаны.

Из коридора доносились звуки — кто-то шел в уборную, кто-то возвращался из кухни. Обычная жизнь коммунальной квартиры. Никто из соседей еще не знал, что Розы больше нет. Завтра они будут удивляться, почему она не выходит из комнаты, почему не идет на работу. Потом все узнают. Накроют стол на кухне. Соберут закуски и выпивку. Поставят ее портрет. Нальют полный стакан водки и накроют его хлебом. И станут поминать…

Никитин допил водку и прилег на Розину кровать. Подушка пахла ее духами — дешевыми, но такими знакомыми. Он закрыл глаза, и перед ним встали картины последних дней.

Роза, которая передавала ему рапорт о наблюдении за Варей. Роза, которая поехала в лес искать следы бандитов. Роза, которая ворвалась в подвал с пистолетом, думая, что наконец-то поможет ему раскрыть дело.

Она погибла из-за него. Потому что он давал ей надежду. Потому что он никогда не говорил ей, что между ними ничего не может получиться. Потому что он был добр к ней, как к бездомной кошке. И если бы он не попросил ее о помощи, она бы осталась жива.

— Найду, — пробормотал он в подушку. — Найду убийцу. Ради тебя. Ради памяти о тебе…

За окном шел дождь. В коммунальной квартире постепенно стихали голоса — люди ложились спать. А Никитин лежал на кровати погибшей женщины и думал о том, что жизнь слишком коротка для равнодушия.

И слишком жестока для одиночества.

Никитин приехал на дачу к академику под вечер. Дождь моросил уже второй день, превращая дорогу в грязное месиво. Он постучался в знакомую дверь.

Открыла Варя. Увидев его, побледнела, но в сторону не отступила.

— Аркадий… Ты один? Ты за мной? — Она смотрела по сторонам. — Мы едем в тюрьму?

— Можно войти? Мне нужно поговорить с вами обоими.

В комнате за столом сидел Левин. Он поднялся, напрягся.

— Не беспокойтесь, — сказал Никитин. — Наряд не приедет. Я один.

— Зачем пришел? — тихо спросила Варя.

— Поговорить. — Никитин снял плащ, стряхнул и надел снова. — Варя, не хочешь прогуляться? На свежем воздухе лучше думается.

Она удивленно посмотрела на него, но кивнула. Накинула пальто, и они вышли из дома.

Шли краем леса, по тропинке, которая вела к даче Левина. Дождь усилился, но пока еще можно было идти.

— Почему ты думаешь, что Левин убил твоего отца? — спросил Никитин.

Варя остановилась:

— Я так не думаю. С чего ты взял? Это я убила Краснова.

— Глупо, — покачал головой Никитин. — Никто не поверит. Не клеится эта твоя история.

— Почему не клеится?

— Ты слишком любишь Левина. Ты просто как собачка перед ним. И если на него падает даже совсем слабая тень, ты теряешь голову от отчаяния и признаешься в грехах, которые не совершала. На первом же следственном эксперименте все твои «доказательства» мгновенно рассыплются. Ты даже пистолет никогда в жизни в руках не держала. А убить человека… нет, это не твое.

— Скажешь тоже, — возразила Варя, но уж очень неубедительно. — Пистолет не держала. Еще как держала!

Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Они побежали к даче Левина.

Дверь открылась легко. В доме было прохладно, но сухо.

— Сиди, согревайся, — сказал Никитин, разжигая печку. — А я осмотрюсь.

В кухне он сразу заметил, что разбитое стекло уже заменено новым. Левин постарался? Или соседи?

Прошел в комнату, подошел к буфету. Фотографии Сони Альтерман там больше не было.

— Варя, — позвал он, — кто менял стекло?

— Я попросила соседа, — ответила она из кухни. — Дядя Петя с соседнего участка.

— А фотография Альтерман где?

— Какая фотография?

— Сони Альтерман. Невесты Левина.

Варя молчала. Никитин вернулся в кухню.

— Варя, где фото?

— Не знаю, — тихо сказала она. — Может быть, Семен Маркович убрал куда-то.

Дождь барабанил по крыше. В печке потрескивали дрова. Становилось теплее.

— Раздевайся, — сказал Никитин. — Промокла насквозь.

Она сняла пальто, села на скамейку у печки. Он сел рядом.

— Варя, расскажи мне правду. Всю правду.

— О чем?

— О себе. О семье. О том, что произошло.

Она долго молчала, глядя в огонь. Потом начала говорить тихо, почти шепотом:

— Мама умерла от голода в Ленинграде. В сорок втором году. А я осталась жива, потому что мама меняла семейное золото и драгоценности на армейские пайки и кормила меня.

— А сама?

— Она мне говорила, что тоже хорошо питается. Но это была неправда. Она отдавала мне все.

Варя заплакала. Никитин обнял ее.

— А отец? — спросил он.

— Отец в это время работал в Москве, его вызвали туда на ответственную работу. Когда война закончилась, мы с ним встретились. И он про маму даже не спросил. У него уже появились другие женщины. Я жила с ним, пока не получила паспорт. Собралась уходить, но он остановил меня. Сказал, что поможет поступить в институт. Пообещал, что мы обязательно съездим в Ленинград и разыщем могилу мамы. Но годы шли, и ничего не менялось. А потом появилась эта…

— Элеонора?

— Да. Она сразу дала понять, что я лишняя. И я ушла жить самостоятельно… Остальное ты уже знаешь.

— Да, знаю, — кинул Никитин. — Я многое уже знаю.

И тут он резко повернулся к Варе, коснулся пальцами ее подбородка и повернул ее лицо к себе.

— Варя, — внезапно спросил он. — А ты бы вышла за меня замуж?

Девушка вздрогнула, посмотрела на него с недоумением:

— Что… что ты сказал?

— Ты слышала. При каких условиях?

— Аркадий, я… я не понимаю… Почему ты спрашиваешь об этом сейчас?

— Просто интересно. Представь: война закончилась, я делаю тебе предложение. Что бы ты ответила?

Варя растерянно смотрела на него:

— Но мы же еще так мало знаем друг друга… И потом, все эти тайны, ложь…

— Какая ложь?

— Ну… — она запнулась. — Обо мне. О моей семье.

— Значит, сначала нужно выяснить правду?

— Да, наверное…

Никитин наклонился к ней, посмотрел прямо в глаза:

— Варя, а кто такой Андрей Деркач?

Цвет лица ее изменился мгновенно. Она побледнела так, что даже губы стали белыми. Руки задрожали.

— Я… я не… Откуда ты… Зачем ты это спрашиваешь?

— Андрей Иванович Деркач. 1901 года рождения. Уроженец Курской области.

— Не знаю такого, — прошептала она, но голос дрожал.

— Награжден орденом Красной Звезды в августе 1943-го. Тем самым орденом, который ты хранишь у себя, как самую заветную реликвию.

Варя прижала ладонь к груди, как будто ей стало плохо и не хватало воздуха:

— Откуда ты… Как ты узнал, чей это…

— Приговорен к расстрелу за убийство сослуживца. Но расстрел заменили штрафной ротой.

— Нет… — Она закрыла лицо руками. — Нет…

— Там он служил вместе с Левиным. И, по словам Левина, погиб.

— Перестань… — Варя плакала теперь навзрыд. — Не надо…

— Так кто этот Деркач? Почему память о нем тебе так дорога?

— Замолчи! — закричала она. — Замолчи!

Варя рыдала, качаясь из стороны в сторону. Никитин сидел рядом, не пытаясь ее утешить.

— Где он, Варя? — тихо спросил он. — Где Андрей Деркач?

— Я не знаю… — всхлипывала она. — Не знаю…

— А мне кажется, что знаешь. И ты его покрываешь.

— Он не убийца! — закричала Варя. — Он хороший человек! Ты просто ничего не знаешь!

— Тогда расскажи, что мне надо о нем знать! Где он прячется? За что он убил Краснова и еще пятерых?

— Потому что они заслужили это! — выпалила Варя и тотчас прижала ко рту ладонь.

Минуту на кухне стояла гробовая тишина. Варя молчала, понимая, что сказала лишнее.

Никитин встал с табуретки и подкинул в печь полено.

— Вот теперь я услышал от тебя правду.

В доме стало очень тихо. Только дождь стучал по крыше и потрескивали дрова в печке.

— Пойми, милая! — горячо зашептал Никитин, схватив девушку за плечи. — Либо ты мне скажешь, где он прячется, либо завтра я объявлю тебя соучастницей. И тогда тебе грозит расстрел.

Она подняла на него заплаканные глаза:

— Ты не сможешь…

— Смогу, ягодка! Потому что он убил шестерых. И еще убьет, если его не остановить.

— Ладно, — едва слышно произнесла Варя. — Объявляй меня соучастницей… Расстреливай…

Лицо ее вдруг изменилось, посветлело, даже повеселело. Она всплеснула руками.

— Да-а-а! — протянула она, глядя на Никитина влажными глазами. — Я же забыла тебе ответить! Я согласна, милый мой! Я согласна стать твоей женой. Без всяких условий!

Никитин усмехнулся:

— Спасибо.

Он смотрел на нее — маленькую, несчастную, измученную ложью. Решительно шагнул к ней, схватил за запястье и крепко сжал.

— Мне больно, — прошептала Варя.

