На следующий день мы с Ярославом и Григорием объезжали окрестности. Мы смотрели на пустующие земли вдоль реки. Нас интересовала заброшенная после набега татар деревенька. Вот только там от домов остались только остовы печей.

— Вот здесь, — я указал на ближайший дом, — было урочище Зайцево. Думаю, тут можно дворов десять поставить. Лес рядом, вода опять же перед самым носом.

Рядом ехал хмурый Григорий. Когда вчера он узнал о предложении Ярослава, мягко говоря, был не в восторге. И в чём-то я его понимал. Ведь, если здраво рассудить, от хорошего воина никто отказываться не станет. И княжич прямо говорил, КОГО на нас хочет взвалить.

Хорошо ли я понимал это? Разумеется, хорошо! Но я трезво смотрел на ситуацию. Иного выхода, где набрать обученных ратному делу людей, у меня не было.

И у меня было время хорошенько подумать, что делать и как жить дальше. Поэтому я решил поступить по римским заветам, а именно, разделяй и властвуй.

Итак, что же я собирался сделать? Всё просто, разбросать новеньких по хуторам Курмыша. Кого-то отправлю в Красное, кого-то в Глубокое. Они стояли за Курмышем, вдали от границ с Казанским ханством. Но вот Зайцево… оно находилось чуть южнее от нашей крепости и стояло на возвышенности. С одной стороны река, с другой хорошо просматриваемая равнина. Если неприятель покажется, то будет быстро обнаружен. И тогда всё будет зависеть от того, сколько сил неприятель приведёт с собой. Если много… будут отступать в Курмыш, а мало — пошлют гонца и будут ждать нашего подхода.

И именно в Зайцево будет переправлена большая часть новоприбывших. Разумеется, у меня были сомнения на сей счёт, а именно зачем разделять войска и так далее. Вот только не стоит забывать, что это были, по сути, чужие люди, которых мы пока не знали. К тому же вокруг Курмыша нет столько пахотных земель, а целину… кто-нибудь пробовал её поднимать? Выкорчёвывать вековые дубовые пни?

По лету я попробовал… С кованным инструментом, да в восемь рук (вместе со мной были Глав, Ратмир и Воислав) мы управились за два дня! ДВА, НАХРЕН, ДНЯ! И это ещё было быстро, потому что, как я уже сказал, у меня были кованные лопаты и топоры. К чему я всё это? Да к тому, что ещё по лету, после разговора-спора с отцом Варлаамом, принял решение использовать ранее вспаханные земли у Зайцево.

Кстати, дубовый пень я выкорчёвывал, потому что Варлаам меня банально развёл. Дело было так… у нас состоялся спор касательно обработки целины. Я уже упомянул, что у меня не было такого опыта, и не подумав ляпнул, что там каждой семье, что переедет на Юрьев день, делов-то на пару недель. Ну а дальше, я думаю понятно, что было… Мозоли, мат, которому любой сапожник позавидует, и вредность, с которой мы вырывали пень.

Тем не менее это был хороший опыт, который мне подсказал, что нужно сделать до прибытия переселенцев.

Крестьянам разрешалось менять хозяина за неделю до 26 ноября и неделю после этой даты. И что-то мне подсказывало, что многие сунутся в поисках лучшей жизни с пустыми руками. Поэтому рядом с крепостью уже началось возведение бараков, и печники в них уже ставили печи.

Что же до воинов, то их будут селить в старых казармах. После того, как Ратибор забрал свою дружину, они можно сказать пустовали. Что же до дружинников Великого князя, то в казармах они прожили около двух недель, после чего разбрелись по Курмышу, найдя себе места получше. Но в эти темы я не лез. Может, демографию мне поправят…

Казармы находились в старой крепости и можно задаться вопросом: зачем я веду предполагаемых лис к курам?

Так вот, тут я исходил из логики, что пока у меня под боком дружинники Великого князя, они вряд ли станут дебоширить. А вот присмотреться к новым подчинённым надо.

Поэтому, пока снег не сойдёт, за ними будут наблюдать. Не только дружинники из бывшего десятка Григория, но и послушники отца Варлаама и он сам, а также холопы и даже сироты-новики.

Мне нужна была информация о каждом! И главной задачей перед собой я ставил выделить лидеров, тех кто уже с кем знаком, кто какие ссоры имел. А когда настанет пора выделять им земли, я перемешаю их так, чтобы минимизировать любую вероятность сговора.

— Дааа, — произнёс Ярослав, смотря на бывший хутор Зайцево, — не густо.

— Его ещё до нашего прибытия сожгли, — сказал я. — Но вот позиция здесь уж больно удачная. Частокол с башнями поставить, и от небольшого отряда тут легко отбиться можно.

Ярослав спорить даже не думал, сам всё видел своими глазами.

— Тогда решено, — сказал он. — Как заморозки спадут, жди переселенцев. Только… — сделал он паузу. — Пошли холопов зимой лес валить. Чтобы…

— Разумеется, — перебил я княжича. — Я уже об этом тоже думал.

Однако гости появились раньше, чем я планировал. Я стоял на участке стены, которую недавно возвели, и глядел, что ещё можно сделать, чтобы улучшить обороноспособность крепости. Разумнее всего было строить каменные стены. Вот только они здесь были без надобности. Татары из Казанского ханства сильный враг, но уже не те, что были в самом начале нападения на Русь в 1223 году.

Конечно, совсем списывать их со счетов нельзя. Вот только, если бы сейчас я оказался в той же ситуации, и находился где-то на границе с Ливонским орденом или с Великим княжеством Литовским, то первым делом бы стал возводить каменные стены. Европа была куда развитее, и будем честны, уже в это время Русь отставала от неё. Это я к тому, что тот же Константинополь был взят с использованием артиллерии. И хоть она ещё использовалась не повсеместно, но деревянные стены им сломать, как нефиг делать. И противники в Европе куда опаснее, чем с моей стороны.

Кстати, когда я был в Москве, в Кремле видел тюфяки и пищали. Выглядели те… мягко сказать архаично. НО сам факт их наличия для меня стал откровением.

Я знал, что Иван Грозный брал Казань и Астрахань с использованием артиллерии, и почему-то учительница истории в школе говорила, что это было первое применение артиллерии… По крайней мере я так запомнил. Вот только, как оказалось, ещё при осаде Москвы ханом Тохтамышем использовались тюфяки, что заряжались каменным дробом.

И я понимал немаловажный факт. Стены — это хорошо, но оружие тоже нужно. Нужна артиллерия, нужен порох, плавильные печи, но пока у меня до этого не доходили руки! Слишком сложное хозяйство мне досталось.

— Господин! На дальнем кордоне видели всадников! — подбежал ко мне запыхавшийся Ратмир.

Я напрягся и тут же спросил.

— Сколько?

— Трое.

— Трое? И чего ты так бежал тогда? Я уж, грешным делом, подумал татар войско несусветное идёт… — усмехнулся я. — Иди встречай.

Через час привели троих, по виду воинов.

Старший из них, широкоплечий детина с бородой до пояса, поклонился.

— Здравствуй, господин Строганов. Меня зовут Захар. Это Игнат и Прокоп, — указал он на спутников. — Мы из дружины боярина Боброва. Разорился он и распустил нас. Слышали мы, что ты людей берёшь на службу, с землёй и жалованьем.

Я подошёл к ним поближе.

— Откуда слышали? — спросил я.

— Князь Бледный объявил клич по округе, — ответил тот, который представился как Захар. — Мы же были в Нижнем, когда об этом услышали, и решили попытать счастья.

Я кивнул.

— Воевали?

— Да, — снова за всех ответил Захар. — Татар били, врагов нашего барина тоже били. — Я кивнул, поняв, что эти трое участвовали в межбоярских разборках. — Даже против Литовцев отбивались.

— Мы служить готовы, — произнёс Прокоп. — Понимаем, что всё заново начинать придётся. Но выбора у нас большого нет, а время идёт, семьёй, детьми обзаводиться пора.

Мне понравилась их прямота.

— Ладно, посмотрим на вас. Ратмир, — сделал я жест рукой холопу, чтоб подошёл, — покажет, где жить будете. По жалованию позже поговорим. Хочу вначале посмотреть, что умеете и как саблю в руках держите. Земля под усадьбу будет. Весной межевание проведём. Лес я уже приказал валить, но если хотите себе дома хорошие ставить, то лучше вас самих никто ничего не сделает. Думаю, сами это уже знаете. — Они кивнули. — Места здесь не спокойные. Более того, ходят слухи, что татары по весне могут нагрянуть, но, как видите мы готовимся, — показал я на крепостные стены. — Что до доли с трофеев, то, что с боя взято, то свято, и…

— Прости, что перебиваю, совсем не будешь брать доли? — спросил Захар.

— Десятую часть, — ответил я. — Если что мне по душе придётся, буду иметь право выкупа первым, но опять же, неволить не буду. Захотите оставить себе, оставляйте. Годится?

Они переглянулись.

— Годится, господин, — ответил Захар.

— Тогда следуйте за Ратмиром. — Следующие слова я сказал своему холопу. — Накорми, дай отдохнуть. Завтра утром пусть выходят сабельками помахать с сотником. Потом мне доложишь, как они. Понял?

Ратмир поклонился, и пошёл исполнять указание.

За следующие две недели пришли ещё десять человек. Все бывшие служилые, все с опытом. Я с каждым разговаривал лично, смотрел в глаза, слушал их речь. Двоих из них отсеял. Поведение и взгляд у них были… ненадёжными что ли. Просто интуиция мне подсказывала, что брать их будет ошибкой, а я привык ей доверять.

Новеньких тоже определили в старые казармы, и тренировки с ними шли с рассвета и до заката. Конная сшибка, фехтование, сабля, копьё, лук. Григорий гонял их без жалости. Он сам вставал в строй, показывал, как надо, а не только командовал. Разумеется, без проверок кто круче не обошлось. И что тут могу сказать, Григорий был создан для службы, и однажды брошенная им же фраза полностью раскрывала его суть.

Я не торгаш, а воин.

И никто из новоприбывших не смог его одолеть.

Что же до новиков-сирот. Они обучались воинскому делу, правда, отдельно, но рядом. Я хотел, чтобы они видели взрослых — учились и равнялись на них. И вроде это работало, по крайней мере старание на лицах мальчишек я наблюдал.

Двадцать шестое ноября по старому стилю, единственный день в году, когда крестьянин мог уйти от своего барина, расплатившись с долгами. День свободы и день перемен.

Я стоял на стене, глядя на дорогу, ведущую из соседних сёл. Рядом, кутаясь в тёплую рясу, стоял Варлаам.

— Едут, — констатировал дьякон. — Слово, пущенное правильно, большую силу имеет. Люди знают, что здесь земля добрая, господин справедливый, оброк лёгкий.

— Десятина, — поправил я. — Не оброк, а десятина натурой. Разница есть.

— Для них это одно и то же, — отмахнулся он. — Главное, что меньше, чем у соседей. Лыков три шкуры дерёт, его брат и того больше. А ты даёшь землю почти даром.

— Нам бы мужиков побольше! — сказал я.

— Куда нам больше? — проворчал Григорий, сплевывая на мёрзлую землю. — Это ж не воины. Это голытьба. Их кормить надо, одевать, а зима в самом разгаре!

— Это люди, — ответил я. — А люди — это сила. Если мы хотим не просто выжить, а удержаться здесь, нам нужны рабочие руки. Пахари, плотники, скотники. Воины у нас будут, а кто хлеб растить станет?

Варлаам, стоявший по другую руку поглаживая бороду, кивнул.

— Истинно говоришь, Дмитрий Григорьевич. Приток паствы — благословение Божье. Чем больше душ, тем крепче молитва. И тем быстрее мы сможем приступить к делу богоугодному.

Я покосился на него. Опять он про свою каменную церковь.

— Отче, давай мы этих душ сначала расселим, чтобы они до весны не перемёрзли, а потом уж о камнях думать будем.

— О душе забывать нельзя, — мягко, но настойчиво возразил дьякон. — Люди идут не только за хлебом, но и за утешением. Видя храм, они увидят силу твою и веру твою. А значит, и защиту.

Я промолчал. Спорить с ним было бесполезно, да и прав он был, чертяка.

Первые телеги показались к полудню. Сначала это были одиночки, парни с беглыми глазами, у которых за душой только топор за поясом да рваный зипун. Потом пошли семьи. Телега, запряжённая клячей, у которой рёбра можно пересчитать, не вставая с лавки, баба с грудным ребёнком на руках, да выводок чумазых детей, цепляющихся за подол. Три семьи, мужики с жёнами, детьми, скарбом, навьюченным на худых лошадей. Они остановились у ворот, неуверенно переминаясь.

Я спустился к ним, Григорий шёл следом. И когда мы подошли к ним, они низко поклонились.

— Здравствуйте, добрые люди, — поздоровался я. — Откуда путь держите?

Старший, крепкий мужик, снял шапку.

— Здравствуй, господин. Мы из села Борисова, что во Владимирских землях стоит. Слышали, что тут людей принимают, землю дают.

— Принимаю, — кивнул я. — Но не всех подряд. Расскажи о себе. Чем занимался? Долги есть?

— Пахал, господин, — ответил мужик. — Всю жизнь. Земля у меня была, но боярин оброк поднял до того, что не прокормиться стало. Жена с детьми голодали. Но долгов нет, рассчитались перед уходом, последнее продали.

Я посмотрел на его семью. Жена худая, трое детей в оборванных одеждах.

— «Да уж… а ведь этих придётся кормить за свой счёт…! — подумал я. — И тут же себя успокоил. — Каждое зёрнышко отработают!»

— Хорошо, возьму. Дам тебе надел на краю поля, у леса. Двадцать десятин. Строй избу, распахивай землю. Оброк — десятина урожая. Барщина — два дня в седмицу. Первый год освобождаю от оброка полностью, на ноги встанешь. И орудия, если нужны лес валить, могу дать, но в заём.

— Заём? — переспросил мужик.

— Да, вместо двух дней барщины отрабатывать будешь три. Но поверь, это в твоих интересах. Я дам пилу двуручную, топоры, а по весне и лопату с железным основанием. Лес рядом, зима ещё долго простоит. Так что, как обустроитесь и отдохнете, приступайте к работе. — Я сделал паузу. — Сразу говорю, жить в землянке я не позволю! Если избу не построишь, в следующий Юрьев день погоню со своих земель. Понял? — Он тут же кивнул. Тогда я продолжил. — Кляча у тебя есть, на ней свозить дерево будешь. — Я посмотрел на лошадь, и покачал головой. — На первое время разрешаю в мою в конюшню поставить, но по весне заберёшь. Годится?

— Господин, а если я пилу сломаю?

— Умеючи и хрен сломать можно, — усмехнулся я. — Но, поверь, инструмент у меня качественный. По всему княжеству покупают, так что если аккуратен с ней будешь, послужит верой и правдой. Мне в долги тебя загонять нет смысла. Я хочу, чтобы мои люди в достатке жили, а будет ли это так — только от вас самих зависит.

Мужик чуть не упал в ноги.

— Господин, да век тебя помнить будем! Спаси тебя Христос!

— Не надо кланяться, — я поднял его за локоть. — Работай хорошо, вот и отблагодаришь. Воислав! — крикнул я своего холопа. — Отведи их к баракам, пусть там накормят.

Холоп кивнул и увёл семью. Я вернулся на стену, и заметил улыбку хитрую на лице Варлаама. Как мне казалось, даже в эту секунду он думал ни о чём ином, как о своем храме.

А ведь договаривались, что вначале поставим деревянную, но… пришлось изменить планы. Это произошло на фоне вестей, пришедших из Москвы. Если коротко, митрополит Феодосий умер и выбран был Филипп, с которым… неожиданно, Варлаам был в неплохих взаимоотношениях.

Казалось бы у Варлаама есть прекрасный шанс продвинуться по службе, но он сказал, что ему это неинтересно. Верим? Ага, как же…

Я буквально нутром чуял, что вокруг меня развиваются какие-то события, о которых я могу только догадываться. Но то, что Варлаам приехал в Курмыш, преследуя какие-то цели… не свои, а скорее всего церковные, у меня просто не было сомнений. Так вот, через Варлаама получилось ссудить для меня семьсот рублей сроком на пять лет под чисто символический процент. За это я обязался начать строительство храма уже в новом году.

Скажу честно. По началу я хотел отказаться, но потом прикинул и решил, что делать этого не стоит. Во-первых, у меня была бесплатная рабочая сила. Во-вторых, я не собирался ничего покупать, кроме железа. А всё остальное я мог производить сам.

Известь была чуть выше по течению по реке Суре, глина и песок примерно тоже в том месте. Щебень, так и его было полно. Стройся не хочу…

Уже к обеду у ворот скопилась порядочная толпа. Мужики мяли шапки в руках, бабы шушукались, дети таращились на дружинников. А к вечеру у ворот скопилось уже две дюжины телег. Семьи валили одна за одной, даже из дальних вотчин. Слухи, благодаря Варлааму, разнеслись широко, и люди шли, надеясь на лучшую жизнь.

Надо было выходить к народу.

Я шагнул вперёд, поднимаясь на небольшое возвышение у караульной будки. Шум стих и сотни глаз уставились на меня.

— Здорово, православные! — гаркнул я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и громко.

— Здравствуй, господин! — разноголосый гул прошелестел в ответ.

— Слышал я, ищете вы лучшей доли, — продолжил я. — Земли ищете, где спину гнуть не задарма, а за совесть. Так вот, вы её нашли.

Я сделал паузу.

— Я, Дмитрий Строганов, даю слово: каждому, кто готов работать честно, будет выделен надел. Лес на избу дам. На первое время зерном помогу. Оброк — десятина, но в первый год освобождаю от него. На второй десятую часть урожая отдаёте мне. — Потом упомянул про инструмент, про барщину… Этот момент им не особо понравился, но когда я сказал, как они её будут отрабатывать, недовольство пропало. Ведь церковь и ров у крепости — это то, что им самим было жизненно необходимо.

А дальше жизнь покажет, что нужно будет делать.

Началась суета. Григорий, ворча под нос про «балаган», начал сортировать людей. Тех, кто покрепче, с семьями и хоть каким-то скарбом, в один барак. Одиночек и тех, кто совсем уж нищ, в другой ближе, к крепости.

Середина декабря принесла морозы. Снег лёг плотно, дороги замело, но внутри Курмыша кипела жизнь.

Успел получить сообщение от Ярослава. Он передавал, что клич дал результаты. И ещё около сорока человек изъявили желание идти на службу в Курмыш. Они будут собираться в Нижнем к началу весны, как только дороги откроются, и что нужно быть готовым их принять.

Это несомненно меня радовало. Те, что пришли до морозов, были вполне нормальными людьми. И Григорий о них отзывался в хорошем ключе. Поэтому, когда придут новенькие, у меня уже будет неплохой костяк. Хотяяя, до того времени ещё многое может измениться.

Но, как говорится, мечтать не вредно, вредно не мечтать. И я уже думал о том, что через полгода я получу дружину почти в семьдесят сабель. Почему полгода, а не пару месяцев? Так надо ещё притирку пройти, так сказать боевое слаживание… посмотреть кто на что годится. Кого-то подтянуть, а с кем-то вообще распрощаться.

Тем не менее семьдесят сабель — это серьёзная сила для пограничной крепости.

Но это и огромная ответственность. Это семьдесят… ртов, которые надо кормить. Эти семьдесят тел — одевать, обувать. Семьдесят воинов — вооружать… Не у всех была добрая кольчуга или тоже копьё. В общем, я прикинул расходы и понял, что мне придётся вкалывать ещё жёстче, чтобы всё это потянуть.

