Открываю дверь бани, и горячий пар обжигает лицо. На мгновение всё расплывается в белой пелене, но потом... Потом я вижу их.

Слишком четко. До боли в глазах четко.

Мой муж. Мой Рома. Человек, которого я знаю двадцать лет. Отец моих детей. В одних трусах, его кожа блестит от пота… А перед ним — какая-то девица.

Крашеная блондинка с пухлыми, явно накачанными губами и неестественно большой грудью. Она стоит, бесстыдно выгнув спину и оттопырив зад, томно постанывает, пока мой муж... мой муж...

Они уже вовсю отмечают Новый год! В нашем сокровенном месте, где пятнадцать лет назад началась наша история.

На полу валяется недопитая бутылка шампанского. Россыпь фруктов на деревянной лавке. Разбросанная одежда — кружевное бельё, его рубашка…

Рома замирает, увидев меня. Его лицо бледнеет, рот открывается, но слов не находится.

— Свет... — наконец выдавливает он. — Ты что здесь делаешь, на даче? Ты же сюда раз в три года приезжаешь!

— Ромчик, потри мне спинку хорошенько, — мурлычет девка, и её голос отдается в моих ушах как удар колокола. — Мне так хорошо с тобой…

Мир останавливается. Все звуки исчезают, остается только стук моего сердца и этот мерзкий, приторно-сладкий голос.

Механически отмечаю детали — капли пота на его груди, засос на шее, скомканные простыни на лавке. А на шее этой... этой твари поблескивает то самое колье. Которое я нашла в шкафу и думала — он готовит мне сюрприз.

— Ой, а это… твоя жена? Надо же, какая встреча! — совершенно не наигранным тоном продолжает вещать блондинка, даже не думая прикрыться. — Да пофиг, давай не будем обращать на неё внимания — продолжай! Постоит, посмотрит и уйдет. Ну и хорошо, что так вышло, зато теперь врать не придётся.

— Милана, помолчи пока.

— А что? Ты же сам сказал, что тебя достала эта ледяная сука и ты только с ней из-за детей!

Боль скручивает внутренности раскаленной проволокой. В глазах щиплет, но я не позволю себе заплакать. Не доставлю им такого удовольствия.

Особенно этой шлюшке, которая даже не пытается прикрыться, а только усмехается, выставляя напоказ свои силиконовые прелести.

— Отлично отдыхаешь? — мой голос звучит как чужой.

— Да. Давно так не расслаблялся... — муж запинается, понимая, что сказал.

Взгляд падает на ведро с ледяной водой у входа в баню. Хватаю его, и… выплескиваю содержимое гнусному предателю в лицо.

— Новогодние праздники отменяются, милый! — с грохотом следом швыряю в него и ведро тоже. — Отпразднуем развод.

Здесь всё началось — здесь и закончится.

Один день назад

— А Дед Мороз придет? Подарки принесет? — Артёмка смотрит на меня с такой надеждой, что внутри всё сжимается. — Там же лес рядом! Он, наверное, в лесу живет!

— Может и придет! — стараюсь улыбаться, хотя в груди разливается тяжесть.

Еще вчера я представляла, как Рома наденет костюм Деда Мороза — я специально выбирала самый большой размер, под его широкие плечи и крепкое телосложение. Он обещал, что этот Новый Год будет особенным, самым запоминающимся. А он обещал, что будет радовать и удивлять детей.

"Ты даже не представляешь, какой сюрприз я тебе готовлю," — шептал он мне на ухо.

В итоге да... Такой запоминающийся, что встретим его, скорее всего, одни.

— А ты уже написал письмо? Что ты хочешь, чтобы Дедушка Мороз тебе подарил?

Сын задумывается, потом бежит к письменному столу. Его маленькие ножки едва достают до пола, когда он усаживается на стул. К нему тут же подходит Алина — моя маленькая помощница.

— Давай ты диктуй, а я буду писать, — предлагает она, устраиваясь рядом с братом.

Артемка сидит, болтая ножками, его лоб наморщен от усердия. А я смотрю на своих детей и чувствую, как сердце разрывается от нежности и боли одновременно.

— А я хочу себе телефон! — глаза Алины загораются, она быстро строчит на листе бумаги. — А ты, мамочка, что ты хочешь?

Облокачиваюсь о стол, думая о Роме. Честно? Я хочу вернуть нашу прежнюю близость. Хочу понять, когда и почему между нами появилась эта невидимая стена. Когда наши отношения стали такими... холодными? Будто промерзшее стекло — вроде и видишь силуэт любимого человека, но не можешь дотянуться, почувствовать его тепло.

— А давайте мы все напишем наши желания, — предлагаю я, — сделаем самолетик и выпустим его в окно?

— Ух ты, давай! — Алина тут же оживилась.

Дети пишут свои желания, а я внимательно за ними наблюдаю. Артемка все еще молчит, рассеянно поглаживая Персика, который разлегся у его ног. Наш золотистый друг прикрыл глаза и довольно посапывает — он всегда был особенно привязан к сыну. Может потому, что именно Артем первым начал просить собаку, а уже потом подключилась Алина? И даже кличку придумал он сам.

— Ну, Артем, так что ты хочешь попросить у Дедушки Мороза?

Малыш надувает щечки, потом вдруг вскакивает, подбегает ко мне и, обнимая, шепчет на ухо:

— Хочу, чтобы папа больше времени проводил с нами...

Дрожь пробегает по всему телу, и я крепче прижимаю к себе сына, пытаясь скрыть выступившие слезы.

— Хорошо... Я напишу это на листочке… А почему не планшет, не телефон?

Сын пожимает плечами, и в его детских глазах вдруг мелькает что-то такое взрослое, мудрое, что у меня сжимается сердце.

— Можно же всего одно желание загадать? Потому что всё остальное можно купить. Я вырасту, буду так много зарабатывать, чтобы мама с папой не работали, тогда у них будет больше свободного времени, чтобы проводить его с нами...

Записываю его слова. Мой маленький мудрец. Когда он успел стать таким проницательным?

Мы складываем самолетик — три пары рук, три желания, три надежды.

— Ну, идём на балкон?

Втроем выходим на лоджию. Открываю окно, и в лицо бьет свежий морозный воздух. Снег продолжает сыпать, укрывая двор белым одеялом. В свете фонарей это выглядит волшебно.

— Кто хочет запустить?

— Можно я?! — Артемка подпрыгивает от нетерпения.

Он берет самолетик благоговейно, зажмуривается на секунду, словно собираясь с духом, и выпускает его в снежную круговерть.

— Пусть наш самолетик долетит до Деда Мороза!

Мы стоим, обнявшись, и смотрим, как бумажная птица наших желаний кружится в воздухе, поднимается всё выше и выше, пока не исчезает за пушистыми шапками деревьев.

А я думаю о том, что самое главное желание сегодня загадал мой пятилетний сын.

И оно обязательно должно сбыться.

Должно…

На следующее утро я складываю последние пакеты с продуктами. Снегопад почти закончился, но небо низкое, свинцовое — кажется, вот-вот снова начнется метель. Дети нетерпеливо переминаются рядом, Артем то и дело подбегает к дороге — высматривает машину Иры.

Персик носится вокруг нас, оставляя на свежем снегу глубокие следы. Его золотистая шерсть припорошена снежинками, а в карих глазах пляшут веселые искорки — он обожает поездки и уже чувствует предстоящее приключение.

Наконец у поворота показывается красный Лексус. Ира сигналит нам и машет рукой из окна. Она паркуется рядом, и я невольно залюбовалась подругой — безупречная, стильная. Белая шубка с пушистым мехом, изящная меховая шапка, идеальный макияж. Рядом с ней именно сейчас я чувствую себя какой-то помятой, не выспавшейся — всю ночь ворочалась, прокручивая в голове странный разговор с Ромой.

— Приветики! — Ира выпархивает из машины, цокая белыми сапожками по обледенелому асфальту. — Ну как вы?

— Все хорошо, — улыбаюсь я, помогая детям забраться на заднее сиденье.

Персик запрыгивает следом, устраивается между ними. Алина сразу достает планшет, а Артемка прилипает к окну — он обожает рассматривать проносящиеся мимо дома и деревья.

— Значит, Рома там в сугробах застрял? — Ира выруливает со двора, бросая на меня быстрый взгляд.

Я вздыхаю, разглаживая несуществующую складку на утеплённых джинсах.

Молчание — знак согласия.

Ирка морщит свой идеальный носик.

— Ну и дела...

Я отворачиваюсь к окну. Не хочу видеть этот её понимающий взгляд, не хочу слышать то, что она собирается сказать.

Мы выезжаем за город, и я с облегчением погружаюсь в созерцание зимнего пейзажа. Белоснежные поля, припорошенные инеем деревья, бескрайнее серое небо… Какая красота…

Через полчаса дети затихают — уснули, убаюканные мерным гулом мотора. Даже Персик дремлет, положив голову на колени Артёму.

— Умаялись, птенчики! — Ира умиленно разглядывает их в зеркало заднего вида. — Я там, кстати, подарки приготовила, от меня. Засунь под ёлку, ладно?

— Спасибо, — киваю я. — А у тебя как дела?

— О! — она заметно оживляется, поправляет и без того безупречную прическу в зеркале. — Вот с мужчиной познакомилась... С Артуром не сложилось, может что с Константином выйдет.

— Как? — я удивленно поворачиваюсь к ней. — Вы с Артуром расстались?

— Угу, — она небрежно пожимает плечами. — Характерами не сошлись. А вообще, думаю, у него баба появилась. Играл на два фронта, кобель!

— Кошмар, сочувствую...

— Да я не расстроилась, — она звонко смеется. — Детей у нас нет, замуж выскочить не успела — не велика потеря. Я девушка молодая и красивая, найду своего принца!

Она подмигивает мне, но в её глазах мелькает что-то... странное.

— А вот насчет тебя... Не делай вид, что ты не понимаешь, что происходит.

У меня внутри холодеет. Даже подогрев сиденья включаю побольше.

— Ты о чем? Что ты имеешь в виду?

— О том! — резко поворачивает руль, обгоняя медленную фуру. — А ты уверена, что твой Ромочка в сугробах застрял, а не… в какой-нибудь любовнице?

Я чуть не поперхнулась чаем в термосе, от неожиданного комментария от лучшей подруги.

— Небось тоже решил забить в две лунки свои шары. А чего мелочиться! Жена — хорошо, очаг греет, детей поднимает, а любовница... — это страсть, свобода, новые впечатления!

Каждое слово лучшей подруги как удар под дых. Я судорожно вцепилась в ремень безопасности, ощущая, как меня накрывает волной отвращения.

— Ты что несешь? — шепчу я. — Рома не такой...

— Все они "не такие", пока не попадутся, — фыркает Ира. — Ты что, правда не видишь? Эти его командировки, постоянные задержки на работе... А теперь вот — застрял в аэропорту, надо же! И как удачно — прямо под Новый год, когда у вас годовщина!

Я закрываю глаза. В памяти всплывает бархатная коробочка с колье, его странный, запыхавшийся голос по телефону… И командировка прямо в канун праздников! Спрашивается, зачем?

— Ты думаешь, у него кто-то есть? — слова даются мне с трудом, будто в горле застрял колючий ком.

— Ну а че бы и нет? — Ира небрежно дергает плечом. — Он мужик огонь какой! Симпатичный, в теле, харизматичный. Управляющий прибыльной фирмы, всегда с иголочки выглядит. Да на таких девки липнут как мухи на сало! Классика жанра: мужик в самом соку, при деньгах, в хорошей форме. Такие первыми попадают под раздачу молоденьких хищниц.

— Ира! — я резко поворачиваюсь к ней. — Что ты так разошлась?! Прекрати так откровенно описывать моего мужа, а то я еще не то подумаю.

Она заливается громким смехом, запрокидывая голову.

— Милая, мне мужиков хватает. Да и я что, стерва самая последняя, чтоб у лучшей подруги, почти сестры, мужика уводить? Нет уж! — бросает на меня быстрый взгляд. — Но мой тебе совет — внимательно за ним следи. Вот чуйка у меня, гуляет твой муж на стороне. Все эти поездки, да еще и под Новый год... Так подозрительно, в то же время банально, если окажется изменой. Ну как будто ничего лучше не мог он придумать.

Она тараторит без умолку, а внутри меня растет глухое раздражение: на её слова, на этот самоуверенный тон и горделивый внешний вид.

— Хватит, Ир, всё у нас нормально. И вообще, зачем ты эту тему сейчас завела? Я еду в горы, чтобы отдохнуть и расслабиться, с детьми побыть и праздник хочу организовать, — делаю глубокий вдох. — Я хочу Роме сделать сюрприз, что-то новенькое внести в наши отношения, чтобы ему было приятно.

Мой голос смягчается, когда я начинаю говорить о нашем особенном месте:

— Поэтому придумала поехать на дачу. Мы там уже, по сути, три года ничего не отмечали, хотя это место для нашей семьи имеет важное значение. Когда мы с Ромой поженились, денег накопили и выкупили у одного знакомого этот участок. На тот момент нам повезло — Игорь за полцены отдал, потому что за границу на пмж собрался.

Я прикрываю глаза, вспоминая:

— Место там нереально красивое! Пейзажи сумасшедшие! Лес, рядом горный ручей, который в озеро впадает. Зимой вообще сказка! Это было наше уютное романтичное гнездышко, сделанное своими руками и с особым трепетом. Даже баня есть и небольшой бассейн! Раньше, когда было время, мы приезжали туда стабильно. Раз в месяц почти, затем всё реже и реже... Потом дети, быт, работа.

— Вот и оно! — Ирка резко перебивает. — А ты хоть раз задавала себе вопрос почему? Почему вы нарушили традицию встреч в вашем уютном гнездышке?

Она делает драматическую паузу и смотрит на меня в упор, отвлекаясь от дороги.

— У него другая. Другая женщина! И он всё свое свободное время тратит на неё. Более молодую, свежую, распущенную.

— Зачем ты мне всё это говоришь? — мой голос срывается. — Рома... он не такой! Он бы не смог до такого опуститься.

— О да! — она фыркает. — Все они рыцари сначала, а потом кобелиная природа берет своё. Я не накаляю, это информация так, к размышлению.

Оставшееся время мы едем молча. Мне не хочется продолжать этот разговор, хотя слова Иры зацепили за живое, как крючок за сердце. Я не хочу верить в эти ядовитые намеки! Тем более под такой волшебный, теплый, семейный праздник.

Зачем она меня накрутила? Зачем нагнетает? Ира сегодня ведет себя странно и некрасиво. В Новый год мысли должны быть только о счастье и любви. Никакого негатива! Ведь как Новый год встретишь, так его и проведешь.

Дорога петляет между заснеженных холмов, пейзажи становятся более живописными. Воздух здесь другой — свежий, насыщенный хвоей и морозом. Снег усиливается с каждой минутой.

— Ой! — Ира щурится, вглядываясь в белую пелену. — Надо быстрее крутить руль, что-то мне подсказывает, заметет скоро здесь наглухо всё.

Дворники едва справляются с мокрыми хлопьями. На улице начинает темнеть, и видимость становится хуже.

— Может останешься с нами? — предлагаю я, глядя на разыгравшуюся метель.

— Нет, нет! — подруга энергично мотает головой. — Меня ждут уже в ресторане, тут недалеко на окружной…

— Мама, мама! Сколько снега! Ух ты, мы уже приехали! — сонные голоса детей сливаются с урчанием мотора.

Красный Лексус Ирины останавливается у наших ворот. Выхожу из машины, и морозный воздух обжигает легкие. Вдыхаю полной грудью — хвоя, свежесть, чистота. Здесь всегда пахло особенно — запах детства, запах счастья.

Вокруг настоящая зимняя сказка. Огромные ели, укутанные снежными шубами, склонили тяжелые ветви. Сугробы такие пышные, что кажется, упадешь в них и утонешь в белоснежной перине. Алина с Артемкой выпрыгивают из машины и тут же начинают играть в снежки, их смех звенит в морозном воздухе. Персик носится вокруг них, подпрыгивая и пытаясь поймать снежки.

— Ириш, спасибо! Выручила очень! — обнимаю подругу на прощание.

Она торопливо машет рукой, разворачивает машину и исчезает в снежной пелене. А я стою, прижимая к груди сумку, и не могу отделаться от странного предчувствия. Ее слова все еще звучат в ушах, отравляя радость возвращения в наше особенное место.

Странно, но калитка, которая обычно к зиме всегда промерзает намертво, открывается на удивление легко. Снег вокруг примят — кто-то недавно здесь ходил? Гоню от себя эти мысли, иду по расчищенной дорожке к дому. Каждый шаг отдается воспоминаниями — вот здесь мы с Ромой посадили куст сирени в первое лето, там соорудили качели для Алины...

— Давайте быстренько в дом, греться! — зову детей. — Сейчас растопим камин, приготовим ужин и будем заниматься украшением дома.

— Будем готовить сюрприз для папы! — Артемка подпрыгивает от нетерпения.

— А папа обрадуется?

— Конечно обрадуется!

Огромные ели, окружающие участок, склонили свои мохнатые ветви под тяжестью снега. Я прислушиваюсь к шуму горной реки вдалеке — даже зимой она не замерзает полностью, упрямо пробивая себе путь среди заснеженных камней, совсем как когда-то наша любовь пробивалась через все преграды.

Наш двухэтажный дом в альпийском стиле всегда напоминал мне рождественскую открытку: темное дерево стен красиво контрастирует с белоснежными сугробами, а остроконечную крышу с резными наличниками Рома делал сам — каждый узор придумывал, вкладывая душу.

Подхожу к входной двери и замираю. Что-то не так. Дверь... она не заперта на замок. Толкаю ее, и в лицо бьет волна теплого воздуха. В доме натоплено, горят несколько светильников, создавая уютный полумрак.

На кухонном столе — пакеты с продуктами. Открываю холодильник — там аккуратно разложено мясо и несколько бутылок вина. Я узнаю этикетки — редкий сорт, Рома всегда выбирал именно такое для особых случаев.

Что происходит?

Первый испуг сменяется надеждой — неужели он решил нас разыграть? Придумал эту историю с аэропортом, а сам примчался сюда, чтобы устроить сюрприз?

Мы часто так совпадали в мыслях и желаниях, может...

Бросаюсь к шкафу в коридоре, распахиваю дверцы — и вот оно! Его дорожная сумка, та самая, с которой он всегда ездит в командировки.

— Ромка! — шепчу я, прижимая руки к пылающим щекам.

Счастье затапливает меня теплой волной. Он здесь! Все-таки здесь! Сейчас выйдет откуда-нибудь, обнимет со спины, как всегда делал...

Сначала меня пронзил страх — что, если грабители? Мало ли кто мог забраться в дом, который пустует по полгода. Но нет, это же вещи Ромы, его любимое вино... Как он узнал? Как догадался, что мы собираемся сюда, в наше уютное гнездышко, хранящее столько трепетных воспоминаний?

На глаза наворачиваются слезы счастья. Вот он, мой Рома — всегда умеет удивить, когда я совсем не жду.

Дети носятся по дому, осматривая каждый уголок, будто впервые здесь оказались. Персик скачет за ними, цокая когтями по деревянному полу. Вот они забираются с ногами на диван, начинают прыгать — в городской квартире я бы запретила, но здесь, в нашем горном убежище, правила другие.

— Побудьте пока здесь, только никуда не уходите! — включаю им мультики, чтобы отвлечь.

Нужно найти этого хитреца. Прыгнуть в его объятия, зацеловать до потери пульса, отругать за то, что заставил волноваться...

Поднимаюсь на второй этаж, заглядываю в каждую комнату — пусто. Где же он прячется? В голове крутятся обрывки утреннего разговора с Ирой, но я отгоняю их прочь. Вот оно, доказательство — он здесь, он приготовил нам сюрприз!

И тут замечаю в окно — в бане горит свет! Из трубы вьется дымок, растворяясь в падающем снеге. Ну конечно! Устал с дороги, решил попариться...

Сердце колотится как сумасшедшее, пока спускаюсь по лестнице. Ноги сами несут меня через двор. Снег хрустит под сапогами, а в голове только одна мысль — сейчас, сейчас увижу его, обниму, вдохну родной запах…

Открываю дверь бани, и горячий пар обжигает лицо. На мгновение всё расплывается в белой пелене, но потом... Потом я вижу их. Слишком четко. До боли в глазах четко.

Мой муж. Мой Рома. Человек, которого я знаю двадцать лет. Отец моих детей. В одних трусах, его кожа блестит от пота… А перед ним — какая-то девица.

Крашеная блондинка с пухлыми, явно накачанными губами и неестественно большой грудью. Она стоит, бесстыдно выгнув спину и оттопырив зад, томно постанывает, пока мой муж... мой муж...

Они уже вовсю отмечают Новый год! В нашем сокровенном месте, где пятнадцать лет назад началась наша история.

На полу валяется недопитая бутылка шампанского. Россыпь фруктов на деревянной лавке. Разбросанная одежда — кружевное бельё, его рубашка…

Рома замирает, увидев меня. Его лицо бледнеет, рот открывается, но слов не находится.

— Свет... — наконец выдавливает он. — Ты что здесь делаешь? Ты же сюда раз в три года приезжаешь!

— Ромчик, потри мне спинку хорошенько, — мурлычет девка, и её голос отдается в моих ушах как удар колокола. — Мне так хорошо с тобой…

Мир останавливается. Все звуки исчезают, остается только стук моего сердца и этот мерзкий, приторно-сладкий голос.

Механически отмечаю детали — капли пота на его груди, засос на шее, скомканные простыни на лавке. А на шее этой... этой твари поблескивает то самое колье. Которое я нашла в шкафу и думала — он готовит мне сюрприз.

— Ой, а это… твоя жена? Надо же, какая встреча! — совершенно не наигранным тоном продолжает вещать блондинка, даже не думая прикрыться. — Да пофиг, давай не будем обращать на неё внимания — продолжай! Постоит, посмотрит и уйдет. Ну и хорошо, что так вышло, зато теперь врать не придётся.

— Милана, помолчи пока.

— А что? Ты же сам сказал, что тебя достала эта ледяная сука и ты только с ней из-за детей!

Боль скручивает внутренности раскаленной проволокой. В глазах щиплет, но я не позволю себе заплакать. Не доставлю им такого удовольствия.

Особенно этой шлюшке, которая даже не пытается прикрыться, а только усмехается, выставляя напоказ свои силиконовые прелести.

— Отлично отдыхаешь? — мой голос звучит как чужой.

— Да. Давно так не расслаблялся... — муж запинается, понимая, что сказал.

Взгляд падает на ведро с ледяной водой у входа в баню. Хватаю его, и… выплескиваю содержимое гнусному предателю в лицо.

Рома выругался и споткнулся о лавку, вписавшись спиной в стену, блондинка сразу кинулась к нему с ответными воплями.

А я? Я не знаю, как мне хватило смелости держать лицо холодным, как камень, а спину ровно, будто к ней привязали титановые пластины. Наверно из последних сил. Из уважения к самой себе и ко всем адекватным, честным женщинам, которых я, порой наставляла сама.

— Новогодние праздники отменяются, милый! — с грохотом следом швыряю в него и ведро тоже. — Отпразднуем развод.

Здесь всё началось — здесь и закончится.

Разбросанная одежда. Её кружевное белье. Его рубашка...

Время растягивается, как резина. Секунды превращаются в часы. В ушах звенит тишина, прерываемая только стуком капель с потолка бани.

Кап. Кап. Кап.

Словно метроном, отсчитывающий конец моей прежней жизни.

Воздух густой, горячий, пропитанный запахом можжевельника, но меня бьёт озноб. На языке горчит — то ли от банного пара, то ли от подступающей тошноты.

А за стенами бани этот невозможный контраст: хрустящий снег, искрящийся в свете фонарей, умиротворяющее зимнее безмолвие, нарушаемое только свистом ветра в еловых ветвях.

Там — зимняя сказка.

Здесь — кошмар наяву.

Вылетаю на мороз, чувствуя, как полыхают щёки и подгибаются колени. Как я скажу детям? Как объясню, что их папа... что он…

Вот тебе и праздник. Вот тебе и сюрприз. Отлично организовал, ничего не скажешь!

Пусть катится к своей банной шлюхе! Пусть член свой похабный на морозе отморозит, который он собирался засунуть этой… крашенной шалавистой Снегурке прямо в зад!

На порог в наш дом больше мерзавца не пущу!

В доме тепло, уютно горит камин. Дети смотрят мультики на диване, Персик дремлет у их ног. Такая идиллическая картина. А у меня внутри всё горит, будто я проглотила раскаленные угли.

От шока кое-что забыла сделать — запереть дверь на замок.

Только делаю шаг к двери, но не успеваю… Она распахивается, впуская клубы морозного воздуха. На пороге стоит Рома — в наспех натянутых джинсах и рубашке, которую он даже не удосужился застегнуть до конца.

А дальше начинается великая игра актёра!

— Папочка! — Артёмка с Алиной бросаются к нему.

— Привет, мои хорошие! — смеясь, он подхватывает их на руки, и в этот момент я ненавижу его еще сильнее.

Как он смеет? Как смеет обнимать наших детей теми же руками, которыми только что ласкал свою…

Мне приходится держать себя изо всех сил, стиснув кулаки, и проклинать каждое его слово, каждое действие, взгляд и улыбку, адресованные детям, а затем и мне.

Вдох. Выдох…

Света, держись. Это испытание, которое ты должна одолеть.

Что нас не убивает, делает сильней.

— Ты все-таки приехал! — Алина светится от счастья. — А мама сказала, что ты в командировке застрял!

Как же! В командировке!

Ваш папа застрял в любовнице в нашей бане!

Ира как в воду глядела…

— Я... решил сделать вам сюрприз, — бросает на меня быстрый взгляд, а мне так хочется запустить в него чем-то, чем-то тяжёлым, острым или горячим.

И что задумал бессовестный мерзавец? Неужели сейчас будет строить из себя образцового папашу? Не могу на это смотреть, не хочу, не вынесу. Лицемерие подлого мужа зашкаливает! Я даже на секунду не могла предположить, что Рома способен на подобную мерзость.

— Пойдем скорее ёлку наряжать! — Артемка тянет его за руку. — Мы специально игрушки новые купили!

Дети утаскивают его в гостиную, а я стою, вцепившись в дверной косяк. Ноги как ватные, в ушах шумит. Как бы я хотела, чтобы сегодняшний вечер просто оказался кошмарным сном.

Закрываю глаза. Крепко зажмуриваюсь. Сколько так стою, вглядываясь в темноту, без понятия. Пока из оцепенения не выдёргивает его голос, звучащий низко и хрипло.

— Света, — Рома появляется в коридоре через несколько минут. — Нам надо поговорить.

— О чем? — еле-еле выдавливаю из себя, нехотя разлепив влажные от слёз ресницы. — О том, как ты "застрял в аэропорту"? Или о том, как "расслабляешься" в бане? А может о том, как ты застрял в любовнице в бане?

— Не начинай, — делает шаг ко мне, теперь его голос начинает звучать более властно, будто его раздражает то, что я посмела выдвинуть ему обвинения. — Дети могут услышать.

— А ты подумал о детях, когда притащил сюда свою шлюху? — шиплю я, скрещивая руки на груди. — В наш дом! В место, где...

— Я сказал — не здесь, — Рома хватает меня за локоть и тащит на кухню. — Хочешь устроить сцену? Давай, устраивай! Только не при детях!

— Какое благородство! — вырываюсь из его хватки. — Заботливый папочка! А может, расскажешь детям, чем ты на самом деле занимался, пока мы думали, что ты в командировке? Пока писали желание на бумажном самолётике, с надеждой, что папа будет почаще… времени проводить с детьми, которые очень сильно по нему скучают…

Мне хочется плакать. Хочется реветь навзрыд и отколотить его как мешок с мусором, чтобы хоть чуточку стало легче. Потому что я понимаю — это путь в никуда. Всё кончено. Нет больше семьи. Время назад не отмотаешь.

— Света, — он проводит рукой по лицу, и я замечаю, как едва уловимо дрогнули его губы. — Всё не так, как ты думаешь.

— Всё не так, как ты думаешь.

— Да неужели? — горький смех рвется из груди. — А как? Просто решил помочь девушке помыться? Натереть спинку по доброте душевной?

— Прекрати истерику, прекрати говорить со мной с сарказмом! — Голос мужа становится жестким. — Ты ведешь себя как ребенок.

— А ты ведешь себя как последняя сволочь! — чувствую, как по щекам катятся слезы. — Пятнадцать лет брака, Рома. Двадцать лет нашей жизни... И ты всё разрушил. Ради чего? Ради силиконовой куклы с накачанными губами? Ради пары минут удовольствия?

— Ты ничего не понимаешь, — делает шаг ко мне, но я отшатываюсь.

— Не смей! Не смей ко мне прикасаться! Убирайся к своей шалаве...

— Мама? Папа? — в дверях появляется Алина. Её личико отражает испуг. — Вы ругаетесь?

Мы замираем. Рома первым берет себя в руки:

— Нет, зайка, мы просто... обсуждаем, какую ёлку выбрать — большую или маленькую.

— Большую! — раздается голос Артёмки из гостиной. — Самую большую!

— Тогда пойдем искать её на чердаке, — Рома улыбается детям, но его глаза остаются холодными. — А мама пока приготовит нам чай.

Они уходят, я сползаю по стене на пол, обхватив голову руками, и не понимаю, где мне взять силы, как и куда двигаться дальше? Какое решение будет самым правильным?

Я волнуюсь не за себя, не за своё разбитое сердце и разорванную в клочья душу.

Моя душа больше всего болит за детей…

Руки едва слушаются, когда я достаю чашки из шкафчика. Одна выскальзывает, со звоном разбивается об пол. Осколки разлетаются по кухне — совсем как моя жизнь сейчас.

Наклоняюсь собрать их и резко дергаюсь — острый край впивается в палец. Алая капля падает на белый кафель. Боль отрезвляет, но перед глазами все равно стоит эта картина в бане — мой муж и… стонущая голая блондинка.

Кто она такая? Коллега? Клиентка? Любовница? Проститутка?

В голове круговорот мыслей, от которых именно сейчас избавиться невозможно. Хуже всего, мне приходится делать вид, что всё нормально, дабы не расстроить детей.

Но как я могу находится под одной крышей с изменником?

Какая уже разница кто эта баба! Факт, что муж пошёл налево, да ещё и решил сделать это в самом памятном для нас месте в самый светлый семейный праздник!

Лучше бы просто взял и кол в сердце забил.

Тошнота подкатывает к горлу. Пятнадцать лет вместе… Я знала каждую черточку его лица, каждую привычку, каждый жест. Думала, что знала. А теперь... Теперь его руки, которые обнимали меня, ласкают другую. В нашем месте. В нашей бане.

Господи, как же мерзко! Что теперь делать? Видеть его не могу! Праздника уже никакого не хочу! Только ради Артёма и Алины терплю.

Из гостиной доносится детский смех и его голос — такой привычный, родной. От этого ещё больнее.

— Мамочка, ты где? — зовёт Артём. — Иди к нам ёлку наряжать!