— А мне, думаешь, нет?! Ты вот так взяла и сразу поверила? Вот так сразу?! Да?! Что вот я, майор Никитин, швырну тебя в камеру и запру на замок?!! Что тебя, моего единственного, самого любимого человека на свете, я отправлю на расстрел?! Ты в это поверила?!!

— А что мне оставалось… — растерянно ответила Варя.

— Значит, я для тебя — обычный мент? Такой же, как и все? И между нами ничего не было?

— Но ты же сам сказал…

— Ну и что?? Почему ты так легко поверила чепухе, бреду? Ведь я же не поверил, что ты убила Краснова! Потому что это невозможно. Как невозможно и то, что я тебя подведу под статью. Я сам за решетку сяду, но тебя никто не тронет. Но для того, чтобы я тебя прикрыл, я должен знать всю правду, родная моя! Всю! Правду!

Варя уже сделал глубокий вдох, чтобы что-то ответить, как вдруг хлопнула входная дверь и в кухню зашел Левин. Он стянул с головы мокрую шапку и, глядя на Никитина, жестко сказал:

— Ну все, майор, хватит издеваться над девчонкой! Она уже белее снега от твоего допроса! Совести у тебя нет так издеваться над живым человеком!

Он взял Варю за плечи, бережно поднимая ее с табурета.

— Одевайся. Я отвезу тебя домой… Все будет хорошо. Никто тебя не обидит.

Никитин стоял посреди кухни, глядя, как эта странная пара, держась друг за друга, словно сопротивляясь ураганному ветру, выходит из дому в сырую мартовскую ночь.

— Давай, давай, заслуженный сводник Москвы, — пробормотал он. — Скатертью дорога! А я спать лягу. Надоели вы мне все, как горькая редька.

Никитин едва успел снять плащ в своем кабинете, как зазвонил телефон. На часах было десять утра.

— Слушаю.

— Товарищ следователь, — прошептал в трубку хриплый голос. — Это Кротов из ломбарда. Она пришла! Та самая дама за часиками!

Сердце Никитина забилось чаще:

— Где она сейчас?

— Стоит у прилавка. Я сказал, что пошел за деньгами в кабинет. Что делать?

— Под любым предлогом задержите ее. Лучше всего — заприте где-нибудь в хранилище вещей и ждите приезда наряда.

— Понял, товарищ следователь.

— И смотрите мне, Кротов! Если она сбежит, вы ответите по всей строгости закона!

Никитин бросил трубку, выскочил в коридор:

— Орлов! Кочкин! Быстро в машину!

Помощники выбежали из своих кабинетов, хватая на ходу пальто.

— Что случилось? — спросил Орлов, садясь в машину.

— Элеонора в ломбарде. Кротов ее задерживает.

Машина помчалась по улицам. Шофер крутил руль, объезжая ямы на дороге, трамваи и редких пешеходов. До ломбарда было минут пятнадцать езды, но каждая секунда казалась вечностью.

— Если она сбежит, мы потеряем главную зацепку, — сказал Кочкин.

— Не сбежит, — твердо ответил Никитин. — Кротов ее запрет.

Машина затормозила возле небольшого здания ломбарда на Сретенке. Никитин выскочил первым, за ним — оба оперативника.

Кротов встретил их в дверях с самодовольной улыбкой:

— Товарищ следователь! Все сделано, как приказали!

— Где она?

— В хранилище вещей, в подвале. Заперта на ключ. Сидит там тихо, как мышка.

— Веди!

Кротов повел их через зал к задней двери. Спустились в подвал, где в полутьме громоздились стеллажи с заложенными вещами.

— Вот сюда ее и посадил, — гордо сказал Кротов, подходя к массивной двери. — Сказал, что ей нужно самой взять часы из хранилища и убедиться в их исправности.

Он вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась.

В хранилище никого не было.

— Где она?! — рявкнул Никитин.

— Не может быть… — Кротов вбежал в помещение, стал озираться по сторонам. — Она же была здесь! Я сам ее запер!

— Окно есть? — спросил Орлов. — Ах да, вижу. Но там решетка!

Они подошли к небольшому окну под потолком. Решетка была открыта, створки болтались на петлях.

— Как она могла открыть решетку? — спросил Кочкин.

— Ну… — Кротов смутился. — По пожарным требованиям решетка должна открываться изнутри в случае опасности. Вот она этим и воспользовалась.

— Идиот! — взорвался Никитин. — Сколько времени прошло с момента, когда вы ее заперли?

— Минут двадцать… Может, двадцать пять.

— Она не могла уйти далеко! — крикнул Никитин помощникам. — Бегом наверх! Осматриваем район!

Они выбежали из ломбарда на улицу. Никитин быстро оглядел окрестности — справа был переулок, слева — большая улица с трамвайными путями, прямо — сквер с редкими деревьями.

— Орлов — в переулок! Кочкин — по главной улице! Я — через сквер! — скомандовал он. — Ищем нашу красотку Элеонору. В любом случае встречаемся здесь!

Они разбежались в разные стороны. Никитин помчался через сквер, внимательно оглядывая каждую скамейку, каждый куст. Элеонора могла спрятаться где угодно.

На другом конце сквера он остановился, тяжело дыша. Ни одной подходящей женщины не было видно. Только дворник подметал дорожки да старушка кормила голубей.

Никитин обернулся. Где-то здесь, совсем рядом, скрывается ключевой свидетель. Женщина, которая последней видела Краснова живым, жила с ним в одной квартире и была с ним рядом. Она многое могла сказать об убийце.

Но где она?

И вдруг он увидел — в дальнем углу сквера, за старой беседкой, мелькнула темная фигура. Женщина быстро шла к выходу, стараясь не привлекать внимания.

— Стоять! — закричал Никитин. — Милиция!

Элеонора оглянулась — и побежала.

Никитин бросился за ней, хромая и опираясь на трость. Нога болела, но он заставлял себя бежать быстрее.

Элеонора выбежала из сквера, свернула в боковую улочку. Никитин кричал, подавая сигнал Орлову и Кочкину, но они были слишком далеко.

Никитин бежал за Элеонорой по узкой улочке, задыхаясь от боли в ноге. Женщина была явно в лучшей физической форме — она почти не сбавляла темп, лавируя между редкими прохожими.

Вдруг она резко свернула в арку старого дома. Никитин последовал за ней, не думая о том, что это может быть ловушка.

Арка вела во двор-колодец, окруженный высокими стенами. На первый взгляд двор казался глухим, но Никитин заметил узкий проход между зданиями — туда и направилась Элеонора.

Следователь прибавил скорость, стараясь ее догнать. Проход оказался сложным лабиринтом — то расширялся, то сужался, поворачивал то вправо, то влево. Старые дома стояли так плотно, что между ними оставались лишь узкие коридоры.

Элеонора явно знала эти ходы. Она двигалась уверенно, не останавливаясь на развилках. Никитин старался не отставать, хотя нога болела все сильнее.

Вдруг он услышал треск дерева впереди. Остановился, прислушался. Элеонора исчезла за очередным поворотом.

Никитин осторожно двинулся дальше и увидел, что женщина остановилась у стены старого здания. Она что-то делала с деревянными досками, которые подпирали аварийный кирпичный свод.

— Стоять! — крикнул он. — Руки вверх!

Элеонора обернулась, посмотрела на него с холодной усмешкой. Затем резким движением вышибла доску-подпору.

Свод затрещал и начал рушиться.

Никитин понял, что попал в ловушку. Он инстинктивно отшатнулся назад, но было поздно — кирпичи сыпались сверху, перекрывая проход.

Следователь прыгнул в сторону, прижался к стене. Один из кирпичей задел его по голове, другой — по плечу. Никитин упал, прикрывая голову руками, пока не закончился камнепад.

Когда все стихло, он осторожно поднялся. Проход был наглухо завален. Элеонора исчезла — должен был быть еще один выход, о котором он не знал.

Голова кружилась, из рассеченной брови текла кровь. Но главное — он остался жив.

Никитин стал искать обходной путь. Через пятнадцать минут он выбрался на соседнюю улицу, где встретил Орлова.

— Аркадий Петрович! Что с вами? — испугался помощник.

— Да попался я как дурак. Обрушила на меня потолок. Где Кочкин?

— Обыскивает квартал. Вы видели, куда она побежала?

— Сначала на север, потом на юг, оттуда на запад… Она знает эти дворы как свои пять пальцев.

Тем временем Кочкин патрулировал главную улицу, внимательно разглядывая каждую женщину. И вдруг заметил знакомую фигуру — Элеонора шла по тротуару, стараясь казаться обычной прохожей.

Оперативник пошел за ней, соблюдая дистанцию. Женщина направлялась к трамвайной остановке. Но Кочкин решил не ждать.

— Гражданка! — окликнул он. — Подождите!

Элеонора обернулась, увидела его — и побежала.

Но Кочкин был готов. Он свистнул, подавая сигнал коллегам, и бросился в погоню. На этот раз женщина не смогла далеко уйти — Орлов появился из бокового переулка и перекрыл ей путь.

— Доброе утро, — сказал Кочкин, доставая наручники. — Ума не приложу, как вы на каблуках так быстро бегаете.

Элеонора остановилась, тяжело дыша. Сопротивляться было бесполезно.