— Ничего, — сказал я себе вслух, сидя в комнате, оформленной под кабинет. — Ты же не за тем сюда попал, чтобы жить легко?

Передо мной лежали счётные дощечки и списки. Доходы, расходы, планы. Арбалеты приносили прибыль, это да. Пилы тоже расходились хорошо. Копчёная рыба пока ещё давала небольшой навар, хотя конкуренция уже начала кусаться. Но всего этого катастрофически не хватало.

Семьдесят воинов к весне. Плюс их семьи — ещё человек сто, если не больше. Плюс переселенцы, которые уже набились в бараки — почти полторы сотни душ. Итого триста с лишним ртов, которые надо кормить, одевать, обувать.

Нужно было сделать что-такое, что будет приносить большой и стабильный доход. Торговля — это хорошо. Но она давала копейки, по сравнению с тем, что мне нужно. Мне нужен был прорыв. Что-то такое, что позволило бы мне не просто сводить концы с концами, а реально зарабатывать. Накапливать капитал. Вкладывать в развитие.

— «Хоть в набег на татар иди!» — поймал я себя на мысли. И эта идея мне не казалась уж такой плохой, но пока была неосуществимой, потому что не было у меня достаточного количества воинов. Получалось, что для набега нужны воины, для воинов нужно оружие, для оружия нужны деньги, которые я мог добыть, напав на извечных врагов русских.

Кстати, по поводу набега. Тут было тоже не всё просто. Допустим, татары могли озоровать на границе не боясь, что их кто-то накажет. Любой командир мог собрать отряд и напасть на приграничное селение и увести крестьян в полон. Главное, чтобы действия отряда не повлекли межгосударственного конфликта, но кто будет объявлять войну из-за нескольких десятков душ? Думаю, вопрос риторический. Однако, тут начинается казус де-юре… Если, допустим, я пойду в набег на татар, Я ПОДЧЁРКИВАЮ — без разрешения Великого князя, меня будут судить!

Наверняка люди из будущего осудили бы мои действия, назвав чрезмерно жестокими. Но их ошибкой будет упускать из вида, что менталитет у людей в это время другой.

Подняв дружину, я приказал вышвырнуть всех людей на улицу в том, в чём они находились в бараке. После чего прошёл внутрь, чтобы самому убедиться в том насколько сильно мой приказ был проигнорирован.

И вонь, стоявшая в нём, говорила сама за себя. Было немного убрано с пола, и больше я никаких изменений не заметил. И это при том, что чаны с водой были принесены к бараку, как и дрова для растопки.

— Ну, я хотел по-хорошему, — пробормотал я. Настроение было на нуле, но опасность распространения инфекции, что могла легко превратиться в эпидемию, была велика.

— Григорий Осипович, — позвал я к себе отца. Он молча подошёл ко мне, и слегка кивнул. — По десять плетей каждому! После этого пусть выносят свои вещи и строятся перед бараком.

Григорий серьёзно посмотрел на меня, но ничего не сказал против, пошёл отдавать приказ.

Когда из толпы вывели крепкого мужика и, привязав к забору, начали хлестать, правда через одежду, так чтобы было больно, но при этом не калечить крестьян, у остальных мужиков появилось осознание. Вот тут-то они завыли, моля о прощении и обещая выполнить всё, что я наказывал.

— С первого раза надо было всё делать, — ответил я. В этот момент первого мужика отвязали и из толпы начали вытаскивать упирающихся следующих троих. Кстати, зря они упираться начали, дружинники были не в восторге от того, чем им приходилось заниматься на ночь глядя, и в итоге получили кулаком в живот в дополнение к тому, что им полагалось ещё по десять плетей.

— Мы… я… всё понял, господин. Пожалуйста не надо меня бить! — выкрикнул парень чуть постарше меня.

Я проигнорировал его.

Примерно через двадцать минут, когда те, кто уже прочувствовал спиной, как поступать нехорошо, я приказал разводить костры и кипятить воду. Ещё через двадцать минут, они вошли в барак и начали уборку, выкидывая все вещи и одежду на улицу.

— Господин, — обратился ко мне Ратмир, показывая на приближающего к нам Варлаама. Недолго думая, я сам пошёл к нему на встречу.

— Дмитрий Григорьевич, могу я узнать, что происходит? Почему весь Курмыш кричит о том, что ты на людей рать поднял? — Он посмотрел мне за спину, где как раз кнутом охаживали следующую тройку. — Людей бьёшь и…

— Варлаам, — перебил я дьякона. Настроения что-то объяснять, доказывать не было абсолютно никакого. — Вот скажи, ты серьёзно думаешь, что мне заняться больше нечем, кроме как людей бить? Или думаешь я это всё устроил ради потехи?

— Нет, но… — Варлаам не ожидал, что я переверну разговор так, что ему придётся оправдываться.

— Тогда зачем ты лезешь с упрёками, если знаешь, что я не такой?

Варлаам серьёзно посмотрел на меня, после чего тяжело вздохнул.

— Расскажи, что происходит.

Немного подумав, я решил зайти в барак с дьяконом, чтобы он увидел в какое состояние переселенцы привели своё жилище. И дьякон не простоял там и минуты, вышел на улицу, закрывая рот и нос рукавом рясы. После чего я ему рассказал про болезнь, о том, что знаю, как им помочь. Как объяснил жильцам барака, что нужно делать, и предоставил все условия для реализации требований, и в завершение, как на меня был положен болт.

Варлаам слушал внимательно, бросая сердитые взгляды в сторону барака, где во всю шла уборка. Стопка вещей росла и мне уже было очевидно, что за один день её не перестирать. Но полумер быть не должно и, пока я разговаривал с дьяконом, понял, что придётся ввести в бараках график дежурств. Чтобы по двое-трое человек убирались внутри. Будут игнорировать — будут биты. Грязнуль, не желающих следить за личной чистотой, тоже ждало наказание у позорного столба, который придётся поставить рядом с бараком.

Я был решительно настроен закрыть вопрос со срунами, как можно быстрее.

Варлаам не стал спорить, но попросил рассказать, зачем я кормил мужиков морковным супом, на что я без конкретики объяснил, что это лекарство, которым можно ускорить выздоровление. После чего дьякон решил, что на этом его миссия закончилась, и пошёл обратно.

Я тоже не стал задерживаться и приказал… ну, как приказал, попросил Григория оставить контролировать процесс уборки пятерых дружинников, отпустил остальных и пошёл спать. При этом очень громко сказал, так, чтобы меня слышали все жители бараков, что, если завтра мне не понравится порядок, история повторится.

— Отец, а ты чего домой не идёшь? — спросил я.

— Эм… — он посмотрел на дружинников, которые пока никуда уходить не спешили. — Дим, ты иди, мы пока тут с мужиками потолкуем. А то они не прониклись твоими словами.

— Только без увечий, — сказал я, поняв, что воины были совсем не рады заниматься тем, чем я их заставил. И чтобы история утром не повторилась, они решили объяснить всё более доступным языком.

Почти пять дней Артём вместе со своей женой прожили у меня в тереме. Они не мешали мне абсолютно, всё-таки дом был немаленький. Пару раз я пересекался с Оленой. После того, как я снова отверг её чувства, она вместо игнорирования решила отыграться по-другому.

Когда я проходил мимо, она кланялась мне и с сарказмом в голосе произносила:

— Долгих лет жить тебе, Дмитрий Григорьевич. Спасибо Господу, что он ниспослал тебя к нам грешным.

Первые разы я пропускал это мимо ушей. Что с неё взять? Девчонка влюбилась, я отказал, она обиделась. По большому счёту обычная история, и как-то ругаться по этому поводу я не видел смысла. Олена выросла на моих глазах. Я помнил, как мы вместе рыбачили, болтали о всякой ерунде… но всему есть предел.

Когда это повторилось в третий раз я понял, что нужно разговаривать с её родителями. И решил, когда Артём соберётся домой, я с ним поговорю.

Однако всё решилось быстрее и несколько иначе, чем я рассчитывал. Дурёха один раз не посмотрела, что в моём кабинете, из которого я выходил, сидит отец Варлаам. И когда тот услышал, как себя ведёт Олена, у него перехватило дыхание от возмущения.

— Дмитрий, а можно, — чуть ли не шипя обратился ко мне Варлаам, остановив меня за локоть, — я поговорю с этой девой с глазу на глаз?

Честно, в тот момент мне стало страшно за Олену. Варлаам был добрым только на первый взгляд. Когда дело касалось церковных порядков и благочестия, дьякон становился жёстким. И видимо, Варлаам понял, что я хочу отказать ему, но он тут же заверил меня:

— Дмитрий Григорьевич, ты за кого меня принимаешь? Я только поговорю с девицей. Просто объясню, как подобает вести себя благочестивой христианке. Ты же сам понимаешь, что такое поведение — грех. Гордыня и насмешка над благодетелем. Так что не супротивься.

Я немного сомневался, но отступил. Честно у меня не было уверенности, что это хорошая идея.

— Хорошо, отче. Но только разговор.

— Только разговор, — подтвердил Варлаам и направился к Олене, которая стояла у двери, явно не ожидая, что её выходка будет замечена духовником.

Немного потоптавшись на месте, я не остался слушать, что именно втолковывал ей Варлаам. Но когда минут через десять он вышел, лицо у него было строгим, а Олена сидела на лавке, уткнувшись лицом в ладони.

Не знаю, о чём они говорили, но больше Олена так себя не вела. Когда мы встречались, она отводила глаза и кланялась молча, как полагается. Без сарказма и колкостей. Может, Варлаам действительно умел подбирать слова. А может, просто напугал её адскими муками. Немного поразмыслив над ситуацией, я понял, что проблема была решена, а это главное.

Вскоре я отпустил Артёма домой и быстро забыл об этом эпизоде. Как жизнь подкинула новый фортель

Вот только я думал, что всё наладилось, как дружинники Великого князя Ивана Васильевича собрались уходить.

Я стоял у ворот старой крепости, наблюдая за сборами. Двадцать человек провели в Курмыше чуть больше шести месяцев, и за это время я успел к ним привыкнуть. Не то чтобы мы особо сдружились, но их присутствие создавало ощущение надёжности. А теперь они уезжали, и это меня не радовало совершенно.

Их Старший десятник Богдан, подошёл ко мне, надевая рукавицы.

— Дмитрий Григорьевич, — поклонился он. — Благодарим за хлеб-соль. Служили мы, как велел Великий князь, а теперь пора и домой.

Я кивнул, хотя внутри всё кипело от недовольства.

— Понимаю, Богдан. Семьи ждут, дела свои. Только вот жаль, что именно сейчас уходите.

Десятник усмехнулся.

— А когда нам уходить? Весна на пороге, дороги откроются, а мы тут засиделись. Да и приказ был помощь тебе организовать до конца зимы, а она заканчивается.

— Зима ещё не кончилась, — возразил я. — Февраль только начался. Морозы вернутся, снег ещё выпадет. А у меня скоро воины новые прибудут из Нижнего Новгорода. Мне бы хотелось, чтобы вы хотя бы пару недель помогли с ними. Присмотреться к ним, оценить, кто чего стоит.

Богдан покачал головой.

— Дмитрий Григорьевич, давай честно, чтоб не было между нами недопонимания. — Я кивнул. — Мы не присматривать приехали, а крепость держать, чем всё это время и занимались. Хвала Господу, татары не пришли, и наше дело сделано. А ты, Дмитрий Григорьевич, сам справишься. У тебя отец опытный воин, дружину уже более-менее собрал. Я смотрел на тех, что пришли осенью, и гнили в них не заметил. Также ты новиков набрал, учишь их хорошо, и из многих толк выйдет.

— Богдан, я понимаю, что у вас семьи, дома. Но послушай, новые воины — это бывшие служилые, которых князь Бледный… ну, скажем так, не очень хотел у себя держать. Понимаешь, о чём я?

Десятник усмехнулся шире.

— Понимаю. Сброд, значит или неугодные… или и то, и другое. Но это твоя забота, Дмитрий Григорьевич, не наша. Мы приказ исполнили. А дальше — твоя вотчина, твои люди, твоя головная боль.

Я выдохнул, понимая, что переубедить его не получится. Дружинники Великого князя были людьми дисциплинированными, но они служили Ивану Васильевичу, а не мне. Приказ был до конца зимы — значит, до конца зимы. И что февраль только начался, их не волновало. Формально они могли уже уходить.

— Хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не могу держать. Спасибо за службу. Григорий вам припасов на дорогу даст, и пару саней запряжём, если нужно.

Дни шли, и началась распутица. Снег таял, дороги превратились в месиво из грязи и воды. Народ сидел по домам, занимался мелкими делами.

Я же продолжал обучать учеников. Показывал им, как вправлять вывихи, как накладывать шины при переломах. У кожевников приобрёл мягкую кожу, чтобы ученики учились правильно накладывать шов.

Фёдор оказался самым способным из троицы и быстро схватывал, запоминал, задавал умные вопросы. Честно, я видел в нём будущего лекаря.

Матвей был старательным, но не таким сообразительным. Ему приходилось объяснять по несколько раз, но швы у него получались на загляденье и, что немаловажно, руки… они совершенно не тряслись.

Недолго думая, я провёл несколько тестов, которые в прошлой жизни проходил в медколледже.

Проба с иглой и мишенью. Нарисовал углём на дощечке, маленький кружок (5 мм в диаметре). И попросил учеников коснуться его кончиком иглы, держа руку на весу. И так десять раз. Так вот, у Матвея было результат десять из десяти. Через пять минут я попросил его ещё раз сделать это упражнение, и результат оказался тем же.

На этом я не остановился и провел тест на устойчивость. Им нужно было вытянуть руки вперёд, растопырить пальцы, держать 60 секунд. Считал я про себя, но не в этом суть. Фёдор почти не дрожал, лишь к концу чуть замельтешили кончики пальцев. Матвей стоял как вкопанный: ни тремора, ни подергиваний. Я даже удивился, такая стабильность очень редко встречается. Даже у меня такой не было. Потом я попросил их на дощечках углём нарисовать одной рукой круг, другой квадрат и всё это одновременно. Потом набрал мелкий щебень, который использовал вместо бисера, попросил их перекладывать мелкие бусины пинцетом из одной чашки в другую, одновременно второй рукой удерживая линейку на месте.

По результатам нескольких дней я понял, что с двумя из трех учеников мне повезло.

Но с Антоном была проблема. Он боялся крови. Через несколько дней я зашивал рванную рану на ноге мальчишке, который поскользнулся и упал на острый край коряги, торчащий у их дома. В этот раз, когда он увидел рану, его стошнило. Что до знаний, то не могу сказать, что он меня радовал. Отвечал, конечно, на вопросы, но у меня создавалось впечатление, что медицина это не его.

Однажды я позвал его отдельно.

— Антон, — сказал я. — Скажи честно, ты хочешь быть лекарем?

Он потупился.

— Не знаю, господин. Я… я боюсь крови.

— Вижу, — сказал я. — Но лекарское дело без крови не обойдётся. Раны, роды, операции. Везде кровь. Если ты её боишься, может, стоит подумать о другом деле?

Утро следующего дня началось с суеты. Григорий гонял дружинников, проверяя каждого. Понимал ли я, что занимаюсь показухой? Разумеется, понимал. Но для этой эпохи такая мера была вполне действенной. И думаю поговорка о том, что встречают по одёжке, появилась неспроста.

Я сам облачился в полную экипировку. Кираса, кольчуга, наручи, поножи, шлем. Саблю свою дамасскую повесил на пояс, разве что щит оставил висеть на стене. Всё-таки не на войну собираюсь…

К полудню вся дружина была готова. Двадцать шесть человек выстроились перед воротами крепости. Конные в полной экипировке, с оружием, выглядели внушительно. Правдааа, лошадей на всех не хватило. Несколько дружинников стояли пешими, но и они были в доспехах, с саблями и щитами, поэтому всё равно производили впечатление.

Я объехал строй, осматривая каждого.

— Молодцы, — громко сказал я. — Хорошо постарались. Сегодня к нам прибудут новые люди. Я хочу, чтобы они сразу поняли: здесь порядок. Здесь дисциплина. Здесь не балаган. Стойте ровно, не разговаривайте без команды. Демонстрируйте им, что мы — сила.

Дружинники кивнули.

Солнце наконец-то начало припекать по-настоящему. Март подходил к концу, снег окончательно сошёл, оставив после себя грязь и лужи, но уже не ту непролазную кашу, что была ещё неделю назад. Дороги подсохли настолько, что по ним можно было ездить, не рискуя застрять по самое седло.

Я стоял на стене крепости, глядя на восток, туда, где за лесами и холмами начинались земли Казанского ханства.

Татары должны были прийти, ведь весна, это их любимое время для набегов. Земля уже высохла, кони могут идти быстро, а крестьяне только начинают пахоту, разбредаясь по полям, кои становились лёгкой добычей.

Но они не шли.

Уже третью неделю наши разъезды возвращались с одними и теми же вестями: тихо. На границе спокойно. Ни дыма от костров, ни следов конных отрядов — ничего.

Это настораживало.

— Дмитрий Григорьевич!

Я обернулся. По лестнице поднимался Семён.

— Здорово, Семён, — поздоровался я. — Что там?

Он подошёл, вытирая пот со лба.

— Вернулись с дальнего разъезда. У самой границы торговцев встретили, они говорят, что войско идёт. — Я напрягся, что не укрылось от лучника. Но видимо он специально решил пощипать мне нервы. — Большое. Тысяч пять, может, больше. Конница, пехота, обоз. Но не на нас. Они движутся на юг.

Мысленно я уже отправил гонцов в Нижний Новгород и Москву за помощью. Пять тысяч воинов мне с моими семьюдесятью дружинниками не сдержать. Максимум, что мы сможем, выиграть время для Московского княжества.

И заметив ухмылку на лице Семёна, до меня дошёл смысл его слов.

— На юг? К Астрахани что-ль?

— Похоже на то, — ещё шире улыбнулся Семён и облокотился спиной к стене возвышающейся башни. — Мы выдвинулись вглубь, туда, где войско видели торговцы, и понаблюдали немного. В общем, всё сходится.

Я потёр подбородок, обдумывая новость. Казанское войско идёт на юг…

— А слухи какие-нибудь ходят? — спросил я.

Семён словно и ждал этого вопроса.

— В одной деревеньке, что на границе стоит, местный старик нам рассказывал, что Золотая Орда снова шевелится. Хан Ахмат решил Астраханское ханство прибрать к рукам, объединить ханов под своим началом, и повторить подвиги своего предка Батыя.

— А Казанский хан за кого?

— А Казань за Орду.

Золотая Орда… Она уже давно была тенью прежней мощи, расколотая на несколько ханств — Казанское, Крымское, Астраханское, Сибирское. Но иногда эта тень пыталась воскреснуть.

На следующий день я собрал Григория, Ратмира, Воислава и Глава. Мы сидели в моём кабинете, и я объяснял им план.

— Значит, так, — начал я. — Будем строить церковь. Каменную. Варлаам настоял, и я согласился. Но строить будем не просто так, а с умом.

Григорий нахмурился.

— Дим, ты же понимаешь, что это займёт кучу времени и денег?

— Понимаю, — кивнул я. — Но это хорошая возможность научиться делать кирпичи, и кое-что ещё.

— Кое-что ещё? — переспросил Ратмир.

