С наступлением сумерек прибыли в лес, где расположился штаб фронта. Нашли разведотдел и там приютились. Интересуемся обстановкой. Оказывается, дела неважные. Как разведотделу, так и оперативному отделу обстановка неясна. Связь со всеми армиями потеряна. Получают отдельные отрывочные и случайные сведения, чем отделы и живут. Минск немецкой авиацией разрушен, говорят, дотла. Наверно, это не так. Всегда преувеличивают. Но все же бомбили, похоже, сильно. Наши, видимо, Минск бросили, но и противник его еще не занял.

Впечатление такое, что воюем плохо. Наши часто отступают, если не сказать — бегут. Нет связи, а также и управления.

Разведотдел полковника Блохина[8] расположился как-то убого. Он составляет какие-то сводки из каких-то разрозненных сведений. Впечатление очень неважное. Все что-то делают, но в то же время настоящей работы не видно.

Весь состав разведотдела полуголодный. Никто не ужинал и как будто ужинать не будем — нечего. Вся наша группа только завтракала, и то на скорую руку, обедать не пришлось, но и ужинать не придется. Я молчу, молчат и мои спутники. Можно, конечно, день или даже два не покушать, но как-то странно, что уже на 3–4 день войны в штабе фронта такая растерянность и неорганизованность. Не могут организовать более-менее нормальное питание.

Могилев. Штаб Западного фронта, опушка леса. Полковник Свирин назначает меня своим заместителем. Мы являемся отдельной группой от Генштаба РККА при штабе фронта. Обязанности заместителя меня не радуют и не печалят. По этой спецработе я знаю больше Свирина, но на его место не претендую. Мне хочется поработать непосредственно на фронте самостоятельно, а эти возможности сейчас у меня будут, а ему как возглавляющему группу придется иметь дело с учреждениями штаба фронта. От этой работы меня тошнит. Не очень приятное дело. Весь остальной состав с нашей работой совершенно незнаком, и люди чувствуют себя очень неуверенно. Никто с ними не беседовал, не инструктировал.

Полковник Свирин собрал группу и в течение 10 минут поставил задачи. Видно, работник он неплохой, имеет опыт работы с нашим Управлением и как человек симпатичный, только на этой работе, похоже, никогда не трудился. Но это неважно, обстановка подскажет, а вот за отдельных ребят я беспокоюсь. Как бы не захромали на обе ноги…

Был совместно со Свириным у начальника штаба фронта генерал-майора Климовских: принял приветливо и все необходимое для работы обещал дать, только чтобы сами заготовили требование.

Но ждать приема пришлось больше 3-х часов. В штаб приехали Ворошилов и Шапошников[9]. Ворошилов эти три часа, которые я ждал, находился от меня в 15–20 шагах — за столом под деревом — и в течение всего времени выслушивал то начальника штаба, то командующего фронтом Павлова[10], то говорил им что-то, энергично жестикулируя руками.

Шапошников больше изучал карту, за столом мало говорил, как видно, больше прислушивался. Павлов, проходя мимо, остановился, спросил меня, почему я здесь, потом узнал, поздоровался, но по делу говорить ему некогда было, сказал, что потом. Мужик, все-таки располагающий к себе своей простотой… (А. К. Спрогис познакомился с командующим фронтом Г. Д. Павловым в Испании, где тот командовал танковой бригадой. Не раз встречались на Хараме и в Валенсии, в кабинете у Берзина[11] в Мадриде. — Прим. авт.)

Застряли в штабных канцелярских дебрях. Никак не получить необходимое оружие и снаряжение для работы. Чтобы получить легковые машины, пришлось ехать самому больше 300 км в тыл. Встретил генерал-майора Клича. Узнал меня, по-приятельски поговорили. Он начальник артиллерии Западного фронта. Распорядился снабдить меня всем необходимым оружием. Но оказалось, что одного его приказа мало. Нужным оружием штаб фронта не располагает. Получил только часть необходимого оружия. Со снаряжением и продовольствием вопрос обстоит лучше. Получил все, что нужно. На складах продовольствие имеется, а питание работников штаба организовано отвратительно. Чтобы позавтракать, нужно идти около 3-х км на другую сторону леса, там становиться в очередь… В очередях стоят лейтенанты, капитаны, майоры, довольно много полковников. Изредка, смотришь, появляются и одинокие генералы, но редко. Видно, генералов снабжают все-таки более-менее нормально. Но по отношению к основной массе работников штаба фронта питание поставлено отвратительно.

На завтрак потерял два часа, но на обед получилось хуже. Когда пришли во время обеда на место расположения кухни, то оказалось, что одну кухню (вернее, две) раздали, сейчас должна прийти другая, стали ждать. Народа собралось много. А кухни все нет. Народ ждет, ведь на самом деле: раз не позавтракали, второй раз не пообедали — это можно раз, другой, но если это уже 3–4 дня подряд, то уже хочешь не хочешь, а ждать будешь. Прилег под кустом и уснул. Разбудили через полтора часа, оказалось, что кухня пришла, но только первое — гороховый суп, второго нет, причины неизвестны. Ну, и то хорошо, а то уже двое суток горячей пищи не было.

Не хватает посуды, пока я кушал, в очередь за моей тарелкой встал один капитан. Утром с чаем то же самое, кружек не было, пили из тарелок и консервных банок.

В другом отношении войны почти здесь не чувствуется, за эти дни бомбили всего пару раз, да и то не близко.

Вчера собрал все необходимое имущество и сегодня в 3 часа утра выехал в штаб 13-й армии. Он должен быть в Тетерине. Поехал через Могилев, где ночуют подобранные Свириным через ЦК Белоруссии четыре члена партии для нашей работы. Двух нашел, поговорил и от них отказался, не подойдут… а двое куда-то исчезли, ушли.

Идет дождь, грязь. Еду в штаб 13-й армии в Тетерин. Я на легковой, сзади идет грузовая. Несколько раз застреваем в грязи, но общими усилиями вылезли. Со мной помощник старший лейтенант Коваленко и еще 3 человека специалиста и старший лейтенант (бывший слушатель академии, направляется для работы в отделе разведки в штабе 13-й армии). Я его просто подвожу по пути. И куда только штаб армии залез в такую грязь, к нему ни подойти, ни подъехать.

Штаб армии расположился на опушке леса. Зашел в оперативный отдел и разведотдел. Полная неразбериха и бестолковщина. Обстановку знают плохо, где корпуса и дивизии, совершенно не знают, связи нет совершенно. Что-то невероятное, разве так можно воевать?! Полнейшая растерянность. Говорили, что штаб армии, т. е. они, были в окружении и с трудом вырвались. Нет начальника разведотдела армии. Его не то убили, не то потерялся, когда выходили из окружения. Кажется, вернее последнее. Говорил с командующим армии генералом (забыл фамилию). Спрашивает обстановку, так как не знает ни соседей, ни расстановку своих войск.

Здесь мне делать нечего, и через полчаса уехал по направлению фронта. Выбрался около Толочина на шоссе Москва — Минск и поехал в направлении Борисова. По дороге говорили, что Борисов еще наш, но км в 12 от него на дороге встретил корпусного командира. Оказывается, он командует корпусом, который «оседлал» шоссе. Говорит, что хорошо дерутся наши курсантские части. Борисов уже сдали, но главное — не успели взорвать железнодорожный мост, хотя подготовлено для этого было все.

Жаловался, что ему придали танковую дивизию, но она действует по своему усмотрению и ему не подчиняется. Кроме того, для прибывшей Московской Пролетарской дивизии план действия был разработан еще в тылу, и она, прибыв, начала сразу действовать по этому плану, не согласуясь с обстановкой. Какая-то дикость получается, говорит корпусной командир, который удерживает фронт на этом участке. Похоже, что-то не ладится в Управлении.

Вернулся в Толочино. Там заградотряд. С командиром договорился о питании на некоторое время моих людей. За это время я уже успел подобрать группу в 14 человек.

3 июля 1941 г

Толочино (шоссе Москва — Минск). Группа уже готова. Сегодня хочу перебросить. Я выехал на легковой машине вперед, а мой помощник старший лейтенант Коваленко с людьми на грузовой машине за мной. День стоящий, чтобы в своей жизни я его отметил. Дело в следующем. Подъехал к передней линии, до последних цепей осталось километра полтора. Хотел найти командира полка или начальника штаба этого участка, чтобы договориться на месте, где у немцев реже войска, чтобы с наступлением темноты перейти фронт.

Я свернул у шоссейной дороги у дер… (Так в тексте. — Прим. авт.) В это время произошел воздушный бой над нами. Группа истребителей в течение 2–3 минут сбила 9 бомбардировщиков. Обстановка неясная. По знакам на крыльях трудно определить, чьи бомбардировщики: немецкие или наши. Три сбитых бомбардировщика упали от нас в 3–4 км в поле. Когда они падали, из них выпрыгнули четыре парашютиста. Решил, что если немцы, то нужно их захватить и не дать уйти в лес, который находился в стороне фронта в 1,5–2 км. Из наших войск никого здесь не было, но в машине у меня легкий пулемет и, кроме шофера, еще один красноармеец, так что достаточно. Дороги нет, ехал по вспаханному полю, целине, на что ушло минут 10–15. Пока подъехал к первому ближнему сбитому самолету, парашютисты успели уже куда-то уйти. Подбежал к самолету, а на земле горят отдельные куски. Установил, самолеты наши. Очень обидно. Сразу не стало наших 9 самолетов, а их вообще так мало здесь на фронте. Летчиков искать не стал, они скрылись. Наверно, потому, что не были уверены, что на своей стороне.

К горящей машине следующего за мной красноармейца (Винницкий) с пулеметом и шофера (Кабалкин Владимир) не допустил, повернул их обратно под предлогом, что у машины взрываются патроны. Сказал, что немецкий самолет, соврал. Пусть хоть они не знают.

Пошли обратно к машине, которая находилась метрах в 250–300. Не успел дойти до машины, как вдруг над головой начали визжать пули. Со стороны шоссе, с высоты по нам открыли огонь два пулемета. Удивительно, что такое? Лег за первым попавшимся бугром и переполз в небольшую канавку. Шофер Кабалкин и красноармеец Винницкий сделали то же самое. Стрельба прекратилась, но только встал из канавы, как заработали опять пулеметы (оба), и пули прямо стали ложиться справа и слева. Положение серьезное. Это не случайный обстрел. Хорошо, что расстояние большое от нас до пулеметов, метров 1000 с лишним. Начинаю разбираться. Стреляют с высоты, которая около шоссе. На шоссе видны несколько бронемашин. А на высоте два танка. Подползаю к машине, где находится мой бинокль. С биноклем начинаю изучать обстановку. Да, танки не наши, бронемашины тоже. Стреляют по нам из пулеметов танки.

Наконец, разобрался. Немец сделал прорыв по шоссе со своими бронечастями. Там, на высоте, где 20 минут назад были наши части, сейчас немец. В этот момент услышал взрыв. Взорвался мост на шоссе, через который я минут 25 назад проезжал. Наши отступили, а я под носом у немца. Надо, пока не поздно, убираться. Приказал шоферу подползти и забраться в машину с той стороны, с которой немцу не видно. Сам сделал то же самое с красноармейцем. Немцы, похоже, не заметили, что мы в машине. Потому что машина находилась немного в низменности. Шоферу велел дать полный газ. Нужно было уйти от пулеметного обстрела. Кроме того, с минуты на минуту можно было ожидать, что немцы начнут со своими танками двигаться, а местность совершенно открытая, деваться некуда. С пулеметом против танка не попрешь.

Шофер дал газ, машина сразу рванулась вперед, вниз в лощину. Но доехать не удалось. Первый снаряд, выпущенный немцами, пробил оба стекла машины, но даже не взорвался, следующие два ударили впереди машины, но потом еще один ударил по мотору. Не успела машина остановиться, как еще один снаряд прошел около ног шофера. Стреляли оба танка и довольно точно, но это благодаря тому, что стояли на месте, да и расстояние небольшое.

Выскочив из машины, залег в небольшой канаве. Стрельба прекратилась. Приказал Кабалкину проверить машину. Если танки начнут двигаться, тогда стрельба не будет такой точной, и мы сумеем уехать. Шофер доложил, что разбит мотор и коробка скоростей. Досадно. Проверил сам. Верно. Забираем из машины все вооружение. Принимаю решение быстро уходить отсюда. Только начали отход, как застрочили опять оба пулемета. Но если пушки стреляли хорошо (3–4 выстрела разбили машину), то пулеметная стрельба у немца отвратительная. Нас три человека бежали (перебежками) по открытому полю около 300–400 метров. Стреляли два пулемета, пули здорово свистели вокруг нас, но все же я добежал до ржи и залег. Смотрю, Кабалкин и Винницкий находятся от посевов ржи метрах в 100–120, лежат и не поднимаются. Кричу — в чем дело? Оказывается, что ввиду того, что пули ложатся около них, они боятся подняться. Приказываю по одному делать перебежки. Исполняют. Оба благополучно добираются до меня. Как только добежали до ржи, пулеметы перестали стрелять, так как нас больше не видно.

Оцениваю местность. По ржи можно будет пройти метров 500–600 до луга, потом метров 400–500 опять открытое место, а там дальше мокрый луг с кустарником. Если туда доберемся, то все в порядке.

Вдоль шоссе идет сильная артиллерийская стрельба. Видно, как наши отходят. Мы находимся как раз посередине. Вдруг появляются три немецких самолета. Один из них начинает кружиться над нами и начинает обстреливать. После первого налета, пока он сделал разворот, я спешно маскируюсь во ржи, но, видно, недостаточно. Самолет заходит еще раз и с высоты 200–300 метров опять стреляет. Высота очень низкая. Я схватил легкий пулемет и дал очередь по самолету, но безрезультатно. При третьем заходе мы уже успели нарвать ржи и накрыть себя. Так замаскировались, что он нас потерял. Стрелять по нему не стал, так как у пулемета был только один диск с патронами, второй Винницкий потерял во время перебежки.

Пока маскировались от самолета, про танки забыли, а теперь услышали их гул. Приподнялся изо ржи и вижу, что в нашу сторону двигаются три тяжелых немецких танка, а за ними, подпрыгивая по неровному полю, десятка четыре мотоциклистов. Обстановка тяжелая.

Быстро перебежали на середину ржаного поля, на наше счастье, оно довольно большое — 1000 на 500 метров. Закопал свой бумажник с документами, чтобы, если убьют, не попал к немцам, замаскировал, пусть сгниет. Руками быстро начал делать маленький окопчик для себя. Нас уничтожить во ржи немцу будет очень трудно. Кто только сунется в рожь, я с первого выстрела уложу. Только вот танки…

Пока мы готовились к круговой обороне, подошли танки, но в рожь не пошли, предпочли двигаться рядом. Стало как-то легче. С мотоциклистами я как-то надеялся разделаться.

Солнце уже начало заходить. Часа через 2 будет уже темно, и если только удастся удержаться до темноты, тогда мне не страшны не то что 40–50, а и целый их батальон. К нашему удивлению, мотоциклисты проехали мимо, никто не остановился даже. Оказалось, что мотоциклисты ушли за танками. Немцы прошли. Но теперь другое положение, мы уже в тылу у немцев. Нужно выходить поскорее. Быстро вышли изо ржи, перебежали через открытый луг и в кусты. Здесь я уже почувствовал себя совершенно в безопасности. Направление решил держать вслед за мотоциклистами, только по кустам.

Через полкилометра натолкнулись на нашу разведку, человек 20 под командой капитана. Рассказал ему обстановку, и он мне в свою очередь тоже. У него задание — пойти еще глубже в тыл немцам. Но сейчас выходить из кустов нельзя, еще светло, собирался пойти в том направлении, откуда шел только что я. Попросил, чтобы он попутно сжег мою машину, она хотя разбитая, но все-таки лучше сжечь. Это я должен был сам сделать.

От разведчиков узнал, что две впереди находящиеся деревни уже заняты немцами. Но эти кусты проходят между этими деревнями, и я решил, не теряя времени, пройти здесь. Прошел. Через два часа ходьбы, мы прошли километров десять, встретил отходящие красноармейские части. Наутро вышел на шоссе, где встретил Коваленко и грузовики с людьми.

5 июля

Вчера гонялся за немецкими парашютистами в районе Толочино. Двух убили, а третий скрылся в лесу. Его остался разыскивать прибывший истребительный отряд.

При выброске парашютных десантов немцы применяют хитрость. Так, например, выбрасывают трех парашютистов, а парашютов пятнадцать без людей. Из деревни смотрят и доносят, что выбросили пятнадцать человек, а фактически только три…

Веду организаторскую работу с большим энтузиазмом. Даже продолжающееся наше отступление на мое настроение особенно не влияет. Я уверен, что немного раньше или позже остановимся, подтянемся и стукнем противника. Это мое настроение, но среди отступающих настроение очень плохое, в том числе и среди командного состава.

Командующего фронтом Павлова обвиняют в измене, но это, конечно, неправильно. Другое дело, что не умеем воевать. Сами ударяемся в панику. В общем, картина безотрадная.

10 июля

Командующим Западным направлением назначен Маршал С. К. Тимошенко…

13 июля

…Кричевским райкомом партии Могилевской области с моей помощью создан партизанский отряд № 27 под командованием директора средней школы И. С. Изохи…

14 июля

Первый залп «Катюшек» капитана И. А. Флерова…

15 июля

…Противник захватил южную часть Смоленска.

16 июля

Введено положение о комиссарах… На сегодняшнее число в Смоленской области (секретарь Д. М. Попов) организовано 19 партизанских отрядов.

…июля (число неразборчиво. — Прим. авт.)

Вчера ехал в район Бабиновичи. Получилась, как говорят, оказия. Ехать пришлось окружным путем, так как около шоссе Орша — Витебск уже противник. Приблизительно километров 8–10 от Бабиновичей проезжал по дороге мимо каких-то хуторов, находящихся от дороги метров 250–300. Вдруг мою машину кто-то обстрелял из хутора. Одна пуля пробила стекло машины, остальные 2–3 просвистели где-то близко. Со мной в машине, кроме шофера, был еще старший лейтенант Коваленко. Выскочили из машины и залегли в канаве. Начал уточнять, кто стрелял. Еще два раза выстрелили. Тогда уже точно установил, что из хутора. Увидел там двух человек, которые на мотоциклах заскочили за постройки. Дали несколько выстрелов по ним, но напрасно. Побежал на хутор совместно с Коваленко. Оказалось, что на хуторе были два немецких мотоциклиста. Прибыли на хутор минут пять назад, начали ловить кур, но в это время показалась наша машина, они произвели по нам несколько выстрелов, вскочили на мотоциклы и удрали.

Когда я вышел за хуторские постройки, которые находились на горе, чтобы посмотреть, куда уехали мотоциклисты, вдруг увидел, что в нашем направлении на расстоянии 500–600 метров движется колонна (около 30–40) немецких машин с пехотой. От такой неожиданной встречи прямо растерялся, но пока все-таки решил обстрелять ее. Выпустил выстрелов десять из своей полуавтоматической винтовки. К моему удивлению, колонна остановилась, пехота начала выскакивать из машин, а я в свою очередь побежал к своей машине и на предельной скорости начал удирать.

Выскочил на опушку леса около Бабиновичей, где находился штаб корпуса. Начальник корпуса генерал-майор. Сообщил ему, что у него немцы в тылу и на фланге. Первое решение, которое я услышал от командующего корпусом, — это найти дорогу для отхода штаба. Прождав еще 10–15 минут около генерала, я решил посоветовать ему выбросить в направлении этой колонны одну роту. К моему удивлению, он даже долго не размышлял, сразу согласился и от себя прибавил, что еще нужны роты две.

Штаб начал собираться и уходить, а я поехал к передовым частям, чтобы перебросить группу. Проехав Бабиновичи, встретил наши части, которые уже отступали. Была уже ночь. После переброски моей группы через линию фронта, когда возвращался назад, штаба корпуса на его месте не нашел.

Кругом пусто. Еду через лес и приказываю всем держать оружие наготове. На рассвете догнал штаб корпуса, который двигался очень медленно. Машины застревали. Поинтересовался — где рота корпуса. Послали прикрывать. Оказывается, она еще там. Сделал маленький круг и убедился, что рота действительно заняла оборону, а немцы находятся на том же месте, где я вчера после обстрела их оставил. Вот какой трус немец: не зная обстановки, боится двигаться вперед и топчется на месте. Это, конечно, очень приятно. Посмотрел и поехал домой, т. е. в штаб фронта…».

Здесь записи в дневнике А. К. Спрогиса прерываются. Он вернется к ним лишь в декабре 1941 года.

Итак, после начала Великой Отечественной войны директивой СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. партийным и советским органам, различным структурам НКВД, ГРУ, Политуправлениям фронтов и армий было предписано активно заняться созданием диверсионно-разведывательных подразделений и партизанских формирований. В частности, в директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 года в пункте 5 говорилось: «В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога складов и т. д.».

27 июля 1941 года в штабы всех фронтов была направлена шифротелеграмма за подписью начальника Генерального штаба РККА генерала армии Г. К. Жукова и его заместителя — начальника Разведывательного управления ГШ РККА генерал-лейтенанта Ф. И. Голикова с категорическим требованием — «немедленно приступить к формированию и заброске на территорию, занятую противником, большого количества мелких диверсионно-разведывательных групп из преданных людей личного состава войск и гражданского населения»[12].

Выполняя эту директиву, разведотделы фронтов и армий начали работу по формированию и заброске в тыл немецко-фашистских войск разведывательно-диверсионных групп раньше указания Жукова — Голикова, но, похоже, не очень активно начали. Понадобился грозный окрик.

Первый командир диверсионно-разведывательного пункта разведотдела штаба Западного фронта, впоследствии в/ч 9903 А. Е. Свирин

Из дневника А. К. Спрогиса уже известно, что при штабе Западного фронта занималось этим специальное подразделение, которым командовал полковник А. Е. Свирин. В первую группу входили слушатели Военной академии им. М. В. Фрунзе майор А. К. Спрогис, капитан А. Я. Азаров, старшие лейтенанты И. Н. Банов, Ф. И. Коваленко, И. И. Матусевич и А. К. Мегера. В июле-августе прибыло пополнение: капитаны А. А. Алешин, Ф. П. Батурин, А. В. Щербинин, старшие лейтенанты С. М. Грабарь, Ф. А. Старовойтов, Д. А. Селиванов, М. А. Клейменов, ГД. Веселов, а также военврач 3-го ранга И. З. Галикеев.

Для того чтобы полнее представить происходящее, следует иметь в виду, что в данном случае речь идет об одном из подразделений военной разведки, в частности оперативной спецгруппе полковника А. Е. Свирина, которой суждено стать войсковой частью 9903. Путь этот был не прост. И вот почему.

В преддверии войны руководство Разведуправления безусловно принимало ряд мер по повышению боевой и мобилизационной готовности разведки, накапливались материально-технические средства и вооружение, отрабатывались отделами Разведуправления и штабами военных округов планы разведывательной работы на случай войны. Об этом свидетельствуют и документы.

Так, например, еще 15 января 1941 г. начальник Разведуправления Ф. И. Голиков издал приказ о составлении мобилизационного плана Разведуправления к 15 апреля 1941 г., а 24 февраля 1941 г. направил директиву всем начальникам разведотделов приграничных военных округов и отдельных армий о приведении их и оперативных пунктов в мобилизационную готовность к 10 мая 1941 г. С 23 января по 22 февраля 1941 г. Разведуправление провело сборы начальников разведотделов штабов военных округов и армий с целью отработки организации деятельности при переходе с мирного на военное время[13].

В мае 1941 г. начальник Генерального штаба Г. К. Жуков по предложению Разведуправления утвердил план мероприятий по созданию в приграничных округах запасов оружия, боеприпасов и военного имущества иностранного образца, подрывных средств для спеццелей по организации запасной агентурной сети на основных объектах или вблизи них с соответствующей системой связи на нашей территории глубиной 100–115 км от границы…

Эти и другие запланированные мероприятия были крайне необходимы. Но разведорганы по разным причинам выполнить их в полном объеме и своевременно не смогли. Ход и характер боевых действий начального периода Великой Отечественной войны для военной разведки оказался неожиданным. Сказывалась и невысокая подготовка, и отсутствие опыта практической разведывательной работы у значительной части оперативного состава после репрессий и чисток 1937–1939 гг.

Директива СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. была более чем своевременной. В соответствии с ее требованиями военная разведка приступила к подготовке и заброске в тыл противника разведывательно-диверсионных групп и отрядов. Тем более что все это было в русле решаемых ею задач. Если же говорить о диверсионной работе, то на момент начала войны структурной единицы в военной разведке фронтового звена, которая бы занималась диверсиями во вражеском тылу, попросту не было. Вот и получилось, что полковник А. Е. Свирин был направлен на фронт как представитель Разведуправления Генштаба КА, квалифицированный специалист (последняя должность на июнь 1941 года — старший преподаватель кафедры разведки Высшей разведывательной школы Генштаба КА) для организации разведывательной работы. Ради справедливости нельзя не сказать, что действия по нарушению управления войсками противника и срыву их снабжения путем диверсионных акций накануне войны планировались.

Характерно, например, что прибывший в группу А. Е. Свирина старший лейтенант Ф. А. Старовойтов несколько лет, начиная с 1937 года, под руководством тогдашнего заместителя начальника разведывательного отдела штаба Западного фронта полковника Я. Т. Ильницкого работал в Бресте на специальном «пункте», который вел агентурную разведку на одном из оперативных направлений на западной границе. Было подготовлено подполье, создана агентура… Но и это все оказалось утрачено.

А. Е. Свирин был непосредственно подчинен Разведуправлению Генштаба Красной Армии. Материально оперативная спецгруппа А. Е. Свирина обеспечивалась за счет разведотдела Западного фронта, к которому была прикомандирована. В архиве А. К. Спрогиса сохранилась фотокопия выданного ему удостоверения Генштаба от 29 декабря 1941 года, где было сказано, что он состоит в распоряжении Разведуправления Генштаба КА. В то же время выписка из личного дела свидетельствует, что в соответствии с приказом № 53 заместителя начальника Генштаба Красной Армии А. К. Спрогис является одновременно уполномоченным Военного совета Западного фронта.

Забегая вперед, следует отметить, что в сентябре 1941 года Оперативная спецгруппа преобразуется в Оперативный диверсионный пункт разведотдела штаба Западного фронта (736-я полевая почта, почтовый ящик № 14).

С этого момента командиром этого пункта становится Спрогис (вскоре у этого пункта появляется номер 9903). Спрогис непосредственно подчиняется заместителю начальника разведотдела штаба Западного фронта полковнику Я. Т. Ильницкому, который лично был ответственен за сбор всех разведданных от войсковых разведок всех родов войск Западного фронта, то есть тактической разведки, и за доклад командующему фронтом два раза в сутки. С 16 марта 1942 года Оперативный диверсионный пункт преобразуется в 6-е (диверсионное) отделение разведотдела штаба Западного фронта. Возрастает статус этого формирования. Оно получает более значительную задачу: большую по глубине проникновения во вражеский тыл и более важную для всего театра военных действий на этом направлении — оперативно-тактическую[14].

В период битвы под Москвой военная разведка активно вела работу по подрыву тыла противника. Так, с начала войны по август 1941 г. разведотдел штаба Западного фронта направил в тыл противника 184 диверсионные группы. С сентября по 31 декабря 1941 года по донесению разведотдела штаба Западного фронта для работы в тылу противника была направлена 71 диверсионная группа и отряд общим количеством 1194 человека. Диверсионные группы нарушали коммуникации немцев, уничтожали их транспорт, штабы, живую силу. Но об этом по порядку.

Первоначально переменный состав подразделения в значительной мере укомплектовывался за счет красноармейцев-добровольцев из воинских частей. Спрогис данной ему властью забирал отбившихся от своих частей и выходящих из окружения красноармейцев и после индивидуальной ознакомительной беседы и кратковременной подготовки отправлял за линию фронта с различного рода заданиями.

Под давлением превосходящих сил противника наши части тогда отступали. Командованию Западного фронта в полосе его обороны как воздух нужна была информация о противнике. Разведка — глаза и уши армии — призвана была вскрыть планы и намерения немцев, их основные группировки, определить направление главных ударов, прибытие резервов, возможные сроки тех или иных операций. Для этого следовало знать районы сосредоточения войск противника, иметь данные о составе и принадлежности этих войск, составе ударных группировок, в первую очередь танковых и моторизованных, и многое другое. С этой целью и забрасывались в тыл противника разведывательно-диверсионные группы и отряды, создавались агентурные резервные группы разведчиков, партизанские формирования.

У Спрогиса на руках был документ, удостоверяющий его обширные полномочия. Он гласил:

«Предъявитель сего майор тов. Спрогис Артур Карлович является особо уполномоченным представителем Военного Совета Западного фронта.

Предлагаю командирам частей и соединений Западного фронта оказать всемерное содействие в его работе, а также обеспечить людским составом, вооружением и другими видами снабжения, необходимыми для выполнения возложенных на него особых поручений.

Указания майора Спрогиса А. К. для командиров частей и соединений, связанные с исполнением спецзаданий и возложенных на него особых поручений, являются обязательными. Майору Спрогису и другим лицам по его указанию разрешается переход фронта в любое время.

Начальник штаба Западного фронта генерал-лейтенант Г. К. Маландин 20 июля 1941 г.».

К сожалению, такие грозные документы не всегда помогали. Многие склады были разбиты авиацией противника, а воинские части сами испытывали голод по всем видам материального и технического обеспечения. Например, старший лейтенант Мегера не смог своевременно достать индивидуальные перевязочные пакеты ни на складах, ни в окрестных медицинских учреждениях. Казалось бы, мелочь, но без пакетов нельзя было посылать людей в тыл противника.

Еще труднее было с комплектованием групп личным составом. Командиры частей, как правило, только под большим давлением отпускали своих подчиненных. И это понятно: для разведки отбирались люди наиболее грамотные в военном отношении и смекалистые. Например, из 100-й дивизии, оборонявшейся на Березине, не было выделено ни одного человека, а согласовывать этот вопрос со штабом фронта не было времени. Позднее в распоряжение Западного фронта стали прибывать соединения из глубокого тыла. Разведывательный отдел штаба сумел за счет войск создать несколько отрядов специального назначения и направить их в тыл врага. После выполнения задания эти отряды были зачислены в состав воинской части 9903. Но об этом ниже.

Согласитесь, «исключительные полномочия» офицера в звании майора для командиров частей и соединений — полковников и генералов — как-то не вязались с нормами воинской субординации, но зато этим еще больше подчеркивалась особая важность и чрезвычайность его миссии[15].

А. К. Спрогис

Кто же он такой, Артур Спрогис, с выдержками из дневника и полномочиями которого вы познакомились? Уже первые записи заставляют остановиться и задуматься. Тут все необычно. Например, широта мышления и раскрепощенность автора. Он вполне допускает, что мы могли сами начать эту войну, и тогда, мол, все будет в порядке. Если не мы начали, ну что ж, будет трудно, но, как говорится, еще не вечер. При этом он не рефлексирует: ах, как это несправедливо, неправильно, как это некрасиво, что немцы на нас напали без объявления войны, внезапно напали…

Внезапность для него — вещь будничная, обыкновенная военная хитрость. Кто опередил другого, тот и молодец.

Немецкие войска вал за валом накатываются на страну, мы несем громадные потери, отступаем, а у него нет и тени сомнения в том, что враг будет разбит.

Да, началась война вероломно, внезапно для многих, но никак не для него. Этот не совсем обычный человек — хладнокровный, чрезвычайно уравновешенный — разъезжает под пулями по передовой. Он подмечает чьи-то серьезные промахи, комментирует их. На вещи смотрит достаточно прагматично. Многие военачальники, облеченные высокими полномочиями, разговаривают с ним как с равным, прислушиваются к его советам и рекомендациям. И он с ними на равных…

Что за этим стоит? Можно сказать только одно — это профессионал. Война — часть его жизни, если не вся жизнь. Он всю жизнь готовил себя к войне, он всю жизнь воевал. Он просчитывает ходы — свои и противника — и почти не ошибается. На войне он словно рыба в воде. Только этим и можно объяснить его поведение. Он в своей стихии. Есть такая профессия: воевать — Родину защищать. Вот он и защищает. Сейчас пришло его время. Он знает, что ему следует делать каждую минуту, и делает. Если вы попали в чрезвычайную ситуацию и рядом с вами оказался такой человек, вам сразу станет спокойнее. Он знает, как выходить из трудного положения… Интересно, как такими становятся? Собирая материал для книги, я старался не упустить ни одной характерной детали из рассказов А. К. Спрогиса о себе, из воспоминаний тех, кто с ним был близок. В целом могу сказать, что это был типичный представитель своего времени, своего поколения, для которого идея была — все, а материальное, личное благополучие — ничто. Тогда были востребованы лидеры особого типа, инициативные, исполнительные, порой беспощадные, ставившие государственные интересы выше личных. Спрогис был из этой когорты. Он жил заботами страны, тем, что будет построено в будущем. Впрочем, ничто человеческое ему было не чуждо…

В это время как раз вышел приказ о возвращении с фронта на курсы всех недоучившихся курсантов. Курсанты были торжественно встречены личным составом пулеметных курсов. 25 июня 1921 года на территории Кремля был установлен памятник курсантам, погибшим в боях.

Вскоре произошла перестройка обучения. ВЦИК взял шефство над курсами, приказом Реввоенсовета республики они были переименованы в Первую Советскую Объединенную школу имени ВЦИК.

Прошло несколько месяцев. Однажды комиссар школы Петропавловский, сменивший Невельсона, собрал курсантов-латышей и объявил:

— Между советским правительством и правительством Латвии заключено соглашение о возвращении на родину латышей, проживающих в Советской России. Это будет осуществляться строго в добровольном порядке. Кто из вас желает вернуться домой — подайте рапорт.

— Думайте и решайте, — напутствовал курсантов комиссар, — как решите, так и будет.

Артур решил остаться.

В октябре 1922 года Спрогис окончил Первую Советскую Объединенную военную школу имени ВЦИК.

Прощай, Кремль! Прощай, курсантская жизнь. Теперь Артур Спрогис — красный командир. Краскомовская фуражка слегка набекрень, из-под нее выбивается светло-русая прядка волос, через плечо — кожаная портупея. А за плечами — всего восемнадцать лет.

…Уже несколько месяцев Артур на границе. После окончания школы он был назначен командиром взвода. Сперва прибыл в Полоцк, где стоял штаб пограндивизии, потом в Лепель — в штаб третьего погранполка.

После мирного договора с Польшей впервые удалось закрыть границу, установить линейную охрану не на отдельных участках, а повсеместно. Совет Труда и Обороны принял решение о создании пограничного корпуса ГПУ. Но пока еще государственная граница охранялась особыми отделами и войсками ВЧК совместно с частями пограничных дивизий.

На населенные пункты, расположенные рядом с границей, совершались бандитские налеты. Что ни день — диверсии, провокации. В этих условиях пограничные части — как волнорез, принимающий на себя все мутные и грязные потоки тайной войны против Советского государства.

Граница на карте — ломаная линия, а охранять ее приходилось по прямой, потому что сил не хватало.

Обозначают линию границы деревянные столбы с табличками. С одной стороны столба — герб РСФСР, с другой — польский орел. Утром Артур пошел на проверку участка, а столба нет. Поляки решили ночью отхватить побольше земельки, перетащили столб подальше на советскую территорию и вновь вкопали, будто так и было. Артур дал команду: «Восстановить границу!. Красноармейцы стали переносить столб на место, но тут с польской стороны заговорил пулемет, прижал их к земле. Только поднимутся — снова огонь. Целый час стреляли. Артуру надоела эта канитель. Он приказал доставить с поста свой пулемет, пристроился на пригорке. И как только с той стороны открыли огонь, Артур дал несколько коротких, но метких очередей. Подхватив раненых, пилсудчики поспешили убраться восвояси.

Границу Артур восстановил, но получил серьезное замечание от начальника особого отдела ВЧК.

Вскоре инициативного начальника войскового поста выдвинули на новую должность. Учли, что в Гражданскую войну он служил в особом отделе Заволжской кавалерийской бригады, и назначили оперуполномоченным особого поста на границе.

Новая должность — новые обязанности. Теперь Артур все чаще бывал в разъездах. Чтобы получать своевременно данные о появлении банд, решили выставлять вдоль границы секреты. В лесу, на полянах, у хуторов. …Через год Спрогиса перевели контролером контрольно-пропускного пункта «Негорелое». А чуть позже назначили оперуполномоченным Минского особого отделения.

Спрогис зарекомендовал себя работником инициативным и толковым. Прошел еще год, и начальник 17-го Тимковичского пограничного отряда Ян Янович Бушман решил, что Артур, несмотря на молодость, справится с обязанностями начальника Копыльской оперативной группы.

Группа выполняла особые задания по борьбе с контрабандой и бандитизмом. Состояла она из двадцати бывалых, обстрелянных в боях конников. Спрогису были даны права на проведение обысков и арестов подозрительных лиц в пограничной зоне без предъявления ордера. Операции чаще всего проводились ночами. Очень скоро у Артура появились в деревнях многочисленные добровольные помощники. Без их информации трудно было бы контролировать обстановку в пограничной зоне.

Однажды Спрогиса вызвали в Минск. В ГПУ Белоруссии он встретился с уполномоченным по охране границы старым знакомым — Яном Петровичем Крикманом. Вместе с ним Артур несколько раз принимал из-за границы нужных людей на участке Тимковичского и 15-го Заславльского пограничных отрядов.

В кабинете Крикман был не один.

— Оперуполномоченный контрразведывательного отдела ОГПУ Сыроежкин — представился мужчина в гражданской одежде и внимательно посмотрел на Спрогиса. Буйная русая шевелюра, волевое с крупными правильными чертами лицо, высокий, широкоплечий. Говорил он слегка глуховатым, прокуренным голосом. (Через двенадцать лет они встретятся в республиканской Испании, узнают друг друга, обрадуются встрече. Григорий Сыроежкин — один из военных советников 14-го партизанского корпуса республиканской армии — Григорий Гранде, Спрогис — военный советник подразделений специального назначения — «товарищ Артуро», наставник подрывников 11-й интернациональной бригады, действующей на Гвадалахарском фронте.)

— Выслушайте, что вам скажет товарищ, и постарайтесь запомнить каждое его слово. Все, о чем он будет просить, для вас — приказ, — произнес Крикман.

Артур повернулся к остановившемуся посередине комнаты Сыроежкину и приготовился слушать.

— Завтра ровно в час ночи с той стороны на участке 15-го отряда ожидаются нужные нам люди.

Он подошел к занавешенной карте, висевшей на стене, отдернул штору и пальцем указал еле заметный изгиб линии границы, выделенный красной чертой.

— Знаете это место?

— Знаю, — ответил Артур.

— Это облегчает задачу, — заметил Сыроежкин и продолжил: — Они ожидают, что их встретят свои люди и проводят дальше. Вот этими «своими» людьми будете вы. Понятно?

— Понятно.

— Но имейте в виду: караси знатные. С ними будет наш человек, которого вы принимали недавно. (Несколько дней назад в районе Радошковичей Спрогис на границе принял с той стороны человека. Встретил его, провел к машине, ждавшей в условленном месте, и отправил в Минск.) Вот здесь, в балке, их будут ждать две тачанки. Ни при каких обстоятельствах не позволяйте им вернуться. Будут сопротивляться — стреляйте. Все ясно?

— Ясно.

— В случае чего Ян Петрович будет рядом. — Сыроежкин крепко пожал руку Артуру.

Как только стемнело, Артур расставил посты по обе стороны тропки, шедшей к границе. Проверил, на месте ли тачанка с лошадьми. Еще раз предупредил начальника заставы, чтобы на этом участке нарядов не выставлять.

В 1933 году А. Спрогис (первый слева во втором ряду) в составе Спецбюро ГПУ Белоруссии

Еще с вечера на границу прибыл Крикман с двумя товарищами. С наступлением темноты они расположились у пограничного столба. Артур — чуть в стороне в кустарнике. Ждали несколько часов. Наконец, с той стороны мигнул и погас огонек — подали сигнал. Один из товарищей, прибывших с Крикманом, ушел навстречу гостям. Вернулся он, ведя за собой трех мужчин и одну женщину. Из кустов вышли Крикман и Артур. Крикман четко отдал честь прибывшим. Артур последовал его примеру. Дальше гостей повел за собой Ян Петрович. Артур замыкал шествие, сжимая в кармане дождевика наган. Но все прошло благополучно. К лошадям вышли быстро. Разместились. На тачанку вместо возницы сел товарищ, уже знакомый Артуру. Это его он принимал десять дней назад.

Гости надели приготовленные для них красноармейские шинели и буденовки. Место кучера на второй тачанке занял Артур. Сделав несколько остановок, пересели на машину и без происшествий добрались до Минска…

Значительно позже, в 1928 году, учась в Высшей пограничной школе в Москве, Артур узнал, в какой операции ему довелось участвовать. В числе тех, кого он встречал на границе, был известный террорист, непримиримый враг советской власти Борис Савинков. В Минске его арестовали.

Шли годы. По окончании Высшей пограничной школы Спрогиса направили в Белорусский пограничный округ.

Впоследствии в послужном списке А. К. Спрогиса будет указано: с октября 1930 г. по октябрь 1936 г. — уполномоченный Специального бюро Особого отдела Государственного политического управления Белоруссии, начальник специальной школы, инструктор парашютного дела.

За успешное выполнение ряда операций Спрогиса наградили именным боевым оружием. «За беспощадную борьбу с контрреволюцией от Коллегии ОГПУ…» — было выгравировано на вороненой стали браунинга, с которым Артур прошел всю Великую Отечественную.

Еще в 1929 году, учась в Высшей пограничной школе, Артур освоил парашютное дело, получил значок инструктора-парашютиста.

Занятия парашютным спортом, начатые в Москве, Артур продолжил и в Минске. «На парашютном празднике 12 августа коммунист Артур Спрогис, — писала в 1935 году республиканская газета «Звезда», — совершил 34-й и 35-й прыжки с самолета. Товарищ Спрогис показал, как при умелом спокойном управлении можно добиться приземления в точно обозначенном месте». Далее газета сообщала: «Свой 23-й прыжок товарищ Спрогис сделал в 1933 году в Минске. Это был первый прыжок, который увидели трудящиеся столицы БССР…».