— Вы арестованы, — сказал Орлов. — По подозрению в причастности к убийствам.

— Я ни в чем не виновата, — холодно ответила она. — Можете даже не пытаться.

— Посмотрим, — сказал Никитин, появившись из арки. Он вытирал кровь с лица. — В отделении у нас свои методы убеждения.

Они дошли до машины. Элеонору посадили между Орловым и Кочкиным, Никитин сел впереди.

— На Петровку, — приказал он шоферу. — И побыстрее.

Машина тронулась. Элеонора молчала, глядя в окно с безразличным видом. Но Никитин заметил, как дрожат ее руки в наручниках.

— Интересно, — сказал он, оборачиваясь к ней, — кто вас научил так ловко рушить своды? Валерий Краснов?

Элеонора пожала плечами и ничего не ответила.

— А может быть, Семен Левин? — продолжал Никитин.

Элеонора оставалась совершенно спокойной. Никитину показалось, что она даже усмехнулась и посмотрела на него с нескрываемым любопытством.

— Понятия не имею, о ком вы говорите. А вы что, собираетесь зачитать мне телефонный справочник Москвы?

— Я собираюсь зачитать тебе несколько статей Уголовного кодекса! — рявкнул Никитин, явно задетый самообладанием женщины. — И пообщаться с тобой на тему этого головокружительного амбре, которое источает «Мисс Диор»!

— Да, вы отгадали, — приятно улыбнулась Элеонора. — Рада встретить такого тонкого ценителя парфюмерии. К сожалению, «Мисс Диор» есть не только у меня одной. Очень многие московские дамы пользуются этими духами.

— Да, — кивнул Никитин и мрачным голосом добавил: — Но далеко не все дамы умеют стрелять из пистолета ТТ.

Оставшийся путь до отделения прошел в молчании. Но все понимали — самое интересное еще впереди.

Допросная комната была скудно освещена одной лампой под зеленым абажуром. Элеонора сидела прямо, не касаясь спинки стула, руки сложила на коленях. Держалась она гордо и независимо, словно находилась не в милицейском управлении, а в дорогом ресторане.

Никитин сел напротив, положил перед собой блокнот и ручку. Орлов встал у двери.

— Элеонора Сергеевна Дубинина, — начал следователь. — О чем вы хотели договориться с Левиным, передавая ему записку о встрече в метро «Маяковская»?

Женщина спокойно посмотрела на него и уточнила томным голосом:

— А кто такой Левин?

— Это тот самый мужчина, который лежал в больнице и которому вы через санитарку передали букет.

— Я договаривалась с ним о свидании. Я влюбилась в этого человека.

— Влюбились? — Никитин усмехнулся. — В мужчину, которого едва знаете?

— Любовь не спрашивает разрешения, товарищ следователь. Она приходит внезапно.

— Понятно. — Никитин шумно подул в картонный мундштук папиросы и прикурил. — А я думал, вы хотели получить от него гарантии, что он будет молчать в ответ на ваше молчание.

— Молчать о чем? — невинно спросила Элеонора. — Разве можно молчать, когда душа переполнена эмоциями и они волна за волной накатывают, накатывают…

— Об убийствах спекулянтов.

— Об убийствах? Какой кошмар. Но какое отношение я имею к убийствам? — Она слегка наклонила голову. — И какое отношение имеет к ним хозяин моего сердца?

— Именно это мы и выясняем. — Никитин внимательно смотрел на ее лицо. — Скажите, а зачем тогда вы просили его молчать?

Элеонора вздохнула, взяла со стола карандаш тонкой рукой, обтянутой черной кожей перчатки.

— Простите, а вы женаты? Похоже, что нет… Тогда вам этого не понять.

— Постарайтесь все-таки объяснить мне, неразумному. Я очень постараюсь.

— Видите ли… Простите, как вас по имени-отчеству?

— Называйте меня «товарищ майор».

— Дело в том, товарищ майор, что я собираюсь замуж за Валерия Краснова. Он сделал мне официальное предложение. И, конечно, я не хотела бы, чтобы моя романтическая связь с этим таинственным незнакомцем в палате на первом этаже стала ему известна.

Никитин переглянулся с Орловым, сидевшим в углу кабинета.

— То есть вы боялись, что Краснов будет ревновать?

— Ну… — Элеонора поднесла карандаш к глазам, внимательно рассматривая сломанный кончик грифеля. — Это было… небольшое увлечение. Ничего серьезного, но Валерий ревнивый человек. И будет лучше, если он про того человека ничего не узнает.

— А что, может узнать? — не сдержался Орлов.

— Ну, если вы не постараетесь…

Никитин взмахнул рукой, прерывая тягучий голос Элеоноры:

— А когда вы видели Краснова в последний раз?

— Недели две назад. Он уезжал в командировку в Ленинград, и я, чтобы не оставаться в его квартире одной, переехала к себе.

— И примерно в это же время уволились из нотариальной конторы?

Элеонора усмехнулась.

— Ах, эти нотариусы… Какая скукота!.. — нарочито зевнула Элеонора и уточнила: — Надоело бумажки перебирать. Хочу стать модельершей, выступать в Московском Доме моды на Кузнецком. У меня есть талант к этому делу.

— Одобряю! — Следователь наклонился вперед. — Только там, на сцене, информацию про богатых наследников вам уже никто не предоставит.

— Не на сцене, а на подиуме, — мягко поправила Элеонора. — И с чего вы взяли, что мне нужна такая информация? Мне нужны красивые, обеспеченные поклонники.

— А откуда у вас такие дорогие духи «Мисс Диор»? На черном рынке за них двести рублей дают. А получали вы в конторе…

— Пятьсот, — без утайки ответила женщина. — На духи хватило бы. Но напрягаться не пришлось. Мне их подарил Валерий.

— Щедрый у вас жених. А часы золотые тоже он подарил?

— Часы… — Элеонора приподняла левую руку, оголила запястье, на котором ничего не было, вздохнула. — Да, тоже он. Но мне пришлось заложить их в ломбард. Мне срочно понадобились деньги. Один знакомый валютчик с Ленинградского рынка обещал миленький итальянский костюмчик. А что, заложить часы в ломбард — это преступление?

— А кольцо с бриллиантом откуда у вас?

— Тоже Валера… Он такой лапочка. Совсем не жадный.

Никитин откинулся на спинку стула. Женщина лгала — это было очевидно. Но пока поймать ее на лжи не удавалось. Все ответы звучали правдоподобно.

— Элеонора Сергеевна, — сказал он, — а не кажется ли вам странным, что ваш жених дарит такие дорогие подарки, работая рядовым товароведом?

— Валерий человек экономный. Копит деньги.

— На его зарплату можно копить разве что на валенки, — усмехнулся Никитин.

— У него есть дополнительные доходы, — спокойно ответила Элеонора.

— Какие именно?

— Не знаю точно. Какие-то сделки. Он не посвящает меня в свои дела.

— Понятно. — Никитин встал, прошелся по комнате. — А скажите, где сейчас находится ваш жених?

— В Ленинграде, — спокойно ответила Элеонора и принялась рассматривать свои ногти. — В командировке.

— И что он там делает?

— Не уточнял.

— А когда вернется?

— Тоже не говорил… Так в чем я виновата, товарищ майор? Никак не пойму…

Никитин сжал кулаки. Женщина была права — пока что у него не было прямых доказательств ее вины. Только подозрения и косвенные улики.

Никитин остановился перед ней:

— Элеонора Сергеевна, вы понимаете, что ваши показания напоминают лепет трехлетнего ребенка?

— Почему? — Она по-прежнему держалась спокойно.

— Потому что вы лжете. С первого до последнего слова.

— Это всего лишь ваше личное мнение, товарищ майор.

— Не мнение, а факт. Крепкий, надежный, подтвержденный железными аргументами гражданина Левина!

С этими словами Никитин выдвинул ящик стола, набитый делами, схватил первую попавшуюся папку, раскрыл ее и выдернул оттуда какой-то рукописный протокол годичной давности.

— Вот! Полюбуйтесь! — громко сказал он, тряся протоколом перед глазами Элеоноры. — Во всех подробностях! Во всех деталях! Со всеми знаками препинания!

Элеонора чуть прищурилась, подалась вперед, чтобы попытаться разобрать мелкий почерк.

— А можно почитать?

Но Никитин уже убрал протокол в стол.

— Сначала чистосердечное признание! Как прикидывалась сотрудницей Красного Креста, отыскивая Левина по больницам, как передала ему букет с запиской… Все до последнего! Вот ручка! Вот бумага!

Никитин видел, что Элеонора мысленно взвешивает свои шансы. Она замерла, как статуя, глядя куда-то сквозь него. Карандаш с сухим треском сломался в ее пальцах. Никитин понял, что нужна всего капля на чашу весов — и она сама сломается, как карандаш. И он рискнул. Подошел к ней, склонился над ее лицом и прошептал:

— И особенно подробно — про пулевую рану на ладони Левина.

Элеонора словно обвалилась. Усмехнулась, швырнула обломки на стол. Сложила руки на груди.

— Ладно, — сказала она. — Хорошо. Будем играть по другим правилам.

Она выждала паузу и приглушенным голосом начала:

— В тот вечер мы с Валерой хотели отметить очередную годовщину нашего знакомства. Валера принес полусладкое шампанское и торт «Прага». Ну… готовились…

— Подробнее! — зарычал Никитин.