— Да. Будем делать бетон.

— Бетон? — переспросил Воислав. — Что это?

— Это такой раствор, — объяснил я, — который делается из извести, песка, глины и щебня. Когда он застывает, становится крепким, как камень. Римляне использовали его для строительства акведуков, дорог, зданий. Некоторые из них стоят до сих пор, хотя прошло больше тысячи лет.

Глав присвистнул.

— Тысяча лет? Это же…

— Это значит, что церковь, построенная на таком растворе, простоит века, — перебил я. — И Варлаам будет доволен. А я получу опыт, который потом использую для других построек.

Григорий задумчиво постукивал пальцами по столу.

— Ладно. А что нужно для этого… бетона?

Я достал листок бумаги, на котором заранее набросал список.

— Во-первых, известняк. Его надо обжечь, чтобы получить известь. Месторождение у нас есть, вверх по Суре. Во-вторых, глина и песок. Их тоже полно. В-третьих, щебень. Его можно наколоть из того же известняка.

— Обжигать известняк? — переспросил Ратмир. — Где? В кузне?

Я покачал головой.

— Нет, в кузне не получится. Вернее, кузня нужна нам для другого. Для кирпичей нам будет проще смастерить другую печь… большую, с высокой температурой. Я назову её печью для обжига.

— Ещё одна печь, — пробормотал Григорий. — Сын, ты собираешься превратить Курмыш в одну большую кузницу?

Я усмехнулся.

— Не совсем, но печи мне действительно нужны. И эта печь пригодится не только для извести, но и для обжига кирпичей. А кирпичи мне понадобятся для строительства другой печи, благодаря которой мы сможем получать доброе железо.

Глав задумчиво посмотрел на меня.

— Господин, а зачем тебе печь? Ты же уже производишь железо в кузне, — указал он взглядом на мою саблю из дамасской стали.

Я вздохнул.

— Видишь ли, Глав, кузня хороша для мелких изделий. Сабли, ножи, инструменты. Но если мне нужно много железа — для строительства, оружия, инструментов, — кузня не справится. Новая печь, о которой я уже не первую ночь думаю и рисую, как её лучше сложить, — достал я листы бумаги из стола, чтобы придать своим словам веса, — позволит производить железо в больших количествах и лучшего качества.

— А церковь тут при чём? — спросил Воислав.

— При том, что я обкатаю на ней технологию обжига, — объяснил я. — Сначала построю печь для извести и кирпичей. Научусь обжигать правильно, подберу температуру. А потом, когда буду строить доменную печь, уже буду знать, как делать огнеупорный кирпич.

Ратмир усмехнулся.

— Что от нас требуется?

— Требуется вот что, — сказал я. — Ратмир, ты организуешь добычу известняка. Возьми человек десять из крестьян, поедешь на месторождение, будешь ломать камень и возить сюда. Воислав, ты займёшься глиной и песком. Тоже возьмёшь людей, найдёшь хорошие залежи, будешь добывать. Глав, ты мне нужен для организации строительства печи. Будешь помогать Доброславу.

Все трое кивнули.

— А я? — спросил Григорий.

— Ты, отец, будешь следить за дружиной. Тренировки никто не отменял. И разъезды продолжаются. Татары могут появиться в любой момент.

Григорий кивнул.

— Понял. Тогда начинаем?

— Начинаем, — согласился я.

Глава 9.

Воспоминание о том разговоре с Богданом ещё не успело рассеяться, когда я уже шагал к кузне Артёма.

Солнце стояло высоко и воздух наполнялся запахом свежераспиленного дерева, крестьяне работали на строительстве церкви. Но мне сейчас было не до этого. В голове крутились чертежи водяного колеса — расчёты, детали механизма, который должен был превратить Курмыш из захолустной крепости в настоящий центр производства.

Водяное колесо. Звучит просто, но за этой простотой стояла целая цепочка технологий. Колесо даст постоянное вращение, а вращение это мощные мехи для доменной печи, это… СО ВРЕМЕНЕМ механические молоты для кузни, это даже возможность построить примитивную лесопилку! Одним словом, прогресс, который не требовал человеко-часов-работы. Имеется в виду, не в том виде, когда люди делают всё сами.

В общем, в мечтах я уже ушёл далеко вперёд, но для этого ещё ничего не было начато. Но с чего-то начинать надо было. И расчехлив свою кубышку, я заказал много железа для изготовления деталей для водяного колеса. Оси, крепления, цепи, зубчатые колёса. И делать их сам я не буду. Более того, даже не Доброслав, который и так из кузни выходит только для того, чтобы поесть и поспать. При этом стоит сказать, что живёт мой холоп-кузнец в достатке, и дом у него, как и еда на столе… уверен, что не каждый зажиточный крестьянин так жил.

Так о чём это я? А… В общем, я решил задействовать Артёма.

Я свернул за угол и увидел новую кузню кузнеца. Она стояла почти в километре от крепости. Этого я и потребовал при её строительстве после пожара. Добротное строение из камня, скреплённое цементом, с высокой трубой, из которой валил дым.

Я хорошо помнил тот разговор, когда пришёл к Артёму в избу, где он жил после пожара.

— Артём, — сказал я тогда, глядя ему прямо в глаза. После травмы со спиной, я не забывал про своё обещание помочь ему. Но собирался делать это на своих условиях. — Новую кузню строить будем, но не внутри крепости.

Разумеется, и в крепости оставалась одна кузня, но её использовать я собирался только в крайнем случае, таком как набег татар или ещё какая-то не предвиденная напасть, из-за которой в дальние кузни будет не попасть.

Он тогда нахмурился.

— Почему? Внутри же удобнее, ближе ко всем. А если татары? Разграбят же!

— Потому что в прошлый раз ты чуть половину Курмыша не спалил, — жёстко ответил я. — Кузня это постоянный огонь. Искры летят, угли выпадают. Один раз повезло, что вовремя заметили. Второй раз может не повезти. И тогда горящая головня упадёт не на твою крышу, а на крышу соседа. Или на терем. Или на церковь, которую мы строим.

Конечно, церковь так легко не загорится, но для острастки, чтобы он проникся, сказал и про неё.

Артёму эта просьба-приказ не понравилась. Но он промолчал.

— Ты построишь кузню за крепостью, — продолжил я. — На расстоянии, где даже если что-то загорится, огонь не перекинется на дома. Там же, к слову, где я свою строю, рядом с рекой. Воды полно, тушить удобно. И ещё, — я достал кусок бересты, на котором набросал план кузни, — строить будешь по этому чертежу. Горн с дымоходом, как у меня. Что непонятно будет, спросишь у меня или у Доброслава.

Артём взял чертёж, долго разглядывал.

— Дорого выйдет, — пробормотал он.

— Выйдет, — согласился я. — Но дешевле, чем отстраивать весь Курмыш после пожара. Я дам тебе лес, кирпичи, известь. В долг. Отработаешь заказами.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Заказами?

— Да. У меня будет работа для тебя. Много работы. И платить буду хорошо.

Артём задумался, потом кивнул.

И вот теперь, спустя три недели, кузня стояла готовая. Чтобы она была введена в строй побыстрее, я выделил для её строительства крестьян, отрабатывающих барщину, и вскоре рядом с моей кузницей стояла ещё одна.

Артём работал не покладая рук, и я должен был признать — он постарался. Кузня получилась добротная, просторная, с высокими потолками. Горн был сложен по моему чертежу, с правильным дымоходом, который тянул дым вверх, а не пускал его в лицо кузнецу. Рядом стояла наковальня, инструменты висели на стенах, всё было на своих местах.

Я подошёл к открытым дверям кузни и услышал знакомый звук: мерные удары молота по металлу. *Дзинь-дзинь-дзинь*.

Внутри было жарко. Горн пылал ярко-оранжевым, языки пламени лизали железо. Артём, весь в поту и саже, колотил молотом по раскалённой заготовке. Рядом, у мехов, сидел подмастерье — паренёк лет пятнадцати, худой… каким и я был в своё время, после попадания в это время.

Я постоял в дверях, не желая мешать. Артём работал сосредоточенно, выверяя каждый удар. Он ковал… подкову? Да, подкову. Железо постепенно принимало знакомую форму.

Наконец, он окунул заготовку в бочку с водой, и это действие сопровождалось шипением и клубами пара.

— Дмитрий Григорьевич, — поздоровался он. — Здорово. Заходи, не стой в дверях.

Я вошёл внутрь. Кузня действительно была хороша. Чисто и просторно, а главное всё под рукой. И некоторые моменты по размещению инструмента и рабочей зоны, он явно подсмотрел у меня. Но я не имел ничего против, сам же этого хотел.

— Хорошо устроился, Артём, — одобрительно сказал я. — Кузня, что надо.

Он усмехнулся, вытирая руки о фартук.

Дмитрию Григорьевичу Строганову, дворянину московскому, от митрополита всея Руси Феодосия.

Великое княжество Московское,

Курмыш, Старая крепость.

Захваченный аул не был богатым. Дома были в основном из глины и камыша, хотя и встречались и из бревен. Вот там, как правило, нас и ждала более менее нормальная добыча.

Я стоял на центральной площади, наблюдая, как дружинники методично обыскивают каждую юрту, каждый сарай. Слышались крики, плач, лязг оружия. Кто-то из татар пытался сопротивляться, но их быстро укрощали.

— Дмитрий Григорьевич! — окликнул меня Лёва, подъезжая на коне. За ним шли несколько человек. Худых, оборванных, со следами побоев на лицах. Но одно проглядывалось очень хорошо. Это были наши… русские.

Я спешился и подошёл ближе.

— Сколько? — спросил я.

— Девятеро, — ответил Лёва. — Я успел некоторых расспросить. Двое до пленения были дружинниками князя Галичского. Остальные крестьяне и ремесленники. Две девушки. — Он понизил голос. — Их у старейшины держали.

Я посмотрел на девушек. На их беду они были симпатичными, и это определило их место в плену.

— Как давно в плену? — спросил я у одной.

Девушка вздрогнула и подняла на меня глаза.

— Больше года, господин, — ответила она. — Нас захватили во время набега на деревню под Муромом.

Я кивнул.

— Теперь вы свободны. Сами мы из Курмыша, крепости, что на границе с Казанским ханством стоит. — По лицам освобождённых я понял, что они не знают, где это, поэтому решил более подробно объяснить. — В двух днях пешего перехода находится Нижний Новгород. Мои же земли южнее.

Освобожденные люди тут же поклонились мне, после чего я продолжил.

— Вас накормят, помогут подобрать одежду, а когда мы закончим свои дела, — не стал я вдаваться в подробности, — можем взять вас с собой. И когда доберёмся до земель русских, вы сами вправе решать куда идти. Если же некуда, то, — сделал я паузу, — имейте в виду, земель у меня много. И дружина сильная. В общем, будет желание, поговорим обо всём предметно по возвращении.

В этот момент одна из девушек спросила.

— А старейшина? — я посмотрел на стоящего рядом Лёву.

— Мёртв, — коротко ответил он, а потом добавил, при этом показав на меня. — Он убил.

Она выдохнула, словно сбросила тяжкий груз.

— Спасибо, господин.

Поняв, что разговор закончен, я повернулся к Лёве.

— Позаботься о них. Дай одежду, еду. Пусть отдохнут.

— Будет сделано, — кивнул Лёва и увёл освобождённых в сторону телег.

Я обошёл аул. Дружинники тащили всё подряд: мешки с зерном, вяленое мясо, шкуры, украшения, оружие. Из загонов угоняли коней — их оказалось около десяти голов. Это была удача. Кони в цене, особенно боевые. Хотя из боевых там едва ли будет половина.

— Господин! — окликнул меня Богдан, подходя с двумя дружинниками, которые тащили за собой связанного татарина средних лет. — Это кузнец. Местные на него указали.

Я оглядел пленника.

— Говоришь по-русски? — спросил я.

Татарин молчал, глядя в землю.

— Говоришь или нет? — повторил я жёстче. И для острастки Богдан несильно пнул его по рёбрам.

— Говорю, — буркнул он.

— Хорошо. Значит, слушай внимательно. Ты теперь мой холоп. Будешь работать в моей кузне. Если будешь слушаться — жить будешь хорошо. Если нет, пеняй на себя.

Он поднял глаза, в них мелькнула злость.

— Ты, урус, не имеешь права…

Я ударил его кулаком в живот. Не сильно, но достаточно, чтобы он согнулся, задыхаясь.

— Имею, — прошипел я. — Точно такое же право, какое твои соплеменники имели, когда угоняли наших людей. — Я посмотрел на Богдана. — Ему служил кто-то из тех, кого мы освободили?

— Да, — ответил Богдан. — Один из наших сказал, что был у него рабом. — Он сделал паузу. — Но этот, — показал он на кузнеца, — его не обижал и даже кормил нормально.

— Да? — уже иначе посмотрел я на кузнеца, и дабы он чётко слышал, что я сказал, присел на корточки, чтобы посмотреть ему в глаза. — Что ж, да воздастся нам по делам нашим. То, что в неволе человека держал, плохо. Но то, что не обижал его, хорошо.

Он кивнул, хрипя.

— Уведите его, — приказал я Богдану. — Пусть сидит с остальными пленными.

К полудню мы закончили обыск. Добыча оказалась неплохой: как я уже сказал, мы разжились десятью конями, несколькими мешками зерна, оружием, луками, стрелами, серебром — немного, но всё же. Даже железные петли с ворот сняли. Ведь железо всегда в цене.

На площади стояли связанные татары. Мужчины, женщины, дети. Всего человек шестьдесят. Я прошёлся вдоль ряда, оглядывая их.

— Стариков и совсем маленьких детей оставляем, — сказал я, Григорию. — Берём только тех, кто работать может.

Григорий кивнул.

— Понятно.

— А что тут скажешь, Дмитрий Григорьевич, — прогудел Богдан. — Крепость брать с нашими силами — значит, крови много пролить. Лестниц у нас нет, тарана нет. Пока будем ворота рубить, они нас кипятком сварят и стрелами истыкают. — Он сделал паузу. — Даже удивительно, что за семь лет татары успели возвести такие хорошие укрепления в такой глуши. Видно, этот Барай и вправду не простой мурза, раз так окопался.

Лёва, горячий и жадный до подвигов, подъехал ближе. Я чувствовал, что порой мой друг завидовал мне. А именно тому, что я стал дворянином со всеми из этого вытекающими. Зависть его была не злой… просто он тоже хотел обзавестись своими холопами, улучшить хозяйство и так далее. В этом не было ничего такого, ведь все и всегда хотят сделать свою жизнь ещё лучше. Это как раз-таки было нормально. И именно для этого мы и отправились в поход.

— Значит, бросаем? — спросил он с ноткой разочарования. — Уйдем с пустыми руками?

Я посмотрел на него, потом на своих людей, которые уже тащили из ближних домов узлы с добром.

— Ну, не совсем уж с пустыми, Лёва, — ответил я. — Мы пришли за добычей, а не за славой посмертной. Штурм нам может дорого обойтись. Вот скажи, зачем мёртвому серебро и злато?

Лёва осекся, опустил глаза.

— Я понял о чём ты говоришь. Мёртвому оно без надобности.

— Вот и я о том же. — Я повернулся к командирам. — Решение окончательное, крепость не трогаем. Пусть сидят там и дрожат. Выгребаем из посада всё, что можно унести. Зерно, скот, инструменты. Пленных отберите крепких, остальных разгоните. И поджигайте дома, которые обчистили. Дым прикроет наш отход и добавит им страху.

— А если они вылезут? — спросил Богдан, кивнув на ворота.

— Если вылезут, встретим, — усмехнулся Григорий, похлопывая по шее коня. — Будь у них силы с нами совладать, не прятались бы в крепости.

— Согласен, — сказал Богдан.

— Тогда не тратьте время, — поторопил я. После чего я повернулся к своему десятнику Семёну, отвечающему за лучников. Он поглядывал на закрытые ворота острога. — Семён, — окликнул я его. — Своих людей поставь у дороги к крепости. Займите позиции за теми сараями, что ближе к крепостной стене, но так, чтобы со стен вас не достали. А то мало ли, татары всё-таки решатся своим идти на выручку или вылазку сделают.

Семён кивнул, оценивая расстояние.

— Понял. Перекроем.

— И вот ещё что, — я сделал паузу, оглядывая суетящихся дружинников. — Новиков с арбалетами с собой возьми. Им практика нужна, а в поле они сейчас только мешаться будут. Пусть держат ворота на прицеле. Если кто нос высунет, стрелять без предупреждения.

— Сделаю, — ответил Семён, махнул рукой троим своим лучникам и гаркнул на молодых парней, вцепившихся в арбалеты. — А ну, за мной! И не зевать!

Когда заслон выдвинулся на позицию, начался банальный грабёж. Или, как я предпочитал это называть, экспроприация ресурсов для нужд промышленной революции.

Со мной рядом стоял Григорий, молча наблюдавший, как наши воины сноровисто выносят добро из домов и сваливают всё в кучу у одного из крайних строений. Со стороны леса, от которого мы приехали в деревню, появились наши дружинники, правящие пока ещё пустыми телегами.

— Грузите плотнее! — командовал Богдан где-то в гуще событий. — Зерно на дно, тряпки сверху!

Началась погрузка. Скот, мыча и блея, сбивался в кучу. Овец было много, коров, поменьше. А вот с лошадьми вышла накладка.

— Тьфу ты, прости Господи, — сплюнул под ноги подошедший Ратмир, ведя в поводу трёх коней. — Дмитрий, глянь, слёзы одни, а не кони.

Я осмотрел добычу и действительно, без слёз смотреть было нельзя. Клячи, годные разве что воду возить, да и то недалеко. Бока впалые, шерсть клочьями. Видимо, всех добрых коней, как и основных воинов, угнали на войну с Астраханью.

— Грузите всё, — махнул я рукой, подавляя разочарование. — В хозяйстве и такие сгодятся. На мясо пойдут или землю пахать, когда откормим.

Мы собирали всё. Железные ухваты, котлы, инструменты — всё летело в телеги. Хотя каждый из нас, бросая взгляд на высокие стены острога, понимал: всё самое ценное, всё то, ради чего стоило рисковать головой — золото, серебро, доброе оружие — находится там, за стеной… в тех самых «сундуках Барая».

Честно, жаба душила неимоверно. Я чувствовал себя ребёнком в кондитерской, которого пустили только в отдел с чёрствым хлебом, а витрина с пирожными осталась за бронированным стеклом.

В этот момент ко мне подъехал Лёва.

— Дим, — он понизил голос, хотя в общем шуме нас вряд ли кто мог подслушать. — А ты заметил одну странность?

— Какую? — я продолжал следить за тем, чтобы в телегу с зерном не запихнули грязные шкуры.

— Ты на стену посмотри. Только внимательно!

Я поднял голову. На стене, между зубцами, маячили фигуры защитников. Они орали что-то, потрясали копьями, иногда пускали стрелы, которые бессильно падали, не долетая до нас.

— Смотрю, — сказал я. — Орут. Злятся.

— Да нет же! — Лёва нетерпеливо ткнул пальцем в сторону центральной башни. — Ты на снаряжение глянь! Я пока тут крутился, считал. Там всего человек десять одеты в кольчуги или хоть в какие-то доспехи. Их хорошо видно по блеску от солнца. А вот остальные?