Прижимаю к груди раненую руку. Я не могу их разочаровать. Не могу разрушить их праздник, их счастье. А что, если бы они сами зашли в баню? Что, если бы увидели своего папу с этой... размалёванной куклой?

От этой мысли меня начинает трясти.

— Сейчас, милый! — кричу в ответ, стараясь, держать привычную интонацию. — Минутку!

Привожу себя в порядок. Плещу в лицо холодной водой, смотрю на свое отражение в окне. Бледная, глаза красные. Нет, так нельзя. Дети сразу заметят.

Вхожу в гостиную — они сидят на полу, разбирают елочные игрушки: сортируют по цветам, привязывают верёвочки, спорят, куда какую повесить.

Рома что-то рассказывает, дети хохочут. Его рубашка выглядит так, будто она скомканная месяц пролежала в корзине для грязного белья, а ширинка вообще расстегнута.

При мысли о том, почему он спешил, меня опять начинает тошнить.

— Рома, — шепчу я, наклонившись к нему. — Тебе нужно уехать.

— Что? — он поднимает на меня глаза. Они кажутся сейчас особенно чужими и холодными.

— Как ты можешь сидеть тут, как ни в чём не бывало? После того, что я увидела?

— Они мои дети, — недовольно фырчит он. — Что ты предлагаешь? Просто встать и уйти? Расстроить их в праздник?

— Папа, смотри какой красивый! — Алина протягивает ему серебристый шар, усыпанный блёстками. — Он как звездочка!

— Красивый, принцесса, — улыбается муж, а мне от этой улыбки хочется кричать. — Давай повесим его повыше, прямо на люстру, чтобы всем было видно.

— А я тоже хочу повесить! — подпрыгивает Артемка.

— Сейчас, малыш, папа тебя подсадит.

Смотрю на эту идиллическую картину, хоть и внешне выгляжу сдержанной, спокойной, но внутри меня будто извергается вулкан, в отличие от Ромы.

Ведёт себя как ни в чём не бывало — улыбается детям, что-то рассказывает, активно занимается распаковкой игрушек и украшением дома. Такое его поведение только сильнее выводит из себя.

Как может он быть таким... нормальным? Будто не он только что был в бане с голой любовницей. Будто не он предал все, что у нас было. Будто не он наплевал мне в душу и покромсал сердце на куски.

А может, это я схожу с ума? Может, мне всё привиделось?

Но нет — на его шее до сих пор виден след от помады, а в его волосы всклокочены и влажные после “банных процедур”…

Краем глаза замечаю движение за окном. Поворачиваю голову и застываю — по сугробам, увязая тонкими шпильками, бежит она. Норковая шубка нараспашку, под ней что-то кружевное, блестящее. Спотыкается, падает, поднимается. Снег облепил её длинные выкрашенные в пепельный цвет волосы, но она упрямо продирается к калитке.

Сбегает. Как крыса с тонущего корабля.

Дыхание перехватывает от ярости. Вот так просто? Пришла, разрушила семью и убежала, даже не обернувшись. А мне теперь что — подбирать осколки? Делать вид, что ничего не случилось, ради детей?

Смотрю, как она пытается открыть калитку, заваленную снегом. Дёргает не в ту сторону, а надо от себя! Курица! Глупая курица, что сказать! Одна из тех инстаграмщиц, которые не могут даже на три минуты выйти из дома не накрасившись, чтобы вынести мусор.

— Мамочка, ты чего в окно смотришь? — голос Артема вырывает из оцепенения.

— Просто... снег красивый, — выдавливаю улыбку, но голос, напротив, предательски выдаёт печаль.

— Очень красивый! — он прижимается к моим ногам, я обнимаю сына в ответ. — Как в сказке!

Да, милый. Как в сказке.

Только не в той, где живут долго и счастливо, а в той, где принц оказывается жабой. Где "долго и счастливо" лопается как мыльный пузырь от одного неверного движения.

Снова смотрю в окно — курицы след простыл. Мимо ворот мелькнула белая иномарка.

Откуда она взялась? Возможно, снегом засыпало, и я не заметила, когда нас Ира привезла.

Машина умчалась, оставляя глубокие следы в снегу. И эти следы почему-то кажутся мне ранами. На белоснежном покрывале. На моем сердце.

— Света, — Рома опять появляется за моей спиной, — идём, продолжим то, на чём остановились…

— Дай угадаю, хочешь поговорить? — выдавливаю с горькой насмешкой, отпуская Артёма, который бежит к столу, чтобы взять печенье из вазочки. — О чём? О том, как твоя... “подруга” только что сбежала через сугробы? Или о том, какое колье ты ей подарил? То самое, из бархатной коробочки?

— Не здесь, — шипит он. — Дети...

— Да-да, конечно. Дети, — разворачиваюсь к нему. — Ты так печешься об их чувствах, такой заботливый отец… А о моих чувствах ты подумал? О том, каково мне видеть тебя сейчас, зная, что ты только что был с другой? В нашем месте, в нашем…

— Свет, вот что ты заладила! Ты же даже мне слова сказать не даёшь! Даже самому провинившемуся преступнику на суде позволяют высказаться, а тут жена только и делает, что упрекает да истерит.

— Ром, ты вообще оборзел? — голова начинает кружится от его лицемерия. — Значит так! Ты немедленно придумываешь какую-нибудь историю, что тебе нужно срочно уехать, и проваливаешь!!! Где твоя машина?

— Ничего не выйдет, — ухмыляется он, явно продолжая надо мной издеваться, — меня сюда привезли.

— Что? То есть ты без машины?

— Да… Милана… Мы приехали на её машине, а сейчас я попросил её уехать.

— Просто замечательно!

Теперь понятно чей это был белый кроссовер.

— Значит придётся вызвать такси.

— Папа! — Алина внезапно появляется на кухне и хватает Рому за руку, дергая его за рукав. — Идём теперь за ёлкой на чердак!

— Да, сейчас, иду.

Дочь утаскивает Рому из кухни, Артём довольный бежит следом за ними, а я измученно вздыхаю, прикладывая подушечки пальцев к пульсирующим вискам.

Делаю глубокий вдох и медленный выдох…

Затем нащупываю телефон на столешнице позади себя, роюсь в телефонной книге, отыскивая нужный контакт.

Нет, больше не могу. Он должен уехать, немедленно! Я отмечу праздники с детьми, как и хотела, а после каникул, мы будем “праздновать” развод.

Скажет детям, что поехал в магазин за хлебом, а потом дорогу замело и он не смог вернуться — банально, мерзко, но больше, увы, в голову ничего не приходит. Я вообще сейчас соображаю с трудом.

Набираю номер такси. Но всё далеко не так гладко, как бы мне хотелось!

Меня ждёт ещё один неприятный сюрприз.

Один отказ, второй, третий...

"Извините, в горы не поедем, там всё замело", "В такую погоду никто не повезет", "Перезвоните завтра утром"...

Отключаюсь, бросая телефон на стол, всматриваюсь в наш зимний сад.

Красиво… Нереально красиво. Метёт настоящая пурга, практически беспроглядная. Уже полностью стемнело, включились фонари. И рядом с ними видно, с какой скоростью сыпятся мелкие крупинки.

Снегопад усиливается с каждой минутой. За окном уже ничего не видно — только белая пелена и завывание ветра.

Как в ловушке. Заперта в четырех стенах с человеком, которого я больше не хочу знать.

Как можно всего за минуту перечеркнуть всё, что мы строили годами?

За долю секунды… как может самый близкий человек стать врагом?

Вопрос не как. Вопрос — как позволила ему совесть, и как он до этого докатился?

Внезапно раздается какой-то грохот и шум ребятни. Выглядываю в гостиную. Рома продолжает возиться с детьми — они достали ёлку из чердака, и его смех доносится до кухни, где я пытаюсь занять себя приготовлением ужина.

Каждый звук его голоса отзывается болью где-то под ребрами, слабостью в каждой напряжённой мышце тела.

Отворачиваюсь, возвращаюсь к раковине, продолжая мыть овощи для салата.

Вдруг чувствую его присутствие — всей кожей, каждой клеточкой. Он подходит сзади, резко обхватывает меня за талию, притягивая к себе, собирается поцеловать.

Только не это!

Его запах — такой знакомый, родной — теперь кажется чужим, отравленным присутствием другой женщины.

— Не трогай меня! — вырываюсь изо всех сил. — Пошёл прочь!

— Света, послушай… Я её выгнал. Навсегда поставил точку. Сказал, чтобы больше никогда не звонила, не приезжала. Да, я облажался... не стоило было этого делать, не знаю, что на меня нашло. Не знаю, зачем я пригласил её сюда.

— Не знаешь? — разворачиваюсь к нему, упираясь ладонями в грудь. — Может, тебе напомнить? Может, рассказать, как ты "расслаблялся" с ней в нашей бане?

— А ты сама-то хоть раз за последние три года сюда приезжала? Ну ладно, была пару раз, на полчаса, проверить состояние дома. А раньше? Помнишь, как мы здесь проводили каждые выходные?

— Не смей! Не смей перекладывать вину!

— А что не так? — он не оставляет попыток прижать меня к себе, зарыться пальцами в мои волосы, пытается впиться в губы — сволочь! — Ты мне выбора не оставила.

— Ты меня разлюбил? Так почему сразу не сказал, зачем обманывать про командировки, про снежные бури?

— Потому что я не хочу рушить семью…

— О, как благородно! А делать мне больно ты хочешь? Врать, изворачиваться, тратить деньги из семейного бюджета на побрякушки, шмотки, дорогое вино для шлюшки — вот это тоже ради семьи?!

— Она не шлюшка, у неё есть имя, и с ней у нас нет ничего серьёзного. Если не будешь кричать, я расскажу, как всё было на самом деле.

Рома толкает меня к столешнице, прижимает всем телом и быстро ловит подбородок, сдавливая его пальцами, вынуждая смотреть ему только в глаза.

— Ты должна кое-что знать.

— Что же я такого должна узнать? Очередную твою ложь? Я тебя поймала на горячем, я видела вашу оргию собственными глазами, что ты мне ещё хочешь наплести?

— Раз так, а почему бы тебе не объяснить, какого черта ты здесь оказалась? — муж сильней сжимает мою талию, его лицо резко меняется, глаза прищуриваются, излучая холод, сталь. — Два года тебя здесь не было, а тут вдруг решила устроить сюрприз?

— Это наш дом! Наше место! Как ты мог…

— Наше? — усмехается, напоминая самого настоящего дьявола. — Наше место? Серьезно? А когда оно в последний раз было нашим? Сколько лет тому назад?

— Что ты несешь?

— Я просто хотел побыть один, — Рома сжимает пальцы на моей талии слишком сильно, почти до боли, я морщусь и снова толкаю его в грудь.

— Отпусти меня! Болит уже от тебя голова… Мерзавец!

— Мне нужно было... пространство. Время подумать.

— Подумать? В компании голой девицы? Кто она? Твоя секретарша, эскортница?

— Ты не понимаешь! — резко отшатывается, бьет кулаком по столу, и я вздрагиваю. — Ты ничего не понимаешь! Это всё... это просто…

— Что я не понимаю, Ром? Объясни мне! Объясни, почему ты привел её именно сюда? Почему надел на неё то колье? Я нашла его недавно, тщательно спрятанного в твоих вещах, думала ты мне подарок готовишь на годовщину…

— А ты... ты... — запинается, будто подбирая слова. — Это всё сложно. Я запутался… Но я не хотел, чтобы так вышло. Не здесь. Не сегодня.

— Хватит уже, просто уйди…

— Нет, я буду говорить, а ты будешь меня слушать! Чёрт возьми, ты хоть понимаешь, что наша семья на грани развала? Чего ты добиваешься, Света, хочешь развестись? Хочешь делить имущество, бизнес, детей?

Мои щёки горят, руки дрожат, а на глаза наворачиваются слёзы, когда я представляю всё это в мельчайших подробностях.

Делить детей… Он же не сволочь? Он же не самая последняя сволочь, чтобы так поступить?

— Я кого заберу? Алину или Артёма? Квартиру, на которую горбатились четырнадцать лет, выплачивая ипотеку, тоже безжалостно порубим на куски?

— Ты больной?

— Вот именно! Я не больной, я за мирное урегулирование конфликта, я за нас с тобой, Света. Да, я совершил ошибку, поступил сгоряча, но это не значит, что я тебя не люблю, разлюбил или использовал. Клянусь, жизнью своей клянусь, этого всего не было и никогда не будет. Я искал отдушину, я хотел забыться, из-за навалившихся проблем…

Я не могу это слушать, просто не могу. Хочется закрыть уши ладонями и кричать, совсем как ребёнок, когда его наказывают вспыльчивые родители. Потому что я не могу больше верить его словам. Как? Как, после того, когда я узнала, какую тайну скрывает мой “образцовый”, отец двух детей, муж.

— Почему только я один пытаюсь бороться за нас, почему только я один хочу сохранить семью и не травмировать детей! Почему всё я? Я, я, я! Всегда я первым проявил инициативу!

Хватает стакан, наливает воду и так экспрессивно ставит его обратно на стол, что раздаётся звон и он раскалывается на части.

Прекрасно… Только начало вечера, а мы уже лишились двух чашек.

Рома сошёл с ума? Он никогда не был таким. Или был, но притворялся? Или он болен? Или что?

— Свет, я же беспокоюсь о тебе, — говорит на выдохе, но смотрит куда-то вдаль, в одну точку, — только ты этого не замечаешь.

Проводит рукой по лицу — жест, который я знаю наизусть. Так он делает, когда нервничает.

— Всё сложно, — продолжает он.

— Сложно? — горько усмехаюсь. — Что именно сложно? Хранить верность? Помнить о семье?

— Ты делаешь мне больно, — его голос становится ледяным.

— Я делаю тебе больно? — у меня перехватывает дыхание. — А ты не делаешь мне больно? Когда приводишь любовниц в наш дом? Когда даришь ей колье, которое я…

— Хватит про это чертово колье! — резко хватает меня за плечи. — Ты думаешь, все так просто?

— Убери руки! — пытаюсь вырваться, но его хватка только усиливается.

— Нет, ты выслушаешь, — его глаза темнеют. — Ты всегда считала, что всё знаешь лучше всех, всегда всё контролировала. А я... я просто…

— Просто что? — шепчу я. — Решил мне отомстить?

— Решил мне отомстить?

— Нет, — наклоняется к самому моему уху. — О том, почему я это делаю.

От его прикосновений пульс бьётся бешено. Грудь бурно вздымается, а в ушах стучит кровь.

Я злюсь. Он просто выводит меня из себя. Решил проверить на прочность мои нервы!

— Мне не интересны твои оправдания.

— Правда? — губы мужа искривляются в усмешке. — А может, тебе просто страшно услышать, что ты сама во всём виновата?

— Что?!

— Папочка! — радостный крик Алины снова прерывает наш разговор. — Помоги! Нам нужно повесить звезду на верхушку!

Рома отпускает меня, и на моих плечах горят следы его пальцев, а в голове до сих пор звенят обидные слова:

“Я кого заберу? Алину или Артёма?”

“А может, тебе просто страшно услышать, что ты сама во всём виновата?”

Разворачивается и так просто собирается уйти к детям, даже ни на миг не задумываясь о том, что он мне только что наговорил.

Конечно! Мужчины намного легче переживают конфликты. Они не чувствуют сердцем, они скупы на эмоции, они придерживаются логики и сваливают все свои косяки в отношениях на инстинкты.

— Иду, принцесса! — голос Ромы мгновенно теплеет, когда дело касается дочери.

— Продолжим позже, — бросает мне бегло. — У нас ещё много тем для разговора.

Сжимаю телефон так, что пальцы белеют. Ещё одна попытка. Ещё один звонок. Отчаянно пытаюсь дозвониться до тех, кто смог бы прийти на помощь, потому что точно знаю — ночь с ним под одной крышей станет для меня самой настоящей пыткой.

— Такси в горы? — диспетчер даже не дает мне договорить. — Извините, но у нас все машины отказываются. Видели прогноз? Там такая метель, что дороги перекрыли.

В отчаянии набираю Марину — она живет в сорока минутах езды отсюда и иногда ездит на внедорожнике.

— Светик, милая, я бы с радостью, но ты видела, что творится? Мой муж даже до магазина отказывается ехать. Говорит, такого снегопада лет десять не было.

Звоню Кате, потом Сергею, потом... Один за другим отказы.

"Извини", "Не могу", "Давай завтра"...

— Пытаешься сбежать?

Внезапный вопрос застаёт врасплох. Я не слышала, как он вошел.

— Какая проницательность, — огрызаюсь, бросая на него короткий взгляд через плечо.

— И как успехи? — интересуется с явной насмешкой, рассматривая меня, чуть склонив голову на бок, я сразу отворачиваюсь, возвращаясь к готовке.

— Не твоё дело.

— Моё, — шагнул ближе. — Всё, что касается тебя — моё дело. Ты моя жена. У нас одна фамилия, пятнадцать лет брака, совместно купленная квартира, дача, две машины, двое детей и собака. Это большой путь. Наш путь, который мы прошли бок о бок, плечом к плечу. Половина жизни, считай, мы вместе.

— Серьёзно? — неосознанно поворачиваюсь к нему, потому что на эмоции выводит. — А то, что касается твоей... подруги, это тоже моё дело?

— Опять начинаешь? — устало вздыхает, теперь сам отворачивается и тянется к чайнику, чтобы включить плиту. — Ты теперь каждый день будешь до самой пенсии вспоминать мне мою ошибку с Миланой?

Округляю глаза, чуть не поперхнулась, глядя, как он невозмутимо бросает себе пакетик в чашку и берёт с тарелки бутерброд с таким видом, будто он император, а я… я просто глупый придворный шут, у которого ноль процентов ума, чтобы рассуждать о том, как всё в мире устроено, включая такие главные темы, как верность и любовь.

— Оно само... просто случилось.

— Само? — смеюсь сквозь слёзы. — Она сама оказалась в нашей бане? В нашем доме?

— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я хотел, чтобы всё так вышло?

— А как ты хотел? Чтобы я не узнала? Чтобы продолжала "не обращать внимания", пока ты резвишься на стороне?

На его нахмуренном лице мелькает что-то, похожее на боль или вину, но тут же сменяется привычной ледяной маской.

— Я мужчина. Я глава этой семьи. И только я решаю, что…

— Что? Когда и с кем изменять жене?

— А почему бы и нет? — его усмешка — будто хлёсткая пощёчина. — Мне было нужно... что-то новое. Свежее. Ты не поймешь.

— Конечно, куда уж мне! — меня начинает колотить от его самоуверенности, как будто у меня поднялась высокая температура. — Я же просто жена! Мать твоих детей!

— Вот именно, — бросает бутерброд обратно на тарелку, так и не попробовав. — Просто жена. Штамп в паспорте, сон в одной кровати, дети, быт, карьера. А мужчине иногда нужно больше.

Его слова продолжают меня добивать. Вспоминаю вчерашний разговор, запыхавшийся голос в трубке, как он вещал заученным текстом стандартные для изменника фразы, а сам в этот момент смотрел, как она старательно прыгает сверху на нём, потряхивая большими сиськами, и сдерживал оргазм, чтобы не застонать в трубку.

Бросаюсь к нему, колочу кулаками в грудь что есть силы. Слезы застилают глаза.

— Ненавижу! Ненавижу тебя!

— Тише, — Рома перехватывает мои руки. — Дети услышат.

— А когда ты развлекался в бане, о детях ты думал?

— Это другое, — шепчет надменно. — Ты сама виновата. Ты…

— Я?!

— Да, ты! — сжимает мои запястья сильнее, почти до боли. — Ты даже не представляешь, что ты... — осекается.

— Договаривай! — я пытаюсь вырваться, но силы, конечно же, неравные. — Что я? В чем я виновата? Ну же, скажи мне в лицо прямо сейчас!

— А ты подумай! Хорошенько подумай, Света, у нас будет много времени…

Рома разжимает пальцы, бросает взгляд в окно и сглатывает, глядя на разбушевавшуюся метель за окном. Теперь слышно, как ветер завывает, а крупинки снега бьются о стекло. Но в доме по-прежнему тепло и уютно.

Только в доме, но не внутри нас.

Там намного хуже, чем то, что творится за окном.

— Какой же ты... — задыхаюсь от ярости и боли, пытаясь выровнять дыхание.

— Мужчина, — заканчивает за меня с холодной улыбкой, подхватывая куртку со спинки стула и набрасывая на себя. — Просто мужчина, у которого есть свои... потребности. Которому хочется внимания и секса побольше.

Он стоит на крыльце — высокий, широкоплечий на фоне падающего снега. Выдыхает дым, и сизые струйки вьются в морозном воздухе, растворяясь в белой круговерти.

Мерзавец... Даже курит красиво, с какой-то особой, присущей только ему грацией. Каждое движение выверено, наполнено силой — так было всегда, еще с той первой встречи на дискотеке, когда он царственной походкой пересёк зал и протянул мне руку.

Делаю глоток горячего чаю с мятой, пытаясь хоть немного расслабиться, и воспоминания нещадно врываются в душу.

Двадцать лет прошло, а я помню каждую деталь того вечера, словно это было вчера.

Мое простенькое синее платье, потёртые туфли — я тогда только начинала работать, экономила на всем. А он... в безупречном костюме, пахнущий какими-то невероятными духами, с этой своей лукавой полуулыбкой.

Пригласил на медленный танец, и его ладони обжигали мою талию сквозь тонкую ткань платья. От его запаха кружилась голова, а в глазах плескалось столько нежности, что я забывала, в какой нахожусь реальности.

— Ты само совершенство, — шепнул он мне тогда на ушко.

А я рассмеялась:

— В этом старом платье?

Он взял мое лицо в ладони. Нежно. Бабочки затрепетали в животе, захлопали крылышками.

— Платье не имеет значения. Ты светишься изнутри — вот что делает тебя особенной.

Рома почти не изменился с тех пор — всё такой же подтянутый, с идеальной стрижкой и легкой щетиной, от которой его лицо кажется ещё более мужественным.

В узких кругах его называют "наш серебряный лис" — за характерную седину на висках и деловую хватку. В свои сорок два он выглядит лучше своих коллег или знакомых, моложе Ромы лет на десять-двадцать.

Во многом это результат регулярных тренировок и здорового образа жизни.

Только в уголках глаз появились морщинки, когда улыбается... Когда улыбался. Раньше. Мне.

Помню, как мы гуляли по ночной Москве в первый год знакомства. Я поскользнулась на обледенелом тротуаре, и он подхватил меня, закружил:

— Я всегда буду рядом, чтобы поймать тебя.

Мы хохотали как безумные, и прохожие оглядывались на нас — странную пару, танцующую посреди заснеженной улицы.

Теперь я смотрю на него через стекло и не узнаю. Будто кто-то стёр все краски с его лица, оставив только холодную маску.

Где тот Рома, который мог проснуться в три часа ночи и поехать на другой конец города за моими любимыми пирожными, потому что мне вдруг захотелось сладкого? Который прослезился, когда впервые взял на руки нашу новорожденную Алину?

Говорят, мужчины и женщины по-разному воспринимают измену. Для них — это просто эпизод, приключение, способ "встряхнуться". А для нас... Для нас это конец всего.

Женщина любит всем сердцем, всей душой. Мы не умеем делить любовь на главную и второстепенную, на серьезную и "просто так". Когда любишь, отдаешь всю себя — без остатка, без оглядки.

Вспоминаю, как бабушка говорила:

"Мужчина — как птица. Ему нужна свобода, простор. А женщина — как дерево: пустила корни, расцвела и стоит мёртво, храня семейный очаг".

Может, в этом дело? Может, я слишком крепко держала его, слишком глубоко пустила корни в нашу совместную жизнь?

Но как иначе? Как можно любить вполсилы, в полсердца? Как можно делить жизнь на "здесь я муж" и "здесь я свободен"? Женское сердце не знает таких градаций. Мы или любим — до последней капли крови, или... или умираем изнутри.

Смотрю, как он стряхивает пепел в сугроб, и вспоминаю, как бросал курить ради меня.

"Не хочу, чтобы ты целовала пепельницу," — сказал тогда.

Три месяца держался, психовал, срывался, но терпел. А потом я забеременела Алиной, и он снова начал — теперь уже от волнения. Ходил под окнами роддома, выкуривая пачку за пачкой. Медсестры смеялись:

— Ваш муж там уже тропинку в асфальте протоптал.

Господи, каким же он был тогда... Нежным, заботливым, моим. Когда принес Алину из роддома, всё причитал:

— Осторожно, она же такая хрупкая!

А сам так уверенно держал это крошечное существо, будто всю жизнь только и делал, что нянчил младенцев. Помню его глаза в тот момент — полные счастья и какого-то благоговейного страха.

А теперь я вижу в этих же глазах только пустоту и равнодушие.

Что произошло с нами? Может быть, это случилось не в один момент, а постепенно — как трещина в земле, которая становится всё шире и шире, пока однажды не превращается в пропасть?

Мужчины не замечают этих трещин. Для них всё просто: есть дом, есть семья, есть работа — значит, всё в порядке.

Он тушит сигарету о перила крыльца — точно так же, как делал все эти годы. Тот же жест, то же движение плеч... Но что-то неуловимо изменилось. Будто кто-то стер с его облика все те черты, которые делали его моим Ромой, оставив только красивую оболочку.

И от этого еще больнее — видеть такое родное лицо и понимать, что за ним прячется кто-то совершенно чужой.

Дверь скрипит — он возвращается, стряхивая снег с волос. Подходит ко мне, и я невольно отступаю на шаг. От него пахнет морозом, табаком и... чем-то еще, незнакомым. Женские, сладкие духи…

— Значит так, — теперь его голос звучит непривычно мягко. — Между мной и Миланой ничего не было.

Я издаю короткий, злой смешок. А в бане вы просто... грелись?

Никак не комментирую — просто надоело. Может, если буду игнорировать, отстанет от меня?

Бросаю взгляд на часы — только восемь вечера. Время словно застыло на месте. Сколько нам ещё находится в ловушке? Ночь так точно.

— Я не спал с ней, — он смотрит мне прямо в глаза. — Не успел. А теперь... теперь передумал.

— Передумал? — слово застревает в горле.

— То, что ты приехала — это знак. И этот снегопад... — быстро сокращает дистанцию. — Я не успел совершить непоправимое. Ты появилась будто из ниоткуда, и...

— Как удобно, — шепчу я. — Как все складно получается.

— Хватит уже! Я говорю правду, будь добра, выключи свои обидки, не веди себя как капризная девочка. У нас дети, Света. Ради них нужно забыть всё плохое и начать заново. Я готов. Готов меняться. Ради тебя, ради вас… А ты?

"Забыть всё плохое"...

Будто это просто пятно на скатерти, которое можно застирать. Будто не было голой девицы, этого колье, этого предательства...

— Начать заново? А ты можешь стереть из моей памяти то, что я видела? То, как ты...

— Ничего не было! — он почти кричит. — Сколько раз повторять? Я не спал с ней!

— Нет, Рома. Было. Даже если ты не дошел до конца — было. Ты привел её сюда, ты раздел её, вы общались за моей спиной. Это... это хуже, чем просто секс.

— Ты всё усложняешь, — цедит он сквозь зубы и делает глубокий вдох. — Как всегда. Раскручиваешь проблему до вселенского масштаба! Мне сложно вас, женщин, понять. Почему нельзя просто опираться на факты — да, нет. Есть сомнения? Предъявлю весомые доказательства. В данном нашем случае — нет. Нет, измены не было, я люблю только тебя, Свет. Всё, вопрос закрыт. Я тщательно проанализировал свой поступок, и хорошо, что вовремя остановился. Знаешь, что я понял? — набрал в грудь побольше воздуха, будто приготовился бежать марафон. — Нам нужно говорить. Говорить чаще, говорить много, учиться слушать, учиться слышать и понимать друг друга. Вот в чём проблема!

Я только отмахнулась, прошмыгнула мимо него, отошла подальше, к окну. Взглянула на мигающий фонарь и несущиеся на скорости миллионы мелких, искрящихся крупинок. Обхватила плечи руками, делая вывод, что это один из самых худших вечеров в моей жизни.

— Ром, наверно я никогда не смогу такое понять. Мы из разных миров. Только почему я поняла это так поздно? Или наши планеты, существовавшие на одной орбите, просто внезапно отдалились?

— Что их могло оттолкнуть друг от друга? Может подумаем вместе?

— Мама, папа! Ну куда вы пропали?! — голос Алины врывается в тяжелую тишину между нами. — Мы что сами должны всё украшать? Пойдемте же скорее, мы там такие игрушки нашли! Старинные, стеклянные!

Артемка подбегает, хватает нас обоих за руки, тянет в гостиную, к ёлке. В его глазах — детское нетерпение и радость, он не замечает напряжения между нами, той невидимой стены, что выросла за последний час.

— Смотрите! — сынок протягивает хрустальную сосульку. — Она как настоящая! И переливается!

Эту игрушку мы купили в первый год, когда только обустраивали дом. Рома настоял именно на этом наборе — дорогом, но таком изысканном.

"Хочу, чтобы наша первая елка была особенной," — сказал он тогда.

Сейчас игрушка мерцает в свете лампы, отбрасывая радужные блики на стены. Дети суетятся, развешивая шары, а мы с Ромой застыли по разные стороны, как два часовых на посту.

Он пытается улыбаться, помогает Артему дотянуться до верхних веток, но я вижу, как на самом деле сковано его тело, как он изредка хмурит брови и неестественно натягивает интонацию в голосе, общаясь с сыном.

— Мама, а помнишь этого мишку? — Алина показывает плюшевого медвежонка в красном колпаке. — Ты говорила, его тебе папа подарил?

Дыхание сбивается на миг. Да, помню. Это был в первый Новый год после свадьбы. Рома спрятал его в елочных ветках, а я нашла случайно, когда развешивала гирлянды...

Мы украшаем елку все вместе — как настоящая семья, как будто ничего не случилось. Дети радостно болтают, передают друг другу игрушки, спорят, где что повесить. А я смотрю на наши руки, которые иногда случайно соприкасаются, добавляя новый шар или поправляя гирлянду, и думаю — как можно быть так близко физически и так бесконечно далеко душой?

"Разные миры", — эхом отдаются мои же слова.

Каждый его случайный жест, каждый знакомый поворот головы отзывается такой острой тоской в сердце.

— Папа, подсади меня!

Рома подхватывает сына на руки — таким привычным, выверенным движением. Я смотрю на его сильные руки, бережно держащие нашего сына, и не могу отделаться от мысли, что совсем недавно эти же руки ласкали другую женщину.

— Мамочка, а эту куда повесим? — Алина протягивает мне стеклянный шар с ручной росписью.

Еще один осколок прошлого — мы купили его в том маленьком городке в Подмосковье, куда поехали на выходные просто так, без повода. Гуляли по сонным улочкам, зашли в антикварную лавку... Рома тогда сказал: "Смотри, прямо как твои глаза — такой же небесно-голубой".

— Давай сюда, тут будет красиво…

Так получается, мы с Ромой вместе тянемся к игрушке и наши пальцы соприкасаются.