— Что? И про душ рассказывать?

— Обо всем!

— Хорошо! — хмыкнула Элеонора. — Я пошла в душ. Разделась. Догола…

Она выжидающе посмотрела на Никитина, словно хотела узнать, достаточно ли подробно у нее получается.

— Гражданка Дубинина! — угрожающе произнес Никитин. — Не испытывай мое терпение.

— В общем, помылась. Надела халат. На голову — полотенце. Слышу хлопок. Думаю, Валера уже шампанское откупорил, не дождался. Ну, я туда-сюда, духи, помада. Открываю дверь, выхожу и буквально сталкиваюсь в коридоре с человеком…

От напряжения Орлов вскочил со своего места вместе со стулом и подсел к столу ближе.

— Что за человек?

— Не знаю. Раньше я его никогда не видела. Мужчина среднего роста, в большой шляпе. На шее шарф. Даже не столько на шее, сколько вот здесь… — И она показала рукой на губы и нос. — По-моему, он сам испугался, не ожидая меня увидеть. Мы как-то оба замерли на несколько секунд. Потом он подтолкнул меня к стене, закрыл ладонью рот — а он был в перчатках — и сунул мне в руку пистолет.

— Что?! — почти одновременно воскликнули Никитин и Орлов.

— Да, пистолет, — подтвердила Элеонора. — Я была в шоке и не понимала, что делаю. Схватила его машинально. А он мне на ухо шепчет: «Иди к нему!» А сам быстро пошел на балкон. Я как во сне поплелась в спальню к Валере. Дверь нараспашку. Стою на пороге и даже кричать не могу. Он лежит поперек кровати головой вниз… Кровь на полу…

Голос у женщины изменился. Несмотря на неплохое самообладание, последние слова дались ей с трудом. Она помолчала, переводя дух.

— Дальше! — поторопил Никитин.

— Я все, конечно, сразу поняла. И тут в меня словно черт вселился. Такой гнев вскипел, что я едва не закричала, развернулась и кинулась на балкон за тем человеком. Он меня подставил, понимаете?! Это я, получается, убила Валеру! Нет уж! Я не такая! Я с этим пистолетом выскочила на балкон, а он уже по пожарной лестнице спустился вниз и спрыгнул на газон. И тогда я в него выстрелила…

— Воды? — предложил Никитин, посмотрел мельком на стол, но ни воды, ни графина не обнаружил и снова обратил взгляд на женщину.

— Я попала. Это сразу было понятно. Он вскрикнул, прижал обе руки к груди, чуть согнулся и быстро убежал куда-то в темный переулок. Я его проклинала в уме. Мне стало страшно за себя. В квартире труп, оружие у меня в руке. Сейчас нагрянет милиция и мне конец.

— И что ты сделала?

— Я быстро оделась. Сгребла всю свою парфюмерию, косметику, личные вещи в сумку, туда же кинула пистолет и через балкон, как убийца, по лестнице, выбралась из квартиры.

— Куда дела пистолет?

— Протерла платком и выкинула в ближайший мусорный бак.

Никитин откинулся на спинку стула. Орлов крутил головой, глядя то на Элеонору, то на следователя.

— А потом ты стала разыскивать этого человека, чтобы договорится с ним: он тебя не видел и ты его не видела, — произнес Никитин.

— Да. Именно так. У нотариуса за год работы я перечитала горы всяких документов и хорошо понимала: все улики работают против меня. Никто не поверит, что это не я убивала Краснова. И этому человеку в шляпе совсем ни к чему был свидетель. Мы оба были повязаны кровью, и нам выгодно было хранить обоюдное молчание.

Воцарилось молчание. Никитин нервно постукивал пальцем по столу. Элеонора, закинув ногу на ногу, сидела на стуле неподвижно, с ровной спиной, глядя на дверь. Орлов (и как у него голова до сих пор не отвалилась?) переводил тревожные взгляды с Никитина на Элеонору.

— Теперь расскажи о своих отношениях с Варей, — потребовал Никитин.

— С кем? — уточнила Элеонора.

— С Варварой Валерьевной! Только не надо новых сцен! Рассказывай уже все до конца.

— Извините, товарищ майор, — качнула головой Элеонора. — Не имела чести быть знакомой с особой, носящей это прелестное имя.

— Дубинина! — рявкнул Никитин. — Я говорю о дочери Краснова, которую ты выжила из квартиры!

Элеонора как-то странно хихикнула и невольно взглянула на Орлова, словно желая увидеть в нем союзника и получить поддержку. Но Орлов разочаровал женщину.

— О дочери убитого! — пояснил он. — Она с отцом жила много лет, пока в их доме не появились вы!

Элеонора вздохнула, с каким-то состраданием обвела взглядом офицеров и сказала:

— У Краснова не было дочери. У него вообще не было детей. Никогда.

Никитин заволновался. Задержанная несла непозволительный вздор. Она посмела произнести полнейшую чушь! Она опровергала совершенно очевидные вещи. Непреложную истину. В конце концов она выдала пасквиль на близкого Никитину человека.

— Откуда ты знаешь, что у Краснова не было детей? — изменившимся голосом произнес Никитин и закашлялся. — Что ты вообще можешь о нем знать?

Элеонора вздохнула и с легкой печалью прикрыла глаза.

— У него не могло быть детей. Он был… как бы вам сказать… с дефектом. Ну уж мне, его женщине, можете верить.

Никитин сидел в своем кабинете, перебирая записи допроса. В голове медленно, но неотвратимо складывалась картина происходящего. Страшная, болезненная картина.

— Орлов, — позвал он помощника. — Оформи протокол допроса Дубининой и отпусти ее под подписку о невыезде.

— Отпустить? — удивился Орлов. — Но Аркадий Петрович…

— Выполняй приказ.

Через полчаса в кабинете собрались все трое — Никитин, Орлов и Кочкин. Следователь встал у окна, не оборачиваясь к подчиненным.

— Аркадий Петрович, — начал Орлов, — что будем делать дальше?

— Единственная правда во всей этой истории, — медленно сказал Никитин, — это то, что Элеонора была любовницей Краснова и она действительно стреляла в неизвестного человека в шляпе.

— Вы хотите сказать, в Левина? — уточнил Кочкин.

Никитин помолчал, глядя в окно на падающий снег:

— Знаете что, товарищи… Я хочу взять отпуск. Не отдыхал с довоенных времен.

— Отпуск? — Орлов переглянулся с Кочкином. — Но дело же не закрыто!

— Дело передадут другому следователю. — Никитин повернулся к ним. Лицо его было серым, усталым. — Я больше не могу.

— Аркадий Петрович, что с вами? — встревожился Кочкин.

— Ничего. Просто устал.

Орлов наклонился вперед:

— А что насчет Левина? Может, поехать и арестовать его? Прижать как следует?

— Зачем? — равнодушно спросил Никитин.

— Как зачем? Он же убил Краснова!

— С чего вы взяли?

— Ну… — Орлов растерялся. — Все указывает на него…

— Что именно указывает? — Никитин сел за стол. — Элеонора не видела убийцу в лицо. В Москве десятки мужчин с ранами и травмами на руках. Ей первым попался Левин, и она сразу решила, что это тот самый.

— Аркадий Петрович, — вмешался Кочкин, — вы говорите так, словно выгораживаете Левина.

Никитин резко вскинул голову:

— Я говорю о фактах. Где наши доказательства? Такой умный и расчетливый убийца ни за что бы не пошел в больницу с огнестрельной раной, а схоронился бы где-то у надежных людей, там бы и лечился потихоньку.

— Но он же лгал нам! — возразил Орлов. — Скрывал правду о себе!

— Многие люди скрывают свое прошлое. Это не делает их убийцами.

Орлов и Кочкин переглянулись. Поведение начальника казалось им странным.

— Аркадий Петрович, — сказал Орлов, — давайте все же арестуем Левина. Как следует его прессанем, чтобы признался. У нас есть методы…

— Методы? — Никитин встал, лицо его потемнело от гнева. — Какие методы?

— Нет, я не предлагаю его бить! — поспешил уточнить Орлов. — Но… принудить к даче правдивых показаний.

— Замолчите! — рявкнул Никитин. — Оба!

Орлов опешил. Такого он от начальника не ожидал.

— Товарищ Орлов, — продолжал Никитин жестким тоном, — вы забываете о субординации. Я ваш начальник, и вы обязаны выполнять мои приказы, а не давать советы о том, как принуждать людей к показаниям, которые нужны вам лично!

— Но Аркадий Петрович…

— Никаких но! — Никитин ударил кулаком по столу. — Я сказал — дело закрыто! По крайней мере, для меня!

— А что с убийцей? — не унимался Кочкин. — Он же на свободе!

— Его найдет другой следователь. — Никитин надел пальто. — А скорее всего, он сам придет с повинной. Может быть, даже сегодня.

— Куда вы идете? — спросил Орлов.

— Не ваше дело.

Никитин направился к двери, но у порога остановился:

— И запомните: если кто-то из вас тронет Левина без моей санкции, отвечать будете лично передо мной.

Он вышел, хлопнув дверью.

Орлов и Кочкин остались одни, растерянно глядя друг на друга.