Вырезку из газеты «Звезда» сохранила мать Спрогиса Каролина Яновна. Мать и сестра Артура Минна выехали из Латвии в Советский Союз еще в 1924 году и жили в Москве, в Сокольниках. Артур часто заглядывал к ним, приезжая в столицу по делам.

Осенью 1936 года был у них проездом. Впервые решил провести отпуск на Черном море. В Москве не упустил возможности заглянуть к товарищам по службе. И тут планы были нарушены.

…Через три дня Артур ехал к Черному морю, но не на отдых. По призыву компартий и демократических общественных организаций в те дни на Пиренейский полуостров двинулись десятки тысяч антифашистов из пятидесяти четырех стран мира, чтобы принять участие в борьбе на стороне Народного фронта Испании — против мятежников, поддержанных фашистской Италией и Германией.

Перед отъездом, уже в Севастопольском порту, Артур получил первое задание. Товарищ, который провожал его, сказал напутственно:

— Действуйте умно…

Они подробно обсудили суть задания.

На пароходе команда — испанская. Груз — снаряды, патроны, взрывчатка, тридцать танков. За него отвечает начальник перевозки капитан Иван Коротков. В случае если возникнет опасность перехвата груза франкистами, судно — на дно! Это была задача Артура. В маленькую каюту, которую он занял на пароходе, из трюмов протянулись электропровода от взрывных устройств.

Ночью пароход отдал швартовы. В пути его дважды пришлось перекрашивать и менять название. В Севастополе это был «Измир» и стоял он под турецким флагом. В море шел под мексиканским названием «Мар-Табан», а после того, как прошли Босфор, к нему вернулось настоящее название, испанское — «Мар-Кариб».

Шли одиннадцать суток в стороне от обычных морских дорог. Перед Тунисским проливом из-за поломки машины около суток стояли и выбились из графика. Это, по-видимому, и спасло. Ибо фашистский крейсер «Канариас», как выяснилось позже, бесполезно прождав целую ночь, ушел за несколько часов до появления «Мар-Кариба».

На переходе Африка — Пиренейский полуостров республиканцы пообещали конвой, но пароход никто не встретил, и самый опасный участок шли без охраны. На море стоял штиль, а ночью от полной луны на безоблачном небе было светло, как днем.

Все это время Артур находился на капитанском мостике. На траверзе Картахены, а это был конечный пункт морского путешествия, ждали встречи с республиканцами. Наконец, в предутренней мгле показался военный корабль. С него последовал приказ — остановиться. С «Мар-Кариба» назвали пароль, но отзыва не получили. Появилось подозрение, что перед ними враг. Наступил критический момент. Артур стоял рядом с капитаном и напряженно следил за переговорами.

«Мар-Кариб» горой возвышался над маленьким миноносцем. Артур прикинул: пока с миноносца спустят шлюпку, пока поднимутся к ним на борт — пройдет время. Он вполне успеет спуститься к себе в каюту. Если уж погибать, то лучше вместе с врагом. И Артур через переводчика сказал капитану: «Давай-ка двинем его в бок!»

Капитан-испанец был одного мнения с Артуром. Он дал команду в машинное отделение, и громада «Мар-Кариба» стала медленно надвигаться на миноносец. Пространство, разделявшее их, стало на глазах сокращаться.

— Куда ты прешь, вонючий фашист! Глаза у тебя повылазили?! — донеслось с военного корабля.

— Если так ругается, — философски заметил капитан, — значит, он не фашист…

Обстановка вскоре разрядилась. Разобрались, кто есть кто. Это был республиканский миноносец береговой охраны.

Теперь с кораблей неслось над морем: «Вива Република Эспаньола!»

В Картахену вошли утром. Не успели пришвартоваться, как показался фашистский самолет. Он сбросил на пароход несколько бомб. К счастью, летчик промахнулся, и все бомбы легли в воду, никому не причинив вреда.

Артур сошел на берег и в тот же день выехал в Мадрид.

В столице Испании он провел несколько дней, ожидая главного военного советника республиканской армии Гришина, который находился в Барселоне.

Долгим и обстоятельным был разговор у главного военного советника Гришина. Спрогис знал, что Гришин — корпусной комиссар Ян Карлович Берзин, бывший начальник РУ РККА. «Старик» — так его звали за седину, хотя ему было всего сорок шесть.

Берзин дал Спрогису полную оценку обстановки на фронтах. Его беспокоило состояние республиканской армии, которая не имела ни четкой структуры, ни единого командования, ни разведки. Артур обратил внимание на то, что сплошной линии обороны здесь не существует. Это важно, ибо работать ему придется в основном во вражеском тылу. Впоследствии многие задания Артур получал лично от Берзина. Каждый его совет, каждая рекомендация были бесценны.

Непосредственным начальником Спрогиса в Испании был Ксанти — Хаджи Мамсуров[20]. Кареглазый широкоплечий осетин с густой шевелюрой темно-каштановых волос, с глазами то строгими и пронзительными, то мягкими и улыбчивыми. Он пришелся Артуру по душе.

За сравнительно короткий период (конец 1936 и начало 1937 года) в республиканской армии были созданы разведорганы, отряды партизанского типа, которые действовали на всех фронтах, в том числе и совершали рейды по тылам противника. В этом несомненная заслуга Берзина, Мамсурова и других товарищей, под началом которых довелось работать в Испании Спрогису.

Артур был назначен советником по разведке при штабе Малагского фронта. В его распоряжение выделили легковую машину, прикрепили переводчицу. В Мадриде он больше задерживаться не стал и сразу выехал на место.

Бойцов в отряд Артур подбирал сам из местных шахтеров и крестьян. Одни хорошо знали горные подрывные работы, другие — будущий район действий и могли быть проводниками. Оставалось только научить их обращению с оружием и специальным методам работы. Мирные, трудолюбивые и добрые по натуре люди, они вскоре стали настоящими бойцами: Хосе Муньос, Франсиско Бонелья, Хуан Молина, Франсиско Гарсилья, Эмилио Лопес, Сальвадор Васкес, Ретамеро Рейна… В учебе они проявляли упорство и старательность, все торопили Артура с выходом на задание.

Однажды, когда тренировались на местности в минировании железнодорожных рельсов (закладывались, естественно, учебные мины), их заметили с проходящего поезда. Поезд остановили. Оттуда выскочили люди, и пока разобрались, что к чему, будущим герильерос (так в Испании называли партизан) досталось по первое число. Не тронули только Артура и переводчицу. Недоразумение быстро уладили. Артур посмеялся, сделав упрек командиру группы за потерю бдительности. Будь это фашисты, никто бы не отделался одними синяками.

Отряд Артура действовал на гренадском направлении, северо-западнее Малаги — район глубиной в 30–40 и 400–600 километров по фронту. Местность здесь была гористая и лесистая. Много садов. Они тянулись от Эстепона до Картахены.

Военный советник испанских герильерос в таких условиях был вынужден в основном придерживаться единственно возможного метода обучения «руководства боем» — «Делай, как я!». Связано это было не только с тем, что в ряде случаев необходимо было воздействовать на партизан личным примером. Такие ситуации у командира возникали сплошь и рядом. К этому приходилось прибегать еще из-за незнания испанского языка. Переводчиков-мужчин практически не было. Да и не каждый мог выдержать суровые условия диверсионной работы. Вот и получилось, что первая переводчица Артура — Регина Цитрон — выдержала недолго. Некоторое время Спрогис работал вообще без переводчика, а потом появилась Хосефа Перес Эррера…

В Москве автор не раз встречался с бывшей женой и переводчицей Спрогиса в Испании Елизаветой Александровной Паршиной. Она много и охотно рассказывала о нем. К тому времени уже вышла в свет ее книга об испанской эпопее «Динамит для сеньориты».

В середине тридцатых годов комсомолка Лиза Паршина окончила Московский институт иностранных языков и с группой добровольцев отправилась в Испанию. Она стала переводчицей у начальника штаба авиации, но, обладая неугомонным характером, все время просилась на фронт — туда, где, ей казалось, вершатся дела по спасению республики.

В один из зимних вечеров к ней подошел заместитель начальника штаба Григорьев:

— Вы, кажется, хотели на фронт?

— Просилась!

— Завтра за вами приедут, можете собираться.

На другой день рано утром в гостиную вошел невысокий молодой человек в полугражданской-полувоенной форме с большим маузером у пояса. Крепкого сложения, открытое лицо с правильными чертами, большие серые глаза. Увидев Лизу, он помрачнел.

— Опять баба, — нисколько не стесняясь присутствия девушки, разочарованно проговорил он. — Не возьму. В штабе мне сказали, что дадут переводчика-мужчину, кажется, его имя Хосе.

— Увы, Хосефа… Поговорите со мной все же.

Несколько секунд молодой человек стоял молча, как бы обдумывая что-то, потом обратился к Лизе с явной досадой:

— Поговорить можно. Без дорог ходить умеете?

— Мы в Дагестане ходили все лето и через перевал…

— А стрелять умеете?

— Да, мы в тире стреляли…

Он неожиданно рассмеялся и, словно примирившись с судьбой, заметил:

— И на фронте, знаете ли, стреляют…

А. Спрогис и Е. Паршина после возвращения из Испании, 1940 г.

— Представьте себе, я так и думала, — язвительно сказала Паршина.

Она начала злиться. Ведь все зависело от этого командира: не захочет — не возьмет.

— Ладно, делать нечего, я уже две недели работаю без переводчика, а время горячее, — сказал молодой человек. — На нашем фронте со дня на день ожидают наступления фашистов… Поедемте, там видно будет.

— А куда?

— В Малагу…

Вскоре определилось и место Хосефы в боевом строю отряда — на два шага позади за правым плечом командира — майора Артуро (Спрогиса). Она стала не только переводчицей, но и надежной его помощницей[21].

К активным действиям партизанский отряд андалузских шахтеров приступил в конце 1936 года. С 27 декабря 1936 по 26 января 1937 года на участках железной дороги Альхисерас — Ронда — Антекерра группой Артура было взорвано восемь поездов. Почти каждый выход в тыл врага оканчивался крушением поезда. Цель преследовалась одна — нарушить военное обеспечение частей противника. Взрывы обычно производились на поворотах, высоких насыпях, найти которые в горах не составляло труда. Результаты крушений всегда выглядели эффектно. Составы сваливались с насыпи, вагоны разбивались в щепки, от взрывов паровозных котлов возникали пожары.

Состав, который следовал из Альхисераса в Гранаду, оказался с боеприпасами. В результате диверсии возник пожар, продолжавшийся около суток. Это место находилось недалеко от линии фронта. Пожар был хорошо виден с обеих сторон. Противник сразу же ответил на диверсию продолжительным массированным артобстрелом, который пришелся по передним позициям республиканцев. Некоторые начальники колонн, не позаботившиеся своевременно об укрытиях для своих бойцов, потом высказывали Артуру упреки, хотя предупреждать о готовящейся акции партизаны никого, конечно, не могли.

Однако успех не всегда сопутствовал герильерос. Неудачно закончились и две первые попытки добраться до Толедского оружейного завода. Замысел операции возник в штабе Мадридского фронта. Военный советник командующего Малино[22] вызвал Спрогиса и приказал срочно найти «окно» через линию фронта, проникнуть любым путем в Толедо и уничтожить военный завод.

Оружейный завод работал недалеко от линии фронта, но как ни старалась авиация, вывести его из строя не могла. Не смогли проникнуть туда и посланные диверсионные группы. Завод усиленно охранялся.

Взрыв патронно-порохового завода — одна из крупнейших операций, проведенных группой Спрогиса.

Перейдя линию фронта, Спрогис несколько суток изучал в бинокль подходы к заводу. Подобрал среди солдат республиканской армии тех, кто раньше жил в Толедо.

Спрогис знал, что Толедо — город небольшой, и патронный завод, сооруженный еще до гражданской войны и реконструированный немцами к 1936 году, — самый крупный объект в нем. Долго ломал голову, как использовать старые развалины для прикрытия, чтобы незаметно проникнуть в район завода. Подходы к городу охранялись, поэтому следовало искать какой-то подземный ход.

Найти правильное решение помог рабочий-испанец Эмилио. Он предложил проникнуть на территорию завода через систему канализации. (Правда, время от времени там проводилась промывка, и тогда находиться в туннелях было нельзя. Тренироваться пришлось в тоннелях канализации Мадрида, так как в необычных условиях нужно было пройти несколько километров.)

Вскоре у Спрогиса уже была схема старых и строящихся канализационных путей и колодцев Толедо и его окраин. Сеть канализации была сооружена из широких, почти в человеческий рост, керамических труб. Входные и выходные колодцы, облицованные бетоном, имели довольно широкие подземные площадки и лесенки для спуска и подъема рабочих. Захватив несколько сумок взрывчатки, отряд двинулся в Толедо.

Только поздно вечером очутились на окраине города, где Эмилио указал спуск в колодец. Подняли массивную чугунную крышку, и пять человек по одному, освещая путь карманными фонариками, медленно двинулись по большой трубе к центру города. Пройдя несколько километров, наткнулись на обширную площадку, которая соединяла три старых канала в один новый, более широкий. Идти и дышать стало легче. Эмилио объяснил, что промывка каналов речной водой проводится каждый вечер. Нужно было торопиться. Он внимательно осматривал на стенах трубы одному ему известные отметины. Наконец, он подал знак, и отряд проник на территорию завода.

Франкистских солдат, ошеломленных внезапным появлением диверсантов, быстро обезоружили, загнали в темный угол двора и приставили к ним часового. До рассвета оставалось не более часа. Подрывники заложили взрывчатку в нескольких корпусах завода и в караульном помещении. Спрогис подал команду зажечь шнуры и бежать к люку, захватив нескольких плененных офицеров из охраны. Группа спустилась по лесенке в люк и быстро прошла тоннель. Едва выбрались наверх в условленном месте, где ждали автомашины, прогремели взрывы.

Позднее пришли поздравления от Берзина, Малиновского, подполковника Фрица[23], соратников по разведке. Благодарили и испанцы из командования Мадридским фронтом. Весть об уничтожении завода в Толедо разнеслась по всей стране. Германский легион «Кондор» лишился на длительный срок боеприпасов. Это вызвало бурю ненависти фашистов и отозвалось громким эхом во всей мировой прессе.

Из пяти корпусов завода взорвали два. Но и этого оказалось достаточно. Остальные корпуса впоследствии уничтожила авиация республиканцев. Три дня горел оружейный завод. Газеты пестрели многочисленными противоречивыми сообщениями. Истинных «виновников» даже среди республиканцев мало кто знал.

Многие ученики Спрогиса стали хорошими командирами групп и могли действовать самостоятельно. Когда было принято решение о возвращении Артура в Советский Союз, его отряд представлял собой крепко спаянное и блестяще обученное партизанское формирование.

Партизанские отряды, подобные тому, которым командовал Спрогис, успешно действовали в тылу войск мятежников. Франкистское командование было вынуждено выделять для охраны своих коммуникаций войска, в двести-триста раз превосходящие по численности местные и войсковые партизанские части. Потери же партизан при действиях на коммуникациях противника были в сто раз меньше, чем потери врага. И таких операций диверсанты Спрогиса в Испании провели десятки. О каждой из них он писал отчеты. Копии некоторых отчетов сохранились.

Вот такой опыт боевых действий был у Спрогиса.

Пары офицеров, работавшие на направлениях, отбирали, готовили и обеспечивали формируемые разведывательно-диверсионные группы всем необходимым, а затем направляли их в тыл противника. В связи с трудностями набора людей из частей было решено создавать группы из числа местных жителей через советские и партийные органы. В составе этих групп в подавляющем большинстве была гражданская молодежь из добровольцев, пришедших в часть через райкомы партии и комсомола из Могилева, Вязьмы, Белого и других. Одним из руководителей диверсионной группы был секретарь РК ВЛКСМ города Ельни А. Ф. Юденко. Часть добровольцев до войны уже служила в армии. Одновременно направленные оказывали помощь местным и партийным органам в подготовке подполья и партизанских отрядов на случай отхода Красной Армии.

Продолжительность и содержание подготовки личного состава зависели от подготовленности людей в военном отношении, характера предстоящей задачи (разведка, поиски, диверсии) и имевшегося времени. Но во всех случаях подготовка была непродолжительной.

По воспоминаниям А. И. Винницкого, его — красноармейца — вместе с другими товарищами обучали в течение десяти дней подрывному делу, обращению с автоматическим оружием, радиостанцией и с некоторыми правилами конспирации. И это, надо сказать, было в лучшем случае.

Вновь прибывшие вливались в группы, ранее ходившие на задания. Занимались отдельно 3–7 дней, а затем постигали военную науку от своих «бывалых» товарищей в процессе подготовки к выходу в тыл, а то и по пути на задание. Это нередко вело к потерям.

Для мобильности потребовались машины. Предпочтение отдавали грузовым автомобилям. На грузовой машине объезжали склады и воинские части и зачастую перевозили одновременно и людей, и различное имущество, в том числе боевое. Например, в июле старший лейтенант Мегера в районе Могилева на грузовой машине ездил сам и одновременно перевозил боеприпасы, продовольствие и до 300 килограммов тротила. Нередко в кузове были и люди. Такие запрещенные, но вынужденные перевозки проводились в условиях господства авиации противника в воздухе, что создавало повышенную опасность для личного состава. Правда, довольно скоро был создан постоянный подвижный склад части. С этого времени на машинах перевозили лишь ограниченное количество имущества, необходимое только для формируемой группы. Ответственным за склад с самого начала и до расформирования части был П. А. Гусев, зачисленный в часть еще в Могилеве.

Группа офицеров из числа слушателей академии Фрунзе (8 человек), дополнительно прибывшая в часть в июле-августе, позволила расширить масштабы боевой работы части. Старший лейтенант Г. Д. Веселов и лейтенант Ф. А. Старовойтов были подключены к группе направленцев.

Офицеры Банов и Азаров работали недолго, так как капитан Азаров попал в автомобильную катастрофу, а старший лейтенант Банов был направлен в тыл противника с целевым заданием[24].

Первоначально все офицеры были обеспечены специальными удостоверениями за подписью начальника штаба Западного направления генерал-лейтенанта В. Д. Соколовского, аналогичными тому, что было выдано Спрогису — с большими правами в полосе действия фронта[25]. Зоной действия оперативной группы была огромная территория БССР и РСФСР вплоть до Калинина.

Диверсионные группы создавались как из местного населения, так и за счет личного состава действующих войск. Партизанские отряды формировались в основном из местного населения. В дальнейшем к ним присоединялись бойцы и офицеры, вынужденно оказавшиеся на территории, временно занятой врагом.

Офицеры спецгруппы совместно с офицерами-разведчиками общевойсковых частей регулярно забрасывали в тыл врага своих людей с целью уточнения расположения немецко-фашистских войск, их огневых средств и боевой техники в непосредственной близости от наших передовых позиций.

Основательно обучением добровольцев на первых порах заниматься было некогда, приходилось ограничиваться инструктированием. События развивались настолько стремительно, что любое промедление было смерти подобно.

— Наша задача, — говорил Спрогис на инструктажах, — отвлекать врага от его главной цели. Знаете, как лайки сзади за «штаны» медведя держат, пока охотник его на мушку берет?.. Между прочим, диверсия — от латинского слова «диверсио» — отвлечение…

И в те дни, и позже Артур, пользуясь предоставленными ему широкими полномочиями, нередко останавливал бойцов, шедших от линии фронта в тыл, и прикомандировывал их к себе…

Бывало, за день набирал по две-три группы. Задачи им ставил небольшие, дней на семь — десять. Случалось, что бойцы возвращались через месяц, полтора, два. Часть групп растеряли. Отдельные так никогда и не вернулись из-за линии фронта. Связи с ними не было.

Собственно переход в тыл противника осуществлялся по неоднократно отработанной схеме. По согласованию со штабом соединения (части) разведывательно-диверсионная группа прибывала в расположение частей первого эшелона дивизий и сосредоточивалась в укрытии (населенном пункте) в 3–4 км от линии соприкосновения наших войск с противником.

Направлявший группу офицер войсковой части 9903 связывался с командованием части и подразделения, оборонявшихся на избранном для перехода участке фронта, и уточнял обстановку. Тщательно анализировались расположение опорных пунктов противника, постов и маршруты патрулирования противником не занятых войсками промежутков, наличие инженерных заграждений и тому подобное. На основании полученной информации и личного наблюдения делался вывод о возможности скрытного перехода в тыл противника, то есть без боя, а также организовывалось взаимодействие с подразделениями на переднем крае, а при отсутствии непосредственного соприкосновения с противником — с подразделениями охранения наших войск. При невозможности без боя преодолеть расположение подразделений противника на переднем крае место прохода изменялось и организовывалось на другом участке.

После отправления группы через линию фронта сопровождавший ее направленец войсковой части 9903 оставался на участке перехода в расположении подразделений Красной армии еще сутки, на случай непредвиденного возврата группы или отдельных ее бойцов (по ранению или с донесением).

В связи с отсутствием стабильного советско-германского фронта летом и осенью 1941 года выбор участка для прохода в тыл немецко-фашистских войск не представлял трудностей. Зачастую для перехода использовались труднопроходимые участки местности, которые противником не занимались и даже не всегда прикрывались постами или огневыми средствами. Например, в районе города Белого Калининской области направленны части старший лейтенант Г. Д. Веселов и лейтенант Ф. А. Старовойтов подвозили на автомашине группу с имуществом как можно ближе к месту переброски, а затем направляли ее вдоль реки по болоту в тыл противника.

Возвращение группы после задания обратно было почти «вслепую». Группа шла, имея весьма ограниченные сведения о линии соприкосновения войск и о режиме охранной службы немцев.

Первое время (в июле-августе 1941 года) группы, отправляемые направленцами, уходили на задание через линию фронта из различных районов и должны были возвращаться или передавать сообщения в район отправки или другой район по определению сопровождавших офицеров. Однако из-за быстрого в тот период наступления противника сами группы быстро оказывались в тылу врага на значительной глубине. Связь с группами прекращалась. Места выхода из тыла также оказывались на оккупированной территории. Нередко группы, возвращавшиеся с задания, не находили отправивших их командиров в условленном месте.

В августе 1941 года порядок засылки и возвращения групп был изменен. Направленец получал подготовленную на базе части, находившейся в стационарном районе, группу, сопровождал ее к месту перехода линии фронта и организовывал сам переход. По выполнении задания группа возвращалась самостоятельно на базу для отчета о проделанном и для отдыха. Но прежде органы контрразведки удостоверялись в ее официальной принадлежности и лишь потом направляли ее к месту дислокации части. Командиры групп имели удостоверения, подтверждавшие их полномочия, напечатанные и заверенные на лоскутках ткани, зашивавшейся в одежду.

Первой разведывательно-диверсионной группой войсковой части 9903, перешедшей линию фронта в ночь на 14 июля 1941 года, была группа под командованием младшего лейтенанта Г. Я. Герчика[26]. Она была почти полностью укомплектована военнослужащими из частей, отошедших из западных районов. Всего 10 человек. Однако за короткое время в тылу противника она почти удвоилась за счет красноармейцев, оказавшихся в окружении.

Задание группы: разведка воинских частей и соединений противника, захват пленных, документов, проведение диверсий на шоссейных и железной дорогах. Место действия — район Шклова Могилевской области. Для связи с командованием группа имела радиостанцию. Продолжительность выполнения задания — пятнадцать суток. Группа вернулась в расположение своих войск только во второй половине августа.

За первые 20 дней было проведено несколько успешных засад на дорогах и разгромлена немецкая комендатура, располагавшаяся в здании районной больницы поселка Уварово. При этом был убит комендант и захвачена часть документов. В тот же день был подожжен нефтесклад с горючим гитлеровских войск. В районе Шклова группа совершила нападение на штабной автобус, захватила документы и одного офицера[27].

6 августа группа начала выходить к своим войскам, но получила сведения, что в 30 км от города Орша находится крупный артиллерийский склад. Было решено вернуться и этот склад уничтожить. 13 августа склад был взорван. Однако группу обнаружили. Она понесла большие потери и была рассеяна. Пользуясь непогодой, стали уходить по 2–3 человека в разных направлениях. К сожалению, никто из оставшихся в живых на смог потом вспомнить фамилии погибших товарищей. За считанные дни познакомиться по-настоящему не удалось.

Г. Я. Герчик возвращался к фронту с двумя товарищами: Г. Я. Сорокой и М. М. Гавриком. Шли по компасу на восток, от деревни к деревне. За несколько дней очень измотались и решились на рискованный вариант — двигаться по дорогам в открытую. Раздобыли в одной деревушке коня и телегу, сделали в ней двойное дно, сложили туда оружие и двинулись. Группа была одета в форму военнослужащих без знаков различия. На случай задержания договорились прикинуться освобожденными из брестской тюрьмы. Перед самой линией фронта их все-таки задержали и отправили в лагерь для военнопленных около Слуцка. Несколько дней они сидели за колючей проволокой, изучили общий режим, состояние охраны и… бежали. На этот раз до фронта они добрались без приключений, хоть и без оружия. В части о своем пребывании в плену промолчали. Контрразведка их в покое бы не оставила. Докажи, попробуй, что ты честный!

Всего во время выполнения задания группа уничтожила 35 транспортных автомашин. Было убито и ранено до 100 гитлеровцев[28].

В составе этой первой группы получили боевой опыт и в будущем стали командирами самостоятельных групп и отрядов А. И. Винницкий, М. М. Гаврик, Г. Я. Сорока, Б. Х. Тульчинский.

…Утром 27 июля северо-восточнее Смоленска гитлеровцы выбросили десант, который устремился к переправе через Днепр и захватил ее. Складывалась критическая ситуация. Части, оставшиеся на правом берегу реки, стремились переправиться на левый берег и оторваться от противника. Спрогису и Коваленко, подъехавшим на пятитонке со своей группой, необходимо было, наоборот, на ту сторону.

— Попробуем выбить фашистов с переправы, — сказал Спрогис Федору Коваленко. — Скажи нашим, пусть готовятся к атаке.

Довольно быстро Артуру удалось сколотить ударный отряд — около ста человек. Ядром его стали пограничники из охраны тыла фронта. К ним Спрогис присоединил бойцов из отступающих частей.

Среди машин, скопившихся на дороге, Артур заметил броневик, стоящий на обочине, подошел:

— Кто командир?

— Старший сержант Бажуков, командир бронемашины батальона связи 17-й танковой дивизии.

— Куда следуете?

— В ремонтные мастерские.

— Что с машиной?

— Заклинило башню.

— Вы переходите в мое подчинение!

По некоторым сведениям, правее занятой немцами переправы был еще железнодорожный мост. Артур решил лично проверить, успели немцы захватить его или нет. Если нет, можно наладить переправу.

Заняв место в бронемашине, Спрогис очутился рядом с Бажуковым. Вскоре, вынырнув из мелколесья у какой-то деревушки, они увидели очертания железнодорожного моста. До него было не более пятисот метров. Мост казался совершенно пустым. Бажуков остановил машину. Спрогис отнял бинокль от глаз:

— Решительно никого, мост пуст, — в раздумье заметил он.

— Смотрите, товарищ майор, — почему-то тихо сказал Бажуков.

По картофельной ботве, быстро перебирая локтями, полз белоголовый мальчишка. А от избы подавала непонятные знаки старушка в темной косынке. Мальчишка, не поднимаясь с земли, крикнул:

— Дяденька, на мосту и на берегу немцы замаскировались…

— Разворачивай, сержант!

Они еще не успели развернуться, как грохнул пушечный выстрел. Машина, ломая кустарник, врезалась в мелколесье. Спрогис искоса глянул на Бажукова. Лицо того было на удивление спокойным. Будто снаряды преследовали не его машину.

Под вечер отряд под командованием Спрогиса двинулся на переправу. Для устрашения противника впереди атакующих Спрогис поставил броневик Бажукова. Фашисты оказали упорное сопротивление. Спрогис направил пограничников с пулеметами через кустарник на левый фланг. Пограничники ударили с ходу. Немцы замешкались, но ненадолго. В нескольких десятках метров от вражеских окопов машину Бажукова подбили, она загорелась. На глазах у фашистов Бажуков выскочил из нее, подхватил тяжело раненного младшего сержанта Николая Каргина и потащил к своим.

Спрогис поднял бойцов в атаку. Бой был короткий и ожесточенный. Бажуков, передав раненого товарища санитарам, подобрал чью-то винтовку и влился в цепь атакующих. Немецкий десант с переправы выбили. Он ушел на другую сторону Днепра. После боя Спрогис подозвал Бажукова.

— За этот бой, — сказал он, — я представлю вас к награде. Пользуясь своими правами уполномоченного Военного совета Западного фронта, я предлагаю вам вступить в нашу часть. Набираю добровольцев. Часть разведывательно-партизанская. С ответом можете не спешить. Дело серьезное и опасное.

Бажуков согласился сразу. Спрогис в нем не ошибся. Уже через месяц Бажуков со своей группой подрывал фашистские склады, пускал под откос вражеские эшелоны в немецком тылу. Он был первым во вновь сформированной части награжден орденом. Не случайно Бажукова называли звездой части. В дневнике Спрогиса есть запись:

«…Очень маленького роста, если в солдатский строй, то окажется где-нибудь предпоследним… А в нашей части, в ней было около двух тысяч человек, он был первым. Он был звездой части. Говорят, на его могиле так и написано — “северная звезда”. Первым в части он получил и боевой орден…».

Иван Иванович Бажуков родился в Троицко-Печерске, Коми АССР. Участвовал в финской кампании. В составе войсковой части Спрогиса воевал в немецких тылах в районах Смоленщины, Брянска, Минска, Риги. Был награжден орденом Ленина. Погиб И. Бажуков в 1944 году. После войны А. К. Спрогис и бывший заместитель командира Латвийской партизанской бригады О. Ошкална по разведке А. М. Гром неоднократно ходатайствовали о посмертном присвоении Бажукову звания Героя Советского Союза.

Забегая вперед, можно отметить следующее. Условия партизанской борьбы в Латвии были исключительно трудными. Из-за отсутствия больших лесных массивов партизаны не могли базироваться крупными соединениями в одном месте, как это было в Белоруссии, Калининской, Ленинградской областях. В Латвии всюду разбросаны хутора, на многих из которых имелись телефоны. Хватало у гитлеровцев пособников из местных националистов. Нужна была строжайшая конспирация. Отряды в сто и более человек легко выявляли себя. Густая сеть дорог позволяла полиции быстро перебрасывать свои силы. Партизанам нередко приходилось вступать в бой с карателями в невыгодных условиях. Все это требовало от командиров групп и отрядов особого умения воевать.

В глубоком тылу в Латвии всего в 130 км от Риги была выброшена группа Ивана Бажукова. Через несколько дней после десантирования он передал радиограмму: «Приземлились благополучно, выбрали временную базу… Отряд увеличился почти в десять раз…».

Последняя фраза и обрадовала Артура и вызвала настороженность. Как Бажукову удалось увеличить отряд за такой короткий срок? В группе было всего шестнадцать человек. А теперь, значит, сто шестьдесят?

Потом уже узнали, что буквально на второй день после приземления группе Бажукова удалось освободить у реки Виесите близ хутора Плесас небольшой лагерь военнопленных, которые работали на лесозаготовках.

Этот успех мог обернуться непредвиденным шагом к гибели отряда. Как же Бажуков, опытный командир, мог допустить такую промашку?! Среди военнопленных могут встретиться очень разные люди. Далеко не все добровольцами вступят в отряд… Так совершенно правильно рассуждал Спрогис.

Опасения его подтвердились. Получилось так, что с первых дней фашисты напали на след группы Бажукова. Группа уходила в самую глушь, оставляя за собой взорванные мосты, обрезанные телефонно-телеграфные линии, но ощущения спокойствия у ее командира не было. И не случайно — фашисты направили в этот район большую карательную экспедицию.

Накануне Бажуков получил радиограмму от Спрогиса: «В координатах, указанных тобой, выброшен груз — оружие, взрывчатка, продукты. Назначай заместителя, а сам уходи в район Лиепаи…».

Спрогису нужна была более полная информация о положении на местах. Но отряд Бажукова был уже в кольце. Когда это стало очевидным, взорвали запасы и снаряжение. Отряд принял неравный бой.

Около двух батальонов карателей наседало на партизан. Командир удачно выбрал позицию, но силы были неравны.

Чудом оставшиеся в живых несколько человек, которые 17 апреля 1943 года вышли в Екабпилские леса, в район действий будущей 3-й Латвийской партизанской бригады Отомара Ошкална, впоследствии Героя Советского Союза, рассказали, как после первых же выстрелов карателей около половины бывших военнопленных, освобожденных партизанами, бросили винтовки и разбежались.

После передышки каратели подвезли на грузовиках минометы и открыли навесной огонь.

Иван Бажуков руководил боем, будучи уже тяжелораненым. А когда силы стали покидать его, застрелился, чтобы не попасть в руки врага живым. Об этом бое Спрогис узнал уже от Ошкална…

Работая в войсках с целью подбора необходимых людей для выполнения заданий в тылу врага, офицеры части встретились со значительными трудностями, связанными не только с быстро меняющейся обстановкой. На результативность действий групп оказывало влияние отсутствие боевого опыта у подавляющего большинства личного состава части и недостаточное материальное обеспечение.

Тем не менее в июле и августе удалось организовать и отправить в тыл противника несколько групп. К сожалению, устойчивая связь поддерживалась по рации только с тремя группами: группой под командованием младшего политрука Матвея Русакова, действовавшей в районе Западной Двины, группой под командованием младшего лейтенанта Григория Сороки, действовавшей в районе западнее Смоленска, и группой под командованием секретаря Ельнинского райкома ВЛКСМ Андрея Юденкова, действовавшей в районе Ельни и Дорогобужа.

Основными задачами части являлись: организация, подготовка и переброска в тыл противника разведывательно-диверсионных групп для ведения активной разведки противника, минирования дорог, уничтожения мостов на шоссейных и железных дорогах, устройства засад на дорогах с целью уничтожения колонн автомашин и мелких групп противника, нарушения телефонной и телеграфной связи, уничтожения складов, боеприпасов и горючего противника, организации крушения железнодорожных поездов противника с живой силой и техникой. А также — создание в прифронтовой полосе партизанских отрядов и подготовка их к боевым действиям на случай занятия данной местности противником.

В конце лета 1941 года командованию Западного фронта потребовалась информация о противнике на большую глубину. Одновременно было целесообразно активизировать противодействие фашистам в их тылу на значительном удалении от линии фронта. Поэтому началась подготовка личного состава для десантирования в тыл противника. Среди будущих десантников лишь один-два процента имели практику прыжков с самолета. Кое-кто до войны прыгал с парашютных вышек. К сожалению, сжатые сроки подготовки и материальные трудности не позволили организовать проведение тренировочных прыжков с самолета. Обучение предстоящему десантированию ограничивалось кратким ознакомлением с устройством парашюта, его укладкой инструктором в присутствии будущего десантника и некоторыми рекомендациями, как себя вести при прыжке (при отрыве от самолета и при приземлении).

Для подавляющего большинства десантников это был не только первый прыжок, но и первый полет на самолете. Отсутствие опыта прыжков при десантировании привело к травмам и жертвам и довольно большому количеству происшествий в воздухе…

Какие люди нужны для работы в тылу врага? По какому принципу их подбирать? У Спрогиса сложились свои правила на этот счет. Практически с каждым беседовал лично.

Первое и основное — добровольность. Когда Артур видел, что человек согласен, он начинал говорить о трудностях, о том, что такая работа очень тяжела. И сразу для него человек раскрывался. Секретов тут нет. Просто нужно уметь задавать вопросы, смотреть и слушать.

Лучше иметь в отряде меньше людей, чем набрать тех, кто не подходит для дела.

Понадобилось как-то срочно перебросить группу через линию фронта в район Смоленска. Артур договорился с начальником гарнизона Смоленска, что отберет сто человек. Там как раз формировалось три полка. В каждом Артур попросил найти человек пятьдесят — истребителей танков. Истинную цель не открыл. Предупредил, что ребята должны быть отборные, добровольцы. Нужно будет на передовой ждать, когда танк приблизится, и его подбивать гранатой…

Приехал на другой день. Ему представили добровольцев. Артур стал беседовать с каждым. В первом и во втором полку отсев был небольшой, а в третьем почти все не подходили. Оказывается, в первом и втором полках командиры объяснили все так, как сказал Спрогис. А в третьем — иначе: нужны, мол, люди для истребительных отрядов. А что это такое в их понимании? «Ловить фашистских десантников, заброшенных в наш тыл». В тыл?! Значит, подальше от передовой?! Некоторых именно это и привлекло. Такие Спрогису были не нужны.

В течение июля и августа в немецкий тыл было направлено несколько групп примерно с одинаковыми заданиями: сбор сведений о противнике, минирование дорог и мелкие диверсии. Небольшим по составу группам нанесение заметных ударов по противнику было не по силам. В этих условиях во второй половине августа было принято решение о формировании более крупного подразделения — разведывательно-диверсионного отряда в составе 27 человек под командованием И. Ф. Ширинкина[29]. Комиссаром отряда был назначен Ю. А. Дмитриев.

Отряд состоял из трех разведывательно-диверсионных групп, где командирами были Б. А. Ежиков, К. А. Метцгер и П. Д. Смирнов.

Среди бойцов были инженеры, студенты, рабочие. Перед выходом на задание в течение 3 недель (с 7 по 30 августа) была организована специальная тактическая и огневая подготовка и знакомство с подрывным и зажигательным делом.

Отряд должен был десантироваться в центре немецко-фашистской группы армий «Центр» (Демидовский район Смоленской области в 6 км северо-восточнее железнодорожной станции Пересуды). Задачи отряда были сложнее и объемнее, нежели получали группы ранее. Предстояло разведать и взорвать склад боеприпасов в районе города Демидова; путем диверсий уничтожать базы горючего, боеприпасов и продовольствия, организуемые гитлеровцами в районах Демидов, Холм, Преображенское; производить крушения железнодорожных поездов на участке Ломоносово — Смоленск путем минирования и подрыва железнодорожного полотна; препятствовать движению колонн пехоты и автотранспорта по дорогам, ведущим к Демидову из Духовщины, Смоленска, Рудни и Велижа, а также Торопец — Смоленск, путем минирования, взрыва мостов и обстрела; уничтожать одиночные машины, мотоциклы (в первую очередь с офицерами) и мелкие группы противника, следующие по перечисленным дорогам; организовать партизанское движение из местного населения и выходящих из окружения бойцов и командиров Красной армии; распространять среди населения листовки, сбрасываемые с советских самолетов, о вестях с Родины. Установить связь с местным подпольем для сбора разведывательных данных о противнике и для организации партизанского движения.

В ночь с 7 на 8 сентября с аэродрома в районе Юхнова поднялись тяжелые бомбардировщики с десантниками. Транспорты были обеспечены самыми современными на тот момент парашютами ПД-41 с автоматическим открытием, позволявшим безопасно прыгать с минимальной высоты (примерно 300–400 м). Выброска парашютистов была произведена у деревни Борки на Смоленщине. Гул нескольких тяжелых многомоторных машин, летевших на небольшой высоте (400–500 м) над глухой деревенькой, обратил на себя внимание и друзей, и врагов.

Встревоженные оккупанты к 10 сентября подтянули в район десантирования пехотный полк и прочесали лес близ Борков. Но там десантников уже не было. Предупрежденные об опасности местным жителем, как потом выяснилось, 16-летним Алешей Ермолаевым, парашютисты по болотам перешли в леса Слободского района. Там отряд оборудовал базу и приступил к действиям.

Сохранились скупые записи командира и комиссара:

«…16 сентября. На большаке Демидов — Няньковичи обстреляна легковая машина, убит офицер. Одновременно была нарушена телефонно-телеграфная связь.

21 сентября. На том же большаке обстреляна грузовая машина с солдатами — убито 14 фашистов. Особо отличились Б. А. Ежиков, А. В. Ижокин, Ю. А. Сметанкин.

25 сентября. В деревне Б(орки) расстрелян предатель, выдававший партизан…

27 сентября. Вырезан четырехжильный кабель с соединительной муфтой общим протяжением 200 метров, проложенный гитлеровцами вдоль дороги Демидов — Няньковичи взамен ранее прерванной нами линии связи. Одновременно была минирована дорога.

В результате было подорвано две автомашины, убито 18 солдат и один офицер. Особо отличились Б. Н. Вацлавский, К. А. Метцгер, Ю. Д. Терехин. После взрыва мин колонна автомашин, следовавших к фронту, задержалась на 4 часа и подверглась эффективной бомбардировке советской авиации…».

Группа вернулась в ноябре. Это была одна из первых групп, которая благополучно вернулась назад, пробыв в тылу врага столь длительное время.

В состав группы тогда входили Ю. А. Дмитриев — комиссар, бойцы — Н. П. Балуев, Л. Д. Богданов, Б. Н. Вацлавский, Л. Д. Волков, Н. М. Воробьев, А. П. Гальчин, А. П. Гарцевич, А. А. Догудовский, Б. А. Ежиков, А. В. Ижокин, В. В. Карнаухов, А. С. Клейков, Н. Н. Липунов, В. И. Лихтенштейн, Р. Х. Маршак, К. А. Метцгер, В. А. Рязанов, М. А. Сахаров, И. А. Сметанкин, Д. А. Смирнов, П. И. Смирнов, Ю. Д. Терехин, А. А. Тимофеев, Н. В. Ткаченко, А. М. Филев.

В августе из личного состава частей и соединений 5-го механизированного корпуса, выведенного к этому времени из боев на переформирование в район Уваровки Московской области, был сформирован отряд особого назначения. С конца июня по август 1941-го корпус участвовал в сражении в районе Орша — Красное — Смоленск[30].

Одной из первых была создана группа под командованием М. К. Русакова[31] в составе 26 человек. Несмотря на небольшой численный состав, в группе был комиссар — политрук И. Г. Наумович. Это было связано с тем, что после выполнения разведывательно-диверсионного задания предполагалось на базе группы создать партизанский отряд из местного населения и военнослужащих Красной армии, оставшихся в окружении.

Группа была обеспечена радиостанцией, вооружена автоматическим оружием, имела средства для подрывных работ и минирования. Среди личного состава были не только минеры и подрывники, но и медики, а также переводчики[32].

В ночь с 17 на 18 августа 1941 года группа была погружена на автомашины и выехала в направлении Ржева, недалеко от которого проходила линия фронта. Следующая ночевка была в поселке Жижица. В эту ночь советские части отошли на восток, а гитлеровцы обошли поселок, не заходя в него. Так группа оказалась в немецком тылу, не переходя линии фронта.