Отдёргиваю руку быстро, будто обжигаюсь. Тело бросает сначала в холод, а потом в жар.

— А помнишь, пап, — Алина закрепляет серебряную шишку, — как однажды ты уронил целую коробку игрушек? Мама так ругалась!

Да, помню. И как ругалась, и как потом мы вместе собирали осколки, и как он целовал мои руки, приговаривая: "Не злись, купим новые, еще красивее". А потом мы отправили детей спать и до утра сидели у камина, пили вино и придумывали истории про каждую уцелевшую игрушку...

Сейчас мы стоим в том же самом месте, у того же камина, а между нами — пропасть шириной в предательство.

Я смотрю, как он поправляет гирлянду, как улыбается детям, и меня разрывает от противоречивых чувств. Потому что это все еще он — мой Рома, отец моих детей, человек, которого я знаю наизусть. И в то же время — совершенно чужой мужчина, способный привести любовницу в наш дом в канун Нового года — самого светлого, семейного праздника.

— Мам, ты чего такая грустная? — Артемка обнимает меня за колени. — Смотри, как красиво получается!

Действительно красиво. Елка сверкает огнями, игрушки переливаются в их мерцающем свете, а за окном кружится снег — совсем как в тот первый наш Новый год здесь. Идеальная картинка семейного счастья.

Счастья, которое он разрушил…

Снежный буран за окном продолжается. Артём с Алиной наконец устали от ёлки и увлеклись старой настольной игрой, которую откопали где-то на антресолях.

Наблюдаю за ними, сидя на диване перед камином. Они выглядят такими счастливыми и беззаботными… Бедные малыши! Даже не догадываются, какие ужасы на самом деле творятся в нашей семье.

Привычный домашний шум только подчеркивает неестественность происходящего, словно в спектакле, где декорации остались прежними, а сюжет пошел наперекос.

— Света... — Рома делает шаг ко мне, протягивая телефон. — Прочти. Пожалуйста. Здесь доказательства того, что я тебе не изменял.

Хочу отмахнуться — какая разница теперь? Но взгляд невольно цепляется за текст на экране. Переписка с Миланой. Сегодняшняя дата, время — 17:42.

"Ром, зачем ты так поступаешь? Почему выгнал меня? Ты... ты же мне правда нравишься! Правда, очень сильно..."

Каждое слово впивается под кожу ядовитой иглой.

"Я действую только из лучших побуждений для тебя, мы же всё обсудили! Не останавливайся, или опять вернёшься к началу... Помнишь, каким ты ко мне пришёл?"

Пальцы немеют от напряжения. Письма пестрят намеками на какую-то предысторию — сколько же времени это длилось?

"Ваши отношения уже всё. Истлели. Их не спасти. А со мной у тебя начнётся новый счастливый этап в жизни! Я ещё не уехала, я жду тебя в машине. Подумай хорошенько..."

Жгучая волна поднимается к горлу — она все еще там, за воротами, ждет его решения. А следом — его ответ:

"Все, хватит! Я же сказал — уезжай! Я осознал, чего хочу на самом деле и дальше сам разберусь! Я просто запутался. Это... была ошибка! Хорошо, что вовремя остановился и между нами ничего не произошло. Я люблю свою жену, слышишь? ЛЮБЛЮ! И детей люблю. Я не могу, не хочу их потерять. Не пиши мне больше, Милана. Не звони. Самое главное в моей жизни — моя семья."

И финальный аккорд: "Абонент добавлен в черный список".

Поднимаю взгляд. Рома замер у камина, будто окаменел. Между нами — три метра паркета и пропасть размером с вечность.

Слова с экрана телефона складываются в какую-то новую картину реальности — совсем не ту, что я нарисовала себе за последние часы. Пазл рассыпается, собирается заново, и каждый фрагмент теперь ложится иначе.

Не успел... Не дошло... Остановился.

Слова плывут перед глазами, растворяются в полумраке комнаты, оставляя после себя горький привкус сомнения. А что, если правда? Что, если эта история — не о предательстве, а о чем-то другом? О слабости? О выборе? О победе над искушением?

— Нам надо поговорить наедине, в тишине… — выдыхает он, делая большие паузы между словами. — Чтобы никто не помешал… Как насчёт вечера откровений? Только ты и я. Сейчас самый подходящий момент, лучше и не придумаешь, верно? Я помогу уложить детей спать, сделаю свой фирменный имбирный чай…

Качаю головой — мысли путаются, я уже сама окончательно запуталась. В ушах стоит детский смех из гостиной, а перед глазами мелькает переписка, которая может стать хоть какой-то надеждой.

— Детей нужно покормить.

— Я сам! — он вскакивает с дивана, начинает суетиться. — Я всё сделаю. Ты отдохни. А потом... потом поговорим?

В этом порыве что-то такое знакомое, родное — как раньше, когда он чувствовал мою усталость и брал заботы на себя. Киваю машинально.

Ужин проходит в странной тишине, нарушаемой только звоном вилок и детской болтовней. Рома уводит детей наверх — слышу, как скрипят ступеньки, как он негромко рассказывает им сказку.

А я стою у раковины, механически перебирая тарелки, и пытаюсь разобраться в себе, понять, что на самом деле происходит.

Может ли быть подделкой эта переписка?

Нет, я же видела время отправки, видела, как сообщения приходили в реальном времени.

Вода стекает по фарфору, оставляя радужные разводы на поверхности. Такие же радужные, зыбкие мысли кружатся в голове — ни за одну не ухватиться, ни в одной не найти точку опоры.

Струя воды бьётся о фарфор, пар поднимается над раковиной, а я машинально протираю одну и ту же тарелку, раз уже сто, наверно, когда чувствую его присутствие.

Не слышу шагов, не вижу тени, просто телом ощущаю — он рядом. И через мгновение его руки скользят по моей талии, обвивают, притягивают к груди.

Его дыхание щекочет затылок, горячие губы касаются волос — легко, невесомо, будто спрашивая разрешения. Вдыхает мой запах — длинно, глубоко, как будто пытается надышаться впрок.

— Моя звёздочка, — шепот оседает на коже мурашками. — Моя единственная... Моя неповторимая…

Замираю с тарелкой в руках. Вода все льется и льется, а я не могу пошевелиться, не могу вдохнуть. Его ладони такие горячие сквозь тонкую ткань футболки, его губы такие нежные на шее... Знакомый до последней ноты голос выводит симфонию признаний:

— Люблю тебя больше жизни люблю... Не могу потерять…

Голова кружится, реальность на мгновение превращается в сон — может мне действительно просто приснился кошмар? Я крепко зажмуриваюсь, когда ладони мужа медленно начинают скользить по талии, а потом забираются под футболку, касаются кончиками пальцев кожи.

Сразу вспышка воспоминаний. Тело хочет предать, но разум ещё борется, ведь обида слишком сильна. И я не могу сделать правильный выбор. Двадцать лет… Нельзя просто взять и вычеркнуть из сердца человека, которого ты любишь больше двадцати лет.

— Папочка! Подойди сюда, пожалуйста! Я выбрал сказку, хочу “Кот в сапогах!”

Рома со вздохом отстраняется, но его руки еще секунду задерживаются на моей талии.

— Я быстро, — обещает хрипло. — Вернусь, и мы продолжим... На шкурах у камина, с бутылкой вина…

Подмигивает — совсем как раньше, в молодости, в те времена, когда между нами не было недомолвок и тайн — и уходит.

А я стою, стиснув злосчастную тарелку, и пытаюсь собрать рассыпавшиеся мысли.

Ноги словно налились свинцом, в ушах грохочет пульс, а губы все еще хранят фантомное ощущение его поцелуев.

Что мне делать? Поверить? Простить? Сделать вид, что ничего не было? Или это снова игра, снова притворство — как тот звонок про отмененные рейсы?

Вода все льется и льется, смывая мыльную пену, но не может смыть воспоминание о его руках, его губах, его шепоте…

Как вдруг тишину разрывает лай Персика.

Он вскакивает от камина, где дремал, и бросается к двери. Когти скребут по дереву, он поскуливает и явно хочет о чём-то предупредить.

— Что такое, Персик? — золотистый хвост мелькает в полумраке, глаза горят каким-то странным блеском. — Кто там?

Набрасываю пуховик, обуваюсь, открываю дверь — снег валит стеной, превращая пространство в белую пелену.

Персик срывается с места, его силуэт едва различим в метели. Бежит к бане... Точно к бане.

Ноги сами несут меня за ним. Снег скрипит под сапогами, ветер бросает в лицо колючие иглы, а внутри растет необъяснимая тревога.

Персик скребет лапой дверь бани — настойчиво, требовательно.

Берусь за ручку. Толкаю!

Но что-то не так. Что-то...

Из парной доносятся странные звуки — шорох, возня. В прошлый раз эта дверь была заперта, я точно помню.

Толкаю дверь парной. И застываю на пороге.

Рома, бл**ть!!!!

Нет… Не может быть…

Из парной доносятся странные звуки — шорох, возня. В прошлый раз эта дверь была заперта, я точно помню.

Толкаю дверь. И застываю на пороге.

Нет… Не может быть…

В голове и на языке только маты!

Воздух застревает в легких, а в голове взрывается фейерверк из отборных ругательств. Кажется, я попала в какой-то сюрреалистичный кошмар, где реальность искривилась до неузнаваемости.

На деревянной лавке, словно на троне в вызывающей позе, раскинулась… незнакомая голая брюнетка.

Из одежды на ней только красный колпак и всё. Больше ничего! Стройное загорелое тело и крупная блестящая серёжка в пупке. Рядом лежит веник, которым она, видимо, себя шлёпала.

Длинные ноги небрежно закинуты одна на другую, на губах — томная улыбка, глаза прикрыты. Ее поза настолько вызывающая, что становится противно.

В полумраке парной влажно поблескивает загорелая кожа, черные волосы разметались по плечам — ни стыда, ни совести, как в дешёвой порнухе.

— Ну почему так долго, сладенький? Я уже устала ждать! Замучилась, пока добралась и замёрзла! — мурлычет она, потягиваясь как сытая кошка. — Иди же сюда, я готова! Бери, пока горячо…

Она медленно открывает глаза, но на ее холеной физиономии появляется гримаса удивления, быстро сменяющаяся наглой усмешкой.

Хлоп-хлоп ресницами.

Даже не пытается прикрыться — лежит, демонстрируя свои громадные буфера, будто на конкурсе красоты. В каждом ее движении, в каждом взгляде — вызов и какое-то извращенное удовольствие от ситуации. А ещё в два раза больше силикона, чем у той — блондинки!

— Эй, а ты еще кто такая? — нагло вякает прошмандень сквозь накачанные губы, которые кажутся неестественно большими на ее лице. — Закрой дверь, холод пускаешь!

Пар клубится вокруг ее фигуры, создавая какую-то инфернальную картину. Смотрю на нее, и в голове складывается чудовищная мозаика — он развлекается тут с двумя! Одна сбежала через сугробы, вторая ждала своей очереди в парной. А я, дура, не додумалась заглянуть!

Целый праздничный марафон устроил! Новогодняя оргия с профессионалками в нашем семейном гнездышке!!!

Рома либо забыл её прогнать, либо вызов отменить! Или… ждал пока я лягу спать, а он пойдёт расслабляться.

Ненавижу, как же я его ненавижу. Каждой клеточкой души, всеми фибрами!

Смотрю на неё, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты. Еще более вульгарная, чем первая — будто специально подбирал по нарастающей. Чтобы мозгов поменьше, а силикона побольше!

Губы — надутый бантик, словно после десятка инъекций, ресницы — опахала, все формы будто вылеплены пластическим хирургом по каталогу "сделайте мне все". Дешевый парфюм смешивается с запахом эвкалипта, создавая тошнотворную смесь. И ведь наверняка гордится собой, считает верхом совершенства.

— Ты, шалава, пошла вон отсюда! — мой голос срывается на крик, отражается от стен парной.

Всё, нервы слетают окончательно — у меня срыв.

Вспоминаю, как Рома клялся… Переписка эта дурацкая, а я чуть не купилась, чуть не поверила!

Брюнетка картинно округляет глаза, подведенные ярко-синими тенями, наконец снисходит до того, чтобы прикрыться полотенцем. Но делает это так, что становится еще неприличнее — будто позирует для обложки журнала.

— Какого хера? — выпячивает нижнюю губу, словно обиженный ребенок. — Я, между прочим, элитная! Сто косарей ночь, милочка моя! А новогодние корпоративчики все пятьсот!

— Что?!

Мир на секунду темнеет перед глазами — воздуха не хватает. Лёгкие словно сжимаются до микроскопического размера, и я не могу сделать вдох.

Полмиллиона... Он заплатил этой дырке общественного пользования полмиллиона! За одну ночь! А мне подарков уже сто лет не дарил!!!

Экономил. Чтобы баловать шлюх.

Рома, я тебя кастрирую, кобель ты помойный!!!

Что-то щелкает в голове, словно перегоревшая лампочка. Перед глазами красная пелена, в висках стучит кровь. Все его оправдания, все разговоры о любви и верности, все эти "я не успел", "я передумал" — ложь, ложь, ложь! Вторая девка в бане — вот она, настоящая правда!

Бросаюсь на нее, вцепляюсь в крашеные патлы, начинаю трепать что есть силы. От неожиданности она теряет равновесие, и мы обе падаем на деревянный настил. Горячие доски обжигают колени, но я не чувствую боли — только ярость, только желание стереть эту наглую ухмылку с накрашенного лица.

— Ах ты дрянь! — верещит она, извиваясь как змея. — Ты что себе позволяешь?!

Ее крокодильи когти впиваются мне в руку, оставляя красные полосы. Но я не отпускаю — вся боль последних часов, все унижение, вся горечь предательства выплескиваются в этой схватке.

Персик заходится лаем — его мощный голос отражается от стен, создавая оглушительное эхо. Он мечется вокруг нас, не понимая, что происходит, но чувствуя моё состояние.

— А ну прекрати! — визжит, пытаясь отбиться. — Я в полицию заявлю! Я такой скандал устрою!

— Устраивай! — рычу я, с наслаждением выдирая клок черных волос. — Давай, расскажи всем, как тебя застукали голой в чужой бане с чужим мужем! Элитная проститутка — отличный заголовок для новостей! Вызывай полицию! Тебя как раз за проституцию привлекут! Посидишь в обезьяннике, а тебя там ещё отымеют! Бесплатно!

Она извивается, пытается пнуть меня коленом, но промахивается. Полотенце давно слетело, и она в своей хваленой красоте распласталась на полу, как дешевая кукла с рынка.

Дверь с грохотом распахивается — петли жалобно скрипят. На пороге застывает Рома — глаза как блюдца, рот приоткрыт. В другой ситуации его выражение лица показалось бы комичным. А тут он опять отыгрывает удивление! Или же шок, от осознания того, что я узнала ещё один его блядский секрет.

— Что за крики? Что тут...

Отпускаю девицу — пусть катится ко всем чертям, она сама вырывается со слезами и рёвом.

— Ты больная какая-то!!! Что она сделала с моими нарощенными волосами?? Что с моим лицом?? Кто за это платить будет?!

— Света!!!

Рома в шоке. Да я и сама в шоке от себя. Но такого дикого адреналина я ещё не испытывала никогда.

Не знаю откуда взялись силы, я ведь никогда драться не умела — и слава богу, а тут просто как будто накрыло. Будто не я управляла моим телом, а Сильвестр Сталлоне!

Ну, Рома, а ты чего зыришь??

Теперь твой черёд.

Хватаю стоящую у стены швабру. Сейчас, голубчик, получишь за все! За ложь, за предательство, за унижение! За этих крашеных кукол в нашем доме!

— На, получай! — первый удар приходится по плечу, и он отшатывается.

— Кобелина! — второй удар по спине, он пытается закрыться руками.

— Бабник! Изменщик! Предатель проклятый!

Бью наотмашь, не разбирая, куда попадаю. Двадцать лет души не чаяла. Двадцать лет верила, всей душой любила. Закрывала глаза на задержки на работе, на звонки, на командировки. Потому что доверяла!

Вёе — хватит.

Делаю глубокий вдох и выдох.

Сейчас этот козел ответит за всё сполна!

— На тебе, кобель! — швабра свистит в воздухе как меч самурая, и удар приходится точно промеж лопаток. Звук при соприкосновении со спиной получается такой сочный, что я невольно усмехаюсь. — Получай за всё и сразу!

Рома пытается увернуться, но куда там — я словно в разъярённого берсерка превратилась, бью и бью, не разбирая куда попадаю. По спине — хрясь! По плечам — бах! По заднице — особенно смачно! А когда особенно метко приложила по хребту, швабра аж затрещала от удовольствия.

— Ай! Света, да угомонись ты! — он прикрывает голову руками, пятится к стене. — Дай хоть слово ска...

Не договорил — швабра прилетела ему прямо в лоб. Охнул, присел на корточки, а я чувствую такое злорадное удовлетворение, что самой страшно становится. Никогда не думала, что способна на такую ярость. Но пятнадцать лет верности, доверия, любви — всё псу под хвост!

— Объяснить?! — замахиваюсь снова, загоняя его в угол. — Может, объяснишь, зачем вторую шлюху притащил? Одной мало стало?! Решил устроить новогоднюю оргию?!

— Да не тащил я никого! — Рома скачет по бане, как заяц под обстрелом, уворачиваясь от ударов. Споткнулся о таз, едва не растянулся на мокром полу. — Клянусь, я первый раз ее ви...

— Как это первый?! — возмущенно встревает брюнетка, одной рукой придерживая сползающее полотенце, другой пытаясь собрать разбросанные вещи. — А кто заказывал VIP-эскорт? Кто просил девочку "погорячее", а? Может, склероз?

— Заткнись! — рычу я, на секунду отвлекаясь от экзекуции мужа. — Тебя забыла спросить, профурсетка крашеная!

— А вы не затыкайте мне рот! — она выпячивает подкачанные губы. — Я, между прочим, не в подворотне работаю! У меня прайс...

— Сейчас узнаешь мой прайс! — снова замахиваюсь шваброй, но уже в ее сторону.

— Успокойтесь! — она вдруг переходит на поросячий визг. — Что за хрень происходит? Ты Федя??? Я к Феде приехала!

Замираю с поднятой шваброй, как статуя мщения. В бане повисает звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Ромы и капающей где-то водой.

— Какой еще Федя? — муж выглядывает из-за лавки, осторожно потирая покрасневший лоб, на котором уже наливается приличная шишка. — Ты о чем вообще?

— Я Марьяна! — она гордо выпячивает подбородок, словно королева на приеме. В полумраке бани ее накачанные губы кажутся еще более неестественными, а макияж, потекший от пара, делает ее похожей на грустного клоуна. — К Феде на вызов приехала! И вообще, что за манеры — с ходу на людей кидаться?

— На людей? — я издаю смешок, больше похожий на рычание. — Ты себя к людям причисляешь? Сидишь тут голая в чужой бане!

— А что такого? — она картинно поводит плечами. — Машина в сугробах застряла, пришлось пешком. Телефон в снег уронила, теперь вообще не включается! — тараторит она, размахивая руками. — А тут глушь просто жесть! Ветер, снег, буря! Я что, должна была замерзнуть насмерть?

Рома начинает подозрительно подрагивать плечами. Смеется, что ли?

— По навигатору вроде недолго оставалось, — продолжает она свою исповедь, — только я забыла куда сворачивать! Слава богу хоть сейчас стихло. А то я так замерзла — пальцы не гнулись! Смотрю — свет горит, баня топится, ну я и решила, что пришла куда надо! — она вздыхает с видом оскорбленной невинности. — А тут вы со своей шваброй...

— Вот шлюха тупая! — Рома наконец не выдерживает и разражается хохотом, хватаясь за голову. — Да ты адресом ошиблась! Фёдор — наш сосед!!!

Он поворачивается ко мне, все еще посмеиваясь:

— Свет, Светик, Светочка!!! Ты врубаешься? Она к Федьке шла!

На его лбу красуется шишка размером со сливу, и почему-то именно эта деталь вызывает во мне приступ истерического смеха. Эх, хорошо я его приложила, от души... Заслужил, паразит! Хотя... если эта размалеванная кукла действительно ошиблась домом… А Милана? Нет, возмездия никто не отменял!

— А ты чего ржешь? — я все еще не опускаю швабру. — Может, вы с Федором на пару развлекаетесь? Устроили тут бордель на выезде?

— Да ты что! — Рома мгновенно перестает смеяться. — Я с этим уголовником... Да я его на дух не переношу!

— Эй! — возмущенно встревает Марьяна. — Федя не уголовник! Он бизнесмен! У него сауна, джакузи...

— И пять ходок! — фыркает Рома.

— Можно подумать, ты святой! — она надувает губы. — Сам тут с голыми бабами в бане...

— Это ты сюда приперлась! — рявкает Рома. — Я вообще первый раз тебя вижу!

Стою, опираясь на швабру, и пытаюсь осмыслить ситуацию. В висках пульсирует, голова идет кругом. Что получается — эта крашеная кукла просто ошиблась домом? Не туда зашла? А я тут мужа…

Он ржет как ненормальный, шишка на его лбу становится еще больше. Вот это я перестаралась...

Прикладываю ладони к горящим щекам, пытаюсь выдохнуть.

Какой-то сумасшедший дом... Натуральная психушка на выезде!

А с другой стороны — так ему и надо! За первую-то точно заслужил!

Стоим в предбаннике — я, Ромэо недоделанный, с его боевой шишкой на лбу, и эта... Марьяна, кое-как замотанная в полотенце. От горячего пара, клубящегося вокруг нас, вся картина кажется каким-то безумным сном. В другой ситуации рассмеялась бы, но сейчас к горлу подкатывает истерика.

— Еще раз повтори! К кому ты, такая разодетая, ехала в новогоднюю ночь?

— К Федору! — она закатывает глаза с такой силой, что, кажется, рискует их вывихнуть. — Вы что, глухая? Я уже сто раз повторила!

— Да врет она все! — я поворачиваюсь к Роме, который предусмотрительно отодвинулся подальше от швабры. — Ты к нему ехала! Признавайся!

— Господи, женщина! — Марьяна картинно всплескивает руками, чуть не уронив полотенце. В тусклом свете ее нарощенные ресницы отбрасывают на щеки тени, похожие на лапки пауков. — Федя! Мы с ним переписывались и флиртовали несколько дней. Он такой... брутальный! Сказал, у него тут райский уголок — баня, финская сауна, джакузи… всё включено, короче! Уютное гнёздышко в горах...

Замираю, переваривая информацию.

Федя. Чертов Фёдор со своими понтами. Этот придурок действительно не упускал случая похвастаться своей новой сауной и джакузи — единственное, в чем он преуспел, помимо выпендрежа и создания проблем. Хотя нет, враждовать с Ромой у него тоже отлично получалось.

За окном внезапно раздается рев мотора, похожий на рык разъяренного медведя. Выглядываем из бани — у калитки тормозит огромный снегоход, больше похожий на танк на гусеницах. А на нем...

— Федя, чтоб тебя! — Рома мгновенно подбирается, как перед дракой.

Здоровенный детина в дутой куртке и ушанке спрыгивает с сиденья, утопая в снегу по колено. Борода, наколки, взгляд исподлобья — типичный браток из лихих девяностых, будто шагнувший в наше время прямиком из малиновых пиджаков и золотых цепей.

Все изменилось как-то незаметно, исподволь. Сначала я стала ловить на себе его взгляды — тяжелые, оценивающие, будто прицеливается. Потом пошли эти его шуточки с двойным смыслом, намеки, якобы случайные прикосновения.

"Светка, ты все хорошеешь! Муж-то ценит такое сокровище?" или "Эх, везет же некоторым — такая красота рядом!"

Рома бесился, огрызался, но держался — до поры до времени.

А на майские... Помню как сейчас: мы жарили шашлыки, мужики уже порядочно выпили. И тут Федя, пьяно ухмыляясь, выдал:

"А что, Светлана, может, сбежим? Я тебе такую жизнь устрою — не то, что этот... бизнесмен".

Рома сорвался с места, как пружина. Федя только этого и ждал — с готовностью принял стойку.

Я никогда не видела такой драки — страшной, молчаливой, будто насмерть. Они катались по земле, молотили друг друга кулаками, рычали как звери.

Еле растащили. С тех пор наши "соседские посиделки" прекратились, а у меня пропало всякое желание приезжать на дачу. Слишком неуютно находиться рядом с человеком, который смотрит на тебя как на добычу.

Потом прошло несколько лет — я почти забыла про Федора и все наши конфликты. Думала, и он о нас не вспоминает. Наивная... И вот опять. Стою, вглядываюсь в его фигуру на снегоходе, и внутри все сжимается — чувствую, что-то нехорошее назревает.

Здоровенный, бородатый, в распахнутой дутой куртке, несмотря на мороз. Снег падает на его широченные плечи, на татуированные руки, сжимающие руль снегохода.

Он заглушил мотор и грузно слез со снегохода, по-хозяйски огляделся, будто прицениваясь к участку. А потом ухмыльнулся — все та же мерзкая ухмылочка, от которой меня всегда передергивало.

Стал еще огромнее, чем был — или мне кажется? Рыжая борода отросла чуть ли не до груди, делая его похожим на викинга из фильмов ужасов. Татуировки на шее почернели от времени, а в глазах — все тот же блатной прищур. На массивной шее — золотая цепь толщиной в палец, на пальцах — перстни.

Он перемахнул через калитку одним движением — невероятно для такой туши — и двинулся к нам через сугробы, проваливаясь почти по колено. Снег почти прекратился, ветер утих, но за эти часы намело столько, что двор превратился в сплошное белое море.

— Федя?? Это ты?? — из бани выскочила наша новая знакомая, кутаясь в роскошную песцовую шубу.

— Да, детка, это я! — прорычал он, растягивая губы в плотоядной улыбке.

— О, наконец-то!!! Федяяя! — она завыла и заскулила как щенок. — Я заблудилась! Телефон сдох!

— Я твое последнее сообщение получил, так и думал — херня случилась! — он загоготал. — Погодка — полный пипец, как на Северном полюсе, мать его! Поехал, в общем, навстречу.

Марьяна, спотыкаясь на сапожках-шпильках, побежала к нему через сугробы. А когда он приблизился, с разбега прыгнула ему на шею, обвила ногами и впилась в губы поцелуем.

— Ух, горячая моя! — прорычал он, тиская ее прямо у нас на глазах. — Ну потерпи, потерпи ещё немножко, бестия! Сейчас папочка тебе такого жару задаст — зашкварчишь!

Его лапища нырнула под шубу, послышался визг и смех — он с рыком ущипнул её за мягкое место. И все это — прямо перед нами, будто специально показывая, какой он теперь крутой, раз может позволить себе такую девочку.

От этого вульгарного спектакля меня вот-вот стошнит. Рома, чувствуя мое состояние, подходит ближе, пытается взять за руку, но я прячу ладони в карманы — не хочу его прикосновений!

— Вот видишь, — в его тоне появляются заискивающие нотки, — я к этому не имею никакого отношения! Не надо было меня херачить шваброй, надо было поговорить нормально.

Фыркаю в ответ, вкладывая в этот звук все свое презрение:

— Да что ты? А когда ты врал про командировку — это, значит, нормально?

— Произошло недоразумение, это правда. — Он кивает на обжимающуюся парочку. — Представляешь, как бывает? А ты подумала... Ой, не могу!

Глядя на то, как эти голубки заигрывают друг с другом — Федька лапает свою Марьяну, она хихикает и извивается — Рома снова пытается меня приобнять, притянуть к себе. Видимо, решил, что раз с одной шлюхой разобрались, то и вторая сойдет ему с рук.

Шиплю как разъяренная кошка, вырываюсь из его рук. И тут он тоже заводится — касается пальцем огромной шишки на лбу, морщится:

— Ты могла меня убить этой гребаной шваброй! Ты хоть понимаешь?

— А разве ты не заслужил? — во мне снова закипает ярость. — Ладно, хорошо! Допустим, эта Марьяна действительно просто ошиблась баней. Но Милана... С ней-то ты заранее планировал свои жаркие потрахушки! Целый секс-уикенд! Вместо командировки!

Рома выдерживает паузу — я словно вижу, как крутятся шестеренки в его голове, подбирая новую ложь, новые оправдания.

Но, видимо, фантазия иссякла — он отводит глаза, нервно складывает руки на груди. И вдруг... впервые за вечер я слышу в его голосе что-то похожее на правду:

— Да. Вот тут я врать не буду. Я... — он запинается. — Я поехал в аэропорт, а там сказали — рейсы отменили. Я не успел вылететь.

— И тогда ты позвонил ей?

Рома молчит, опустив голову. Весь какой-то потухший, будто выключили внутренний свет. Только сейчас замечаю, что он выскочил из дома в одной рубашке — даже ботинки, кажется, не успел зашнуровать. Дрожит от холода, зубы выбивают дробь. Над бровью — свежая царапина, чуть выше наливается багровым внушительная шишка.

Кажется, я действительно перестаралась со шваброй…

Персик, который до этого метался между нами с истошным лаем, вдруг затихает, прижимается к ногам Ромы — чувствует неладное. Умная собака, всегда знает, когда что-то идет не так.

— Да, я ей позвонил, — голос Ромы звучит надтреснуто, будто простуженный. — Я принял решение поехать с ней сюда, потому что... потому что сорвался. Поступил импульсивно, сгоряча. Ты меня сильно расстроила тогда.

— О чем ты вообще?! — я не успеваю закончить фразу — нас прерывает визг Марьяны.

— Ой! — она подпрыгивает в своей роскошной шубе, как девочка-подросток, хотя минуту назад изображала роковую женщину. — Поехали, поехали скорее отсюда! Ты же заберешь меня в обещанное джакузи??

— Ну конечно, детка! — Федя расплывается в похабной улыбке.

— Я перепутала дом и забрела к этим... припадочным, — она вцепляется в его руку своими наманикюренными коготками, виснет на нем всем телом.

Только сейчас понимаю в чём дело — Федя пьян в стельку. Еле стоит на ногах, но глаз с меня не сводит. От его взгляда по спине бегут неприятные мурашки. Марьяна что-то быстро шепчет ему на ухо, все более возбужденно, а потом вдруг опять начинает визжать:

— И представляешь, эта курица накинулась на меня, за волосы оттаскала!!!

Федино лицо мрачнеет с каждым её словом — я помню эту гримасу, она никогда не предвещала ничего хорошего.

— А потом шваброй меня, шваброй! — заходится в истерике. — Разберись с ними, Федя, разберись!!! Она испортила мои волосы, избила как психопатка! Все тело в синяках! Мне нужна компенсация!

Федя вдруг отпихивает Марьяну, двигается к нам — медленно, вразвалку, с мерзкой ухмылочкой.

Снег хрустит под его тяжелыми ботинками, и каждый шаг отдается во мне нарастающей тревогой.

— Ну здорова, Рома... Давно не виделись! — его голос, хриплый от выпитого, разносится по притихшему двору.

Муж мгновенно оказывается передо мной, закрывая собой. Несмотря на холод и легкую одежду, от него исходит такая волна жара, что я чувствую ее спиной.