Я присмотрелся. И впрямь. Среди защитников выделялась горстка воинов в нормальной броне: шлемы, кольчуги или куяки. Они держались уверенно за зубцами. Но основная масса…

— Халаты, — пробормотал я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Простая одежда…

— Вооот! — протянул Лёва, довольный своей наблюдательностью. — Это же простые мужики, Дим! Те, кто успел укрыться в крепости, когда мы нагрянули. Им просто луки в руки сунули, а воевать они, может, и не умеют толком.

Я перевёл взгляд на Григория. Отец тоже смотрел на стену, прикрыв глаза ладонью от солнца.

— А ведь прав парень, — медленно произнёс Григорий, и в его голосе прозвучало хищное удовлетворение. — Стреляют они жидко. Залпов нет. Бьют вразнобой, да и луки, видать, охотничьи, слабые.

— И что это может значить? — спросил я, хотя ответ уже начинал формироваться в голове, а картинка складывалась. — Где все остальные? Где гарнизон, который должен охранять такую крепость?

— А если там нет людей? — наклонив голову, спросил Лёва, озвучивая мою мысль. — Вернее, не так много, как мы думаем! Может, Казик не соврал про то, что Барай ранен, но приукрасил силу его охраны? Или они ушли в рейд?

— Или просто разбежались по округе, а в остроге осталась только личная охрана мурзы, — добавил Григорий. — Десяток профессионалов и толпа перепуганных крестьян.

— «Если это правда… Если гарнизон это фикция… то мы сейчас уходим от добычи, которая может окупить строительство моей домны и содержание дружины на год вперёд. Мы уходим от сундуков с астраханским золотом, испугавшись пугала в огороде», — пронеслись у меня мысли.

Нужно было принимать решение. Но прежде нужна была информация.

Я тут же повернулся к Семёну, который как раз вернулся узнать, когда мы выезжаем.

— Семён! — рявкнул я.

— Тута я, — он подбежал, придерживая саблю.

— Пленные где? Те, кого уже отсортировали?

— Да вон, у телег сидят, связанные. Богдан за ними приглядывает.

— Тащи сюда двоих! — приказал я. — Только не первых попавшихся. Найди тех, кто выглядит побогаче, или, наоборот, слуг домашних. Наверняка кто-то попался из челяди или родственники тех, что служат местному мурзе.

— Допросить? — глаза Семёна недобро сузились.

— Да. И быстро. Мне нужно знать, сколько «настоящих» воинов сейчас за этим забором. И кто командует обороной. Если Лёва прав и там одни мужики с вилами… — я не договорил, но Семён понял меня без слов.

Он кивнул и рысью бросился к группе пленных.

Я снова посмотрел на крепость. Теперь она не казалась мне такой неприступной твердыней.

Семён уже не раз демонстрировал свои специфические таланты в полевом допросе. И хотя мне, человеку из двадцать первого века, претили подобные методы, я понимал: здесь, в пятнадцатом, сантименты стоят дорого. Иногда, целой жизни.

Он прошелся вдоль шеренги сжавшихся от страха пленников. Выбор пал на двух мужиков покрепче, не стариков, но и не безусых юнцов. Тех, кто наверняка знал, что происходит в господском доме, но при этом имел достаточно житейского опыта, чтобы хотеть жить.

— А ну, взяли этих! — рявкнул Семён, указывая пальцем.

Дружинники споро скрутили выбранных татар и поволокли их к ближайшей избе. Те упирались, что-то кричали, но удар тупой частью копья в спину быстро отбил у них желание спорить.

Я остался стоять у своей лошади, делая вид, что проверяю подпругу. Смотреть на то, как людям будут ломать пальцы или прижигать пятки, я не горел желанием.

Григорий, наблюдавший за суетой Семёна, спрыгнул с коня.

— Пойду помогу Семёну, — бросил он мне, поправляя перевязь с саблей. — В четыре руки сподручней будет. Да и приглядеть надо, чтобы он их раньше времени к праотцам не отправил. Горяч он сегодня.

Я кивнул.

— Действуй.

Отец скрылся в темном проеме двери. Минуту было тихо. А потом из избы донеслись звуки. Глухие удары. Сдавленные вскрики, переходящие в вой. Потом снова удары.

— Господин, — тихо окликнул меня Богдан. — Если там и правда никого нет, может, лестницы срубить? Лес-то рядом.

— Подождем, — отрезал я. — Не хочу рисковать людьми вслепую.

Прошло минут десять, показавшихся мне часом. Крики в избе стихли, сменившись каким-то бубнежом. А вскоре дверь распахнулась, и на пороге появились Григорий с Семёном.

Вид у них был… деловитый. Григорий вытирал руки пучком сухой травы, а Семён выглядел так, словно только что выиграл в кости крупную сумму.

Они быстрым шагом направились ко мне.

— Ну что? — спросил я, когда они подошли. — Что узнали интересного?

— Узнали, Дмитрий Григорьевич, — осклабился Семён, и в его улыбке было что-то хищное. — Птичка-то наша не в гнезде.

Я нахмурился, переводя взгляд с него на отца.

— Поясни.

Григорий отбросил траву и подошел ближе, понизив голос стал рассказывать:

— Мурза Барай не в крепости. И большая часть его личной дружины тоже.

— Где они? На войне? — быстро спросил я.

— Нет, — покачал головой отец. — На охоте.

— На охоте? — переспросил я, чувствуя, как брови ползут вверх. — Вокруг война, Астрахань с Ордой режутся, а он зайцев гоняет?

— Не зайцев, — вмешался Семён. — Кабанов да лосей. Этот Барай, как выяснилось, и вправду был ранен, но уже оклемался. Рана зажила, но на большую войну он возвращаться не спешит. Видать, смекнул, что лучше отсидеться в тылу с чужим добром, чем голову под саблю подставлять. Но сидеть в четырех стенах ему наскучило. Вот он и собрал своих нукеров* и умотал в леса.

(Нукер (от монг. нөхөр — «друг», «товарищ») обозначал воина дружинника на службе у знати — хана, беков или мурз.)

— А в крепости кто остался? — уточнил я, уже понимая ответ.

— Да никто, почитай, — махнул рукой Семён. — Десяток калек, бабы, дети да слуги. Ну и те мужики, что с посада сбежать успели. Лёва прав был, на стенах почитай одни пугала в халатах. Воинов меньше десяти человек будет.

Я медленно выдохнул. Картинка складывалась идеальная. Слишком идеальная, чтобы быть правдой.

— А не врут? — кивнул я на избу.

— Не врут, — уверенно сказал Григорий. — Мы их порознь поспрошали. А потом свели. Один из них, брат того нукера, что с мурзой уехал. Он-то и раскололся первым, когда Семён ему… кхм… объяснил перспективы.

— И самое главное, Дмитрий Григорьевич, — Семён подался вперед, и глаза его блеснули азартом. — Они сегодня возвращаются.

Я замер.

— Сегодня?

— Да. Припасов брали всего на два дня. Уехали вчера на рассвете. Брат нукера божится, что к вечеру ждали их обратно. Баньку им топить приказали.

Я посмотрел на солнце. Оно уже клонилось к закату, и если пленный не соврал, то у нас оставалось часа два, не больше.

— Сколько их? — спросил я.

— Два десятка, — ответил Григорий.

Два десятка профессиональных воинов. Против моих пятидесяти пяти (минус те, что ушли с обозом). Численный перевес на нашей стороне, но они — на своей земле, знают каждую тропку. И они идут домой, не подозревая, что их дом уже не их.

— Узнали по какой дороге они поедут?

— Узнали, — кивнул Семён. — Там одна дорога нормальная, через балку идет. С севера.

Ситуация менялась кардинально. Если мы сейчас полезем на стены, то увязнем. Даже если гарнизон слаб, они запрутся в цитадели. А в это время нам в спину ударит вернувшийся Барай со своими головорезами. И мы окажемся между молотом и наковальней.

Но если…

— Значит так, — я принял решение мгновенно. — О грабеже забыть. Того, что взяли, уже хватит. Сейчас главное — Барай.

Я оглядел своих командиров, посмотревших на меня недоуменно.

— Мурза возвращается. И он не знает, что мы здесь. Так что жечь мы ничего не будем.

— Так с крепости уже зажгли сигнальный огонь.

— И пусть, — сказал я. — В лесу его не так легко будет увидеть. Может, повезёт и мурза до сих пор его не увидел. А может, вообще решит, что это обычный пожар. Ведь на то, что к нему русские пришли, он вряд ли подумает, а соседи его все в Астрахани. Так что ждать нападения ему неоткуда. — По молчаливым лицам я понял, что с моими доводами все согласны. И тогда я продолжил. — Семён, где эта балка?

— Верстах в трех отсюда. Дорога там, со слов татар, узкая, лес с двух сторон подступает.

— Идеально, — усмехнулся я. — Мы не будем ждать их здесь. Мы встретим их там.

— Засада? — глаза Богдана загорелись.

— Засада, — подтвердил я. — Мы устроим им теплый прием.

Время работало против нас. Каждая минута промедления приближала возвращение мурзы, и если мы не успеем занять позицию, то сами станем дичью.

— Богдан! — рявкнул я, разворачивая коня. — Слушай мою команду! Обоз с награбленным, скот и всех пленных, немедленно отправляй по той дороге, которой мы пришли. Пусть отойдут в лес на версту и затаятся в овраге. Оставь с ними пятерых воинов, кого похуже, и всех новиков для пригляда.

— Сделаю, — кивнул десятник.

— Семён! — я повернулся к лучнику. — Бери своих людей и тех, кто с арбалетами половчее. Выдвигаемся к балке немедленно. Нам нужно выбрать место, где их конница увязнет, а нам будет сподручно бить сверху.

Пока командиры раздавали приказы, я подъехал к группе освобожденных русских. Их было больше двадцати человек.

Они были напуганы, но больше всего в их глазах отразился страх, когда мы начали собираться уезжать. Они с чего-то решили, что мы оставим их тут. Но когда Лёва буквально приказал им следовать за телегами, а тем, кто не мог идти, велел залезть в них, они вроде как стали успокаиваться. Хотя и не все. У некоторых родня осталась за стенами крепости, и они думали, что уже больше никогда их не увидят.

Я прислушался как один из дружинников разговаривает с освобождённым.

— Скажи мне, как тебя звать? — спросил воин.

— Прокоп я. Из-под Нижнего Новгорода мы, — и он, опустив голову, чуть ли не заплакал, начав рассказывать о всех ужасах, что ему довелось пережить в плену. В какой-то момент я подъехал и спросил у него.

— Слушай меня, Прокоп. Ты говорил, что Барай жесток. Насколько? Мне нужно знать, с кем я буду иметь дело. Будут ли его люди драться до последнего или побегут, если вожака выбьем?

Прокоп судорожно сглотнул.

— Он… он зверь, господин. Не человек. Месяц назад двое наших, Сенька да Митяй, бежать пытались. Их поймали в степи, вернули… — Прокоп тяжело вздохнул. — Барай велел собрать всех. И татар своих, и нас, рабов. Привязали парней к коням… за руки и за ноги…

Я стиснул зубы уже поняв, что услышу дальше.

— И что? — сухо спросил я, хотя воображение уже рисовало кровавую картину.

— Барай сам кнутом коней стегал, — прошептал Прокоп. — Смеялся. А перед этим… велел жилы им подрезать на ногах и руках. Чтобы, значит, рвалось легче. Они кричали, господин… Долго кричали. А потом… потом он их части на кольях вокруг усадьбы выставил.

Вокруг повисла тишина. Даже дружинники, слышавшие этот рассказ, помрачнели. Жестокость на войне, дело привычное, но такая показательная садистская казнь говорила о многом.

— А еще, — добавил Прокоп, видя, что я слушаю, — у него в тереме… блуд постоянный, который татарва гаремом называет. Девки там. И наши, и не наши. Говорят, даже узкоглазая есть, с самого края земли. И еще одна, чернявая, будто с иконы сошла, говорят, из самого Царьграда. Он их… портит. А кто надоест — своим нукерам отдает на потеху.

— Спасибо, Прокоп, — кивнул я. — Садись на телегу, скоро ты увидишь голову своего мучителя.

Я развернул Бурана к своим людям.

— Вы слышали⁈ — крикнул я, и голос мой разнесся над поляной. — Этот упырь рвет русских людей конями! Он держит наших женщин, как скот! Жить такому на земле или нет⁈

— Смерть псу! — рявкнул Григорий, выхватывая саблю.

— На кол его! — поддержали дружинники.

Боевой дух был поднят. Теперь они ехали не просто грабить, они ехали вершить правосудие. А это, как ни крути, придавало сил куда больше, чем жажда наживы.

Хотя в нашем случае одно другому не мешало.

До балки мы добрались быстро. Семен первым ускакал проверить местность и уже успел вернуться, сказав, что нашёл идеальное место для засады. Дорога там сужалась, стиснутая с одной стороны крутым склоном оврага, поросшим густым орешником, а с другой — плотной стеной старого ельника. Деревья подступали к самой колее, и их корни переплетались на дороге, мешая быстрой скачке.

Вскоре мы были на месте, и Семён расставлял стрелков по гребню оврага. — Пусть бьют сверху-вниз, — сказал Григорий Семёну, который и сам собирался сделать то же самое. — Дистанция плевая, промахнуться трудно. Но скажи им: в коней не стрелять без крайней нужды. Кони нам самим нужны. Целить в всадников.

— Понял, — кивнул Сёмен.

— Богдан! — я подозвал тяжелую кавалерию. — Спрячьте коней в ельнике, вот за тем поворотом. Как только мы начнем стрельбу, и они смешаются, вылетаете и бьете в лоб. Сминаете, рубите, не даете опомниться.

— А ты? — спросил отец, проверяя подпругу.

— А я с арбалетчиками тут буду. Как только последний нукер втянется в узость, мы перекроем выход.

Мы работали быстро, стараясь не издавать никаких лишних звуков. Лошадей отвели вглубь леса, привязали, оставив с ними пару человек, чтобы успокаивали животных. Дружинники занимали позиции в кустах, проверяли оружие.

Я занял место за толстым стволом вяза, откуда открывался отличный обзор на изгиб дороги. Взвел свой тяжелый арбалет, положил рядом заряженный запасной.

Время потянулось.

В такие моменты в голову лезут всякие мысли. Я думал о Курмыше. О доменной печи, которую собирался строить, когда наконец-то услышал шёпот Семена

— Едут…

Я весь обратился в слух. Сначала это был едва различимый гул, похожий на шум ветра в верхушках сосен. Потом к нему добавился ритмичный перестук копыт по утоптанной земле и бряцание железа. А затем — голоса.

Они не таились. Возвращались домой, в свою вотчину, где каждая травинка должна кланяться им в пояс. Смех, гортанные выкрики, какая-то песня, тягучая и заунывная, прерываемая грубым хохотом.

Видимо татары были навеселе, что опять же было нам на руку.

— Тридцать… — одними губами прошептал я, пересчитывая головы. — Чуть больше, чем говорили. Конечно же это было плохо, но не критично. Ведь в нашу пользу играл эффект неожиданности.

Я посмотрел на высокую старую березу, стоящую у самой дороги. Ствол её был уже подпилен с обратной стороны, а в кроне, невидимые снизу, сидели двое дружинников с веревками.

Колонна втягивалась в узость… И когда последний всадник миновал поворот, оказавшись в нашей ловушке, я резко махнул рукой.

— Давай!

Наверху треснуло. Дружинники дернули канаты, наваливаясь всем весом. Подпиленная береза, жалобно скрипнув, начала падать.

Смех татар мгновенно оборвался.

Береза рухнула с оглушительным треском прямо перед носом коня первого всадника. Животное взвилось на дыбы, сбрасывая седока.

— Засада! — заорал кто-то гортанно.

И в этот момент я нажал на спуск.

— Дзинг, — мой болт ударил в грудь нукера. Тяжелый наконечник пробил кожаный доспех, как бумагу. Татарин даже не вскрикнул — просто вылетел из седла, словно его дернули за невидимую веревку.

— БЕЙ! — рявкнул Семён с гребня.

Лес взорвался свистом. С двух сторон, сверху и снизу, на колонну обрушился смертоносный дождь. Стрелы и арбалетные болты находили цели с пугающей точностью. Дистанция была убойной и промахнуться было сложнее, чем попасть.

Первый залп скосил больше половины татарского отряда. Кони, обезумев от боли и запаха крови, начали метаться в узком коридоре, сбивая друг друга, и давя упавших.

— Не давать им опомниться! — орал я, перезаряжая арбалет. Ворот скрипел, натягивая тетиву. — БЕЙ!

Поняв, что дело дрянь, татары соскочили с коней, прикрываясь ими, как живым щитом, и бросились к склону оврага, пытаясь уйти в «мертвую зону» для стрелков наверху.

Но бой был коротким. Лишенные маневра, ошеломленные, потерявшие половину людей в первые секунды, татары не смогли организовать сопротивление.

— Сдаюсь! — закричал один из нукеров, бросая саблю.

— Вязать! — крикнул я, видя, что сопротивление сломлено. — Живьем брать, кто сдается!

Всего за пару минут всё было кончено. На дороге, перемешанной копытами в грязную кашу, лежали тела людей и лошадей. Стонали раненые. Мои дружинники деловито ходили между трупами, собирая оружие и добивая тех, кто был безнадежен.

За мной увязались Лёва и Ратмир.

И вскоре пара дружинников подвела ко мне, как я почти сразу понял, Барая. Ему ударили по ногам, опустив на колени.

Я подошел ближе, нависая над ним.

— Ну, здравствуй, Барай, — сказал я.

Он сплюнул кровь мне под ноги. Глаза его, налитые ненавистью, смотрели на меня волком.

— Собака… — прохрипел он. — Шакал… Напал исподтишка…

— А как нападал ты, — холодно спросил я, присаживаясь на корточки, — когда жег деревни? Когда рвал людей конями? Это была честная война?

Он молчал, тяжело дыша.

— Вязать его, — бросил я Ратмиру. — И бережно. Он нам еще пригодится.

Мы вернулись на дорогу. Итог боя был ошеломляющим. Из тридцати татар в живых осталось восемь, включая Барая. Мы не потеряли никого, только у одного новика была рассечена щека (и то веткой хлестнуло).

— Чисто сработали, — Семён спустился со склона, сияя как медный таз.

— Соберите всё, — приказал я, оглядывая поле бойни. — Доспехи, оружие, одежду. Особенно одежду. И наши болты и стрелы не забудьте. Они нам ещё пригодятся.

Лёва, вытирая саблю о траву, удивленно посмотрел на меня.

— Одежду? Зачем нам их тряпки? Вон кольчуги добрые, это понятно, а халаты-то зачем? В крови же все, да и воняют.

Я посмотрел на солнце, которое уже почти коснулось верхушек деревьев. Темнело быстро.

— Затем, Лёва, — сказал я, глядя в сторону крепости, — что нам еще крепость брать. И вещи для этого ой как пригодятся.

Григорий подошел ко мне, держа в руках саблю Барая. На вид добрая сталь, но вряд ли лучше моей дамасской.

— Ты хочешь переодеться в них? — спросил Григорий. — И войти в крепость под видом мурзы?

— Именно, — кивнул я. — Темнота наш друг. Со стен они не разглядят лиц. Увидят знакомые доспехи, коней, бунчук. Услышат татарскую речь. И откроют ворота сами.

Григорий покрутил шлем в руках.

— Рискованно, сын. Если кто-то заметит подвох…

— Если мы полезем на стены — риск больше, — отрезал я. — А так у нас есть шанс взять крепость без единого выстрела. И забрать сундуки.

Я повернулся к пленным, которых сбили в кучу под присмотром арбалетчиков.