Первое, что сделали нерастерявшиеся бойцы, — это «распорядились» значительным количеством продовольственных и промышленных товаров, оставшихся в поселковом магазине. Часть продовольствия (мука, сахар, соль, крупы, кондитерские изделия, консервы) была вывезена в большой лес за Жижицкое озеро, где создали партизанскую базу. Продукты перевозили на 12 подводах, мобилизованных в местном колхозе. Другая часть продовольствия и промышленных товаров были роздана населению поселка и ближайших деревень.

В те же дни были подобраны разведчики из местных жителей и связные, а на железнодорожной станции организовано слежение за будущими немецкими перевозками и намечен порядок передачи этой информации в лагерь партизан. 22 августа группа обосновалась на западном берегу Жижицкого озера в лесных массивах.

Одной из первых боевых операций было уничтожение 30-метрового деревянного моста через протоку, соединяющую два озера на дороге Кунья — Рудня. Движение по мосту было только днем, так как дорога проходила среди лесов. В те первые дни оккупации, не испытав еще ударов партизан, фашисты мало внимания уделяли охране тыловых объектов. Не охранялся и этот мост.

Для взрыва моста была назначена группа в составе пяти человек во главе с младшим лейтенантом Серековым, оказавшимся в окружении и принятым в группу в первые дни. В ночь на 25 августа диверсионная группа вышла к мосту, привязала заряды к 15 деревянным сваям и подорвала их. Мост рухнул в воду.

Однако фашисты не отказались от использования лесной дороги, так как она была кратчайшим путем из местечка Кунья до станции Западная Двина. В течение пяти дней они восстановили мост и установили на нем круглосуточную охрану. Было решено повторно уничтожить мост. Но теперь надо было сначала разведать, как организована охрана. В разведку был послан 14-летний щупленький, невысокого роста подросток Юра Горохов — сын местного колхозника. Его с опушек леса по обеим сторонам моста подстраховывали несколько бойцов. Ведя на поводу корову, мальчик прошел по мосту и рассмотрел, что было сделано для его охраны. Вернувшись в лагерь, Юра доложил, что с каждой стороны моста оборудованы пулеметные точки, а рядом выкопаны землянки. Входы в землянки были прямо с моста. В охране было до 20 немцев и полицейских.

Близко подойти к мосту скрытно было невозможно ни днем, ни ночью. Поэтому пошли на хитрость. Во-первых, решили нападать днем, когда охрана на постах беспечнее и малочисленнее. Во-вторых, наметили подъехать к мосту под видом крестьянского обоза, везущего продукты для немецкого гарнизона на станции Жижица.

На день операции численность группы возросла за счет местных патриотов и окруженцев. Теперь для активных действий можно было привлечь до 40 человек. Кроме того, некоторое количество людей было во вспомогательных подразделениях.

Для нападения на охрану моста было выделено 20 автоматчиков, которые, переодевшись в крестьянскую одежду и спрятав на повозках оружие, сопровождали 10 подвод с продуктами, мясом и скотиной. 20 человек составляли резервную группу и были расположены в лесу недалеко от моста.

При появлении обоза из леса вся охрана высыпала на мост, глядя на подъезжающих. Подъехав к мосту, «обозники» забросали гранатами огневые точки и в короткой жаркой схватке перебили почти весь гарнизон. Только пятерым охранникам удалось убежать. Особенно отличились лейтенант М. С. Петренко и боец И. В. Пушкарев, ехавшие на первой подводе. Это их гранаты уничтожили пулеметные расчеты. После уничтожения охраны старший лейтенант Г. И. Гарпинич с группой подрывников установил заряды и при отходе группы подорвал мост.

В первые недели сентября отряд провел несколько относительно небольших операций. Так, в начале месяца под станцией Жижица был обнаружен и уничтожен склад немецких противотанковых мин и артиллерийских снарядов. 9 сентября на дороге Великие Луки — Ржев была организована засада и разгромлена автоколонна. О времени прохождения колонны в отряде было известно заблаговременно. Поэтому было достаточно времени, чтобы выбрать и оборудовать наиболее удобное место нападения. Для выполнения задачи была выделена группа в количестве 60 человек во главе с лейтенантом М. С. Петренко.

В 10 час 30 мин на дороге появилась колонна, следовавшая в сторону Ржева. В колонне было 6 мотоциклов, 2 легковые и 15 грузовых машин, на которых передвигалось до 130 солдат и три офицера. Внезапный огонь с короткого расстояния, взрывы гранат сразу исключили организованное сопротивление и посеяли панику среди немцев. Было убито до 120 солдат и 2 офицера. Все автомашины и мотоциклы были расстреляны и сожжены. При осмотре легковых машин были обнаружены документы, в том числе пакет с инструкцией о порядке и методах истребления советских людей на оккупированной территории и о порядке вывоза материальных ценностей в Германию.

Захваченные документы со специальным связным были отправлены командованию через линию фронта. Партизаны потерь не имели. Один человек (Г. И. Гарпинич) был легко ранен в руку.

В сентябре в районе боевых действий отряда было заминировано несколько участков дороги, на которых подорвались танк, бронемашина и три автомашины со снарядами.

В связи с быстрым ростом численности отряда требовалось и вооружение. По просьбе политрука М. К. Русакова 11 сентября с самолетов сбросили 25 автоматов, 3 ручных пулемета, патроны, гранаты, зимнее обмундирование, медикаменты, взрывчатку и мины различного назначения.

Через несколько дней в одной из деревень группа разгромила относительно небольшой гарнизон. В начале боя отличились старший лейтенант Г. И. Гарпинич и лейтенант М. С. Петренко. Они бесшумно сняли часового около школы, где спало до 10 полицейских. Школа была забросана гранатами через окна. Бой шел в течение часа. Всего в гарнизоне было убито 22 полицейских. В качестве трофеев были захвачены 12 винтовок, 2 ручных пулемета, полтора десятка гранат и три воза продовольствия, предназначенного для отправки фашистам.

Работавшие на железнодорожной станции Жижица патриоты регулярно и своевременно передавали информацию о немецких перевозках, которые в последней декаде сентября были доведены до 50 поездов в сутки. Немецкий гарнизон станции был увеличен до 112 человек. К этому времени отряд М. К. Русакова возрос до 200 человек и мог выполнять достаточно серьезные задачи. Одной из них явился разгром станции Жижица и уничтожение ее гарнизона. В период подготовки операции была проведена тщательная разведка системы охраны и обороны станции. В этом основную помощь оказали наши наблюдатели из местных жителей. Они сообщили, что фашисты основное внимание сосредоточили на станции с востока и юга, где близко подходили лесные массивы. С запада от станции было озеро, а с севера примыкал поселок. Эти направления меньше беспокоили оккупантов. Поэтому было принято решение наносить удар скрытно, подойдя к станции через поселок. Бой же должен был начаться ложными атаками небольших групп со стороны леса и из-за озера. Это создало бы у противника впечатление полуокружения.

В ночь с 25 на 26 сентября группа в составе 144 человек заняла исходное положение для выполнения боевой задачи. В 2 часа ночи группа старшего лейтенанта Г. И. Гарпинича открыла огонь из автоматов и двух пулеметов с опушки леса. Одновременно другая группа открыла огонь из-за озера. Используя огонь отвлекающих групп, основная группа, сняв двух часовых и подавив пулеметную точку в поселке, ворвалась на станцию. Во время боя к станции подходил поезд. Заметив это, бойцы Обидин и Пушкарев перевели входные стрелки с главного на маневровый путь. Остальные бойцы залегли вдоль полотна. Поезд должен был проследовать без остановки, поэтому шел на высокой скорости. Перехода на другой путь изношенные стрелки не выдержали, и поезд, состоявший из 48 вагонов и платформ, на полном ходу сошел с рельсов. По опрокидывавшимся вагонам и платформам с боевой техникой и боеприпасами был открыт огонь. Охрана эшелона была частично уничтожена, а уцелевшие солдаты в темноте разбежались.

К 4 часам ночи бой затих. Было уничтожено более 100 немецких солдат и офицеров, а в эшелоне разбито 37 вагонов и платформ, 16 танков, 16 пушек и большое количество боеприпасов. На станции были уничтожены пути, стрелки, сигнализация и связь. Отряд потерял 3 человек убитыми, и двое были ранены.

Помимо крупных боев, в зоне действий отряда почти ежедневно уничтожались одиночные немецкие солдаты или мелкие их группы, исчезали предатели и полицейские, минировались дороги, вырезались километры воздушных телефонно-телеграфных линий, уничтожались сразу ставшие редкими одиночные машины, а также небольшие автоколонны.

Активность отряда Русакова и появившихся партизан заставила оккупантов усилить гарнизоны, охрану транспорта, избегать передвижения небольшими группами людей и транспорта. В первых числах октября все населенные пункты, расположенные вокруг жижицких лесных массивов, начали заниматься немецкими войсками. Начались расправы с местным населением и расспросы о нахождении партизан. Оценив, что неминуема и чистка лесов, в отряде было решено заблаговременно уйти в юго-западном направлении. 8 октября отряд покинул лагерь и глухими дорогами и тропами по болотам с помощью местных проводников вышел из-под возможного удара. А 9-го немецкие каратели цепями вошли в леса. Партизан они не нашли, но натолкнулись на местных жителей, бежавших в лес, и жестоко расправились с ними.

На новом месте в районе Сычевки отряд действовал очень активно. В короткое время было разгромлено 5 небольших гарнизонов. При этом было уничтожено 55 солдат, офицеров и полицейских, захвачено 45 винтовок, 6 ручных и один станковый пулемет, 150 голов крупного рогатого скота, 80 свиней и 20 автомашин с зерном. Было взорвано три небольших моста, ежедневно подрывались на минах автомашины и бронетехника. В двух засадах понесли потери немецкие автоколонны. Много раз рвали линии связи на десятках километров. На железной дороге Великие Луки — Ржев было подорвано 7 воинских эшелонов, при этом в общей сложности было уничтожено 184 вагона и платформы с боевой техникой и имуществом.

В конце октября была получена радиограмма, в которой приказывалось группе вернуться на Большую землю.

30 октября 1941 года группа в составе 15 человек тронулась к линии фронта. В партизанском отряде осталось 289 человек.

По пути следования на восток группа активно вела разведку, захватила 8 пленных и получила от них ценную информацию. Во время перехода в один из дней группа попала на минное поле. Несчастье постигло одного из самых отважных бойцов группы — лейтенанта Михаила Савельевича Петренко. Он наступил на мину и подорвался. Тяжелораненого понесли на носилках, но через несколько часов он скончался.

Комиссар в/ч 9903 Н. Д. Дронов, Герой Советского Союза

Пройдя по вражескому тылу около 200 км, группа вышла в расположение частей Красной Армии в районе Кувшиново. Через несколько дней они были в части.

В тылу противника отряд действовал, с августа 1941 г. по январь 1942 г., на территории Слободского, Демидовского и других районов Смоленской области, позднее перешел в Великолукскую область, в район Земцы — Нелидово и далее на север с заходом на территорию Калининской области.

Во второй раз отряд пробыл в тылу врага шесть месяцев — с февраля по август 1942 года и действовал в районах Рославль — Починок — Ельня Смоленской области и в районе Мосальска Калужской области.

В газете «Комсомольская правда» от 6 февраля 1942 года была помещена информация о боевых действиях отряда А. А. Алексеева. В ней сообщалось, что бригадный комиссар Макаров по поручению Президиума Верховного Совета СССР вручил ордена и медали группе отважных советских партизан. Ордена Ленина получили командир партизанского отряда Андрей Алексеев, комиссар отряда Алексей Медведев и начальник штаба Иван Мартынов. Далее шла речь о том, что отряд Андрея Алексеева действовал в тылу врага на протяжении четырех месяцев. За это время он уничтожил 9 немецких офицеров и 518 солдат, склад продовольствия, склад боеприпасов, 2 моста, 18 автомобилей с солдатами и боеприпасами, 4 километра линий связи. Отряд разгромил также штаб немецкой стрелковой дивизии и захватил ценные документы. Партизанами захвачены 7 немецких минометов, 9 автоматов, 3 пулемета, 140 винтовок и большое количество боеприпасов.

С августа 1942 года отряд особого назначения как самостоятельная единица уже не действовал. Бойцы отряда были включены в другие группы и отряды войсковой части 9903. Большинство из них вошли в состав сформированного в августе 1942 года отряда особого назначения под командованием И. Ф. Топкина. Комиссаром отряда был В. А. Цветков. Этот отряд действовал на территории Брестской области до полного освобождения Белоруссии от немецких оккупантов…

В конце августа 1941 года заболел и был направлен на излечение А. Е. Свирин. В часть он больше не вернулся. Спрогис был поставлен во главе центра подготовки разведчиков и диверсантов. Его заместителем стал капитан А. К. Мегера, комиссаром — полковой комиссар Н. Д. Дронов[33].

Будучи в Орше в горкоме партии, Артур договорился с секретарем Д. Поповым об отборе добровольцев для работы за линией фронта.

Город спешно эвакуировался. На железнодорожной станции грузили на платформы и в товарные вагоны заводское оборудование, продукты, какое-то имущество.

Перед самым отъездом Спрогиса попросили помочь взорвать водокачку. Когда он с бойцами направился к водокачке, его внимание привлек пристальный, словно узнающий взгляд идущего навстречу путейца. «Где я мог его видеть?» — подумал Артур, невольно оглянувшись.

— Товарищ Спрогис, здравствуйте! Не узнаете? Заслонов! — произнес путеец.

И Спрогис вспомнил. В свое время в Белоруссии, когда он вместе с К. Орловским, В. Коржем, С. Ваупшасовым и другими готовили кадры к будущей партизанской войне, закладывали в тайники в лесах продовольствие и оружие, занимались минированием железнодорожных станций и мостов на случай оккупации нашей территории противником при его быстром продвижении, был среди его учеников и Константин Заслонов.

— Закончите эвакуацию, берите надежных товарищей — и в Москву, найдете меня через штаб Западного фронта, — сказал ему на прощание Артур.

Заслонов, отобрав группу железнодорожников, приехал в Москву и обратился в Наркомат путей сообщения с письмом:

«…Я, начальник паровозного депо Орша Западной железной дороги, Заслонов Константин Сергеевич, прошу вашего разрешения организовать партизанский отряд в районе от Ярцева до Барановичей в полосе железнодорожных линий, станций и других железнодорожных сооружений.

Временно прошу двадцать — двадцать пять человек отборных “орлов” — храбрых паровозников, умеющих держать в своих руках не только тысячерублевую ручку-регулятор, но и пулемет, владеющих артиллерийским дулом, танком, автоматом, мотоциклом и связью.

Я вас заверяю от имени храбрых из храбрых, просящих передать вам, что клятву партизан — присягу выдержим с честью.

Голов своих зря не подставим, и если придется, то будут они потеряны за великую железнодорожную державу, за Родину!..».

Просьбу Заслонова удовлетворили (отряд был сформирован Смоленским обкомом партии). Для подготовки отряда к работе в тылу врага путейцев направили в распоряжение Спрогиса.

В то время часть дислоцировалась вблизи Вязьмы — на территории совхоза и в самом городе.

30-го сентября группа Заслонова закончила подготовку. Через линию фронта западнее Звенигорода ее переводили капитан Мегера и старший лейтенант Коваленко. В одном из перелесков остановились на привал. Пока люди отдыхали и готовили ужин, Мегера и Коваленко отправились на разведку.

На маршруте у них было две деревеньки. В первой немцев не оказалось. Нашли на всю деревню одну старушку, которая рассказала, что все жители деревни, когда наши последние части отступили, подались в лес.

Во второй деревне, у сарая, стоявшего на опушке леса, наткнулись на немцев. Уходили от них под пулями, как зайцы, петляя по полю. Недалеко от Зикеева вышли на кавалеристов Л. М. Доватора[34]. Доватор тепло принял разведчиков и дал команду обеспечить переправу партизан через Межу на лодках, ширина реки здесь была около ста метров.

Пройдя с боями более 300 км по тылам противника, отряд вышел к Орше. Заслонову удалось легализоваться в городе. Он получил работу на бирже труда. Немцам нужны были инженеры-железнодорожники, и они направили Заслонова в Оршанское паровозное депо, где назначили начальником русских паровозных бригад.

Отряд приступил к работе. Специалист минного и подрывного дела, опытный железнодорожник Константин Заслонов умело организовывал диверсии на железной дороге. Мины, замаскированные под каменный уголь, взрывались в топках паровозов далеко от Орши, буксы загорались за сотни километров от города, замораживались водокачки, паровозы часто требовали длительного ремонта. Всего за три месяца люди Заслонова устроили около 100 крушений поездов, подорвали 93 паровоза. Отряд Заслонова пополнялся все новыми патриотами. Благодаря им Москва узнавала место и время скопления железнодорожных составов с фашистской военной техникой и людской силой и уничтожала их с воздуха.

В депо начались аресты, и Заслонову с товарищами пришлось в начале марта покинуть город. Вскоре в Оршанском районе появился партизанский отряд дяди Кости, а в июле 1942 года Константин Заслонов возглавлял уже целую партизанскую бригаду. С октября 1942 года командовал всеми партизанскими силами оршанской зоны.

Позднее, когда Артур Спрогис был в Белорусских лесах со своей оперативной группой, по его заданию в Оршу была направлена одна из лучших разведчиц части Клавдия Милорадова. Вернувшись, она доложила, что с помощью подпольщиков подобрала квартиру для радисток. Квартира на окраине города, подходы к ней хорошие, а главное, радистка будет жить у надежных людей. Добрые вести Милорадова принесла и о Заслонове. Бригада «дяди Кости», как его теперь называли, по-прежнему усердно «обслуживала» железнодорожную станцию Орша, участки дороги Толочин — Орша, Орша — Дубровно на важной магистрали гитлеровцев, активно действовала в районе Витебска и Смоленска.

Спрогис радовался боевым успехам заслоновцев, гордился способным учеником, награжденным 3 сентября 1942 года орденом Ленина[35].

Вскоре оперативный диверсионный пункт перебрался на территорию Московской области и расположился в лесу в районе Можайска. Именно отсюда, из Можайска, в очередной раз была выслана в тыл противника разведывательно-диверсионная группа во главе с Г. Я. Герчиком. С 16 октября группа действовала в районе станции Уваровка. 6 ноября была на Звенигородском направлении. Потери — два человека. 5 декабря группа выходила в район Истры. 10 мая 1942 года группу Герчика десантировали в Полоцкий район… А тогда осенью 1941 года группа уничтожила более сотни солдат, 35 автомобилей, 4 танка и 3 эшелона. Впоследствии эта группа превратилась в полноценный партизанский отряд.

В архиве А. К. Спрогиса сохранился список красноармейцев и командиров отряда Г. Я. Герчика. Приведу его полностью так, как он представлен, ничего не меняя и не уточняя: «Лейтенант Герчик Г. Я., младшие лейтенанты Сорока Г. Я. и Гаврик М. М., техник-интендант второго ранга Тульчинский Б. Х., старшие сержанты Винницкий А. И., Шитман В., Тимошкин П. У., Евдокимов И., сержант Чугунов Ф. И., красноармейцы Сережин, Творогов, Кудинов, Чехлов, Налимов, Разоренов В., Буслаев, Соколов В., Лукацкий, Жданович, Штукатуров, Рухов А., Петриев М., Власов М., Козленков А., Шепелев, Северов, Зеткин, Пономарев Г., Жаровская Н., Цалит Н., Соловьева И., Кожевникова, (Бойко Р. Л. и Бобина Л. С. — откомандированы).

В сентябре в тыл врага в район Орши была выброшена группа Григория Матвеевича Линькова — 55 человек. О нем автору рассказывал Илья Григорьевич Старинов[36]. Они познакомились, когда Линьков в июне 1941 года пришел к Старинову с предложением по усовершенствованию минного взрывателя. Потом, после войны, встречались в Москве. Бывали в гостях друг у друга, дружили.

Г. М. Линьков

О нападении гитлеровцев военный инженер 2-го ранга Григорий Линьков узнал в поезде, по дороге в служебную командировку. По окончании Военной электротехнической академии он работал в одном из научно-исследовательских институтов Красной Армии. Сразу твердо решил, где будет воевать. Подал рапорт командованию, чтобы его послали в тыл противника, но ему отказали. Тогда он послал одно за другим два заявления с этой же просьбой в ЦК партии. В одном из заявлений, в августе 1941 года, писал:

«19-го июля с.г. мною было подано заявление через комиссара лаборатории в Секретариат ЦК ВКП(б) с просьбой разрешить мне с группой в 15–20 человек, специально подготовленной, переброситься в тыл врага для партизанской борьбы.

Принятое мною решение и моя просьба были обоснованы моим опытом партизанской борьбы в тылу врага, приобретенным в годы Гражданской войны…

Я имею большой опыт работы с массами, хорошо знаю быт и нравы деревни и считаю, что эту сложную и ответственную задачу я выполню с честью. А если придется отдать жизнь, то я предпочитаю через 25–30 дней умереть в бою, чем через 25–30 лет умереть на постели.

Мне 42 года, но физически здоров и способен перенести любые трудности. У меня есть жена, любимый сын, но что может быть любимей матери-Родины?..

Наряду с техническим образованием я имею политическое образование — окончил Ленинградский коммунистический университет… и имею большой стаж партийной работы.

Поэтому я настаиваю на удовлетворении моей просьбы.

В случае необходимости могу представить ориентировочный план оперативных действий в тылу врага…».

Григорий Линьков, уроженец села Васильевка Октябрьского района Оренбургской области, партизанил еще в гражданскую. И было ему тогда семнадцать лет. В составе партизанского отряда, влившегося потом в армию Блюхера, не раз участвовал в боях. Дважды был ранен. После гражданской работал председателем волисполкома. Учился в совпартшколе, а потом на рабфаке.

В своих воспоминаниях позже он напишет:

«8 августа в 14 часов я получил приказ: приступить к подбору людей для отряда добровольцев и готовиться к отправке в тыл противника. Мне предстояла большая и кропотливая работа.

Наш лагерь был расположен в одном из красивейших районов Подмосковья… В лагере было несколько сот добровольцев: люди из Москвы, Московской, Ивановской, Ярославской областей, — преимущественно молодежь, учащиеся различных институтов, освобожденные от призыва в армию.

Десантники проходили ускоренную подготовку по подрывному делу и обучались владеть трофейным оружием, взятым у противника. Выбрав из своей среды командиров, они переходили или перелетали через линию фронта, в тыл противника.

В лагере появились также товарищи, успевшие уже побывать за фронтом. Выполнив боевое задание, они с таким же риском перебирались через фронт обратно, чтобы доложить о результатах, получить новое задание. Большинству из них, не имевших жизненного опыта, было трудно обосноваться на занятой врагом территории. Они не могли там связаться с коммунистами-подпольщиками, наладить прочные связи с населением и, следовательно, не могли стать вожаками и организаторами партизанского движения…»[37].

Себя Линьков считал опытным организатором партизанской борьбы. И он не преувеличивал своих способностей. Вскоре Линьков стал широко известен под псевдонимом «Батя» не только населению Белоруссии, но и немцам. Так его называли и в немецких листовках, призывающих покончить с «Батей». Его имя наводило на фашистов страх.

В середине сентября отряд Линькова — 55 человек — был десантирован в Белоруссию (в район Бешенковичи). Выброска производилась с семи четырехмоторных самолетов на глубину 400 километров от линии фронта. Ошибка штурмана привела к десантированию отряда в 90 километрах северо-восточнее намеченного района. Десантников разбросало на далекое расстояние друг от друга. Собраться группа не смогла. Линьков остался один. Несмотря на это, смог связаться с Центром, получил материальную поддержку, радиостанцию и взрывчатку. Получил и начал организовывать партизанские формирования. Создал четыре партизанские бригады. Среди них — бригада наиболее отличившегося впоследствии Героя Советского Союза Антона Бринского. Его батальон, попавший в окружение, перешел к партизанским методам борьбы в Минской области.

Партизанский отряд под командованием Линькова прошел 600 километров по тылам врага в южных районах Белоруссии, совершал диверсии и подрывал коммуникации противника. С мая 1943 года Г. М. Линьков — командир диверсионно-разведывательной группы, действовавшей в районе Бреста, Барановичей, Волковыска, а затем на территории Польши и Чехословакии. Добытые сведения о противнике передавались командованию и помогли проведению Белорусской и других операций[38].

Фарид Фазлиахметов[39]. В 1941 году ему было двадцать один год. До этого вступил в комсомол, стал ворошиловским стрелком. Как отличник, в 1938 году без экзаменов был зачислен на дневное отделение московского авиационного института. Перед самой войной записался в парашютную школу. С началом войны по личной инициативе оказался в школе подготовки диверсантов.

В сентябре в составе группы, еще до зачисления в войсковую часть 9903, Фазлиахметов успел побывать в тылу немцев за линией фронта — в районе Духовщины и Ярцева. Когда, вернувшись, докладывал обстановку во вражеском тылу в разведотделе штаба Западного фронта, его приметил Спрогис и предложил ехать с ним.

— Куда? — спросил Фарид.

— На ту же работу, — ответил Спрогис лаконично.

В немецком тылу Фазлиахметов подорвал вражескую автомашину, добыл ценную информацию о поступлении на фронт 200 гитлеровских танков, принес письма немецких танкистов, установив номер их воинской части… Спрогису он подходил. Вскоре ему вместе с напарником было поручено пробраться в Смоленск с разведывательным заданием.

Войсковую разведку интересовало все: номера немецких частей, расквартированных в городе, номера частей, проходивших через него, паспортный режим, структура гражданской и военной администрации, отношение немцев к местному населению, обращение с военнопленными и так далее.

Случилось так, что Фазлиахметов и его напарник были задержаны немецкой полевой комендатурой. Разведчики и диверсанты Спрогиса не раз попадали в руки врага. На этот случай у них была готова легенда — возвращение домой после строительства укреплений. Одетые в гражданскую одежду, нестриженые, выглядевшие моложе восемнадцати лет, они не вызвали особых подозрений. Их направили на работу в мотопехотную часть в Кардымово рыть окопы, строить блиндажи и землянки. Охрана была слабая, и они сбежали. Ночью в прифронтовой полосе их снова схватил патруль и вернул в Кардымово. Комендант их приметил. За побег им грозил расстрел. Ночью, убив охранника-предателя, они бежали. Вернулись в часть…

Русский охранник-предатель был первый человек, которого они убили в своей жизни. Как убивать? Этому их учили в центре подготовки. Но одно дело — работа с манекеном, и совсем другое — реальность. Убить врага, который намерен в схватке убить тебя. Ведь если не ты, то он тебя опередит, и тут долго думать некогда…

В ночь на 5 октября Государственный Комитет Обороны принял специальное постановление о защите Москвы. Главным рубежом сопротивления была определена Можайская линия обороны, проходившая от Волоколамска до Калуги. В Можайск по шоссейной и железной дороге стали прибывать наши свежие части с Дальнего Востока. Это были хорошо укомплектованные и вооруженные пехотные и танковые дивизии.

Между тем, преодолевая ожесточенное сопротивление наших войск, немцы к 10 октября захватили Гжатск и Сычевку. Обстановка на фронте становилась все напряженнее.

13 октября, сформировав несколько групп, Спрогис поставил им единую боевую задачу: выйти в тыл противника и двигаться в общем направлении в сторону Вязьмы. По пути следования нарушать связь, минировать дороги, уничтожать мосты, вести разведку, в бои не ввязываться, израсходовав боеприпасы, вернуться через линию фронта. Для выполнения задания выдали мины, взрывчатку, термитные шарики, на каждую группу — карту.

Десятки таких групп были способны нанести немалый ущерб наступающим немецко-фашистским войскам. Принцип был прост: чем больше неразберихи, страха и паники посеешь в тылу немецких войск, тем легче будет обороняющимся частям Красной Армии.

В период битвы за Москву и контрнаступления наших войск войсковая часть 9903 подготовила и направила в тыл противника около 50 боевых групп и отрядов. Некоторые группы выполнили задания по 2–3 раза. Всего за это время было совершено 89 выходов в тыл противника для выполнения боевых заданий, в том числе: в сентябре — 3, в октябре — 18, в ноябре — 42, в декабре — 12, в январе-феврале 1942 года — 14…

В период с сентября 1941 по январь 1942 года (по данным совета ветеранов части) действовавшие разведывательно-диверсионные группы части численностью 8–25 человек возглавляли: Ананьев Иван Федорович, Бабичев Степан Михайлович, Борисов Николай Григорьевич, Боровиков Александр Афанасьевич, Буташин Виктор Семенович, Бутковский Эдуард Вячеславович, Буцневич Иван, Вацлавский Борис Николаевич, Винницкий Аркадий Иосифович, Герчик Григорий Яковлевич, Голосов Алексей Константинович, Данилов Иван Сергеевич, Добин Яков Зиновьевич, Дубина Панас Аверьянович, Евдокимов Иван, Ильин Всеволод Григорьевич, Колесова Елена Федоровна, Крайнов Борис Сергеевич, Лавров Григорий Трофимович, Новиков Олег Константинович, Осташов Михаил Михайлович, Пахомов Константин Федорович, Островский Константин Александрович, Проворов Павел Сергеевич, Пожарская Екатерина Яковлевна, Поцюс Казимирас Казимирович, Рахманин Михаил Александрович, Русаков Матвей Константинович, Сазонов Георгий Иванович, Семенов Николай Александрович, Соколов Григорий Павлович, Соколов Михаил Николаевич, Сорока Григорий Яковлевич, Степанова Валентина Ильинична, Тульчинский Борис Харитонович, Удалов Борис Васильевич, Фазлиахметов Фарид Салихович, Царев Владимир Павлович, Цыбаров Владимир Викторович, Чернышевич Владимир Николаевич, Шарый Илья Николаевич, Ширинкин Иван Федорович, Шумилин Александр Васильевич.

На минах, установленных разведывательно-диверсионными группами и отрядами части на дорогах в тылу противника, в засадах и при налетах на фашистские объекты было уничтожено большое количество живой силы и боевой техники противника. Невозможно точно установить число автомобилей и другой военной техники, подорвавшихся на сотнях мин, установленных бойцами части в полосе Западного фронта на дорогах осенью и начале зимы 1941 года, или автомобилей, остановившихся с проколотыми «ежами» шинами и не выполнившими своевременно свои задачи. Были добыты ценные разведывательные данные о действиях и замыслах фашистов.

Вот только некоторые итоги. В начале 1942 года майор Спрогис, подводя итоги боевой работы части за период обороны под Москвой и контрнаступления, докладывал командующему войсками Западного фронта генералу армии Г. К. Жукову: «С 15 августа по 31 декабря 1941 года уничтожено: немецких солдат и офицеров — 3500, предателей — 36, цистерн с горючим — 13, танков — 14, выведено из окружения 1500 бойцов и командиров Красной Армии…».

Впоследствии Г. К. Жуков, анализируя основные факторы, сделавшие возможной историческую победу советских войск под Москвой, особо подчеркнул роль разведки: «…Нашей разведке, — писал он, — удалось своевременно установить сосредоточение ударных группировок противника на флангах фронта обороны и правильно определить направление главных ударов…».

Например, в начале ноября 1941 года разведкой было установлено, что противник из глубокого тыла в полосу фронта перебросил девять новых дивизий. Это позволило командованию Западного фронта своевременно вскрыть замысел врага на новое наступление. На основе данных, полученных от агентуры и других источников, был раскрыт замысел противника на окружение Тулы, что способствовало срыву его наступления на Москву с юга.

В этом — весомый вклад бойцов и командиров войсковой части 9903.

…Командиром группы, в которую на этот раз был вскоре включен Фазлиахметов, назначили старшину милиции Г. Т. Лаврова. Фазлиахметов стал его заместителем.

Поздно вечером группу на машине отвезли к Бородину. Октябрь сорок первого выдался морозным, река покрылась первым тоненьким слоем льда. Перебрались на другой берег и двинулись на запад. Только через сутки к вечеру оказались в тылу врага.

По дорогам двигались немецкие части. Особенно оживленное движение наблюдалось на Минском шоссе.

Хорошо были накатаны и проселочные дороги. Ставили и на них мины.

При переходе по кладям какой-то речки пришлось искупаться. Клади под нашими рухнули, и они очутились по горло в ледяной воде. Переодеться, естественно, было не во что, поэтому ограничились тем, что с помощью товарищей просто-напросто хорошенько выжали одежду.

По большаку Поречье — Уваровка беспрерывным потоком шли машины, танки, конные обозы. Перейти нельзя. Устроившись в глубокой воронке, образованной взрывом бомбы крупного калибра, стали дожидаться вечерних сумерек.

Вечером, когда движение по дороге почти прекратилось, заминировали ее в нескольких местах и ушли в лес. В чаще разожгли костер. Только спустя сутки появилась возможность согреться, обсушиться и отдохнуть.

В ночь на четырнадцатое немцы уже подходили к Бородино. Отправили двух разведчиков с выходящими из окружения красноармейцами через линию фронта. Взрывчатка еще оставалась, продолжили работу. По пути следования минировали дороги, рвали линии связи, поджигали деревянные мосты. В ночное время, когда прекращалось движение, собирали небольшую кучку хвороста и сухостоя, клали на эту горку дров зажженный термитный шарик и удалялись.

Что касается телефонной связи между немецкими частями, то кабели прокладывались по земле. Через дорогу немцы перебрасывали их с помощью высоких треножников; там, где это было возможно, вместо треножников использовались высокие деревья. Вырезать такую связь не составляло труда.

Вечером добрались до конечного пункта маршрута — дороги Вязьма — Сычевка. В нескольких местах заминировали ее и двинулись в обратный путь. Снова на дорогах ставили мины, разбрасывали «колючки». Шли, как правило, лесом, стараясь избегать встреч с противником.

Выйдя к Волоколамскому шоссе, решили заминировать дорогу. Мины поставили одну за другой, тщательно замаскировали. Очень хотелось увидеть результаты своей работы, что удавалось редко. Расположившись в лесу, невдалеке от дороги, по очереди выходили к шоссе и вели наблюдение. Вскоре пошли танки — два проскочили, не зацепив мин, третий подорвался. Многократное эхо прокатилось по окрестным холмам. Танк вспыхнул. Из окутанной черным дымом машины стали выползать танкисты. Вскоре сработала и вторая мина.

В тот день вышли к Волоколамску. Гитлеровцы наседали. Станция несколько раз в течение дня подвергалась жестоким бомбардировкам: горели пристанционные здания, склады, элеватор, жилые дома. В штабе полка, державшего оборону, их выслушали, дали продуктов на дорогу. Вечером приехали на станцию Покровское-Стрешнево…

Так случилось, что группа разделилась. В часть Фазлиахметов добирался один. В одной из комендатур его задержали и обезоружили. После этого потребовали документы. Документов у него, естественно, не оказалось. Паспорт и комсомольский билет сдал еще в учебном центре. В свою очередь сам потребовал написать расписку на оружие. Расписку ему дали и под конвоем отправили на пересыльный пункт. Там опять не столько спрашивали, кто и откуда, сколько дивились на длинные волосы и полугражданскую одежду. Шпион! Надо отправить его для выяснения личности «куда следует». И отправили. Отобрали ремни, отобрали расписку на оружие и даже деревянную ложку.

На другой день начался допрос. Дело вел молодой и очень самоуверенный следователь.

— А ну, говори, кто тебя послал, с каким заданием? — имея в виду немцев, начал он.

— Взрывать машины и танки противника.

— А где твои боеприпасы?

— Израсходовал.

— А кто твой командир?

— Спрогис.

— А какой у него чин, у этого, как его…

— Спрогиса? Майор, войсковая часть 9903.

— Что за часть, где стоит?

— Это войсковая часть штаба Западного фронта.

— Молчать!

Замолчал. Ему предложили подписать протокол допроса. Подписывать не стал и потребовал свидания с прокурором.

На встрече с прокурором попросил, чтобы отправили в часть. Проверить, кто он и откуда, у прокурора, видимо, не было возможности. Сказали, что отправят в военкомат для прохождения дальнейшей службы. Хорошо, что поверили — поверили по крайней мере, что свой.

Привожу этот пример, чтобы подчеркнуть — возвращение никогда не было простым. Можно было вообще никогда не выйти из окружения. Погибнуть на глазах товарищей — еще хорошо. Возможно, они вернутся к своим и принесут о тебе весточку. С большей вероятностью можно было погибнуть так, что об этом никто никогда вообще не узнал бы. Никто ничего не знает и никогда не узнает о судьбе триста сорока восьми без вести пропавших бойцов войсковой части 9903, действовавших во вражеском тылу и так и не вышедших к своим.

Когда человек возвращался из-за линии фронта к своим, его могли после проверки направить во вновь формирующуюся часть. И это был еще не худший вариант. В первые недели войны, когда времени особо разбираться не было, а ты вызывал подозрение, могли просто отвести за ближайший сарай и расстрелять как труса, покинувшего расположение своей части. С выходящими из окружения был особый, короткий разговор.

На этот случай под подкладкой телогрейки у разведчиков обычно был заветный лоскут, а на нем лаконичный текст: «Командирам частей. О прибытии тов. … немедленно сообщите в штаб Западного фронта…». Лоскут подписывал Спрогис или Дронов. Но его могли обнаружить и немцы. Он мог стать обвинительным приговором. Поэтому при задержании немцами его старались уничтожить.

В тот раз Фазлиахметову поверили. Вернули ремни, расписку на оружие и проводили в райвоенкомат. Там, к счастью, он встретил лейтенанта из своей части. Тот заявил военкому, что знает Фазлиахметова и берет с собой. На этом его злоключения окончились.

И в ходе войны, и после нее Спрогису не раз приходилось вызволять своих действующих и бывших бойцов из мест заключения, трудовых лагерей и других отдаленных и не столь отдаленных мест.

К середине ноября немецко-фашистские войска подготовились к решающему удару. Теперь они планировали завершить операцию «Тайфун» захватом Москвы 15 ноября. Наступление началось четырнадцатого, за день до начала наступления группа, в которую входил Фазлиахметов, отправилась в очередной рейд по немецким тылам. Его назначили командиром. В группу включили комсомольцев-москвичей октябрьского набора Г. Кроткова, А. Стенина, А. Чеклуева, С. Гусарова, В. Шатрова. В группу было включено также несколько девушек. Среди них были Л. Самохина, А. Соловьева, Н. Бочарова и Тося (фамилию ее не удалось установить и позже).

Под утро за линией фронта оказались на укатанной машинами дороге. Щедро нашпиговали ее «колючками» из четырех сваренных между собой заостренных проволочных штырей, один из которых всегда торчал кверху. Припорошенные снегом, колючки незаметны, а машины с проколотыми шинами выходят из строя. «Колючки» занимали немного места, мало весили, а действовали почти так же эффективно, как небольшие мины.

Диверсанты не искали встречи с противником, им это запрещалось. Несколько убитых немцев в открытом бою не могли оправдать их потери, даже самые малые. Но они всегда были готовы к неожиданной встрече с врагом. На этот случай гранаты никогда не хранили в подсумках, они с установленными запалами лежали в карманах шинелей, и это часто выручало.

Однажды заминировали наезженную проселочную дорогу и стали углубляться в густой ельник. Вдруг сзади и справа раздались выстрелы. Тося упала. К группе, стреляя на ходу, приближались немцы. Наши бросили несколько гранат. Гитлеровцы залегли. Подползли к Тосе, но помочь ей уже было нельзя — пуля пробила девушке голову…

Первое время почти всегда возникали проблемы с питанием. Если хоть одна крошка тола оказывалась в концентрате, каша становилась непригодной для еды. Это потом уже, наученные горьким опытом, упаковывали продукты так надежно, что ни одна крошка тола не могла туда попасть.

Не все сразу получалось и с закладкой толовых шашек. Тренировались в лесу на привалах. Шашки следовало увязывать вплотную друг к другу. Иначе не возникало детонации и не весь тол взрывался. Мины, предварительно проверив их исправность, ставили сверху и привязывали к толовым шашкам.

Для проверки следовало завести часовой механизм, выдернуть пусковую чеку. Механизм срабатывал и становился на боевой взвод. Контрольная лампочка, подключенная вместо капсюля-детонатора, не горит. Щелчок по коробке — и она вспыхивает. Значит, мина исправна. Теперь нужно снова завести часовой механизм и вставить чеку. Фугас готов. Капсюль вставляли в последний момент перед установкой мины. Риск? Конечно, и он не раз еще обернется несчастными случаями со смертельным исходом.

Основы подрывного дела изучали в школе, но практики было маловато. Уделить больше времени для подготовки не было возможности — немцы рвались к Москве. Обстановка требовала забрасывать на коммуникации противника как можно больше боевых групп: командование рассчитывало, что те, кто не получил еще достаточной подготовки, доучатся у более опытных товарищей на практике. В ряде случаев это приводило к трагическим последствиям.

Предварительно подготовив мины и выставив охранение, отыскивали выбоины в асфальте и ставили заряды так, чтобы они были вровень с дорогой или чуть ниже…

Через несколько дней после выполнения задания в районе Осташева группе Фазлиахметова была поставлена новая боевая задача: перейти линию фронта под Наро-Фоминском, в деревне Борисово. Совершать поджоги, вести разведку, сеять панику в тылу врага.

На этот раз они получили только бутылки с горючей смесью, термитные шарики и личное оружие. Никаких мин и взрывчатки.

В это время немецкие войска на многих участках фронта были остановлены. Они «зарывались в землю», выгоняли местных жителей из домов. Задача: выкуривать фашистов на мороз! Маленькой группе Фазлиахетова в девять человек не удалось пройти незаметно. На опушке леса попали под перекрестный огонь двух дзотов. Несколько бойцов были ранены. Пришлось вернуться…

Позднее Фазлиахметов более двух лет был заместителем командира десантного отряда «Москва», действовавшего в оккупированной Белоруссии. Принимал участие в подрыве тринадцати эшелонов с боеприпасами, техникой и живой силой противника. Участвовал во взрыве важного в стратегическом отношении железнодорожного моста. Неоднократно возглавлял штурмовые группы при налетах на склады боеприпасов, авиабомб и бензохранилища фашистов. Во многих населенных пунктах на оккупированной территории из местного населения организовал надежные подпольные группы… Получил три ранения, действуя на вражеской территории. Третье — тяжелое: пуля задела позвоночник. Но и тогда лечился у партизан, отказавшись вылететь на Большую землю, в московский госпиталь.