— Что с ним? — тихо спросил Кочкин.

— Не знаю, — покачал головой Орлов. — Никогда таким его не видел.

— Он что-то скрывает.

— Похоже на то. Но что?

Они сидели в тишине, пытаясь понять, что происходит с их начальником. И почему он вдруг так рьяно защищает человека, которого еще вчера считал главным подозреваемым.

За окном продолжал падать снег, укрывая город белым покрывалом. А где-то в этом городе бродил настоящий убийца, которого никто не искал.

Потому что единственный человек, который знал правду, не мог ее произнести вслух.

Никитин подъехал к даче Левина под вечер. Снег перестал идти, но на дорогах все еще была каша из грязи и талой воды. Он поднялся на крыльцо, постучал.

Дверь открылась сразу, словно Левин ждал его.

— Проходите, Аркадий Петрович.

Никитин вошел, снял пальто. Посмотрел прямо в глаза хозяину дома:

— Ну привет, Андрей Деркач.

Ни один мускул не дрогнул на лице хозяина дома. Он спокойно кивнул:

— Рано или поздно ты должен был об этом узнать. Да, я Андрей Деркач.

Они прошли на кухню, сели за стол. На плите что-то варилось, пахло щами.

— Где Варя? — спросил Никитин.

— У академика. У нее в библиотеке завтра утренник, посвященный творчеству Шолохова. А у академика есть редкое издание «Донских рассказов» Шолохова тысяча девятьсот двадцать пятого года издания, с личной подписью автора! И Варя очень хочет показать эту книгу детям. Пошла уговаривать.

— Может, это и к лучшему.

Деркач налил в стаканы самогон, придвинул один Никитину:

— Выпьем?

— Выпьем.

Они выпили молча. Никитин поставил стакан на стол.

— Ну вот ты убил шестерых, одного ранил монтировкой. Я так понимаю, было за что. И что теперь? Что ты будешь делать, когда твоя месть удовлетворена?

Деркач откинулся на спинку стула, посмотрел в окно:

— Не знаю, Аркадий. Честно не знаю. Но что касается мести… Не так все легко проходит, как тебе кажется. Убил — и все. Душа спокойна. Не так…

Он сделал паузу, подошел к плите, помешал ложкой в кастрюле.

— Я уже испытал это чувство в сорок третьем. Под Курском. Я тогда командовал шестой ротой, а рядом стояла рота Макеева Петра. Хороший мужик был, оптимист. Весельчак. Ничего не боялся.

— Дальше.

— Прислали нам пополнение — роту новобранцев. Совсем пацанов, необстрелянных. Семнадцать-восемнадцать лет, некоторые и того меньше.

Никитин слушал молча.

— Макеев получил приказ — взять в обход опорный пункт фашистов. Я посмотрел на местность и говорю ему: «Петя, там все как на ладони простреливается. Туда надо ДРГ отправить из самых опытных». А Макеев мне в ответ: «Нет, старина. Туда я отправлю новобранцев. Это задача как раз для них». Я возражаю: «Ты пацанов погубишь. Говорю тебе, отправь на поле опытную разведгруппу из «стариков», а пацанов вторым эшелоном пусти, когда атака начнется». А он свое гнет: «Андрей, держи хвост бодрей. Они как молодые резвые зайцы пролетят по этому полю. Никто их не заметит. Я возьму немчур в окружение, ты понял? Я их в кулаке зажму! И сюда, — он похлопал по груди, — кое-что привинчу потом. А для молодых это станет хорошим боевым крещением».

— И что случилось?

— То, что и должно было случиться. — Деркач сжал кулаки. — Ночью пацаны пошли дугой по полю, в обход фланга фрицев. То ли немцы предвидели это. То ли сдал кто-то… Не знаю. Но нарвалась рота на хорошо подготовленные позиции. Всю роту просто в упор расстреляли. Как уток на охоте. Из восьмидесяти человек выжили от силы пятнадцать.

— А Макеев?

— А Макеев сидел в окопе и радировал комбату, что немцы прислали подкрепление и наш маневр не удался. Когда все закончилось, пришел ко мне и говорит: «Ну что, Андрей, бывает. Такая война. Жаль, в этот раз орден пролетел мимо».

Никитин кивнул:

— И ты его застрелил.

— Застрелил. Прямо там, в блиндаже. Одним выстрелом в висок. — Деркач посмотрел на следователя. — И знаешь что? Ни капли не жалею. Повернуть бы сейчас время вспять — сделал бы то же самое. Дважды! Вот поверь. Злость и жажда мести по-прежнему вот тут в груди сидят и ноют, ноют…

— А дальше?

— Дальше трибунал. Меня приговорили к расстрелу, но заменили штрафной ротой. Там познакомился с Семой Левиным. И там же я узнал о смерти жены.

— Она умерла от голода в блокаду?

— Да… Зимой сорок второго.

Тут дверь в сенях распахнулась и на пороге появилась Варя. Она стояла в расстегнутом пальто, прижимая к груди книжку в сером потрепанном переплете.

— Папа? — удивленно прошептала она, вопросительно глядя на Деркача, на бутылку самогона, на два стакана. И на Аркадия. — Ты все ему рассказал?

Снег валил густой пеленой, засыпая окопы и трупы. Рядом рвались немецкие снаряды, земля содрогалась от разрывов. Ветер выл, пронизывая до костей.

В узком окопе, заваленном телами штрафников, сидели двое — не похожие на людей, худые, почерневшие от копоти и крови. Оба раненые, оба на грани смерти.

Андрей Деркач держал на ремне посеченную осколками руку, из-под грязной повязки сочилась кровь. Рядом с ним Сема Левин — еврейский дядька с печальными глазами, с набухшей от крови тряпкой, которую он прижимал к груди, где застряла немецкая пуля.

— От роты никого не осталось, — хрипло сказал Сема, с трудом переползая ближе к Андрею. — Только мы двое. Я все проверил.

Деркач кивнул. Он это знал. Всю позицию проползли — одни трупы. Сто двадцать человек легли здесь за три дня. Но немцы так и не прошли.

Они прижались друг к другу, пытаясь согреться. В воздухе пахло порохом, кровью и смертью. Темнело быстро — зимний день короток.

Деркач достал из нагрудного кармана шинели рваный, замусоленный клочок бумаги. Развернул аккуратно, как бесценную реликвию.

— Опять свое письмо читаешь? — спросил Сема. — В сотый раз уже.

— В сотый, — согласился Андрей и подышал на окоченевшие пальцы, чтобы хотя бы чуток согреть.

— И что ты там хочешь вычитать еще?

— Злости набраться перед новой атакой.

— Какой атакой? — Сема усмехнулся горько. — Нас только двое осталось.

— Значит, двое и пойдем.

— Ты лучше отдай мне свое злое письмо. Я из него самокрутку напоследок сделаю.

— Я сейчас из тебя самого самокрутку сделаю.

Левин посмотрел на товарища. Знал — не шутит. Пойдет в последнюю атаку, даже если останется один. Такой уж характер у Деркача.

— И что там злого в твоем письме? — спросил Сема. — Почитай мне перед смертью. Хочется человеческих слов услышать.

Деркач помолчал, потом начал читать тихо, едва слышно:

— «Дорогой папа. Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Это уже шестнадцатое, которое пишу…»

— Шестнадцатое? — удивился Сема. — Ну да… Странно, что вообще дошло.

Андрей откашлялся и продолжил:

— «Мама умерла в январе. Совсем истощала. А я думала, что она ест нормально, как говорила. Оказалось — все мне отдавала. Все пайки, которые покупала».

Голос Деркача дрожал.

— «Приходили к нам всякие сытые морды. Гады такие, с золотыми зубами. Приносили армейские пайки, консервы, хлеб. В обмен на наши семейные украшения. Колечки, сережки, брошки. Помнишь, как я на Новый год все это на себя нацепила и как мы хохотали?»

Сема слушал молча. Он сам был из Одессы, знал, что такое голод.

— «После того, как тебя арестовали и судили, я до зимы носила еду в тюрьму. Отдавала надзирателям, они брали, обещали передать. А потом узнала, что тебя там давно нет. Что ты уже три месяца воюешь в штрафной роте где-то под Харьковом».

— Как она узнала адрес полевой почты? — спросил Левин.

— Подкупила кого-то. Последним маминым колечком. — Деркач сложил письмо. — Теперь понимаешь, откуда злость?

— Понимаю. Тошно мне, Андрюха… И зачем я просил тебя это читать?

Он расстегнул верхние пуговицы шинели и стал чесать грудь.

— Знал бы ты, как мне гадко на душе.

— Что? Вспомнил, как обмундирование налево сбывал?

— Не сыпь соль на раны. Ты тоже не за добрые дела сюда попал…

Он прервался, так как в этот момент со свистом прилетел снаряд и рванул где-то рядом. Стряхивая с себя комья сырой земли, Левин произнес:

— Знаю я, о ком твоя дочь пишет. Правильно говорит: гады с золотыми зубами.

— И откуда ты их знаешь?

Левин вздохнул.

— Работал я на них. Они меня заставляли вещи со склада тырить. Они же потом и слили меня, чтобы я сгинул здесь, в штрафной, как свидетель.

— Что ты здесь таинственного дыма напускаешь, Семочка? Давай, колись. Что за гады?