— Эй, ты! — я указал на того самого нукера, который просил пощады. — Жить хочешь?

Татарин закивал так часто, что я испугался, как бы у него голова не отвалилась.

— Хочу, господин! Всё сделаю!

— Как тебя зовут?

— Ильяс, господин.

— Слушай меня, Ильяс. Сейчас ты поедешь с нами к крепости. Будешь кричать страже, чтобы открывали. Скажешь, что мурза ранен, что на вас напали урусы, но вы отбились. Понял?

Ильяс сглотнул, косясь на связанного Барая, которому заткнули рот кляпом.

— А если… если они не поверят?

— Тогда я перережу тебе горло прямо там, под стенами, — ласково пообещал я. — А потом мы всё равно возьмем крепость и вырежем всех. Выбор за тобой.

— Я сделаю! Я всё скажу! — заверещал Ильяс.

— Вот и славно.

Мы потратили час на сборы. Трупы оттащили в лес, прикрыли ветками. Снимали с убитых доспехи и верхнюю одежду, выбирая то, что почище. Я натянул на себя халат знаменосца. Он был мне великоват, но в темноте сойдет. Григорий облачился в доспехи другого крупного нукера.

Самая сложная роль досталась Ратмиру. Он был примерно одного роста с Бараем. Мы надели на него шлем мурзы, накинули его плащ.

— Молчи и держись в седле так, будто тебе голову посекли, — инструктировал я его. — Лицо прячь. Ильяс будет говорить за всех. Но если скажет что-то лишнее, убей его. — Ратмир один из немногих, кто знал татарскую речь. Во многом поэтому роль Барая отводилась ему.

Когда совсем стемнело, наш маскарадный отряд выдвинулся к крепости. Двадцать всадников — я, Григорий, Лёва, Богдан, Семён и лучшие бойцы, переодетые в татарское. Остальные, в своих доспехах, двигались пешком следом, прячась в тени деревьев, готовые рвануть к воротам по сигналу.

* * *

(ОТ АВТОРОВ: Ребят, в прошлый раз вы нас здорово выручили! Спасибо вам, огромное. 189 лайков за один день, а на второй — 138 🔥🔥🔥)

Просим помочь ещё раз и на этой книге! https://author.today/work/520410

Ночь была нашим союзником. Мы двигались к стенам крепости, стараясь, чтобы стук копыт не звучал слишком громко.

Впереди ехал Ратмир, ссутулившись в седле, изображая раненого Барая. Рядом — Ильяс, наш «язык», трясущийся от страха так, что это было заметно даже в темноте. Я держался чуть позади, сжимая поводья одной рукой, а другой рукоять сабли под полой халата.

— Не дёргайся, — прошипел я Ильясу в спину. — Одно лишнее движение, и мой кинжал войдёт тебе в спину раньше, чем ты успеешь пикнуть.

Мы выехали из тени деревьев на открытое пространство перед воротами. И на башнях зашевелились тени, было очевидно, что нас заметили.

— Кто идёт⁈ — гортанный окрик с надвратной башни разорвал тишину.

Ильяс замер. Я ткнул его носком сапога в стремя.

— Отвечай!

— Это мы! — закричал Ильяс. — Мурза Барай возвращается! Открывайте!

На стене повисла пауза. Видимо стражники вглядывались в темноту, пытаясь различить знакомые силуэты. Двадцать всадников в татарских одеждах, кони, доспехи — всё должно было выглядеть убедительно.

— Мурза? — переспросил голос, уже менее уверенно, но всё ещё с подозрением. — Почему так поздно? И где остальные?

— Ранили меня! — вступил в игру Ратмир. Он знал татарский лучше многих, и сейчас его голос звучал идеально — смесь боли, усталости и хозяйского гнева. — На нас напали урусы у брода! Мы отбились, но потеряли людей! Ты что, пёс шелудивый, будешь держать меня под стенами, пока я кровью истекаю⁈

Это подействовало. Страх перед гневом господина перевесил подозрительность.

— Сейчас! Сейчас откроем, господин! — засуетились наверху.

Послышался скрип тяжёлого засова. Ворота дрогнули и начали медленно, неохотно ползти в стороны, открывая чёрный зев прохода.

Я напрягся, готовясь дать шпоры коню. Сердце колотилось где-то в горле. «Давай, давай, шире…»

В проёме показался нукер с факелом. Он вышел вперёд, свет упал на первых всадников. Он щурился, пытаясь разглядеть лицо Барая. При этом ворота за его спиной открылись едва ли на ширину одной лошади.

Нукер поднял факел выше. Свет плясал на шлеме Ратмира, скользнул по мне, по Григорию… И тут взгляд татарина зацепился за что-то. Может, за наши сапоги, не похожие на местные ичиги. Может, за слишком прямую посадку «раненых». А может, он просто увидел перекошенное от ужаса лицо Ильяса.

Глаза стражника расширились. Он открыл рот, набирая воздух для крика, и резко попятился.

— Это не… — начал он.

— БЕГОМ! — заорал я, понимая, что скрываться больше нет смысла. — ВПЕРЁД!

Ратмир среагировал мгновенно. Он хлестнул коня и направил его прямо на нукера, сбивая того с ног грудью скакуна. Факел полетел в грязь.

— Тревога! Урусы! — завопил сбитый с ног татарин, пытаясь отползти.

Те, кто стоял внутри, за створками ворот, запаниковали. Вместо того, чтобы принять бой, они попытались захлопнуть створки.

— Закрывай! Закрывай, шайтан! — слышались вопли изнутри.

Створки начали сходиться. Сбитый нукер, видя, что его сейчас отрежут от спасительной крепости или раздавят, вскочил и с воем бросился назад, в щель.

— Стой, дурак! — заорали ему свои, но было поздно. Его тело попало между створкой и косяком, мешая закрыть ворота плотно. Возникла заминка, давка, крики боли.

Этого мгновения нам хватило.

— РУБИ ИХ! — гаркнул Григорий, врубаясь в эту кучу-малу.

Мы влетели в проход клином. Кони били копытами, храпели. Я выхватил саблю, отбрасывая уже ненужный арбалет, который болтался на ремне.

Сверху свистнуло.

— А-а-а! — вскрикнул кто-то рядом. Я краем глаза увидел, как Воислав покачнулся в седле, хватаясь за плечо, из которого торчало оперение стрелы.

— Семён! Стены! — не оборачиваясь крикнул я.

Ответ не заставил себя ждать. Сзади, из темноты, где прятались наши пешие стрелки, раздался сухой щелчок арбалетов и свист стрел. На стене кто-то захрипел и с глухим стуком свалился вниз, прямо под копыта наших коней.

— Получи, гад! — это был голос Лёвы. Я увидел, как он, привстав на стременах, метнул сулицу в фигуру, маячившую на башне. Татарин рухнул, не успев натянуть лук.

Мы прорвались во внутренний двор. Здесь царил хаос. Женщины визжали, разбегаясь по сторонам, куры летели из-под копыт. Но защитники, те немногие, что остались, не собирались сдаваться просто так.

На меня, выпучив глаза и брызжа слюной, несся здоровенный мужик в распахнутом халате. В руках он сжимал короткое, грубое копьё.

— Сдохни, кафир!* (неверный*) — взревел он, пытаясь ударить снизу, в брюхо моему коню.

Скорее на автомате, я дёрнул поводья, заставляя Бурана шарахнуться в сторону, и одновременно, используя инерцию движения, нанес колющий удар своим копьём, которое до этого момента держал прижатым к боку.

Удар вышел страшным. Острие вошло татарину в грудь с тошнотворным хрустом, пробивая ребра и, кажется, позвоночник. Я почувствовал, как древко вибрирует в руке от удара. Мужик захрипел, его глаза остекленели, и он повалился навзничь.

Я дёрнул копьё на себя, но оно застряло намертво. Кость или хрящ зажали наконечник, как в тисках.

— Чёрт! — выругался я, бросая бесполезное древко.

Тогда я выхватил саблю — мою «Грозу» из дамасской стали. Рукоять приятно легла в руку, и я сделал жест словно рассекая воздух.

— Но! — бросился я на помощь к Ратмиру, на которого наседали двое противников, вооружённых топориками. Мой холоп отбивался отчаянно, но его теснили к стене конюшни. Я развернул коня и ударил ближайшего татарина плашмя саблей по шее, убивать ценного раба не хотелось, но сейчас было не до разбора. Тот мешком свалился под ноги товарищу. Второго Ратмир достал сам — быстрый выпад, и татарин схватился за рассеченное предплечье, роняя топор.

— В дом! Не дайте им запереться в тереме! — командовал Григорий, чей голос перекрывал шум схватки. Он уже спешился и вместе с Богданом выбивал плечом дубовую дверь хозяйского дома.

Сопротивление таяло на глазах. Те, кто пытался геройствовать, уже лежали на утоптанной земле двора. Остальные, видя, что крепость пала, бросали оружие и падали на колени, моля о пощаде.

Я осадил коня, начал приводить дыхание в порядок. Но адреналин… горячка боя не спешила меня отпускать.

— Чисто! — крикнул Семён со стены. — Башни наши!

— Двор наш! — отозвался Богдан, вытирая саблю о халат убитого.

Я огляделся. Бой длился от силы минут пять. Скоротечная и жестокая стычка.

— Воислав! — я спрыгнул с коня и подбежал к раненому. Он сидел на земле, привалившись к колесу телеги. Стрела вошла в мягкие ткани плеча, но, кажется, кость не задела.

— Жить буду, Дмитрий Григорьевич, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться. — Кольчуга удар смягчила.

— Ага, если бы смягчила удар, стрела отскочила! — проворчал я, аккуратно осматривая края раны.

— Ммм, — вырвался звук из уст Воислава, когда я пошевелил древко, стараясь понять, зацепило ли артерии или большие сосуды.

— Фёдор! Матвей! — крикнул я наших лекарей-учеников. — Сюда, живо! Займитесь раной. И обязательно! Обязательно всё хорошенько промойте! Не дай Бог рана загноится, я вам… — не стал я договаривать. По их лицам и так было ясно, что они всё поняли.

Что же до раны, то она не была тяжелой. Кольчуга и впрямь смягчила удар, и наконечник вошёл на несколько сантиметров в мышцы. С такими ранами Матвей справится на раз-два.

— Дмитрий Григорьевич, — позвал меня Воислав, — а может, всё-таки ты меня заштопаешь? А?

— Не доверяешь? — спросил я у него.

— Да как-то… — замялся он, стараясь не смотреть парням в глаза.

— Воислав, рана пустяковая. Они справятся. Неужели ты думаешь, что если бы было что-то серьёзное, я бы отдал тебя лечить им?

— Ладно, — нахмурился Воислав. — Пусть учатся. — После чего посмотрел мне за спину, где стоял Ратмир. — Дружище, поможешь снять кольчугу?

Дальше я уже не слушал, пошёл к Григорию. Услышав шаги за спиной, он повернулся и посмотрел на меня с выражением лица, будто кот объелся сметаны.

— Ты чего такой довольный? — спросил я.

— Сын, мы крепость взяли. Кровь врагам пустили.

— Ясно, — кто про что, а Григорий только войне радоваться может. Хотя я не мог отрицать, бой прошёл гладко. — Уже знаешь, есть ли у нас потери?

— Кроме Воислава, никто серьёзно не пострадал. Разве что у Игната царапина на бедре, но там ерунда. Стрела вскользь прошла.

— Пусть к моим ученикам идёт, — тут же сказал я. — Промоют, если надо зашьют. А то…

— Уже сказал ему, — перебил меня Григорий. — Вот только лошадь ему посекли, попрощается с другом и лечиться пойдёт.

— Понял, — сказал я.

В этот момент к нам подошёл Лёва, и вид у него был ещё довольнее, чем у Григория. Он снял шлем, вытирая пот.

— Взяли мы их, Митя. Как кутят слепых взяли.

Я кивнул, чувствуя, как напряжение окончательно начинает отпускать.

— Соберите всех жителей на площади, — приказал я. — Оружие в кучу. И проверьте подвалы. Я хочу видеть те самые сундуки, ради которых мы сюда лезли.

Я повернулся в сторону крепости, от которой мы с каждой минутой удалялись всё дальше и дальше.

Соблазн спалить это осиное гнездо был велик…. Ох, как велик. Руки так и чесались поднести факел к сухим брёвнам частокола, к терему, к амбарам.

Но я одёрнул себя. Эмоции — плохой советчик для командира, особенно когда ты находишься в глубоком тылу врага с обозом, который растянулся почти на несколько сотен метров.

— Не жечь, — коротко бросил я Григорию, который уже отдавал команду готовить факелы.

Отец удивлённо вскинул брови.

— Оставим всё как есть?

— Отец, посмотри на небо, — я указал на чистую, темнеющую синеву. — Ветра нет. Если мы запалим крепость, столб чёрного дыма поднимется до самых облаков. Его увидят за десяток, а то и за два десятка вёрст. Это как сигнальный костёр для всех соседей: «Эй, смотрите, здесь что-то происходит!». А мы сейчас не летучий отряд, мы тяжёлые, гружёные под завязку. Нас любая сотня догонит и раскатает.

Григорий сплюнул, но кивнул.

— Дело говоришь. Ладно. Уходим тихо.

Мы выгребли из деревни, которая, как выяснилось из опросов пленных, называлась пафосно — Алпар-Авыл, что в переводе значило «Сильный богатырь», абсолютно всё, что имело колёса. Телеги, арбы, какие-то двуколки, всё было «реквизировано» под наши нужды, и всё равно места едва хватало.

Отойдя от крепости на несколько километров, мы свернули с тракта и углубились в лес. Я отправил Семена вперёд, чтобы он искал место глухое и подальше от глаз, где можно перевести дух и остановиться на ночлег.

И вскоре он вернулся с хорошей новостью.

Лес принял нас неохотно, цепляясь ветками за возы, но вскоре мы вышли к широкому оврагу, по дну которого бежал ручей. Идеальное место. С дороги не видно, вода есть, костёр в низине не будет светить на всю округу.

— Привал! — скомандовал я, сползая с Бурана.

Лагерь разбивали споро. Сказывалась муштра последних месяцев. Телеги составили в круг — старый, проверенный веками способ обороны. Коней распрягли и отвели к ручью.

Но главной проблемой были люди.

Освобождённые русские — мужики, бабы, даже пара подростков — жались к нашим кострам, всё ещё не веря в своё спасение. Пленные татары сидели отдельной кучей, связанные одной длинной верёвкой, под присмотром арбалетчиков.

И всех — и своих, и чужих, — надо было кормить.

Григорий, как опытный служака, взял на себя организацию караулов.

— Семён! — его голос разносился над поляной. — Твои люди на ту опушку. Глаз не смыкать. Богдан, проследи, чтобы пленных напоили, но не развязывали.

Я же направился к костру, где Ратмир уже колдовал над огромным котлом. Запахло кашей с салом — запах, который сейчас казался мне лучше любых французских духов.

Рядом с огнём, привалившись спиной к колесу телеги, сидел Воислав.

— Ну, как ты, герой? — присаживаясь рядом на корточки спросил я.

— Жить буду, Дмитрий Григорьевич, — поморщился он. — Плечо дёргает, зараза, но терпимо.

— Дай гляну.

Я аккуратно отогнул край повязки. Ткань была чистой, без бурых пятен свежей крови. Под ней виднелись аккуратные, ровные стежки. Края раны были сведены так идеально, что я даже позавидовал.

— Кто шил? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Матвей, — ответил Воислав. — Фёдор инструменты подавал и рану промывал какой-то жгучей дрянью, а Матвей иглой орудовал.

Я довольно улыбнулся.

— Молодцы, — громко сказал я, зная, что парни крутятся неподалёку и греют уши. — Отличная работа. Если так пойдёт, скоро я смогу на печи лежать, а вы будете людей штопать.

Матвей, помешивавший варево в соседнем котле, зарделся, как красна девица, но промолчал.

Григорий, закончив с караулами, тяжело опустился рядом со мной.

— Тихо всё, — сказал он. — Дозоры расставил. Если кто сунется, услышим.

Подошёл Богдан. Десятник выглядел задумчивым. Он пожевал травинку, глядя на огонь, потом перевёл взгляд на меня.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он издалека. — А что с мурзой делать будем?

Я взял миску, которую протянул мне Ратмир, зачерпнул горячей каши.

— А что с ним делать? — переспросил я, дуя на ложку. — Допросим. Узнаем, где он ещё тайники держит, кто у него в союзниках, какие планы у хана. А потом казним.

Богдан почесал бороду.

— Казним… Оно, конечно, дело понятное. Крови на нём много. Но…

— Что «но»? — я внимательно посмотрел на него.

— А не лучше ли будет выкуп за него взять? — спросил Богдан. — Видно же, что Барай этот богатый. Родня у него наверняка есть, и не бедная. За такого человека можно столько серебра выторговать, что нам на год вперёд хватит. А мёртвый он что?

Григорий хмыкнул, но промолчал, ожидая моего ответа

Я отложил ложку. Аппетит не пропал, но разговор требовал серьёзности.

— Выкуп, говоришь? — произнёс я. — Деньги, это хорошо, Богдан. Деньги нам нужны. Но посмотри туда.

Я указал ложкой в сторону группы освобождённых русских.

— Видишь их? — спросил я. — Вон того мужика, которому Барай сухожилия резать приказывал? Или ту женщину, которую его нукеры насиловали по кругу?

Богдан нахмурился, бросив быстрый взгляд в темноту.

— Вижу. И что? Война есть война.

— А то, — жёстко сказал я. — Представь, что я сейчас подойду к ним и скажу: «Знаете, православные, ваш мучитель, тот упырь, что детей ваших убивал и жён портил, он жить будет. Мы его отпустим. Денег возьмём и отпустим».

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— А ещё я им скажу: «Вполне возможно, через год, а то и раньше, этот самый Барай, оклемавшись и собрав новый отряд, снова нападёт на вашу деревню. Снова сожжёт ваши дома. И снова уведёт вас в полон». Как думаешь, Богдан, что они мне скажут? И что они подумают о нас? Обо мне?

Богдан молчал, глядя в костёр.

— Мы не просто разбойники, Богдан, — продолжил я твёрже. — Мы пришли сюда не только за добычей. Мы пришли показать, что у русских руки длинные. Что за каждую слезу, за каждую каплю крови спрос будет. Если мы продадим Барая за серебро, мы продадим свою совесть. И страх.

— Страх? — переспросил Григорий.

— Да. Страх, — кивнул я. — Когда татары узнают, что мы не торгуемся с палачами, что мы их вешаем, невзирая на чины и богатство… они начнут бояться по-настоящему. А страх врага стоит дороже любого выкупа.

Богдан вздохнул, выплюнул травинку.

— Твоя правда, Дмитрий Григорьевич, — задумчивым тоном сказал он. — Есть среди татар воины достойные, с кем и договориться не грех. Но этот… аки пёс бешенный.

— Вот именно, — я снова взялся за кашу. — С бешеными псами не договариваются. Их пристреливают.

Мы помолчали.

— Так когда допрашивать будем? — спросил Григорий. — Сейчас? Или до утра потерпит?

Я посмотрел на связанного Барая, который лежал чуть поодаль, с кляпом во рту, и злобно зыркал на нас из темноты.

— Пусть помаринуется до утра, — решил я, чувствуя, как глаза слипаются. — Он никуда не денется, а нам силы нужны. Завтра тяжёлый день будет.

Я доел похлёбку, вытер губы рукавом и ушёл в поставленную Ратмиром и Главом палатку.