Таков был боевой путь Фарида Фазлиахметова[40], прежде чем он под псевдонимом Александр Матросов был заброшен в Восточную Пруссию в декабре 1944 года. Готовилось наступление на этом участке фронта, и командованию нужно было детально знать систему оборонительных укреплений и дислокацию фашистских войск. А вскоре из Восточной Пруссии полетели радиограммы в Москву — «хозяину» — и обратно, через линию фронта — «Матросову».

И совсем не случайно с особым обожанием курсанты разведывательно-диверсионного центра смотрели на живые легенды — на участника Гражданской войны, бывшего чекиста, воевавшего в Испании, орденоносца Спрогиса и на участника революции и гражданской войны полкового комиссара Дронова…

Тяжелый бой выдержала группа Пожарской в январе 1942 года у деревни Сосковцы — к северо-западу от Боровска Калужской области. На задание в район Боровска в составе группы тогда выходили Софья Пашуканис, Екатерина Елина, Лидия Новикова, Лия Кутакова, Надежда Жеглова, Рита Каравай, Елизавета Крылова, Елизавета Чарская и Александра Королева.

Выполнив задание, израсходовали почти все мины и пробирались к линии фронта, домой. На восток по шоссе тянулись немецкие обозы с награбленным, шли солдаты, ехали автомашины. Немцы отступали. Они чувствовали себя в безопасности вдали от фронта, и было решено дать им бой. Группа залегла в придорожном кустарнике и открыла огонь по обозу. Испуганные лошади наезжали друг на друга, шарахались в стороны, переворачивая сани. Движение на шоссе было остановлено. Среди гитлеровцев имелись убитые и раненые.

Но силы оказались неравными. У гитлеровцев были пулеметы и минометы, и после минутного замешательства они пустили их в ход. Группа понесла большие потери. Были убиты Надежда Жеглова и Елизавета Чарская. Легко ранило Лидию Новикову. Тяжелые ранения в ноги получили Лия Кутакова и Екатерина Елина. Группа отступила. Местные партизаны укрыли у себя раненых девушек, а потом переправили их через Боровск в Москву.

За этот бой Екатерина Елина и Екатерина Пожарская были награждены орденами Боевого Красного Знамени, Лия Кутакова — орденом Красной Звезды, Софья Пашуканис и Лидия Новикова — медалями «За отвагу». (Пашуканис и Новикова погибли при выполнении боевого задания в партизанском отряде на Брянщине 4 ноября 1942 года.)

С апреля по октябрь 1942 года группа Пожарской находилась в партизанском отряде на Брянщине.

Войсковая часть 9903 по своему составу была интернациональной. Здесь были русские, украинцы, татары, евреи, белорусы, латыши, литовцы, испанцы, венгры, немцы.

Так, детьми немецких коммунистов, эмигрировавших в Советский Союз, были Илья Брукер, Макс Хан, Альфред и Виктор Кенены (Виктор погиб в разведке в 1944 году, Альфред стал полковником Национальной народной армии ГДР) и Курт Ремлинг…

В конце октября 1941 года Курт Ремлинг оказался в войсковой части 9903. При выполнении задания в девяноста километрах от Москвы в районе населенного пункта Колюбакино в ноябре погибли два бойца: Александр Курляндский и Курт Ремлинг. Местные жители похоронили их под одной могильной плитой.

Из докладной записки командира отряда:

«…В районе деревни Багаево во время пребывания в доме лесника нас окружил карательный отряд свыше 100 человек с 2-мя танкетками и танком… Нами был принят бой, благодаря чему нам удалось вырваться с наименьшими потерями… Противник потерял убитыми до 30 человек, в том числе 3-х офицеров, а также свыше 30 раненых. Мы потеряли убитыми двух товарищей — тов. Ремлинга и тов. Курляндского. Раненых нет…».

Из писем Курта Ремлинга родным:

«Москва, Петрово-Стрешнево,

Пехотная 24, кв. 3, Ремлинг М. К.

6.7.1941 Дорогая мама, дорогая сестра Лени!

Я пишу вам оттуда, откуда вы, читая это письмо, наверно, и предполагаете. 4 июля 1941 года исполнилось 8 лет с тех пор, как эти фашистские сволочи лишили нас отца. За то дело, за которое боролся наш отец, борюсь и я — за свободу и честь Советского Союза, за свободу Германии, за свободу всего человечества…

Я сделаю все, что в моих силах, и не опозорю ни своего отца, ни свою семью…

До скорого свидания. За свободу, честь и счастливую жизнь. Да будет отомщена смерть отца.

Целую и приветствую вас, ваш Курт.

Рот фронт!»

Последнее письмо Курта Ремлинга:

«3.11.1941 года

Здравствуйте, мама и Лени! Наконец я узнал ваш адрес и теперь, спустя два месяца я, наконец, могу написать вам хоть несколько слов. Я жив и здоров, хотя смерть лежала у моих ног, но кто хочет жить и бороться за свободу своего народа и родины, никогда не умрет. В течение четырех месяцев я уходил на работу уже пять раз (!) и вернулся живым и здоровым. Завтра я опять ухожу на работу (!), и я думаю, что и в этот раз я вернусь целым и здоровым.

С 27 по 31 (октября) я был в Москве, дома никого нет… Жизнь в Москве идет нормально и хорошо, хотя враг стоит близко к Москве, но ему никогда не бывать там. Все наши знакомые уехали в эвакуацию. Теперь я должен кончать, так пора собираться в поход. Письмо последует.

Ваш сын и брат Курт».

А. А. Курляндский родился в 1912 году в деревне Красная Слобода Смоленской области. С 1934 по 1936 год — на военной службе. После возвращения из армии работал в родной деревне председателем колхоза «Красная слобода». В 1938 году районным комитетом комсомола был направлен на работу в милицию. Женат. Имел сына Юрия и дочь Тамару.

…Весной 1942 года в часть пришла Татьяна Бауэр. Дочь венгерского коммуниста-эмигранта, она родилась в 1924 году. Окончила в Москве школу имени Карла Либкнехта, где преподавание велось на немецком языке, летом 1941 года поступила на исторический факультет Московского Государственного университета имени Ломоносова. В середине октября, когда университет эвакуировался в Ашхабад, Татьяна поступила работать на завод «Красный пролетарий», а в мае 1942 года по путевке комсомола пошла добровольно на фронт.

К этому времени обстановка на фронте изменилась, фашисты были отброшены от Москвы на сотни километров. У командования появилась возможность для длительной подготовки будущих разведчиков. И девушек брали в основном для агентурной работы в тылу противника. После трех месяцев серьезной подготовки Татьяну Бауэр, снабдив документами на имя Татьяны Климкович, жительницы Витебска, забросили в Минск.

Благодаря прекрасному знанию немецкого языка, хорошим документам и помощи местных подпольщиков Татьяна легализовалась в Минске под фамилией Климкович и в течение почти двух лет передавала важные агентурные сведения нашему командованию, доставала нужные бланки и документы для партизан, узнавала и сообщала подпольщикам информацию о готовящихся облавах и арестах, доставляла от партизан подпольщикам взрывчатку для организации диверсий.

В 1943 году при спасении приговоренных к расстрелу патриотов Минска Татьяна была ранена. Весной 1944 года во время очередного выхода на связь с партизанами ее задержали. И хотя ничего подозрительного при ней не обнаружили, в течение нескольких дней допрашивали, жестоко избивая. Не имея никаких улик против задержанной, немцы ее отпустили. Девушка ушла к партизанам. Партизанский край к тому времени немцы блокировали, и Бауэр осталась в партизанском отряде. Она погибла в ходе одной из карательных операций.

…Из дневника Нины Костериной:

«13 ноября 1941 года

16 ноября я ухожу в партизанский отряд. Ленинский райком направил меня в ЦК: “Там вы найдете то, чего хотите”. В ЦК с нами долго беседовали, несколько человек отсеяли, некоторые сами ушли, поняв всю серьезность дела. Осталось нас трое, и мы держались до конца. Дело жутко страшное.

Одного боюсь: в процессе подготовки обнаружат, что близорука, — и выгонят. А я уже собралась. Набрала теплых вещей, ведь будем в своем, обмундирование не дадут, да это и понятно.

Говорят: придется с парашютом прыгать. Ничего. Это как раз самое легкое и пустяковое из всего. Наши действия будут в одиночку, в лучшем случае по паре… Вот это тяжело…

В лесу, в снегу, в ночной тьме. В тылу врага… Ну ничего, ясно — не на печку лезу. Итак — 16-го в 12 часов у кино “Колизей”».

Н. Костерина погибла при выполнении боевого здания в декабре 1941 года.

Двадцать первого октября во вражеский тыл вышла группа В. Прохорова. В ее составе была кемеровчанка, а на тот момент студентка московского Кооперативного института Вера Волошина[45]. Группа минировала шоссе Старица — Калинин, взрывала мосты и переправы в районе станции Завидово. В группе было девять девушек и четверо парней. Две недели они успешно действовали на Калининском направлении. На новую базу в Москву в район Лефортово вернулись 6 ноября. Здесь уже вовсю шла подготовка новых добровольцев.

В канун 80-летия Веры Волошиной в газете «Кузбасс» были опубликованы письма Веры, адресованные матери, родным и близким людям. Приведу отдельные фрагменты:

«18 августа 1941 г.

Дорогие мои!

Вы, наверное, в последнее время очень беспокоились обо мне. Ничего страшного нет. Я ездила по специальному заданию, как и все комсомольцы Москвы. Мы делали укрепления.

Сейчас, когда идешь по Москве и видишь лозунг “Что ты сделал для фронта?”, то чувствуешь полное удовлетворение от того, что что-то вложила, хоть это и не так много.

…Как наступает вечер, так начинаешь думать, что сегодня опять бежать, прятаться в убежище. Дети и женщины уходят в метро с 9 часов вечера, там и спят всю ночь. Вот сейчас мы шли из института, восьмой час, а у метро уже очередь стариков и детей.

За полтора месяца, что я была мобилизована, много увидела и узнала. Сколько есть несчастных людей, у которых исковеркана, помята вся жизнь.

Сколько есть среди нашего населения хороших сознательных людей и сколько гадов, которые заявляют, что им все равно, какая власть. Днем они лебезят, а ночью пускают ракеты, указывая, где расположены войска[46].

4 сентября 1941 г.

…У вас, наверное, говорят, что от Москвы мало что осталось? Не верьте. Если где и были сброшены бомбы, так сейчас почти и не видно, потому что сразу же восстанавливают. А вообще ничего страшного нет…

В Москве ввели карточки. Хлеба на рабочего дают 800 г., на нас, студентов, 600 г. Карточки также на мясо, сахар, крупу. Всего вполне достаточно. Кроме того, есть магазины, где все продается свободно, но по коммерческой цене.

Я стала донором. Вы не пугайтесь, сейчас у нас все девушки доноры. Организм ничего не теряет, если отдаст 200 граммов крови. Через несколько дней он ее опять восстанавливает. Эти капли крови, может быть, спасут человеческую жизнь, а она нам сейчас очень дорога. Да, мне ведь исполняется 22 года… Мы занимаемся сейчас по 7 часов. Спать приходится ложиться рано, потому что огня у нас в институте нет. Встаем тоже рано… Что будет дальше, пока неизвестно».

После 15 октября 1941 г.:

«…Я сейчас на фронте, мамочка, только вы не волнуйтесь, ничего страшного нет, и потом — смерть бывает только один раз».

До 21 декабря 1941 г.:

«Милая мамочка!

Вы обо мне не беспокоитесь, да? Не нужно, со мной ничего не случится. Если от меня не будет писем, то мне некогда или они задержались в пути… Мой адрес (только не пугайтесь): полевая станция[47] 736, почтовый ящик 14, майору Спрогису для меня».

Типичные для того времени письма. Наверное, под такими могли бы подписаться тогда многие юные бойцы войсковой части 9903…

В октябре под Волоколамск, Старую Рузу и Новую Рузу на четырех машинах отправились сразу четыре группы. Их провожали сам Спрогис и комиссар Н. Д. Дронов. Дронова в части называли «папашей». Каждый шел к нему с самым сокровенным и всегда мог рассчитывать на поддержку и дельный совет. Комиссар с подъемом произнес напутственную речь. Командир, наоборот, буднично сказал: «Работайте спокойно. Помните, чему вас учили».

Группа, в которую входила Нора Смирнова[48], состояла из двенадцати человек. Одеты все были в свое, только каждому выдали солдатские брюки и кирзовые сапоги. В вещмешках — тол, мины, гранаты. Продукты получили на десять дней: сухари, полукопченую колбасу, сгущенку, сахар, концентраты.

Грузовик катил по Минскому шоссе на запад, к фронту. День был пасмурный. Сыпал мелкий дождь вперемешку со снегом. Навстречу то и дело попадались машины, идущие в наш тыл. Шоссе часто бомбили. Как только появлялись самолеты, по команде «Воздух!» машина останавливалась, и все бросались в кюветы или в придорожный лес. Так повторилось трижды. К счастью, из группы никого не задело.

Чем ближе к фронту, тем чаще встречались на шоссе глубокие воронки, которые приходилось объезжать, разбитые, дымящиеся на обочинах машины. Встретилась машина с ранеными. Бойцы попросили оказать им помощь. На 86-м километре машина свернула влево на Верейское шоссе и вскоре остановилась. Дальше пошли пешком.

Почти рядом с дорогой, измученные долгим отступлением солдаты в мокрых шинелях, кто лежа, кто на коленях, рыли индивидуальные окопы, выбрасывая набухшую влагой тяжелую землю. У каждого перед лицом росли холмики рыжей липкой глины.

— Куда вас несет? К черту в зубы? — не то осуждая, не то жалея их, бросил в сердцах пожилой солдат, провожая взглядом группу.

Ему никто не ответил.

Свернули на проселочную дорогу, прошли метров четыреста и увидели на дороге танк с разбитой башней. Из люка высунулся танкист с черным от копоти лицом, окровавленным бинтом на голове.

— Туда нельзя. За поворотом немцы. Мы последние, — крикнул он.

— Нам нужно, — ответили из группы.

— Вы-то что там сделаете?

— Сами ничего не сделаем, а вот вместе с вами, — ответил кто-то из девушек, — попробуем сделать…

Танкист ничего не сказал, только тронул бинт на голове, словно проверяя, на месте ли он, и скрылся в люке.

Группа свернула в лес. Примерно через полчаса сзади, где остались пехотинцы и танкисты, донеслась беспорядочная стрельба, временами был слышен рокот моторов.

Быстро темнело. Углубившись в лес, остановились на привал. Финскими ножами нарубили лапника, устроились на ночлег.

Группа должна была действовать в прифронтовой полосе, в районе Вереи. Но положение на фронте менялось стремительно, поэтому оказались в немецком тылу гораздо раньше, чем предполагали. На рассвете вернулись ушедшие на разведку.

Группа перебралась к Верейскому шоссе. Когда под вечер движение почти прекратилось, приступили к минированию. В последующие дни минировали дороги и мосты, нарушали вражескую телефонно-телеграфную связь. Разбрасывали на дорогах колючки. Металлические шипы, как их ни брось, все ложились иголкой вверх. (Подобные колючки, получившие в народе меткое название «чеснок», издревле были известны на Руси. Их применяли еще против татаро-монгольской конницы. Теперь они успешно дырявили скаты немецких машин.)

Постепенно мешки с толом и минами становились легче. Стремительно исчезали продукты. Когда кончилось и то, и другое, решили возвращаться.

В ночь, когда переходили линию фронта, Нора Смирнова и Зоя Бурова трижды ходили в разведку. В деревнях обычно подходили к крайней избе, стучали, говорили, что возвращаются в Москву с рытья окопов, спрашивали, есть ли немцы. Лишь под утро вышли к своим. По чистой случайности все обошлось благополучно.

Опыт приходил не сразу. Ошибок было много. О них говорили командиры на разборах боевых операций. Мы к этому еще вернемся.

К тому времени противник перегруппировался и сосредоточил против войск Западного фронта 51 дивизию (в том числе 31 пехотную, 13 танковых и 7 моторизованных, хорошо укомплектованных личным составом, танками, артиллерией и боевой техникой[49]). 15 ноября немецкое командование начало второй этап наступления на Москву. Ударили по 30-й армии Калининского фронта, бросив сюда более 300 танков, которым противостояло лишь 56 наших легких танков со слабым вооружением. Оборона не выдержала и была здесь быстро прорвана. Одновременно был нанесен удар и по войскам Западного фронта, по правому флангу армии 16-й армии К. Рокосовского.

С утра 16 ноября войска противника начали развивать стремительное наступление из Волоколамска на Клин. Резервов в этом районе не оказалось…

На Истринском направлении наступали две танковые и две пехотные немецкие дивизии. Против наших 150 легких танков немцы бросили 400 средних. Здесь упорно дрались стрелковые дивизии 16-й армии И. Панфилова, П. Белобородова, П. Чернышова, Л. Доватора и другие.

Бои 16–18 ноября для наших войск были крайне тяжелыми. Враг, не считаясь с потерями, лез напролом, стремясь любой ценой прорваться к Москве своими танковыми клиньями. Угроза столице нарастала. Хотя и медленно, но все же противник продвигался к Москве.

23 ноября немецкие танки ворвались в Клин. 25 ноября 16-я армия отошла от Солнечногорска. Здесь создалось катастрофическое положение. Военный Совет фронта перебрасывал сюда все, что мог: отдельные группы танков, группы солдат с противотанковыми ружьями, артиллерийские батареи и зенитные дивизионы, стараясь всеми силами задержать противника до прибытия сюда 7-й гвардейской стрелковой дивизии из района Серпухова.

Вечером 29 ноября, воспользовавшись слабой обороной моста через канал Москва — Волга в районе Яхромы, немецкая танковая часть захватила его и прорвалась за канал. Здесь она была остановлена подошедшими передовыми частями 1-й ударной армии В. И. Кузнецова и отброшена обратно за канал.

…В ночь на 5 ноября в районе Дубосеково через расположение 316-й стрелковой дивизии линию фронта переходила очередная группа войсковой части 9903. Сопровождал ее капитан Ф. П. Батурин.

Возглавлял группу М. Соколов — тридцатичетырехлетний «дядя Миша». С ним еще было семь юношей и четыре девушки: ученики Соколова по токарному делу, которых он привел с собой с Московского завода «Подъемник», комсомольцы И. Ермилов, Н. Разумцев, В. Большаков, В. Никитин, Г. Марушак, Д. Бученин, И. Шумский (заместитель), выпускница педагогического института К. Милорадова, работницы прядильно-ткацкой фабрики В. Зоричева (Коростелева) и Л. Королева, московская школьница 3. Космодемьянская.

Панфиловцы тепло встретили партизан. В расположении бронебойщиков 1075-го стрелкового полка их накормили, для перехода фронта выделили двух полковых разведчиков.

В числе задач группам в октябре-ноябре были диверсии и сбор сведений о противнике. Они оформлялись письменно и доводились командирам групп под расписку. Текст задания, составленный Ф. П. Батуриным, был объявлен группе перед выходом. Он гласил:

«Срок работы — восемнадцать дней.

Группа в составе двенадцати человек под командованием старшего группы М. Н. Соколова и заместителя И. Ф. Шумского. Вам надлежит перейти линию фронта и проникнуть в глубину расположения противника с задачей:

1. Воспрепятствовать подвозу боеприпасов, горючего, продовольствия и живой силы противника путем взрывов и поджогов мостов, минирования дорог, устройства засад в районе дороги Шаховская — Княжьи горы.

2. Уничтожать отдельные машины с живой силой — офицеров и солдат противника. Старайтесь захватить оперативные документы. Уничтожение телефонно-телеграфной связи путем вырезания кусков проводов на всех участках, проходимых вами. Уничтожать склады горючего, боеприпасов и продовольствия.

3. Одновременно в районе ваших действий вести разведку противника: его силы, состав, группировку и направление движения, особенно танковых и артиллерийских частей противника с конкретным указанием пунктов расположения частей противника, его штабов и складов.

4. Задача считается выполненной:

а). Уничтожение 5–7 автомашин и мотоциклов;

б). Уничтожить 2–3 моста;

в). Сжечь 1–2 склада с горючим и боеприпасами;

г). Уничтожить 15–20 офицеров и солдат противника.

5. По прибытии в расположение наших частей доложить первому попавшемуся командиру части добытые сведения о противнике. О выполнении вашей непосредственной работы не докладывать. Просить, чтобы вас доставили в РО штаба Западного фронта к майору Спрогису…».

Текст этого письменного задания подписал комиссар Дронов. Затем следовала фраза: «Задачу прочитал и усвоил». Под ней подписались Соколов и Шумский.

Группа М. Соколова переходила линию фронта с наступлением темноты. Еще засветло повалил и засыпал все кругом обильный снег. Шли полотном железной дороги, след в след. У глубокого оврага, поросшего елями, остановились. Шепотом по цепочке передали команду: «Спуск!» Еще десяток минут по дну оврага в сторону железнодорожного полотна. «Стой!» Линия фронта позади.

Разведчики 1075-го стрелкового полка молча простились и исчезли в темноте. Соколов в головное охранение назначил В. Большакова, 3. Космодемьянскую и Д. Бучинина. Пароль — «Львов», отзыв — «Лопата». Тройка ушла вперед.

Короткая десятиминутная передышка, и снова в путь. Шли всю ночь. На рассвете неожиданная встреча с милицейским отрядом особого назначения. По просьбе командира отряда заминировали подходы к их базе. Потом двинулись вдоль линии фронта. Минировали проселочные дороги. Порядок работы был один. Девушки шли впереди, разведывали удобные подходы, сигналили, и тогда приступали к делу минеры. На минирование командир чаще других посылал В. Большакова и В. Ермилова и редко назначал их в охранение. Космодемьянской это показалось несправедливым. Она подошла к Соколову с вопросом:

— Почему вы не всех ставите на пост?

Девушка рвалась на серьезное дело. То, что ей поручали, казалось малозначительным.

— Каждый должен делать то, что ему положено, — коротко ответил Соколов.

Машины и техника врага двигались непрерывно. Всякий раз нужно было уловить небольшой промежуток в движении, чтобы успеть поставить мину и отойти.

Праздник 7 ноября встретили в лесу, под елкой. Космодемьянская простудилась. У нее началось воспаление среднего уха. Но она не жаловалась на боль и огорчалась лишь оттого, что ее не посылают на серьезные задания.

На пятый день Соколов отправил, по обыкновению, двух бойцов на разведку. Их возвращения ждали долго, не трогаясь с места. Разведчики не вернулись. Командир отправил за ними Большакова с Ермиловым, но и они пропали. Посоветовавшись, решили идти всей группой в том же направлении. Спустя час группу неожиданно окликнули: «Стой! Кто идет?» Оказалось, что они очутились в расположении танкового соединения, которому удалось на этом участке вырваться вперед и потеснить противника. Танкисты и задержали партизанских разведчиков. Узнав, что у группы остались еще мины и тол, они стали уговаривать отдать им взрывчатку: необходимо заминировать нейтральную полосу, а нечем. После некоторого колебания Соколов согласился.

Боезапас у партизан кончился. На исходе были и последние сухари. Пора возвращаться на базу, а Космодемьянская досадовала: «Ну вот, даже ни одного фашиста не убили!»

Благодарные за помощь танкисты вывезли группу с передовой на грузовике. Зою Соколов посадил в кабину. Она совсем разболелась. На ночевку остановились в деревне, недавно освобожденной от фашистов.

12 ноября, когда группа вернулась на базу в Кунцево, Космодемьянская поспешила к врачу: к следующему заданию ей нужно быть здоровой! Своей подруге Л. Митрофановой, которая оставалась на базе, нехотя бросила:

— Ничего серьезного не сделали. Даже ни разу с ними не схватились. Так, ерунда…

Она, конечно, была неправа в оценке своего первого выхода в тыл врага. Группа сделала все, что положено.

Как проходило это задание, довольно подробно рассказала В. Ф. Зоричева[50]:

«…4 ноября, получив боеприпасы — тол, мины, колючки для прокалывания шин, продукты на 5 дней, наша группа отправилась на свое первое для всех нас боевое задание за Волоколамск, на большак Шаховская — Княжьи Горы.

Мы, девушки, на это первое задание отправлялись в гражданской одежде с продуманной легендой о себе на случай плена. Наша основная обязанность — вести разведку.

Линию фронта переходили в районе станции Горюны. Здесь, после сдачи Волоколамска, занимал оборону один из полков дивизии Панфилова. В их штабе нам дали разведчиков, которые с наступлением темноты повели нас через предполагаемую линию фронта.

Шли по их совету бесшумно, со всеми предосторожностями, шаг в шаг, чтобы ни один сучок не треснул, чтобы не было шума ни от личного оружия, ни от котелка. Немного пройдя, когда, по мнению разведчиков, опасная зона была пройдена, они с нами простились, пожелали нам удачного выполнения задания и вернулись, а мы пошли дальше самостоятельно. На рассвете выслали разведку. Ждали долго и, не дождавшись, по команде старшего решили осторожно двигаться вперед по их следам (был уже снег). На опушке, к своей радости, услышали русские голоса, а когда подошли, выяснилось, что это наши ребята разговаривают с группой местной милиции, возвращающейся с задания. От них мы узнали обстановку в городе Волоколамске и его окрестностях, что мы можем еще встретить выходящих из окружения наших бойцов, что в городе схвачена немцами группа разведчиков…

Несколько дней двигались вперед, разбрасывая по дорогам колючки, ребята ходили минировать большак (дорогу на подступах к деревне Анино).

Продукты подходили к концу, остатки сухарей стали горькими от неосторожного обращения с толом. В группе появились больные (Зоя простыла, у нее заболели уши), и командир, посоветовавшись, принял решение возвращаться. Но единственным человеком, кто был против, была Зоя. Она прямо заявила, что, несмотря ни на что, мы должны были еще лучше выполнить задание.

Назад линию фронта перешли в расположении танкистов дивизии Катукова, в эти дни прибывших на это направление. На базу вернулись 11 ноября…».

Таким образом, задание было выполнено частично, а группа вернулась в часть досрочно. Причиной досрочного возвращения оказалась плохо подобранная экипировка. Люди были в сапогах, которые промокли в слякоти из-за снегопадов и оттепелей. Недостаточно теплая верхняя одежда не обеспечивала круглосуточного пребывания вне помещений без источников тепла. Сказывалась неправильная укладка имущества в вещевые мешки. У большинства бойцов сухари и другие продукты перепачкались тротилом и стали несъедобны (горьки и ядовиты — вызывали расстройство желудка).

Общий вывод: отсутствие опыта подготовки к выполнению боевого задания в условиях ранней зимы.

Все это прекрасно видел Спрогис. Что-то можно было поправить сразу, а что-то и нет…

15 ноября Космодемьянская написала домой коротенькое письмо:

«Здравствуйте, дорогие мои мама и Шура. Жду от вас весточки. Это у меня к вам второе письмо. Я жива и здорова. Ваша Зоя.

P. S. Мамочка! Жду и посылаю свой адрес: 736-я полевая почта. Почтовый ящик 14. Майору Спрогису для Космодемьянской Зои Анатольевны».

Первый выход в немецкий тыл считался «пристрелочным». После возвращения партизан на базу Спрогис снова беседовал с каждым отдельно, спрашивал:

— Ну вот, вы побывали там, теперь знаете, чем это пахнет. Еще не поздно вернуться домой. Не передумали?

Космодемьянскую Спрогис запомнил еще на комиссии. Сначала ей пришлось отказать. Уж больно хрупкой выглядела ученица десятого класса школы № 201 Октябрьского района Москвы.

Тогда заседали до поздней ночи. Уходя, Спрогис заметил в коридоре Космодемьянскую.

— А вы почему еще здесь? — спросил он, хотя ему и без того все было ясно. — Ну-ка, пошли в кабинет.

Спрогис испытующе вглядывался в ее заплаканное лицо. Настойчивость, искренность девушки подкупали.

— Пожалуй, я возьму ее, — сказал Спрогис секретарю МГК ВЛКСМ А. Шелепину. — Не всегда молодость помеха.

И, повернувшись к Космодемьянской, сообщил:

— Завтра к четырнадцати к «Колизею». Без опозданий. Что нужно взять с собой, вы знаете.

— Не опоздаю, — выкрикнула она и тут же исчезла за дверью. Видно, боялась, чтобы не передумали. Все произошло так стремительно, что Спрогис с Шелепиным, переглянувшись, рассмеялись.

Накануне выхода Космодемьянской на второе задание Спрогис столкнулся с нею в коридоре. Обратил внимание на ее бледность.

— Космодемьянская? Вы что-то нервничаете? Может, хотите съездить в Москву, повидаться с семьей?

— Нет, не стоит, — быстро ответила она, хотя соблазн был велик.

Многие из части после успешного выполнения первого задания получили отпуск. Космодемьянская скучала по дому. Но все члены ее группы решили, что поедут в Москву только после выполнения второго задания. (К этой истории мы еще вернемся.)

…Вечером в красном уголке Спрогис провел очередной инструктаж сначала группы П. Проворова, а потом Б. Крайнова. Старшие групп получили карты местности, где предстояло действовать.

Наутро разведчикам выдали сумки. В каждой помещалось по три бутылки горючей жидкости «КС-3», по две противопехотные мины, по шесть термитных шариков и по пачке спичек. Личное оружие — наганы. Стояли крепкие морозы, и каждый обулся в валенки, натянул телогрейку, надел байковое белье, свитер, шерстяной подшлемник. Теплую одежду только накануне удалось заполучить смекалистому старшему лейтенанту Федору Коваленко.

Командир группы — восемнадцатилетний Борис Крайнов. 14 октября 1941 года по поручению обкома комсомола он отправился из Ярославля сопровождать в столицу первый отряд добровольцев. По прибытии, хотя ему это и не было предписано, стал просить, чтобы и его оставили в части. Осторожный Спрогис долго выспрашивал Бориса о его довоенной жизни. И наконец, удовлетворил его просьбу. Майор в нем не ошибся. Во время тактических занятий он безошибочно выводил отряд в заданный район, четко распоряжался в учебном бою, выполняя обязанности командира отделения и взвода.

На партизанскую науку тогда отводилось пять дней. Изучали мины самых разных образцов: и примитивные дергалки, и новейшие — с часовым механизмом, и «нажимные», и «натяжные», и противопехотные, и противотанковые. У каждой — свои секреты, свое действие, свое назначение.

Оказалось, что здесь нужны знания физики, нужны математические расчеты. С карандашом в руках решали необычные задачки: сколько нужно взрывчатки, чтобы подорвать дерево, бетонный дот, бревенчатый мост… Тренировались. Не уклонялись от этих тренировок и девушки, хотя они готовились главным образом для разведывательных действий.

Тактические занятия — забота Спрогиса. Он учил курсантов ориентироваться в лесу, определять азимут, читать карту. Уже выпал первый неглубокий снег, земля затвердела, и командир во время учебных разведок подолгу заставлял ребят лежать в засаде. Кто-то уже заболел, кто-то чихал и тихонько ворчал на майора. А он наставлял: учитесь выдержке. Потеряешь выдержку — пропадешь.

Вскоре Спрогис присмотрелся к Крайнову и назначил его командиром группы. Поручил самому подбирать людей: шесть девушек и троих парней. Впрочем, заметил, что девушек назначит сам.

У Крайнова это был второй выход во вражеский тыл. Привожу с сокращениями коллективный рассказ самих участников[51], стараясь не упустить деталей, передающих и характер выполнения задания, и атмосферу, и настроение. Детали бесхитростны, точны и правдивы. О выходах в тыл врага других групп столь подробных описаний не сохранилось. Впрочем, все они оказывались в подобных условиях. Тем воспоминания и ценны.

Итак, 16 октября коллектив пополнился юношами — ярославскими комсомольцами. В их числе П. Проворов, С. Виноградов, Д. Лещев, И. Колесников (Ярославль), И. Смирнов (Песочное на Волге), Н.Масин и А. Красавин (Ростовский техникум механизации сельского хозяйства), А. Голосов (деревня Олехово, бывший учащийся Малаховской школы), И. Емельянов (Гаврилов-Ямский район), В. Прохоров (Ярославль), В. Баскаков (Ярославль)… (Всего из Ярославля с Крайновым прибыло 35 человек. — Прим. авт.)

В конце обучения майор Спрогис всегда вызывал каждого к себе, внимательно расспрашивал о состоянии здоровья, общем самочувствии. Группы формировали буквально накануне выхода, примерно по 10 человек в каждой. В их задачу входило: вести разведку противника, держать под особым наблюдением его подходящие резервы, вносить дезорганизацию и панику во вражескую среду путем минирования дорог, нарушения связи, уничтожения военных объектов и баз отдыха в районах расположения немецких частей.

Утром 20 октября первые две группы под командованием Бориса Крайнова и Ивана Ананьева (которого позже заменил Павел Проворов) отправились на выполнение боевого задания.

И тогда, и позже группу, как правило, сопровождал один из офицеров части, который должен был доставить ее к наиболее уязвимому месту в немецкой обороне. Для выполнения этой задачи он связывался с командованием передовых армейских частей, которое и направляло группы на соответствующие участки фронта.

…В тот раз переход через линию фронта предполагался в районе железнодорожной станции Дорохове. Проехали Кубинку, затем — Дорохове. Впереди было Шаликово. Остановились в небольшой деревушке Моденове. Деревня была пуста. В ожидании командира мы вошли в дом, но рюкзаков не снимали. Внезапно деревню начали обстреливать из минометов, а затем и автоматов. Это наступали немецкие войска. Пришлось сесть на автомашину и быстро покинуть этот район, присоединиться к отступающим частям.

Подъехали обратно к Дорохове, затем свернули на Верейское шоссе, еще не занятое немецкими частями. Густой лес подступал к дороге. Проехав 2–3 км, машина остановилась на возвышенности. Шоссе серой змейкой спускалось вниз. Справа от дороги за деревьями проглядывала небольшая поляна, за которой виднелся осиновый лесок. Рядом, справа шел бой. Наземное наступление немцев сопровождалось прикрытием с воздуха.

Простились с командиром. Надели рюкзаки. С непривычки они показались очень тяжелыми. Автомашина развернулась в обратный путь. Последнее «прощайте», и остались одни. Спускалась ночь. Тревожное чувство охватило, но раздумывать было некогда. Далеко внизу на шоссе уже появились немецкие части. Полные рюкзаки тянули назад. В лесу бойцы присели на болотные кочки, между которыми блестела вода. Отдохнув немного, осмотрели окрестности. Вышли к лесной просеке, которая вела к Верейскому шоссе. Увидели, как по шоссе двигалась серо-зеленая масса. Это были немецкие части. Шоссе, по которому только что проехали, было занято немецкими частями. Первую ночь провели в том же лесу. Шел холодный дождь. Практически не спали, а дремали, сидя на болотных кочках…

Рано утром сводная группа под командованием Ананьева вышла на луговину, поросшую мелким кустарником и кочками. Справа и впереди слышались выстрелы. Где-то недалеко шел бой. Вдруг из-за леса, как показалось, прямо на партизан вылетела группа фашистских бомбардировщиков. Залегли. Самолеты пролетели совсем низко и, развернувшись, начали бомбить место боя. Несколько бомб разорвалось где-то впереди.

Пройдя по луговине несколько сот метров вперед, увидели двигающуюся нам навстречу группу военных в касках и плащ-палатках. По сигналу Ананьева залегли и приготовились к бою. Вдруг шедший впереди Ананьев встал и пошел навстречу двигавшимся людям. Это были выходящие из окружения бойцы Красной Армии. Забрызганные грязью после недавней бомбежки, они были очень удивлены, что группа двигается на запад, в тыл противника. Посочувствовали, передали партизанам несколько ручных гранат да теплые напутствия.

К полудню второго дня похода перешли из одного участка леса в другой. Был объявлен привал и разрешено перекусить. Ананьев приказал Масину вернуться к опушке леса, чтобы проследить, нет ли продвижения противника по лугу, и особенно — вслед за ними.

Рассказывает Масин: «Я прошел 300 метров и достиг опушки леса, осмотрелся. Луг и лес напротив были пустынны. Я вышел из леса и стал внимательно смотреть на луг в обе стороны. И тут я услышал выстрел, над головой просвистела пуля, я сразу упал на траву, а затем заполз за куст, присел и стал наблюдать за противоположным участком, откуда в меня стреляли. Но увидеть кого-либо не удалось. Через несколько минут ко мне подбежал старший группы с разведчиками и спросил, в чем дело. Я ответил, что в меня кто-то стрелял с противоположной опушки леса. Ребята побежали в лес напротив, а мне велено было идти к месту привала и подкрепиться. Потом Ананьев мне говорил, что в том лесу они нашли нашего солдата, но в стрельбе он не признался.

В этой поисковой группе с Ананьевым был и Борис Крайнов со своими людьми».

К концу второго дня группы, разъединившись, направились по своим маршрутам и начали действовать самостоятельно. Примерно на третий день похода к группе Крайнова присоединилась Соня Макарова — боец из группы Ананьева. К этому времени их группа находилась еще не так далеко. Они попали под обстрел. Соня была ранена в голову, одежда на ней была разорвана. Она отбилась от группы. Своих найти не смогла. Крайнов, посоветовавшись с Баскаковым и Самойлович, решил оставить Соню, как раненую, в ближайшей деревне, но она категорически возражала, ее поддержали все девушки. Крайнов отменил свое решение, и Соня осталась в группе.

В группе Крайнова был проводник, одетый в гражданское. Он хорошо знал местность в этом районе. Однажды вечером, на четвертый или пятый день, когда группа в темноте шла по мелкому частому осиннику, был объявлен привал. Шедший впереди проводник команду не выполнил и скрылся. Попытка найти его кончилась безуспешно. Он как в воду канул. Так группа осталась без проводника.

После привала Масин с Наташей Самойлович ушли в разведку. Вышли из леса. Впереди расстилался ровный луг. Небо прояснилась, взошла луна, освещая все вокруг ровным серебристым светом. Долго шли по этому лугу, а затем приблизились к чему-то большому и темному, то ли к деревне, то ли к высоким деревьям. Вдруг слева и спереди послышался стук копыт. По дороге проскакал конный разъезд. Видимо, их заметили. Пришлось отходить по осушительной канаве. Вражеский разъезд рыскал по лугу, отрезая партизанам путь назад к лесу. Отходили по канаве, пока она не уперлась в частый кустарник. Окружным путем мы добрались до своих.

Обычно передвигались ночью. Впереди шло охранение — разведка (2–3 человека), за охранением — командир, и затем — все остальные. Шли гуськом, старались двигаться бесшумно. Все, что могло греметь, было тщательно завязано. Особой стала и походка: ступня ставилась перекатом с пятки на носок, чтобы не хрустели ветки под ногами. Движение часто прерывалось остановками, во время которых внимательно прислушивались к малейшим шорохам. В темные ночи в лесу двигались почти на ощупь, старались рукой достать плечо впереди идущего товарища. При внезапной остановке соседа останавливались мгновенно. Громких команд не было. О приближении опасности охранение сигнализировало коротким свистом.

Днем отдыхали. Девушки обычно в это время ходили в разведку в населенные пункты. Ходили чаще всего вдвоем, а иногда и в одиночку. При этом выясняли название населенного пункта (что крайне необходимо было для ориентирования), пребывание в нем немецких частей и их расположение. Войдя в деревню, заходили в крайние дома, просили дать напиться воды. Возникал разговор. Рассказывали обычно выдуманную историю о своем якобы возвращении с трудового фронта (рыли, мол, окопы под Вязьмой или под Смоленском), называли ближайшие населенные пункты следования. Все это сочинялось на ходу при движении к намеченному объекту, в том числе и вымышленные фамилии и имена на случай задержания.

Местные жители, которым и самим тяжело жилось, встречали бойцов приветливо, угощали последним куском хлеба. Часть этого скудного угощения девушки старались принести ожидавшим в лесу товарищам. Обычно на опушке леса разведчиц встречали ребята, среди которых почти всегда был Крайнов. Очень выдержанный, внешне даже суховатый, Борис всегда глубоко переживал за каждую разведку, за всех своих товарищей.

В качестве холодного оружия на базе всем выдали плоские штыки от немецких винтовок, которые были похожи на большие кинжалы, только лезвия их были тупыми. В связи с этим Крайнов высказал свое неудовольствие, ребята его поддержали. Борис с первых дней похода подыскал подходящий камень и при всяком удобном случае стал затачивать лезвие своего штыка. Через несколько дней упорной работы лезвие стало подобно бритве. Все ребята последовали его примеру и добились того же.

Крайнов, по общему мнению, был внимательным, чутким и храбрым командиром. Он обладал мгновенной реакцией, что помогало ему хорошо ориентироваться в любой обстановке. Его все уважали, хотя и побаивались его несколько холодноватого взгляда.

Группа была дружной. Все быстро привязались друг к другу. На стоянках никто никого не подгонял, работа кипела. Нужно было в короткий срок приготовить пищу, отдохнуть. Девушки обычно разжигали костер, готовили пищу, чаще всего просто чай. Ребята заготавливали хворост для костра.

Вчерашние школьники очень быстро обнаружили свою полную неприспособленность к походной и полевой жизни. В рюкзаки вместе с толом были положены и сухари, которые от такой близости стали совершенно горькими. Первое время тщательно выбирали менее горькие сухари, но затем рады были и каждому сухарику. Когда свои продукты оказались на исходе, начали рыть картофель на полях, искать в лесу кусты шиповника, а находя его, часто делили одну ягодку на двоих. Спали у костра, прямо на земле, правда, первое время костров не разжигали. Конечно, никаких одеял и спальных мешков. Кроме своих ватников, пальто и вещевого мешка, больше ничего не было. Имели лишь две плащ-палатки на всех.

Выбрав место для стоянки, очищали его от сучьев, в центре разводили костер, а вокруг набрасывали побольше еловых веток, на которые и ложились. У костра оставались два дневальных. Здесь же, у костра, сушилась мокрая одежда, причем, как правило, подгорали то носки, то портянки, то подметки сапог, то полы пальто. Сон был очень чутким, неспокойным. Холод заставлял все время поворачиваться. Двигались ближе к огню, стараясь повернуть к нему замерзшую часть тела. Костер затухал, и все постепенно скатывались на золу: там было теплее. Иногда, чтобы согреться, вставали, начинали двигаться, прыгать, а затем снова ложились. Конечно, редко кто высыпался по-настоящему. Поэтому почти все время хотелось спать. Обычно Крайнов ложился позже всех, а вставал раньше. Его почти всегда видели бодрствующим. Так прошло несколько дней. Западное направление группа сменила на юго-западное. Позади остались деревни: Пушкино, Грачево, Бугайлово.