— Недоразумение произошло, — голос Ромы звучит обманчиво спокойно, но я-то знаю этот тон. — Забирай свою... подругу и уезжайте. С наступающим! — он делает паузу. — Надеюсь, конфликт исчерпан. Твоя девушка сама виновата — надо быть внимательней, а она вторглась на чужую территорию.

Но Федя даже не слушает — буравит меня мутным взглядом, проводит языком по губам, как голодный волк. От этого жеста меня передергивает от макушки до пят. Чувствую себя почти голой под его липким взглядом, хочется завернуться в сто одеял.

— И тебе, Светик, привет... — усмехается, демонстрируя золотой зуб. — Вижу, жарко у вас тут! Впрочем, как всегда. — Его глаза сужаются. — Походу, косячит твой Ромчик, а? Изменяет направо и налево? Не прочь Марьянку оттарабанить?

Чувствую, как сжимаются челюсти — у меня от отвращения, у Ромы — от еле сдерживаемой ярости. Костяшки его пальцев белеют от напряжения.

Только не это… Не сейчас! Очередной драки не хватало!

— Это не твое дело. Не лезь, — каждое слово Ромы падает как камень.

— Зачем же так грубо? — язык у Феди заплетается, глаза наливаются чернотой. — Не чужие друг другу, хорошо же общались. Помнишь, как шашлыки жарили? Как на рыбалку...

— Это раньше было, — обрывает Рома.

— А если я не прочь и сейчас пообщаться...

Федя начинает медленно обходить нас по кругу, оставляя глубокие следы в свежевыпавшем снегу. В воздухе повисает что-то тяжелое, опасное. Я невольно прижимаюсь ближе к Роме — от Феди до невозможности разит перегаром.

— Особенно со Светиком... — останавливается в опасной близости от меня. Рома стоит напротив — весь как сжатая пружина, желваки ходят под кожей, взгляд исподлобья горит такой яростью, какой я у него никогда не видела.

— Светуль, — Федя пьяно покачивается, — бросай этого неудачника и давай ко мне! Погнали Новый год вместе отмечать! У меня и шампанское есть, и закуски... Всё как ты любишь.

Персик начинает рычать — глухо, утробно, совсем не так, как обычно лает на чужих. Шерсть на его загривке встает дыбом. Он в принципе никогда не скалился на людей!

— Спасибо, воздержусь! — выплевываю я, отступая на шаг. От Феди несет таким перегаром, что глаза слезятся. К водке примешивается запах дешевого одеколона и какой-то кислятины. В голове мелькает паническая мысль — как он вообще собирается управлять снегоходом в таком состоянии? Убьется же к чертям, да еще и эту крашеную дуру с собой прихватит.

— Да ладно тебе, Светуль, — его огромная туша вдруг подается вперед с неожиданной для пьяного скоростью. Лапища хватает меня за локоть — пальцы как железные тиски, наверняка останутся синяки. — Не ломайся! Поехали с нами, устроим... — он похабно подмигивает, обдавая меня водочным перегаром, — тройничок! А, Марьянка? Ты ж не против, детка?

— Какая ты мразь... — шиплю я, пытаясь вырваться. Но он только сильнее стискивает хватку.

— А то что? — его пальцы вдруг впиваются в мою грудь, лапают бесцеремонно, по-хозяйски. — Ромка твой защитит? — он гогочет, брызгая слюной. — Да он же тряпка! Даже трахнуть нормально не может, раз по шлюхам пошел... Я бы тебе показал, как надо...

Краем глаза замечаю, как меняется лицо Ромы — будто маска слетает, обнажая что-то первобытное, звериное.

Дальнейшее происходит как в замедленной съемке: муж с утробным рыком бросается вперед, его кулак впечатывается Феде в челюсть — хрустко, смачно. Федя отшатывается, но не падает — только сплевывает сгусток крови в снег и скалит окровавленные зубы:

— Ну наконец-то! Давно ждал, сучонок!

И начинается...

Федя возвышается над Ромой как медведь — на голову выше, килограммов на тридцать тяжелее, озверевший от водки и похоти. Первым же ударом он отправляет мужа в сугроб — тот отлетает как тряпичная кукла, но тут же поднимается, бросается снова. Удар, еще удар — кровь брызжет на белый снег, расцвечивая его багровыми пятнами.

Персик срывается с места, скалясь и заливаясь лаем. Золотистая молния вцепляется Феде в штанину, рвет, треплет, не дает добраться до хозяина. Марьяна визжит где-то на заднем плане — пронзительно, истерично.

— Сука! — Федя пытается отпихнуть собаку, но Персик только сильнее стискивает челюсти. — Я тебя урою, тварь!

— Федя, поехали отсюда! — Марьяна повисает у него на руке, путается под ногами в своей роскошной шубе. — Ну их нафиг! Поехали в джакузи!

Но он, не обращая на нее внимания, с размаху снова бьет Рому — тот падает в снег как подкошенный и больше не поднимается. Федя сплевывает, матерится, но позволяет Марьяне утащить себя к снегоходу.

Я бросаюсь к Роме — сердце колотится так, что кажется, вот-вот выскочит из груди. Муж лежит в снегу — бледный, с разбитой губой, из носа течет кровь.

— Рома! Ты как? — падаю на колени рядом с ним, пытаюсь приподнять его голову.

— Отвали! Без тебя разберусь! — он грубо отталкивает мои руки, морщась от боли. — Довольна? Добилась своего? Всё из-за тебя!

— Из-за меня?! — у меня перехватывает дыхание от такой несправедливости. — Ты притащил сюда любовницу, ты соврал про командировку, а виновата я?!

— Если бы ты не устроила истерику со шваброй...

— То что? — поднимаюсь на ноги. — Закончил бы свое свидание с Миланой? Отлично потрахался бы в нашей бане?

Персик трется о мои ноги, поскуливает — чувствует напряжение. Молодец пес, настоящий защитник. Глажу его по голове:

— Пойдем домой, малыш. Здесь нам делать нечего.

— Куда ты? — в голосе Ромы появляются жалобные нотки. — А помочь?

— Сам разберешься. Без меня, — бросаю через плечо. — Ты же у нас самостоятельный — и любовниц водить, и с соседями драться.

Его ругательства тонут в вое метели. Где-то вдалеке слышится рев снегохода — Федя с Марьяной наконец убрались. Снег падает все гуще, заметая следы драки, кровь на снегу, следы сапог. Природа словно пытается стереть все случившееся, начать с чистого листа.

Но некоторые пятна не отстирываются. Некоторые раны не заживают просто так.

Пусть посидит в снегу, остынет. И подумает. Над враньем про командировку. Над Миланой в бане. Над всем этим балаганом, который он устроил в канун Нового года.

А у меня есть дети, которые ждут чудо. Есть Персик, который заслужил вкусную косточку за свою верность. Есть работа, своя жизнь, свои планы.

Может, это знак? Может, пора что-то менять?

В этот момент метель чуть стихает, но снега намело столько, что я проваливаюсь по колено. Захожу в дом, стряхиваю снег с одежды — он тает, оставляя темные пятна на полу. Персик трется о мои ноги, заглядывает в глаза — верный друг, единственный, кто сегодня не предал. Достаю из сумки его любимое лакомство:

— Держи, заслужил.

Поднимаюсь наверх проверить детей, крадусь на цыпочках, стараясь ступать осторожно без лишних звуков.

Приоткрываю дверь — Артемка свернулся калачиком, как делал в младенчестве, когда болел. Алина отвернулась к стене, но я вижу, как ровно поднимается и опускается одеяло. Спят мои ангелочки... Хоть что-то хорошее в этом кошмарном вечере.

Возвращаюсь вниз, сажусь перед камином — языки пламени пляшут, отбрасывая тени на стены. Обхватываю колени руками, пытаюсь согреться, но озноб идет изнутри. Адреналин все еще бурлит в крови, перед глазами снова и снова прокручивается эта омерзительная сцена — Федины руки на моей груди, кровь на снегу, Рома, отталкивающий мою помощь...

Персик укладывается у моих ног, теплый, пушистый. Слезы наворачиваются сами собой — не могу больше сдерживаться.

Проходит пять минут, десять... Прислушиваюсь к каждому шороху — вот сейчас хлопнет дверь, войдет Рома, начнет оправдываться. Или ждет, что я сама прибегу? Начну умолять о прощении? Ну уж нет! Хватит с меня его манипуляций!

Скрип половицы заставляет вздрогнуть, обернуться. Но это всего лишь остывающий дом потрескивает. Тишина давит на уши, становится почти осязаемой. Что-то не так... Почему его до сих пор нет?

Вдруг Персик вскакивает как ужаленный, бросается к двери, начинает скулить и царапать ее лапами. На душе разрастается тревога, всё сильней и сильней.

Подхожу к окну, вглядываюсь в темноту — и холодею. Рома лежит в снегу, почти полностью заметенный поземкой. И не шевелится.

Господи, да он же в одной рубашке!

Метель снова набирает силу, снежинки кружатся в свете фонаря как безумные.

Хватаю куртку, выскакиваю на улицу:

— Рома! Рома, ты идиот?! Вставай!

Начинаю раскапывать его, руки едва слушаются. Дергаю за плечо, переворачиваю — он безвольно заваливается на спину. Холодный... такой холодный. Глаза закрыты, на ресницах — заледеневшие снежинки, губы приобрели синеватый оттенок.

— Вставай, говорю! Хватит прикидываться!

Хлопаю его по щекам, трясу за плечи — никакой реакции. Руки дрожат так, что я едва могу нащупать пульс на заледеневшем запястье.

Нет... Нет-нет-нет! Не чувствую! Ничего не чувствую!

— Рома... Рома, ты меня слышишь! — мой голос срывается на хрип.

Пальцы, дрожащие и непослушные от страха, шарят по его запястью, пытаясь нащупать пульс. Снег забивается под рукава, тает на коже, но я не чувствую холода — только леденящий ужас, сковывающий все внутренности.

Где же он? Где этот чертов пульс?!

Передвигаю пальцы чуть ниже, чуть выше — может, не там ищу? Может, просто не могу нащупать? Его кожа такая холодная... Господи, какая же холодная! Синеватые губы, заиндевевшие ресницы, бледное, почти прозрачное лицо...

Не чувствую.

Я ничего не чувствую.

Пульс не бьется.

И в этот момент время останавливается. Застывает, как эти снежинки в свете фонаря. Как мое дыхание, перехваченное спазмом ужаса.

— Рома! Рома, ты меня слышишь?! — хлопаю его по щекам, уже онемевшими от холода пальцами. — Очнись! Хватит, пожалуйста... Ну хватит придуриваться!!!

Вокруг кружится снег, налипает на ресницы, тает на лице. Подбородок дрожит, глаза щиплет — то ли от слез, то ли от колючих снежинок. Меня колотит крупной дрожью, руки ходят ходуном, когда я пытаюсь растереть его ледяные щеки. Господи, какой же он холодный! А ведь прошло всего несколько минут... или больше? Я потеряла счет времени.

— Мне страшно, Рома, — мой голос срывается на хрип. — Что мне делать? Что делать?!

Надо срочно тащить его в дом, отогреть. Вызвать помощь. Но как?

Персик носится вокруг, тревожно лает, оставляя глубокие следы в свежем снегу. Ветер снова усиливается, снег хлещет в лицо острыми иглами, забивается в нос и рот, заметает все вокруг белым саваном. Еще немного, и нас тут заживо похоронит.

Так, соберись! Нельзя поддаваться панике. Думай, Света, думай!

Вскакиваю на ноги, пытаюсь поднять Рому — бесполезно. Он слишком тяжелый. Его рубашка, мокрая от растаявшего снега, превращается в ледяной панцирь. Черт! Черт! Черт!

Смотрю на Персика, который мечется вокруг нас, скуля и подвывая, и в голове вдруг щелкает идея. Срываюсь с места, бегу в дом — на ходу составляя список необходимого. Куртка Ромы, поводок... Что еще? Аптечка? Нет, потом, сейчас главное его затащить внутрь.

Возвращаюсь к мужу, накрываю курткой. Персик, умница, без команды ложится рядом — греет своим телом. Понимает без слов… Я всегда знала, что Персик у нас самый умный.

Хватаю лопату с крыльца, начинаю расчищать дорожку — быстро, почти остервенело. Снег летит в стороны, руки немеют от холода, спина наливается свинцом, но останавливаться нельзя. Работаю как заведенная — вверх-вниз, вверх-вниз, отбрасывая сугробы в стороны.

Готово. Дорожка расчищена, теперь самое сложное. Надеваю на Персика шлейку — пес замирает, чувствуя важность момента. В его карих глазах читается понимание — он знает, что от него сейчас зависит жизнь хозяина. Привязываю поводок к Роме, обвязываю вокруг груди — крепко, но стараясь не передавить:

— Давай, малыш! Тяни!

Персик впрягается как ломовая лошадь, я толкаю сзади — медленно, сантиметр за сантиметром мы движемся к дому. Снег все еще валит стеной, забивается в рукава, за шиворот, в сапоги, но я не чувствую холода — только животный страх и отчаянную решимость.

— Ну же, еще немного! — подбадриваю то ли пса, то ли себя.

Ступенька. Преодолеваем порог — я уже почти не чувствую рук и ног от напряжения. Наконец, мы в доме — в теплом, ярко освещенном доме, где потрескивает камин и можно начать борьбу за его жизнь. *** С трудом дотаскиваем Рому до камина — я почти падаю от изнеможения, в висках стучит, воздуха не хватает. Руки ходят ходуном, когда я пытаюсь устроить его поближе к огню. Во рту сухо, сердце бешено стучит. Голова кругом от переизбытка адреналина.

— Так, соберись! — приказываю себе вслух. — Действуй!

Бросаюсь к шкафам, выгребаю все, что может согреть — пледы, одеяла, покрывала. Пальцы едва слушаются, когда я пытаюсь расстегнуть пуговицы на его рубашке — они превратились в ледышки.

— Потерпи, я сейчас… Сейчас… — бормочу как в бреду, стаскивая с него заледеневшие джинсы. — Господи, помоги...

Укладываю Рому на ковер, поближе к камину. Заворачиваю в сухие пледы — слой за слоем, как капусту. Персик, умница, без команды запрыгивает рядом, прижимается своим теплым боком. Рома все такой же неподвижный, но... кажется, или его кожа начинает приобретать нормальный оттенок? Нет, наверное, мерещится от отчаяния.

Хватаю свой мобильный телефон, набираю 112.

Длинные гудки режут слух, а потом — тишина. Еще раз, еще... Бесполезно. Связь оборвалась!

Рыдание рвется из груди, вцепляюсь зубами в кулак, чтобы не закричать. Наверху спят дети, нельзя их пугать. Дети... О господи, они там совсем одни, а их отец здесь, на грани...

Мы в ловушке. Заперты в этом снежном коконе, без связи, без помощи. Метель за окном воет все громче — кажется, она издевается надо мной. Зачем я только придумала этот чертов сюрприз?! Какого дьявола потащилась сюда?! Но ведь таких бурь здесь отродясь не бывало — не на Северном полюсе живем, в конце концов! Видимо, ураганный ветер повредил вышку связи...

Вскакиваю, бросаюсь к входной двери — его куртка должна быть там. На ходу спотыкаюсь о брошенные впопыхах вещи, едва не падаю. Может, хоть с его телефона получится дозвониться? Лихорадочно шарю по карманам, нащупываю смартфон. Что-то падает на пол — потом разберусь! Сейчас главное — связь.

Пальцы скользят по экрану, никак не могу попасть по нужным цифрам. Наконец, набираю номер службы спасения. Один гудок... второй... Тоже самое! Вызов сбрасывается, без единого гудка.

Пробую снова и снова — без толку. Ноль полосок связи, словно мы в бункере. Или в могиле.

Камин потрескивает, разбрасывая искры, за окнами бесится метель, а я стою с этим бесполезным куском пластика в руках и чувствую такой первобытный ужас, какого не знала никогда. Ни в родах, ни, когда Артемка чуть не выбежал на дорогу, ничто не сравнится с этим парализующим страхом.

Возвращаюсь к камину на подкашивающихся ногах, падаю на колени рядом с Ромой. Его губы все еще пугающе синие, но... кажется, уже не такие мертвенно-бледные? Прижимаю дрожащую ладонь к его груди — или мне чудится, что дыхание стало чуть ровнее? ***

Проходит несколько минут. Он лежит, закутанный в пять одеял, неподвижный, как статуя. Осторожно прикладываю ладонь к его лбу — и сердце обрывается. Холодный...

Нужно срочно что-то делать, но что? Первая помощь при переохлаждении... Горячая ванна? Нет, категорически нельзя — резкий перепад температур убьет его вернее, чем холод. Да и как я его дотащу по лестнице?

Неожиданно всплывает сцена из какого-то романа — кажется, это была Джудит Макнот. Там героиня спасала любимого теплом собственного тела.

К черту гордость! К черту обиды! Если это единственный шанс — я использую его, чего бы это ни стоило.

Быстро сбрасываю одежду — руки не слушаются, путаются в свитере.

Пальцы дрожат так, что я едва справляюсь с застежкой лифчика, но наконец последняя деталь падает на пол. Ныряю под одеяла, прижимаюсь к нему всем телом.

Что я чувствую в этот момент?

Ничего. Ничего такого, только страх, эмоции, адреналин.

Я должна привести его в чувство… Больше ни о чём другом не думаю.

Его кожа обжигает холодом. Начинаю энергично растирать закоченевшие руки, грудь, плечи. Двигаюсь все быстрее, вкладывая в каждое движение всю силу.

Кажется, или он становится теплее? Как вдруг, замечаю, как его губы слегка приоткрылись в едва уловимой улыбке, приобретая нормальный цвет вместо той жуткой синевы.

От жара камина и собственных усилий меня бросает в пот. Щеки пылают, по спине струится влага, на висках выступили капли.

Пять минут... десять... Руки уже отказываются слушаться, но я продолжаю растирать его тело. Сколько еще? Сколько нужно времени?

Двигаюсь активней! Наши тела трутся друг о друга. Его, такое холодное, наконец начинает излучать тепло. Кровь активней циркулирует по венам, дыхание выравнивается. Грудь начинает подниматься и опадать, переходя на быстрый ритм.

Слава богу! Я на верном пути!

В какой-то момент понимаю — сил больше нет. Совсем. Мышцы горят огнем, перед глазами плывет от усталости. Но я должна... должна...

И вдруг — его руки оживают.

Резко, без предупреждения смыкаются вокруг меня стальным кольцом.

Ресницы вздрагивают, с губ срывается хриплый возбуждённый стон.

— Ух, малышкааа…

А в следующее мгновение он рывком притягивает меня к себе за затылок, и… впивается в мои губы жадным, почти грубым поцелуем!

— Ух, малышка... — его хриплый шепот обжигает кожу.

В следующее мгновение его пальцы зарываются в мои волосы, властно сжимают затылок, и он впивается в мои губы — жадно, почти грубо, до боли, без права вырваться и оказать сопротивление.

Рома так сильно и алчно стискивает меня, что весь воздух из лёгких вышибает, перед глазами мгновенно сгущаются чёрные пятна, а кончики пальцев немеют.

Его поцелуй властный, требовательный, обжигающий губы едва ли не до ран.

Горячая каменная плоть восстала, прижалась к бедру — он демонстрирует мне, как он меня хочет.

Мои спасательные движения его возбудили.

Я не могла думать об этом сейчас — чёрт, это просто ужасно!

Но от неожиданности теряюсь. Замираю словно испуганная птица. Его губы действуют настойчиво, почти дерзко — сминают и подчиняют, двигаются алчно, без остановки.

Боже, он давно меня так не целовал... Может быть, никогда.

Рома прижимает меня к себе еще крепче, и я чувствую, как предательски краснею всем телом. Щеки пылают, кожа горит в каждой точке соприкосновения.

Голова начинает кружиться, будто я сделала затяжной прыжок с парашютом — земля уходит из-под ног, реальность превращается в полузабытый сон. Я словно взлетаю в невесомость, теряю связь с действительностью. Это все адреналин, убеждаю себя, все от пережитого стресса так развезло...

А Рома не унимается — только прибавляет напора, целует нагло, властно, как будто это наш первый и, возможно, последний поцелуй. Словно завтра настанет конец света, и терять уже нечего.

Его дыхание — жаркое, частое, прерывистое, но глаза плотно закрыты, будто он боится встретиться со мной взглядом. Напор в каждом движении, в каждом касании, в каждом судорожном вздохе только нарастает.

Надо же, а я боялась, что он при смерти! С таким напором — здоровее некуда. Зря паниковала... А может... может, он вообще притворялся? Разыграл весь этот спектакль, заставил поверить, что я его теряю?

У меня нет сил сопротивляться — да и желания тоже. Низ живота пульсирует горячей волной, влажные тела скользят друг по другу, рядом потрескивает камин — как тут не потерять голову от страсти, как не сорваться?

В доме царит полумрак — горят всего пара светильников. Тишину нарушает только завывание метели за окном и наше сбившееся дыхание.

Рома давно не был таким горячим, таким ненасытным... Это напоминает те самые ночи, десять-пятнадцать лет назад. То, чего мне так не хватало все это время.

— Рома... — всхлипываю я, когда его губы спускаются ниже. Тело действует само по себе, желание просыпается против воли.

Это все после пережитого... все от адреналина, от переизбытка чувств. Потому что только что чуть не случилась трагедия! Такая реакция на стресс! Я слышала уже такие истории — говорят, мужчине и женщине, в ситуации угрозы жизни, есть высокий риск сорваться.

— Как ты вкусно пахнешь... — его пальцы скользят по моей спине, спускаются к бедрам. — Раздвинь ножки… Что же ты со мной делаешь… Я хочу тебя…

Он с силой сжимает мои ягодицы, обжигает лицо горячим выдохом, на секунду отрываясь от поцелуя, и шепчет:

— Милана…

Рука рефлекторно взметается вверх, не контролируя силу. Хлесткая пощечина обжигает его лицо прежде, чем я успеваю осознать, что делаю.

Рома вздрагивает и наконец открывает глаза.

Кажется, только теперь он окончательно пришел в себя.

А я снова готова его убить.

И сразу мелькает мысль — всё было зря. Лучше бы превратился в вечную сосульку…

Отскакиваю как ошпаренная, выдергиваю одно из одеял, прижимаю к груди, словно щит. В глазах полыхает такая ярость, что, кажется, могла бы спалить весь дом дотла.

Рома хватается за щеку — на ней отчетливо видны следы от моих ногтей. Красные полосы на его коже почему-то приносят мне мрачное удовлетворение.

— Ты... За что?! Я чуть не погиб, а ты меня ударила!

— Скотина ты, Борисов!!! — выплевываю каждое слово как яд. — Какая же ты все-таки скотина!

Обида захлестывает меня удушливой волной. До слез, до спазма в горле, до дрожи во всем теле. Хочется кричать, хочется разбить что-нибудь, хочется... сделать ему также больно. Мало ему Фёдор врезал!!! В такие минуты я уже дохожу до такого патологического отчаяния, что ловлю себя на короткой мысли — почему я не уехала с ним?!

— У тебя нет ни капли совести, ни грамма человечности! Ты просто издеваешься надо мной! Тебе это нравится, да? Доставляет удовольствие видеть, как мне больно? Почему бы тебе просто не взять нож и не всадить мне в грудь — было бы честнее!

Жестокая ирония! Только начинает что-то налаживаться, он обязательно все испортит. Словно нарочно, словно это какая-то извращенная игра.

— Господи, ну опять началось... — Рома закатывает глаза. — Я что такого сделал?! Ты же сама на меня кидаешься как дикая кошка! Почему нельзя просто взять и дать мне возможность договорить! Ты, Света, ведёшь себя как сумасшедшая!

Хватаю подушку, швыряю в него, крепче прижимая к себе одеяло:

— Подонок! А я думала... я-то, дура, подумала... — горько усмехаюсь, чувствуя, как слезы жгут глаза, а в груди разрастается огненный шар боли. — Что ты переосмыслил, сделал выводы, понял, кто тебе важнее! Но ты... ты даже в бреду трахал другую! Даже в полусознании был с ней! И не смей оправдываться, не смей говорить, что это был сон! Сон — это отражение наших мыслей и желаний! Я окончательно убедилась — я тебе не нужна, ты давно уже весь в ней! Не только телом, но и душой!

Делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки:

— Так что катись ты к дьяволу! Это была последняя капля! Спим в разных комнатах, ждем рассвета, потом ищем способ выбраться отсюда. Больше никаких разговоров — общаться будем через адвокатов!

— Успокойся, что ты опять раскричалась?? — он пытается поймать мой взгляд. — Даже слова не даешь сказать! Я не в бреду был, я уже очнулся!

— А, значит ты ОСОЗНАННО представлял ее на моем месте?!! — мой крик эхом отражается от стен.

— СТОП! — Рома вскидывает руки. — Во-первых, не кричи — детей разбудишь, во-вторых, ты мне не дала...

— Не смей! — обрываю его. — Не смей говорить о детях! Не после того, как ты только что... Не подходи ко мне больше никогда! Ночуешь здесь, а я пойду наверх и буду молиться. Молиться, чтобы эта чертова буря завтра прекратилась! Чтобы весь этот снег растаял, и ты убрался к дьяволу из моей жизни!

В полумраке комнаты лихорадочно ищу разбросанную одежду. Руки будто чужие — я дважды роняю свитер. Каждое его присутствие за спиной отдается дрожью отвращения.

— Отвернись! — шиплю, когда ловлю его похотливый хитрый взгляд.

Как же противно... До тошноты, до спазма в желудке. А я, дура... какая же я дура! Разомлела, растаяла как девочка, готова была забыться в его объятиях. Поверить в эту грязную, фальшивую страсть! Поверить ему, после всего, что мы пережили.

— Заткнись! — я уже не контролирую громкость. — Просто заткнись! Ты уже все сказал — там, в бане, своими действиями. Здесь, у камина — своими словами. Или думаешь, можно вот так просто отмахнуться? "Ой, прости, дорогая, я просто перепутал тебя с любовницей!"

Путаюсь в рукавах, едва не рву ткань — лишь бы скорее прикрыться, лишь бы не чувствовать на себе этот взгляд. Потому что нет ничего хуже, чем в момент близости с мужем услышать имя другой женщины.

Шлюхи, которую он привел в наш дом, которой надел моё колье…

— Света, мне нужно сказать…

Его лицо в отблесках огня кажется маской — застывшей, неживой. А может, так оно и есть? Может, настоящий Рома, мой Рома умер где-то по дороге между "я тебя люблю" и "Милана"?

— Я хотел сказать... — продолжает надломлено, будто каждое слово дается с болью. — Всего лишь хотел сказать, что Милана ничего не значит для меня, но ты же не позволила договорить! А ты, как обычно, не так поняла, перебила!!! Я хотел сказать — Милана… а дальше… — это была ошибка. Ты так сильно мне нужна, Света... Я не могу без тебя. Ты спасла мне жизнь, не бросила там, хотя я такой слабак… ВОТ ЧТО ИМЕННО Я ХОТЕЛ ДО ТЕБЯ ДОНЕСТИ!

Он запинается, и я замечаю, как напряглись его руки, сжимающие плед.

А потом он отчаянно попросил…

— Ты не могла бы принести обезболивающее и чистую одежду? — морщится, затем прикладывает пальцы к вискам и начинает растирать. — Хотя я бы очень хотел продолжить... Ты такая горячая, я так соскучился по тебе, малышка...

— Врешь, — поднимаюсь на ноги. — Каждое твое слово — театр одного актера.

— Я говорю правду! — в его глазах вспыхивает отчаяние. — Я не спал с Миланой, я... Я ни с кем не спал. Не изменял за все эти двадцать лет.

Он делает глубокий, прерывистый вдох:

— Знаешь, я заслужил. Да, я заслужил быть избитым со всех сторон — тобой, этим неадекватом Федей, и вышвырнутым в тонкой рубашке на мороз. Хотя бы потому, что не поговорил с тобой нормально. Только сейчас я это понял... В чем моя ошибка. Просто с годами мы разучились обращать внимание на мелочи. Живём как по накатанной! Работа, дом, карьера, бизнес… Вечная спешка и гонка за деньгами, репутацией, бытом. Всё настолько приелось, мы погрязли в этом, тонем с головой, понимаешь?

Я выдыхаю, пытаясь переосмыслить каждое его слово. Голова раскалывается, усталость навалилась адская. Хочется просто взять и забыться в глубоком бессознательном сне, просто, чтобы там ни о чём не думать, хотя бы на время.

— Значит, для этого нужно было получить по башке? — переспрашиваю с сарказмом.

Рома молчит — думает. Подбирает нужные слова. Как же ему тяжело вести беседы об отношениях!

— Да. Вероятно, да. Я… я не сумел тебя достойно защитить, и мне хотелось просто сдохнуть от позора! Мне стыдно, мне было мерзко от самого себя, что я не смог дать сдачи Федору. Я слабак… Признаю! Довольна? Слабак по всем фронтам!

Голос надорвался, потом охрип, Рома избегал теперь смотреть мне в глаза, будто ему действительно было стыдно и это задевало его слишком сильно, как мужчину, нещадно било по его мужской самооценке. На секунду, где-то там, в недрах подсознания, мне стало его жаль.

И теперь я кое-что важное поняла. Ему действительно было тяжело… вытащить это из себя, признать своё поражение.

Почему это поняла?

Да потому что его глаза… Они начали слезиться. Поэтому Рома перестал смотреть мне в лицо и говорил сбивчиво.

Это были слёзы?

Хммм… А я и не знала. Не знала, что есть такие вещи, которые ему тяжело передо мной раскрыть…

Мне казалось, у Ромы никогда не было серьёзных проблем, ему всё легко давалось. Кроме отношений с родителями. С отцом. Об этом он вообще никогда не рассказывал. Почему-то не любил говорить о своих родителях, о детстве. Хмурился и сразу менял тему разговора.

Не знаю, зачем я это вспомнила, просто вдруг всплыло в уме.

И вот сейчас я поняла — никогда не видела его таким — растерянным, потерянным, без привычной маски самоуверенности.

Он пытается подняться, но тут же хватается за голову.

Что-то внутри неосознанно надломилось. Я даже сбавила пыл. Что-то всё-таки заставило насторожиться.

Он тяжело вздыхает, кутаясь в одеяло. Его снова начинает колотить мелкая дрожь.

— Я хотел сказать, что ты — самое ценное, что у меня есть. С тобой у меня столько теплых воспоминаний... Когда мне очень плохо, я всегда вспоминаю нашу свадьбу. То, как мы поднимались вместе, преодолевали трудности, какой сложный путь прошли...

Набирает в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть:

— Света, я облажался. Сильно налажал. Но были причины, о которых я почему-то не смог тебе сказать. Я не знаю, почему я этого не сделал. Наверно, я просто не умею говорить... о чувствах. У меня хреново выходит. Да, я такой человек. Да, такой у меня характер. Я пытался над этим работать. А потом...

Он замолкает. Кажется, ему действительно тяжело даются эти слова. Но почему? Что такого он хочет донести? Очередная ложь? Или...