— Ратмир, разбудишь меня на рассвете, — пробормотал я, уже проваливаясь в сон.

— Спи, господин, — донёсся до меня тихий голос холопа.

Обратный путь превратился в испытание…

Наш караван растянулся по лесной дороге почти на версту. Телеги, доверху груженные добром, проседали на осях, цепляя днищем корни. Пленные, хоть и связанные, требовали постоянного пригляда. Скотина норовила разбрестись в кусты.

Я ехал в голове колонны, вертя головой на триста шестьдесят градусов.

Но, видно, кто-то наверху действительно присматривал за нами. Или же мой расчёт на то, что все боеспособные силы ушли на юг, оказался верным. И так продолжалось четыре дня, пока мы не остановились в дневном переходе от Курмыша.

— Стой! — поднимая руку скомандовал я.

Богдан, ехавший рядом, удивлённо посмотрел на солнце, которое ещё было высоко.

— Рано же, Дмитрий Григорьевич. Ещё версты три-четыре пройти успеем до темноты.

— Не в том дело, — ответил я, спешиваясь. — Посмотри на нас, Богдан. На кого мы похожи?

Десятник оглядел дружину: пыльные, потные, в грязных кафтанах с уставшими лицами.

— На воинов после похода, — пожал он плечами.

— Нет, — отрезал я. — Мы похожи на банду оборванцев, которые ограбили курятник. А мне нужно, чтобы в Курмыш входили победители. Чтобы нас встречали как героев.

Я повернулся к дружине.

— Слушать мою команду! Всем мыться! Кольчуги — песком начистить, чтобы блестели, как… кхм, как отражение в горном ручье! Коней вычистить, гривы расчесать! Кровь смыть! Одежду в порядок привести! Завтра мы входим домой, и я хочу, чтобы каждая девка в Курмыше, глядя на вас, забыла, как дышать!

Воины загомонили, но без злобы. Идея предстать перед родными во всей красе пришлась им по душе. В итоге началась суета.

Я сам подошёл к ручью, зачерпнул ледяной воды и плеснул в лицо, смывая дорожную пыль и усталость. Завтрашний день был важен. Мне хотелось продемонстрировать силу и успех. Люди должны видеть не просто добычу, а мощь новой власти. Моей власти.

Я посмотрел на своих холопов, которые, прежде чем заняться своим обмундированием, поставили мне палатку, приготовили ужин и вычистили мою амуницию.

— «Было бы нелегко без них!» — подумал я.

Утром я собирался привычно потянуться на кровати, разминая затекшие после вчерашнего перехода и бурной ночи мышцы, когда почувствовал тяжесть на плече. Повернув голову и приоткрыв один глаз, я увидел Инес.

Причём она уже не спала. Лежала, подперев щеку рукой, и задумчиво, изучающе смотрела на меня.

— Доброе утро, — хрипловатым со сна голосом произнес я. — Давно проснулась?

— Недавно, — коротко ответила она, не сказав ничего больше.

— Ясно.

Скинув с себя шкуры, я сел на краю кровати и потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна. В голове уже начал выстраиваться план на день и делёж добычи был самым главным из них.

Я встал и потянулся к штанам, брошенным вчера на сундук.

— И ты просто так уйдешь? — раздался за спиной её голос. В нем сквозило удивление, смешанное с легкой обидой.

Я обернулся, тогда как Инес приподнялась на локтях, и простынь сползла, открывая вид на обнажённую грудь.

— Да, — ответил я, глядя ей… прямо в глаза. — Сегодня много дел. А ты что-то хочешь обсудить?

Вопрос был задан намеренно сухо. Я заметил, как дрогнули её ресницы. Она явно рассчитывала на другое утро, но моя холодность ломала всю её стратегию.

— Вставай, — сказал я. — Наверняка холопки уже приготовили завтрак. Поешь, приведешь себя в порядок, после чего у меня будет немного времени поговорить с тобой.

Инес некоторое время молча смотрела на меня. В её глазах мелькнула искра раздражения, но она тут же погасла, сменившись той самой хищной усмешкой, которую я заметил еще вчера.

Вместо того, чтобы спорить или дуться, она грациозно потянулась, выгибая спину, как кошка. Простынь, словно случайно, скользнула вниз, полностью оголяя её тело.

Я замер, застегивая ворот. Конечно, она знала, что делает. И видела, как мой взгляд против воли скользнул по её телу, задержавшись… да на всём задержавшись.

Инес ухмыльнулась и, ни капли не стесняясь, встала с постели, прошла мимо меня, начав поднимать разбросанную ночью одежду.

«Чертовка», — подумал я, чувствуя, как кровь снова приливает к паху. — «Знает, чем бить».

Но я лишь качнул головой и вышел из спальни.

В горнице вкусно пахло свежим хлебом и томленой кашей. Жизнь в тереме шла своим чередом.

У печи, орудуя ухватом, стояла жена Ратмира, Марфа. Со вчерашнего вечера её семья была вольной, я сам подписал бумагу. Но сейчас она, как и прежде, хлопотала по хозяйству, словно ничего не изменилось.

Ей помогала Настасья, жена Доброслава, моего кузнеца. Женщины тихо переговаривались, накрывая на стол.

Я сел на лавку, наблюдая за их слаженными движениями. Взгляд зацепился за Настасью.

У меня была мысль дать вольную и Доброславу. Как-никак он был куплен одновременно с Ратмиром, Главом и Воиславом, да и работал он на совесть.

Но я отогнал эту мысль.

Сказать по чести? Я боялся. Боялся, что Доброслав, получив свободу, решит покинуть Курмыш. Уедет в Нижний или, того хуже, в Москву искать лучшей доли. И тогда мои секреты уйдут на сторону. В особенности секрет дамасской стали. Я потратил уйму времени, чтобы научить его технологии, объяснить про слои, про температуру, про закалку. Сейчас он был единственным, на Руси, кроме меня, кто владел этим знанием. Если он уйдет к другому боярину или начнет работать на себя… я даже не хочу об этом думать.

Да и если правде смотреть в глаза… Каким бы Доброслав ни был хорошим человеком, он не воин. Мы не стояли с ним плечом к плечу в строю, он не прикрывал меня щитом от стрел, а я не вытаскивал его из-под татарских сабель.

С теми, кто побывал с тобой в бою, кто видел кровь и смерть, возникает особая, невидимая связь. Кровное братство, которое крепче любых цепей. С Ратмиром, Главом и Воиславом у меня эта связь была. Я знал, что они пойдут за мной в ад и вернутся обратно.

С Доброславом такая связь у меня вряд ли когда-нибудь будет. Он — ценный инструмент, мастер, важный винтик в моем механизме. Но не брат по оружию.

— «Цинично? Возможно, — подумал я, принимая от Марфы миску с горячей кашей. — Но выживание требует жестких решений».

В этот момент из спальни вышла Инес. Что, разумеется, не укрылось от внимания хлопочущих на кухне женщин. Они оценивающе посмотрели на неё, но ничего вслух не сказали, прекрасно понимая, что совать свой нос в чужие дела нельзя.

— Садись, — указал я Инес на место напротив себя, после чего Марфа поставила перед ней миску с кашей.

Испанка опустилась на лавку и поджала губы, окинув взглядом простую деревянную посуду, но, видимо, голод взял своё, взялась за ложку.

Марфа и Настасья двигались по горнице бесшумно, но я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе. Женщины молча накрывали на стол: поставили крынку с молоком, нарезали хлеб. Но их взгляды… О, эти взгляды были красноречивее любых слов.

Они прекрасно понимали, что делала испанка в моей спальне… Понимали, чем мы там занимались и почему на шее испанки алеет небольшое пятнышко. А для православных женщин пятнадцатого века такое поведение было не просто грехом…

— Расскажи о себе, — нарушил я тишину, решив перевести внимание в деловое русло. — Кто твои родители? Из какой ты семьи?

Инес проглотила ложку каши, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на меня прямо.

— Я из Арагона, сеньор Дмитрий, — начала она, и в её голосе проскользнула гордость. — Мой отец, дон Фернандо, торговал шерстью с Венецией. У него были свои корабли, склады… Мы жили богато.

— Торговал? — зацепился я за прошедшее время.

— Да, — её лицо помрачнело. — Когда началась очередная война с Османской империей (с Венецией), нас взяли на абордаж. Турки узнали, что мы везли товар, предназначенный для врагов султана. Моего отца… его казнили прямо на палубе.

Она замолчала, глядя в миску, и я понял, что воспоминания всё ещё свежи.

— Остались ли у тебя ещё родственники? — спросил я, обмакивая ломоть хлеба в молоко. — И вообще, почему ты, благородная девица, оказалась на торговом корабле? Разве это место для дочери дона?

Инес горько усмехнулась.

— Меня везли к моему жениху, на Мальту. Это был выгодный союз для нашей семьи. Но не довезли, как видишь.

— А в Кастилии?

— В Кастилии остались родственники, — ответила она. — Скорее всего, мой брат занял место отца. Но… учитывая, что корабль был захвачен вместе с товаром, а отец казнён, дела у него сейчас должны быть не очень. Долги, обязательства…

— Ясно, — протянул я, откладывая хлеб. — То есть, ты хочешь сказать, что возвращаться тебе, по сути, некуда? Людей сопроводить тебя домой никто не пришлёт, и брат, скорее всего, уже списал тебя со счетов, как погибшую?

Инес вскинула голову.

— А ты уже хочешь избавиться от меня, Дмитрий? — она подалась вперёд через стол, и рубаха снова предательски сползла с плеча. — Разве я тебе не понравилась? Та ночь…

— Бубух! — звук упавшей деревянной тарелки прозвучал в тишине горницы. Я медленно повернул голову. Настасья, жена Доброслава, стояла у печи, глядя в пол. У её ног валялась миска. Разумеется, ни о какой ревности речи не шло — Настасья была старше меня лет на пятнадцать, добрая, хозяйственная баба. Дело было в другом.

Как я уже говорил, поведение Инес выходило за все мыслимые и немыслимые рамки приличий. Говорить о постели при слугах, да ещё так открыто… Для Настасьи это было сродни тому, как если бы испанка начала плясать голой на иконах.

Инес резко повернулась к женщине и прошипела что-то резкое, отрывистое на испанском.

— Что ты сказала? — тут же спросил я.

Инес пожала плечами, невинно глядя на меня:

— (Manaca), — повторила она, и тут же перевела: — Безрукая.

Я перевёл взгляд на Настасью. Та стояла, сжав губы в тонкую линию, и в её глазах я увидел настоящий гнев. Гнев русской женщины, которую оскорбила какая-то приблудная девка… пусть и красивая.

— Инес, — мой голос стал тихим. — Я тебе уже говорил, следи за тем, что говоришь. — Она фыркнула и отвернулась. Я сделал паузу, давая словам время дойти до её сознания. — Представь, что я сейчас выйду за дверь и оставлю тебя с Марфой и Настасьей один на один. Как думаешь, через сколько минут полетят с твоей головы твои красивые космы?

Инес замерла. Она медленно повернулась ко мне, в её глазах читалось недоумение.

— А разве она не твоя прислуга? — она искренне не понимала. — Ты хозяин. Они должны бояться тебя.

— Моя, — кивнул я. — Но даже я не позволяю себе оскорблять своих людей без причины. Они кормят меня, одевают, следят за моим домом. А ты для них никто. Пустое место.

В горнице повисла звенящая тишина. И вдруг Инес сделала то, чего я от неё совершенно не ожидал.

Она медленно встала из-за стола. Вся её спесь куда-то улетучилась, после чего она подошла к Настасье и низко поклонилась ей.

— Прошу меня простить, — произнесла она на ломаном русском.

Настасья опешила, отступив на шаг назад.

Инес выпрямилась, присела на корточки и начала быстро собирать рассыпанную кашу с пола, складывая её обратно в упавшую миску.

Я наблюдал за этим, чувствуя странную смесь удивления и… подозрения.

— «Обиженку что ли решила изобразить? — пронеслось в голове. — Или поняла, что перегнула палку, и теперь пытается вымолить прощение, чтобы не вылететь на улицу?»

Впрочем, разбираться в хитросплетениях женской логики прямо сейчас у меня не было ни времени, ни желания.

Поймав взгляд Марфы, я покачал головой, как бы давая понять, чтоб Инес не трогали, после чего молча вышел на крыльцо, вдохнул прохладный утренний воздух.

День обещал быть долгим. А что делать с этой испанской бомбой замедленного действия, я решил подумать позже.

Как я и думал, стоило мне только спуститься с крыльца и сделать пару шагов по двору, как я нос к носу столкнулся с делегацией от церкви. Варлаам стоял подбоченившись, сияя, как начищенный медный таз. А рядом с ним возвышался тот самый епископ Филарет, которого я видел вчера у ворот.

— Доброго утра, Дмитрий Григорьевич! — прогудел Варлаам, и в голосе его было столько елея, что хоть блины макай. — Как почивать изволили после трудов праведных?

Я вежливо поклонился.

— И тебе не хворать, отче. Спал, как убитый, пока дела не разбудили.

— Дела, дела… — закивал Варлаам, и тут же, не удержавшись, расплылся в улыбке, указывая на свой новый наперсный крест, который сверкал на солнце куда ярче прежнего. — А слышал ли ты новость благую? Можешь поздравить раба божьего Варлаама. За заслуги перед Господом нашим и усердие в деле строительства храма присвоен мне сан игумена!

Я удивлённо приподнял бровь. Игумен? Это было уже серьёзно.

— О, поздравляю! — искренне порадовался я, пожимая ему руку. Варлаам был, конечно, жук ещё тот, но жук полезный и, что важно, свой. — Это великая честь.

Богословом меня вряд ли можно назвать даже с большой натяжкой, но всё же я уже успел по верхам похватать иерархию церкви. И было для меня там много нового…

— Постойте, — я нахмурился, изображая задумчивость. — А разве после дьякона не идёт сан иеромонаха? Или я что-то путаю в церковной иерархии?

Варлаам переглянулся с Филаретом и важно кивнул:

— Истинно так, Дмитрий Григорьевич. Иеромонахом я стал в тот же день, как прибыл владыка Филарет. А вот ныне, благословением епископа, возведён в игумены.

Я ухмыльнулся, ничего не сказав.

Для меня было даже странным, что Варлаам до сих пор ходил в дьяконах и получил повышение только сейчас. Уверен, где-то в прошлом Варлаам перешёл дорогу власть имущим.

— Так понимаю, игуменом ты стал аккурат потому, что я вернулся из похода с победой? — я посмотрел ему прямо в глаза. — Ведь будь иначе… вернись мы битыми или с пустыми руками, не на что было бы колокол для новой церкви отливать. А без колокола и храм не храм, и игумен не игумен. Верно я мыслю?

Филарет, до этого молчавший и сверливший меня тяжёлым взглядом из-под густых бровей, нахмурился. Ему явно не понравилась моя прямота. Не привыкли церковные иерархи, чтобы миряне, пусть и дворяне, так открыто говорили о земной подоплёке духовных званий.

Зато Варлаам, напротив, расплылся в ещё более широкой улыбке. Он знал меня лучше и ценил именно за прагматизм.

— Ты всё правильно понял, Дмитрий, — не стал юлить он. — Твоя удача мне тоже удачей обернулась. Церковь радуется победам воинства православного, а уж коли эти победы подкреплены златом и серебром на благоустройство дома Божьего, то радость эта вдвойне велика.

— Я так понимаю, вы пришли не просто похвастаться, а поговорить о доле церкви? — перешёл я к делу.

Владыка Филарет шагнул вперёд, перехватывая инициативу разговора.

— Истинно так, сын мой. Но есть и ещё один вопрос, который тревожит нас.

— Какой же?

— Про чёрную деву, — Филарет сузил глаза. — Кто она? Откуда взялась сия… диковина? И что ты с ней делать собираешься? Народ смущается, глядя на неё. Нечисто это.

Я вздохнул про себя. Ну, конечно. Нува. Африканка в русской глубинке XV века, это… даже слов нет, чтобы дать оценку

— Её зовут Нува, — ответил я. — Она родом из далёкого южного царства, что зовётся Мали. Там солнце печёт так, что люди чернеют кожей, но кровь у них такая же красная, как и у нас. — Священники слушали внимательно. — Её племя проиграло местную войну, — продолжил я свою легенду, которая, впрочем, была близка к истине. — Её продали османам, так она попала в Кафу, на невольничий рынок. Там её и купил мурза Барай, как заморскую игрушку.

— Это тот самый Барай, чью крепость ты разграбил? — уточнил Варлаам.

— Да, он самый, — честно ответил я. — Нува была в его гареме. Мы освободили её вместе с другими.

— Она крещёная? — строго спросил владыка, теребя крест на груди.

Я пожал плечами.

— Не думаю, владыка. Барай был басурманином, ему вера Христова без надобности. Да и купил он её, полагаю, для других нужд, а не для душеспасительных бесед.

Оба священнослужителя поняли, о чём я говорю, и невольно скривились.

— Но, — я поднял палец, решив сыграть на опережение и показать себя ревностным христианином, — я думаю, что душа у неё живая. И если рассказать ей о православной вере, о любви Господней, она проникнется. Ведь сказано: «Нет ни эллина, ни иудея». Перед Богом все равны, будь ты белый или чёрный. Негоже оставлять душу во тьме язычества, когда она сама пришла к нам в руки.

Лицо Филарета немного разгладилось. Мои слова, подкреплённые цитатой из Писания, попали в цель. Миссионерство — это богоугодное дело, а крестить «арапа» — это вообще подвиг.

— Добро мыслишь, отрок, — кивнул епископ. — Если сможешь привести её к свету Истины, велика будет твоя награда на небесах. Варлаам поможет тебе в этом.

— Непременно, владыка, — поддакнул игумен.

Мы ещё несколько минут пообщались о делах насущных. Я подтвердил, что сдержу своё слово насчёт десятины и колокола, и заверил их, что всё будет по чести.

— Когда солнце будет в зените, — сказал я, глядя на поднимающееся светило, — мы начнём делёжку на площади перед старой крепостью. Приходите. Там и отмерим долю Божью.

— Придём, Дмитрий Григорьевич, — важно кивнул Филарет. — Благослови тебя Господь на дела справедливые.

Они развернулись и пошли по своим делам.

— Ну что ж, — пробормотал я себе под нос, — с церковью разобрались. Теперь самое сложное. Своих не обидеть.

Вскоре собралась моя дружина, новики, холопы, и даже те, кто оставался охранять Курмыш. Люди стояли полукругом, переминаясь с ноги на ногу, косясь на разложенные кучи добра. Глаза блестели. Еще бы — такой добычи эти края не видели давно.

Я поднялся на небольшое возвышение. Рядом со мной стояли Григорий и Богдан.

— Слушайте меня, воины! — мой голос разнесся над площадью, перекрывая шепот и гул. — Сегодня мы делим то, что взяли своей кровью и потом. Но, прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы каждый из вас уяснил одно правило. — Я сделал паузу, обводя взглядом ряды. — Крепость, это не только стены… это оружие, которое эти стены защищает. Поэтому… — Я указал рукой на отдельно сложенную груду, накрытую рогожей. Ратмир по моему знаку сдернул ткань. — Тюфяки, порох, запасные болты, наконечники, древки, — перечислял я, — а также лучшие трофейные сабли, кольчуги, шлемы, копья, луки и стрелы — всё это не идет в дележ.

По рядам прошел недовольный ропот. Кто-то сплюнул, кто-то нахмурился. Я ожидал этого.