Однажды заночевали у деревни Коровино, в небольшом лесочке на склоне оврага. Лил дождь. Костер быстро погас, а плащ-палатки плохо защищали от дождя и ветра. Утром вся деревня, расположенная на другой стороне оврага, хорошо просматривалась с возвышенности. Там царило какое-то необычное оживление. Немецкие солдаты сгоняли людей на центральную площадь. Вскоре под конвоем был приведен мужчина. Зачитали приказ. В холодном осеннем воздухе слышимость была хорошая. Хотя партизаны и были далеко от деревни, ветер доносил до них отдельные слова. Затем воцарилась гнетущая тишина. Резкий выстрел… Поняли: немцы казнили советского патриота. Видеть все это было очень тяжело.

Вскоре из деревни вывели девушку в платье и кирзовых сапогах. Голова ее была повязана платком. Ее сопровождали два немецких автоматчика. Пройдя метров 100–150, девушка упала, сраженная автоматной очередью. Немцы подошли к ней, ногами перевернули мертвое тело и пошли обратно в деревню. Кто она, за что расстреляна, выяснить не представлялось возможным.

Спустя некоторое время на опушке лесочка, где располагалась группа, показались сначала груженые автомашины с награбленным имуществом — кроватями, перинами, одеждой и даже самоварными трубами, заброшенными поверх вещей, — а затем появились немецкие мотоциклисты. Оставаться в этом лесу было небезопасно, и Крайнов отдал распоряжение сниматься с места. Спустились в овраг, перешли ручей и краем поля направились в соседний лес.

…После Коровина путь группы лежал мимо нескольких населенных пунктов, по одному из них пришлось проходить ночью. Впереди протекала небольшая речка, мост через которую находился в этой деревне. Была морозная лунная ночь. Деревня спала. Старались двигаться как можно бесшумнее. Только при выходе из деревни ночную тишину нарушил лай собак. Но отряд был уже в безопасности. Впереди виднелся спасительный лес.

Жизнь группы шла своим чередом. Ночью переходы, днем — разведка, выполнение основного задания, отдых. В дальнейшем стали передвигаться и днем, а ночью отдыхали. Приходилось очень нелегко. Часто мучили и голод, и холод, и жажда. Все свое нелегкое имущество (оружие, тол, мины, продукты) переносили на себе. Сухого пайка, полученного на базе, хватило ненадолго, и когда он кончился, питание добывали сами. Часто довольствовались мерзлой картошкой, вырытой в поле, а иногда случалось и так, что по нескольку дней ничего не ели. Воду часто пили из болота, а иногда и из дорожной колеи. Нытиков не было.

Рассказывает А. Воронина: «Однажды Крайнов приказал мне отправиться в разведку. Карта была лишь у командира, мы же имели лишь компасы. Для правильной прокладки маршрута необходимо было точно знать названия населенных пунктов, мимо которых мы проходили. Кроме того, нас интересовали разведывательные сведения о расположении немецких частей. Наметила предполагаемый азимут направления на деревню, которая находилась примерно в 5–6 км.

Осенние дни короткие. Уже начало смеркаться, когда я подходила к деревне, расположенной прямо в лесу. Вошла в ближайший дом. Он был полон народа. Оказалось, что немцами было занято несколько домов в деревне, а жителям пришлось сильно потесниться. Рассказала вымышленную историю о своих якобы скитаниях (рыла окопы под Вязьмой, сейчас возвращаюсь в Москву), узнала название деревни, попросила указать путь на ближайшее селение. Хозяйка дома угостила меня горячими щами, кашей; на дорогу дала несколько лепешек, испеченных из картофеля с мукой; предложила остаться ночевать, так как идти в такую пору опасно. Становилось все темнее и темнее, уже пора было возвращаться к своим. Поблагодарив хозяев, я покинула гостеприимный дом. При выходе из деревни натолкнулась на немецкий патруль. Немцы громко разговаривали. Пришлось быстро свернуть на лесную тропинку, войти в лес.

В густом темном лесу было тихо, лишь изредка раздавались ночные шорохи. Я мучительно всматривалась в темноту, все время поглядывая на блестящую стрелку компаса, чтобы правильно определить по обратному азимуту свой путь. Ветки больно хлестали по лицу. Шла долго, но группы все не было, хотя по подсчетам я уже должна была быть на месте. На душе становилось все тревожнее. Неужели заблудилась? От мысли одной остаться в лесу становилось не по себе. Но нужно было идти вперед, ища опору в стрелке компаса.

Прошло еще немного времени, и вдруг между деревьев блеснул огонек, но вскоре пропал. Я поспешила в том направлении, и через некоторое время огонек снова засветил мне. Да, это были наши. Велика же была моя радость, когда я увидела лица товарищей. Мною овладело такое чувство, как будто я пришла в родной дом к самым дорогим мне людям. Действительно, все члены нашей группы представляли одну большую семью. Люди сдружились между собой. Тогда я еще раз убедилась, как хорошо быть среди этого маленького, но родного мне коллектива. Принесенные лепешки были разделены поровну между всеми членами группы, немного скрасив наш скудный ужин».

Прошло еще несколько дней. Группа продолжала свою работу в тылу врага. Западное направление сменили на восточное, двигались в сторону Вереи. Заминировали еще несколько участков дорог. Кончился запас продуктов. Часто приходилось выкапывать оставшийся в поле картофель. Возвращающихся из деревень разведчиков с картофельными мешками встречали особенно радостно.

Однажды, будучи в засаде, бойцы увидели, что по дороге шла лошадь, они загнали ее в лес и подстрелили. Затем освежевали и часть мяса принесли с собой. Мясу все были очень рады. Разрезав мясо на мелкие куски и нанизав их на палочки, жарили на огне как шашлык. Казалось тогда, что прекраснее кушанья не существует на свете.

…Группа вышла к довольно большому населенному пункту — селу Борисово. Подошли к нему с северной стороны, остановились недалеко от грейдера на Верею. Здесь довольно долго наблюдали за движением транспорта по грейдеру. Движение было очень оживленным. С большой скоростью мчались большие доверху набитые грузовики, проезжали санитарные машины, мотоциклы, повозки. По всему было видно, что близко располагается крупное немецкое соединение. В Борисово для разведки направили Машу Кузьмину и Алю Воронину.

Рассказывает А. Воронина: «Мы вышли на Верейский грейдер. По обочинам дороги лежали трупы наших бойцов, видимо, жестокое сражение было за Борисово. Подошли к селу, прошли мост через небольшую речку. Навстречу нам ехали два немецких конника. Поравнявшись, они внимательно посмотрели на нас, но проехали молча. У крайнего дома, сидя на пепелище, негромко причитала старуха. Немцы, заняв дом, выгнали ее на улицу. Расспросили старую женщину, утешили, как могли. Пошли вперед по селу. Впереди у церкви заметили артиллерийские батареи. Везде было много боевых машин и солдат — в Борисове располагалось крупное немецкое соединение. Продолжать путь дальше было ненужным риском. Свернули влево, на тропинку, которая вывела нас к речке, и окружным путем вернулись к своим».

Рассказывает Н. Самойлович: «Ночью Крайнов, Масин, Баскаков и я пошли минировать мост у Борисова. Масин и Баскаков остались на опушке леса для охраны. Крайнов и я взяли два 400-граммовых брикета тола и две мины с часовым механизмом. Подошли к мосту, заминировали его. Немецкий патруль, очевидно, услышав наши шорохи, дал автоматную очередь. Наши ребята открыли ответный огонь. И мы с Борисом оказались под перекрестным огнем. Когда мы были у края леса, то услышали взрыв моста. Благополучно добрались до опушки леса и всей четверкой отправились на свою лесную базу».

От Борисова группа направилась в сторону Вереи. Был заминирован один из участков Верейского грейдера и подорваны столбы связи. Пошли дожди. Дорога вся размякла, мины пришлось ставить прямо в грязь, руками разгребая для них ямки. Далеко уйти мы не успели, как раздались оглушительные взрывы — это на наших минах подорвались немецкие танки и автомашины. Быстро отошли к лесу. Здесь решили немного передохнуть. Но отдых был прерван собачьим лаем — после взрыва на наш след встали немецкие каратели. Пришлось срочно уходить вглубь леса. В группе были курильщики. Выданной на базе махоркой заведовал Валентин Баскаков. Иногда эту махорку обменивали в деревнях на хлеб. Уводя группу от преследования, Крайнов приказал Баскакову, который был замыкающим, посыпать махоркой место стоянки и наши следы. Так ушли от погони.

Позади осталось Старое село. В ясный осенний день двигались берегом реки Протвы, которую предстояло перейти. На карте в этом месте был обозначен брод через реку, но где он точно находился на местности, сходу определить было трудно. Впереди, в пойме реки, показалась какая-то деревня. Вдруг на дороге, проходящей вдоль обрывистого берега реки, послышался шум машин — это двигались два немецких бронетранспортера. У кромки воды залегли, приготовились к бою. Но машины проехали, не останавливаясь, в располагавшееся поблизости село. Медлить было нельзя, и Крайнов приказал Масину срочно перейти реку. После второй попытки Масин обнаружил подобие брода. Вдруг услышали конский топот. Сзади, из-за поворота приближался конный разъезд. Раздумывать было некогда. Слева была река, справа — крутой обрыв берега. Крайнов отдал команду — переходить реку всем. Мы бросились в холодную воду. Река оказалась в этом месте довольно глубокой. Вода доходила многим выше пояса, а местами — по самое горло. Выбравшись на противоположный берег, побежали к лесу. Бежать пришлось по свежевспаханной пашне. Земля крупными комьями прилипала к сапогам, а мокрая одежда — к телу. При беге было тепло, при остановках замерзали.

Лес оказался небольшим. Оставаться в нем было небезопасно. Все были совершенно мокрые. Необходимо было хоть немного обсушиться. Развели костер. Выжали мокрую одежду, вылили воду из сапог, немного погрелись у костра. Высушиться же хорошенько не пришлось — решили подальше уходить от злополучной переправы. Уже позже по-настоящему поняли, что избежали смертельной опасности. Правильное, единственно верное решение принял Крайнов.

Группа подошла к Верее. Однажды поздно вечером расположились на ночлег на склоне небольшой балки, находившейся в глубине лесного массива. По днищу балки протекал ручей. Разожгли небольшой костер, вскипятили чай. Маша Кузьмина и Соня Макарова, а также Николай Масин готовились к выполнению очередного задания — заряжали мины. Внезапно раздался оглушительный взрыв. Сразу стало темно, а затем со всех сторон раздались стоны.

Рассказывает А. Воронина: «Я лежала у костра, в 3–4 метрах от Сони и Маши. В момент взрыва инстинктивно прижалась к земле. Возможно, это и спасло меня. Кроме ничтожной ранки на ноге и временной потери слуха на одно ухо, у меня ничего не было. Хуже было с моими товарищами, особенно с девушками.

Разожгли костер. Страшная картина предстала перед нами. Соня Макарова и Маша Кузьмина были тяжело ранены. У Сони силой взрыва были оторваны руки и ноги. Она вскоре умерла. У Маши было тяжелое ранение в области живота, грудной клетки и лица. Она тихо стонала, просила согреть ее. Мы накрыли ее пальто, согрели чай. У Наташи Самойлович были многочисленные мелкоосколочные ранения лица и рук и сильная контузия головы, а у Маши Коровиной ранена щека. Сильно контузило Валентина Баскакова, он почти ничего не слышал, из уха текла кровь. Масину осколки попали в правую часть головы и уха. Перевязали всех раненых. Положение сложилось очень серьезным. Отозвав меня в сторону, Борис стал советоваться о дальнейших действиях. Нужно было похоронить Соню, устроить Машу в одном из ближайших населенных пунктов, так как она была нетранспортабельна из-за тяжелого ранения. Отряд находился в глубоком тылу (за 30–40 км от передового края), а у нас, кроме индивидуальных перевязочных пакетов и небольшой аптечки, ничего не было. Кроме того, сильный взрыв могли услышать, и оставаться здесь дальше было небезопасно.

Крайнов решил послать меня, как менее всех пострадавшую, в близлежащие деревни для выяснения возможности устройства Маши. Приближался рассвет. Я отправилась в путь. Шла лесной дорогой. Два раза навстречу попадались люди — очевидно, выходившие из окружения наши бойцы. Первый, выросший как бы из-под земли, взглянул на меня испуганно-тревожными глазами и спросил, не слышала ли я сильного взрыва. Очевидно, он находился недалеко от нашей стоянки.

Дорога вывела меня на большое поле, за которым начиналась деревня. Вошла в первый дом, попросила напиться. Оказалось, что деревня располагается на довольно бойком месте, почти каждый день здесь бывают немцы. Вошла еще в один дом. Там мне рассказали о том, что совсем недавно гитлеровцы расстреляли здесь одну семью, скрывавшую раненую медицинскую сестру. Я поняла, что оставить Машу в этой деревне было невозможно, и, выйдя из деревни, направилась в соседнюю, располагавшуюся вблизи леса, в 2–3 км от первой деревни. Шла полем. Казалось мне, что шла долго.

Вторая деревушка была совсем небольшой, она находилась на опушке того же лесного массива, в котором мы располагались. В первом же доме меня встретили радушно, накормили лепешками, дали их на дорогу. Пришлось рассказать выдуманную историю о своем якобы возвращении из-под Вязьмы, где рыли окопы, о ночной бомбежке, о смерти и ранении подруг. Жители слышали ночной взрыв, они посочувствовали мне, но когда я начала разговор об оставлении у них раненой подруги, то мне отказали, сославшись на расстрелы за аналогичное дело в соседней деревне. Кроме того, они заметили, что староста деревни был очень жестоким, просто лютым человеком. Зашла еще в один дом, но и там получила отказ, тогда попросила лопату, обещала вернуть ее.

Опечаленная отказом, с лопатой в руках и лепешками в кармане, я вышла из деревни и направилась к лесу. По его опушке протекал ручей, через который был переброшен деревянный мост. Я вошла на мост и тогда услышала за собой топот сапог и крик «Стой!». Обернувшись, увидела пожилого мужчину, догонявшего меня. Очевидно, это был староста. Страх овладел мной, и я побежала. Сзади раздались выстрелы (два или три — точно не помню). Позади остался мост, я была уже в лесу, но в ушах раздавался глухой стук сапог по деревянному настилу моста. Я бежала, ветки больно хлестали по лицу. Потом остановилась, прислушалась. В лесу было тихо. Слышно было только, как бьется сердце. Я решила немного отдохнуть. Начала ориентироваться. Оказалось, нелегко найти обратный путь, так как я часто меняла свое направление и не всегда запоминала его азимут. Долго бродила по лесу, пока запах гари не привел меня к месту нашей стоянки. Маша была уже без сознания, пульс едва прощупывался — она умирала.

Выслушав мое объяснение, Борис нахмурился. За эту ночь он очень изменился. Его худощавое лицо еще более вытянулось. Группе грозила опасность — необходимо было быстро менять местоположение. Похоронили Машу и Соню. Убитые горем, тронулись дальше в путь. Страшный овраг остался позади».

…На одном из участков полевой дороги обнаружили немецкие телефонные провода прямой связи. Стало ясно, что где-то поблизости располагается штаб немецкой части. Крайнов приказал вырезать провода. Приступили к делу. Но оказалось, что это сделать практически невозможно, так как провода не сгибались. Тогда начали кусок за куском вырубать их кинжалами и складывать в рюкзаки. Пройдя немного вперед, бойцы оказались на опушке леса, за которой простиралось большое поле. На его противоположном краю, на небольшом возвышении, виднелась деревня, где, очевидно, и располагался штаб, связь с которым они нарушили. Было еще совсем темно, когда увидели перемещающиеся навстречу светлые точки, которые через некоторое время превратились в светящиеся шары. Это с ручными фонарями перемещались по полю немецкие конники, ища нарушителей связи. Перебежками передвигались по полю. Иногда преследователи были совсем близко, отчетливо слышался храп лошадей. Но вот поле пройдено, вокруг долгожданный лес. При утреннем свете увидели, что из рюкзаков торчат какие-то яркие предметы. Это были провода, окрашенные в яркие контрастные цвета.

Северо-восточное направление еще раз сменили на восточное. Группа двигалась в сторону Наро-Фоминска. Шли не только ночью, но и днем. Минировали дороги, а когда кончались мины, использовали термитные шарики и «ежи» для порчи автомобильных покрышек. Взорвали небольшой склад боеприпасов.

Однажды днем Крайнов, Баскаков и Масин пошли в разведку в расположенную недалеко от стоянки деревню. Деревня была большой. Постоянного немецкого гарнизона в ней не было, но, по рассказам жителей, ее часто посещали немецкие и финские солдаты для реквизиции у населения продуктов питания. Партизаны уже несколько дней испытывали большие затруднения с питанием. В деревне нашлись добрые люди, предложили пообедать.

Рассказывает Масин: «Мы зашли во двор дома. Хозяин крыл соломой крышу, а хозяйка подавала ему снопы. Оторвавшись от работы, она ввела нас внутрь дома, вынула из печки горшок с супом, налила его в блюдо, отрезала по ломтю хлеба и пригласила нас к столу, а сама ушла продолжать работу. Мы с жадностью принялись есть суп, хлеб же спрятали в карманы для тех, кто оставался в лесу. Не успели мы расправиться с супом, как с криком «Немцы!» в дом вбежала хозяйка. Крайнов и Баскаков были в армейских шинелях, я же был одет в гражданское полупальто и кепку. Выбежав с крыльца на улицу, я почти напоролся на немцев. Большая их группа шла по деревенскому посаду вдоль домов, а по улице ехали военные пароконные повозки. Я повернулся и не спеша пошел к дому. В сенях стояли Борис и Валентин, а хозяйка тихо шептала, показывая, чтобы мы уходили черным ходом во двор, а оттуда через заднюю калитку вниз к берегу реки, поросшему кустарником. В деревне поднялся шум, началась стрельба. Немцы орудовали, добывали себе пропитание путем грабежа местных жителей. Мы негодовали, но помочь ничем не могли. Когда шум несколько утих, мы подошли поближе к домам и узнали, что немцы на трех подводах повезли большаком награбленные продукты, а их солдаты отправились другой, более короткой дорогой. Мы решили броситься наперерез подводам, но они были уже далеко, попытались обстрелять их, немцы понеслись вскачь; некоторое время мы их преследовали, но настичь не смогли…

Однажды Крайнов, Баскаков и я были в разведке в одной из деревень, в центре которой находилась начальная школа. От жителей узнали, что в школе есть группа наших солдат. Мы вошли туда, нам навстречу вышли солдаты. Завязалась беседа. Баскаков угостил всех махоркой. Крайнов строго посмотрел на бойцов и спросил, почему они здесь. Затем он убедил их срочно выходить к своим и бороться с врагом. Сказал, каким маршрутом лучше идти к линии фронта. Солдаты дали слово поскорее пробраться к своим.

В конце похода группа без остановки шла как днем, так и ночью. В одну из ночей возле полевой дороги, рядом с кустами увидели сарай. Решили обследовать его. Оказалось, что в сарае хранился скошенный овес в смеси с горохом, который был обмолочен, но изредка попадались полные стручки. Сделали привал и стали в темноте выискивать полные стручки, чтобы хоть как-нибудь утолить голод. Через некоторое время Крайнов приказал мне дойти до ближайшей деревни, уточнить ее название, а также выяснить наличие немецкого гарнизона. Я отправился в разведку.

Шел очень осторожно, готовый ко всему. В одной руке держал револьвер, в другой — взведенную гранату. В кромешной темноте на фоне неба стал замечать что-то похожее на деревню. Прошел дальше. Дорога была подморожена, но снега не было. Ноги зацепились за что-то мягкое, наклонился, пощупал руками, оказалось, что это была убитая собака. Это мне не понравилось. Стал внимательно вглядываться в окружающее, и постепенно стали вырисовываться стволы зенитных орудий, наклоненные почти горизонтально. Зенитки были обнесены какими-то коническими валами. Я понял, куда попал, и осторожно начал выбираться обратно. Выбрался благополучно. Если и был на батарее часовой, то он почему-то активности не проявил. Доложил обо всем Крайнову. Он решил подобраться к батарее и, пользуясь темнотой, напасть на нее. Обменялись мнениями, ставили план действий. Группа направилась к деревне, но близко подойти к батарее не смогли, так как стало светать. Ограничились обстрелом батареи из карабинов».

Шла третья неделя похода. Чувствовалось приближение фронтовой зоны. В деревни уже не заходили — в них располагались немецкие соединения. Кончились продукты. Не могли выкопать и картошку на полях — сильно промерзла земля. При движении ночью в лесу в сплошной темноте мы часто натыкались на сухие сучья, и поэтому лица у всех были изранены. Голодные, измученные, с трудом двигались к линии фронта. Настроение поднимало и поддерживало силы то, что задание выполнили полностью.

Вблизи Наро-Фоминска соединились с небольшой группой выходивших из окружения советских бойцов и командиров. Разведка установила, что немцы на определенное время покидают свои окопы, кроме того, мы знали, что на передовой они лишь местами организовали охранение. Воспользовавшись этими обстоятельствами, объединенный отряд прошел ночью немецкими окопами и подошел к берегу реки Нары, которая служила линией фронтального раздела в этом районе. Вблизи реки бойцы были обнаружены и попали под перекрестный обстрел немецких минометов и своих пулеметов.

По отношению к немецкой стороне группа уже находилась в «мертвой зоне» — под прикрытием берегового уступа. Мины пролетали над головами, взрываясь на противоположном берегу. А вот с того берега, где располагались части Красной Армии, мы были хорошей мишенью. Нужно было срочно добраться до своих».

Рассказывает В. Баскаков: «Подойдя со стороны леса к реке, мы попробовали перебежать ее по льду, пробовали даже по-пластунски, но лед не выдерживал. Я предложил сплести из прутьев маты. Пока мы ломали ветки в кустарнике, расположенном ниже по течению реки, несколько смельчаков, выходивших из окружения, не раздеваясь, бросились в воду, ломая лед. Связанный нами мат лед также не выдержал. Пока мы работали, многие окруженцы уже были на том берегу. Пулеметный огонь с нашей стороны после переправы первых смельчаков был перенесен на огневые точки противника, который не прекращал ракетами освещать нашу переправу и покрывать ее минометным огнем. Время бежало. А снег шел, как в феврале-месяце. Борис дал команду переплывать. Наташа, Маша и Лида, раздевшись, поплыли. Мы с Масиным некоторое время оставались в кустах, чтобы в случае необходимости прикрыть девушек, а затем также бросились в воду. Сам Борис отправился вдоль берега выяснить обстановку.

Воцарилась тишина. Начало понемногу рассветать. И вдруг мы увидели, что на том берегу, среди деревьев несколько бойцов тащат лодку… В нее посадили раненых, которых было немало среди окруженцев. С ними переправились Аля Воронина и Борис Крайнов. Заметив лодку, немцы повели минометный обстрел, но все обошлось благополучно…».

Это было 7 ноября 1941 года. Линию фронта группа перешла у западной окраины города Наро-Фоминска, в районе летнего лагеря Военной академии имени Фрунзе, где в ту пору располагалась одна из воинских частей. Это была 1-я Пролетарская Московская дивизия 33-й армии. Находиться здесь, у переднего края обороны, было небезопасно, и командование, предварительно накормив, направило группу без командира в расположенную примерно в 5 км отсюда деревню Головеньки. Бориса Крайнова задержали на передовой в связи с дачей им подробных разъяснений по всему пройденному маршруту.

В штабе фронта группу ожидал представитель части, с которым и направились на так называемую Кунцевскую базу, которая находилась вблизи железнодорожной станции Трехгорка. На базе после осмотра в медпункте были отправлены в эвакогоспиталь, сильно контуженный Баскаков и раненный в лицо Масин. В дальнейшем, после выздоровления, они продолжали воинскую службу уже в других армейских подразделениях. Борис Крайнов прибыл на базу на следующий день.

Крайнов тяжело переживал гибель девушек от взрыва собственной мины. Он считал, что это его вина. Не углядел, не предостерег… Спрогис так не думал. Иначе не оставил бы его командиром группы.

Далеко не все выдерживали столь суровые условия пребывания во вражеском тылу. Таких не корили и не совестили на комсомольских собраниях. Их просто переводили. Если это были красноармейцы, их отправляли в действующие на фронте или же тыловые части. Добровольцев из числа гражданских лиц, в основном девушек, отпускали, предлагая вернуться домой. Не каждый мог быть разведчиком и диверсантом. Этому, как и любой другой военной специальности, нужно старательно и довольно продолжительное время учиться. А чему тут научишься за пять дней?! Одного желания мало. Кто-то переоценил свои возможности: кому-то не хватало физической закалки, кому-то — характера, стойкости, выдержки, самообладания, чувства коллективизма.

Приведу рапорт командиру части старшего лейтенанта Р. Д. Щемелева, который переводил несколько групп через линию фронта, а вернувшись 10 декабря 1941 года, написал (фамилии изменены. — Прим. авт.):

«При переправе 3-х групп в районе Барсуки (Мал. Ярославецкое направление) отказались от перехода в тыл противника ввиду трудностей после вторичной попытки следующие товарищи:

1. Шабалкин (струсил)

2. Короткова А. В.

3. Коваль Е. П.

4. Мажчук З. А.

Оказались больными при первой попытке переправиться:

1. Шаповалов (ранение в руку)

2. Лимберт Т. Г.

3. Солохина Л. С.

4. Давыдов Н. П.

(Иванова А. С. отправлена мной обратно — идти хотела).

После вторичной попытки не согласились на переход (прибыли через ЦК ВЛКСМ)

1. Когутенко Л.

2. Нагорнов О.

3. Кузнецов Е.

Подпись: Щемелев»[52].

Но таких рапортов было не так уж много. Их с лихвой перекрывали доклады о самоотверженности и героизме подавляющего числа добровольцев. Так, десять раз по заданию Спрогиса пересекал линию фронта Овидий Горчаков, в том числе и на самолетах, прыгал с парашютом. Он был разведчиком, подпольщиком, партизаном. Прошел по вражеским тылам Брянской, Смоленской областей, Белоруссии, Северной Украины, Польши и Германии. Носил псевдонимы Спартак, Астангов, Кульчицкий, Войцех, Прокопюк, Юджин, Вудсток — в зависимости от обстоятельств и легенды. Наибольшую известность личному составу части 9903 принесла блестящая операция по спасению и переброске из глубокого подполья в Польше на Большую землю членов Крайовой Рады Народовой — будущего правительства Польши. Когда встал вопрос, кого Спрогис может рекомендовать руководителем одной из ведущих разведгрупп для этой операции, Спрогис предложил кандидатуру Овидия Горчакова. И он в нем не ошибся.

Группа Горчакова первой установила место пребывания польских патриотов. Оно находилось в 14 километрах от линии фронта. Подробно об этой операции Горчаков рассказал в своей повести «Прыжок через фронт». Он также участвовал в разведке вражеской обороны на плацдарме Варта — Одер. За особые заслуги перед Польшей Овидий Горчаков был отмечен высшим орденом ПНР крестом «Виртути Милитари», польским Партизанским крестом, медалями «Братство по оружию», «За Варшаву» и другими[53].

Особенно отличился в этих боях взвод лейтенанта Н. Ф. Алексеева. При этом сам командир взвода служил образцом храбрости в отряде. Позднее, после возвращения с задания, в наградном листе было написано: «Под его руководством взвод уничтожил свыше 100 солдат и офицеров противника, 8 автомобилей и 2 артиллерийских тягача».

13 октября отряд старшего лейтенанта А. И. Шевченко устроил засаду на дороге Усвяты — Велиж. К восьми часам утра отряд подошел к промерзшей дороге. Движение еще не начиналось. Отряд тщательно подобрал позиции на левой обочине дороги. За спиной сразу начинался густой лес. Правее дороги раскинулось открытое, пока не замерзшее болото. По нему машины не пройдут, да и пехота увязнет. На флангах засады были установлены по два немецких ручных пулемета. На высотке неподалеку, откуда хорошо просматривалась дорога, расположились разведчики с телефонным аппаратом, связанные с командиром отряда.

Через некоторое время разведчики доложили о появлении колонны с большим прикрытием. Вскоре она попала в поле зрения засады. Колонна медленно шла по разбитой дороге, объезжая глубокие рытвины и замерзшие лужи. Впереди катилось пять мотоциклов с люльками. В люльках сидели с автоматами наготове солдаты в касках. За мотоциклами двигалась черная легковая машина. Метрах в двадцати позади легковой машины тяжело переваливались по колдобинам два голубых автобуса. Почти вплотную за ними шел грузовик с пехотой. Командир с комиссаром оценили обстановку, обменялись мнениями о количестве фашистов (наверно, человек тридцать на автомобиле, да сколько-то в автобусах, да десяток мотоциклов с пятью пулеметами). Многовато, да жаль упускать.

Первый залп скосил мотоциклистов, водителей машин и многих солдат охраны. Оставшиеся в живых посыпались на дорогу, залегли и открыли ответный огонь. Но ни один из бойцов отряда не пострадал, так как на этот раз, учтя опыт прошлого, все находились в укрытиях — в окопчиках, ямах, за стволами и корнями деревьев. Кроме того, были установлены два фланговых ручных пулемета для ведения огня по кювету, на случай если фашисты будут использовать его как укрытие для ведения ответного огня. Как показал бой, эти пулеметы решили исход засады.

Два взвода продолжали добивать охранников, а один взвод бросился вперед — брать пленных и документы. Но брать в плен было некого. Сидевший в легковой машине офицер в звании полковника, водитель и автоматчик, четыре офицера в автобусах и младшие чины были мертвы, не осталось мотоциклистов и охранников. Было много документов и оружия. Подпалив подбитые машины, отряд отошел.

Через сутки начальник разведуправления фронта доложил командующему фронтом: «Отряд особого назначения разгромил на маршруте Усвяты — Велиж штабную колонну немцев и захватил документы. Уничтожено пять мотоциклов, два автобуса, грузовик и легковая машина. Убито шесть офицеров и тридцать солдат охраны. Получены ценные данные о составе 9-й полевой армии противника».

Жуков отнесся к этому известию с недоверием и приказал: «Вызвать их сюда, на КП фронта, со всеми захваченными документами и трофеями».

Получив такой приказ, отряд стал готовиться к маршу, разгромив перед выходом на восток колонну карателей.

По прямой до Москвы было около 300 км. Однако предстояло пройти еще больше сотни километров окружным путем, выбирая местность, имевшую достаточно большие лесные массивы. Наиболее подходящим был маршрут на северо-восток в направлении Жарковский — Нелидово — Селижарово. Желательно также было избегать повторных переправ извилистых рек в последней декаде октября. Кое-где на речках и болотах был лед. Предстояло рассчитать переходы.

Решили в первые ночи идти по двадцать километров, далее — по пятнадцать, ближе к фронту — хорошо бы по пять — семь. Лезть на рожон было нельзя. Они несли ценные документы для штаба фронта, а может, и для Ставки.

Кстати, о документах. Они могли уместиться в двух вещевых мешках. Но так концентрировать важные бумаги было опасно: при гибели носильщика они могли быть утрачены, особенно в ночном бою. Поэтому документы были розданы малыми частями бойцам отряда, а за ними закреплены помощники носильщиков (теперь бы их назвали «дублеры»).

И еще одна трудность. При первых переходах к фронту отряд мог пользоваться своими топографическими картами, но через 150 километров отряд выходил в районы, для которых карты не было. Найденная карта в географическом атласе для средней школы имела масштаб 1:2 000 000, то есть в одном сантиметре — 20 километров.

Лишь на 9-й день перехода, пройдя 140 километров в районе северо-западнее города Белого, в одном из партизанских отрядов с их единственной карты Шевченко получил копию карты-«пятикилометровки». На ней были нанесены лесные массивы, реки, дороги и достаточно крупные населенные пункты. Можно было идти увереннее.

Вопреки планам, скорость марша оказалась меньше предполагавшейся. В среднем за сутки отряд проходил 13–15 километров. Сильные дожди, плохие дороги и наступившие холода стесняли движение. Особенно тяжело приходилось в многочисленных болотах. Отряд выдохся, и командир решил дать людям отдых в расположении партизан.

Далее отправились на северо-восток, в леса южнее Селижарова. Одним из первых опасных мест оказалась дорога Белый — Нелидово.

Видимо, движение отряда на восток попало в поле зрения оккупантов. В лес они не шли, но за лесами с помощью полиции и предателей следили. В дни отдыха отряда они что-то пронюхали и правильно определили будущий маршрут отряда.

В первую же ночь марша с 31 октября на 1 ноября отряд попал в засаду на торфяном поле недалеко от шоссе Белый — Нелидово. Завязалась серьезная перестрелка, которая длилась около 30 минут, после чего, прикрываясь семью трофейными пулеметами, отряд отошел. Не хватало двадцати человек, но все мешки с документами были целы.

К вечеру отряд собрался в исходном пункте марша. Пять человек погибли, и все это видели. Шесть бойцов пропали без вести. К сожалению, их судьба так и осталась неизвестной. В числе пропавших без вести был второй радист, переносивший запасной комплект питания для радиостанции. Оставшийся комплект «подсел» и для передач не годился. Радиосвязь с Центром была прервана.

Очень скоро проявился и предатель — староста деревни Новолядовка. С ним поступили как с предателем. Но кто неосторожно при нем проговорился о маршруте — осталось неизвестным.

До 7 ноября отряд двигался без боевых действий, с осторожностью и полной готовностью к бою. В ночь на 8-е за два часа до рассвета при подходе к деревне Триполье разведка донесла: в деревне расположился гарнизон численностью до 150 человек. На южной окраине села пять распряженных подвод с оружием, подводы не охраняются. Фашисты после мародерства с вечера пьянствовали. Почти все население деревни выселено в сараи и бани.

Решение было единогласным: гарнизон разгромить. Часовые были сняты из бесшумных винтовок. Бойцы рассредоточились вокруг домов, занятых фашистами, и почти одновременно стали кидать в окна гранаты. Успевшие выскочить из домов беспорядочно метались. Понеся немало потерь, постепенно немцы начали организованно сопротивляться.

Оценив обстановку, старший лейтенант Шевченко принял решение под покровом темноты уходить в лес. Прикрывать отход было приказано командиру взвода С. В. Астахову с группой солдат. Отряд отошел, не потеряв ни одного человека. Но группа С. В. Астахова при выполнении задания была окружена в срубе недостроенного дома и героически погибла. Их имена: Астахов Сергей Васильевич, солдаты Белолипов Григорий Васильевич, Буркин Иван Павлович, Васев Евгений Степанович, Кузнецов Дмитрий Павлович, Шакалов Иван Матвеевич.

В бою было убито 43 оккупанта[55].

Волгу переходили по тонкому льду южнее озера Волго. Лед тяжесть людей не выдерживал, и его пришлось усиливать настилом из примороженного бурьяна и соломы. До фронта оставалось около 15 километров.

Даже эти последние километры в ночь на 16 ноября не обошлись без непредвиденных событий. Так, в нескольких километрах от передовых линий шедший по заснеженной дороге отряд встретился с легковой машиной. Два немца выскочили и убежали. Отряд стрельбу не поднимал. В машине оказались документы, оружие и наконец-то… желанная карта-«километровка» (в 1 см — 1 км), да еще и с нанесенной обстановкой и передовой линией. Отряд, не повредив машины, пошел дальше (пусть немцы думают, что им показалось). Поземка быстро занесла следы.

В непосредственной близости от передовой перерезали линию связи и захватили в плен двух немецких связистов, вышедших на исправление «обрыва».

Перейдя реку Большая Коша, отряд оказался в расположении своих войск. Из прорвавшихся в немецкий тыл 16 сентября 93 бойцов через два месяца вернулось 76, в том числе 13 раненых. Семнадцать погибли и пропали без вести.

Через несколько дней в Перхушково командующий фронтом генерал армии Г. К. Жуков и член Военного Совета Д. А. Лестев приняли командира и комиссара отряда. Заслушав доклад и рассмотрев содержимое трех набитых под завязку вещевых мешков с документами, картами, солдатскими книжками и офицерскими удостоверениями убитых фашистов, командующий и член Военного Совета приняли решение о награждении отличившихся в походе, а командиру старшему лейтенанту А. И. Шевченко и комиссару политруку А. И. Одинцову тут же вручили ордена Ленина.

…И в этот раз Жуков принял Спрогиса сразу. За долгие годы службы у Спрогиса выработался лаконичный четкий стиль доклада руководству. Говорил только о самом главном.

— То, о чем вы доложили, интересно, — сказал командующий. — Уточните ваши данные о местонахождении частей 12-го корпуса противника. Угодский Завод? Места эти мне хорошо знакомы. Но ваш блокнот — еще не доказательство…

Спрогис попросил разрешения и выложил на стол трофейные документы. Жуков вызвал переводчика.

— Кем добыты сведения?

— Там действовали разведчики из партизанского отряда капитана В. А. Карасева[56], — ответил Спрогис.

— Доложите подробнее об отряде и командире, — сказал генерал армии.

Артур доложил, что еще в июле в Угодском Заводе по линии НКВД был создан истребительный батальон для борьбы с вражескими диверсантами. Позже на базе батальона сложился партизанский отряд. Во главе отряда — Карасев, бывший пограничник. Толковый организатор. Отряд отличился в нескольких успешных операциях…

Артур не жалел похвал для характеристики Карасева. Во-первых, было за что, а во-вторых, он всегда горой стоял за пограничников. По своей службе на границе Спрогис знал, что это люди особые. Пограничники всегда отличались собранностью и мобильностью, прекрасно ориентировались на местности и удачно использовали ее для проведения операций днем и ночью: действовали скрытно и внезапно, применяли военную хитрость, всегда находили себе помощников среди местного населения…

И теперь партизанские формирования, руководимые пограничниками, как правило, отличались большой сплоченностью, дрались отважно. Они будто специально были созданы для партизанской борьбы. Спрогис, не раздумывая, брал к себе пограничников.

В те дни совершенно четко была определена подчиненность подавляющего большинства партизанских формирований. Это войсковая разведка и органы безопасности[57]. Спрогис уверенно чувствовал себя и там, и там. Ведь до 1938 года, когда после возвращения из Испании он поступил в академию им. Фрунзе, он был в органах безопасности. А вот теперь — разведка. Партизанские формирования войсковой части 9903 нередко пересекались с теми, что были созданы по линии НКВД, неоднократно выполняли совместные задачи. Довольно часто партизанским формированиям ставили однотипные задачи.

Приведем пример, характерный для того периода организации партизанского движения, когда наспех обученные партизанские формирования забрасывались в ближайший прифронтовой тыл врага с задачей уничтожения его живой силы и техники, штабов, а в ряде случаев — и разведки боем в интересах военного командования. Отряды не имели ни агентуры, ни базы для длительного оседания, ни связи с местным населением и часто погибали.

Довольно сомнительна в ряде случаев достоверность данных об уроне, нанесенном партизанами противнику, как, кстати, и об успехах немецкой стороны. Надо всегда помнить, что в периоды военных конфликтов эта информация тоже является оружием, только оружием психологической войны. К ней следует подходить с особой осторожностью. Характерен в этом отношении пример, взятый из справки об операции по разгрому штаба 12-го немецкого армейского корпуса сводным партизанским отрядом Управления НКВД по Москве и Московской области, проведенной 19–24 ноября 1941 г. в г. Угодский Завод. Он был включен во все сборники документов и материалов о деятельности НКВД в годы войны. Редкая монография о Великой Отечественной войне обходится без этого блестящего примера. Даже Г. К. Жуков включил его в свои воспоминания. Но одно дело — война, и совсем другое — мирное время, когда следует открыто называть вещи своими именами не просто во имя правды, а во имя извлечения уроков на будущее.

Из справки следует, что, несмотря на сравнительную непродолжительность операции в городе, длившуюся 1 час 10 минут, и на то, что немцев было в городе до 4 тысяч, а партизан лишь до 300 человек, немцы не сумели оказать серьезного сопротивления. Это видно по тому, что партизаны за один час боя истребили до 600 гитлеровцев, потеряв со своей стороны всего 18 человек убитыми и 9 ранеными.

В результате проведенной операции партизаны сводного отряда не только истребили до 600 немецких солдат и офицеров, но также сожгли два больших склада с горючим, взорвали склады с боеприпасами и продовольствием, подорвали два танка и одну бронемашину, уничтожили несколько пулеметных гнезд, сожгли конюшни, захватили в разгромленном штабе 12-го армейского корпуса важные оперативные документы: тактические карты и полевую почту, нарушили связь. Справка была подписана начальником штаба истребительных батальонов УНКВД МО подполковником Филипповым и датирована декабрем 1941 г.

Ранее, 30 ноября 1941 г., в «Правде» было опубликовано сообщение Совинформбюро об Угодско-Заводской операции подмосковных партизан. Сообщалось, что «…разгромлен штаб немецкого корпуса. Захвачены важные документы. Отважные бойцы-партизаны перебили около 600 немцев, в том числе много офицеров, уничтожили склад с горючим, авторемонтную базу, 80 грузовых машин, 23 легковые машины, 2 танка, бронемашину, обоз с боеприпасами и несколько пулеметных точек».

По масштабам это — едва ли не самая крупная и удачная операция, проведенная в годы войны партизанами при нападении на воинские гарнизоны противника. Однако эта публикация — не более чем пиар-акция, как назвали бы ее теперь. Во время войны таких было немало как с советской, так и немецкой стороны. Они сыграли свою роль — как положительную, так и негативную. Но в мирное время нужен трезвый объективный подход. Ранее приведенные факты не соответствуют действительности. Именно поэтому после войны в многотомник по истории Великой Отечественной войны эта операция включена не была.

В 1960 г. научными сотрудниками отдела истории Великой Отечественной войны Института марксизма-ленинизма (ИМЛ) при ЦК КПСС А. Скотниковым и И. Стариновым были изучены отечественные и трофейные немецкие документы, ими же, совместно с Н. Прокопюком (известный организатор партизанского движения в годы войны, Герой Советского Союза), предпринята экспедиция в Угодский Завод. Исследователями было установлено, что в операции «Угодский Завод» активное участие принимал личный состав батальона особого назначения Западного фронта (командир — полковник С. И. Иовлев, зам. командира — капитан В. В. Жабо, военком — батальонный комиссар И. И. Стригунов). Они и составили ядро сводного отряда, а вовсе не партизаны. Сводный отряд возглавил капитан В. Жабо, которого лично инструктировал Г. К. Жуков и подчинил ему местные партизанские отряды, базировавшиеся к тому времени не в тылу врага, как утверждается, а при 17-й стрелковой дивизии. (Позднее Г. К. Жуков вставит описание этой операции, проведенной под руководством В. Жабо, в свою книгу. — Прим. авт.)