Внутри все замирает от противоречивых чувств. Я еще никогда не видела его таким — уязвимым, открытым, без привычной брони. В области сердца что-то сжимается — то ли от жалости, то ли от страха. Он выглядит таким жалким сейчас — в ссадинах, с трудом подбирающий слова.

Он снова делает несколько глубоких вдохов, сжимает в кулаке плед, открывает глаза и смотрит на меня. В его взгляде столько боли, что перехватывает дыхание. Разве можно так убедительно сыграть?

— Ты хочешь развод? — спрашивает сухо, безжизненно.

Я невольно делаю шаг назад, пошатнувшись.

— Если ты действительно этого хочешь... — Рома склоняет голову, делая паузу. — Наверное, ты права… нам все-таки стоит развестись.

— Что ж, я правда сделал все, что мог… До последнего не хотел рушить семью, считал — если чего-то не хватает, можно что-то придумать, найти выход, но не разрушать то, что дорого... то, что строили годами.

— Я тебя не понимаю, — качаю головой, наблюдая, как он задумчиво смотрит в камин. Языки пламени пляшут на поленьях, отбрасывают причудливые тени на его лицо — осунувшееся, с запавшими глазами и кровоподтеком на скуле. В этом мерцающем свете он кажется старше, словно за эти несколько часов прожил целую жизнь.

— Я излагаю мысли так, как умею, — морщится, массируя висок. Каждое движение дается ему с видимым усилием. — Я попытаюсь сформулировать правильно... если смогу.

— И что тебе мешает? Подумай, подумай хорошенько, Рома! Честно, если бы ты знал, как мне это надоело — твои вечные недомолвки, оборванные на полуслове фразы, эти бесконечные загадки! Ты как будто говоришь шифром, и я должна угадывать, что ты имеешь в виду!

— Может, мне просто... — запинается, комкая в пальцах край пледа, — наверно, мне тяжело... вытаскивать из себя то, что рвет душу в клочья.

Я цепенею. Его слова рассыпаются мурашками по коже, заставляют что-то сжаться внутри. Что-то в его тоне, в самой формулировке настораживает — какая-то глубинная боль, которую я раньше не замечала за его вечной маской самоуверенности.

— Мне нужно выпить, — Рома проводит дрожащими пальцами по влажным волосам, и я замечаю, как побелели костяшки. — Принеси что-то согревающее. Черт, я не могу расслабиться... Голова раскалывается.

Поднимаюсь, иду на кухню. Достаю бутылку красного вина, коньяк нахожу в баре — пыльная бутылка, хранившаяся для особого случая. Что ж, случай определенно особый. Прихватываю бокалы, в горле першит от непролитых слез.

В коридоре останавливаюсь у его сумки, достаю сухую одежду — свитер крупной вязки, который я подарила на прошлый Новый год, джинсы, бельё. Из ванной забираю антисептик и вату — нужно обработать ссадины, хотя больше всего хочется вылить весь флакон ему на голову. Пусть пощиплет.

Когда возвращаюсь, он уже осушил половину бокала. Придвинулся вплотную к камину. Выглядит немного лучше, но лицо в ссадинах, и каждое движение какое-то вялое, заторможенное. Под глазами залегли глубокие тени, или это просто игра света?

Молча протягиваю ему одежду, сажусь рядом — не слишком близко, но и не демонстративно далеко. Начинаю смачивать ватный диск антисептиком. Он морщится, когда я прикасаюсь к ссадине на виске, но не отстраняется.

— Будет щипать.

— Плевать.

Коньяк смешивается с вином, и язык постепенно развязывается. У меня уже приятно шумит в голове, когда он вдруг произносит, глядя в огонь:

— Меня никто не понимает. Совсем никто… Нет никакой поддержки рядом. Это блять... эта беготня уже достала! Не жизнь, а какой-то, мать ее, марафон!

Делает большой глоток, почти не морщась:

— Тогда и... в моей жизни появилась… Милана.

— Стара как мир ситуация! — усмехаюсь так горько, что сводит скулы. — Классическая история — мужик захотел новых ощущений, взял и изменил с первой попавшейся шалавой.

Рома морщится, опрокидывая в себя еще бокал. Мы оба уже порядочно пьяны — он смешивает коньяк с вином (совсем дурак), я цежу второй бокал, чувствуя, как немеют губы. В камине потрескивают поленья, за окном все так же воет метель, а мы сидим и методично напиваемся, будто пытаемся утопить в алкоголе все, что случилось за этот безумный вечер.

И вдруг — его рука молниеносно хватает меня за запястье, сжимает до боли. В глазах вспыхивает что-то дикое, почти безумное:

— Она не шалава! Милана... Она... — он делает глубокий вдох, словно перед прыжком в омут. — Она мой психолог!

— Она не шалава! Милана... Она... — он делает глубокий вдох, словно перед прыжком в омут. — Она мой психолог!

Давлюсь вином, закашливаюсь так, что на глазах выступают слезы. В ушах звенит от абсурдности услышанного.

Я готова была услышать что угодно — что она модель, массажистка, секретарша, да хоть стриптизерша! Но психолог?!

— Ты издеваешься? Это что, какая-то извращенная шутка?

Рома молчит, вертит в руках пустой бокал. Отблески пламени пляшут на стекле, отражаются в его глазах, делая их почти янтарными. Тени на лице становятся глубже, резче — или это усталость и последствия обморока прорываются сквозь привычную маску?

— Думаешь, я бы стал шутить такими вещами? — он наливает себе еще, но немного проливает — рука дрогнула. — Полгода назад... все начало рушиться. Внутри. Я не мог понять, что со мной происходит. Бессонница, паника, какая-то бесконечная тревога...

— И ты пошел к психологу? — я все еще не могу поверить в реальность происходящего. — Ты? Который всегда говорил, что психологи — это для слабаков?

— Именно поэтому и не сказал тебе! — он залпом выпивает полбокала. — Знаешь, как это унизительно? Я, который всегда все контролировал, все держал в руках... И вдруг — не могу спать, не могу работать, не могу...

Он запинается, проводит ладонью по лицу:

— Не могу быть тем мужчиной, которым ты меня всегда считала.

— При чем здесь я? — внутри все сжимается от предчувствия чего-то страшного.

— При всем, — впивается в меня взглядом. — Ты стала такой... самодостаточной. Успешной. Независимой. Твой бизнес, твои тренинги, твои победы... А я... я будто остался в тени. Как запасной вариант, как удобная мебель…

— О чём ты? — сглатываю, дрожь пробегает по телу, вновь хватаю плед и набрасываю на плечи. — Ты мне завидуешь что ли?

Рома усмехнулся, покачав головой. Это была не улыбка, а демонстрация какой-то обреченности. По крайне мере мне так показлось.

— Знаешь, как это бесит? — продолжает с надрывом и паузами. — Когда твоя жена может позволить себе все, что хочет? Когда она сама покупает себе машину, сама выбирает шубы, сама... все сама! А я... я как будто перестал быть нужным.

Он наливает еще, расплескивая вино на ковер. Руки трясутся все сильнее — то ли от выпитого, то ли от того, что мы пережили. А я слушаю его внимательно, задержав дыхание.

Меня внезапно цепляет этот разговор. Так бы я давно ушла в другую комнату. Но… Как будто что-то щёлкает в голове, заставляет невольно анализировать каждое слово Ромы.

— Помнишь тот день, когда ты купила себе шубу? Точно такую же я для тебя присмотрел. Я месяц выбирал, откладывал деньги... Хотел сделать сюрприз. А ты пришла домой, вся сияющая:

"Смотри, какую красоту себе купила!"

В его словах столько горечи, что я смотрю на него и просто молчу. Молчу, потому что пока нечего сказать. А он продолжает, словно прорвало плотину:

— И это постоянно! Я хочу подарить тебе колье — ты уже купила себе три! Хочу сводить в ресторан — у тебя деловой ужин! Хочу устроить романтический вечер — ты на конференции! Я как будто... перестал быть мужчиной в твоей жизни. Я потерял свою значимость для тебя. Всегда найдутся более важные дела в твоём напряженном графике. А муж поймёт, подождёт — никуда не денется…

— Поэтому ты пошел к психологу? — сухо шепчу я, голова начинает сильно-сильно кружиться.

— Да. Потому что начал сходить с ума. Милана... она помогала мне разобраться. Говорила, что это нормально — чувствовать себя ненужным, но нужно работать над этим. А потом...

Он осекается, делает еще глоток:

— А потом, когда мы провели анализ ситуации, она начала говорить, что наши отношения обречены. Что ты меня переросла. Что мне нужна женщина, которая будет мной восхищаться, а не затмевать…

— И ты поверил? — внутри все холодеет.

— Нет... Да... Не знаю, — он с силой трет бокал. — Она говорила очень убедительно! Профессионально. И всегда поила травяным чаем. А я... я был как в тумане. Каждый сеанс — как гипноз. Я не понимал, где реальность, а где…

— Продолжай!

— Она начала флиртовать на сеансах, — его голос падает до шепота. — Сначала незаметно — комплименты, случайные прикосновения. Потом откровеннее. Говорила, что понимает меня как никто другой. Что видит во мне настоящего мужчину, а не... не приложение к успешной жене.

Рома снова тянется к бутылке, но я перехватываю его руку:

— Хватит! Не тяни, договаривай!

— Знаешь, что самое страшное? — он смеется, но в этом смехе столько боли, что меня передергивает. — Я начал ей верить. Начал думать — может, она права? Может, мне действительно нужно что-то... кто-то другой?

— И поэтому ты привел ее сюда? — мой голос звенит от напряжения. — В наш дом?

— Нет! То есть да... То есть... — он запускает пальцы в волосы. — Она сама предложила. Сказала — нужно сделать решительный шаг. Порвать все связи с прошлым. Начать новую жизнь. И я... я как будто под гипнозом согласился. Даже не помню толком, как...

— Врешь! — я вскакиваю на ноги. — Ты прекрасно понимал, что делаешь!

— Нет, Света, ты не понимаешь! — он тоже поднимается, пошатываясь. — Она... она какая-то странная. Я только сейчас начинаю это осознавать. Все эти разговоры о том, что я достоин большего, что ты меня не ценишь... Она будто промывала мне мозги!

— О, так теперь ты жертва? — горько усмехаюсь. — Бедный-несчастный мужчина, которого коварный психолог соблазнил?

— Нет! Я... — он делает шаг ко мне. — Я мудак. Полный, конченый мудак. Я должен был поговорить с тобой. Сказать, что чувствую себя... ненужным. Что мне больно видеть, как ты все дальше и дальше уходишь. Как становишься такой... недосягаемой. Мне нужно было набраться смелости и пересилить свою гордость, озвучить то, что разъедало изнутри. Просто это было легче делать с незнакомым человеком…

В его глазах столько искренней боли, что у меня перехватывает дыхание. Или это алкоголь так действует?

Я смотрю, как он наливает себе четвертый... или пятый бокал. Хочется сказать все, тебе хватит. Но я понимаю, что алкоголь развязал ему язык и только так у него получилось выговориться. Он смог сейчас сказать то, что не мог раньше.

Как же все сложно… А я этого не замечала. Я правда не замечала, что у нас в отношениях трудности! Кажется, Рома действительно прав. Неужели… Неужели я была настолько зациклена на работе? А я и не замечала. Потому что… У меня есть свои страхи.

В камине догорают поленья, бросая на лицо Ромы причудливые тени.

— Знаешь, я ведь пытался, — он говорит глуше, надрывнее. — Много раз хотел с тобой поговорить. Но слова... они будто застревали в горле.

— Неужели так сложно было просто сказать? — я делаю глоток. Вино уже не обжигает — только горчит на языке.

— Сложно, — он трет переносицу. — Чертовски сложно. Ты же знаешь моего отца — "настоящий мужик не ноет, а делает". С детства вдалбливал — нытье для баб, проблемы нужно решать, а не обсуждать.

— И поэтому ты решил их решить, приведя любовницу в наш дом? — не могу сдержать сарказма. — А что, так проще простого.

— Я... — он запинается. — Я просто запутался. Милана говорила такие правильные вещи... Или казавшиеся правильными. Главное, что ей я мог всё рассказать, не боясь осуждения. Она мне никто, я в любой момент могу прекратить сеансы. А вот любимой женщине, моей успешной жене, очень не хотелось показывать свою слабость… никчёмность. Я как будто снова стал тем мальчишкой, которому отец кричит: "Не смей реветь! Будь мужиком!"

Качаю головой. Может, он и правда верит в то, что говорит. Может, действительно эта психологиня промыла ему мозги. Но разве это что-то меняет? Он все равно привел другую женщину в наше сокровенное место. И если сегодня не дошло до секса — это была лишь случайность. Вопрос времени.

— Знаешь, что самое мерзкое? — шепчу с горечью, на миг прикрыв глаза. — Все вы, мужики, одинаковые. Когда вам что-то не хватает — бежите налево. Потому что так проще, да? Не нужно ничего менять, не нужно делить имущество, платить алименты, видеться с детьми по выходным...

— Света...

— Нет, ты послушай! — алкоголь развязывает язык, хотя я вообще не пью, никогда, вспоминая мать, даже одного глотка боюсь выпить, но сегодня особенный случай. — Зачем усложнять себе жизнь разводом? Зачем вся эта беготня по судам? Проще же потрахаться по углам, а потом вернуться в семью, как ни в чем не бывало! Ведь так? Ты же просто придумал оправдания! Нашел себе оправдания… прикрываясь моей занятостью, тем, что я решила строить карьеру и стать независимой…

— Я не спал с ней!

— Но собирался! — я с силой ставлю бокал, вино выплескивается на ковер. — И не ври, что нет! Зачем еще ты привел ее сюда?

— Собирался, — он вдруг обмякает, словно из него выпустили весь воздух. — Не буду врать... наверное, собирался. Но не потому, что хотел ее. А потому что... — он делает глубокий вдох, — потому что хотел почувствовать себя нужным. Хоть кому-то.

Смотрю на него — такого потерянного, жалкого, с этой дурацкой шишкой на лбу от моей швабры. И внутри все клокочет от злости и обиды.

— Ты себя послушай! — я наливаю себе еще вина, рука дрожит. — "Хотел почувствовать себя нужным"... А дети? Они тебе не нужны? Я не нужна?

— Ты... — он трет лицо ладонями. — Ты давно уже не нуждаешься во мне, Света. Ты все можешь сама. Все решаешь сама. Все покупаешь сама. Решения в воспитании детей — ты принимаешь! Что купить, на какую секцию отдать, как наказать, или вообще не наказывать…

— И это повод искать утешения в объятиях первой встречной?!

— Она не первая встречная! — он вскидывается. — Она... черт. Я сам не понимаю, как это произошло. Каждый сеанс она... копалась в моей голове. Находила самые больные места. "Ваша жена вас не ценит", "Вы достойны большего", "Вам нужна женщина, которая будет восхищаться вами"... Мне действительно этого не хватает.

— И ты повелся, — горько усмехаюсь. — Как мальчишка на конфетку.

— Да, повелся! — залпом допивает. — Потому что она говорила то, что я хотел услышать! То, чего не мог сказать тебе! Что я чувствую себя ничтожеством рядом с тобой — такой успешной, сильной, независимой...

— Значит, в этом все дело? — меня вдруг пробирает истерический смех. — Твое мужское эго не выдержало моего успеха? Бедняжка! Может, мне стоило бросить бизнес? Сидеть дома, варить борщи и восхищенно ахать при виде твоей новой машины?

— Ты не понимаешь...

— Нет, это ты не понимаешь! — я вскакиваю, пошатываясь. — Все эти годы я пахала как проклятая — чтобы что? Чтобы ты не чувствовал себя ущемленным? Да я с детства знала, что такое нищета! Как мать побиралась, как спилась от безысходности! Я поклялась себе, что никогда... никогда не буду зависеть от мужика!

Слезы душат меня, но я не позволю им пролиться. Не при нем.

— А ты... ты вместо того, чтобы гордиться мной, побежал к первой же шлюхе, которая пообещала тебе быть "слабой женщиной"!

— Ты ничего не знаешь о слабости, — шепчет сухо, а потом делает короткую паузу. — Тебе всегда было плевать на мои чувства. На мои... слабости.

— Ах, бедненький! А ты, значит, нашел ту, которая их понимает? Твой личный психолог с четвертым размером?

— Хватит! — Рома с силой бьет кулаком по столу, бокалы звенят. — Ты думаешь, мне легко это все говорить? Думаешь, я горжусь тем, что не мог с собственной женой поговорить? Что пошел к чужому человеку?

— Не просто пошел — притащил ее в наш дом! — я чувствую, как слезы все-таки прорываются. — В место, где мы были счастливы! Где строили планы, мечтали... Где зачали Артемку, помнишь? Или уже забыл?

— Света...

— Нет, ты послушай! — меня несет, алкоголь развязал язык. — Знаешь, что я чувствовала все эти годы? Страх! Животный страх остаться у разбитого корыта, как мать! Ты хоть представляешь, каково это — видеть, как родная мать побирается по соседям? Как продает последние вещи за бутылку? Как...

Голос срывается, я делаю большой глоток прямо из бутылки.

— А потом появился ты — такой уверенный, сильный. И я подумала — я нашла своё счастье! Но где-то в глубине души всегда жил этот страх. Поэтому я пахала, пахала как проклятая! Чтобы быть независимой, чтобы никогда...

— Чтобы никогда не нуждаться во мне. Ты так хорошо справлялась, что я стал просто... мебелью. Удобным приложением к твоей успешной жизни.

— И поэтому ты решил поискать ту, которая будет в тебе нуждаться? — я смеюсь сквозь слезы. — Молоденькую дурочку, которая будет смотреть в рот и восхищаться каждым словом?

Рома оседает в кресло, будто из него выпустили весь воздух.

— Я ведь правда гордился тобой. Твоими успехами, твоей силой. Ты была как... как чертов супергерой. Я смотрел на тебя и думал — господи, как мне повезло...

— И поэтому решил изменить? Отличный способ показать свою гордость!

— А потом... — он словно не слышит меня, — я начал замечать, что ты все реже смотришь на меня. Все чаще в телефоне сидишь. Помнишь тот вечер, когда я пытался... когда хотел...

— Какой вечер? У меня их было много — я же работала! — огрызаюсь, но внутри что-то неприятно екает.

— Наша годовщина, полгода назад. Я заказал столик в ресторане, купил твои любимые пионы... А ты даже не подняла глаза от ноутбука. "Извини, милый, срочный проект. Давай в другой раз?"

Я молчу. Правда бьет под дых больнее любого удара.

— А помнишь, как я позвал тебя в спа-салон? Просто вдвоем, на выходные... "Прости, дорогой, у меня тренинг". А та поездка в Европу? "Не сейчас, у меня важное мероприятие..."

— Я зарабатывала деньги! Чтобы у нас, у детей было все!

— У нас и так было все! — он вскидывается. — Но тебе все было мало! Еще один клиент, еще один проект, еще одна сделка...

— Да, мало! — я чувствую, как по щекам катятся слезы. — Потому что я знала — знала! — что однажды ты найдешь себе другую! Молодую, глупую, восторженную! Которая будет смотреть тебе в рот и ахать от каждого подарка!

— Ты это сейчас серьезно? — смотрит на меня с каким-то новым выражением. — Ты все эти годы... готовилась к тому, что я тебя брошу?

В повисшей тишине слышно только потрескивание поленьев в камине и завывание метели за окном…

Света

Рома молчит, вертит в руках пустой бокал. Я не знаю, сколько мы уже сидим здесь, у камина — время потеряло смысл.

Метель за окном воет все громче, а внутри дома — тишина, от которой звенит в ушах. Где-то наверху мирно спят дети, не подозревая, как рушится их мир.

— Помнишь, как раньше мы могли просто валяться в постели всё воскресенье? — Рома не смотрит на меня, его взгляд прикован к пламени. — Ты варила свой особенный кофе с корицей...

— Прекрати, — обрываю его. — Людям свойственно меняться. Мы тогда были молоды и беспечны. Сейчас у нас другая жизнь — больше ответственности. Дети, работа вышла на новый уровень. От меня зависят мои подчиненные, клиентки… Я хочу строить карьеру, Ром! Хочу развиваться, двигаться к успеху! Мне это очень нужно!

— Вот! — резко оборачивается, и я вижу, как исказилось его лицо. — Именно об этом! Всё стало "продуктивным" или "непродуктивным". А где мы? Где наши чувства? Тебе… Тебе… Тебе… Я не хочу быть очередным пунктом в твоём расписании между "йога" и "встреча с инвесторами".

— Да что ты несешь? — снова тянусь за бутылкой. — Это называется ответственность! Взрослая жизнь!

— Нет, это называется — ты превращаешься в робота. Всё по графику, всё по книжкам... "Десять правил успешной женщины", "Как стать королевой бизнеса"... Я пытался угнаться за тобой — расширял свое дело, зарабатывал больше. Но мы просто разными стали. Да, я признаю — я не выдерживаю жизнь в стиле "успешный успех"! Это просто не для меня. Мне не угнаться за твоими стандартами.

Он залпом допивает вино, морщится:

— Мне для счастья не нужна роскошь, излишества. Достаточно крыши над головой, здоровых детей и любимой женщины рядом. Я не хочу лететь на Мальдивы и умирать от жары на самом популярном курорте. Я кайфую в нашем лесу, на рыбалке у реки.

— И поэтому ты решил утешиться с психологом?

— Знаешь, что я чувствую, когда ты среди ночи отвечаешь на сообщения клиенток? — он не реагирует на мою колкость. — Что я делю тебя с сотней других людей. И всем им достается больше внимания, чем мне.

— Но это же работа...

— Нет, это образ жизни! Для меня успех — это когда можно позволить себе не отвечать на звонки в выходные. Провести время с семьей.

Я открываю рот для ответа и вдруг понимаю — а я даже не помню, когда в последний раз задумывалась, что такое настоящий успех. Просто бежала вперед, не оглядываясь.

Потому что боялась потерять то, к чему пришла.

— Когда ты последний раз позволяла мне самому решать, как поступить с Артёмом? — вдруг спрашивает он.

— А когда ты последний раз интересовался современными методами воспитания? Кроме как “старого доброго всыпать ремня?”

— А может, дело не в методах? — он наклоняется вперед. — Может, детям нужны просто живые родители, такие какие они есть, а не эксперты по воспитанию? Не те, кто доверили воспитание своих детей модным книгам.

Его слова бьют прицельно. Я вспоминаю, как отчитывала его при детях за "неправильные" методы, как отменяла его решения, как...

— Артём должен научиться отвечать за свои поступки! — Рома стучит по столу.

— Через страх? — качаю головой, чувствуя, как подступают слезы. — Чтобы потом, как я, всю жизнь доказывал себе, что чего-то стоит? Ты же видишь, к чему это привело... Я так боюсь стать похожей на свою мать, что перегибаю в другую сторону.

Слова вырываются сами — впервые за много лет я произношу это вслух.

— Мама всегда говорила — без денег ты никто. "Станешь проституткой, как все неудачницы". И я поклялась себе...

— Но я не твоя мать, — Рома осторожно берет мою руку. — И ты не должна постоянно что-то доказывать. Ни мне, ни себе.

За окном метель швыряет в стекла колючий снег. А внутри — внутри меня что-то ломается, рушится стена, которую я строила годами.

— Помнишь, как мы танцевали под дождём? — он смотрит в окно. — Ты была в легком синем платье...

— На том корпоративе? — рассеянно спрашиваю я.

— Нет. В нашем дворе. Просто так. Без повода. Когда для счастья нам хватало друг друга, а не списка достижений в Facegram.

Он делает паузу:

— А сейчас ты и шага ступить не можешь без фотоотчетов и прямых эфиров. Когда ты последний раз просто гуляла? Без фото, без макияжа?

— Ну так время такое! — вскидываюсь я. — Я представляю личный бренд — нужно поддерживать интерес аудитории. Да, приходится чем-то жертвовать. Запись видео, фотосессии — они нужны для раскрутки, для расширения аудитории. У тебя другой бизнес — логистические доставки не требуют такой медийности... хотя можно что-то придумать для раскрутки соцсетей...

— Только не начинай сейчас составлять бизнес-план! — он кривится. — Даже когда мы обсуждаем развод — ты не можешь отбросить свои бизнес-стратегии!

Я замолкаю. Его слова попадают в цель.

— Когда я пытался тебе что-то подарить, ты всегда говорила "не нужно, я сама".

— Я хотела показать, что могу...

— А я хотел показать, что люблю! Что думаю о тебе, замечаю твои желания. А ты... ты словно отталкивала каждый знак внимания.

Я прячу лицо в ладонях. Воспоминания проскальзывают в уме.

Сколько раз говорила "не спасибо, дорогой, я лучше сама"?

Кажется, я действительно этого не замечала.

— Я думала, что делаю всё правильно, — обхватываю колени руками. — Зарабатывала, развивалась, следила за собой… Чем я плохая жена?!! Я хотела, чтобы ты мной восхищался, чтобы гордился. Разве нет?

— А я просто хотел, чтобы ты иногда звонила посреди дня. Просто так. Чтобы говорила "мне нужен твой совет" или "я соскучилась".

— Но это же… Мы это переросли. Мы взрослые люди. Только подростки заваливают друг друга смайликами.

— Нет, Света. Это признак близости. Крепких, очень крепких отношений!

Тишина. Только треск поленьев в камине да вой метели за окном.

В голове что-то щёлкает. Я задумалась серьёзно. В его доводах что-то есть! Есть доля истины.

— Ты знаешь, сколько женщин на моих тренингах мечтают о такой жизни? Свой бизнес, независимость...

— А сколько из них счастливы? — спрашивает он сдавленным шёпотом. — По-настоящему счастливы, а не успешны по чужим меркам?

— Я учу их быть сильными! — я почти кричу.

— А кто научит их быть счастливыми? — Рома качает головой. — Сила женщины не в том, чтобы всё делать самой. А в том, чтобы уметь принимать заботу.

Его слова повисают в воздухе. Я смотрю на свои руки — они дрожат, на безупречный маникюр, который регулярно корректирую, на кольцо с бриллиантом, которое купила сама...

— Я так устала быть идеальной, — вдруг вырывается у меня. — Бизнес-леди, заботливая мать, успешный коуч... А иногда хочется просто... просто плакать над глупой мелодрамой и есть мороженое в постели.

— Так почему не позволяешь себе этого?

— Потому что... — я запинаюсь. — Потому что тогда я стану похожей на неё? На маму?

Он смотрит на меня долгим взглядом:

— Я видел твой последний пост. "Секреты гармоничной семьи от успешной женщины".

Я вспыхиваю:

— Считаешь это лицемерием?

— Нет. Считаю, что мы стали заложниками картинки. Красивой обложки. А под ней... под ней мы разучились просто быть собой.

Я молчу. Впервые за много лет мне нечего сказать в ответ.

— Ты знаешь, почему я так боюсь быть финансово зависимой? Я никогда не знала своего отца. Он был одним из маминых... очередным мужчиной, который исчез, едва узнав о беременности.

Горло сжимается, но слова уже рвутся наружу — впервые в жизни я готова рассказать об этом. Это очень больная тема. Очень!

— Мать пила. Страшно пила. Приводила мужиков — они появлялись и исчезали. Иногда оставляли деньги, чаще — синяки и пустые бутылки. А мы побирались по родственникам. Тётки шептались за спиной — шлюха, проститутка. А я сидела на кухне и слышала каждое слово. Каждый грёбаный шёпот.

Пальцы до боли стискивают бокал:

— В школе дразнили. "У Светки мамаша — шалава". Я научилась драться. Научилась быть сильной. А дома... дома мать рыдала в подушку и проклинала всех мужиков на свете. "Все они одинаковые, доча. Только и ждут, как бы использовать и бросить".

Рома молчит. Что тут скажешь? Двадцать лет вместе, а я впервые рассказываю ему это. Самое болезненное, что храню в душе и вспоминаю периодически, даже вижу в кошмарах.

— Она умерла за месяц до нашей встречи. Печень отказала — годы пьянства не прошли даром. Знаешь, что она сказала напоследок? "Никогда не верь мужикам, Света. Никогда не позволяй себе зависеть от них". И я поклялась...

— Что никогда не будешь зависеть от мужчины, — заканчивает он. — Но я не твой отец, Света. А ты не твоя мать. И зависимость от любимого человека — это не слабость.

— У меня перед глазами всегда была мама, — мой голос дрожит. — Красивая, но несчастная. Всё ждала, что папа вернётся...

— А я помню, как отец пахал на трёх работах, — вдруг говорит Рома. — И мама всё равно была недовольна. И потом она ушла к более успешному... Может, поэтому я так болезненно воспринимаю, когда ты сама покупаешь себе подарки?

Мы сидим в тишине. За окном воет метель, а между нами — пропасть из невысказанных слов и детских травм. И я вдруг понимаю — может быть, впервые за много лет мы по-настоящему разговариваем.

— Я тебе всё честно рассказал, — Рома поднимает на меня взгляд. — Про Милану. Почему я с ней связался. Теперь твоя очередь.

— В смысле? — я цепенею, уставившись на него.

— Да, я жду откровенности и честности, — во взгляде мужа появляется что-то новое, незнакомое.

— Я не понимаю...

— Не ври! — подается вперед, и я вижу, как меняется его лицо, становясь яростным и зловещим. — Я всё видел! Видел как ты его целовала!

Флешбэк

Роман

Стою у окна, смотрю на её белую шубу — длинную, роскошную.

Света кружится посреди комнаты, счастливая, словно девочка с новой игрушкой.

А я... уже третий месяц откладывал деньги на такой же подарок. Изучал каталоги, советовался с консультантами, выбирал между норкой и соболем. Оставалось всего ничего — пара недель, и сюрприз был бы готов.

В груди что-то сжимается, когда она проводит ладонью по белому меху:

— Представляешь, такая удача! Последняя в магазине, и как раз моя скидка подоспела! А ещё они сделали мне персональное предложение как постоянному клиенту.

Мягкий мех переливается в свете люстры. Она поправляет воротник, любуясь своим отражением в зеркале:

— На прошлой неделе видела похожую у Вероники Павловой — ну, той самой, владелицы сети салонов. Подумала — хочу такую же! Мне обязательно надо, чтобы соответствовать, по работе. И вот, представляешь...

Киваю, глядя во двор — там её новенький автомобиль, купленный два месяца назад. Белый, как эта шуба. Вспоминаю, как она радовалась, подписывая кредитный договор: "Всё сама, представляешь? Без чьей-либо помощи! Это моя мечта!"

Самостоятельная, успешная бизнес-леди.

Раньше меня это восхищало — её стремление к независимости, к развитию. Гордился ею, её успехами. Когда она открыла свою имидж студию, я был на седьмом небе от счастья.

Хвалил её, хвалил! Да перехвалил, похоже.

Света настолько загорелась, что начала забывать обо всём на свете, кроме своих целей, своей карьеры.

Или это только моё субъективное видение ситуации?

Или я просто начал ревновать, что по доходу она вот-вот обгонит меня…

Светлана явно дала понять, что не собирается сбавлять обороты, и что-то внутри меня надломилось.