— Тихо! — рявкнул Григорий, и ропот мгновенно стих.

— Это — оружейница Курмыша, — продолжил я жестко. — То, чем мы будем встречать врага, если он придет завтра. Это то, что спасет ваши жизни и жизни ваших семей. Никто не унесет казенное имущество домой, чтобы оно ржавело в сундуке. Оно будет храниться в оружейной, смазанное и готовое к бою.

Я увидел, как лица старых воинов, тех, кто поумнее, начали разглаживаться.

— Но! — я поднял палец. — Тем не менее у меня есть совесть, и каждый из вас, за счет своей доли, может обновить свое снаряжение. Если у тебя кольчуга рваная, а в этой куче лежит добрая, панцырь или бехтерец татарский, бери. Но свою старую сдашь в казну. Мы оценим разницу и вычтем из твоей доли по справедливости. То же касается шлемов, сабель и боевых коней. Хочешь коня лучше? Бери трофейного, своего сдавай в табун крепости.

Теперь ропот сменился одобрительным гулом. Это было честно.

— Ну а теперь… — я кивнул Богдану. — Начинаем.

Сутра и до обеда я, Богдан, Григорий, Семен, Ратмир… в общем все те, кто вчера сидел со мной в бане, помогали мне распределить добычу на равные части.

Это была тяжелая работа, но она того стоила. На площади уже не было моей доли, я её уже отделил. Не было доли церкви, Варлаам и Филарет, когда их доля была готова, не высказали слов против. Также тут не было доли Великого князя. В общем… здесь было только то, что причиталось простым воинам.

Григорий повернулся спиной к кучам, скрестив руки на груди. Старый, проверенный веками способ, исключающий любые обиды. Слепой жребий.

Богдан подошел к первой куче — там лежали отрезы ткани, какая-то утварь, немного серебряной посуды и инструменты.

— Кому? — громко спросил десятник, указывая на добро.

— Архипу! — не оборачиваясь гаркнул Григорий.

Статный воин из десятка Семёна, Архип, вышел из строя, и сгреб свое добро.

— Кому? — Богдан перешел к следующей куче.

— Игнату!

— Кому?

— Степану!

Процесс пошел. Люди подходили, забирали причитающееся, оттаскивали в сторону, тут же начиная рассматривать, меняться, прикидывать.

Но я вмешался в ход жребия, когда дело дошло до особых наград.

— Стоп! — скомандовал я.

Григорий обернулся.

— Теперь по заслугам, — объявил я. — Есть те, кто в этом походе показал себя лучше других. Кто лез первым, кто прикрывал, кто думал головой.

Я вызвал Григория.

— Сотник! — я протянул ему тяжелый кошель с монетами и отличный трофейный шлем с бармицей. И плевать, что он мой отец. Григорий реально заслужил награду больше других.

Следом был Семён.

— За то, что твои стрелки били без промаха, — ему тоже достался кошель с серебром и новый лук, который ранее принадлежал мурзе Бараю.

Семён принял дар с достоинством, кивнув мне.

Потом пошли десятники. Богдан получил свою долю сверх общего жребия. Затем я начал вызывать простых воинов. Тех, кого я приметил в бою у балки и при штурме ворот.

— Ратмир! — позвал я своего теперь уже вольного заместителя. — За то, что сыграл роль мурзы лучше самого мурзы.

Ратмир вышел, смущенно улыбаясь, под одобрительные хлопки товарищей.

Вскоре очередь дошла до Прошки. Того самого, что уснул на посту у моей палатки.

— Прохор! — позвал я. По началу Григорий хотел его лишить добычи, но я решил, что это уже чересчур. Но промариновать его всё же решили, поэтому назвали его имя, самым последним из тех, кто принимал участие в походе… не считая новиков.

Он вышел, волоча ноги, а в толпе повисла тишина. Многие слышали угрозу Григория, когда охаживал Прохора кнутом.

— Ты совершил ошибку, — глядя ему в глаза сказал я громко. — Ошибку, которая могла стоить нам всем жизни. Но ты прошел поход до конца. И ты проливал кровь врагов вместе с нами.

Я кивнул Богдану и тот вынес примерно две трети от положенной ему доли.

— Получи свое, — сказал я. — Тут меньше и ты, я думаю, понимаешь почему. — Он кивнул. — Пусть это будет уроком тебе и всем остальным. Сон на посту стоит дорого. И скажи спасибо, что берем деньгами, а не головой.

Прошка схватил остатки своей доли, кланяясь чуть ли не в пояс:

— Спасибо, господин! Спасибо, Дмитрий Григорьевич! Век помнить буду!

Как я узнал позже, этот шаг был правильным. Воины видели: я справедлив. И я наказываю, но не уничтожаю своих.

Затем настал черед тех, кто оставался в Курмыше. Охрана крепости, дело неблагодарное. Славы нет, добычи нет, одна скука и комары. Но без надежного тыла нет победы.

— Те, кто берег наш дом, пока мы были в отлучке! — крикнул я.

Им выделили малые доли. Не такие жирные, как участникам похода, но достаточные, чтобы люди не чувствовали себя обделенными. Кусок ткани жене на сарафан, топор, немного серебра.

И, наконец, новики. Молодые парни, вчерашние крестьяне и сироты, которых я взял с собой скорее для обкатки.

Они стояли в конце строя, жадно глядя на горы добра, тающие на глазах.

— Новики! — скомандовал я. — Шаг вперед!

Парни вышли, нестройно равняясь.

— Добычу делят опытные воины. Вам пока рано набивать сундуки серебром и золотом. Но воин начинается с оружия и коня.

Я махнул рукой в сторону коновязи и оружейной пирамиды.

— Каждому из вас — боевой конь из трофейных! Каждому — сабля и кольчуга! Не новые, но надежные. Владейте, учитесь, и в следующем походе добудете себе золото сами!

Глаза пацанов загорелись таким восторгом.

— Ура Дмитрию Григорьевичу! — завопил кто-то из молодых.

Дележ подходил к концу. Оставались только самые спорные вещи: россыпь мелких драгоценных камней, женские украшения, перстни, которые трудно было оценить на глаз и поделить поровну.

Поделить это честно было невозможно. На всех рубинов не напасёшься… Поэтому я собрал всё в кожаный мешок.

— В ближайшие дни я поеду в Нижний Новгород. Там я продам камни и украшения, после чего вырученные деньги разделю между всеми поровну, до последней деньги. Слово Строганова.

Никто не возразил, что говорило, что мой авторитет даже среди новеньких дружинников высок.

— А когда праздновать будем? — раздался голос какого-то дружинника.

— «Так и алкоголизмом заболеть можно», — подумал я. Но я сам вчера обещал, и это тоже был важный этап становления моего авторитета.

— Относите добро домой и возвращайтесь сюда, — радостным голосом объявил я. — Будем столы ставить, а я пока велю скотину колоть и бочонки с хмельным выносить!

Оставалось ещё решить, что делать с татарами. Вернее, как их распределить. Но тут, пока с каждым не поговоришь и не поймёшь его ценность, никак поровну не распределить их.

* * *

🔥🔥🔥 Забыли написать слова благодарности! СПАСИБО ВСЕМ! Рекорд прошлого раза побит!🔥🔥🔥

https://author.today/work/520410

Пир отгремел, хмель из голов выветрился, и Курмыш вернулся к своим будням. Но, прежде чем собирать обоз в Нижний Новгород, где планировал попробовать сбыть камни и закупить уйму всего необходимого, я решил проверить, как идут дела на моих объектах.

Ноги сами принесли меня к новой кузне. Она уже была окружена частоколом, и даже пару небольших полутораметровых башенок сложили, чтобы караульным было легче следить за периметром.

Когда я вошёл внутрь, Артём вытирал руки ветошью, но увидев меня шагнул мне навстречу.

— Ну, показывай, — без лишних предисловий сказал я.

Артём молча кивнул на верстак.

Там, тускло поблёскивая в свете, пробивающемся через открытые ставни, лежали они — шестерни.

Я подошёл ближе, провёл пальцем по зубьям. Конечно, это была не современная станочная обработка. Зубья были грубоваты, кое-где виднелись следы напильника, но металл был добрый, и на глаз геометрия выглядела на удивление точной, уж точно для пятнадцатого века.

— Оси тоже готовы, — сказал из-за угла Доброслав, указывая на массивные металлические стержни. — Закалили, как ты велел. Гнуться не должны, даже если черти на них плясать будут.

— Отлично, просто отлично, — выдохнул я. А сам уже начал думать над тем, что делать дальше.

— «Ремни, — сделал я себе зарубку в памяти. — Нужна толстая кожа, воловья. И сала нужно… много, смазывать всё это хозяйство, иначе сотрётся железо в пыль. Также надо строить колесо. А тут дерево нужно… — я посмотрел на кузнецов. Конечно, скажи я им его сделать, они бы сделали, но это будет совершено неправильное использование кадров. — Поэтому нужны плотники, чтобы подогнали всё тютелька в тютельку. Лопасти, обод, спицы… Ещё и сделали так, чтобы при запуске всё шло ровно. А не то… разлетится всё к чёртовой матери…»

Я задумчиво почесал подбородок.

— Ладно, — сказал я, хлопнув ладонью по верстаку. — Завтра приду заплачу тебе за работу, Артём. — Бросив быстрый взгляд на Доброслава, добавил: — И тебе немного серебра отсыплю за помощь.

Холоп улыбнулся, но как-то без радости. Только потом я сообразил, что он тоже вольную хотел получить. Но, увы, у меня были на его счёт другие планы.

Надо было решать вопрос с плотниками, и выйдя из кузни я направился к церкви.

Ещё на подходе к строительной площадке я впечатлился проделанной работой. Благодаря тому, что мы наладили бесперебойную поставку кирпича и качественного раствора, того самого, на котором я отрабатывал технологию для будущей домны, стены храма выросла уже метра на два. Леса поднимались всё выше, и работа кипела: стучали топоры, скрипели блоки, слышалась людская ругань.

Варлаам, теперь уже игумен, расхаживал между кучами строительного мусора. Заметив меня он перекрестился, но в глазах мелькнула настороженность. Чуял, старый лис, что я не просто так пришёл полюбоваться кладкой. Также я не мог не заметить, что Варлаам обзавёлся статусной вещицей, а именно жезлом. И по тому, как он с ним идёт, было видно, что ещё не привык к нему.

— Бог в помощь, отче, — с улыбкой поприветствовал я его.

— И тебе ангела-хранителя, Дмитрий Григорьевич, — ответил он, складывая руки на животе. — Что привело тебя к стенам дома Господня? Неужто решил ещё кирпича пожертвовать сверх обещанного?

Я усмехнулся. Варлаам ни капли не менялся.

— Кирпич идёт, как и договаривались, — сказал я, кивнув на телеги, с которых как раз разгружали новую партию. — Я по другому делу. Хочу попросить помощи у твоих мастеров. Плотников да каменщиков толковых. Может, смогут они в свободное время поработать и на меня? Заплачу щедро.

Варлаам аж поперхнулся от возмущения.

— Какое может быть свободное время, Дмитрий Григорьевич⁈ — воскликнул он, разводя руками. — Ты посмотри! Стены ещё не подведены, своды не начаты! Дом Божий ещё не построен, а ты хочешь работников сманить на мирские утехи? Грех это! Не дам людей, каждая рука на счету!

Я спокойно выдержал его напор.

— Вар-ла-ам, — произнёс я по слогам, глядя ему прямо в переносицу. — Скажи мне честно, ты всерьёз рассчитывал, что церковь, которую мы сейчас строим, будет закончена в этом году?

Игумен запнулся, мой вопрос поставил его в тупик.

— Нет, но… — начал он уже тише.

— Вот именно! Такие стройки обычно несколько лет длятся! И это всё благодаря тому, что я почти всех крестьян передал на стройку храма, вместо отработки барщины мне. И вот сейчас я пришёл к тебе за помощью, а ты… — сделал я паузу. — Давай честно, к наступлению холодов стены будут готовы и люди уже смогут заниматься внутренней отделкой.

— Но люди… — попытался он найти новый аргумент.

— Тебе нужен колокол? — я выложил свой главный козырь.

Варлаам прищурился.

— Да, но… — он снова попытался что-то сказать, но уже без прежнего запала.

— А как я, по-твоему, буду это делать? — продолжал я давить, не давая ему опомниться. — Думаешь, я смогу в простой кузне такую махину отлить? В ведре расплавить медь и в ямку вылить?

Я сделал шаг к нему, понизив голос.

— Мне помощь нужна, чтобы колесо водяное поставить. Механизм сложный. Без него печь нужного жара не даст, и металла столько не расплавить. Понимаешь? Нет колеса — нет колокола.

Варлаам молчал. Он переводил взгляд с меня на строящиеся стены, потом на телеги с моим кирпичом. Он был жадным, но не глупым. Он понимал, что я умею быть благодарным, и что моя благодарность — это не только слова, но и вполне осязаемые ресурсы, на которых и держалась вся эта стройка.

— На сколько они тебе нужны? — тяжело вздохнул он, поняв, что этот бой он проиграл.

— Больше всего времени у них уйдёт на изготовление дубовых досок и…

— Сколько? — перебил меня Варлаам.

— Думаю, за неделю управятся. — Я задумался. — По правде, лучше я сначала эти самые доски прикажу заготавливать… но прежде мне нужно договориться с главным мастером.

Варлаам ненадолго задумался.

— Ладно, — буркнул он и значительно поднял палец вверх: — Только дождись, когда владыка уедет. Он может не так понять, если увидит, что церковные мастера на твоём дворе колёса строят. А ни мне, ни тебе его недовольство ни к чему. Филарет строг, увидит в этом корысть мою или небрежение, ещё и сана лишит.

Это было разумно. Ссориться с епископом нам обоим сейчас было совсем не с руки.

— А когда он уезжает? — спросил я.

— Вроде завтра собирался, после утренней службы, — ответил Варлаам, и в голосе его прозвучало нескрываемое облегчение.

Решив вопрос с мастеровыми, я направился искать Григория. Дело с долей Великого князя отлагательств не терпело. Иван Васильевич, конечно, сидит в Москве далеко, но руки у него длинные. Тянуть с отправкой подарков, было бы политической близорукостью.

Григория я нашёл у коновязи. Он проверял копыта у наших заводных лошадей, что-то недовольно бурча под нос. Увидев меня, он выпрямился, отирая руки о штаны.

— Здравствуй, отец, — издалека начал я. — Не засиделся ли ты на месте?

Григорий нахмурился, почуяв неладное.

— Опять куда-то ехать? — проницательно спросил он.

— В Москву, — не стал я больше юлить. — Долю княжескую отвезти надо. Сам понимаешь, с гонцом такое не пошлёшь, да и с простым десятником тоже. Тут человек нужен авторитетный, весомый, а ты всё-таки дворянин Строганов.

Он тяжело вздохнул, глядя куда-то поверх моей головы.

— Безрадостная весть, Дмитрий, — признался он. — Не люблю я эти поклоны бить да в прихожих ждать. Но… ты прав. Кому другому доверить боязно.

— Вот и я о том же, — подтвердил я. — Соберёшь десяток надёжных парней, возьмёшь телегу покрепче. Заодно и Ратибору Годиновичу весточку передашь, и Шуйским.

— Если надо, значит, поеду, — коротко отрубил он, ставя точку в разговоре. — Завтра и начну сборы.

В этот момент дверь отцовского дома распахнулась, и на крыльцо вылетел маленький вихрь.

— Дима! — звонкий девчачий голос заставил нас обоих обернуться.

Моей сводной сестрёнке в этом году исполнилось восемь, но в куклы она играть категорически отказывалась. Эта маленькая амазонка в простом льняном сарафане, из-под которого виднелись штаны, неслась ко мне со всех ног. На поясе у неё болтался настоящий колчан со стрелами, а за спиной виднелся лук.

Она с разбегу врезалась в меня, обхватив руками за пояс. Я едва устоял, рассмеявшись, и погладил её по растрёпанным русым волосам.

— Привет, валькирия, — улыбнулся я. — Не тяжела ноша?

Как я уже рассказывал, Григорий поручил Семену учить Иву стрельбе из лука. Мой десятник хвалил её, и уж точно не для красного словца. Взрослый лук у неё пока не хватало сил натянуть, но с детским управлялась получше многих новиков.

Тем временем она задрала голову, глядя на меня огромными, сияющими глазами.

— Дима! А правда, что у тебя в тереме людоедка живёт?

Я поперхнулся воздухом. Григорий хмыкнул, пряча улыбку в усы.

— Кто? — переспросил я, хотя уже догадывался откуда ветер дует.

— Ну та… чёрная! — Ива понизила голос до шёпота, сделав страшные глаза. — Мальчишки говорят она людей ест! И что она заколдованная!

Я с небольшим раздражением вздохнул.

— Глупости это, Ива, — серьёзно сказал я, присев перед ней на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне. — Её зовут Нува. И она никакая не людоедка. Она такой же человек, как мы с тобой. И питается она тем же, что и мы, кашей, хлебом… пьёт молоко и воду…

— Правда? — недоверчиво протянула сестра.

— Честное слово Строганова, — я щёлкнул её по носу. — Не слушай болтунов.

Ива тут же потеряла интерес к гастрономическим пристрастиям африканки и переключилась на более важные для неё темы. Она гордо поправила лук за спиной.

— А я сегодня в мишень три раза попала! — похвасталась она.

— Слышал, слышал, — улыбнулся я. — Семён тебя хвалит.

В этот момент в дверях показалась Глафира. Она вытирала руки о передник, с теплотой глядя на эту сцену. Следом за ней выкатился Сева, а за ним, смешно переваливаясь с ноги на ногу, но уже вполне уверенно, топал на своих двоих мой младший брат Иван.

— Дима! — обрадовалась Глафира. — Как хорошо, что зашёл. А мы как раз за стол садиться думали. Заходи, покушаешь, чем Бог послал. Щи горячие, с мясом.

От запаха, донесшегося из открытой двери, у меня предательски заурчало в животе. Утро выдалось суматошным, и маковой росинки во рту не было.

— Не откажусь, — ответил я.

Мы поднялись на крыльцо. Сева, увидев меня, тут же подтянулся, стараясь выглядеть старше и серьёзнее. Он видел, как мы въезжали в город с добычей, видел трофейные сабли и коней, и его мальчишеское сердце жаждало славы.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он, стараясь басить. — А ты меня возьмёшь в следующий раз в поход? Я уже сильный! Я могу…

Он не успел договорить. Григорий, который шёл следом, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Ты сначала клинок хотя бы деревянный научись держать, — отрезал отец. — И не путать с какой стороны за него браться.

Сева насупился, покраснев до ушей.

— Я умею! — буркнул он.

— Умеешь? — Григорий прищурился. — А кто вчера на тренировке от замаха уворачивался, вместо того чтобы блок ставить? Кто строй ломал?

Я промолчал, но мысленно был полностью согласен с отцом. Я знал не только от Григория, но и от других дружинников, что занимались с детьми дружинников готовя новых воинов с малых лет, что Сева на занятиях, мягко говоря, валяет дурака. Ему хотелось сразу в бой, рубить врагов и получать награды, а вот монотонная работа… отработка ударов и скучная дисциплина наводили на него тоску.

Пару раз я порывался поговорить с ним, объяснить, что без пота крови не сберечь, но Григорий меня останавливал. «Не лезь, — говорил он мне тогда. — Если сам не поймёт, то и в дружине ему делать нечего. Пусть лучше землю пашет, целее будет».