Противник обнаружил нападавших в непосредственной близости от Угодского Завода и первым открыл огонь. Штурмующие группы с боем зацепились за первые дома поселка, пробились к бывшему райисполкому и бывшей школе-семилетке. Эти здания, а также скотный двор они обстреляли, забросали гранатами и подожгли. Потеря элемента внезапности привела к тому, что подрывники не сумели взорвать мост, а некоторые группы вообще отошли без боя. Отход производился в трудных условиях и сопровождался встречными стычками с немцами. Именно на этот этап операции, а не на бои в Угодском Заводе, приходится основная часть потерь партизан.

Штаб 12-го армейского корпуса немцев не дислоцировался в Угодском Заводе, а с 24 октября по 24 декабря 1941 г. находился в Тарутино, что подтверждается трофейными документами — «Ежедневными оперативными картами группы армий «Центр». В Угодском Заводе же с 23 по 24 ноября находились подразделения службы тыла 263-й пехотной дивизии 12-го армейского корпуса. О потерях в ночном бою с 23 на 24 ноября из немецких трофейных документов следует, что со стороны нападавших «семь русских убито, один взят в плен. Собственные потери — несколько павших и раненых».

Позднее было установлено, что потери с нашей стороны составили 18 человек убитыми. Захваченного в плен М. А. Гурьянова немцы после долгих пыток повесили. Ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Потери в войне и вопрос подготовки страны к войне взаимосвязаны. К нему исследователи будут еще не раз возвращаться[58]. Здесь же приведу пример, имеющий непосредственное отношение к нашим героям.

Уезжая из Испании домой в конце 1937 года, Артур Спрогис и Елизавета Паршина испытывали тревожное чувство от сознания, что фашизм слишком быстро набирает силу в Европе, не встречая должного сопротивления. Война неуклонно приближалась к границам Советского Союза.

В Москве Спрогис долгое время был за штатом, ходил без назначения, и денег ему практически не платили. К счастью, жена Елизавета Паршина получила зарплату за целый год, проведенный в Испании, и денег на первое время им хватало.

Неизвестно, как обернулось бы дело, если бы Спрогису не помог Хаджи Умар Мамсуров, бывший его начальник в Испании. Он хорошо относился к Спрогису и ценил его как разведчика и организатора диверсий. Мамсуров работал в Разведывательном управлении и «откомандировал» Спрогиса в академию имени Фрунзе.

Советники, возвращавшиеся из Испании, дома сразу же попали в обстановку, о которой им было известно только по слухам. После ареста наркома Военно-Воздушных Сил Алксниса начались чистки в органах безопасности, убирали евреев, поляков, латышей…

Был арестован начальник Артура Салнынь, давнишний сотрудник Берзина. Погибли Берзин, затем Пумпур — Герой Советского Союза и генерал-лейтенант авиации, арестовали Героя Советского Союза Тылтыня[59] (в Испании его знали как Поля Армана) и многих других. Подбирались и к Спрогису, но не сразу его хватились. Когда же через год решили его арестовать, вышла осечка. Об этом рассказывала мне Елизавета Александровна Паршина, которая поступила в академию имени Фрунзе на год позже Спрогиса.

События развивались так. Танкист капитан Тылтынь (П. Арман), так же как и Спрогис, воевал в Испании. После возвращения в Москву его вскоре арестовали. При первом же допросе у Армана потребовали рассказать, как он со Спрогисом организовывал заговор. Арман отвечал, что Спрогиса не знает. Следователи были обескуражены. Начали наводить самые подробные справки, и к их величайшему конфузу оказалось, что Спрогис и Арман действительно никогда друг друга не видели, ни разу не бывали в одной компании даже случайно, и никаких свидетельств обратного подобрать не удастся. Со Спрогисом они действительно не были знакомы, в этом и оказалась загвоздка. Тем, кто занимался так называемой «чисткой», не приходило в голову, как эти два латыша, воевавшие в Испании в одно и то же время, могли быть незнакомы. Армана выпустили, и, естественно, к Спрогису нужно было искать другие подходы. Подобная фальсификация выглядела бы слишком топорной. От них отстали. А в общем-то им просто повезло.

Паршина знала Армана по Испании. Она и познакомила их со Спрогисом в столовой Академии. Это было уже после войны в Испании. Тогда вся эта неприятная картина и раскрылась.

Морализатором Спрогис не был и никогда не комплексовал по поводу допущенных просчетов. Он просто делал выводы и редко допускал одну и ту же ошибку дважды. Суровая практика, бывшая его повседневной действительностью, сделала его прагматиком, который в любую минуту готов был получить удар не только от врага, но и от своих. С этим ощущением он жил до конца своей жизни. Не раз над ним сгущались тучи. Заводили на него дело и после войны, когда собирали компромат на его друга, ставшего председателем КГБ, А. Шелепина… Обошлось.

Зная кухню спецслужб изнутри, Спрогис всегда был настороже. Даже квартиру всегда выбирал себе такую, чтобы был запасной выход. После его смерти в его квартире в сейфе нашли два пистолета, «цинк» с патронами, гранаты… Уж очень суровое время пришлось ему пережить. Главное же, почему Артура Спрогиса не раздавила машина репрессий, еще, наверно, и в том, что он был начисто лишен тщеславия, не добивался повышений и наград и никому не мешал.

О прагматичности Спрогиса мог бы рассказать его товарищ по Испании. Они столкнулись как-то на Лубянке перед войной. Товарищ рассказал Артуру, что его третий раз вызывает к себе следователь, заставляет подписать ложный донос, а за отказ бьет. И вот сейчас он ждет этого следователя на Кузнецком мосту, чтобы пристрелить этого гада… Спрогис знал товарища как человека, проверенного в деле, решительного, и не стал его отговаривать. Просто, буднично посоветовал подыскать более подходящее место, чтобы беспрепятственно скрыться. Состоялась ли данная акция, осталось неизвестно. Артур Карлович эту тему во время нашей встречи в Риге развивать не стал.

В академии Спрогиса повысили в звании. Он стал майором. Будучи уже на третьем курсе, перед самой войной он написал письмо на имя наркома обороны С. К. Тимошенко. Письмо было написано толково, и Тимошенко решил поговорить со Спрогисом лично. Речь шла о подготовке войсковых разведчиков, которая, по мнению Спрогиса, была поставлена из рук вон плохо.

Встреча состоялась. Последовал вызов Спрогиса в Генштаб. Свидание было назначено на час ночи. Войны еще не было, но все военные учреждения работали по ночам (впрочем, как и государственные).

Когда Спрогис вошел в приемную, он увидел Малиновского, который дожидался приема у наркома Тимошенко. Поздоровались. Спрогис не успел присесть, как вышел адъютант и выкликнул его фамилию. Он поднялся.

— Ты надолго? — спросил Малиновский недовольно.

— Минут на десять, наверное…

Вышел через два часа. Когда проходил мимо Малиновского, тот показал ему кулак. Спрогис пожал плечами. Не он же держал наркома обороны!..

Сыграла ли какую-то роль докладная записка Спрогиса? Возможно, она оказалась лишь последним штрихом в разрешении уже назревшей проблемы. Но вскоре после встречи второй разведывательный факультет Академии был выделен в отдельную структуру и переведен в другое помещение…

Ранее уже отмечалось, что Спрогис был человеком исключительно храбрым и не испытывал страха в бою. Кто-то может поспорить, что так не бывает, но об этом наглядно свидетельствуют примеры его поведения в критических ситуациях. Сознание опасности, чувство осторожности, благоразумие и расчет — это да, но не страх — предвестник паники. Страх был чужд Спрогису. Не испытывал он и робости перед авторитетами, чинами и званиями. Приобретя еще до Испании богатейший опыт организации партизанской войны, закрепив свои знания на практике, он был удручен тем, как складывалось дело в стране теперь. Если было нужно, он готов был стучаться во все двери, преодолевая любые препятствия.

В начале 30-х годов учебные заведения в СССР по формированию партизанских кадров были весьма своеобразными. Они готовили не только партизан, но и… материальные средства для закладки в тайники. Для обучения слушателей широко привлекались наиболее опытные командиры партизанских формирований Гражданской войны, а также специалисты из войсковых частей. Специальные учебные заведения имели достаточное количество учебных пособий. Не было проблем и с практическими занятиями на полигонах. Для обучения на конспиративных квартирах имелись комплекты наглядных учебных материалов в специальных «тревожных чемоданах».

В тех закрытых учебных заведениях, где готовились будущие партизаны и диверсанты, курсанты имели довольно высокую общевойсковую подготовку, которую приобрели ранее — на службе в Красной армии или по линии ОСОАВИАХИМа. Более того, многие имели одну или даже две гражданские специальности, которые могли быть полезными в предстоящей партизанской борьбе: электромонтеры, химики, водители и, особенно, радисты.

В закрытых учебных заведениях курсанты осваивали партизанскую тактику, технику и тактику диверсий, совершенствовали знания по топографии. Специалисты-минеры, снайперы и разведчики энергично оттачивали мастерство. Так, минеры могли сами изготовлять взрывчатые вещества, зажигательные устройства и многие виды взрывателей.

В ходе учений «партизаны» проникали в тыл «противника» через «линию фронта», перебрасывались туда по воздуху. Все они были в гражданской одежде, в головных уборах с красными полосками, имели плащи и рюкзаки.

Эффективно действовали небольшие диверсионные группы на путях сообщения «противника». На усиленно охраняемых участках «партизаны» применяли так называемые «нахальные» мины, установка их занимала менее 30 секунд. На слабо охраняемых участках партизаны успешно применяли учебные неизвлекаемые противопоездные мины (ППЗ).

Учения убедительно показали, что в результате крупных операций партизанских сил можно на длительные сроки вывести из строя коммуникации и тем отрезать противника от источников снабжения. При этом хорошо подготовленные партизанские формирования, умело применяя мины различного назначения, оставались неуязвимыми.

Большое внимание уделялось планированию операций партизанских сил. В те годы твердо придерживались установки, что партизанские операции должны быть крупными и внезапными. Главная цель — одновременными действиями многих десятков диверсионных групп и партизанских отрядов отсечь войска противника на фронте от источников снабжения.

Опыт общевойсковых и специальных учений, особенно командно-штабных, убедительно показал, что партизанская война в тылу противника должна начаться во взаимодействии с войсками и авиацией фронтов совершенно внезапно в виде крупных операций по выводу из строя коммуникаций противника и нарушения работы его тылов. Для этого были подготовлены органы и средства управления партизанскими силами. Характерно, что если крупные партизанские отряды обнаруживались еще на подходах, то мелким диверсионным группам удавалось проникать в населенные пункты, где располагались штабы.

Планом отражения вражеской агрессии в начале 30-х годов предусматривалось оперативное развертывание партизанской борьбы в тылу врага буквально с первых дней войны (и прежде всего за пределами Советского Союза). О размахе подготовки партизан к ведению таких боевых действий говорят следующие данные.

Для переброски в тыл врага по воздуху было подготовлено более 80 организаторских и диверсионных групп общей численностью свыше 600 человек, состоявших в основном из опытных, хорошо подготовленных бывших советских партизан и эмигрантов из Польши и Румынии. В предполагаемых местах десантирования имелись специально подготовленные люди, которые могли оказать помощь прибывшим партизанам. Большую часть партизанских групп, подготовленных для боевых действий за пределами Советского Союза, предполагалось забросить в тыл врага по воздуху уже в первые военные ночи.

К сожалению, все основные мероприятия, проводившиеся в стране по подготовке к партизанской борьбе, оказались накануне фашистской агрессии свернутыми. В результате допущенного произвола в 1937–1938 годах партизанские кадры понесли невосполнимые потери. Была репрессирована значительная часть руководящих работников Наркомата обороны, Генштаба, ОГПУ, секретарей обкомов партии, которые с начала 30-х годов занимались подготовкой к партизанской войне, а также многие командиры Красной армии, имевшие специальную партизанскую подготовку. Среди них тот же Я. К. Берзин, И. П. Уборевич, И. Э. Якир, В. М. Примаков, В. К. Блюхер и другие. Естественно, что в кадровых войсках ни командный, ни тем более рядовой состав уже не получали знаний, которые дали бы им возможность уверенно действовать в тылу врага. Оказалась похороненной сама мысль о возможности ведения партизанской войны на оккупированной территории Советского Союза.

«Если бы кто заикнулся еще 20 июня 1941 г., — свидетельствовал позже видный организатор партизанского движения генерал Т. А. Строкач, — о возможности подпольной борьбы наших людей на Украине, в Белоруссии, под Смоленском, в Литве в случае нападения фашистских войск, то такого зачислили бы в паникеры»[60].

А вот Спрогис не побоялся. Пока он и другие воевали в Испании, была окончательно упразднена налаженная система управления партизанскими силами, расформированы партизанские отряды, ликвидированы тайники, «закладки» оружия и боеприпасов и продовольствия. Конкретное представление об этом дает докладная записка, направленная А. К. Спрогисом в адрес командования после возвращения из загранкомандировки. Приведем основную часть этого документа. Сохранилась копия. Кому он был направлен, кто его читал, какие выводы были сделаны, и были ли вообще выводы? Скорее всего, выводы делать было уже поздно. Война стучалась в дверь.

«Около восьми лет, — писал А. К. Спрогис, — я занимался подбором людей для партизанских и диверсионных групп, руководя ими и непосредственно участвуя в организации диверсионных актов. На практической работе я встретился с недооценкой этой работы, неоднократными случаями недоброжелательного отношения к ней вышестоящих лиц. Отрицательному отношению к этой работе и людям, ее осуществляющим, способствует отсутствие положений и указаний, учитывающих ее специфику. Я глубоко убежден в том, что у этой работы большое будущее. На известном отрезке времени, при известных условиях, при соответствующей, заблаговременной подготовке (особенно кадров) эта работа может принести громадный вред нашим противникам и явится серьезным фактором, влияющим на успех военных операций, способным нанести колоссальный подрыв мощи противника во всех отношениях. Этот вопрос (по крайней мере мне так кажется) настолько для всех ясен, что ничего нового я не сказал. Это давно известно всем. Если это так, то я хочу поставить вопрос о том, почему так мало делается для того, чтобы подготовить эту работу, чтобы она в нужный момент могла выявить свою мощь… В начале 1930 г. небольшая группа слушателей ВПШ ОГПУ (в том числе и я) была вызвана в особый отдел центра, где имела соответствующий разговор с руководящими лицами. В частности, я хорошо помню товарища Гендина[61]. Его я знал и раньше. Из нашей группы было отобрано 30 человек, в том числе и я. После прохождения месячных специальных курсов нас направили в три пограничных округа — Ленинградский, Украинский и Белорусский для организации и подготовки диверсионно-партизанской работы.

Обстановка была такова, что к весне ожидается война.

Война не началась, но все группы по округам и соответствующие отделения в составе округов продолжали начатую подготовительную работу. Я находился в БССР, но был в курсе работы округов. В результате неудобств, неувязок, нечуткого (если не сказать хуже) отношения руководителей вкратце скажу, что все представители этих отделений старались уйти с этой работы, в том числе и назначенные начальниками отделений Алексеев, а потом Иванов-Ханин. В течение небольшого промежутка времени с этой работы ушло 75 процентов состава, хотя пришли все на добровольных началах. Я на этой работе оставался до последнего момента, ибо верил в ее целесообразность, но, в конце концов, ушел, обещая себе вернуться к ней тогда, когда начнутся активные действия. Так и получилось. Через три месяца я опять вернулся на эту работу и уехал в страну “X”, а по возвращении пишу эту докладную записку.

Ответить на вопрос, почему так происходит, в высшей степени трудно. Причина кроется в существующей обстановке, а также в отношении высшего руководящего состава к работникам этой отрасли. Отношение, которое трудно поддается критике, но в то же время имеет огромное значение. Пояснить свою мысль я постараюсь на личном примере. Мы привыкли, что наш труд ценим. Я не ошибусь, если скажу, что этого не было не только в БССР, но и на Украине, и в Ленинграде. Наша работа стала считаться второстепенной. Наши работники использовались не по прямому назначению: производство обысков, арест, конвоирование арестованных, нагрузка дежурствами и т. д. и т. п. Это была система, продолжавшаяся из года в год»[62].

В предвоенные годы возобладала доктрина о войне на чужой территории, о войне малой кровью. Напомним, что уже в 1935 г. нарком обороны К. Е. Ворошилов говорил: «Я лично думаю, что мы должны победить врага, если он осмелится на нас напасть, малой кровью с затратой минимальных средств и возможно меньшего количества жизней наших славных бойцов». Через год Ворошилов утверждал, что «мы не только не пустим врага за пределы нашей Родины, но будем бить его на территории, откуда он пришел»[63].

Сама по себе, абстрагированная от конкретно-исторической обстановки, эта доктрина не вызывала никаких возражений, имела ярко выраженный наступательный характер. Однако проверку реальной действительностью она не выдержала и провалилась уже в первые дни Великой Отечественной войны: сыграла свою негативную роль уверенность в легкой победе над противником и без партизанской войны. Не совсем правильно, как подчеркивается в современных исследованиях, учитывались изменившиеся условия начального периода войны и способы отражения внезапного нападения агрессора. Как в теоретическом, так и в практическом плане недооценивались вопросы обороны в оперативно-стратегическом масштабе. В сложившейся перед войной обстановке требовалось не только формальное признание правомерности обороны, а основательная разработка способов ее ведения и главное — практическая подготовка оборонительных операций в приграничных округах[64].

Речь как минимум должна идти о том, что в тогдашней военной доктрине не нашлось места такому понятию, как «малая война». В результате накануне Великой Отечественной войны наша страна в силу субъективных причин (та же борьба за лидерство в высших партийных и военных кругах) в целом оказалась недостаточно подготовленной к ведению партизанской борьбы, несмотря на значительный теоретический и практический опыт. Советским, партийным и военным организациям пришлось развертывать народную борьбу в тылу врага уже в ходе начавшихся кровопролитных сражений, развертывать ценой огромных усилий, материальных затрат и потерь.

Мы простились с бойцами, и, перейдя реку по шаткому, в несколько жердочек, мостику, оказались на другой стороне фронта. Лес подступал почти к самой реке. Сначала шли вдоль реки, а затем, поднявшись на берег, углубились в лес.

Общее командование группами, до их разъединения, принял на себя Борис Крайнов, авторитет которого после первого похода еще более возрос. Это был очень собранный, волевой командир. Не раз благодаря его смелости и находчивости грозящая отряду опасность миновала нас. Первым заместителем Крайнова оставался Павел Проворов, его земляк, очень жизнерадостный и мужественный человек. В группе Проворова я особенно хорошо запомнила девушек: Веру Волошину — высокую красивую блондинку, стройную Зою Космодемьянскую, очень симпатичную Наталью Обуховскую, живую сероглазую Клавдию Милорадову. А девушки нашей группы: Наташа Самойлович и Лида Булгина — необыкновенно скромные и отважные — стали для меня совсем близкими, родными людьми.

После небольшого перехода сделали привал. Для рекогносцировки местности вперед была послана разведка (Голубев, Самойлович, Булгина). Искали дорогу на Верею, которая, по расчетам командира, должна быть недалеко. В ожидании возвращения разведки устроили небольшой отдых. Часа через два разведка вернулась — дороги не обнаружили. Все, кроме часовых, улеглись спать. Костров не разжигали, так как находились в зоне переднего края немецкой обороны.

Как только рассвело, вновь была послана разведка (Самойлович, Кузмичев). Разведчиков ждали долго. Днем устроили обед. Мы с Зоей дежурили. Приготовили нехитрую пищу. Разделали рыбу, бутерброды с маслом. На морозе хлеб был как каменный, масло не намазывалось, а отламывалось крупными кусками.

Космодемьянская с коротко стриженными волосами походила на юношу-подростка. Молчаливая, даже несколько замкнутая, она держалась скромно, ничем особым не выделялась среди своих товарищей. Хотя имела довольно упрямый характер. Она и оделась не так, как все в группе. На ней было короткое коричневое пальто, а вместо валенок — сапоги. Очевидно, она решила, что так ей лучше будет выполнять задание. У нее очень мерзли ноги, но никогда никаких жалоб мы не слышали от нее. Мы старались, чем могли, помогать ей: дали шерстяные носки, заставляли чаще двигаться. Зоя просила командира направить ее в разведку, на что тот ответил, что наступит и ее очередь.

Боец в/ч 9903 З. Космодемьянская

Разведка вернулась лишь после обеда. Далеко пройти ей не удалось. Работать в тылу стало значительно труднее. Фронт стабилизировался. Противники перешли к глубокой обороне. Немцы успели провести значительные инженерные работы, обмотались проволочными заграждениями, окопались траншеями и окопами.

Отряд снялся с места. Шли лесом. Впереди постоянно находилось боевое охранение — Самойлович, Кузмичев, Волошина. Группу замыкал Голубев — связной между отрядом и охранением. В задачу Кузмичева и Волошиной входило постоянное охранение группы разведки. Они все время должны были быть готовыми к обороне группы, держа наготове в руках гранаты.

Охранение доложило, что впереди проходит оживленная дорога, по которой беспрерывно движутся обозы. До наступления темноты переждали в лесу. Когда стемнело, перешли дорогу и снова углубились в лес. На пути преодолели проволочное заграждение. Спустились в овраг. Когда поднялись на его противоположный склон, то увидели впереди большую поляну, окруженную лесом, на опушке которого что-то чернело. Вперед были посланы Кузмичев и Самойлович, которые в неясных сооружениях обнаружили временные шалаши, оставленные советскими частями.

Пересекли поляну. Вошли в лес. После небольшого привала продолжали идти лесом на запад. Наступила вторая ночь нашего похода. В темноте дошли до опушки леса. Связной передал, что впереди — шоссейная дорога, за которой расстилалось большое поле. Отряд оставался на опушке леса. Вперед была послана разведка (Самойлович, Кузмичев, Волошина, Голубев), которая благополучно перешла поле и на опушке дальнего леса ожидала всех.

Прошло более часа. Крайнов приказал выдвигаться всем. В темноте перешли шоссейную дорогу и направились на запад по большому свежевспаханному полю. Крупные комья земли, смешанные со снегом, прилипали к валенкам, затрудняя наше передвижение. Мы часто спотыкались о какие-то, как нам казалось, мешки, наполненные чем-то тяжелым. Но когда стало светлее, то перед нами открылась страшная картина недавнего боя. Все поле было устлано трупами советских и немецких солдат.

Уже совсем рассвело, когда впереди показалась опушка леса. Наступил третий день нашего пути. Это было уже 24 ноября. Лес приближался. Отчетливо видны были ели, припущенные снегом, белые стволы голых березок. Когда до опушки леса оставалось 150–200 метров, раздалась пулеметная очередь — стреляли прямо в нас. Отступать назад было некуда, так как при свете дня на ровном заснеженном поле мы были хорошей мишенью для врага. Группы развернулись в боевой порядок, рассеявшись по полю. Необходимо было скорее попасть в лес. Часть бойцов устремилась правее огневой точки противника, другая — левее.

Когда я добежала до леса, то основной группы не было, я увидела лишь троих молодых ребят, недавно прибывших в нашу группу. Пулемет умолк. Стало совсем тихо. Но эта тишина была очень напряженной. Лес как бы застыл в своем великолепном убранстве, но за каждым кустом нам грозила опасность. Оставив ребят в ельнике, пошла разыскивать группу. Шла медленно, часто останавливалась, прислушиваясь к каждому шороху. Как мне казалось, прошло много времени, что-то около часа. И вдруг я услышала шорох и поняла, что кто-то идет навстречу, двигаясь таким же манером, как и я. Держа в руках наган, пошла вперед. Какая же была радость, когда в приближающемся человеке я узнала Кузмичева — одного из наших разведчиков. А недалеко располагались и остальные члены разведки — Голубев, Самойлович, Волошина.

Дальнейшие поиски остальных членов нашего сводного отряда оказались безуспешными. Так и оказалась наша группа без командира и топографической карты — незаменимого полевого спутника в незнакомой местности. Больше я никогда уже не видела ни нашего командира Крайнова, ни Зои…

Положение в нашей группе сложилось нелегкое. Голубев, являясь заместителем командира второй группы Проворова, возглавил группу. В группе возникли разногласия. Голубев настаивал на возвращении на базу, так как работать без карты было очень рискованно. Самойлович настаивала на выполнении задания. Она была душой группы и, по существу, возглавила ее. Решили продолжать выполнять задание. Снова в путь по ночам. Шли на северо-запад. Днем были небольшие привалы. Старались по возможности выполнить задание, хотя ориентироваться на незнакомой местности без топографической карты было трудно. В охранении почти все время находились Наташа Самойлович и Вера Волошина. Мы заминировали около десятка участков автомобильных дорог. Послали разведку в деревню Болдино. Там несколько позже подожгли крайние сараи и стога сена возле них.

Примерно на пятый (или шестой) день к нам присоединилась группа советских бойцов (человек 6–8), выходивших из окружения. Многие из них несколько раз пытались перейти линию фронта, но их попытки оставались безуспешными. Голодные и оборванные, измученные душой и телом, некоторые из окруженцев начали терять остатки своей воли и надежду в возможность возвращения к своим. Сначала мы были рады такому пополнению. Мы поделились с ними последними остатками своих продуктов, помогли, как могли. Но вскоре поняли, что такое пополнение не помогает работе группы. С ними мы не могли организовать настоящей разведки, а о выполнении основного задания не могло быть и речи.

Окруженцы часто нарушали правила передвижения. Они двигались очень близко к охранению, не оставляя интервала между ним и группой. При внезапной остановке они резко бросались в сторону, пренебрегая маскировкой и производя большой шум. Чтобы не потерять всю группу, мы окончательно решили, что выполнять задание в таком составе невозможно, и взяли направление на восток, к линии фронта. Отряд приуныл. Возвращаться обратно, не выполнив полностью задания, было нам не по душе. Другого выхода не находили. Уже не слышно было ни шуток, ни смеха на привалах. Замолчала обычно жизнерадостная Вера Волошина. Потухли ее веселые глаза. В эти дни она очень изменилась. Ее красивое лицо сильно осунулось. Говорила, что ей нездоровится.

При движении на восток, примерно на шестой день, на нашем пути встало проволочное заграждение, которое мы преодолели, перешли хорошо накатанную дорогу. Углубились в молодой ельник. Впереди шел молодой танкист — окруженец, за ним — Голубев, Наташа Самойлович и Вера Волошина, дальше все остальные. Не успели пройти и 100 метров, как раздалась автоматная очередь, и мы увидели совсем близко (в 10–20 метрах) немецкого автоматчика, стрелявшего в нас почти в упор. Упал танкист, упала Вера. Отряд рассеялся по ельнику. Собрались в лесу. Назад направили трех человек, чтобы вынести погибших товарищей. Разведчики на поляне никого не нашли. Гибель товарищей очень огорчила нас.

При обстреле, споткнувшись об елочку, я упала. Большой, не по размеру, валенок соскочил с ноги. Пошарила в темноте — ничего не нашла. Так и осталась обутой в одном валенке. Пришлось надеть на ногу две варежки и брезентовую сумку.

Не прошло и нескольких часов, как нас вновь обстреляли из автоматов. Но жертв не было. Мы рассеялись по кустам. Долго собирались вместе. Снова шли к заветной опушке леса. Под утро на опушке группа в третий раз была подвергнута обстрелу — мы находились на переднем крае немецкой обороны. Решили снова вернуться в глубь леса, который в этом месте был очень редким. Расположились прямо между двумя дорогами, недалеко от развилки. Там непрерывно сновали машины. Отчетливо была слышна немецкая речь.

Кончились продукты. Очень хотелось пить. Развели небольшой костер. Растапливали небольшими порциями снег. Но снег не утолял жажды. Наташа Самойлович с сестринской нежностью ухаживала за мной. Заставляла разуваться, натирала ногу спиртом, а затем — смазывала жиром. На морозе не всегда хотелось это делать, но Наташа была неумолима. Благодаря ее заботам я обошлась без серьезного обморожения ноги.

При осмотре местности мы с Наташей обнаружили под елью человека. Это был выходящий из окружения кадровый командир. Он обессилел от холода и голода и не мог совсем двигаться. К сожалению, фамилия его осталась для нас неизвестной. Командир имел топографическую карту. Накормив и напоив его тепловатой водой, мы рассказали о наших трудностях.

Прошли еще сутки. Командир окреп, уже мог потихоньку двигаться. Разожгли костер. Заметив наличие белого полотна у одного из окруженцев, мы с Наташей по совету командира сшили всем маскировочные халаты. Шили со слезами. Пальцы на морозе замерзали. Иголка с трудом входила в полотно.

И под покровом ночи, когда разыгралась снежная буря, мы снова пошли к злополучной опушке леса. Прошли мимо землянок, но в них не было немцев; под ноги попался немецкий котелок. Вот и опушка леса. Впереди на поле что-то ярко горело. Шел сильный снег. По приказу командира выходили на поле по одному — сначала Наташа, затем — я, потом — командир и дальше — все остальные. На середине поля остановились. Недалеко от нас горели подожженные снарядами стога сена. Здесь все собрались вместе.

Прошли поле. Дальше наш путь пролегал по Нарским озерам, из которых берет начало река Нара. Сначала шли по одной из осушительных канав, а затем вступили на лед замерзшего озера. В середине пути небо озарилось ярким светом — десятки «жар-птиц» летели над нашими головами. Это стреляла «Катюша» по тому району, откуда мы только что вышли. Мы облегченно вздохнули. Взятое нами направление было правильным.

Стало светать. Метель улеглась. На белой глади озера мы были хорошей мишенью. Немцы в последний раз обстреляли нас. Но трассирующие пули яркой окраски пролетали немного выше нас. Подошли ближе к противоположному берегу озера. Наше дальнейшее продвижение преградило проволочное заграждение. Командир приказал нам залечь, а сам пошел искать проход в заграждении. Вскоре мы увидели за проволокой маленькую фигуру, которая двигалась навстречу командиру. Мы с большим вниманием наблюдали за их сближением. И прозвучало: “Стой! Кто идет?” За проволочным заграждением была наша сторона. Это было в самом начале декабря 1941 года. Нас проводили в деревню Акулово, находящуюся километрах в пяти от озера. Оттуда через штаб Западного фронта направили на нашу базу, переместившуюся уже непосредственно в Москву, в Лефортово».

Что же стало с остальными? Из донесения вернувшегося на базу Б. С. Крайнова следует, что после злополучного обстрела он решил, так как у него остались лишь Булгина и Щербаков, соединиться с группой Проворова, в которой было шесть человек. Было решено выполнять задачу этой сводной группой. (25 ноября в районе Анакшино из разведки не вернулись Булгина и Милорадова.)

Рассказывает Л. А. Булгина: «…Мы с Клавой Милорадовой, будучи в разведке, “попали” на немцев и водили их за собой почти целую ночь. Они, правда, не стреляли, вероятно, хотели взять живыми. Мы же боялись привести их к группе и отводили за собой в другую сторону. Нам удалось от них оторваться, но группу мы на старом месте не нашли (а может быть, места не нашли). День прошел в поиске, а потом решили идти на восток, к своим. Шли по компасу. Шли лесами, в деревни не заходили. Почти двое суток бродили в расположении немецких частей. Чуть-чуть не попали к ним в гости… Они нас хорошенько обстреляли, но опять-таки мы ушли. Потом они ходили весь день по нашим следам. Опять нам посчастливилось от них уйти. Вышли к своим уже у деревни Обухово и попали в ту же часть, что нас переправляла через линию фронта».

Шел декабрь-месяц. Зима 1941 года была очень суровой. Отряд находился все время вблизи переднего края обороны. Разводить большие костры было опасно. Просушить свою одежду было негде. Особенно быстро намокали валенки. Ребята начали заболевать. Сильно заболел и Павел Проворов. Крайнов приказал Наташе Обуховской сопровождать больных к линии фронта.

Позже в своем отчете Крайнов напишет: «В районе Усадкова со мной остались Космодемьянская и Клубков. Я решил поджигать объекты. Дошли до Петрищева и зажгли четыре строения. На место сбора Космодемьянская и Клубков не вернулись. Ждал до утра. В районе Детской Коммуны, Мякишево перешел линию фронта 29.11.41 г.».

После войны ветераны войсковой части 9903 восстанавливали по крупицам события тех далеких, но очень памятных для них дней. В результате тщательного анализа была составлена примерная схема движения группы по тылам противника в октябре — декабре 1941 г. Конечно, эта схема не могла претендовать на абсолютную точность, но общее представление о районе действий она передавала. Поисковики во главе с Н. Т. Самойлович несколько раз выезжали в район, где действовала группа.

В результате опроса местного населения выяснилось, что в совхозе Головково 29 ноября 1941 г. была казнена неизвестная партизанка. Это оказалась Вера Волошина[67].

Боец в/ч 9903 В. Волошина, казненная в один день с 3. Космодемьянской. Удостоена звания Героя Российской Федерации

Обеими группами в те дни было заминировано около десятка участков автомобильных дорог, подожжены пять строений; нарушена телефонная и телеграфная связь на линии Дютьково — Крюково, а также собраны ценные разведывательные сведения о войсках противника.

В те ноябрьско-декабрьские дни, да и позже гитлеровцы были всерьез обеспокоены дерзкими диверсионными актами в их тылу. Под срывом оказалось снабжение воюющих частей. Тысячи, буквально тысячи непрекращающихся подрывов автомашин на дорогах, сотни подорванных мостов, налеты на склады оружия и боеприпасов. Но еще страшнее паника и страх в войсках перед непредсказуемым противником, которого не было нигде и который был везде, перед партизанами. И напуганные фашисты развернули жесточайший террор против партизан и диверсантов. По всему Подмосковью прокатилась сотни жесточайших устрашающих публичных казней патриотов, случайно попавших в руки врага, а также оказавшихся в плену из-за ранения. И тогда, и после наша пресса недоговаривала, а порой замалчивала эти факты. Ведь казнили плененных. А вражеский плен — клеймо для красноармейца. Его не всегда можно было смыть даже кровью…

И буквально прорывом можно считать отдельные публикации, подобные тем, что появились в «Правде» и «Комсомольской правде», — о девушке, казненной в Петрищево. А ведь таких фактов за войну были сотни и тысячи! О них писали, но резонанса большого в обществе почему-то не возникало. Все не хватало какой-то ноты, какого-то звука, детали, отмашки сверху. На этот раз, может быть, переполнилась чаша? Дело еще и в том, что в этом известном событии сплелось очень уж много нитей личных и общественных, духовных и материальных, высоких и низких мотивов. Потому до сих пор оно и волнует людей. А вот о событиях аналогичных помнят только там, где они непосредственно происходили, да и то далеко не все. Почему? Виноваты мы сами. Не позаботились об этом. Ждем, когда власти удостоят своим вниманием, дадут команду…

…4 ноября по Волоколамскому шоссе отправилась на задание группа Константина Пахомова. В группе было восемь человек. Инженеры и рабочие московских заводов «Серп и молот» и «Москабель», две девушки — студентки Московского художественного училища имени М. Калинина. Группе предстояло проникнуть в Волоколамск, произвести там разведку, попытаться организовать ряд диверсий. Сопровождал группу до перехода через линию фронта лейтенант М. А. Клейменов.

Лишь в январе, когда наши войска освободили Волоколамск, в части узнали страшную весть о партизанах, захваченных и повешенных там.

«Первое, что мы увидели в это хмурое зимнее утро на Солдатской улице, была виселица, — писали оказавшиеся на месте событий журналисты. — Толстое бревно одним концом было прибито к опутанному проводами телеграфному столбу, другим концом к двум березам. Те, кто был повешен немцами 5 ноября, лежали на снегу с веревками на шеях, их сняли первые же бойцы, вошедшие в город. Сорок пять дней висели в центре города, на устрашение людям, восемь казненных — шестеро мужчин и две женщины, — виновные лишь в том, что не хотели видеть свою Родину на коленях перед сволочью Гитлером. Женщина, неподвижно стоявшая над телами погибших, сказала:

— Их допрашивали в моем доме. Вот этот, высокий, — их старший, он все время молчал. Их сначала расстреляли, а потом повесили. В него стреляли шесть раз, и он все не падал. А эта девушка, совсем молоденькая, на допросе сказала: «Я люблю свою Родину и умру за нее». Я не знаю, кто они эти люди. Говорят, партизаны.

В то утро их имена еще не были известны. Скоро народ их узнает. Мы должны все запомнить, ничего не забыть…»[68].

Спрогис и сопровождавшие его офицеры, побывав в Волоколамске, после его освобождения, опознали в истерзанных телах своих бойцов из группы Пахомова, казненных 5 ноября 1941 года. Это были Н. А. Галочкин, П. В. Кирьяков, К. Ф. Пахомов, В. В. Ординарцев, Н. С. Коган, И. А. Маненков, А. В. Луковина-Грибкова, Е. Я. Полтавская.

Из воспоминаний А. Г. Катковой, бывшей учительницы начальной школы с. Попково Калужской области:

«На рассвете 21 января 1942 года отряд лыжников появился в нашем селе. Лыжники не успели даже передохнуть с дороги, как в селе раздались выстрелы. Загорелись дома, и в село въехал немецкий танк. Он прошел до половины села и только на Васильчиковой улице был подбит одним бойцом, который выскочил с гранатой в руке из-за каменного подвала. Но и после этого танк медленно продолжал продвигаться вперед. Тогда из-за одного дома навстречу танку выбежала совсем юная девушка в белом полушубке. Она бросила гранату, но граната не взорвалась. Матерые фашисты выскочили из танка и схватили юную патриотку. Они привели ее в дом Матюшиной Натальи Ивановны. Там они долго допрашивали ее, пытали, издевались. Но из плотно сжатых губ не услышали фашисты ни одного слова. Озверелые враги были в ярости. Они раздели Ларису, разули и вывели на улицу. Трое палачей-фашистов подняли ее на штыках.

Те, кто сидел в ближайшем погребе, слышали ее последние слова: “Вы меня убьете, но и ни одна фашистская гадина не уйдет живой с нашей земли”.

В памяти тех, кто видел распростертое тело Ларисы на земле, которую она защищала, навечно останется образ этой юной героини. Подвиг ее сравним с подвигом Космодемьянской, Матросова, Чекалина.

Она погибла, чтобы жить в памяти людской, чтобы быть бессмертной героиней, погибшей за наше с вами счастье, за нашу жизнь».

Лариса, кто она?

Тогда в селе Попково Калужской области оказалась группа войсковой части 9903. В непредвиденной схватке с гитлеровцами 21 января 1942 года погибли две девушки: зверски замученная фашистами Лариса Васильева и Анна Вислобокова. В часть они обе были направлены Тимирязевским райкомом комсомола, после того как их не взяли в санбатальон, хотя они окончили курсы медсестер. Но им было всего по шестнадцать лет. Потому и не взяли. Еще военком сказал обидное: «Кому нужны такие пигалицы… Они же вчетвером раненого не поднимут». А в госпитале они уже работали и раненых вдвоем переносили… В медсанбат не взяли, а в диверсионно-разведывательную часть взяли. Прибыли 16 ноября 1941 года. Вскоре оказались за линией фронта.

…После пяти дней подготовки в двадцатых числах ноября во вражеский тыл была отправлена группа Владимира Цыбарова в составе Зеновой, Ксенькиной, Валентины Измайловой, Марии Гальчиной, Лисицына, Александры Степановой, Сурганова, Михаила Сурина, Перельц. В течение недели они успешно выполняли задание, минируя дороги и вырезая телефонный кабель. В первых числах декабря группа возвращалась домой. При переходе через линию фронта гитлеровцы обнаружили группу и открыли огонь, сразу же ранив несколько человек. Тяжело ранило Цыбарова. К своим окопам выбрались лишь Гальчина и Измайлова. Стали уговаривать красноармейцев вынести раненого командира. Те отказались. «Вы ведь были на минном поле. Кто же туда пойдет?!» Девушки по своим следам вернулись за командиром группы и вынесли его. Он умер у них на руках.

О трагической участи оставшихся своих товарищей Мария Гальчина (после войны Козодой) и Валентина Измайлова узнали лишь в 1974 году, когда Гальчина с группой следопытов 15-й московской школы отправилась в поход по местам прежних боев.

Фашисты тогда схватили раненых бойцов группы Цыбарова и сожгли вместе с жителями в церкви в селе Коралово под Звенигородом. На месте их гибели позже был установлен памятник.

…Всякий раз Спрогис безмерно радовался, когда группы возвращались в полном составе. Болью в сердце отзывались потери. Когда в конце января 1942 года в газете «Правда» появилась статья В. Лидова «Таня», в которой рассказывалось о том, как героически погибла неизвестная девушка в селе Петрищево Грибцовского сельского совета Верейского района Московской области, Артур подумал, что, возможно, в ней идет речь об одной из его девушек, не вернувшихся с задания. Хотя в этом районе могли действовать и другие разведывательно-диверсионные группы, партизаны. Так и сказал своим.

В то время в части было уже восемь без вести пропавших девушек, которые так и не вернулись из-за линии фронта. Ребята сразу же начали строить различные предположения. Подняли документы, достали из сейфа старшего лейтенанта Д. А. Селиванова паспорта тех, кто не вернулся. Выяснили: на Верейском направлении в ноябре действовали группы Бориса Крайнова и Павла Проворова.

По фотографиям в паспортах невернувшихся девушек и снимку в газете ничего определенного сказать было нельзя. Но круг сузился.

Старший группы Борис Крайнов линию фронта перешел один в конце ноября в районе Детская Коммуна — Мякишево и сразу прибыл в часть. Его рассказ известен. Фронт обе группы перешли у деревни Обухово близ Наро-Фоминска. За первую ночь отряд прошел около двадцати километров. Вот перешли шоссе на Верею, минировали его… Здесь и дальше рассказы участников группы совпадали.