— Милый, смотри, как сидит! — она снова крутится перед зеркалом. — А шёлковая подкладка какая...

— Красиво, — выдавливаю из себя. Нельзя же сказать: "Я три месяца планировал этот сюрприз — деньги копил, консультировался, по бутикам мотался… чтобы подарить тебе точь-в-точь такую же. Хотел увидеть твою радость. Хотел, чтобы ты с восторгом кинулась мне на шею с благодарностями и признаниями в любви."

Она продолжает щебетать о скидках, о том, как все в студии восхищались её выбором. А я вспоминаю, как два месяца назад пытался пригласить её на ужин — просто вдвоем, как раньше.

— Ой, милый, прости, но у меня встреча с инвесторами, — она даже не подняла глаз от телефона. — Давай в другой раз? Я сейчас на таком важном этапе — новый проект, расширение сети… Их очень заинтересовал мой проект!

Всегда в другой раз. Этот "другой раз" стал призраком, который преследует меня.

Как и наша близость — она тоже превратилась в пункт в её расписании, где-то между йогой и деловыми встречами.

— Устала, — бормочет она, отворачиваясь.

— Дети могут услышать.

— Голова просто раскалывается.

— Завтра важная презентация, рано вставать...

Я перестал считать отказы. И объяснения тоже перестал считать.

— К твоей маме детей не повезем, — её голос становится жёстким, когда я снова раз предлагаю устроить романтический вечер вдвоём. — Она их избалует мультиками и желудки испортит конфетами. Да и вообще, дети — это наша ответственность. Мы рожали, мы и должны с ними выходные проводить.

И я молчу. Ухожу в работу — там хотя бы понятно, что делать. Там не нужно гадать, чем ты снова не угодил.

Выходные мы проводим, собственно, но вместе с детьми. Света на детей не забивает, она хорошая мать, но мне хочется другого. Хочется провести время только с ней, вдвоём, сексом хорошенько заняться в романтической обстановке. Выходные с детьми — это всё не то.

Дни сливаются. Утро — работа — дом.

В пятницу вечером сижу в кафе один — уже привычно.

За соседним столиком молодая пара. Она кормит его пирожным с ложечки, смеется, вытирает крем с его носа.

Тяжело вздыхаю.

Когда мы со Светой последний раз вот так смеялись? Не по расписанию, не для фото для социальных сетей, а просто так?

Пролистываю новости в телефоне — бессмысленно, механически. И вдруг всплывает объявление: "Помощь высококвалифицированного психолога-сексолога. Верну огонь в ваши остывшие отношения!"

Фотография привлекает внимание — открытая улыбка, умные глаза.

Какая очаровательная женщина…

Читаю дальше:

"Большой опыт работы с клиентами. Уникальные техники и методики. Конфиденциальность гарантирую!"

Уникальные техники и методики… Большой опыт.

Надо же, интересно.

Эта милая улыбка, пухлые губы, ясные глаза. Что-то словно дёргает меня за невидимые нити.

Палец замирает над кнопкой вызова…

Что я скажу? "Здравствуйте, моя жена слишком крута для меня"? "Помогите, я чувствую себя пустым местом в собственном доме"?

Бред какой-то. Мужик я или кто? С другом и то не поговоришь — что сказать Вовану за бутылкой?

"Прикинь, братан, я такой слабак, жена меня будто не видит, а я её люблю и хочу как раньше. Мне так плохо!" Он же ржать будет. Или того хуже — жалеть начнёт.

Как я могу о таком с друзьями поговорить? Жена больше меня уже зарабатывает. А мне по струнке ходить? Как самый настоящий подкаблучник!

Три дня мучаюсь. Открываю и закрываю это объявление. А потом Света приходит за полночь — "ну и денёк, будто вагоны разгружала…" — и сразу засыпает. Даже не поцеловав.

Утром, пока она в душе, набираю номер.

— Здравствуйте, я вас слушаю.

Голос в трубке обволакивает, успокаивает. Глубокий, бархатный. Почему-то представляется осень, опавшие листья, тихий пруд… Уютно и спокойно.

— Я… эммм… по поводу консультации.

Ответ психолога поражает — эта дамочка будто только и ждала моего звонка.

— Конечно! — голос звучит бодро и звонко, представляю её фото и как она улыбается. — Как мне к вам можно обращаться? Когда вам удобно?

— Роман. В любое время... То есть... Может, сегодня?

— Очень приятно, Роман! А я Милана Игоревна. Можно просто Милана, как вам комфортней. Сегодня в три желаете? Записываю вас.

Время до встречи тянется бесконечно.

В три часа стою перед дверью офиса в бизнес-центре и жутко волнуюсь.

На табличке: "Милана Игоревна Соколова. Семейный психолог-сексолог."

Собираюсь с мыслями и силами напоследок, стучу и вхожу.

Кабинет встречает приглушенным светом и ароматом кофе. Кожаные кресла, картины на стенах — что-то абстрактное, успокаивающее.

Психолог Милана Игоревна оказалась очень красивой женщиной — красиво и интересно говорит, и выглядит безупречно. Стройная фигура с тонкой талией, красивая грудь. Стильные деловые костюмы. От такой женщины трудно оторвать взгляд.

Но всё это не важно. Главное поговорить с тем, кто поймет и не будет осуждать. Главное, что она незнакомый человек, и с таким легче всего откровенничать. Это как с попутчиками в поезде, когда можно говорить всё что угодно — вы точно не встретитесь потом.

А тут ещё она, как профессионал, соблюдает закон о конфиденциальности во время встреч с клиентами.

Милана протягивает руку для приветствия:

— Рада знакомству.

Тону в её зеленых глазах — глубоких, понимающих. Стройная фигура, точеная талия, всё как с картинки глянцевого журнала. Но главное — взгляд. В нем нет осуждения, только… участие?

— Присаживайтесь, — она указывает на кресло. — Чай, кофе?

— Спасибо, я...

— Давайте чай. С чабрецом — помогает расслабиться.

Она двигается по кабинету плавно, грациозно. Наливает чай, садится напротив:

— Расскажите, что вас привело ко мне?

— Полная конфиденциальность, — добавляет, заметив мои сомнения. Её рука легко касается моей. — За этими дверями можно всё. Что скажете здесь, здесь и останется.

Вот это точно для меня! Слава богу, пришёл по адресу.

И я... рассказываю.

Сначала неуверенно, спотыкаясь на каждом слове. Потом — захлебываясь эмоциями, которые копились годами.

О Свете, о наших отношениях, о том, как она отдаляется с каждым днем. О страхах, о которых стыдно говорить даже самому себе. О своих глубоких чувствах.

С Миланой легко, и можно обсуждать даже глупости. Глупости, как она любит говорить, — самое интересное, в них всегда кроется самое важное.

Полгода пролетают как один день. Каждый сеанс — как глоток воздуха. Здесь можно быть слабым. Можно признаться, что больно. Можно… быть собой?

— Почему бы не начать новую жизнь? — спрашивает она однажды, помешивая ложечкой чай, который уже стал моим любимым напитком. — Разве мир вертится только вокруг вашей жены? Вы для нее просто штамп в паспорте, часть имиджа. Ей нужен статус, красивая картинка для клиентов — успешная бизнес-леди с идеальной семьей.

Кажется, я понял в чём дело… Действительно! Милана словно открывает мне глаза на то, что я не замечаю. Интересные мысли она выдаёт. Вот что значит действительно мастер своего дело. Тонко чувствует людей, глубоко раскрывает проблемы. Не жалею, что обратился. Это была хорошая идея. Верный шаг к большим переменам. Это помогло мне разобраться в себе и понять, что на самом деле происходит в наших отношения со Светой.

Её слова бьют под дых — потому что...правда? Вспоминаю бесконечные фотосессии. "Милый, улыбнись! Нет, естественнее! Это для моего блога!" А потом эти посты — "Секреты гармоничной семьи от успешной женщины".

Картинка. Всё для картинки.

— Но вы же семейный психолог, — с удивлением отвечаю ей. — Разве не должны помогать сохранить отношения?

— Поверьте моему опыту, — пересаживается ближе, от неё так приятно пахнет, — есть отношения, которые гнобят человека. Мой долг не лить в уши приятные сказки, а решить проблему. Ваша проблема — неподходящий партнер. Посмотрите на себя — вы же чахнете. С каждым днём всё больше теряете себя. Разве это правильно?

Её пальцы снова касаются моей руки — невесомо, но от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

Когда Света последний раз так прикасалась ко мне?

А потом...

А потом был тот случай.

Решил попробовать ещё раз! Я как идиот продолжал хвататься за последнюю надежду.

Мне хотелось сохранить семью и не расстраивать детей.

Накануне купил колье — хотел сделать сюрприз перед командировкой.

Приехал к ней в студию…

Сжимаю бархатную коробочку в кармане, жду в такси возле её студии. Почти пять. Она всегда заканчивает в это время — если нет "срочных встреч" или "важных переговоров".

Перебираю в голове слова, которые скажу. Всё должно быть идеально — ресторан забронирован, столик у окна, её любимое вино уже ждёт. Может, в этот раз... может, хоть сегодня она не скажет "прости, милый, не могу".

На улице снежок — лёгкий, праздничный. Скоро Новый год, а у меня внутри какая-то пустота.

Мимо спешат парочки — счастливые, с подарками. Девушка целует своего парня, стряхивает снежинки с его шарфа. Отворачиваюсь — чтобы не завидовать.

И тут вижу её силуэт, она входит из-за угла здания— лёгкая походка, развевающиеся волосы. Улыбается.

Когда она последний раз так улыбалась мне? Когда вообще смотрела на меня — не в телефон, не мимо, а прямо в глаза?

А рядом с ней — мужчина. Высокий, в дорогом пальто.

Присматриваюсь — Денис, её бывший!

Она с ним встречалась до меня.

Он что-то рассказывает, активно жестикулирует.

Она смеётся — звонко, искренне, запрокидывая голову!

И вдруг... Он наклоняется и целует её!!!

Мир останавливается. В ушах звенит, перед глазами темнеет. Коробочка с колье впивается в ладонь — я сжал кулак так сильно, что костяшки побелели.

— В аэропорт, — бросаю таксисту.

В голове крутится один и тот же кадр — её смех, его руки на её талии, поцелуй. Двадцать лет брака, двое детей, тысячи совместных дней — и всё псу под хвост? Из-за чего? Из-за её вечной занятости? Да, нет. Милана права была. Я ей просто не нужен. И теперь понятно почему.

Вспоминаю, как познакомились — она была такая юная, искренняя. Никакого макияжа, никаких брендов, просто девчонка в синем платье. Помню, как танцевала со мной под дождём, как смеялась, когда я поскользнулся и чуть не упал. Где та Света? Когда она превратилась в эту холодную бизнес-леди с вечно звонящим телефоном? И тайной жизнью…

В аэропорту толпа — все рейсы отменены из-за метели. Сижу в кафе, пялюсь в остывший кофе. Вокруг суета — люди с чемоданами, детский плач, Новогодние гирлянды подмигивают издевательски.

На телефоне всплывает сообщение от Миланы:

"С наступающим! Пусть Новый год принесёт то, чего вы действительно заслуживаете "

Усмехаюсь — как вовремя. Пальцы зависают над клавиатурой — что ответить?

"Спасибо, только что видел, как жена целуется с бывшим"?

Настроение на нуле. Домой не хочу — там всё пропитано ложью. В каждом углу — воспоминания, фотографии, общие вещи. Двадцать лет жизни.

Звоню Вовану:

— Друг, приюти на ночь.

— Что стряслось?

— Дома... не могу сейчас.

— Давай, адрес помнишь?

Через час сижу на его кухне. Водка обжигает горло, но внутри всё равно холодно.

— Представляешь? С бывшим! Прямо у студии! — в горле ком. — Я же... я же с колье приехал. Хотел сюрприз сделать.

— А ты чего хотел? — Вован подливает. От него несёт перегаром, но сейчас это не раздражает. — Она ж давно на тебя забила. Вечно в работе, в своих успехах. Баба должна дома сидеть, а не...

— Да не в этом дело! — стучу кулаком по столу. — Не в работе! А в том, что... что она меня больше не видит. Будто я мебель. Предмет интерьера для красивых фото в Facegram.

— А у тебя эта... как её? — Вован щелкает пальцами, расплескивая водку. — Психологиня твоя? Покажь фотку, интересно глянуть, к кому ты на приёмы ходишь.

Листаю телефон, волнение какое-то всё тело опоясывает.

Вот она — на сайте клиники. Профессиональное фото: строгий костюм, уложенные волосы, загадочная улыбка.

— Ого! — Вован присвистывает, забирая у меня телефон. — Слушай, а она горячая штучка! Это ж надо, какие психологи нынче пошли. И что, говоришь, помогает тебе с семейными проблемами? — он многозначительно подмигивает.

— Да иди ты, — огрызаюсь, но он не унимается, листая фото на сайте.

— Нет, ты глянь! Ножки что надо, фигурка — огонь! И эти её... профессиональные навыки, — он ржёт. — Ром, я тебе как друг скажу — такая баба самое то, чтобы забыть все проблемы. Особенно семейные.

— Она профессионал вообще-то.

— Ага, я вижу, — снова присвистывает, разглядывая очередное фото. — Особенно в этой юбке. Профессиональней некуда.

Отбираю у него телефон:

— Хорош пялиться.

— Ого! Да ты никак ревнуешь? — друг хлопает меня по плечу. — Слушай мой совет — вот с ней и встреть Новый год! Око за око! Пусть Светка знает, как оно... А такая — он причмокивает — такая быстро все печали развеет. Поверь старому волку.

Смотрю на фото Миланы. В голове шумит от водки, а перед глазами всё тот же кадр — Света в объятиях бывшего. Её смех. Его руки на её талии...

— Знаешь что, — Вован наклоняется ко мне. — Звони ей. Прямо сейчас. Чего тянуть? Светка небось тоже время зря не теряет.

И я, как идиот, тянусь к телефону. Потому что перед глазами всё ещё стоит тот поцелуй, а водка уже затуманила мозги достаточно, чтобы решиться на глупость.

Достаю телефон, три стопки водки придают храбрости:

— Милана? Мне нужна срочная консультация.

— Что случилось? — в её голосе тревога. Такая искренняя забота.

Рассказываю. Слова льются потоком — про поцелуй, про предательство. Про то, как хотел сделать сюрприз, а получил нож в спину.

— Я же говорила, — вздыхает она. — Это было ожидаемо. В таких отношениях всё закономерно. Хорошо, что вы сами увидели... А то неизвестно, сколько эта связь длится.

А ведь правда — сколько? Все эти "деловые встречи", "важные переговоры", "корпоративы"... Сколько раз она приходила поздно? Сколько раз отмахивалась от моих вопросов?

— Что ты делаешь в новогоднюю ночь? — вырывается у меня.

Пауза. Слышно её дыхание в трубке.

— Ничего особенного...

— Поехали за город?

Отели забиты под завязку — праздники всё-таки. И тут вспоминаю про дачу — наше место, куда Света уже несколько лет не хочет ездить.

"Там нет нормального вайфая для прямых эфиров. И сосед наш пришибленный… Федя!"

Покупаем продукты, едем на её кроссовере. Молчим всю дорогу, только музыка играет тихонько. Я смотрю на снежинки в свете фар и думаю — что я делаю? Куда еду? Зачем?

В доме холодно и немного пыльно, но уютно. Включаю отопление, показываю Милане гостевую комнату. Сам бросаю сумку в хозяйской спальне — и вдруг из кармана куртки выпадает коробочка с колье.

Смотрю на украшение, и внутри поднимается волна злости. К чёрту! Раз ей не нужно...

— Это тебе, — протягиваю Милане. — За поддержку. За то, что открыла мне глаза.

Она восторженно ахает, просит помочь застегнуть. Её шуба соскальзывает, обнажая плечи. Идеальная фигура в кружевном платье — сейчас это заметнее, чем в строгих костюмах на приёмах. От неё пахнет какими-то цветочными духами — лёгкими, ненавязчивыми.

После нескольких бокалов вина идём в баню — её идея.

"Лучшее средство для очищения души и тела! Давай смоем с себя всю эту грязь!"

Сижу в предбаннике, голова кружится. То ли от жара, то ли от выпитого. Милана говорит что-то про Свету — "Видишь, какая она? А ты страдал, мучился..."

— Сейчас начнём телесную терапию, — шепчет она, скидывая простыню.

На ней только колье — то самое, которое я выбирал для Светы. Которое должно было стать символом нашей любви, а стало... чем?

Первая мысль — бежать. Отсюда, от этого всего. Вернуться домой, обнять детей, попытаться всё исправить. Но перед глазами снова тот поцелуй у студии... Её счастливый смех, его руки на её талии.

Милана тянет меня за руку:

— Ромочка, потри мне спинку. Мне так хорошо с тобой...

И в этот момент дверь распахивается.

Света.

Твою мать...

Света

— Это был нервный смех! От неловкости!

— Или от счастья? — добавляет жёсткости в тон. — Женщины — странные создания. Говорят одно, делают другое, а думают вообще третье. Вот Милана...

— При чем здесь Милана? — я чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Она многое мне объяснила про женскую психологию, — он отворачивается к окну. — Про то, как женщины умеют красиво врать. Особенно когда их ловят с поличным.

— Ром... — я делаю шаг к нему. — Я не вру. Клянусь детьми… Рома, я дала Денису пощёчину!

Он застыл, что-то в его лице изменилось. Рома задумался… Вдохнул и выдохнул.

— Серьёзно? Ты говоришь правду?

— Правду, Ром, только правду. Я же готова поклясться детьми.

Он опять задумался, хоть бы поверил. Пора бы уже выбраться из этой чёрной ямы, в которую нас обоих стремительно затягивало.

— Может всё дело в том, что наши отношения, действительно изжили себя? Да, мы держимся друг за друга, потому что нас связывали сильные чувства, у нас семья, дети, быт. Но мы стали друг другу чужими людьми… Потому что изменились, оба. И эти изменения не пошли нашей любви на пользу…

— Это просто трудности … — я осекаюсь. — Я ничего тебе не рассказала, потому что мне было… стыдно! Да, стыдно! Что до сих пор задевает. Что хотелось доказать... А потом я поняла — кому? Зачем? У меня есть ты, дети, своё дело. Я счастлива. По-настоящему счастлива.

Он молчит. Долго, мучительно долго. А потом вдруг говорит:

— Значит, ты действительно дала ему пощечину?

— Такую, что ладонь горела, — я слабо улыбаюсь.

Я не выдерживаю — подхожу, обнимаю его сзади:

— Ты правда думаешь, что я могла... тебе изменить? Ты правда считаешь, что я такая?

Он резко разворачивается, и что-то дикое мелькает в его глазах.

Происходит то, чего я не ожидала.

Рома набрасывается на меня, жадно прижимая к себе.

Его поцелуй — жесткий, собственнический, с привкусом вина и застарелой обиды.

И я таю в его руках, хотя где-то на краю сознания бьется тревожная мысль — что-то не так. Что-то безвозвратно надломилось между нами.

Но противостоять сложно. Мне нужна эта разрядка. Слишком много эмоций за сегодня… Слишком… Нет сил уже что-то доказывать и сопротивляться. Алкоголь, его напор, близость наших тел делают своё дело.

От его властных прикосновений подкашиваются ноги. Рома всегда умел одним поцелуем сносить мне крышу. Но сейчас в его ласках что-то новое — яростное, почти звериное. Словно он пытается стереть с моих губ следы чужого поцелуя.

— Я видел, как он смотрел на тебя, — выдыхает мне в шею, оставляя засосы, будто метит территорию. — Как касался. Хотел убить его.

В его глазах пляшут опасные огоньки. За этим огнем — бездна недоверия.

— Какие мы глупые, — запускаю пальцы в его волосы, пытаясь вернуть нашу прежнюю нежность.

Вместо ответа он рывком поднимает меня, усаживает на стол. Бокал опрокидывается, вино растекается темным пятном по скатерти — как кровь из открытой раны.

— Рома...

— Тихо, — его пальцы скользят по моим бедрам, задирая свитер. — Сейчас ты моя. Только моя.

Всё тело в мурашках от его прикосновений. Это какое-то сумасшествие — заниматься любовью на кухонном столе после разговора о разводе, после взаимных обвинений. Его поцелуи как клеймо — горячие, собственнические. Я не могу сопротивляться. Или не хочу… Может просто больше нет сил за сегодня.

Его руки нетерпеливо избавляют меня от белья. В движениях сквозит животная страсть — он словно пытается что-то доказать. Себе? Мне? Или призракам прошлого, которые встали между нами?

— Посмотри на меня, — звучит как приказ.

Поднимаю взгляд. Каждая чёрточка его лица излучает огонь, от которого перехватывает дыхание. Но за этим огнем — пустота. Как будто он смотрит сквозь меня, видя кого-то другого.

— Только мне можно так тебя касаться, — шепчет, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. — Только мне можно видеть тебя такой.

От его ласк кружится голова. Я выгибаюсь, подаваясь навстречу — тело живет своей жизнью, не слушая голос разума.

Я действительно слишком копила все в себе! Я забыла, как это хорошо, чувствовать его желание, напор, его страсть. Боже, как я могла… Почему довела ситуацию до такой точки? Нужно было остановиться, оглянуться и подумать. Но я настолько сильно вошла в раж, пытаясь угнаться за успехом, что, действительно, перестала понимать некоторые вещи, которые, в итоге, обернулись хаосом.

Мне стыдно. Я чувствую вину! Я была не в состоянии взглянуть на наши взаимоотношения в семье со стороны. С возрастом оно так и происходит. Теряется чувство романтики, появляется больше целей и потребностей — как быстрее построить карьеру, я должна купить себе шубу, машину, золото, дом. Стать независимой! должна, должна, должна! Тогда надо сделать выбор! Или карьера, или семья.

Проблема — я не хочу терять ни то, ни другое. Единственный выход, наверно… это искать баланс.

Я не святая, но и Рома тоже не святой. Оба, оказывается, виноваты. Может у нас ещё есть шанс поработать над ошибками и стать идеальной семьёй? Идеальным мужем и женой.

Рома глухо рычит. Его поцелуи и касания становяться жёстче! Он раздвигает мои ноги, я чувствую его твёрдую, горячую плоть.

Одним движением входит в меня — резко, почти грубо. Запрокинув голову, впиваясь пальцами в его плечи, вскрикиваю от острого наслаждения, смешанного с болью. Рома начинает двигаться, раскачивая стол.

— Моя, — выдыхает он. — Моя женщина.

Его толчки становятся все жестче, яростнее. В этом безумном ритме словно первобытная страсть и желание наказать. Он сжимает мои волосы на затылке и лихорадочно терзает губы, не позволяя даже вдохнуть. Низ живота горит, покалывает — хочется больше, хочется взрыва, выплеснуть всё плохое и забыть.

Оргазм накрывает нас одновременно — яркий, сметающий все барьеры. Я вскрикиваю его имя, впиваясь ногтями в плечи сильней. На миг кажется, что все вернулось — наша близость, наше понимание.

Но, когда мы лежим потом на полу, куда сползли со стола, я чувствую, как он отстраняется. Физически мы всё ещё рядом, но между нами пропасть.

Рома рассеянно гладит мои спутанные волосы, но его мысли где-то далеко.

Может, с Миланой? Или он все еще прокручивает в голове тот поцелуй у салона?

И я не знаю, что будет завтра.

Но понимаю… между нами что-то безвозвратно сломалось. Эта страсть не залечила раны, а только растравила их. Мы словно нырнули в омут с головой, надеясь, что секс всё исправит. Но всплыли порознь.

Рома целует меня в висок и встает. В этой нежности больше привычки, чем чувства. А я продолжаю лежать на полу, глядя в потолок.

Метель за окном стихает, обнажая пустоту внутри.

А Рома, подхватив с пола плед, разворачивается и уходит.

Гостиная погружается в абсолютную тишину…

Сворачиваюсь клубочком под одеялом, пытаясь согреться не столько телом, сколько душой.

За окном уже наверно сугробы по пояс, а в голове кружится водоворот мыслей, каждая из которых причиняет почти физическую боль.

Я так сильно погрузилась в свои амбиции, что перестала замечать очевидные вещи. Каждый божий день превратился в бесконечную гонку — встречи, переговоры, новые проекты, расширение сети салонов.

Вечно в делах, вечно спешу, вечно что-то пытаюсь доказать... Кому? Себе? Маме, которая всю жизнь твердила, что я ни на что не способна? Или всем тем, кто когда-то смотрел на меня свысока — дочь алкоголички, нищенка, замарашка?

Вспоминаю, как открыла первый салон — маленький, всего два кресла. Как жутко волновалась, когда подписывала договор аренды. Рома тогда сказал:

— Ты справишься, малыш. Я в тебя верю.

И я справилась. Курсы, тренинги, мастер-классы. Я как будто пыталась заполнить какую-то пустоту внутри — бесконечной работой, бесконечным движением вперед.

А Рома... Как я не заметила его боль? Его потребность быть нужным, быть главным в моей жизни! Он мог бы просто подойти и сказать. Мы могли бы вместе найти выход, вместе пойти к психологу. Почему он решил справляться один?

Ему было стыдно признать свои какие-то слабости.

Перед глазами всплывает тот вечер с Денисом. Я сидела в любимой кофейне, просматривала сметы по новому проекту. Последние посетители расходились — скоро закрытие.

— Света?

Подняла глаза — он стоял у стойки, покачиваясь. Возмужал, раздался в плечах, но глаза остались прежними — с тем же самодовольным блеском богатенького мальчика.

— Денис? — я даже не сразу его узнала.

— Вау, это ты? Привет! — плюхнулся за мой столик без приглашения. От него разило алкоголем. — Как жизнь? Слышал, у тебя своя имидж студия? Увидел рекламу салона с твоей фотографией и номером телефона.

— Да, дела идут неплохо.

— Я тебе написал, хотел узнать как ты… на кофе пригласил, ты не ответила. Кстати, букет получила? Понравились цветы?

— Эммм… Да, оставила в студии на ресепшене. Моя администратор поставила в вазу.

Я думала, это подарок от клиентов, а, оказывается, сюрприз от бывшего. Неожиданный привет из прошлого.

И дальше завязался разговор.

— А помнишь, как мы в школе? — он придвинулся ближе. — Ты была такая... особенная. Не как все эти гламурные дурочки.

— Было и прошло, — я начала собирать бумаги. — Прости, мне пора.

— Я провожу! — он вскочил, чуть не опрокинув столик. — Как в старые добрые времена!

Всю дорогу до студии травил байки про школу, про общих знакомых. Я вежливо улыбалась, думая только о том, как бы поскорее уйти. Сейчас было точно не до него. Вот уж привязался!

— А знаешь, — его голос стал интимнее, — я часто вспоминал тебя. Думал — как все могло бы быть…

— Денис, не надо.

— Нет, ты послушай! Это судьба, что мы встретились! — он остановился, развернулся ко мне. — Я все эти годы не мог забыть... Ты на самом деле всегда была особенная, не как все. А я... я был идиотом тогда. Повелся на родителей, на их предрассудки…

— Прошло двадцать лет, — я попыталась обойти его. — У каждого своя жизнь.

— А может, не просто так мы встретились? — он вдруг схватил меня за талию. — Может, это знак? Шанс все исправить?

— Какой еще знак? — я не сдержала смешок. — Ты пьян, Денис.

— Нет, правда! — его глаза лихорадочно блестели. — Я видел твои фотографии, твою студию... Ты такая успешная, красивая. А я все думал — вот она, моя девочка в синем платье…

— Я давно не та девочка, — попыталась высвободиться, но он держал крепко. — И у меня муж, дети…

— Да какая разница? — притянул меня ближе. — Главное — между нами все ещё что-то есть, я чувствую...

А потом… я не поняла, как это произошло… его губы впились в мои.

Жесткие, чужие, с привкусом виски. От неожиданности и отвращения я влепила ему пощечину — хлесткую, звонкую. Ладонь потом долго горела.

— Ты что творишь?! — отскочила как ошпаренная. — Ты в своём уме?!

Денис растерянно попятился назад, прижимая ладонь к щеке.

— Света, прости... Я просто…

Договорить ему не позволила, развернулась, ускорив шаг, быстро направилась в студию.

Боже мой, ну и вечер выдался!

Рука горит после пощечины! Влетаю в студию, захлопываю дверь — меня всю трясёт. Придурок... Какой же придурок! И главное — считает себя неотразимым, думает, что может вот так запросто хватать и целовать.

Прислоняюсь к стене, пытаясь отдышаться. До Нового года несколько дней, а тут нарисовались всякие бывшие — пьяные, наглые, с дурацкими воспоминаниями о школе.

"А помнишь? А помнишь?"

Да лучше бы не помнить вообще!

И вдруг накатывает такая острая благодарность судьбе — как хорошо, что тогда, в школе, все так сложилось! Как хорошо, что не связала свою жизнь с этим самовлюбленным павлином! Вот он, весь как на ладони — избалованный, пустой, считающий, что деньги решают все.

А Рома... От одной мысли о муже теплеет в груди. Мой надежный, сильный Рома. Который умеет любить — тихо, глубоко, всем сердцем.

Достаю зеркальце, вглядываюсь в свое отражение — и пугаюсь. Круги под глазами, новая морщинка между бровей, которой раньше не было. В последнее время совсем себя загнала — встречи, проекты, расширение сети. Когда я в последний раз просто сидела с семьей, без телефона, без вечных звонков?

И тут я вспоминаю о главном! Подарок. Я забыла о подарке для Ромы на Новый год.

Кошмар, Света! Ну-ка соберись!

Господи, и что я ему подарю? Должно быть что-то особенное, что-то…

Что подарить человеку, у которого есть все? Последние недели я ломала голову над подарком для Ромы — галстуки, запонки, часы... все это у него есть, да и как-то банально. Хочется чего-то особенного, теплого, семейного.

И вдруг меня осеняет — вот оно! Не просто подарок, а настоящий сюрприз для всей семьи.

— Лена? — набираю номер администратора. — Собери девочек завтра на планерку. И начинай обзванивать клиентов — следующие десять дней я беру отпуск.

На том конце удивленное молчание — за три года я ни разу не брала больше двух дней подряд.

— Да-да, все отменяй. Форс-мажор... личного характера.

А в голове уже зреет план. Горнолыжный курорт — вот что нам нужно! После пятого января, когда схлынет основной поток туристов. Артемка давно просится на лыжи, да и Алина...

Пальцы летают по клавиатуре — я всегда такая, если загораюсь идеей, то действую сразу, на эмоциях.

Красная Поляна... Здесь все дышит роскошью и уютом одновременно. Листаю фотографии нового отеля — дух захватывает! Панорамные окна с видом на заснеженные вершины, спа-комплекс с бассейном под открытым небом, рестораны высокой кухни. До подъемников — пять минут на шаттле. А вечером можно сидеть у камина, пить глинтвейн и любоваться закатом над горами.