— Тыловики. Начальник снабжения. Заведующие складами. Они целую систему придумали. Начпроды получали на роту пайки и обмундирование. Но пока до передовой добирались, там в живых из бойцов половина оставалась. В таком случае оставшиеся продукты надо было возвращать на склад под опись. Ну, эти гады оформляли документацию задним числом, с печатями, все как положено. Как если бы бойцы до гибели все причитающееся получили. На самом деле невостребованные пайки эти гады сгружали себе. Потом своими нелегальными обозами переправляли в Ленинград. А там продавали гражданам за золото. Врали людям, что на драгоценности правительство закупает в Америке снаряды.

— Гнида ты, если работал на них, — жестко ответил Деркач и сплюнул. — Пошел с глаз моих долой!

— Да, гнида, — согласился Сема. — И нет мне прощения. Потому я сейчас здесь с тобой. И как-то легко мне тут дышится. И страху нет. Ты вот что, Андрюха… Ты как мне про жену свою прочитал, так я понял, что нельзя нам с тобой вот так на небеса отправляться. Надо всех гадов этих найти и пристрелить как собак.

— Ага, — кивнул Деркач. — Пошли искать. Вставай! Разлегся, как свинья.

Он смахнул рукой налипшую к прикладу глину и стал медленно выпрямляться.

— Андрей, — сказал Сема, — погодь. Еще пару слов. Если вдруг ты отсюда выберешься… Я знаю все их фамилии и должности…

— Как это важно сейчас, — криво усмехнулся Деркач. — Напиши на дне окопа.

— Ты запомнишь, — твердо ответил Сема. — Эти имена нельзя забыть… Геннадий Стернин, контролер карточного бюро. — Марат Тахиров, заведующий районным отделом торговли…

— Да заткнись же ты уже, звездочет! Сколько патронов осталось?

— Слушай внимательно! — перебил Сема. — Валерий Краснов, заведующий базой снабжения…

Голос Левина становился сильнее, громче. Он словно хотел вбить гвозди в память Деркача. И ни разу не запнулся, не задумался, перечисляя фамилии.

— Прошу… Найди этих сытых гадов. И отомсти за жену свою, за остальных несчастных мучеников…

— Ну все! Хватит тут картавить, царь Соломон! — с раздражением крикнул Андрей. — Вставай, пошли!

— Дай еще сказать, Андрюха… — покрутил головой Сема и медленно просунул руку в нагрудный карман. — Я знаю, что жизнь не заслужил. И прощения мне нет. Но так важно сказать нужные слова тому, кого любишь… Ну постой же!.. Вот фото, возьми…

И он протянул Деркачу фотографию, уголок которой уже успел пропитаться кровью.

— Это Сонечка, — тяжело прошептал Левин. — Моя лапушка… Моя самая любимая. Мы познакомились в Минске. Я был в командировке… Найди ее, пожалуйста. Соня Альтерман. Скажи ей, что я очень, очень ее любил…

Снег валил все гуще. Скоро совсем стемнеет и уже ничего нельзя будет увидеть — ни рвов, ни воронок, ни столбов с колючей проволокой, ни скрытых немецких дзотов…

— Идем! — скомандовал Деркач, пряча фото девушки в карман гимнастерки. — Будем драться, пока живы. — А если ты уцелеешь, найди мою Варьку и расскажи, как ее батя геройски погиб. Чтоб не презирала и не стыдилась меня…

— Найду, — пообещал Левин, неожиданно резко выбрался из окопа и, крича каким-то ужасным, немужским тонким голосом, кинулся вперед, беспорядочно стреляя впереди себя.

Где-то впереди засветились немецкие сигнальные огни, и тотчас началась вторая серия артподготовки. С жутким свистом из черных небес посыпались снаряды, и Деркач даже не успел ничего крикнуть, упал в грязь как мертвый и содрогнулся вместе с землей от чудовищного взрыва, и последнее, что он увидел и запомнил, был огромный черный столб огня, земли и дыма, поднимающийся как раз из того места, где только что стоял Сема.

Деркач приходил в себя медленно, словно всплывая из глубокого колодца. Сначала были только обрывки — белый потолок, запах лекарств, чьи-то голоса вдали. Потом боль — тупая, ноющая, по всему телу.

— Очнулся, — услышал он женский голос. — Семен Маркович, вы меня слышите?

Он попытался повернуть голову. Рядом стояла молодая медсестра в белом халате, смотрела на него с облегчением.

— Семен Маркович? — едва ворочая языком, переспросил он шепотом.

— Да, вас зовут Семен Маркович Левин. Вы в госпитале. Ранены были тяжело, но теперь все будет хорошо.

Левин… Деркач попытался вспомнить, но в голове была пустота. Кто такой Левин? И почему его так называют?

— Я позову врача, — сказала медсестра и поспешила прочь.

Через несколько минут к кровати подошел пожилой человек в белом халате — полный, добродушный, с седой бородкой.

— Ну что, боец, очнулся наконец? — улыбнулся он. — Я Иван Петрович, твой лечащий врач. Как себя чувствуешь?

— Плохо помню… что со мной?

— Осколочные ранения. Живот, ноги. Долго без сознания был, месяца полтора. Мы уже опасались, что не очнешься.

— А как… как вы узнали, кто я?

— В нагрудном кармане гимнастерки нашли фотографию девушки. На обороте надпись: «Дорогому Семочке Левину от Сонечки Альтерман». Потом сверились со списками штрафников. Есть такой, да. Повезло тебе, парень. Никто из роты не выжил, ты один. Искупил свою вину кровью… Ну, давай, поправляйся!

Альтерман… Это имя что-то будило в памяти. Девушка с темными глазами, которая писала письма еврейскому дядьке. Сема рассказывал о ней перед своей последней атакой.

Память возвращалась по крупицам. Окопы, снег, трупы товарищей. И рядом — Сема Левин, который умирал от раны на груди, шепча о своей невесте.

— Семен Маркович, — сказал врач, — тебе нужно много отдыхать. Память восстановится постепенно.

Дни тянулись медленно. Медсестра Катя — так звали девушку — ухаживала за ним заботливо. Приносила еду, лекарства, читала газеты. Врач каждый день делал обход, проверял раны.

Память действительно возвращалась. Но странно — первое, что он вспомнил отчетливо, были не родные лица жены и дочери Варьки. А фамилии и должности людей, которых перечислил ему перед смертью Левин.

Геннадий Стернин, контролер карточного бюро. Марат Тахиров, заведующий районным отделом торговли. Валерий Краснов, заведующий базой снабжения… И еще четыре фамилии. Деркач помнил их так четко и ясно, словно перед его глазами висел список и буквы были крупными, прописаны аккуратно. Сема, готовясь к своей последней атаке, прошептал эти имена, как молитву:

— Прошу… Найди этих сытых гадов. И отомсти за жену свою, за остальных несчастных мучеников…

Через неделю Деркач мог уже сидеть на койке. Андрей — теперь уже Сема — попросил у Кати ручку и бумагу.

— Хочу письмо написать, — объяснил он.

— Кому? Родным?

— Да так. Одной женщине… До войны работали вместе…

Писал он долго, тщательно подбирая слова:

"Уважаемая Варвара. Вам пишет Семен Левин, товарищ вашего отца по штрафной роте. Ваш отец геройски погиб, защищая позицию. Перед смертью просил меня найти вас и помочь. Не знаю, когда меня выпишут, но было бы лучше, чтобы вы приехали ко мне. Я лежу в серпуховском эвакуационном госпитале (бывшая школа № 4). Найти не трудно. Вара, когда вы приедете, то спросите Семена Марковича по прозвищу Штрафник, меня тут бойцы так прозвали».

Он сложил листок и отдал Кате.

— Передайте на почту, — попросил он.

— Конечно, Семен Маркович.

Деркач знал, что письмо обязательно прочитает военная цензура. И у него даже мысли не возникло написать дочери правду. Но он был спокоен и уверен, что Варька сразу поймет, что писал отец, а не какой-то незнакомый Левин. Во-первых, она прекрасно знала его почерк. А во-вторых, он использовал слово «Вара», которое в этом случае стало как бы кодовым. Так он называл доченьку в семье до войны. Никто посторонний это милое прозвище знать не мог. И Варя не могла этого не заметить.

И Соню Альтерман он найдет. И расскажет девушке, как геройски погиб ее любимый человек Сема Левин.

Лежа на госпитальной койке, он думал о будущем. Война рано или поздно кончится. И тогда он найдет тех, кто наживался на крови солдат, вымогая у обессилевших голодных людей золото и драгоценности. Найдет и накажет.

За каждого пацана, который остался в том окопе.

За Сему Левина, который погиб, искупая свою вину кровью.

За всех, кто отдал жизнь и благодаря которым спекулянты жирели в тылу.

Список просто врос в его сознание, как гранитная глыба. Оставалось только дождаться возможности начать мстить.

Варя приехала в госпиталь в начале марта. Деркач увидел ее в дверях актового зала, переоборудованного в главную и единственную палату для тяжелораненых, и не сразу узнал — девочка превратилась в молодую красивую женщину. Худенькая, но уже не та истощенная тень, которую он помнил в начале войны.

Их взгляды встретились. Едва заметным движением Деркач приложил палец к губам. Варя все понимала, Варя была умной девочкой.