После Крайнова на базу вернулись Клавдия Милорадова и Лидия Булгина. Их привез в четыре часа утра капитан артиллерист, на батарею которого они вышли. Встречал их Спрогис. Не дал опомниться, потащил в столовую. Запретил разговаривать. Приказал есть и сразу спать. А они, обжигаясь горячим чаем, перебивая друг друга, рассказывали ему, как послал их Крайнов в район Петрищево в разведку, как наткнулись на немцев. Отстреливаясь, бежали. От погони оторвались, но потеряли своих. Фронт переходили самостоятельно.

Потом появились Аля Воронина, Наташа Самойлович и еще несколько человек… Проворов вернулся 27 ноября.

О судьбе Веры Волошиной Спрогис узнает много лет спустя после войны.

…Итак, в группе теперь осталось только трое: Крайнов, Клубков и Космодемьянская. Было принято решение идти на поджог. К селу удалось подойти незамеченными. Крайнов предложил совершить поджог с трех сторон. У околицы он расстался с Клубковым и Зоей. Крайнов залег возле избы, понаблюдав немного, заметил сквозь покрытые инеем стекла фигуры фашистских офицеров и бросил в сарай, пристроенный вплотную к избе, бутылку с горючей смесью. Сразу вспыхнуло жаркое пламя. Фашисты высыпали из хаты. Убегая, Крайнов слышал выстрелы на другом краю деревни — там, куда ушли Космодемьянская и Клубков…

Крайнов добрался до полянки в лесу, где они уговорились встретиться после выполнения задания, и стал ждать. Настало утро, затем день, а Космодемьянская и Клубков не возвращались. У Крайнова не было продуктов. Ударил мороз градусов под тридцать. Еле передвигая обмороженные ноги, командир побрел к линии фронта. Что стало с товарищами, он не знал, но предполагал, что они погибли или попали в руки врага.

Спрогис с ним согласился. Да, если бы было иначе, они давно пришли бы… Он был расстроен.

Вместо обычного детального разбора действий командира только и сказал тогда Крайнову:

— Вы совершили ошибку. Все трое пошли на поджог, а следовало одного оставить для прикрытия и наблюдения. Ошибку учтите на будущее. А теперь отправляйтесь в госпиталь.

В госпиталь обмороженный Крайнов не пошел. Он уехал в Москву, отлежался несколько дней у знакомых и явился в часть.

…Собравшись вместе на Красноказарменной после выполнения очередного задания и обсудив статью в «Правде», бойцы группы Крайнова в один голос заговорили, что девушка Таня, о которой идет речь в газете, — Зоя Космодемьянская.

Спрогис с газетой в руках отправился в МГК ВЛКСМ. Посоветовался с Шелепиным, Сизовым, Пеговым. Собрали все нужные документы, поговорили с Михайловым. Вскоре бюро ЦК ВЛКСМ представило в правительство ходатайство о присвоении Космодемьянской звания Героя Советского Союза.

Через день в кабинете Спрогиса на Красноказарменной раздался телефонный звонок.

— Только что звонил товарищ Щербаков, — сказал Спрогису Шелепин. — Он приказал в кратчайший срок точно установить, кто погиб в Петрищево.

Кандидат в члены политбюро ЦК ВКП(б), секретарь Московского обкома и горкома партии А. С. Щербаков пояснил, что уже сейчас в ЦК обращаются люди, поступают письма. Многие родители, потерявшие на войне дочерей, утверждают, что Таня, героиня статьи в «Правде», — их дочь. А если принимать указ о награждении, нужно исключить ошибки.

Была создана специальная комиссия из представителей ряда учреждений, чтобы, выехав в Петрищево, установить наверняка, кого казнили гитлеровцы.

К работе в комиссии были также привлечены бывший преподаватель русского языка и литературы школы № 201 Октябрьского района Москвы В. С. Новоселова и ученик десятого класса той же школы Виктор Белокунь, хорошо знавшие Космодемьянскую.

Утром Спрогис попросил приехать в МГК ВЛКСМ мать Зои Любовь Тимофеевну и ее брата Александра. Решил взять с собой старшего лейтенанта Клейменова и Милорадову. Были два судебно-медицинских эксперта и криминалист-следователь.

Утром комиссия выехала из Москвы в Петрищево. Отправились в путь на двух машинах. В деревне крестьяне рассказали, где стоял столб, на котором повесили Таню, что она крикнула перед смертью, как издевались над ней озверевшие фашисты… Указали и могилу, где была похоронена партизанка.

Твердый как камень холмик занесло снегом. С трудом раскопали могилу. Тело погибшей извлекли из ямы и положили на снег. Платье на ней смерзлось. Лицо было запорошено землей и снегом. После того как снег и грязь осторожно счистили, судебно-медицинские эксперты сделали заключение, что казненная — Космодемьянская[69]. Приведу содержание акта, составленного 4 февраля:

«АКТ

Мы, нижеподписавшиеся члены комиссии в составе: т. Владимирова от ЦК ВЛКСМ, т. Шелепина — от МК ВЛКСМ, старшего лейтенанта т. Клейменова — от Красной Армии, т. Муравьева — от Верейского РК ВКП (б), т. Березина от Грибцовского сельсовета, тт. Седовой, Ворониной, Кулик — от жителей села Петрищево, — составили 4 февраля 1942 г. настоящий акт по осмотру и опознанию неизвестной гражданки, повешенной в селе Петрищево, Грибцовского сельсовета, Верейского района, Московской области.

Нами установлено следующее:

1. При опросе очевидцев — граждан села Петрищево — Седовой В. Н., Седовой М. И., Ворониной А. П., Кулик П. Я., Кулик В. А. установлено, что в первых числах декабря месяца 1941 г. в домах граждан села Петрищево — Седовой М. И., Ворониной А. П., Кулик В. А. — производился обыск, допрос и зверское издевательство немецких солдат и офицеров над неизвестной советской девушкой.

После обыска, допроса и зверских надругательств над ней она была на другой день повешена в центре села Петрищево на перекрестке дорог. Граждане села Петрищево — Седова В. Н., Седова М. И., Воронина А. П., Кулик П. Я., Кулик В. А., а также преподаватель языка и литературы тов. Новоселова В. С. и ученик Белокунь В. П. — по предъявленным разведотделом штаба Западного фронта фотографиям опознали, что повешенной была комсомолка Космодемьянская Зоя Анатольевна.

2. Комиссия произвела раскопку могилы, где похоронена Космодемьянская Зоя Анатольевна. Осмотр трупа подтвердил показания вышеуказанных товарищей, еще раз подтвердил, что повешенной является тов. Космодемьянская З. А.

3. Комиссия на основании показаний очевидцев обыска, допроса и казни установила, что комсомолка Космодемьянская З. А. вела себя как истинная патриотка социалистической Родины и погибла смертью героя.

Обращаясь к местному населению, собранному немецким командованием на казнь, она произносила слова призыва к беспощадной борьбе с немецкими оккупантам:

“Граждане! Не стойте, не смотрите. Надо помогать воевать Красной Армии, а за мою смерть наши товарищи отомстят немецким фашистам. Советский Союз непобедим и не будет побежден.

Товарищи! Победа будет за нами”.

Обращаясь к немецким солдатам, Зоя Космодемьянская сказала:

“Немецкие солдаты! Пока не поздно, сдавайтесь в плен. Сколько нас ни вешайте, но всех не перевешаете, нас 170 миллионов”. Протокол опроса очевидцев — жителей села Петрищево, документы — паспорт и комсомольский билет тов. Космодемьянской Зои прилагаются.

К работе комиссии были привлечены т. Новоселова В. С. — преподаватель языка и литературы школы 201, и ученик 10-го класса этой школы т. Белокунь В. И., знавшие Зою Космодемьянскую в течение нескольких лет.

О чем и составили настоящий акт.

Подписи: Владимиров, Шелепин, Клейменов, Муравьев, Березин, Седова, Воронина, Кулик.

Село Петрищево, Грибцовского с/с, Верейского района, Московской области, 4 февраля 1942 года»[70].

Нельзя не заметить отдельных несоответствий этого опубликованного акта. Во-первых, в пункте первом утверждается, что «в первых числах декабря-месяца 1941 года в домах граждан села Петрищево Седовой М. И., Ворониной А. П., Кулик В. А. производился обыск, допрос и зверское издевательство немецких солдат и офицеров над неизвестной советской девушкой». Видимо, акт составлялся впопыхах. Иначе следовало бы уточнить, что указанные события происходили в конце ноября и казнь состоялась 29 ноября.

Во-вторых, этот акт не первый и не единственный. Во втором пункте акта отмечено: «Осмотр трупа подтвердил показания вышеуказанных товарищей, еще раз подтвердил, что повешенной является тов. Космодемьянская З. А.». Зачем-то понадобилось еще одно подтверждение?

Данный акт подписал только один представитель войсковой части 9903 — старший лейтенант Клейменов, который переводил группу через линию фронта. Остальные воздержались. А там присутствовали Спрогис и Милорадова.

12 февраля состоялось еще одно опознание. Был составлен еще один акт, который подписали Шелепин, Клейменов, Никифоров (представитель Московской санитарно-медицинской инспекции), мать Космодемьянской, ее брат и Милорадова. Спрогис этот акт опять почему-то не подписал, хотя его подпись должна была стоять первой. Почему?

После опознания трупа Спрогис отправился по хатам, расспрашивая местных жителей, в каких домах допрашивали девушку, что было на ней, кроме платья.

Одна старушка подала ему вязаные шерстяные рукавички, сказав, что подобрала их уже после бегства немцев из деревни, где-то на улице. Может, ее?..

Спрогис показал рукавички Зоиной матери. Брезентовые рукавички, обвязанные зеленой шерстяной ниткой. Любовь Тимофеевна покачнулась, закрыв глаза. Он поддержал ее за плечи.

— Я передала ей эти рукавички месяц назад…

Перед отъездом Артур еще раз прошелся по деревне. Разговаривая с жителями, он пытался представить, как же все произошло. Его интересовала судьба второго бойца, Василия Клубкова. Та же старушка, что нашла Зоины варежки, сказала, что видела какого-то паренька.

— Был лет двадцати, привели его раньше девоньки. Только, что он им говорил, я не слышала. Прогнали меня из хаты… А повесили ее одну, сыночек… Паренька куда-то подевали. Одним словом, в деревне его больше никто не видал. Может, увезли куда, али ночью замучили до смерти, а тело зарыли…

Да. Могло быть, конечно, и так. Могло. По описанию старушки «паренек» походил на Клубкова. Только почему же его не казнили вместе с Зоей? Может, он ухитрился бежать и еще объявится со временем? Нет, вряд ли…

Приведу содержание докладной записки, составленной на основании опросов местных жителей — свидетелей событий.

“В МК И МГК ВКП(б)

Тов. Щербакову, Попову, Черноусову.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

В январе 1942 года в газете «Правда» за № 27 (8798) (от 27 января) была опубликована статья тов. Лидова «Таня». МГК ВЛКСМ для расследования фактов, изложенных в этой статье, создал комиссию, которая установила следующее.

В первых числах декабря 1941 года в селе Петрищево, Грибцовского с/с, Верейского района, Московской области, немецкими оккупантами была зверски замучена и повешена неизвестная советская гражданка. Тщательной проверкой установлено, что она является комсомолкой, ученицей 10-го класса 201-й школы Тимирязевского района г. Москвы — Космодемьянской З. А., изъявившей желание добровольно пойти в армию и мобилизованной МГК ВЛКСМ в разведывательное управление Западного фронта. Разведуправлением она была направлена для работы в тылу врага.

1 ноября МГК ВЛКСМ послал группу комсомольцев, в том числе и комсомолку Зою Космодемьянскую, в распоряжение разведуправления Западного фронта.

28–29 ноября она была направлена через линию фронта на Верейском направлении. В районе дер. Обухово она была высажена из машины и пошла в тыл врага.

В первых числах декабря она ночью пришла в село Петрищево и подожгла три дома (дома граждан Кареловой, Солнцева, Смирнова), в которых жили немцы. Вместе с этими домами сгорело: 20 лошадей, один немец, много винтовок, автоматов и много телефонного кабеля.

После поджога ей удалось уйти.

Через два дня, в седьмом часу вечера, она вторично пришла в это же село. При попытке поджечь дом на краю деревни она была схвачена немецкими патрулями, которые привели ее в дом жительницы этого села — гражданки Седовой В. Н.

Из рассказов местных жителей: гр. Седовой В. Н., Седовой М. И., Ворониной А. П., Кулик П. Я., Кулик В. А. — комиссией установлены следующие обстоятельства обыска, допроса и казни. В дом гр. Седовой М. И. привели ее со связанными руками три немецких патруля примерно в 7 часов вечера. Она была в пиджаке, холодных сапогах, подшлемнике, овчинных рукавицах. За плечами у нее висел рюкзак, через плечо — сумка с горючей жидкостью. Один из немцев прижал ее к печке, двое других производили обыск. Во время обыска присутствовали еще 15–20 немцев, которые жили в этом доме. Они все время над ней смеялись и кричали: «Партизан, партизан». Сначала с нее сняли рюкзак, затем сумку с горючей жидкостью. Под пиджаком нашли у нее наган, который висел через плечо. Немцы ее раздели: сняли с нее пиджак, подшлемник, курточку, сапоги. Осталась она в ватных брюках, носках и нижней кофточке белого цвета. При обыске переводчик не присутствовал. Никаких вопросов ей немцы не задавали, а лишь переговаривались между собой, смеялись и несколько раз ударили ее по щекам. Держала она себя при этом мужественно, ни одного слова не произнесла. Обыск в этом доме продолжался не более 20 минут.

После обыска старший из них скомандовал: «Рус! Марш!»

Она спокойно повернулась и вышла со связанными руками в сопровождении немецких солдат из этого дома на улицу.

Немцы привели ее в дом гр. Ворониной А. П., где размещался немецкий штаб войск связи. Войдя в дом, немцы, приведшие ее, закричали: «Матка! Рус! Это она сожгла дома!» Здесь ее вторично обыскивали. Бутылки с горючей жидкостью показывали гр. Ворониной и говорили: «Вот, матка, чем дома поджигают», — и после этого повесили сумку с бутылками на шею этой девушки. Гр. Ворониной немцы приказали лезть на печку, а сами стали раздевать эту девушку. Они сняли с нее брюки, и она осталась в одном нижнем белье, после чего офицер стал спрашивать у нее по-русски: «Ты откуда?» Она ответила: «Из Саратова». «Куда ты шла?» Ответ: «На Калугу». «Сколько времени ты переходила через линию фронта?» Она ответила: «Три дня». «С кем ты была?» Ответ: «Нас было двое, подруга моя была задержана немцами в Кубинке». «Сколько ты сожгла домов?» Ответ: «Три». «Что ты еще сделала?» Она ответила: «Больше я ничего не делала и говорить больше ничего не буду». Этот ее ответ взбесил офицера, и он приказал четырем солдатам пороть ее. Пороли они ее ремнями, с перерывами, ударили они ее ремнями более 200 раз. Они пороли и спрашивали ее: «Скажешь или не скажешь?» Но она все время молчала, ни одного слова не произнесла. Лишь в конце порки от сильной боли она вздохнула и сказала: «Бросьте пороть. Я больше ничего вам говорить не буду». Во время порки офицер несколько раз выходил в другую комнату и держался за голову руками, так как сам не мог смотреть на эту картину. Затем ее вывели в другую комнату в одной нижней рубашке. Вид у нее был измученный, ноги и таз посинели от ударов.

Держалась она стойко, отвечала на их вопросы резко.

Во время порки в дом приходили десятки немцев, которые смотрели и смеялись.

После порки в 10 часов вечера из дома гр. Ворониной ее, босую, со связанными руками, в одной нижней рубашке, по снегу повели в дом гр. Кулик В. А., где жили 25 немцев. Войдя в дом, немцы закричали: «Матка! Поймали партизана». Ее посадили на скамейку. Она стонала от боли. Губы у нее были черные, запекшиеся от жара, лицо вздутое, лоб разбит. Она попросила пить. Вместо воды один из немцев поднес ей под подбородок горящую керосиновую лампу без стекла и сжег ей подбородок.

Посидев полчаса, немцы потащили ее в нижней рубашке и босиком на мороз. Водили ее босую и раздетую по морозу минут 20. Затем привели обратно в дом, через 10–15 минут опять повели на мороз, затем опять привели в дом.

Так продолжалось с десяти часов вечера до двух часов ночи. Все это делал 19-летний немец, приставленный к ней. В два часа ночи этого немца сменил другой, которого приставил к ней офицер. Этот немец положил ее на скамейку спать. Немного полежав, она по-немецки попросила у него развязать ей руки. Он развязал ей руки. Она уснула и спала три часа. В 7 часов утра к ней подошла хозяйка дома Кулик П. Я., которой удалось с ней немного поговорить.

Вот о чем она с ней говорила. Хозяйка спросила: «Откуда ты?» Она ответила: «Московская». «Как тебя зовут?» Она промолчала. «Где твои родители?» Она промолчала. «Зачем тебя прислали?» Она ответила: «Мне было задание сжечь деревню». «А кто был с тобой?» Она сказала: «Со мной никого не было, я была одна». Хозяйка спросила: «А кто сжег дома в прошлую ночь?» Она ответила: «Сожгла эти дома я». Затем она спросила у хозяйки: «Сколько я сожгла домов?» Хозяйка ответила, что она сожгла три дома и двадцать лошадей. Она спрашивала еще у хозяйки, были ли жертвы. Затем она посоветовала хозяйке уходить из деревни от немцев. Она попросила у хозяйки дать ей во что-нибудь обуться. Но хозяйка ей ничего не дала, у самой ничего не было. В заключение она сказала: «Победа все равно за нами. Пусть они меня расстреляют, пусть эти изверги надо мной издеваются, но все равно нас всех не расстреляют».

Во время разговора присутствовали несколько немцев, но они русского языка не знали. Один немец спросил у нее: «Где Сталин?» Она ответила: «Сталин на посту». Затем отвернулась и сказала немцу: «Я больше с вами разговаривать не буду!» После этого хозяйку выгнали из дома. Ее перевели на нары, она легла, а десятки немцев приходили смотреть на нее. Это все было в 8 часов утра.

В 9 часов утра пришли три офицера с переводчиками и начали ее допрашивать. При допросе, кроме немцев, никого не было в этой комнате, так как хозяйку и хозяина дома они выгнали, но хозяин дома задержался в другой комнате и слышал допрос. Как только вошли офицеры, то она им сказала: «Вот ваши немцы оставили меня совсем разутой и раздетой». Один из офицеров приказал ей принести брюки. Ей дали надеть мокрые ватные брюки, принесенные с улицы. После этого начали ее допрашивать. Переводчик несколько раз спрашивал: «Откуда ты, как тебя звать?» Но она ни единого слова не произнесла. Больше ей никаких вопросов не задавали. Брюки, принесенные ей, она надеть сама не могла, так как ноги у нее были отморожены и стоять на ногах она не могла. Надевала брюки она сидя, при помощи одного офицера, другие же офицеры кричали на нее: «Быстрей одевайся». Когда она попросила у них сапоги, то они засмеялись и не дали ей.

После этого в 10 часов 30 минут утра ее вывели на улицу к приготовленной заранее виселице. Вели ее под руки два солдата, так как сама она от избиения, боли и отмороженных ног идти не могла. Вокруг нее шла большая толпа пеших и конных немцев, которые направлялись к виселице. У виселицы уже собралось много немцев и гражданских. Как только вывели ее из дома, то ей привесили на шею фанерную табличку с надписью: «Поджигатель домов». Написано было по-русски и по-немецки: по-русски — крупными буквами, по-немецки — мелкими. От дома до виселицы она шла ровно, гордо, с поднятой головой. Когда привели ее к виселице, то офицер скомандовал расширить круг зрителей. После этого стали ее фотографировать. Фотографировали ее с трех сторон: спереди, сбоку, на котором висела сумка с горючей жидкостью, и сзади (каждый раз ее поворачивали). В момент съемки она произносила следующие фразы:

«Граждане! Вы не стойте, не смотрите. Надо помогать воевать Красной Армии. Эта моя смерть — это мое достижение». Один офицер замахнулся на нее и хотел ударить.

Но она продолжала говорить:

«Товарищи! Победа будет за нами».

Обращаясь к немецким солдатам, она сказала:

«Немецкие солдаты! Пока не поздно, сдавайтесь в плен!..»

Под веревку поставили деревянный ящик. Она без всякой команды сама поднялась на ящик. Немец стал надевать ей на шею петлю. Она успела еще произнести: «…Сколько нас ни вешайте, но всех не перевешаете! Нас 170 миллионов. За меня вам наши товарищи отомстят!»

Это она произнесла уже с петлей на шее. Она схватила петлю рукой, хотела еще что-то сказать, но солдат ударил ее по рукам и выбил из-под ног ящик.

Говорят, что произносила она и другие слова. Каждый из присутствовавших, потом припоминая, интерпретировал их по-своему: призывала сопротивляться оккупантам, приободряла собравшихся крестьян… Здесь важно, на мой взгляд, нечто другое. Где эта девочка, выдержавшая чудовищные пытки врагов и оскорбительное унижение от своих соотечественников (неизвестно, что больнее), нашла душевные силы, чтобы так возвыситься над смертью в последние свои минуты?! Во что надо было беззаветно верить, чтобы так себя вести? Можно долго подбирать разные слова. Ответ всегда будет один. Она верила в общую Победу своего народа над оккупантами! Она ясно сознавала себя частичкой целого, за которое несла ответственность. Она сама ее взяла на свои хрупкие плечи. Именно это и давало ей силы…Оставалось всего немного: веру соединить со знанием и умением. Не хватило времени!

А тогда не расового, а духовного превосходства над ними ей не могли простить враги. Отсюда их жестокость и изуверство как проявление слабости. Эту ситуацию переломить оказалось невозможно никакими пытками. Ее вера была сродни религиозной, но не была таковой. Нет, не случайно ее позже сравнили с французской национальной героиней, имя которой также овеяно мифами и легендами. Народ сам дорисовывает нужные черты своему герою. В итоге получается всегда то, что нужно для подражания потомкам, для сохранения и выживания нации.

Она не была религиозной (комсомолка), хотя наверняка была крещеной. Ее дед был священником. Русская православная церковь давно бы могла ее канонизировать за муки, принятые ради всех оставшихся в живых, но почему-то этого так и не сделала… Пусть так. Все равно она останется в будущем (в канонах), а значит, в нашей памяти, ибо она сделала все, что смогла. Она победила!

…После казни народ, присутствовавший здесь, и солдаты разошлись. В течение трех дней возле виселицы стояли немецкие часовые. Так провисела она полтора месяца. Повесили ее в центре села, на перекрестке дорог. За три дня до отступления немецкое командование приказало снять ее с виселицы и закопать в землю.

Староста села Петрищево выполнил этот приказ, и она была закопана в 50 метрах от школы. При проверке всех обстоятельств ее смерти была вскрыта могила и осмотрен труп с целью установления принадлежности ее к группе разведуправления фронта.

Показания граждан Седовой В. Н., Седовой М. И., Ворониной А. П., Кулик В. А., Кулик П. Я., осмотр трупа и сличение его с фотографиями подтвердили, что она — Космодемьянская З. А., действительно та комсомолка, которую мобилизовал МГК ВЛКСМ и направил в распоряжение разведуправления Западного фронта.

Из всего изложенного можно сделать вывод, что комсомолка Космодемьянская Зоя Анатольевна вела себя как истинная патриотка социалистической Родины и погибла смертью героя, как подобает дочери Ленинского комсомола.

Секретарь МК и МГК ВЛКСМ. ПЕГОВ. 5.2.1942”[71].

…Было это в феврале 1942 года. Как-то утром позвонил помощник Спрогиса старший лейтенант Д. А. Селиванов и доложил, что прибыл пропавший без вести Василий Клубков из группы Проворова. Селиванов с ним побеседовал. Клубков написал объяснительную. Он прошел проверку в «Смерше», и Селиванов его направляет в группу Буташина. По прибытии в часть Клубков написал заявление о приеме в комсомол…

Василий Клубков — рабочий, сортировщик 33-го почтового отделения Москвы. Ранее записался добровольцем в истребительный батальон, а уже оттуда был направлен в разведотдел штаба Западного фронта. Всего их тогда прибыло из истребительного батальона двадцать человек. Учились три дня. 5 ноября Спрогис сформировал группу в десять человек. Командир группы Ширко, заместитель Мельников, бойцы — Абрамов, Кудинов, Карташев, Кирюхин, Исаков, Клубков, три девушки: Екатерина, Клавдия и Мария (фамилии не установлены. — Прим. авт.) 5 ноября перешли линию фронта в районе Ново-Петровского. Минировали дороги и мосты. Не умея ходить по азимуту, заблудились. Трое суток выбирались к своим. И вот теперь он вернулся после своего второго выхода за линию фронта.

…Ребята в группе Буташина давно знали друг друга. Они не раз выходили на задание и знали, кто из них чего стоит. Предательства боялись. Случаи были.

Поэтому внимательно стали присматриваться к чужаку. Показалось подозрительным, что Клубков, по его рассказу, был в лагере под Смоленском, но очень подробно рассказывал то о самом городе, хотя раньше, по его утверждению, там не бывал, то как оказался в лагере у немцев. Ну и что? Сорока, например, тоже побывал в плену у немцев… Но как здорово воевал потом! А тут что-то не так… Сказали Спрогису о своих подозрениях.

Спрогис пригласил Клубкова к себе.

Дверь открылась, и Спрогис увидел белобрысого парня. Тот смущенно улыбнулся и, переваливаясь, приблизился к столу и присел на стул.

— Не узнаете? — спросил гость. — Я же Клубков из группы Проворова…

— Садись, — после короткой паузы сказал Спрогис, подавляя волнение. Впрочем, ты уже сидишь. Докладывай, где пропадал.

— Значит так, — бойко начал Клубков, похоже, уже не раз рассказывавший свою историю в особом отделе. — Вошли мы втроем в Петрищево, я, Космодемьянская и Крайнов. Крайнов остался на околице, ближе к лесу, в общем, хороший выбрал себе объект, а нас с Зоей послал в разные стороны, меня — направо, ее — налево. Я ему тогда сказал, что, мол, надо бы кому-нибудь прикрыть, понаблюдать хотя бы, а то влопаемся в темноте, но вы же знаете его, товарищ майор, он упрямый. Да и спорить было не место и не время.

— Дальше, дальше, — торопил Спрогис, которому показалось странным, что Клубков «давит» на Крайнова, заранее пытаясь его в чем-то обвинить. И может быть, потому, что в той же самой ошибке в свое время обвинил Крайнова сам Спрогис, обвинение в устах Клубкова показалось ему теперь каким-то нарочитым, словно кто-то подсунул ему эту подсказку. Ищут виноватых чаще всего те, у кого совесть нечиста. Чаще всего. Однако отнюдь не всегда! Делать выводы было рано…

— Дальше худо получилось, товарищ майор! Кинул я бутылку, гляжу, в ту же минуту на другом конце деревни тоже загорелось, значит, думаю, и там все сработало. Я — бежать к лесу, где мы уговорились встретиться, а тут меня сзади — по голове прикладом, я с катушек и долой! Очнулся — вокруг фрицы. Что-то спрашивают, я ничего не понимаю, только слышу: «Партизан, партизан!»

Привели меня в дом, бить стали, я глаза закатил, будто без памяти. Думаю, так, может, быстрее передышку дадут… И правда! Вытащили меня в сени, облили водой. Немец в хату заглянул. Отвернулся от меня, а я подхватился — и в дверь. Слышу, сзади по крыльцу затопали, пальбу открыли. Метель меня спасла, товарищ майор. Я огородами из деревни выбрался и дай бог ноги!

— Почему не явились в лес, где вас ждал Крайнов?

— Побоялся! — без запинки ответил Клубков. — Следы на снегу хорошо видны. А вдруг там засада? Помирать-то неохота! Я решил сделать круг и перейти фронт подальше от Петрищево. Сгоряча протопал верст пятнадцать, и дух из меня вон! Ребро мне фашистские гады все же сломали! Подобрала какая-то женщина, спрятала. Все бы хорошо, думал, отсижусь день-другой в подполе и к вам, да устроили немцы облаву. Всю молодежь подчистую загребли. Погрузили в товарняк и отправили в Германию. С одним парнем мы доску в полу выломали, на ходу выскочили из вагона. Счастливая звезда! Месяц к фронту пробирался, шел по ночам. В деревне остановился в одном доме. А тут наши ее заняли. Проверочку прошел на контрольном пункте, и сразу к вам. Прошу, значит, снова послать на боевое задание…

Последняя фраза уж совсем не понравилась Артуру. И весь Клубков ему остро не понравился. Лицо гладкое, а глазки бегают и на щеках красные пятна. Но, может, не стоит быть таким подозрительным? На войне всякое может приключиться. Даже метель по заказу. Даже часовой, отвернувшийся, чтобы партизан мог совершить побег!..

После обеда Спрогис позвонил дежурившему по части старшему лейтенанту Коваленко и сказал, чтобы Клубкова пока не ставили ни в какой наряд и никуда не посылали. Хоть и выглядит он неплохо, будто не в тылу у немцев три месяца пробыл, а у тещи на блинах, пусть пока отдыхает… Так Клубков второй раз оказался в «Смерше».

Бывший оперуполномоченный отдела контрразведки Западного фронта Николай Нестерович Селюк. А тогда — капитан. Несколько раз мы с ним встречались в Москве, когда я собирал материал для книги. Он хорошо знал Спрогиса. Они познакомились еще в августе 1941 года. Знал и о том, какие задания выполняют люди Спрогиса. Они постоянно обменивались информацией. В Особом отделе штаба Западного фронта как-то стало известно, что гитлеровцы располагают определенными сведениями о войсковой части 9903. Настораживал и случай, произошедший накануне со Спрогисом, точнее с его машиной. Свою «эмку» он водил сам, пользуясь правом беспрепятственного проезда по всем прифронтовым дорогам, надолго оставляя ее в разных местах без присмотра, но не без контроля. Это было бы не похоже на Спрогиса.

Покидая машину, Спрогис всякий раз ставил на взвод специальное взрывное устройство. Если его своевременно не разблокировать, при попытке проникнуть в машину раздавался далеко слышный выстрел холостого заряда.

Однажды поздно вечером, оставив на улице, как всегда, заблокированную машину, Артур стал подниматься по лестнице многоэтажного здания. И в этот момент раздался выстрел. Бегом бросился вниз, но никого не застал. Обнаружил лишь распахнутую дверцу машины. Неизвестный, получивший, по-видимому, ранение от взрыва капсюля, находившегося под сиденьем, бежал так поспешно, что забыл в машине собственное взрывное устройство. Над горе-подрывником, раненым в мягкое место, посмеялись. Но ведь на Спрогиса покушались! Просматривался чей-то опасный интерес к командиру и его части. Стало быть, можно ждать и «гостя» оттуда…

В рассказе Клубкова слишком много белых пятен. Однако капитан Селюк не стал торопиться с выводами. Он внимательно, строчка за строчкой, прочитал отчет Крайнова и объяснительную Клубкова, пригласил обоих к себе. Постепенно стали восстанавливаться события, которые разыгрались 26 ноября в Петрищево.

Клубков повторял свою историю слово в слово, как патефонная пластинка, ничего не перепутал ни разу и окончательно убедил Селюка, что в его истории ни на грош нет правды. Но Селюк был терпелив.

— Вот вы пишете, что подожгли дом, где спали оккупанты, — обратился он к Клубкову.

— Да, поджег, — ответил тот.

— А почему же этот дом не загорелся?

— Не знаю, может, они потушили сразу…

— Ну, хватит, — устало сказал Селюк, — скажи лучше правду, что струсил.

Клубков тоже устал, устал изворачиваться. Он чувствовал, что ему не верят.

— Я расскажу, — сказал он, чуть наклонив голову, — только пусть Борис выйдет.

Капитан дал знак Крайнову, и тот вышел из комнаты.

Нет, далеко не сразу признался Клубков. Была еще одна версия, потом еще одна, но долго играть в прятки он уже не мог. Постепенно раскрылась вся, как тогда представлялось Селюку, картина.

Да, действительно, Клубков вытащил из сумки бутылку с горючей смесью, пытался поджечь один из домов, в котором были гитлеровцы. Но не успел, в последний момент увидел в конце улицы часовых. Побежал в сторону леса. Его догнали, сбили с ног, отобрали наган, из которого он даже не пытался стрелять.

Когда Клубкова привели в штаб немецкой воинской части, он сначала назвался «красноармейцем». Его стали бить. Признался под дулом револьвера, что послан с заданием и что он не один. Гитлеровцы сразу же бросились на розыск остальных. Но никого не нашли…

Что говорили местные жители о задержании Клубкова? Что они знали? Состоялась ли очная ставка Клубкова и Космодемьянской? В каком доме допрашивали Клубкова? Неужели никто ничего не видел? Почему?

Абверовский офицер должен был для устрашения привести Клубкова на площадь или подвести к окну дома уже после казни Космодемьянской.

— Видел, где теперь твоя спутница? — спросил бы он Клубкова, — кивнув головой на окно, за которым виднелась площадь. — Хочешь вместе с ней болтаться на перекладине?

— Имей в виду — назад тебе дороги нет. Твои признания мы записали на магнитофонной пленке[72]. За это тебя свои сразу к стенке поставят, если узнают, конечно. Но это маловероятно. Отныне будешь работать на великую Германию, — сказал бы офицер…

Прогноз Спрогиса полностью подтвердился. Клубков вскоре оказался в одной из абверовских школ в местечке Красный Бор под Смоленском, где готовили для заброски в советский тыл из таких же, как он, предателей будущих агентов, диверсантов, террористов. Там он и дал подписку о готовности работать на немцев[73]. (А незамеченным для жителей Петрищево он остался потому, что его сразу же переодели в немецкую форму.)

После соответствующей подготовки гитлеровцы оставили Клубкова в одной из деревень по ходу своего отступления. Оттуда он и вернулся в войсковую часть 9903 со специальным заданием[74]…

Был суд. Приговор в отношении осужденного Военным трибуналом Западного фронта к высшей мере наказания — расстрелу — Клубкова Василия Андреевича был приведен в исполнение 16 апреля 1942 г.

Тогда добровольцы — мужчины войсковой части 9903 — принимали присягу. Поэтому Клубкова судили как изменника Родины. От девушек принимать присягу не требовали. (Тогда же были привлечены к уголовной ответственности члены семьи Клубкова как члены семьи изменника Родины. — Прим. авт.)

До сих пор, спустя годы, Главная военная прокуратура пересматривает дела бывших «врагов народа». Многих репрессированных и безвинно осужденных граждан реабилитировали.

«Клубков Василий Андреевич реабилитации не подлежит». Таково последнее заключение Главной военной прокуратуры.

Примечательна одна деталь. Когда знакомишься с делом Клубкова, обращает на себя внимание акцент в записи следователя на том, что Клубков выдал не просто Космодемьянскую, свою напарницу, а именно Героя Советского Союза Зою Космодемьянскую, хотя таковой на момент гибели она не была.

Возможно, в деле В. Клубкова и поставлена точка. Вполне возможен был и иной вариант развития событий. Если бы не схватили его немцы, восемнадцатилетний парень вполне мог успешно воевать и дальше, ничем в дальнейшем не запятнав себя. Жизнь ведь только начиналась. Мог окрепнуть духом.

Между тем сам факт пребывания Клубкова в немецкой школе говорит о многом. Приди он и расскажи своим, что был завербован, возможно, судьба его могла повернуться по-другому (такие случаи были).

Поверят свои или не поверят в его искренность? Это, конечно же, вопрос. Но десятки бойцов войсковой части 9903 оказывались в гитлеровских лагерях, подвергались унижениям и пыткам, а все-таки не были сломлены. Были схвачены гитлеровцами, но сумели бежать Елена Колесова и Нина Шинкаренко (Флягина). Стойко перенесла весь ужас немецкого концлагеря Тамара Лисициан, впоследствии известный кинорежиссер и сценарист. И таких примеров не счесть. У человека при любых самых тягчайших обстоятельствах всегда остается право выбора и сам выбор: превратиться в покорное животное и прекратить борьбу или же бороться до победы.

Но вот после того, как погибшей напарнице Клубкова, принявшей мученическую смерть от рук врага, было присвоено звание Героя Советского Союза, шансов сохранить жизнь у него осталось очень и очень мало. Он скрыл истинную картину событий. Значит, сделал выбор. Стал инструментом в руках врага…

Парадокс. Все больше и больше времени отдаляет нас от тех событий. И все больше и больше подробностей мы узнаем.

В год 80-летия со дня рождения Зои Космодемьянской в сентябре 2003 года к уже всем известной биографии Зои добавилось несколько совершенно новых фактов. Оказывается, родилась она в семье сына деревенского священника в Осиновых Гаях на Тамбовщине. Ее отец — Анатолий Петрович Козьмодемьяновский, к моменту ее рождения преподавал в местной школе и по совместительству был «избачом». Дочь зарегистрировали на фамилию отца, а вовсе не на ту, под которой сегодня ее знают как героиню.

В Тамбовском областном архиве была обнаружена запись о настоящей первоначальной фамилии Зои, установлена и точная дата ее рождения. Это 8 сентября 1923 года, а не 13 сентября, как было принято ранее считать. 13 сентября — всего лишь дата регистрации и выдачи свидетельства о рождении. Почему Любовь Тимофеевна, мать Зои, не внесла ясность в своей книге, ничего не поправила в энциклопедиях — нетрудно объяснить.

В 1929 году в ходе коллективизации семью Козьмодемьяновских вместе с не желавшими вступать в колхоз крестьянами «раскулачили» и выслали в Иркутскую область (за резкое выступление отца Зои на собрании односельчан).

В 1930 году им удалось переехать в Москву, где жила тогда старшая сестра Любови Тимофеевны — Ольга. Но в Москву они приехали уже как Космодемьянские. Фамилию, по понятным причинам, сменили. Тогда так поступали многие. Ольга работала в аппарате Н. К. Крупской. Заручившись поддержкой замнаркома просвещения и вдовы Ленина, Ольга вызвала родственников из Сибири[75].

Сказать, что этот факт биографии как-то повлиял на ее характер, образ мышления и поступки, трудно. К советской власти хуже она относиться не стала. Хотя не знать о высылке семьи в Сибирь Зоя, конечно, не могла. Так же, как о расстреле в 1919 году некими вооруженными людьми деда — священника. Кто его расстрелял, неизвестно. Можно только предположить, имея в виду, что священнослужителей белые, как правило, не расстреливали.

В войсковой части 9903 были молодые люди, родители которых оказались репрессированы, например Софья Пашуканис. Как правило, утверждают, что они вели себя на фронте исключительно героически. Как бы «отрабатывая за оступившихся родителей». Вряд ли в этом дело. Характерна в этом плане надпись А. Гайдара, сделанная им на его книге, подаренной Зое Космодемьянской. Оказывается, они были знакомы и встречались перед войной…

«Что такое счастье — это каждый понимал по-своему. (А. Гайдар привел строки из известного рассказа “Чук и Гек”). Но все вместе люди знали и понимали, что надо крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется советской страной». Была ли эта огромная страна счастливой? Вопрос. Но это твоя страна. И ее надо принимать такой как она есть, и любить, и беречь… Она без тебя проживет. А вот проживешь ли без нее ты?! Тебе и решать. Предашь ли ты ее и бросишь на произвол судьбы, или ее судьба и твоя неразрывны?

…Был и остается открытым другой вопрос, который волнует не только меня. Кто эта девушка, известная всей стране сначала под именем «Таня», а потом Зоя Космодемьянская. Безусловно, это конкретный человек. Но это и символ минувшей войны, созданный пропагандой, ее женский символ, символ нашей многострадальной страны. Не случайно ее и сейчас называют российской Орлеанской девой. Основания так ставить вопрос есть, несмотря на авторитетные заключения различных комиссий[76].

Несколько лет назад журнал «Деловой Урал» провел опрос среди школьников города Екатеринбурга на предмет, знают ли они о подвиге Зои Космодемьянской. 80 % учащихся ответили, что «не слышали о такой». Но и остальные 20 % тоже разошлись во мнениях: «под пытками не выдала местонахождение русских войск», «состояла в “Молодой гвардии”», «подожгла немцев и сбежала», «подкладывала мины под вагоны противника».

Давно замечено, что образ героя со временем обрастает легендами и мифами. Народ сам дополняет его необходимыми чертами. Такова, например, биография Спрогиса. И в Гражданскую войну он якобы водил полки в атаку, как некогда шестнадцатилетний Гайдар. И Эрнест Хемингуэй якобы лепил с него образ своего главного героя в романе «По ком звонит колокол?». Так постепенно рождается и закрепляется в массовом сознании желаемый для социума стереотип поведения. Начало этого процесса всегда случайно и субъективно.

Это может показаться странным, но у нас в России, чтобы тебя назвали героем, следует по меньшей мере погибнуть на своем посту, честно выполнив свой профессиональный долг. Невольно напрашивается вопрос: что, у нас действительно мало честных и добросовестных людей, если честность и добросовестность — героизм?! Нет, конечно. Особую окраску всему этому придает сам факт гибели, непредсказуемый или же, наоборот, предсказуемый факт ухода человека из жизни, мотивы и характер его поведения при этом.

Версия о том, что погибшая девушка может быть и не Зоя, уже возникала. Ее высказала молодой историк, в недалеком будущем кандидат, потом и доктор исторических наук. Она крупица за крупицей собирала информацию о пропавшей без вести девушке Лиле Озолиной из истребительного батальона, воевавшего в Подмосковье. Та вполне могла в то время оказаться в районе Петрищево. Внешне они с Зой были очень похожи. У обеих короткая стрижка. И рост, и возраст…

К тому времени я уже успел поработать в архиве Управления КГБ по Москве и Московской области. Держал в руках протоколы допроса Клубкова. Тогда же мне попали в руки протоколы допросов нескольких осужденных трибуналом жителей Петрищева, которые помогали немцам и вели себя враждебно по отношению к партизанке. Кто эти жители Петрищева, которые плохо отнеслись к Космодемьянской, и почему?

А в Петрищево, как удалось установить значительно позже, и до сих пор об этом говорят вполголоса, события развивались тогда своим чередом. Староста Спиридонов утром собрал всех взрослых жителей на сход. На него пришли два немецких офицера и переводчик. Объявили, что крестьяне сами себя должны охранять, если не хотят, чтобы их дома сожгли. Пятидесятичетырехлетний С. А. Свиридов обычно работал на лесозаготовках (в Красной Армии у него был сын). С приходом немцев он вынужден был покинуть свой дом и уехать в соседнюю деревню, поскольку жить ему стало негде. За два дня до описанных событий он вернулся в родную деревню, рассчитывая вернуться в свой дом. И вот теперь, получив белую повязку, с наступлением темноты заступил на дежурство. Он-то и заметил, как к колхозному сараю от болот Тарусы идут один или два неизвестных. Он и вывел туда немецких солдат. Они окружили сарай и задержали партизана. Было это до десяти вечера.