Представляю восторг детей, когда они узнают о поездке прямо под бой курантов. Артемка наверняка запрыгает от радости — он давно мечтает покататься на лыжах, упрямый, весь в отца. Алина первым делом оценит локацию для фотографий — идеальные фоны для селфи на каждом шагу.

А Рома... От мысли о его реакции в груди теплеет. Он вечно подшучивает над моей трудоголической натурой — мол, только форс-мажор может выдернуть меня из рабочего графика. А тут — целых десять дней отпуска! Вместе, всей семьей, как раньше.

Звоню в турагентство:

— Добрый вечер! Интересует номер с видом на горы... Да, числа с шестого января... Инструкторы? Конечно, нужны — и для детей, и для взрослых.

Вслушиваюсь в описание номера — двухэтажный люкс с террасой, отдельная детская зона, камин в гостиной. Именно то, что нужно! Пусть это влетит в копеечку, но я очень хочу порадовать родных.

— И еще — можно организовать в номере новогоднее оформление? Хочу, чтобы все было идеально.

Улыбаюсь, представляя, как положу конверт с путевками под елку. Главное — сохранить секрет до последнего момента. Пусть это будет настоящий новогодний сюрприз!

Решено — утром еду оформлять документы. А пока нужно позвонить администратору, раздать указания по студии.

Десять дней без меня — такого еще не было, но ничего. За столько лет можно себе позволить… Я действительно выдохлась и соскучилась по семье.

Света

На улице воздух звонкий от мороза, режет лёгкие при каждом вдохе. Метель наконец утихла, но снег продолжает падать — крупными, невесомыми хлопьями, медленно кружась в воздухе. Они опускаются плавно, неторопливо, словно природа застыла в каком-то мистическом танце. За ночь двор превратился в снежное царство — намело сугробы до самых окон, замело все дорожки и тропинки. От вчерашней расчищенной полосы, по которой я тащила Рому в дом, не осталось и следа.

— Ищем следы! — я вглядываюсь в белое безмолвие, но тут же понимаю бессмысленность этой затеи. Снег падает сплошной стеной, превращая всё в однородное белое покрывало.

— Персик! — Рома опускается на корточки перед псом. — Ищи Артёма! Найди его, мальчик!

Пробираемся через двор, проваливаясь в снег по пояс. Каждый шаг даётся с трудом — снег забивается в сапоги, одежда намокает. Мороз пробирается под куртку, но я не замечаю холода — только бы найти, только бы успеть...

— Артём! Сынок! — мой голос срывается, тонет в белой пустоте.

— Тише... — Рома вдруг замирает. — Смотрите на калитку.

Металлическая створка чуть приоткрыта, поскрипывает на ветру, словно зовёт за собой. Персик, который до этого кружил по двору, останавливается возле неё. Принюхивается, шерсть на загривке встаёт дыбом. А потом вдруг решительно бросается вперёд.

— Умница, — шепчу я. — Золотой ты наш.

Когда-то мы специально выбрали ретривера — порода славится умом и преданностью. Сейчас вся надежда на его чутьё. Персик движется уверенно, то и дело оглядываясь — проверяет, следуем ли мы за ним.

— Не спеши так, — Рома хватает меня за локоть, когда я спотыкаюсь. — Если ты свалишься, будет только хуже.

— Не указывай мне! — вырываюсь я. — Лучше думай, как всё исправить.

Каждый шаг отзывается паникой — драгоценные минуты утекают, а мой маленький мальчик где-то там, в этом белом аду. Один. Испуганный. В памяти всплывает его личико, заплаканное после вчерашних криков...

— Доволен, Рома! Доволен?? — слова вырываются помимо воли. — Если бы ты не притащил сюда Милану, если бы поехал с нами, всё было бы хорошо! Если мы потеряем сына... я тебе...

— Хватит! — он резко оборачивается. — Ты обвиняешь меня?? Только я виноват?! Если бы ты не была такой эгоисткой-карьеристкой, я бы не пошёл к Милане на консультацию!

— А кого мне обвинять? — я толкаю его в грудь. — Если бы не твоя шлюха-психолог...

Глотаю морозный воздух — его слова бьют прицельно, без промаха. Он застал меня врасплох, попал по самому больному.

— Если бы ты просто взял и сказал мне прямо, что тебя не устраивает! — кричу в ответ, не замечая, как слёзы замерзают на щеках. — Разве это так сложно — подойти и сказать: "Света, я перестал чувствовать себя мужчиной рядом с тобой! Ты тянешь всё на себе и не даёшь мне реализоваться как муж, как мужчина!" Может, ты сейчас просто ищешь поводы, чтобы оправдаться? Цепляешься за любой предлог? Вдруг ты не искренен со мной? Вдруг ты...

— Замолчите оба! — Алина вдруг останавливается между нами. — Хотя бы здесь, хотя бы сейчас вы можете не ругаться?! Брат там где-то замерзает, а вы... Достали уже!

Лес вокруг молчит, поглощая наши крики. Огромные сосны, укутанные снегом, кажутся безмолвными стражами. Воздух пропитан морозом и страхом. Персик методично обследует каждый ствол, каждый куст — он сейчас не игривый домашний пёс, а серьёзный спасатель.

И вдруг раздаётся его лай — громкий, требовательный. Он срывается с места и мчится к огромной голубой ели. Её мохнатые лапы под тяжестью снега склонились до самой земли, образовав нечто вроде шатра. И там, в этом природном укрытии, виднеется маленькая фигурка — съёжившийся комочек в синей курточке.

Время замирает. В груди что-то обрывается и застывает мёртвым грузом. А потом реальность срывается с места бешеным галопом.

Кажется, мы его нашли…

— Артём! — крик вырывается помимо воли, когда я бросаюсь к голубой ели, утопая в рыхлом снегу по колено.

У массивного ствола, среди заиндевелых лап, маленький силуэт в синей куртке. Артём съёжился, обхватив колени руками, будто пытался согреться. При виде нас поднимает лицо — щёки алые от мороза, на ресницах искрятся снежинки, глаза припухли от слёз. Маленький, испуганный, но живой...

— Господи, Господи... Артём!!! — падаю рядом, притягиваю к себе, ощупываю каждый сантиметр его тела. — Как же ты нас напугал! Ты цел? Не поранился? Замёрз? Как давно здесь сидишь!!!

— Мамочка... — он бросается мне на шею, прижимается всем телом. От его куртки пахнет морозом, свежим снегом и хвоей.

Персик носится вокруг, взрывая снег лапами, поднимая серебристое облако. Его лай — радостный, торжествующий — разносится по лесу. Пёс то и дело останавливается, тычется мокрым носом то в Артёма, то в меня, словно делится своим теплом.

— Не очень давно… — грустно молвит ребёнок, от стыда пряча глаза.

— Ты так нас напугал, малыш, — лихорадочно зацеловываю заледеневшие щёки сына, растираю его озябшие пальчики. — Никогда, слышишь, никогда больше так не делай!

Рома опускается рядом в снег:

— Дружок, мы с ума сошли от беспокойства! Так нельзя!

Алина подбегает последней:

— Артёмка, ну ты даешь! А если бы ты заблудился? А если бы замёрз? Нельзя без спроса никуда уходить, ты же знаешь правила!

Мы замираем в этом общем объятии под раскидистыми ветвями ели. Снежинки медленно кружатся вокруг, оседают на куртках, тают в волосах. Лес вокруг такой величественный — высоченные сосны и ели, укутанные снежными шапками, тишина, нарушаемая только нашими голосами да криками синиц.

— Я просто… Ну я… Ты знаешь! Искал его. Очень нужно было. Я правда сильно испугался, когда папу ударили… Я видел маму с лопатой. Какая-то тётя. Вы там дрались и даже кровь

Какой кошмар! Я не могу это слышать. Невыносимо. Сердце просто в ошмётки. Беру с себя слово — такое больше не повториться никогда. Самое ценное, что у нас есть, наши дети. Надо беречь их хрупкий маленький мир во что бы то ни стало…

— Сынок, — беру его лицо в ладони, заглядываю в заплаканные глаза. — Зачем ты убежал? Здесь же можно заблудиться! Тут столько тропинок, все занесены снегом...

— Я испугался, — его маленькие губки дрожат. — Когда вы так громко кричали... Я накрылся одеялом, но всё равно было страшно. А потом вспомнил, как Алина говорила про Деда Мороза, что он в лесу живёт...

— Прости, это я во всём виновата, — Алина обнимает брата. — Я просто хотела его развлечь!

— Я хотел его попросить... — Артём всхлипывает. — Чтобы он сделал так, чтобы вы больше не ссорились. Чтобы всё стало как раньше…

Ком встаёт в горле. Мы с Ромой переглядываемся — неужели довели ребёнка до такого отчаяния своими ссорами?

Из-за наших ссор едва не случилась трагедия! Я не могу успокоиться от этой мысли. Не могу. Безумно тяжело. Трясет как в лихорадке.

— Не плачь, маленький, — прижимаю его крепче, но наверно больше себя успокаиваю, чем его. — Всё будет хорошо, обещаю.

— Папа, мама, — Артём берёт нас за руки. — Пожалуйста, давайте не будем больше ругаться! Сегодня же праздник.

Новый год.

В суматохе последних дней мы совсем забыли об этом. О том, что это время чудес, время, когда нужно быть вместе.

— Смотрите, какая красота! — Алина зачерпывает горсть снега, подбрасывает вверх. В утренних лучах снежинки вспыхивают всеми цветами радуги. — Как будто драгоценные камни!

Действительно, лес вокруг словно застыл в хрустальном безмолвии.

Снег почти закончился, ветер стих. Неужели… Такая гармония и красота воцарилась, прям как и должно быть внутри нас!

Если провести параллель между погодой и событиями, развернувшимися за сутки, можно сильно удивиться и даже поверить в сверхъестественное.

Случайности не случаются, как говорят.

Ели покрыты толстым слоем снега, между ветвями протянуты серебряные нити паутины. Воздух искрится от морозных кристалликов.

— А давайте слепим снеговика? — Артём несмело улыбается, и эта улыбка прогоняет последние остатки страха. — Самого большого в мире!

— Сначала нужно согреться, — Рома поднимает сына на руки. — Пойдёмте домой, приготовим горячий завтрак все вместе.

— Правда все вместе? — Артём обнимает отца за шею. — И блинчики будем печь?

— И блинчики, и какао сварим, — я ловлю взгляд мужа, в котором больше нет той утренней холодности. — Поможешь мне взбить тесто?

— А я накрою на стол! — вызывается Алина. — И Персик нам поможет, правда?

Пёс радостно гавкает в ответ, виляя хвостом.

— И Новый год встретим, — Артём переводит взгляд с меня на отца. — Все вместе?

— Конечно вместе, — улыбаюсь я, чувствуя, как отступает напряжение последних часов. — Всей семьёй…

Света

Застываю как громом поражённая…

Звон в ушах, в глазах пелена. Горько усмехаюсь — какая же я дура! Думаю о примирении, поверила в сказку... А он даже в новогоднюю ночь не может без неё. А ещё показывал мне как её номер заблокировал.

Какой дешёвый спектакль!

Разворачиваюсь, иду прочь.

В горле стоит ком, в глазах щиплет. И тут в коридоре возле вешалки спотыкаюсь обо что-то — маленькая коробочка отлетает под тумбочку.

Наклоняюсь поднять и замираю.

Пачка презервативов…

Новая, нераспечатанная.

Кажется, мир вокруг на секунду останавливается, а потом начинает кружиться с бешеной скоростью.

Вот значит как? Вот его истинные намерения?

Меня трясёт. От обиды, от злости, от отвращения к себе — как я могла снова поверить? Как могла купиться на эту игру в счастливую семью? И эти путёвки... Боже, какой позор! Я-то думала — романтический отдых, возможность всё наладить, а он...

Сжимаю пачку в руке так, что картон хрустит. Хочется закричать, разбить что-нибудь, но в соседней комнате спят дети. Мои дети, которые только что поверили, что всё будет хорошо.

До рассвета сижу в кресле, глядя в темноту за окном. Снег продолжает падать — всё такой же красивый, праздничный. Только внутри у меня теперь не Новый год, а вечная зима.

Утром Рома влетает в комнату — бледный, взъерошенный, с каким-то диким взглядом:

— Собирайся, — бросает отрывисто. — Как дороги расчистят, сразу выезжаем!

— Что, к своей шлюшке поскорее? — выплёвываю ядовито. — Всё было зря, Рома! Всё ложь! А ты...

— Меня вызывают на допрос, — его голос падает до шёпота, и что-то в этом шёпоте заставляет меня похолодеть. — Милана … погибла.

Роман

Спустя время

Света

— Нет, Тёма. Папа очень любит тебя и Алину. Он будет приходить, гулять с вами, помогать с уроками...

— Но я хочу, чтобы он жил с нами! — в его голосе слёзы. — Чтобы, как раньше, читал сказки и делал блинчики по воскресеньям. И чтобы ты улыбалась, мам. Ты совсем не улыбаешься теперь.

Обнимаю его крепко-крепко, пряча собственные слёзы в его макушку. А он шепчет совсем по-взрослому:

— Я буду очень-очень хорошо себя вести. И Алинка тоже. Может тогда папа вернётся?

И что тут скажешь? Как объяснить, что дело не в нём, не в его поведении? Что взрослые сами всё разрушили.

— Папа любит вас больше всего на свете, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И всегда будет рядом, просто... просто теперь немного по-другому.

Артём затихает в моих объятиях, но я чувствую, как подрагивают его плечи. И от этого внутри что-то обрывается — мы не смогли защитить своих детей от боли развода. Не уберегли их маленькие сердца.

А он правда сказал про улыбку. Я и не заметила, когда перестала улыбаться.

Телефон пищит — сообщение от Ромы в общем чате:

"Алина просит ролики. Может, купить? У неё день рождения скоро."

"Да, давай. Скину половину."

"Не надо, я сам."

Помню, как раньше мы обсуждали подарки вместе. Составляли список, советовались, придумывали сюрпризы. А теперь — сухие сообщения в мессенджере. Деловые, короткие. Как будто и не было двадцати лет вместе.

Вечером забираюсь в холодную постель. Пустота справа давит сильнее тишины. Там, где раньше было его тёплое плечо — только скомканное одеяло. В шкафу всё ещё висят его рубашки — не все вещи ещё успел перевезти. Иногда прижимаюсь к ним лицом, вдыхаю знакомый запах...

Помню, как любила прижиматься к его спине, когда он уже спал. Утыкалась носом между лопаток, слушала ровное дыхание. Он даже во сне придвигался ближе, обнимал — на автомате, не просыпаясь. В такие моменты весь мир сжимался до размеров нашей кровати. И все тревоги уходили, усталость растворялась в этом тепле.

А сейчас мир огромный и пустой. Без его дурацких шуток за завтраком. Без его привычки раскидывать носки по квартире. Без его "чмоки в щёчки" перед уходом на работу. Без его теплых рук, без его смеха, без его...

Листаю рабочую почту — три новых проекта, согласования, сметы. На следующей неделе открытие нового салона, нужно утвердить дизайн, проверить оборудование. Раньше могла обсудить с ним — он всегда давал дельные советы по бизнесу. Видел то, что я упускала, замечал важные детали. А теперь...

Теперь я правда сама. Как и мечтала с детства — независимая, сильная женщина.

Только что толку от этой силы, если по ночам хочется выть в подушку?

Артём оставил свою любимую машинку в папиной новой квартире. Теперь не может без неё уснуть — психует, плачет. А я психую вместе с ним, потому что на часах почти полночь, а завтра важная встреча, и голова раскалывается, и...

— Мамочка, — сын трогает меня за руку. — А можно папе позвонить? Пусть сказку расскажет? Он обещал про рыцаря досказать...

Набираю номер, который когда-то знала лучше своего. Три гудка, потом его голос — такой родной, что перехватывает горло:

— Извини за поздний звонок. Артём никак не может уснуть.

— Сейчас приеду, — даже не спрашивает, что случилось.

— Машинку его захвати, забыл у тебя.

Через двадцать минут он сидит на краю кровати, рассказывает сыну про драконов и рыцарей. Артём прижимается к его боку, счастливый, сонный. А я стою в дверях и стараюсь незаметно на них смотреть.

— Он уснул, — Рома осторожно встаёт, поправляет одеяло. В темноте его силуэт такой знакомый, что щемит сердце.

— Спасибо, что приехал.

— Я всегда буду приезжать, — он идёт к выходу, на секунду задерживается в дверях. — Ты же знаешь.

Стою у окна, смотрю, как он идёт к машине. В свете фонарей видно, как поседели его виски — когда это случилось? Почему я не замечала? В голове стучит глупая мысль — может, не поздно? Может, можно всё исправить? Вернуть?

Но он не оборачивается. Садится в машину, уезжает в ночь.

А я возвращаюсь в пустую спальню, где всё ещё пахнет его одеколоном.

И от этого запаха хочется плакать.

Света

Рома

Света

— Псих! — Денис отползает к своей машине, оставляя на черном асфальте кровавые разводы. Его лицо, еще недавно надменное и холеное, превратилось в месиво — разбитый нос, рассеченная бровь, на подбородке уже наливается багровый кровоподтек. — Ты... ты ненормальный! Ты мне нос сломал! Я тебя засужу! У меня связи...

— Убирайся, — Рома делает шаг к нему, заставляя Дениса вжаться в дверцу своего "Майбаха". — И чтоб я тебя больше не видел рядом с ней. Урою, ублюдок. Мне терять нечего.

В его голосе столько леденящей убежденности, что даже у меня по коже бегут мурашки. Это не пустая угроза — он действительно способен на всё.

Денис, видимо, тоже это чувствует. Он пытается нащупать ручку двери. Неуклюже забирается в салон, роняя ключи, чертыхаясь сквозь разбитые губы.

Хлопает дверью, и визг шин по мокрому асфальту разрезает ночную тишину. Темный силуэт машины растворяется в темноте, оставляя после себя запах паленой резины и мой животный страх.

А я всё сижу на холодном асфальте, трясусь как в лихорадке. Колено саднит, на порванных колготках расплывается кровавое пятно. В ушах звенит от пережитого ужаса, а перед глазами всё ещё стоит его безумный взгляд.

Адреналин схлынул, оставив после себя опустошающую слабость. Ноги как ватные, руки дрожат так, что я с трудом могу ими пошевелить.

— Тише, маленькая, — Рома опускается рядом, осторожно притягивает к себе. — Всё закончилось. Я здесь. Никому не дам тебя обидеть.

Его руки слегка подрагивают, когда он гладит меня по спине — почти невесомо, будто боится причинить боль. И от этого контраста — звериной ярости минуту назад и такой осторожной нежности сейчас — слёзы наворачиваются на глаза.

— Откуда ты... — говорю хрипло, во рту пересохло.

— Алина позвонила, сказала, что ты задерживаешься, — он на секунду замолкает, прижимая меня крепче. — А я... просто почувствовал неладное. Знаешь, как в фильмах показывают — вдруг сердце сжалось, и всё внутри закричало "беги к ней"...

Его руки такие тёплые, надёжные. Как раньше — до всех этих кошмаров с разводом, до Миланы, до пропасти, что разверзлась между нами. А сейчас мы сидим на холодном асфальте посреди пустой парковки, и он прижимает меня к себе так, словно боится отпустить. Будто эти месяцы порознь были просто дурным сном.

— Ты дрожишь вся, — шепчет он, снимая пальто и укутывая мои плечи. — Пойдём, я отвезу тебя домой. Дети спят, я их уложил перед тем, как поехать сюда.

И в этот момент я понимаю — как бы больно он меня ни ранил, как бы сильно мы ни ошибались оба, есть вещи неизменные. Как его способность чувствовать, когда я в беде. Как готовность примчаться на помощь, даже когда мы больше не вместе. Как эти руки, что могут быть и смертельно опасными для врага, и бесконечно нежными для меня.

В желтом свете фонаря его лицо кажется высеченным из камня — жёсткие черты, желвак на скуле всё ещё подрагивает от ярости. Но взгляд... взгляд совсем другой. Тревожный, нежный, родной до боли.

— Нужно обработать твоё колено…

Он помогает мне подняться, придерживая за талию. Ноги всё ещё дрожат, колено простреливает болью при каждом шаге. Рома замечает это:

— Обопрись на меня сильнее. Не торопись.

Медленно идём к машине. Ночной воздух пропитан запахом мокрого асфальта и снега на обочинах, который почти растаял, образуя слякоть. Фонари отбрасывают наши тени — длинные, искаженные, сплетающиеся друг с другом.

— Ключи, — вспоминаю я. — Они упали где-то здесь...

— Я отвезу тебя. За машиной завтра пришлю водителя.

Его "Мерседес" припаркован неподалёку — чёрный силуэт в темноте. Видно, что он примчался как был, с деловой встречи — на заднем сиденье папки с документами.

— Скажи честно, Ром, ты за мной следишь? — спрашиваю, когда он усаживает меня на переднее сиденье.

— Нет, — Рома заводит мотор, в салоне становится теплее. — Просто иногда проезжаю мимо. Убедиться, что ты в порядке.

— Зачем?

— А ты как думаешь? — он внимательно смотрит на дорогу. — После всего, что между нами было... Я не могу просто перестать беспокоиться. Ты мать моих детей. Мы столько пережили вместе… Ты...

Замолкает, крепче сжимая руль. За окном проносятся ночные улицы — пустые, влажные от тающего снега. В стёклах отражаются разноцветные огни витрин, вывесок, светофоров.

— Останови, — вдруг прошу я.

— Что такое? Тебе плохо?

— Нет, просто…

И тут меня накрывает.

Слёзы появляются внезапно, начинаю дрожать всем телом. Пережитый страх, напряжение последних минут — всё вырывается наружу.

— Я так испугалась...

Рома резко тормозит, съезжая на обочину. Поворачивается ко мне:

— Тише, тише...

— Я правда думала... когда он схватил меня… Мне показалось, у него был нож… — слова путаются, перемешиваются со всхлипами. — Первая мысль была о тебе. Мне... мне так тебя не хватает! Я скучаю...

Он молча притягивает меня к себе. Его руки — сильные, надёжные — обнимают так осторожно, словно я хрустальная.

Уткнувшись в его плечо, чувствую знакомый запах, и от этого только сильнее накатывают слёзы.

— Всё хорошо, — шепчет он, поглаживая мои волосы. — Тебе нужно успокоиться. Поехали домой, обработаем раны и поговорим.

Поднимаю голову — его лицо так близко. В полумраке салона его глаза кажутся почти чёрными. На виске пульсирует жилка — как раньше, когда он сильно волновался.

— Рома...

— Не сейчас, — он легко касается моей щеки, стирая слёзы. — Дома. Всё обсудим дома.

Киваю, не в силах говорить. Он прав — нам нужен серьёзный разговор. Без спешки, без недомолвок. Обо всём, что случилось. О Милане, о моей работе, о наших ошибках.

Может, не всё потеряно? Может, иногда нужно дойти до самого края пропасти, чтобы понять — что действительно важно? Чтобы осознать — некоторые узы не рвутся, не истончаются, не исчезают. Они просто ждут, когда мы найдём в себе силы и мудрость вернуться к тому, что по-настоящему ценно.

А пока мы едем по ночному городу, и его рука лежит на моей ладони — тёплая, успокаивающая. Как двадцать лет назад, когда весь мир был впереди.

И, может быть, ещё не поздно всё исправить?

Дома, на залитой мягким светом кухне, Рома достаёт аптечку из шкафчика. Движения точные, привычные, словно и не было этого времени врозь.

Он открывает пузырёк с перекисью. Запах лекарства смешивается с ароматом его привычного одеколона, от чего перехватывает дыхание — слишком много воспоминаний.

Он склоняется над моим коленом, осторожно промакивая ссадину. Костяшки его пальцев сбиты после драки, на манжете рубашки — капли крови. Моей? Дениса? Его собственной?

— Прости... Если бы я пришёл раньше... Господи, если бы я успел...

В его движениях столько бережности, что к горлу подступает ком. Этот контраст — звериной ярости там, на парковке, и такой осторожной нежности сейчас — выбивает из колеи сильнее, чем всё произошедшее.

— Ты вообще не должен был приходить, — шепчу сквозь непрошеные слёзы. — Это не твоя забота. Мы больше не...

— Моя, — он поднимает глаза, и от взгляда — тёмного, пронзительного — по спине бегут мурашки. — Ты всегда будешь моей заботой. Что бы ни случилось между нами. Даже если ты снова выйдешь замуж, даже если...

Он обрывает фразу, но я слышу несказанное. В его глазах столько боли, что хочется закричать.

Или обнять. Или ударить. Всё сразу.

Сидим молча.

За окном дождь — мелкий, противный, барабанит по карнизу как метроном. На столе дымится чай с мятой — он помнит, какой я люблю. Даже мёд положил на блюдце — две чайные ложки, как всегда. Маленькая деталь из прошлой жизни, от которой почему-то больнее всего.

В тишине слышно его тяжёлое дыхание, тиканье часов на стене — вспоминаю, как мы купили их на нашу первую годовщину. Каждая секунда отдаётся в висках гулким ударом.

— Я буду забирать тебя с работы, — вдруг говорит он тоном, не терпящим возражений. Сколько раз я закатывала глаза, слыша этот тон? А сейчас от него предательски теплеет в груди.

— Но...

— Света, хватит, — он поднимает руку, обрывая мои возражения. — Хватит играть в сильную и независимую. Ты можешь справиться сама — я знаю. да, я признаю! Ты самая сильная женщина из всех, кого я встречал. Но не нужно мне это демонстрировать. Сейчас не такой случай. Я сказал — буду тебя забирать с работы. И точка.

Эта властность в голосе, забота, смешанная с лёгким раздражением — не знала, что Рома так может себя вести… Он как будто изменился. Или я его плохо знала?

Киваю, не в силах говорить. Боюсь, что голос предаст, выдаст все эмоции, что бушуют внутри. А он продолжает обрабатывать мои ссадины — так бережно, словно я хрустальная.

Его пальцы чуть подрагивают, выдавая волнение. На виске пульсирует жилка — верный признак, что он едва сдерживается. Раньше в такие моменты я целовала его именно туда...

— Рома... — имя срывается с губ помимо воли.

— М? — он не поднимает глаз, сосредоточенно заклеивая пластырем ссадину.

— Спасибо.

Одно слово, но сколько всего в нём. Благодарность за спасение? За заботу? За двадцать лет вместе? За то, что несмотря на всё случившееся, он всё ещё готов броситься мне на помощь?

Он молча целует мою ладонь — невесомо, почти неощутимо. Как тогда, двадцать лет назад, когда мы только начинали встречаться. Когда вся жизнь была впереди, и казалось, что наша любовь способна преодолеть всё. Его губы обжигают кожу, и от этого прикосновения внутри что-то переворачивается.

А за окном всё идёт дождь, и в его шуме тонут все слова, которые мы так и не решаемся сказать друг другу. О прощении. О боли. О том, что, может быть, ещё не поздно всё исправить...

— Знаешь, — вдруг говорит он хрипло, всё ещё держа мою руку, словно боится отпустить, — я никогда такого не испытывал. Даже в той драке с Федей... Это было что-то другое. Что-то первобытное, звериное.

— О чём ты? — поднимаю глаза и вижу, как напрягаются мышцы на его скулах.

— Когда увидел, как он тебя схватил... — его пальцы непроизвольно сжимаются на моей ладони, голос падает до шёпота. — Как будто что-то внутри взорвалось. Я не помню, как оказался рядом, как бил его. Просто увидел страх в твоих глазах и... — он судорожно выдыхает. — На секунду я увидел... представил, что он мог с тобой сделать, если бы я не успел. И эта картина... она до сих пор стоит перед глазами.

Он резко встаёт, проводит рукой по лицу — знакомый жест, когда ему нужно взять себя в руки.

Капли дождя стекают по стеклу, искажая его отражение:

— Знаешь, в армии нас учили контролировать агрессию. Я всегда гордился своей выдержкой. А тут... — он невесело усмехается. — Я реально мог его убить. И страшно не это. Страшно, что я бы не пожалел об этом. Ни секунды не пожалел.

Он стоит у окна — широкие плечи напряжены, в отражении стекла вижу его измученное лицо. Как же мне знаком этот профиль, эта морщинка между бровей, эта седина на висках.

— Всю жизнь пытался быть правильным, сдержанным, — продолжает он тихо. — В детстве отец вбил — настоящий мужик не показывает эмоций. А сегодня понял — есть вещи важнее контроля. Важнее репутации, важнее всего... Ты важнее.

— Рома...

— Нет, дай договорить, — он резко оборачивается, и я вижу в его глазах что-то такое... незащищённое, почти детское. — Я сам виноват. Если бы не моя глупость с Миланой, если бы ты мне всё сразу рассказала, что Денис тебя преследует, а не старалась решать всё сама… мы были бы вместе. Я бы забирал тебя с работы каждый день, и этот ублюдок даже не посмел бы… Нам просто нужно было больше общаться, и ничего не скрывать. Делиться своими опасениями, тревогами, недовольствами, какими бы глупыми они не казались. Мы вели себя как дети…

Он подходит ко мне ближе. В кухне повисает тишина — только дождь с градом барабанит по карнизу и тикают часы на стене.

— Я так испугался за тебя, — шепчет он, обнимая меня за плечи. — И понял... — он поднимает глаза, в них столько невысказанной боли. — Понял, что никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится.

Его плечи вздрагивают.

Не удержавшись, запускаю пальцы в его волосы — как делала тысячу раз за двадцать лет вместе. Они всё такие же мягкие, только седины прибавилось на висках.

— Я всё испортил, всё разрушил своими руками. А сегодня... Когда увидел тебя в опасности... Света, я не мог дышать от ужаса. Представил, что он мог... что я мог не успеть...

— Но успел, — шепчу я, всё ещё перебирая его волосы.

— А если бы нет? — он вскидывает голову. — Если бы опоздал?

А я смотрю на этого мужчину, который сейчас как никогда уязвим и открыт, и понимаю — вот оно, то, чего мне так не хватало все эти месяцы. Не его защиты, не его заботы — его искренности. Его настоящего, открытого, и пусть не без изъянов. У всех нас есть недостатки. Я тоже не подарок, со своими заморочками…

Хочется обнять его, сказать, что всё будет хорошо, что мы справимся...

Но останавливаюсь.

— Тебе пора, — говорю тихо, убирая руку. — Поздно уже.

Он поднимается — словно разом постаревший на десять лет.

У двери оборачивается:

— Завтра в восемь буду ждать у салона. И не спорь.

Улыбаюсь сквозь слёзы:

— Не буду.

Щелчок замка отдаётся в груди.

Сижу в темноте, прижимая к губам ладонь, которую он поцеловал.

По щекам текут слёзы, но впервые за долгое время это не слёзы отчаяния.

Потому что сегодня я увидела в его глазах то, что думала, навсегда потеряла.

И может быть... может быть, не всё ещё потеряно?

За окном дождь наконец стихает. Где-то вдалеке слышен звук отъезжающей машины — он ещё сидел во дворе, ждал, пока я выключу свет. Как в старые добрые времена.

А в воздухе витает его запах — такой родной, единственный, мой.