— Здравствуйте… — неуверенно произнесла она, медленно, словно с опаской приближаясь к койке отца и не сводя с него глаз.

— Здравствуйте, — ответил Деркач, чудовищным усилием воли сдерживая слезы.

Варя все же утратила самообладание, ее глаза повлажнели.

— Садитесь, — сказал Деркач громче, ощущая на себе любопытные взгляды десятков раненых. — Хорошо добрались?

Они говорили осторожно, изо всех сил стараясь изображать незнакомых людей. Вскоре соседи по палате перестали обращать на них внимание — посетители были обычным делом.

Через час Деркач попросил у врача разрешения прогуляться. Иван Петрович разрешил — раны заживали хорошо, боец Левин окреп.

Они шли по дорожкам вокруг бывшей школы, в которой теперь размещался госпиталь. Было солнечно, но холодно. Варя держалась рядом, но не брала его под руку — как и велел.

— Папа, — произнесла она, глядя под ноги, — а ты долго собираешься жить вот так… под чужой фамилией? — спросила она тихо.

— Не знаю, доча, — ответил Деркач. — Может быть, всегда.

— Но почему?

— У меня есть на это причины. Серьезные причины.

Он не мог ей рассказать о своей тайне, о списке спекулянтов и о своей клятве, которую дал Левину. Не хотел, чтобы Варя узнала об этом и невольно стала соучастницей.

— Но мы будем видеться? — с надеждой спросила она.

— Да. Конечно.

— И кем, интересно, я буду представлять тебя своим подругам?

— Ну… Допустим, учителем. Или старшим другом. Дальним родственником, в конце концов. Придумай что-нибудь сама.

Варя кивнула, но было видно, что ей тяжело.

— Расскажи о себе, — попросил Деркач. — Как живешь?

— Вот перебралась в Москву. Устроилась работать в библиотеку, — оживилась она. — Мне очень нравится! Читаю много, помогаю детям найти нужные книги. Только с книгами дефицит.

— Зарплата нормальная?

— Небольшая, но хватает. Да и кормят в библиотеке иногда.

Они дошли до скамейки, сели. Деркач достал из кармана сверток с деньгами — небольшая сумма, которую он смог скопить в госпитале за пять месяцев.

— Возьми, — сказал он. — На жизнь.

— Не нужно… Я сама…

— Возьми, говорю! — жестче повторил Деркач. — И еще одну просьбу выполни.

— Какую?

Деркач осмотрелся вокруг — никого рядом не было.

— Купи на черном рынке пистолет ТТ и пару пачек патронов к нему.

Варя испуганно посмотрела на него:

— Зачем?

— Нужно. Я не могу пока тебе сказать. Считай, для самообороны.

— От кого?

— Варя, не спрашивай. Просто выполни просьбу. Можешь?

— Не знаю… Это же опасно…

— Знаю. Но очень нужно. — Он взял ее за руку. — Ты веришь мне?

— Конечно.

— Тогда купи. С оружием домой не иди. Сделай несколько кругов по центру, запутай следы. А потом иди в библиотеку. У вас есть архив?

— Да.

— Испортишь одну книгу. Оторвешь от нее обложку с корешком.

— Ну папа! Ну это же кощунство!

— Я потом все склею, слово даю. И в эту обложку вложишь пистолет и поставишь среди других книг на полку.

Варя молчала, борясь с собой.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Попробую.

— Спасибо.

Они еще немного посидели в тишине. Деркач смотрел на дочь — единственного близкого ему человека — и думал о том, что скоро их дороги разойдутся навсегда.

После войны он приведет суровый приговор справедливости в силу. А Варя должна жить нормальной жизнью, не зная об этом.

— Мне пора, — сказала Варя, поднимаясь. — Завтра рано на работу.

— Приезжай почаще.

— Обязательно.

Она поцеловала его в щеку — быстро, чтобы никто не заметил, и пошла к выходу.

Деркач смотрел ей вслед, думая о том, что война делает с людьми страшные вещи. Превращает отцов в чужих, а любовь — в тайну.

Но выбора у него не было.

Список ждал своего исполнения.

Дача Левина. Кухня. За столом сидели трое — Никитин, Деркач и Варя. Деркач попросил ее остаться.

— Ты тоже должна знать всю правду о своем отце, — сказал он.

Варя сидела бледная, сжимая руки. Никитин молча курил, изучая лицо убийцы.

— Когда ты начал выполнять задуманное? — спросил следователь.

— В сорок седьмом. Летом. Рудольф Боткин, — спокойно ответил Деркач. — В годы войны он был начальником вещевого и продовольственного снабжения части — распределял товары среди личного состава.

— Это дело еще до меня было, другой следак вел, — кивнул Никитин. — И как?

— Подкараулил возле дома, заманил в подъезд. Одним выстрелом в голову. Стрелял из сумки, набитой тряпками, чтоб тихо было.

— А дальше?

— Дальше пошло как по маслу. — Деркач налил себе чая. — Николая Короткого, бывшего командира батальона материального обеспечения, грохнул следующим. Николая Поляничко, бывшего заведующего базой снабжения, который управлял хранением и выдачей товаров, отправил на тот свет третьим… Тахирова и Стернина я ликвидировал в сорок восьмом и сорок девятом.

— И как же тебе удавалось так ловко уходить с места преступления, не оставляя следов?

Деркач усмехнулся:

— Сначала все шло легко. Я читал газеты, крутился на базарах и толкучках, слушал сплетни. И понял, что милиция очень слабенькая. Лучшие кадры погибли на войне, а молодые неопытные сотрудники не могли даже близко выйти на меня.

— А потом изменилось?

— А потом я узнал, что отдел по борьбе с бандитизмом возглавил фронтовик, майор Никитин. — Деркач посмотрел на следователя. — И понял, что этот человек быстро вычислит меня.

Никитин хмыкнул и потянулся за новой папиросой.

— Приятно, черт подери, — расплылся он в улыбке. — Как в воду глядел, сукин сын! И что ты предпринял?

— Надо было торопиться. В списке оставались еще двое: Кисельман и Краснов. На сладкое я оставил Валерия Краснова, бывшего заведующего военторговским складом. Именно эта гнида в блокаду ходила к моей жене выторговывать драгоценности. Этих двоих надо было срочно убрать, а потом исчезнуть. Навсегда.

— Но на убийстве Краснова случилась осечка?

— Да. — Деркач помрачнел. — После казни Краснова я столкнулся в квартире с Элеонорой. Она только вышла из ванной. Мы оба были шокированы. Я понял, что вишу на волоске.

Варя вздрогнула. Никитин наклонился вперед:

— Рассказывай подробнее.

— Я знал, что Краснов живет один. Ни детей, ни жены у него не было. Поднялся к нему в квартиру по пожарной лестнице, зашел через балкон. Осмотрел комнаты и нашел его в спальне. Краснов даже не понял, кто к нему зашел, стоял ко мне спиной голый и что-то невнятное бормотал про птичек. Я выстрелил как всегда — сбоку, в висок… Элеонора, увидев меня, очень испугалась. Думала, я ее тоже убью. А я просто в ступор впал. Не знал, что делать. Сунул ей пистолет в руку и пошел на балкон. Почему-то был уверен, что она стрелять в меня не станет. Но нет… Выстрелила.

Деркач приподнял руку, ладонь которой по-прежнему была перемотана бинтом.

— Зато я получил неплохое алиби, когда сказал вам, что подвергся нападению, что в меня стреляли из леса.

— В окно, разумеется, стрелял ты сам?

— Да. Но времени было очень мало, я все делал в спешке, и стрелять в окно пришлось не снаружи, а из кухни.

— А грузины зачем тебе были нужны? — спросил Никитин.

— Я это придумал, когда ты предложил мне стать приманкой для бандитов и постоять вечером у освещенного окна. Это укрепило бы мое алиби и полностью отвело бы от меня подозрения. Так я инсценировал второе нападение на себя. Нашел двух бывших зэков, сапожников. Предложил им хорошие деньги. В то место, где вы сидели в засаде, я их и отправил. Они там постреляли аккуратно и сбежали. Правда, кого-то из твоих слегка задели. В общем, пока все складывалось красиво…

Деркач помолчал, отхлебнул чай из стакана.

— Но с Кисельманом совсем плохо вышло. Не смог я его завалить. Пистолета у меня уже не было. Одна рука больная. Воспользовался монтировкой и промахнулся. Ну, ты все знаешь…

Он смотрел в стакан, мотал головой, вздыхал и все время поправлял падающую на лоб челку.

— Я уже хотел завязать с этим. Я выполнил обещание, которое дал Левину. Я отмстил за жену. И собирался уехать с Варькой в другой город. Но Элеонора не давала мне покоя. Она могла выдать меня.

За окном темнело. В доме стало тихо, только слышно было, как плачет Варя.

— Что было дальше? — спросил Никитин.

— А дальше все начало рассыпаться. И тогда я попросил Варю помочь мне…

— Папа! — со слезами в голосе взмолилась Варя. — Не надо, прошу тебя!

— Ты попросил Варю прийти ко мне, — пришел на помощь Никитин, — и представиться дочерью Краснова. А заодно изобразить чистую и светлую влюбленность, чтобы втереться ко мне в доверие и узнать о моих планах по розыску убийцы.