И я уважал этот подход. В конце концов кумовство может погубить дружину быстрее, чем вражеские стрелы. Но с другой стороны мне было жалко Севу, ведь дружинники стояли в иерархии выше простых крестьян. Намного выше…

— Марш за стол, герой, — подтолкнул его Григорий. — Силы тебе понадобятся, завтра двойную норму на тренировке отрабатывать будешь.

Сева тяжело вздохнул, но спорить не посмел. Авторитет Григория в семье был непререкаем.

Обед прошёл в семейной обстановке. Глафира хлопотала, подкладывая мне лучшие куски; Иван, сидя на высоком стульчике, размазывал кашу по столу и что-то весело гулил; а Ива то и дело пыталась рассказать мне про свои приключения в лесу. Я слушал, кивал, ел вкуснейшие щи, и на душе становилось теплее.

Отобедав и поблагодарив родню за хлеб-соль, я поднялся, ведь дел было невпроворот.

— Спасибо, хозяюшка, — поклонился я Глафире. — Всё было очень вкусно.

— Заходи почаще, Дима, — попросила она. — А то совсем заработался.

Выйдя на улицу, я вдохнул полной грудью.

Утро в тереме Бледных началось не с петушиного крика, а с тихих шагов слуг, которые ходили по коридорам, стараясь не потревожить сон господ. Но я проснулся сам, задолго до того, как солнечные лучи коснулись ставен. Не привык я спать до обеда.

Потянувшись на широкой кровати, укрытой мягкой периной, я на мгновение забыл, где нахожусь. Как вдруг в дверь постучали.

— Войдите, — отозвался я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник молодой парень. Увидев, что я смотрю на него, низко поклонился.

— Доброго утра, Дмитрий Григорьевич. Князь Андрей Фёдорович велел кланяться и просил передать, что будет ждать тебя в светлице перед завтраком, ежели ты уже почивать не изволишь.

— Передай князю, что скоро буду, — ответил я.

Быстро умывшись водой из стоящего в углу кувшина и приведя себя в порядок, я накинул свой лучший кафтан. Всё-таки негоже перед князем в простой одежде щеголять, даже если вчера мы с ним в бане пиво пили и вениками хлестались.

Светлица была просторной и светлой, этого смогли добиться благодаря обтянутому слюдой окну.

Князь Андрей Фёдорович сидел во главе стола, просматривая какие-то грамоты.

— А, Дмитрий! — он отложил бумаги и жестом пригласил меня войти. — Проходи, садись. Как спалось?

— Благодарю, Андрей Фёдорович, — я поклонился и сел на лавку сбоку от него. — После походной палатки перины, чистое облако.

Князь рассмеялся, оглаживая бороду.

— Ну, то ли ещё будет. Ты парень молодой, тебе ещё на перинах лежать да лежать. — Он сделал паузу, став серьёзнее, и чуточку подался вперёд. — Но я тебя позвал не о снах толковать. Вчера ты дал понять, что хочешь распродаться. И я прекрасно понял, что тебе в этом деле нужна помощь. Я прав?

— Да, — не стал отрицать я.

— Молодец, что не стал отпираться. Молодости свойственно думать, что они сами могут и горы свернуть. Но… — усмехнулся он. — Порой нужно поумерить гордость и обратиться к старшим за советом. Вдруг мы эти самые горы уже пробовали нагнуть. В общем… Есть у меня на примете пара людей надёжных. И среди бояр знакомых, кто дочерям приданое собирает, и купцы гильдейские, что с востоком торгуют. Они за хороший камень цену дадут справедливую, не обидят.

Я посмотрел на него с благодарностью.

— Был бы премного обязан, Андрей Фёдорович. Самому мне в этих торговых хитросплетениях долго разбираться придётся.

— Вот и славно, — князь хлопнул ладонью по столу. — Тогда вели своим людям тащить сюда добро. Поглядим, оценим, да и пошлём гонцов к нужным людям.

Я тут же отправил слугу на двор, где ждали мои люди.

Не прошло и получаса, как в дверях появились Ратмир и Семён. Они внесли два небольших, но увесистых кованых сундучка и аккуратно поставили их на стол перед князем.

— Вот, Дмитрий Григорьевич, как велели, — отрапортовал Ратмир.

— Открывайте, — сказал я.

Откинутые крышки явили содержимое. В утреннем свете золото и серебро заиграло тёплыми бликами. Тут были и массивные перстни, снятые с пальцев татарского мурзы, и тонкие женские серьги, и тяжёлые ожерелья, и просто россыпь неоправленных камней — рубины, изумруды, бирюза в бархатных мешочках.

Князь Андрей присвистнул, запустив руку в один из сундучков и перебирая золотые цепи.

— Да уж… Недурно, Дмитрий, весьма недурно. Видно, что не крестьян грабили, а знатных людей щипали.

— Барай был не из последних, — заметил я. — Родня хана, как-никак.

В этот момент дверь снова отворилась, но на этот раз без стука.

— Ого! — воскликнул Ярослав, увидев разложенные богатства.

Он подошёл к столу, взял в руки крупный рубин и посмотрел его на свет.

— Ну что, отец? — Ярослав повернулся к князю. — Поможем Дмитрию пристроить это богатство? А то ведь грех такую красоту в сундуках держать.

Князь Бледный усмехнулся, глядя на сына, потом перевёл взгляд на меня.

— Поможем, отчего ж не помочь. Дело благое. Только вот… — он сделал паузу, словно взвешивая слова. — Ты, Дмитрий, про нас не забывай, когда в следующий раз в поход пойдёшь. А то мы тут сидим, скучаем, а ты там сливки снимаешь.

Я посмотрел на него и понял — шутит. Но в каждой шутке, как известно… Род Бледных был богат, но не чета тем же Шуйским. Лишняя копейка, а тем более лишний алмаз, никому карман не тянет.

— Андрей Фёдорович… — начал было я, подбирая слова, чтобы вежливо поддержать шутку. Но договорить не успел.

Дверь отворилась в третий раз, и в комнату, шелестя дорогими тканями, вошли две женщины.

Первой шла супруга Андрея Фёдоровича, княгиня Ольга. И теперь стало понятно в кого Алена была такой красивой. Только морщинки у глаз выдавали возраст да и взгляд был чуть строже.

Следом за ней, скромно опустив ресницы, шла сама Алёна.

Мы с Ярославом тут же вскочили с лавок.

— Доброго утра, княгиня, — я поклонился низко, как подобает. — Княжна Алёна.

Вечер наступил быстрее, чем я ожидал. Слуги в тереме князя Бледного забегали быстрее, зажигая свечи в кованых шандалах и расставляя длинные скамьи в гриднице.

Я надел свой лучший кафтан: тёмно-синий, с серебряной вышивкой, тот самый, что когда-то мне подарил Шуйский.

— Ну, Дмитрий Григорьевич, — подмигнул мне Ярослав, встретивший меня у входа в залу. — Готовься. Сейчас начнётся самое интересное. Это тебе не татар по лесам гонять, тут звери похитрее будут.

Гости начали собираться. Это были не те люди, которых встретишь на городском рынке, торгующихся за мешок репы. Здесь были купцы гильдейские, в дорогих шубах, несмотря на тёплый вечер, с золотыми цепями на шеях, толщиной в палец. Были и бояре — степенные, важные, с окладистыми бородами, в высоких шапках.

Андрей Фёдорович встречал каждого лично, с каждым перекидывался парой фраз, ловко направляя поток гостей к столам, где уже стояли кувшины с медами и винами. Но еды пока было немного, лёгкие закуски, чтобы разжечь аппетит, но не насытить. Ведь главное блюдо сегодня было другим.

В центре залы, на специальном возвышении, покрытом красным бархатом, стояли мои сундуки. Рядом с ними, с видом учёного мужа, расположился оценщик. Честно, я даже не подумал, что такой понадобится, но видимо князь Бледный лучше знал, как проводятся такие мероприятия.

Когда все расселись и гул голосов немного стих, князь Бледный поднялся со своего места.

— Дорогие гости! — его голос, легко перекрыл шум. — Рад видеть вас в моём доме. Сегодня у нас необычный вечер. Мой друг и соратник, Дмитрий Григорьевич Строганов, вернулся из славного похода на казанские земли. И вернулся не с пустыми руками.

Все взгляды скрестились на мне. Я встал, сдержанно, но уважительно поклонился.

— То, что вы увидите сегодня, — продолжал князь, — это трофеи. Честные, взятые в бою. И Дмитрий Григорьевич, по доброте душевной, решил дать вам, лучшим людям Нижнего Новгорода, право первыми выбрать то, что украсит ваших жён и дочерей, или пополнит вашу казну.

Он сделал знак оценщику, и тот открыл первый сундук.

И начался торг.

Это было не похоже на базарную ругань. Здесь всё происходило чинно и благородно.

Оценщик, которого звали Исаак, доставал вещь, называл, клал её на весы, после чего громко говорил вес и примерную стоимость.

— Перстень золотой, работа восточная, рубин — слеза младенца, весу три золотника, — скрипучим голосом объявлял он. — Начальная цена — пять рублей.

— Шесть! — тут же отозвался толстый купец с рыжей бородой.

— Семь! — перебил его боярин, сидевший напротив.

— Восемь!

Я стоял в стороне, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя внутри всё ликовало. Цены росли. Азарт, подогретый вином, делал своё дело. Люди, привыкшие считать каждую копейку в обычной жизни, здесь, на глазах у равных, не хотели уступать. Это был вопрос престижа. Купить дешевле — хорошо, но перебить цену соседа и забрать вещь у него из-под носа — бесценно.

Ярослав, стоявший рядом, толкал меня локтем в бок.

— Смотри, как купец Спиридон на то ожерелье смотрит. Сейчас последние штаны отдаст, лишь бы жену умаслить…

Торг шёл несколько часов. Сундуки пустели, а кошель, который вёл писарь князя, наполнялся записями о долгах и векселями, а стоящий рядом ларец — звонкой монетой.

Когда последний лот — изящный кинжал в ножнах, усыпанных бирюзой, — ушёл за баснословные пятнадцать рублей, я едва удержался, чтобы не выдохнуть с облегчением.

Итог превзошел все мои ожидания.

Три тысячи рублей серебром.

Сумма для пятнадцатого века колоссальная. На эти деньги можно было снарядить небольшую армию, построить каменный храм или купить несколько деревень с потрохами.

Однако вечер ещё не закончился. Едва торг подошел к концу, как я, не откладывая дела в долгий ящик, принялся за вторую часть своего плана. Деньги должны работать, а не лежать мёртвым грузом в сундуке.

Разумеется, я помнил, что часть денег пойдёт моим дружинникам, часть на оборону крепости, но остальное-то всё моё. И сейчас я собирался свои деньги потратить с выгодой.

Ярослав, видя мой энтузиазм, вызвался помочь.

— Ты, Дима, сейчас как купец первой гильдии, — смеялся он, когда мы просматривали списки гостей. — Все хотят с тобой дружить. Вон тот, Спиридон, он зерном торгует. А вон тот боярин, что серьги купил, у него табуны знатные.

Мы работали быстро. Пока купцы не разъехались по домам или постоялым дворам, я подходил к ним, уже не как продавец, а как покупатель.

— Почтенный Спиридон, — обратился я к рыжебородому купцу, который бережно прятал ожерелье за пазуху. — Слышал я, у тебя зерно отборное. Мне для Курмыша надобно, и соль.

Купец, ещё размякший от удачной покупки, расплылся в улыбке.

— Для тебя, Дмитрий Григорьевич, лучший товар! И цену дам хорошую, поверь, не обижу.

В тот же вечер я договорился о закупке нескольких десятков голов рогатого скота, нужно было пополнять стадо в Курмыше, чтобы мясо и молоко были свои, а не привозные. Договорился о поставках железа — кричного, полосового, любого, что есть. Моя будущая промышленность требовала сырья. По крайней мере пока своё не налажу. Соль, зерно… — я скупал всё, что было необходимо для жизни растущего поселения.

Но больше всего я слушал. Я узнавал, кому что нужно. Кто ищет пушнину, кто готов платить за воск, кто интересуется льном. Я искал рынки сбыта.

— А оружие? — спросил один из купцов, понизив голос. — Слышал я, ваши арбалеты татар насквозь шьют. Не продаёте?

Я покачал головой.

— Пока нет. Здесь тебе лучше вопрос решать через Шуйских. У меня с ним уговор. — Я сделал паузу. — Но в будущем… кто знает.

Услышав, что я веду дела с Шуйскими, заметил, как люди с ещё большим уважением смотрят в мою сторону.

Когда всё утихло и терем погрузился в сонную тишину, ко мне подошёл слуга князя.

— Андрей Фёдорович просит тебя к себе, Дмитрий Григорьевич. В малую светлицу.

Я кивнул и направился за слугой.

Князь сидел у окна, глядя в темноту двора. Свеча на столе горела ровно, освещая его лицо, и это лицо мне не понравилось. Куда делась та радость, тот азарт, с которым он вёл торг? Андрей Фёдорович выглядел уставшим и озабоченным.

— Присаживайся, Дмитрий, — кивнул он на лавку напротив, не оборачиваясь. — Поговорить нам надо.

— Я весь внимание, Андрей Фёдорович.

Князь помолчал, барабаня пальцами по столешнице, потом резко повернулся ко мне.

— Скажи, — глядя мне прямо в глаза спросил он. — Какие у тебя планы на жизнь?

Вопрос мне показался странным и, мягко говоря, неожиданным. К чему это сейчас? Но скрывать мне было нечего. Я знал, чего хочу.

— Планы у меня, наверное, простые, княже, — ответил я спокойно. — Буду развивать свою вотчину. Курмыш стоит на границе, место опасное. Там хочу наладить выделку дорогостоящих предметов. Арбалеты ты видел, но это только начало. Есть мысли по механике, по обработке металла. Вскоре собираюсь учиться отливать колокола, дело прибыльное и богоугодное.

Про оружие, про порох и тюфяки я, разумеется, промолчал. Не время ещё.

— Ясно, — кивнул князь. Он снова отвернулся к окну, словно ища там ответы на свои вопросы. — Колокола, это хорошо.

Повисла пауза.

Наконец Андрей Фёдорович вздохнул, после чего произнёс.

— Василий Фёдорович Шуйский мне пишет.

Я насторожился.

— И что же пишет воевода? — осторожно спросил я, поняв, что именно этого вопроса от меня ждут.

— Предлагает мне дочь отдать за тебя.

Меня надо было видеть в этот момент. Честно, я ожидал всё, что угодно, но не этого.

— «Алёну? За меня? СТОП! Почему… Шуйский предлагает? Не сам князь Бледный, а Шуйский?»

Князь не торопился продолжать разговор, давая мне осознать услышанное.

— Прошу меня простить, Андрей Фёдорович, — подбирая слова начал я говорить. — Но я же…

— … ниже по происхождению? — горько усмехнувшись перебил он меня.

— Да, — твердо ответил я. — Я худородный дворянин, получивший титул без году неделя. А вы — Рюриковичи. Ваш род древнее Москвы. Это… брак с принижением.

— Я рад, что ты это понимаешь, Дмитрий, — кивнул он. В его голосе не было высокомерия, скорее усталость. — Другой бы на твоём месте от радости в пляс пустился, а ты думаешь…

Он встал и прошёлся по комнате.

— Только вот в чём загвоздка, Дима. Я должен Шуйскому. И сильно должен. Не деньгами… тут бы я расплатился. Я жизнью ему обязан, и честью рода. Когда на меня наветы были, когда враги хотели земли мои к рукам прибрать, Василий Фёдорович встал за меня горой.

Князь остановился напротив меня, опираясь руками о стол.

— Так что у меня нет шанса отказаться. Его «предложение», это приказ. И ты, я вижу, не глупый парень, и должен понимать, что союз со мной, а значит с Шуйским, это для тебя подарок судьбы. Такой шанс выпадает раз в жизни, и то не каждому. Ты в одночасье станешь роднёй одного из самых влиятельных людей на Руси.

Я кивнул. Это я понимал прекрасно. Брак с Алёной — это защита… это связи, это легитимность моего статуса, которую никто уже не посмеет оспорить. Но… меня смущала эта настойчивость Шуйского. Зачем ему это?

— Зачем ты мне всё это говоришь, Андрей Фёдорович? — спросил я прямо. — Ты мог бы просто объявить мне волю Шуйского, и я бы принял её с благодарностью. Зачем объяснять про долги?

Князь посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что я не хочу, чтобы ты был слепой пешкой, Дмитрий. Ты пошёл в поход, и заручился поддержкой Церкви… это сильный ход. Ты теперь, можно сказать, богат. И это тоже сила. Но существуют полюса силы, которые так или иначе влияют на политику Великого княжества Московского. И ты сейчас входишь в их зону влияния. — Он внимательно посмотрел на меня. — Если ты согласишься на брак с Алёной, то ты… уж извини за фигуру речи, женишься на нас всех. Ты войдёшь в нашу «партию». И должен будешь всегда вставать на нашу сторону. В любых спорах, в любых интригах, в любых войнах — явных или тайных… Как и мы на твою.

Я молчал, переваривая услышанное. Мне предлагали политическую сделку, скреплённую браком.

И мне вспомнились слова Ратибора Годиновича, когда мы сошлись во мнении, что Шуйский, как паук, оплетает всё и вся своими сетями.

Возможно, он видел мой потенциал, видел мои успехи, и решил, что такой актив лучше держать на коротком поводке родства, чем позволить ему гулять самому по себе или, не дай Бог, уйти к конкурентам.

Вот только был момент, который я осознал только сейчас. У ШУЙСКОГО НЕ БЫЛО КОНКУРЕНТОВ! По сути, он второй человек на Руси, уступая первенство только Великому князю…

— «СТОП! А в этом есть логика, — подумал я. — Маловероятно, что Шуйский готовит переворот, но вот запустить в свою паутину, как можно больше людей…»

Я посмотрел на князя… И мне понравилось, что он был честен со мной. Он предупреждал меня: вход — рубль, выход — два. Став частью клана, я потеряю часть своей свободы, но обрету мощную защиту.

— Я понимаю, — наконец произнёс я. — И я…

— Не спеши, — остановил меня князь. — Не отвечай сейчас. Переспи с этой мыслью. Утром дашь ответ. Но помни: от таких предложений не отказываются без последствий. И для тебя, и… для меня.

Я встал и поклонился.

— Благодарю за честность, князь. Спокойной ночи.

— Ступай, Дима.

Выйдя из светлицы, я прошёл по тёмному коридору в свою комнату. Спать не хотелось. В голове крутился вихрь мыслей. Алёна… красивая, умная, вроде бы добрая. Жениться на ней не самая плохая участь, даже если забыть про политику. Но политика…

— «Как интересно выразился Андрей Федорович. „Жениться на них всех“. На Шуйских, на Бледных, на их интригах и врагах. Готов ли я к этому?» — задумался я.

Но вскоре я пришёл к выводу, что почему бы и нет. Разве я не собирался прожить эту жизнь, прокладывая путь только вперёд. Чтобы в старости… если до неё доживу, я ни о чём не жалел. К тому же семнадцать лет, по местным меркам, вполне нормальный срок обзаводиться семьёй. Да и невесту мне не бесприданницу предлагают, а княжну… родню Рюриковичей!

— «Значит, свадьбе быть, — глядя на звёзды решил я. — И посмотрим, куда заведёт меня этот путь».

Папская область,

город Рим,

Ватиканский дворец (Апостольский)