И от этого щемит сердце и кружится голова, как двадцать лет назад…

Светлана

Он здесь. Стоит у своей машины, прислонившись к капоту, такой красивый, что перехватывает дыхание. Чёрные джинсы, светлая рубашка, классическое пальто, которое он надевает по особым случаям. Волосы чуть влажные — наверное, заезжал домой освежиться после работы.

В руках букет — крупные розовые пионы, мои любимые цветы. Столько лет прошло, а он помнит... Помнит, как я однажды сказала, что пионы похожи на облака на закате — такие же воздушные и нежные. С тех пор он всегда дарил мне только их.

— Привет, — улыбается немного неуверенно. — Это тебе.

Протягивает букет. В глазах тень сомнения — примет? Не оттолкнёт? Вижу, как он напряжён, как следит за каждым моим движением.

Как же мы дошли до того, что он боится подарить мне цветы? Он — человек, который знает меня лучше, чем я сама, который двадцать лет был со мной?

— Спасибо, — прижимаю их к груди, зарываюсь носом в нежные лепестки. От цветов пахнет летом и счастьем. — Они прекрасные.

Вижу, как теплеет его взгляд, как расправляются плечи — словно камень с души упал. В уголках глаз собираются знакомые морщинки — признак искренней улыбки. Неужели правда так волновался? Мой сильный Рома, способный голыми руками справиться с хулиганом, боялся реакции на букет цветов?

— Как прошёл день? — заботливо открывает мне дверцу машины. Этот простой жест — такой привычный раньше, почти незаметный. А сейчас от него щемит сердце. Сколько раз он так делал? Много! И каждый раз это было проявлением любви, а я не замечала...

Рассказываю о проблемах с поставщиками, о затянувшемся споре с налоговой. Он слушает внимательно, хмурится — так знакомо морщит лоб, закусывает нижнюю губу. Раньше я бы потянулась разгладить эту морщинку пальцем… Поцеловать…

— У меня есть хороший юрист, проверенный, — говорит он. — Хочешь, познакомлю?

Киваю с благодарностью. Как же мне не хватало этого — его советов, его поддержки, возможности просто поделиться проблемами. Он всегда умел находить простые решения там, где я видела только сложности. Может, потому что смотрел не через призму амбиций и бесконечной гонки за успехом?

Заводит машину, но вместо того чтобы тронуться с места, вдруг поворачивается ко мне:

— Может, прогуляемся? Вечер такой чудесный...

— А давай! — отзываюсь раньше, чем успеваю подумать. Как в молодости, когда мы могли сорваться куда угодно просто потому, что захотелось.

Идём рядом, не касаясь друг друга, но я чувствую его присутствие каждой клеточкой тела. Между нами едва ли тридцать сантиметров, но эти сантиметры наэлектризованы, как перед грозой.

Рома рассказывает какую-то смешную историю про нового водителя, который перепутал адреса и вместо строительного магазина привёз груз в детский сад. Его глаза блестят, когда он увлечённо жестикулирует, показывая реакцию заведующей, обнаружившей вместо заказанных игрушек партию цемента.

Смеюсь — искренне, от души, запрокидывая голову. Когда я в последний раз так смеялась? Не вежливым деловым смехом на переговорах, не сдержанной улыбкой на презентациях, а вот так — открыто и скренне.

— А помнишь, — он вдруг переходит на заговорщический шёпот, — как мы с тобой на третьем свидании заблудились в парке атракционов. Ты была в новых туфлях...

— И натёрла мозоли размером с пятак! — подхватываю я. — А ты нёс меня на руках до самой остановки.

— И гордился безумно — вот какой я сильный! А потом три дня спину мазал разогревающей мазью.

Мы смеёмся уже вместе, и в этом смехе столько всего — общие воспоминания, семейные анекдоты. Те маленькие секреты и истории, которые понятны только нам двоим.

— О, смотри — сладкая вата! — он вдруг оживляется, кивая на тележку с разноцветными облаками. — Будешь?

— Диета же... — начинаю по привычке, но осекаюсь. Сколько можно жить по правилам? Сколько можно отказывать себе в маленьких радостях ради надуманных стандартов? — Знаешь что? Сегодня диеты к чёрту!

Он спешит к продавцу, что-то говорит ему, и вот уже возвращается с огромным розовым облаком на палочке.

— Держи, — протягивает мне вату, — только не испачкайся!

Но поздно — я уже успела измазать нос в сахарной пудре. Рома смеётся, достаёт платок:

— Иди сюда, чудо моё неуклюжее.

Его пальцы осторожно касаются моего лица, стирая сладкие крупинки. От этого прикосновения по коже бегут мурашки. Замираю, боясь пошевелиться, боясь спугнуть момент.

Розовое облако тает на языке, оставляя детское ощущение счастья и беззаботности. Как я могла забыть, каким любящим может быть его взгляд?

Это правда! Счастье в мелочах. В этих случайных прикосновениях, когда он стряхивает сахарную пудру с моего носа. В том, как наши пальцы соприкасаются, когда он протягивает мне салфетку. В его смехе, когда я пытаюсь откусить слишком большой кусок ваты и она прилипает к губам.

Вся моя жизнь последние годы была погоней — за успехом, за статусом, за признанием. Бесконечные встречи, презентации, переговоры. График расписан по минутам, каждая секунда на счету. Дорогие рестораны, изысканные блюда, светские рауты... А сейчас стою здесь, на набережной, ем сладкую вату как ребёнок, и чувствую себя по-настоящему живой.

Может, в этом и есть суть?

Не в дорогих покупках и статусных визитах, а в способности радоваться простым вещам.

В умении остановиться, сделать глубокий вдох и просто быть счастливым здесь и сейчас.

Смотрю на Рому — он увлечённо рассказывает что-то о новом проекте, его глаза горят, руки рисуют в воздухе какие-то схемы. Таким я его помню и люблю — увлечённым, искренним, настоящим. Не бизнесменом в дорогом костюме, не директором транспортной компании — просто моим Ромой, который может часами говорить о том, что его волнует.

Делю самый главный вывод в своей жизни.

Счастье — не в достижениях и победах, не в признании и аплодисментах.

А в этих моментах чистой, незамутнённой радости.

В капельках сладкой ваты на его подбородке. В том, как ветер треплет его волосы. В его смехе, в его глазах, в его присутствии рядом.

Неужели нужно было едва не потерять всё, чтобы наконец это понять?

Света

— Мам, а мам! — Артём дёргает меня за рукав, вырывая из этого опасного момента. Его щёки раскраснелись от возбуждения, глаза сияют, как звёздочки. — А папа нас в парк поведёт! И на аттракционы! И мороженое обещал!

Благодарна сыну за это вмешательство — ещё секунда, и я могла бы наделать глупостей. Например, податься вперёд и поцеловать эти такие знакомые, такие родные губы. Или провести пальцами по его груди, или...

В голосе сына столько счастья, что сердце сжимается. Дети так скучают по нашим совместным выходным. Как жаль, что раньше мы не так часто вместе выходили на совместные прогулки всей семьёй. А я этого не замечала. Но теперь всё иначе.

— Только после обеда, — строго говорит Рома, надевая рубашку. В его тоне те самые отцовские нотки — твёрдые, но заботливые. — Сначала нужно нормально поесть.

Смотрю на часы — почти полдень. А я как раз вчера... Слова вырываются сами собой:

— У меня как раз суп куриный свежий. Может... перекусишь? И чай заварю.

Фруктовый, который Рома обожает. Специально купила на прошлой неделе, когда увидела в магазине. Зачем? Для кого? Не хочу отвечать себе на эти вопросы.

Он замирает на секунду, потом медленно поворачивается.

— Конечно, — голос чуть хрипловат. — Я так соскучился по твоей еде — всё-таки она самая вкусная. У меня вообще не получается так готовить.

В этом весь Рома — никогда не стеснялся признавать мои таланты, всегда гордился моими успехами. Даже в мелочах, вроде куриного супа.

Дети с радостными воплями бросаются накрывать на стол. Персик, кружит вокруг них, виляя хвостом и путаясь под ногами — он всегда чувствует, когда в доме праздник. Особенно радуется, когда приходит Рома — для Персика он навсегда остался главным в семье, любимым хозяином.

— Ну что, старина, соскучился? — Рома треплет Персика за ушами, и тот прикрывает глаза от удовольствия, подставляя голову под знакомую руку. — Как поживаешь, охранник?

Пёс в ответ утыкается носом ему в колени, скулит от радости. Когда Рома ушёл, Персик несколько дней отказывался есть, всё ходил от двери к двери, искал. Теперь каждый его приход — праздник для собаки. Вот и сейчас не отходит ни на шаг, словно боится, что хозяин снова исчезнет.

Алина достаёт праздничные тарелки с золотой каёмочкой, которые обычно стоят в серванте. Наш свадебный сервиз.

Персик и тогда был с нами — ещё совсем молодой, игривый. Лизал Алинкины щёки, носился с игрушками, старалаясь развеселить малышку. Теперь он уже взрослый, степенный, но всё такой же преданный. Вот и сейчас, хоть и хочется быть рядом с Ромой, всё равно бдительно следит за детьми — его маленькая стая должна быть в безопасности.

Артём путается под ногами, пытаясь помочь — совсем как маленький Рома на старых фотографиях, что показывала свекровь. Та же решительность во взгляде, те же упрямые кудряшки, тот же характер — если уж взялся помогать, то до конца.

— Пап, пап, смотри, что я нарисовал! — он тащит альбом с рисунками, едва не опрокидывая стул. — Это наш дом в горах, вот это ты, это мама, это мы с Алинкой, и Персик...

На детском рисунке мы все вместе, держимся за руки. Над домом сияет жёлтое солнце, вокруг цветы — всё как мечтает пятилетний ребёнок. Всё как должно быть.

— И мои пятёрки нужно показать! — Алина несётся в свою комнату за дневником, чуть не сбивая брата с ног. — Пап, у меня по истории все контрольные на отлично! Спасибо тебе, что ты мне помог подготовиться!

Она так похожа на меня в детстве — та же жажда признания, то же стремление быть лучшей. Только у неё есть то, чего не было у меня — любящая семья, поддержка, возможность просто быть ребёнком.

Усаживаемся за стол все вместе, как в старые добрые времена. Дети наперебой рассказывают школьные новости, Персик устроился у ног Ромы, положив голову ему на ногу.

Рома, как всегда, успевает всё — и суп есть, и со всеми общаться. Вот он внимательно разглядывает рисунок Артёма, хвалит перспективу, тут же переключается на дневник Алины. Его брови взлетают вверх при виде пятёрок по истории:

— Молодец, доча! Вся в маму — такая же умница.

Артём, воодушевлённый папиной похвалой, тащит ещё альбом:

— А тут я космический корабль нарисовал! Смотри, пап, тут двигатели особые, я в книжке про них читал...

— Подожди, дай папе поесть, — пытаюсь урезонить сына, но Рома только улыбается:

— Ничего, я многозадачный. — И тут же погружается в обсуждение космических технологий, умудряясь при этом не пропустить ни ложки супа.

Алина, поймав момент, показывает презентацию по истории на планшете:

— Смотри, пап, я про Древний Египет делала. Вот тут про пирамиды…

Как же я скучала по этому! По нашим семейным обедам, по детскому смеху, по его особенной способности уделить внимание каждому. По тому, как он слушает — всем своим существом, никуда не торопясь, словно нет ничего важнее детских рассказов.

Вспоминаю, как раньше вечно спешила, поглядывала на часы, думала о делах... А сейчас ловлю каждое мгновение этого простого семейного счастья. Как Артём размахивает руками, объясняя устройство своего космического корабля. Как Алина краснеет от папиной похвалы. Как Рома украдкой подкармливает Персика под столом, думая, что я не вижу.

— Света, — он вдруг поворачивается ко мне, вытирая руки полотенцем после мытья посуды, — а у тебя есть какие-то планы на сегодня?

В голове мелькает — надо заехать в новый салон, проверить дизайн помещения... Но тут же отбрасываю эту мысль. Сколько раз я пропускала такие моменты ради работы? Сколько семейных выходных принесла в жертву бесконечным делам? А что получила взамен?

— Планы были, но… — улыбаюсь, доставая телефон, — Катя прекрасно справится без меня. У неё отличный вкус.

Набираю сообщение помощнице — проверить дизайн, отправить фото, согласовать детали. Всё, точка. Пора научиться делегировать, доверять, отпускать контроль.

— Тогда, может, все вместе погуляем?

— Ура! — Артём с разбега бросается ему на шею, чуть не опрокидывая. — Все вместе! Как раньше!

Персик подхватывает всеобщее воодушевление, начинает носиться по кухне, виляя хвостом. Алина уже тянет меня в спальню:

— Мам, пойдём, соберёмся! Надень новое синее платье, оно тебе так идёт!

Стою перед зеркалом, а в голове стучит — "как раньше"... Можно ли вернуть то "раньше"? И нужно ли? Может, пришло время для чего-то нового — лучшего, более осознанного?

Время ценить каждый момент, каждую улыбку, каждое прикосновение. Время строить что-то настоящее, без страха и с полным пониманием того, что действительно важно.

Собираемся на прогулку — весело, шумно, с детским смехом и радостной суетой. Артём никак не может найти свой любимый свитер, Алина перемеряет уже третью пару кроссовок. Рома помогает завязывать шнурки, поправляет воротники, и от каждого его прикосновения к детям у меня теплеет на душе.

Ловлю своё отражение в зеркале и не узнаю себя — глаза блестят, на щеках румянец, губы расплываются в улыбке. И дело не только в синем платье, которое действительно мне идёт. Что-то изменилось внутри, словно расправились какие-то невидимые пружины, отпустило многолетнее напряжение.

— Света, как же ты похорошела, — вдруг говорит Рома. — Светишься изнутри.

— Правда? — чувствую, как краснею, совсем как в молодости.

— Серьёзно, — он делает шаг ближе, понижает голос. — Раньше у тебя было такое... напряжение во взгляде. А сейчас... ты как будто помолодела лет на десять.

Его слова отзываются где-то глубоко внутри теплом и радостью. Он прав — я действительно стала выглядеть лучше. Больше сплю, меньше нервничаю, даже успеваю делать маски для лица по утрам. И всё благодаря тому, что наконец научилась делегировать.

Катя теперь ведёт все рутинные переговоры, Марина отвечает за работу с клиентами, у каждого филиала свой управляющий. А я только координирую и принимаю стратегические решения.

Бизнес от этого только выиграл.

Вспоминаю, как боялась отпустить контроль — казалось, без моего постоянного надзора всё развалится. А оказалось — мои девочки прекрасно справляются, даже лучше, чем я в некоторых вопросах.

У Кати потрясающее чувство стиля, она так преобразила новый салон! Марина нашла подход к самым капризным клиентам. Главное было — подобрать правильных людей и дать им возможность проявить себя.

Теперь у меня появилось время на то, что действительно важно. Могу спокойно приготовить завтрак детям, а не впихивать в них на бегу бутерброды. Даже вернулась к своему старому хобби — кулинарии. Вчера весь вечер трудилась над куриным супом, добавляя специи по бабушкиному рецепту.

— Мам, ты идёшь? — Алина дёргает меня за руку. — Папа сказал, в парке сегодня какое-то представление!

— Да, милая, — улыбаюсь, глядя на их счастливые лица. Как же я скучала по этому — по семейным выходным, по возможности никуда не спешить, просто быть вместе.

— Ты очень красивая, — шепчет Рома, когда дети убегают вперёд. — И дело не в платье. Просто ты... настоящая. Мне очень сильно этого не хватало.

Его слова попадают точно в цель. Да, именно это — я наконец-то стала настоящей. Перестала гнаться за образом успешной бизнес-леди, который сама же себе придумала. Позволила себе быть просто собой — женщиной, матерью, человеком со своими слабостями и желаниями.

Артём с разбега прыгает в лужу, обрызгивая всех вокруг. Раньше я бы рассердилась — новые ботинки, грязь, что подумают люди... Но сейчас просто смеюсь вместе с ними, глядя, как Рома подхватывает сына на руки и кружит.

Оказывается, счастье — это просто! Просто жить, просто любить, просто быть. Без вечной гонки за успехом, без изматывающего стремления всё контролировать. Может быть, в этом и есть главная мудрость — уметь отпускать, доверять, позволять себе быть несовершенной.

Вечер в парке выдался волшебный. Солнце клонится к закату, окрашивая небо в нежные розово-золотые тона. Ветра нет. Такие вечера словно созданы для чудес.

Артём с восторженными криками носится по детской площадке, его звонкий смех разносится по всему парку. Карабкается на горку, съезжает с визгом, тут же бежит обратно — неиссякаемый источник энергии.

Алина, делая вид, что она уже слишком взрослая для таких "детских" развлечений, прогуливается рядом с площадкой, поглядывая на качели. В десять лет она уже пытается казаться такой взрослой — прямая спина, гордо поднятый подбородок. Но природа берёт своё — не может удержаться и присоединяется к брату, забыв про свою "взрослость". Её смех, более сдержанный, но от этого не менее искренний, сливается со звонким хохотом Артёма.

Персик носится за ними, подбадривая радостным лаем — он словно помолодел на несколько лет, глаза блестят, хвост мелькает как пропеллер. Наш верный пёс всегда был лучшим индикатором семейного счастья. Когда всем хорошо, он словно светится изнутри.

Мы с Ромой сидим на скамейке. Между нами каких-то тридцать сантиметров, но в них спрессована вся наша история — двадцать лет любви, горечь расставания, робкая надежда на что-то новое.

Повисает уютная тишина. Тишина, которая бывает только между очень близкими людьми, когда не нужно заполнять паузы пустыми словами.

В воздухе пахнет свежестью и первым теплом. Откуда-то доносится музыка — видимо, в парковом кафе начинается вечерняя программа. Мелодия знакомая... Боже, да это же та самая песня, под которую мы танцевали на нашей свадьбе! Замечаю, как пальцы Ромы едва заметно отбивают ритм по колену — он тоже узнал.

— Как ты? — наконец спрашивает он, не глядя на меня, словно боится встретиться взглядом. — Вообще... по жизни?

Я понимаю невысказанный вопрос, слышу то, о чём он не решается спросить прямо.

"Есть ли кто-то другой? Смогла ли ты начать жизнь без меня? Так же ли одиноко тебе, как и мне?"

— Если ты о личной жизни... — начинаю осторожно, подбирая слова. — То её нет. Совсем.

Чувствую, как он едва заметно выдыхает, как расслабляются его плечи — словно камень с души упал. Украдкой наблюдаю за его реакцией: мышцы на скулах расслабились, пальцы больше не отбивают нервный ритм. Решаюсь спросить то, что мучает меня не меньше...

— А ты? Может... появился кто? — слова даются с трудом, каждое словно застревает в горле. Боюсь услышать ответ и одновременно отчаянно хочу знать.

Рома качает головой:

— После всего, что случилось... — он запускает пальцы в волосы. — Я вообще на других женщин смотреть не могу. Точнее, смотрю и не вижу. Они все... не ты.

Он продолжает, глядя куда-то вдаль, словно боится встретиться со мной взглядом:

— Наверное, это глупо звучит, но... я уверен, что никогда не смогу полюбить кого-то так, как тебя. Даже пытаться не хочу. — Его голос падает до шёпота. — Катя из отдела пыталась меня с подругой познакомить... Я ушёл через пять минут. Просто не смог. У неё духи были какие-то приторные, а я всё твой запах искал. Она что-то рассказывала, смеялась, а я думал — не так. Не тот смех, не те интонации, не те жесты...

В горле встаёт ком. Непослушными пальцами достаю телефон:

— Рома... помнишь тот день, когда ты видел меня с Денисом?

Вижу, как мгновенно меняется его лицо — словно тень набегает, скулы напрягаются:

— Давай не будем...

— Нет, посмотри, — открываю видео с камер наблюдения, которое мне прислала служба безопасности бизнес-центра. На экране чёрно-белая картинка, но всё прекрасно видно. — Ты ушёл слишком рано и не видел, что было дальше.

Он смотрит, не дыша. Я вижу каждую эмоцию на его лице — вот он с силой сжимает челюсть от напряжения, вот брови сходятся на переносице, вот расширяются зрачки, когда на экране я с размаху влепляю Денису пощёчину. Слышно даже звук удара — такая тишина стоит в записи.

— Света...

Он рывком притягивает меня к себе, и в следующий момент его губы жадно накрывают мои.

От неожиданности я теряю равновесие, чуть не падаю со скамейки! Но его руки крепко держат меня за талию. Поцелуй получается отчаянным, жадным, словно он пытается наверстать все эти месяцы разлуки. Я таю в его руках, отвечая с тем же жаром.

Весь мир исчезает — есть только его руки, такие сильные и в то же время нежные, его губы, по которым я истосковалась каждой клеточкой своего тела, его запах — неповторимый, единственный, по которому я сходила с ума все эти месяцы. Голова кружится, колени дрожат, а в груди разливается такое счастье, что, кажется, сейчас задохнусь.

— Ура!!! — детский визг врывается в нашу личную вселенную. — Мамочка с папочкой помирились!

Артём и Алина пляшут вокруг нас, хлопая в ладоши, их лица сияют таким неподдельным счастьем, что у меня на глаза наворачиваются слёзы. Персик радостно лает, подпрыгивая на месте. Прохожие улыбаются, глядя на нашу сумасшедшую семейку, кто-то даже аплодирует.

— Иди сюда, моя хулиганка, — Рома вдруг подхватывает меня на руки и начинает кружить.

— Рома! — смеюсь я, цепляясь за его шею. Сердце колотится как сумасшедшее — от счастья, от его близости, от этого головокружительного полёта. — С ума сошёл! Люди смотрят!

— Пусть смотрят, — шепчет он мне в губы, и от его дыхания по коже бегут мурашки. — Я больше никогда тебя не отпущу. Никогда, слышишь? Даже не думай от меня сбежать.

— Не сбегу, — шепчу в ответ, утыкаясь носом в его шею. — Теперь точно не сбегу.

— А можно теперь папа будет жить с нами? — Артём дергает меня за рукав, его глаза полны надежды. — Можно? Ну пожалуйста!

— Да! Теперь папа будет жить с нами.

И в этот момент я понимаю — иногда нужно потерять что-то, чтобы по-настоящему это оценить. Чтобы понять, что никакой успех, никакие достижения не стоят того единственного, настоящего счастья, которое сейчас кружит меня на руках и смотрит так, словно я — целый мир.

Света

— Как вы думаете, почему вам так важно было преуспеть именно материально? — спрашивает Александр Викторович на одной из индивидуальных сессий.

Я пожимаю плечами:

— Ну, всем важно иметь достаток, комфорт...

— Да, но не все жертвуют ради этого отношениями с близкими, — возражает он. — Что для вас символизировал финансовый успех?

И вдруг, словно вспышка, в памяти всплывает то давнее унижение — как родители Дениса смотрели на меня с плохо скрываемым презрением.

"Нищенка". "Не ровня нашему сыну". "Дочь алкоголички".

Вспоминаю, как поклялась себе тогда! Никогда, никогда больше никто не посмотрит на меня так.

— Я... я, кажется, всю жизнь пыталась что-то доказать, — слова даются с трудом. — Людям, которые когда-то унизили меня, отвергли. Хотела показать, что я чего-то стою.

— А для кого вы покупали дизайнерские вещи? — продолжает психолог. — Для себя или для того, чтобы другие заметили и оценили?

И тут меня словно прорывает. Рассказываю про брендовые сумки, которые покупала, хотя они мне не особо и нравились. Про украшения, на которые тратила огромные суммы. Про одежду, которая часто была неудобной, но "статусной".

И для кого всё это? Для "высшего света", в который я так стремилась попасть? Для бывших одноклассников, которые когда-то смеялись над моими поношенными вещами? Для родителей Дениса? На которых мне сейчас плевать?

Александр Викторович слушает внимательно, иногда задаёт вопросы, направляющие мысль, но в основном даёт мне самой прийти к осознанию:

— Получается, вы тратили огромные силы, время, эмоциональный ресурс, чтобы произвести впечатление на людей, которые на самом деле не играют никакой роли в вашей жизни?

И эта простая мысль буквально переворачивает моё сознание. Действительно, весь этот внешний лоск, гонка за брендами, стремление казаться успешнее, богаче — для кого? Ради чего?

— Люди часто становятся заложниками своих детских травм, — говорит Александр Викторович. — Взрослые, состоявшиеся люди продолжают что-то доказывать тем, кто когда-то их обидел. Но правда в том, что тем давно всё равно. А мы продолжаем жить в клетке прошлых обид, упуская настоящее.

Возвращаюсь домой в странном состоянии — будто внутри что-то перевернулось, сместилось. Выдвигаю ящик с дорогими украшениями, перебираю их. Большинство надевала от силы раз или два — для каких-то мероприятий, где нужно было "соответствовать". А помнят ли хоть кто-то, что на мне было? Заметил ли кто-то цену этих побрякушек? И главное — стала ли я счастливее от их обладания?

В этот же вечер рассказываю Роме о своём открытии:

— Рома, а ведь это всё просто побрякушки, которые абсолютно не стоят затраченного времени и сил, чтобы их купить… Все эти бренды — это хитрый маркетинговый ход, чтобы выкачивать из богатых людей с комплексами деньги. А я вся была в этих комплексах и неуверенности в себе из-за травм детства.

Он откладывает книгу, внимательно глядя на меня.

— Света... — притягивает меня к себе. — Ты всегда была кем-то. Всегда. И без дорогих вещей, и без статусного положения. Для меня ты всегда была просто светом. Моим светом. Сильной личностью.

И в этот момент я понимаю — это настоящее признание, которого я так жаждала все эти годы. Не от "высшего общества", не от бывших обидчиков, а от человека, который знает меня лучше всех, видит насквозь и любит такой, какая я есть.

И когда я отдала часть дохода моей управляющей, я ощутила свободу и легкость в отношении к деньгам — стала не так сильно привязываться к цифрам, которые заработала, потому что тратить теперь стала разумно — покупаю только то, что действительно нужно мне, а не ради того, чтобы меня кто-то “заценил”.

А взамен у меня появилось больше времени на семью и детей.

— У нас разные взгляды на воспитание детей, — говорит Рома на одной из сессий. — Света считает, что им нужно давать всё самое лучшее, самое дорогое. А я думаю, что это только вредит.

— А что для вас значит "самое лучшее"? — спрашивает психолог, обращаясь ко мне.

— Ну... хорошая одежда, гаджеты, возможности для развития, — начинаю перечислять я.

— И вы считаете, что хорошая одежда должна быть обязательно брендовой? — уточняет Александр Викторович.

— Нет, но... — я запинаюсь. — Просто хочется, чтобы дети не чувствовали себя хуже других.

— А как вы думаете, отчего дети действительно чувствуют себя хуже других? От отсутствия айфона или от отсутствия родительского внимания и любви?

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Вспоминаю себя в детстве — мне было плевать на обноски и старые игрушки. Больно было от того, что мать вечно пьяная, что дома холодно и голодно, что никому до меня нет дела.

— Думаю, вы правы, — признаю я. — Дело не в вещах.

— Знаете, я часто вижу родителей, которые компенсируют недостаток времени и внимания дорогими подарками, — говорит психолог. — Но дети не дураки. Они прекрасно понимают, что айфон последней модели — это откуп за отсутствие настоящей близости. И, кстати, именно такие дети чаще всего страдают от низкой самооценки — потому что подсознательно чувствуют, что их любят не за то, кто они есть, а за что-то внешнее.

— А ещё, — вступает Рома, — мне кажется, мы делаем детям медвежью услугу, приучая к роскоши. Они вырастут с убеждением, что им всё должны просто так, за красивые глаза. А жизнь потом больно ударит. Мне вот не нужно кому-то что-то доказывать внешним лоском. Но при этом я не отрицаю материальное — для меня важно комфортное жильё, чтобы дети были сыты и накормлены. Но я против того, чтобы детям вместо обычного телефона покупать дорогущую модель — этим самым мы своих детей загоняем в эти дурацкие рамки “понтов перед обществом”.

Если они действительно захотят купить себе айфон, то пусть вырастут заработают и сами решают, готовы ли они потратить всю свою зарплату на телефон, который выполняет такие же функции, как и другие модели, но которые стоят в пять раз дешевле. Их дело, их выбор.

— Вот именно, — подхватывает Александр Викторович. — Когда ребёнок с детства привыкает, что всё самое дорогое ему доступно без усилий, у него не формируется ни трудовая этика, ни умение ценить заработанное, ни способность откладывать удовольствие. Это прямой путь к инфантильности и безответственности.

После этого разговора мы с Ромой долго обсуждаем наш подход к воспитанию. И я соглашаюсь — действительно, дорогие вещи не сделают детей счастливее. Важнее научить их ценить то, что имеют, и понимать, что в жизни всё достаётся трудом.

— Света, — говорит Рома, обнимая меня, — я вижу, как ты меняешься. Становишься... спокойнее, что ли.

И я понимаю — он прав. С тех пор, как я перестала так отчаянно гнаться за успехом, делегировала часть обязанностей в бизнесе, стало гораздо легче дышать. Исчезла постоянная тревожность, страх что-то упустить, вечное напряжение. Я наконец начала спать по ночам, стала больше времени проводить с детьми.

И что удивительно — бизнес от этого не пострадал. Наоборот, с появлением свежего взгляда и новых идей, которые привнесли мои сотрудники, дела пошли даже лучше.

— Многие пары совершают одну и ту же ошибку, — объясняет Александр Викторович на наших заключительных сессиях. — Они ставят детей в центр семейной системы. Но правильная структура другая: сначала вы сами, потом ваши отношения как пары, и только потом — дети.

— Разве это не эгоистично? — удивляюсь я.

— Нисколько, — улыбается психолог. — Это как в самолёте — сначала наденьте кислородную маску на себя, потом на ребёнка. Если вы не позаботитесь о себе, вы не сможете позаботиться о других. И точно так же с отношениями — если между родителями нет любви, уважения, взаимопонимания, дети не смогут быть по-настоящему счастливыми.

— Это правда, — неожиданно поддерживает Рома. — Мой отец всегда говорил: "Лучшее, что отец может сделать для своих детей — это любить их мать". И я только сейчас понимаю, насколько он был прав.

— Именно, — кивает Александр Викторович. — Дети, растущие в атмосфере любви и уважения между родителями, получают бесценный пример здоровых отношений. Они меньше болеют, лучше учатся, реже страдают от психологических проблем. А всё потому, что они чувствуют безопасность и стабильность. Таким образом вы создаёте для ваших детей больше шансов в будущем создать свои здоровые отношения и семьи, ведь в них с детства закладывается модель поведения на основе отношений их родителей.

Эти слова находят глубокий отклик в моей душе. Думаю о своём детстве — о скандалах, о пьяных истериках матери, о том, как я пряталась под одеялом, зажимая уши, чтобы не слышать очередной скандал. О том вечном страхе и неуверенности, которые преследовали меня потом всю жизнь.

И я даю себе слово — никогда мои дети не будут так страдать. Наш новый малыш родится в атмосфере любви и гармонии, где родители уважают друг друга и умеют разрешать конфликты без криков, обвинений и обид.

Спустя время