— Это не так! — не отрывая от глаз платка, произнесла Варя. — Не надо про влюбленность… Я тебе говорила правду… Это так совпало…

— Послушай, Аркадий, — произнес Деркач. — Твое дело — верить мне или нет. Но сейчас у меня нет никакого смысла врать тебе. Я рассказал тебе все как было. Я признался во всех убийствах. Но Варя… Я до последнего не посвящал ее в свои делишки. Она до последнего не знала, что я убийца. Когда я просил ее пойти к тебе и назваться дочерью Краснова, она думала, что это все ради моего любопытства, давнего интереса к детективам и тайнам.

— Дорогие мои Деркачи-Левины, — хрипло рассмеялся Никитин, вдавливая окурок в блюдце. — Но кто сможет заглянуть в сознание моей обожаемой мышки Варьки! Кто скажет правду о том, что творится в сердце девушки. Но вот то, что она сыграла свою роль прекрасно, — снимаю шляпу! Признаюсь — поверил, влюбился, потерял голову. Даже жениться надумал… Хе-хе, старый дурак.

Он обхватил свой лоб и закачал головой. Варька плакала. Деркач смотрел на дочь большими блестящими глазами, полными любви и раскаяния.

— Я знаю свою дочь, — произнес он. — Я знаю ее так, как никто. И ее чувства к тебе настоящие. Да! Все было ложью! Все! Но только не слова любви, сказанные ею тебе.

Никитин залпом допил остывший чай и зачем-то занюхал рукавом. Встал, пошатываясь, прошелся по кухне, гремя сапогами по доскам.

— В общем, так, Деркачи-Левины, — произнес он. — Андрей признался в убийствах. Гадами были убитые или гнидами — это вопрос второй. Согласен с тобой, что эти люди не имели права жить. Но все, что ты сейчас мне тут рассказал, — вранье от первого до последнего слова.

Последняя фраза, произнесенная следователем, прогремела как гром среди ясного неба. Ошеломленные Деркач и Варя с изумлением смотрели на Никитина.

— Сейчас я расскажу вам, что произошло на самом деле, — сказал следователь, продолжая ходить по кухне. — Убийца всех пятерых спекулянтов — Валерий Краснов. Он ликвидировал членов своей собственной банды спекулянтов и вымогателей, боясь, что если кого-то арестуют, то за ним цепочкой возьмут всех остальных.

Еще не понимая, что происходит и как относиться к этим словам, отец и дочь молча смотрели на майора.

— Все было очень просто, — продолжал Никитин. — Краснов был главарем преступной группы. Война закончилась, начали всплывать темные делишки некоторых мерзавцев. И Краснов, почувствовав опасность, решил собственноручно устранить подельников и соучастников преступлений, чтобы они не смогли его выдать под пытками.

— Не очень складно получается, — возразил Деркач. — Кто тогда убил самого Краснова?

— А это было самоубийство, — ответил Никитин таким тоном, словно удивлялся, как это Андрей сам не догадался до такой простой вещи. — Его любовница Элеонора перед романтическим ужином намекнула ему, что в нотариальной конторе нашла архивные документы о спекуляции армейскими пайками и что там фигурирует фамилия Краснова.

Деркач кивнул:

— Понятно. И он понял, что его конец близок. Что его скоро арестуют.

Варя настороженно нахмурилась и переводила взгляд с Никитина на отца, еще до конца не понимая, что происходит и о чем мужчины говорят.

— Именно! Страх ареста и позорного стыда вынудил его покончить с собой. Элеонора услышала выстрел, выскочила из ванной, забежала в спальню и увидела жуткую картину. Машинально подняла с пола пистолет, а потом испугалась, что подумают на нее. В дверь уже стучали соседи. Женщина собрала свои вещи, прихватила пистолет и сбежала по пожарной лестнице. Пистолет выкинула в ближайший мусорный бак, где его и нашли. — Никитин замолчал, выразительно посмотрел на Деркача. — С Элеонорой я поговорю. Она напишет именно такие показания.

— А покушение на Кисельмана?

— А вот это, Семен Маркович Левин, — Никитин направил указательный палец на Деркача, — именно ты и совершил. Был пьян. Неудержимо захотел пива, надумал украсть бутылку из продуктовой машины и ударил монтировкой водителя по спине.

— И что мне светит?

— Минимальный срок. А скорее всего, условное наказание. Ты же инвалид войны.

Варя встревоженно посмотрела на отца:

— Папа, а если…

— Это единственный шанс, — произнес Деркач. — Аркадий, ты… Если бы ты знал, как я тебе благодарен…

— Благодарности потом, — прервал его майор.

— Но если кто-нибудь узнает, что это неправда, — прошептала Варя, со страхом глядя на Никитина. — Что Левин — вовсе не Левин, а Деркач. И ты покрывал преступника. Тебя же арестуют и посадят.

— Мы все рискуем, — кивнул Аркадий. — Наверное, я должен был арестовать Андрея Деркача и в наручниках увезти в отделение. Так должен был поступить следователь Никитин. Но фронтовик Никитин, простой мужик Никитин так поступить не может. Он приведет в отделение слегка хмельного мелкого хулигана Сему Левина.

— Тогда поехали, — заторопился Деркач. Ему уже до боли хотелось какой-то определенности. — Я напишу признание о нападении на Кисельмана.

Никитин встал, надел пальто. Деркач тоже поднялся.

— Варя, — сказал он дочери, — жди дома. Я скоро вернусь… Аркадий, я ведь вернусь?

— Вернешься, — процедил сквозь зубы Никитин.

— Хорошо, папа.

Они дошли до двери. Деркач вышел на крыльцо первым. Никитин еще не успел переступить порог, как Варя вдруг кинулась к нему, обхватила за шею.

— Аркадий! — плакала она. — Поверь мне, пожалуйста! Я тебя люблю по-настоящему! Не из-за жалости, не из-за благодарности — по-настоящему!

Никитин осторожно освободился от ее объятий:

— Варя…

— Да, я сначала обманывала тебя! Но потом полюбила. По-настоящему! Это правда!

— Я знаю, — тихо сказал он. — И я тебя тоже любил.

— Любил? — Она схватила его за руку. — А теперь?

Никитин смотрел на нее долго, грустно:

— А теперь… теперь я не знаю, что чувствую.

— Мы сможем начать сначала?

— С начала? С какого начала? Не знаю, Варя. Честно не знаю.

Он поцеловал ее в лоб и вышел вслед за Деркачом.

Варя осталась стоять в дверях, глядя им вслед сквозь слезы.

В машине Деркач сказал:

— Ты зря ее обижаешь. Она действительно тебя любит.

— Я знаю, — ответил Никитин. — Но любви мало. Нужно еще доверие.

— А его уже не будет?

Никитин не ответил.

Машина покатила по заснеженной дороге к городу. Двое мужчин молчали, каждый думал о своем.

О любви, которая может не выдержать испытания ложью.

И о правде, которую лучше никогда не знать.

Деркач сидел в допросной комнате.

— Допроси его, — сказал Никитин помощнику. — Семен Маркович Левин готов дать признательные показания.

— Вот это да! — Орлов даже рот раскрыл от удивления. — Аркадий Петрович, вам удалось его расколоть? Но как?! Невероятно!

— Не спеши с выводами, — махнул рукой Никитин. — Вина Левина только в том, что он в состоянии алкогольного опьянения нанес удар монтировкой по спине гражданина Кисельмана. С целью завладеть государственной собственностью в виде бутылки пива. Одной штуки! — уточнил Никитин и вздернул указательный палец вверх.

— И все?! — ошарашенно уточнил Орлов.

— И все.

Через пятнадцать минут Орлов вернулся в кабинет с протоколом в руке:

— Да. Так и есть. Признался в нападении на Кисельмана. Говорит, жутко захотелось пива с похмелья, а денег не было. Это что ж получается… А кто тогда убил остальных спекулянтов?

— Об этом ты узнаешь завтра. От нашей очаровательной Элеоноры… Эй, дружище! Челюсть платком подвяжи, а то она у тебя сейчас отвалится. И завтра вечером всех приглашаю в ресторан. Дело закрыто.

— У меня в башке не укладывается! — Орлов почесал затылок и направился к двери. — Левина выпускают под подписку?

— Да, выпускай. Мелкое хулиганство. Нечего всякой швали занимать наши служебные помещения.

Орлов уже поворачивался к двери, как в кабинет вломился Кочкин с взволнованным лицом.

— Аркадий Петрович! Вы Левина еще не отпустили?

— Нет, вот только собираемся, — ответил Орлов. — Что случилось?

— Внизу у дежурного сидит женщина. — Кочкин сделал паузу. — Спрашивает про Семочку Левина.

Никитин и Орлов переглянулись.

— Кто такая? И что она от него хочет? — осторожно спросил Никитин.

— Говорит, что это ее жених. Они разлучились во время войны. — Кочкин понизил голос. — Много лет его искала, прошла через концлагерь, чудом выжила и вот недавно узнала, что он живет в Москве. Зовут ее Соня Альтерман.

Никитин почувствовал, как у него холодеет в груди. Он встал, подошел к окну. Понимал, что попал в ловушку.

А за окном продолжал падать снег, укрывая город и все его тайны белым безмолвным покрывалом. Зима в этом году никак не хотела отступать.