Позже, когда партизана задержали, переводчик спросил Свиридова:

— Старик, тебе не показалось, что там было два партизана? Всего одна партизанка…

— Может быть, и показалось, — ответил Свиридов.

За усердие немцы угостили его вином. Позже в газетах писали, стараясь найти объяснение его поступку, что этот старик, ему было пятьдесят четыре года, — обычный пьянчужка, алкоголик. За стакан водки родную мать продаст… Это не так.

После освобождения села Петрищева нашими войсками в мае дело Свиридова было рассмотрено без участия обвинения и защиты с вызовом свидетелей. Он был осужден военным трибуналом войск НКВД по ст. 58, п. 1«а» и приговорен к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение в июне.

Но и Свиридов — не последнее звено в этой цепочке. Задержанная девушка, обессиленная после пыток, находилась в доме крестьянина Кулика. В дом вошли две женщины-пострадавшие, дома которых были ею сожжены, — Салынина и Смирнова (всего, как известно, сгорело три крестьянских дома). Стали ее ругать. Салынина ударила девушку. Хозяйка дома Петрушина (по мужу Кулик) выгнала их из дома. Но они вернулись. Смирнова подхватила чугун с помоями и бросила в девушку. Чугун разбился. Девушка вся была облита помоями.

Свидетели подтвердили, что во время казни девушки, когда она крикнула: «Немецкие солдаты, пока не поздно, сдавайтесь в плен…», Смирнова подошла и ударила ее по ноге железной палкой с криком и руганью: «Мой дом сожгла, а немцам ничего не сделала…». (Смирнова военным трибуналом войск НКВД осуждена по ст. 58, п. 1«а». Смертная казнь. — Прим. авт.)

Горька и неприглядна правда войны, которую от россиян так старательно скрывали долгие годы, руководствуясь благими пожеланиями и идеологическими установками. Старшее поколение знает эту правду, но порой не хочет признаваться в ней даже себе. Пусть же спустя десятилетия после окончания войны звучат не только имена активных защитников Отечества, но и тех, которых была обязана защитить армия, не подготовленных к войне, по сути брошенных на произвол судьбы, пострадавших безвинно, внезапно оказавшихся перед выбором между жизнью и смертью своих родных и близких и занявших выжидательную позицию (это они составляют наибольший процент потерь в ходе войны). Не большая ли вина на профессионалах — тех, кто, лишенный государственной мудрости и дальновидности, не веря в собственный народ, толкнул сотни и тысячи простых советских людей на путь предательства?

…В середине ноября гитлеровцы предпринимают еще одну отчаянную попытку завершить войну до зимы, овладев Москвой. 15 ноября на клинско-солнечногорском и сталиногорско-каширском направлениях разгорелись ожесточенные бои. Не считаясь с потерями, враг медленно продвигался к Москве. Войска бросались в сражение прямо с марша.

Советское командование использовало любые возможности и любые средства, чтобы задержать врага. Одним из способов, чтобы осложнить действия фашистов на оккупированной территории, по мнению Государственного комитета обороны (ГКО), было уничтожение мест для обогрева. 17 ноября 1941 года Сталин подписал приказ № 0428, в соответствии с которым войскам предписывалось при отступлении сжигать и разрушать все населенные пункты. Этот секретный приказ до личного состава не доводили. Объявляли примерно так: «Товарищ Сталин приказал жечь деревни и выгонять немцев на мороз».

Только в конце 80-х — начале 90-х годов появились ссылки на этот приказ. На него стали ссылаться историки и журналисты. И вот, наконец, его увидели в газете «Известия» от 2 февраля 2000 года. В этот день была опубликована статья «Клубков, который назвал “Таню” Зоей». Приказ был опубликован с купюрами.

Это сегодня легко говорить о неправильно выбранной тактике «выжженной земли» в прифронтовой полосе. Как акт отчаяния, санкционированный высшим руководством страны, он отталкивал местных жителей от патриотов. Характерно, что в то время в ЦК ВЛКСМ, по линии которого подбирались кадры в диверсионные группы, действующие в Подмосковье, А. Спрогису приклеили обидную кличку «поджигатель». Все это к мысли о том, что к защите Отечества, к возможной партизанской борьбе народ нужно готовить заранее, чтобы он сознательно ступал на эту тропу. Иначе Иваны Сусанины, которые заводили «подлых ляхов» в дремучие леса и непроходимые болота, останутся только в операх, да и то движимые идеей не за народ и Отечество, а за царя…

В 1941 г. директивы, составленные без учета теории и практики партизанской борьбы, продиктованные стремлением нанести урон врагу любой ценой, приводили в движение огромные массы людей и наносили прямой урон партизанскому движению.

В архиве совета ветеранов войсковой части 9903 оказалась фотокопия текста приказа № 0428 с примечаниями. Указано, какие строки в приказе вписаны рукой Сталина, а какие вписал Мехлис — начальник ГлавПУ РККА и заместитель наркома обороны СССР. Привожу этот текст.

«ПРИКАЗ СТАВКИ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ

ОБ УНИЧТОЖЕНИИ НАСЕЛЕННЫХ ПУНКТОВ В ПРИФРОНТОВОЙ ПОЛОСЕ

№ 0428

17 ноября 1941 г

Опыт последнего месяца войны показал, что германская армия плохо приспособлена к войне в зимних условиях, не имеет теплого одеяния и, испытывая огромные трудности от наступивших морозов, ютится в прифронтовой полосе в населенных пунктах. Самонадеянный до наглости противник собирался зимовать в теплых домах Москвы и Ленинграда, но этому воспрепятствовали действия наших войск. На обширных участках фронта немецкие войска, встретив упорное сопротивление наших частей, вынужденно перешли к обороне и расположились в населенных пунктах вдоль дорог на 20–30 км по обе стороны. Немецкие солдаты живут, как правило, в городах, в местечках, в деревнях в крестьянских избах, сараях, ригах, банях близ фронта, а штабы германских частей размещаются в более крупных населенных пунктах и городах, прячутся в подвальных помещениях, используя их в качестве укрытия от нашей авиации и артиллерии. Советское население этих пунктов обычно выселяют и выбрасывают вон немецкие захватчики[77].

Лишить германскую армию возможности располагаться в селах и городах, выгнать немецких захватчиков из всех населенных пунктов на холод в поле, выкурить их из всех помещений и теплых убежищ и заставить мерзнуть под открытым небом — такова неотложная задача, от решения которой во многом зависит ускорение разгрома врага и разложение его армии.

Ставка Верховного Главного Командования приказывает:

1. Разрушать и[78] сжигать дотла все населенные пункты в тылу немецких войск на расстоянии 40–60 км в глубину от переднего края и на 20–30 км вправо и влево от дорог.

Для уничтожения населенных пунктов в указанном радиусе действия бросить немедленно авиацию, широко использовать артиллерийский и минометный огонь, команды разведчиков, лыжников и партизанские диверсионные группы, снабженные бутылками с зажигательной смесью, гранатами и подрывными средствами.

2. В каждом полку создать команды охотников по 20–30 человек каждая для взрыва и сжигания населенных пунктов, в которых располагаются войска противника. В команды охотников подбирать наиболее отважных и крепких в политико-моральном отношении бойцов, командиров и политработников, тщательно разъясняя им задачи и значение этого мероприятия для разгрома германской армии. Выдающихся смельчаков за отважные действия по уничтожению населенных пунктов, в которых расположены немецкие войска, представлять к правительственной награде.

3. При вынужденном отходе наших частей на том или другом участке уводить с собой советское население и обязательно уничтожать все без исключения населенные пункты, чтобы противник не мог их использовать. В первую очередь для этой цели использовать выделенные в полках команды охотников.

4. Военным советам фронтов и отдельных армий систематически проверять, как выполняются задания по уничтожению населенных пунктов в указанном выше радиусе от линии фронта. Ставке через каждые 3 дня отдельной сводкой доносить, сколько и какие населенные пункты уничтожены за прошедшие дни и какими средствами достигнуты эти результаты.

Ставка Верховного Главного Командования

И. СТАЛИН В. ШАПОШНИКОВ

ф. 4, оп. 11, д. 66, л. 221–222. Подлинник».

В п. 3 И. Сталиным добавлено «уводить с собой советское население» и написано «уничтожать» вместо «сжигать».

В п. 4 И. Сталиным написано «систематически» вместо «ежедневно» и «через каждые 3 дня» вместо «ежедневно».

Возможно, такие действия на самом деле могли создать большие неудобства оккупантам. Но они напрямую били по местному населению и не способствовали развертыванию партизанского движения. Немцы жгли наши села, чтобы дистанцировать селян от партизан, и свои жгли эти же села, лишая их жителей крова. И совершенно не случайно в ряде случаев те же крестьяне, дабы защитить себя от «поджигателей», вместо того чтобы всячески помогать партизанам в их борьбе, сами охраняли свои дома, участвовали в поимке диверсантов и даже передавали их оккупантам.

Вместе с тем нельзя не признать, что именно те, в спешке сколоченные из военнослужащих, разведчиков, работников органов безопасности, юных патриотов разведывательно-диверсионные группы, порой сразу же сгоравшие в пламени войны, стали ростками для широко развернувшегося в последующем партизанского движения на всей оккупированной территории.

Эта работа оказалась весьма эффективной и продолжалась во все увеличивающихся масштабах до конца войны. Так, если в июле-августе 1941 года только разведорганы Западного фронта подготовили и направили в тыл противника 500 разведчиков, 17 партизанских отрядов и 29 разведывательно-диверсионных групп, то с мая 1943 года по май 1945 года в тыл противника военной разведкой было заброшено 1226 разведывательных и разведывательно-диверсионных групп общей численностью почти 10 тысяч человек. Привлечено к работе 15 тысяч местных жителей[79].

…Общая картина событий в Петрищево вырисовывалась. Но оставалось много белых пятен и вопросов. Не все члены комиссии, включенные в состав экспертной группы, считали, что повешенная девушка — Космодемьянская. Верейский партизан, с которым встречался Петр Лидов, видел эту девушку еще до диверсии в лесу. Она назвалась Таней. Бывшая, ныне покойная, заведующая краеведческого музея в Петрищево говорила (люди эти известны), что это не Зоя. Не считала ее Зоей Космодемьянской и хозяйка дома, стоящего на краю села, в котором девушка накануне скрывалась, а потом ушла в колхозный сарай на сеновал, чтобы не навлекать на хозяйку беды, если нагрянут немцы. Там ее и увидел Свиридов.

Потом, например, почему Зоя вернулась в Петрищево через сутки после совершения диверсии? Это не логично. Нужно всегда уходить от этого места как можно быстрее и как можно дальше. Так и Спрогис всех инструктировал. Но Космодемьянская была довольно упряма и могла поступить вопреки инструкции. Могла.

Одежда у задержанной немцами девушки была иной, чем у Зои Космодемьянской, которая, как известно, была в сапогах и своем пальто. Задержанная же девушка была в меховой куртке, валенках, теплых стеганых брюках. Так пишет в очерке П. Лидов. При ней нашли шесть бутылок с бензином, как показал задержанный позднее немецкий унтер-офицер Карл Бейерлейн. По известной версии Космодемьянская совершила поджог конюшни и двух домов. У нее были всего три бутылки зажигательной смеси, а не шесть…

Вот что писал в своих дневниках П. Лидов:

«К моменту появления в печати очерка “Кто была Таня” картина боевого подвига Зои Космодемьянской, ее поимки, допросов и казни была мне достаточно ясна. И не только мне, но и комиссии МГК комсомола, которая этим специально занималась. С тех пор прошло три месяца. Зою Космодемьянскую знает вся страна, да и весь мир… Имя Тани стало символом стойкости и верности Родине… И вот теперь обстоятельства гибели Зои получают вдруг новое освещение. Немцы не сами поймали партизанку, ее предал ее же товарищ, который шел вместе с ней в роковую ночь на 26 ноября, который делил вместе с ней ее задание и одновременно с ней должен был бросить свою зажигательную бутылку. Он струсил в последнюю минуту; он побоялся быть повешенным немцами и предпочел быть расстрелянным русскими.

Василий Клубков струсил, он не бросил бутылку с зажигательной смесью и был пойман… Девушка не струсила, она сделала свое дело и скрылась в условленном месте, доверчиво ожидая Клубкова. Она могла уйти дальше, в безопасное место, но она не хотела покинуть товарища в опасности. Зоя ждала Клубкова, но вместо него на опушку пришли два немецких солдата.

Зою, по версии Клубкова, допрашивали в его присутствии. Она отказалась назвать себя, отказалась ответить, откуда и зачем пришла. Она сказала, что не знает Клубкова и видит его в первый раз. Офицер вопросительно поглядел на Клубкова. Клубков сказал: “Она врет, мы с ней из одного отряда, мы вместе выполняли задание. Ее зовут Космодемьянская, с нами был еще Борис Крайнов…”.

При Клубкове Зою раздели и били палками. Она при этом сказала: “Убейте меня, но я все равно ничего вам не расскажу”.

Литератор сказал бы, что это совершенно новый “поворот темы”, что в нее врывается бурная коллизия, что тема из плоскостной превращается в объемную и так далее. И он по-своему был бы прав. Но “Таня” — это репортаж, успех “Тани” — это, если хотите, победа репортажа над литературой. “Таня” документальна, исторична до последней запятой, и сейчас “Таня” требует поправок, требует переделки. Авторов “Тани” становится все больше. В их числе сейчас и авторы будущего фильма “Таня” И. Г. Эренбург и И. И. Эренбург, и авторы будущей оперы “Таня” М. Алигер и Д. Кабалевский. Новый персонаж входит в оперу и фильм, репортера же занимает сейчас воспроизведение истинной, правдивой канвы событий: как все обстояло на самом деле. Сценарист и автор либретто будут творить легенду. Репортер должен описать все, как было. Нелегкая задача! Сейчас трещит по швам все, что казалось ясным и законченным. Пусть это детали, которые не интересуют художника. Для добросовестного репортера, который работает на будущего историка (!), это очень важно.

Жители деревни Петрищево единодушно утверждают, что девушка была поймана через сутки после первой диверсии. Отнюдь не состоявший с ними в сговоре военнопленный Карл Бейерлейн показывает в точности то же самое. Клубков же заявляет, что Зоя была отыскана и арестована немцами с его помощью в ту же ночь, через несколько часов после поджога.

Жители Петрищева, командир Таниного отряда Борис Крайнов и тот же Бейерлейн утверждают, что Зоя была поймана вскоре после того, как стемнело, то есть в 7–8 часов вечера. В 10–11 часов она, после допроса уже, была приведена в избу Василия Кулика и провела там свою последнюю ночь перед казнью. Клубков же на предварительном следствии и судебном заседании показал, что поджог был совершен в 2–3 часа ночи, а Зою поймали и привели на допрос, когда уже рассвело.

Важно это или не важно? По-моему, важно. Ведь надо учесть, что “Таня” пленила читателя правдивостью и документальностью материала. Я хочу знать всю правду о Тане и всю правду о ней рассказать другим! Клубкова не удастся снова допросить: он расстрелян. Но я верю, что мне удастся допросить командира 332-го пехотного полка подполковника Рюдерера, пытавшего Таню! Кто знает, быть может, мне посчастливится и расстрелять его. У меня есть привезенная из Таллина резиновая дубинка. Я буду возить ее с собой до самого Берлина на случай встречи с господином Рюдерером…

9 июля.

Сегодня в трибунале войск НКВД Московского округа читал дело Свиридова, предавшего Таню и приговоренного 4 июля к расстрелу. О том, что он участвовал в поимке Зои и первым заметил ее, мне говорили в Петрищеве еще 26 января. Я был у него, и он вел себя весьма подозрительно. Меня ничуть не удивило, что мои подозрения подтвердились.

Дело Свиридова полностью опровергает версию, будто Зою выдал ее товарищ по отряду Клубков. Клубков — изменник, но Зою выдал не он.

Если бы это была пьеса, можно было бы подумать, что автор ввел фигуру Клубкова для контраста, чтобы сопоставить величие с ничтожеством и свет с потемками. Душа Клубкова — потемки… Он ровесник Зои. До войны работал сортировщиком в 33-м почтовом отделении Москвы. В армию пошел добровольцем, потом добровольно поступил в истребители танков, а из истребителей танков добровольно записался в часть, действовавшую в тылу у противника.

Мы уже знаем, что, имея возможность вернуться в Москву, он предпочел пойти вместе с Зоей навстречу опасности. Но на этом обрывается его подъем и начинается его падение… Увидев живого фрица, он забыл о воинском долге и присяге, отрекся от Родины, от матери, от друзей — от всего, что есть у человека святого…»[80].

И опять не совпадают даты. В дневнике Лидова сказано, что Свиридов указал на партизанку немцам 26 ноября. Но этого не могло быть. Свиридов вышел на дежурство после того, как в деревне сгорело три дома, и после общего схода колхозников.

Отталкиваясь от собранной информации, рискну высказать некоторые предположения. Версия первая. Клубков не оговорил себя на допросе. И тогда задержанных в Петрищево девушек могло быть две. Одну задержали через несколько часов после поимки Клубкова по его наводке. И это была Космодемьянская. Другую, неизвестную, назвавшуюся Таней, обнаружил на окраине деревни в сарае более чем через сутки Свиридов и рассказал об этом немцам. Ранее эта девушка скрывалась в доме у опушки леса. Ее пытали немцы. Она и оказалась повешенной 29 ноября. Разве так уж неважно узнать ее настоящее имя?!

Что же в таком случае стало с Космодемьянской?..

Версия вторая. Получив признания Клубкова, немцы ночью не нашли его напарников. Крайнов, как известно, вышел к своим. Космодемьянской удалось уйти из деревни после поджога домов. В лесу она встретила партизана, которому назвалась Таней (с этой встречей, описанной Лидовым, все неясно). Посчитав, что поджог трех домов — это мало, Космодемьянская вернулась. Попросилась погреться в дом на окраине деревни (или не уходила из деревни, и ее ночью укрыли в одном из домов). Позднее, спустя сутки, когда стемнело, не желая подставлять под удар хозяйку дома, ушла в колхозный сарай с сеном, стоящий на отшибе (шла она к деревне от болот Тарусы, как утверждал Свиридов? Но тогда Свиридов почему-то солгал. Идти она могла не «от болот Тарусы», а от деревни к сараю). Оговорил себя на допросе в таком случае и Клубков. Не могли они встретиться через несколько часов после его задержания. Очная ставка Клубкова и Космодемьянской если и состоялась, но не тогда утром, а через сутки… Очень уж старательно он обходил ее имя молчанием. И тогда казненная девушка — это Зоя Космодемьянская. Но и в этой версии немало белых пятен.

Как бы там ни было, несомненно: имя казненной девушки со времен войны и навсегда — и символ, и легенда. Сила ее духа, стойкость, вера в победу поднимала на праведный бой тысячи и сотни тысяч… В воинских частях на фронте бойцы принимали клятву: «Отомстим за Зою!» Тем выше и пронзительнее трагизм ее судьбы. Ведь в момент казни от нее отвернулись, ее не поняли и не приняли ее жертвенность свои, соотечественники — крестьяне Петрищева-Пепелищева. Почему? Непростой вопрос.

Совершенно очевидно другое. Зоя Космодемьянская, ее линия жизни — явление не исключительное. Ее характер российский, ее судьба типичная — российская — судьба сотен казненных гитлеровцами патриоток. Она — одна из многих и многих. Так же, как тех, кто повторил подвиг Александра Матросова, закрывшего своим телом амбразуру дзота… И как утверждают исследователи, Матросов не был первым.

Интересен еще один факт из истории войсковой части 9903. Он лишь подтверждает закономерность. Например, окажись Петр Лидов в Головково, в двух десятках километров от Петрищева, и очерк вполне мог бы называться не «Таня», а «Вера» — Вера Волошина, о которой шла речь выше… Или «Елена», например.

Мало кому известно, что 4–5 декабря в Петрищево, в той же самой избе Ворониной, немцы допрашивали еще одну девушку, как оказалось — тоже разведчицу войсковой части 9903 Елену Шевелеву.

Группа Сидоренко в составе Шибаловой, Сухаревой, Чернышевой, Шевелевой и других действовала в районе Волоколамска. В группе оказался предатель. Немцы вышли на след разведчиков. 16 ноября группу разгромили… Шевелеву без документов задержали в районе Дорохове — Грибцово, привезли допрашивать в Петрищево. И это понятно — такой опыт здесь накоплен!..

Ее подводили к виселице, показывали. Говорили, дескать, и тебя завтра так же… С казненной девушкой Шевелева не была знакома, но предположить, что это ее боевая подруга, было не так уж сложно. Что пережила она, можно представить.

Благодаря счастливому стечению обстоятельств ей удалось во время канонады бежать(!)… Перешла линию фронта, вернулась к своим и… была осуждена. Сидела в родном советском лагере по подозрению в предательстве. В вину ей ставилось то, что она выдала свою группу. После войны ее реабилитировали. Установили, что выдала не она. Предателем оказался проводник.

Е. Шевелева была москвичкой. Как же здесь все близко, похоже, как совпадает.

На 86-м километре Минского шоссе, неподалеку от Петрищево, установлен памятник со словами: «Зое, бессмертной героине советского народа». Монумент был задуман как напоминание о подвиге десятков и сотен ее сверстников, а она сама стала символом той эпохи, когда считалось нормой сначала думать о Родине, а уж потом о себе.

Примечательна еще одна запись из дневника П. Лидова, погибшего 22 июня 1944 года в Полтаве при выполнении очередного задания газеты «Правда»:

«3 июля 1942 года.

Принято считать, что разгром немцев под Москвой произошел в декабре 1941 года и январе 1942 года. Я думаю, что будущие исследователи Великой Отечественной войны придут к выводу, что этот разгром произошел в октябре-ноябре 1941 года. Немцы понесли поражение, наступая. Они приближались к Москве и в то же время к своей катастрофе».

Итог октябрьских оборонительных сражений. Каков он? За месяц кровопролитных боев немецко-фашистским войскам в общей сложности удалось продвинуться на 250–300 километров. Однако план гитлеровского командования, рассчитывавшего взять Москву к середине октября, был сорван. Силы врага были истощены. Его ударные группировки растянуты. В конце ноября по характеру действий и силе ударов всех группировок немецких войск можно было судить о том, что враг выдыхается и для ведения наступательных действий уже не имеет ни сил, ни средств. Это позволило в первой декаде декабря войскам Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перейти в контрнаступление против его ударных фронтовых группировок. С 6 по 10 декабря частями войск Западного фронта было занято и освобождено от немцев свыше 400 населенных пунктов.

За 20 дней второго этапа наступления на Москву немцы потеряли более 155 тысяч убитыми и ранеными, около 800 танков, не менее 300 орудий и значительное количество самолетов. Несомненно, свой вклад внесли разведчики, диверсанты и партизаны войсковой части 9903.

В связи с тем, что враг был отброшен от Москвы, начали меняться и методы работы войсковой части 9903. Если во время обороны Москвы часть занималась переброской диверсионных групп в ближний тыл противника через линию фронта пешим порядком, то теперь, в связи с отступлением немецко-фашистских войск на запад, встал вопрос о транспортных самолетах. Эта работа была быстро налажена. Начиная с января 1942 года, кроме диверсионных групп, стали формироваться и перебрасываться в тыл противника также диверсионные (разведывательные) отряды особого назначения.

Из воспоминаний А. К. Мегеры:

«Бой под Сухиничами — это, пожалуй, одна из самых ярких и трагических страниц в истории части 9903. Обстоятельства сложились так, что 15 января 1942 года наш сводный отряд особого назначения под командованием батальонного комиссара Н. В. Радцева и комиссара П. В. Багринцева — 460 человек — по приказу командования Западного фронта был направлен на соединение за линией фронта с орловско-брянскими партизанами. Отряд состоял из нескольких взводов и групп, в том числе и группы Елены Колесовой, блестяще зарекомендовавшей себя в 18-дневном рейде в тылу врага под Волоколамском. В этой группе вместе с Колесовой было одиннадцать девушек: Антонина Лапина, Нина Шинкаренко, Зинаида Морозова, Надежда Белова, Нина и Зоя Суворовы, Тамара Маханько и трое новеньких — Ара (Ариадна) Фанталова, Вера Ромащенко и Татьяна Ващук.

Ехал отряд в товарных вагонах, нары в два яруса, от печек-“буржуек” жаром пышет. Состав двигался вперед только ночью. Днем гитлеровцы частенько и сильно бомбили, приходилось по команде “Воздушная тревога!” выбегать из вагонов в поле, зарываться в снег.

В Козельске разведчиков пересадили на грузовые машины, и они поехали в сторону Сухиничей. Потом долго шли на лыжах. В этом районе, чуть западнее города, отряд должен был перейти линию фронта.

В Сухиничах в то время находилась большая группировка гитлеровских войск, окруженная 10-й армией генерал-лейтенанта Ф. И. Голикова. “Десятка” (так на фронте называли армию Голикова) с начала января 1942 года упорно преследовала “доблестную и непобедимую” 2-ю танковую армию генерала Гудериана. Успешно обойдя блокированный в Сухиничах гарнизон, части “десятки” к 10 января вышли к городам Киров, Людиново, Жиздра.

Немцы любой ценой стремились удержать Сухиничи — важный узловой пункт, откуда открывалась дорога на Москву. Деблокировка окруженных в Сухиничах гитлеровских войск была поручена 18-й танковой дивизии, находившейся под Мценском. С этой целью немцы начали наступление вдоль железной дороги Брянск — Сухиничи. Для 10-й армии Голикова это наступление было неожиданным по своей силе. Пехоте, танкам и артиллерии противника удалось прорвать нашу оборону, образовался коридор шириной в 10 километров. Враг захватил Людиново и 20 января начал быстро продвигаться по дороге, вдоль которой находились деревни Попково, Бортное, Казарь, Печенкино. Именно здесь после многокилометрового 15-часового лыжного марш-броска в сильную метель расположились на отдых бойцы отряда особого назначения Н. В. Радцева.

Силы были неравными. Героически приняли смерть, обороняясь в каменном доме, командир батальона Н. В. Радцев и комиссар П. В. Багринцев. На исходе дня, задержав немцев, остатки отряда вынуждены были оставить Попково. Бой перекинулся в деревню Казарь и продолжался двое суток.

Сводный отряд особого назначения части 9903 потерял в этом бою 23 января 1942 г. большую часть личного состава. Погибли командир отряда И. Ф. Ширинкин, комиссар отряда Ю. А. Дмитриев, бойцы Б. А. Ежиков, А. А. Догудовский, Н. В. Ткаченко, П. И. Смирнов, Н. Н. Липунов, Р. Х. Маршак, А. А. Тимофеев…

Разведчикам, не подготовленным к открытым боям, неожиданно пришлось вступить в схватку с превосходящими силами противника. Но бойцы выполнили полученный приказ командующего 10-й армией генерал-лейтенанта Ф. И. Голикова: держаться любой ценой до подхода подкреплений. Оперативно и умело действовали в этом бою командиры взводов и групп Матвей Русаков, Фарид Фазлиахметов, Илья Шарый, Олег Новиков…

Отличился “девичий фланг” — разведчицы из группы Колесовой, которые сражались на равных с мужчинами, особенно в деревнях Бортное и Казарь, где погибли сестры Зоя и Нина Суворовы».

Елена Колесова, выпускница Московского индустриально-педагогического техникума, успела поработать преподавателем и старшей пионервожатой в 47-й средней школе Москвы. В начале войны окончила курсы сандружинниц и медсестер. Пришла в войсковую часть 9903 в октябре. Ей был двадцать один год.

Из наградного листа на Е. Колесову:

«Колесова Елена Федоровна… Командир партизанской группы штаба Западного фронта, член ВЛКСМ… Дважды направлялась в тыл к противнику с задачами активной разведки. Работала в районах Ст. Руза, Волоколамск в течение 20 дней… Отлично дисциплинированный командир. Проявила большую смелость и находчивость в борьбе с немецкими оккупантами… На волоколамском направлении… с бойцами группы уничтожила 4 населенных пункта, занятых немцами. Привела группу после выполнения задания в полном составе. Тов. Колесова преданна партии Ленина и социалистической Родине. Достойна правительственной награды — ордена Красное Знамя.

Командир майор Спрогис

Полковой комиссар Дронов

15 декабря 1941 г.».

Приказом по войскам Западного фронта от 20 января 1942 года Е. Колесова была награждена орденом Красного Знамени. В этом же приказе боец группы Зинаида Морозова была удостоена ордена Красной Звезды, заместитель командира группы Антонина Лапина — медали «За отвагу».

В январе 1942 года к части были прикомандированы майор Одинцов, майор Чернов, капитан Илья Николаевич Шарый, лейтенант Чернышев и другие. Первый диверсионный отряд под командованием майора Н. В. Чернова и его заместителя старшего лейтенанта М. А. Клейменова в количестве 37–40 человек с радиостанцией был переброшен самолетом в тыл противника в район Жиздра — Сухиничи для выполнения диверсионных и разведывательных задач и для содействия войскам 10-й и 16-й армий, наступавшим на противника в этом направлении.

В связи с изменением оперативной обстановки на фронте и изменением методов работы части после разгрома немцев под Москвой многих офицеров-разведчиков стали отзывать из части для получения нового назначения. Приблизительно в январе 1942 года получили новое назначение капитан Алешин, в феврале 1942 года — майор Одинцов, старший лейтенант Старовойтов, в 1942 году в марте — капитаны Батурин и Коваленко. Полковой комиссар Дронов был отозван в январе 1942 года, а прибывший вместо него майор Мартынов — в марте 1942 года.

В середине марта 1942 года (приказ командования Западного фронта № 0302) на базе Оперативного диверсионного пункта было создано 6-е диверсионное отделение разведывательного отдела штаба Западного фронта.

Были присвоены очередные воинские звания: майору Спрогису — подполковник, капитанам Мегере и Селиванову — майор…

В мае 1942 года был создан Центральный штаб партизанского движения и все партизанские отряды части были переданы в ведение этого штаба. У войсковой части 9903 остались только небольшие (человек по 10–12) разведывательно-диверсионные группы.

С июня 1942 года временное руководство диверсионным центром было возложено на А. К. Мегеру, так как осенью 1942 года А. К. Спрогис во главе штабной оперативной группы (37 человек с двумя радиостанциями и двумя переводчиками) вылетел в тыл врага в БССР в район действия нескольких диверсионных групп части для руководства на месте.

В тыл противника начали перебрасывание разведывательных групп особого назначения численностью 4–5 человек со средствами связи (радиостанциями), прибывавших из центра в распоряжение разведывательного отдела штаба фронта. Переброски производились с аэродрома Монино Московской области самолетами дальнего радиуса действия. Авиаполком командовала майор В. С. Гризодубова.

К этому времени в части на постоянном месте дислокации (Москва) осталось незначительное число разведчиков. Диверсионные группы, находившиеся в тылу противника, часто объединялись в более крупные. Они также объединялись с партизанскими отрядами, с которыми они, как правило, поддерживали тесную связь. Разведчики в тылу противника находились постоянно. Самолетами вывозились только раненые.

«Командующему Западного фронта

генералу армии Жукову Г. К.

Отчет о работе за период с 15 августа 1941 г. по 15 августа 1942 г. Опергруппы ГРУ Генерального Штаба Красной Армии при штабе Западного фронта (код — в/ч 9903), впоследствии (март 1942 г.) переименованной в 6-й отдел (диверсионный) разведотдела штаба Западного фронта.

За указанный период являлись руководителями оперативной группы впоследствии 6-го отделения Разведотела штаба Западного фронта:

1. Июль — август 1941 г. — полковник Свирин А. Е., заместитель — майор Спрогис А. К.

2. С августа 1941 г. по март 1942 г. — майор Спрогис А. К., заместитель — капитан Мегера А. К.

3. С марта 1942 г. Опер. Группа согласно приказу ГРУ Генштаба (войсковая часть 9903 — Авт.) реорганизована в 6-е отд. РО Штаба Зап. Фронта — нач. отд. подполковник Спрогис А. К., заместитель — майор Мегера А. К.

За указанный отчетный период для работы в тылу противника было организовано, подготовлено и направлено 115 разведывательно-диверсионных групп и отрядов, общим количеством более 2000 человек, а также на базе местных партийных организаций создано 52 партизанских отряда, в общем количестве 1920 человек.

Руководство упомянутых партизанских отрядов в марте месяце 1942 года, согласно указанию Главного разведуправления Генштаба, было передано штабам Партизанского движения Белоруссии, Латвии, Литвы, Смоленскому, Калининскому обкомам партии (в том числе и партиз. отряды К. Заслонова, Г. Линькова и др.).

За истекший период диверсионными группами и отрядами расставлено по основным магистралям и дорогам в тылу противника свыше 16 000 разных мин (шоссейных, железнодорожных, пехотных). Результаты взрывов — учтено не более 15–20 %, т. е. взрывы, которые произошли еще в момент, пока группа или отряд находились вблизи диверсионного объекта — потери противника составили по самым минимальным подсчетам 11500 человек, в том числе два генерала. Уничтожен один бронепоезд, пущено под откос 1295 вагонов с живой силой и техникой врага, на установленных минах подорвались 256 автомашин, 48 танков и бронемашин, уничтожено 3 самолета, захвачено 2 танка, взорвано в ходе налетов 8 баз с горючим и 30 складов с боеприпасами, захвачено 430 винтовок, 41 пулемет, 2 танка, 15 автомашин…

III. На 15 августа 1942 года для постоянной работы в тылу противника было направлено 52 партизанских отряда, общим количеством 1920 человек. Последние на учебном пункте прошли спец, подготовку и вооружены. В марте месяце 1942 года согласно указаниями командования были переданы Смоленскому обкому партии и штабу Партизанского движения Белоруссии. 183 человека были направлены в партизанское соединение Медведева, 247 человек в партизанское формирование Орлова.

IV. Диверсионными группами и отрядами захвачены три портфеля штабных документов, карты, личные документы офицеров. Выведено из окружения свыше 1500 бойцов и командиров Красной Армии.

Отрядам и группам, помимо выполнения поставленных специальных задач, доставляются сведения о противнике, которые включаются в разведсводки РО штаба Западного фронта…

V. За проделанную работу в тылу противника Военный совет Западного фронта из личного состава отрядов и групп 6-го отделения наградил орденами и медалями Союза ССР 300 бойцов и командиров части. Из них 17 человек награждены орденом Ленина, 49 человек орденами Красного Знамени и др.

Потери личного состава при выполнении задания командования: убитых 195 человек, пропало без вести 170 человек.

Согласно приказу Генштаба в мае 1942 года войсковая часть была переформирована и юридически свое существование прекратила. Партизанские отряды были переподчинены республиканским штабам партизанского движения, из диверсионных групп было создано 6-е отделение в составе разведотдела штаба Западного фронта.

VI. В настоящее время в тылу противника работает 78 диверсионных групп общей численностью 1314 человек, 25 групп радиофицированных, из которых 2 группы поддерживают связь через радиостанцию 2-го отделения…

(Спецлаборатории минно-подрывного и стрелкового дела были переданы артиллерийскому управлению, а автобаза (30 автомашин) — автоуправлению фронта. — Прим. авт.)

Начальник 6-го отделения РО штаба Западного фронта

Подполковник (Спрогис)

14 августа 1942 года»[81].

За мужество и отвагу, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, звания Героя Советского Союза были удостоены: командир партизанского отряда Банов Иван Николаевич; бывший комиссар части Дронов Никита Дорофеевич[82]; командир отряда особого назначения Линьков Григорий Матвеевич; командир разведывательно-диверсионной группы Колесова Елена Федоровна; разведчица Космодемьянская Зоя Анатольевна.

6 мая 1994 года Указом Президента Российской Федерации было присвоено звание Героя России разведчице Волошиной Вере Даниловне.

За образцовое выполнение заданий командования около 500 воинов части были награждены орденами и медалями, в том числе орденами Ленина тридцать человек.

Такое большое количество награжденных в одной воинской части в тяжелейший начальный период Великой Отечественной войны 1941 года было тогда довольно редким явлением, но в данном случае — закономерным. Личный состав войсковой части 9903 прославился смелыми и дерзкими операциями в тылу врага. В центре была создана такая атмосфера братства и самоотверженности, что, несмотря ни на какие изменения в названиях и в подчиненности части, в каких бы воинских формированиях люди ее потом ни воевали, они всегда продолжали называть себя бойцами партизанской войсковой части 9903.

Это благодаря и их подвигу уже осенью 1941 года в тылу сражавшихся немецких войск появились первые партизаны. Их основная деятельность развертывалась в тылу группы армий «Центр».

Постепенно деятельность партизан распространилась на тыловые районы всего Восточного фронта… Москва, по оценкам гитлеровского командования, весьма своевременно определила значение партизан и взяла на себя общее руководство их отрядами, снабжая их оружием, снаряжением и продовольствием. Численность отрядов постоянно росла за счет перебрасываемых по воздуху подкреплений, а также за счет просачивавшихся через линию фронта армейских подразделений. Но основная масса — это было местное население.

Главными объектами для нападения партизан были железнодорожные магистрали, мосты, небольшие обозы, отдельные сторожевые посты и часовые, одиночные машины…

Борьба против партизан была чрезвычайно трудным делом, так как их отряды, опираясь на хорошее знание местности и поддержку, которую им оказывала большая часть местного населения, быстро получали сведения о готовящихся против них действиях и, как правило, ускользали от ударов. В связи с этим немцам приходилось выделять огромное количество войск для ведения так называемой «пассивной войны» с партизанами, то есть для охраны железных дорог и важнейших коммуникаций, а также для ведения постоянной активной борьбы с ними. Однако даже эти меры не позволяли немцам сколько-нибудь заметно ограничить масштабы деятельности партизан.

Не подозревавший, чем это для него обернется, Вацлавский в свою группу включил большинство новичков, а в другую подобрал ребят поопытнее. Хитрость Спрогиса раскрылась при получении задания. Выяснилось, что группы будут десантированы в разные районы. И командиром второй назначен тоже офицер — старший лейтенант. Борису с ним не раз доводилось разговаривать.

— Ну как же так? — запротестовал Вацлавский, — Артур Карлович, вы же попросту обманули меня…

— Каюсь, — улыбнулся виновато Спрогис. — Ну, что поделаешь? Скажи я тебе всю правду, ты бы всех лучших ребят в свою группу забрал. А так группы получились по силам примерно равные. А кто лучше тебя знает деловые качества людей?..

Все же Вацлавскому удалось убедить Спрогиса и вернуть в свою группу двух человек, с которыми он не раз ходил на задание. Спрогиса как командира, который отвечал за боеспособность всех групп, конечно, можно было понять, и Вацлавский на него обиды долго не держал.

В конце марта его группа была десантирована в Белорусские леса. Приземлились удачно и действовали успешно. В мае Вацлавскому было присвоено очередное воинское звание — капитан, он был награжден орденом Ленина. И было за что. Именно в мае его группа пустила под откос немецкий эшелон, в котором к фронту направлялась вновь сформированная не где-нибудь, а в самом Берлине, гитлеровская часть. Место закладки взрывчатки выбрали правильно. Почти все вагоны разбились.

В районе, где приземлилась группа Вацлавского, действовали несколько партизанских отрядов. Горячих голов в них хватало, а вот опытных командиров, знающих военное дело, было мало. Вацлавский дал Спрогису радиограмму, и вскоре здесь десантировалась группа офицеров, выделенная Центральным штабом партизанского движения. С их помощью удалось соединить усилия нескольких разрозненных отрядов в единый кулак, создав партизанскую бригаду. Вацлавский в последующем поддерживал с ними самую тесную связь.

В этот же район между реками Бобром к Друтью высадились еще две группы — одна под командованием Елены Колесовой, другая — Григория Сороки.

В отличие от группы Вацлавского, десантирование группы Лели Колесовой прошло очень неудачно. Разведчицам пришлось прыгать темной ночью в совершенно незнакомом районе. Любая неточность в таких условиях могла оказаться роковой. Радиограмма Вацлавского не оставляла места для разнотолков: из-за низкой парашютной подготовки разведчиц и небрежности экипажа самолета группа понесла потери…

Выброска была произведена в Крупском районе Минской области. В группе Колесовой было одиннадцать человек: Антонина Лапина, Нина Шинкаренко, Зинаида Морозова, Надежда Белова, Тамара Маханько, Ара Фанталова, Аня Минаева, Вера Ромашенко, Татьяна Ващук, Александра Лисицына, Таисия Алексеева. Приземлялись на высокий сосняк. Татьяна Ващук, Тамара Махонько и Таисия Алексеева погибли, а Зинаида Морозова сломала позвоночник. Две девушки потеряли ориентировку и ушли от места сбора. Только через месяц с помощью людей Вацлавского они соединились со своими.

Но и на этом злоключения группы не закончились. Антонина Лапина и Александра Лисицына на пути в условленное место для встречи с людьми Вацлавского попали в руки полицейских. Это произошло на выходе из деревни Выдрица, когда партизанки уже перешли мост через Бобр и направлялись к лесу. Тут их и задержали. После изнурительных допросов в Борисовском гестапо Антонину Лапину отправили в концлагерь, где она пробыла до освобождения нашими частями. Что стало с Александрой Лисицыной, установить так и не удалось.

События в группе Колесовой тяжким грузом легли на плечи командования войсковой части, которое ни в коей мере не снимало с себя ответственности за случившееся. Командир сразу же принял все необходимые меры, чтобы исключить подобные случаи в дальнейшем. Более тщательно, насколько это было возможно, стали изучаться районы будущего десантирования во вражеском тылу. Улучшилась парашютная подготовка людей. Инструктор теперь сопровождал группы до самого места высадки. Предпочтение отдавалось заранее подготовленным площадкам, если это не было связано с большими накладками.

Группа Григория Сороки была сброшена на огни, подготовленные людьми Вацлавского. Все прошло хорошо, хотя принимали разведчиков недалеко от крупного населенного пункта Крупки и железной дороги. Была лунная ночь. Самолет для точности приземления парашютистов сделал несколько заходов. Гитлеровцы видели парашюты, но ничего поделать не могли. Бойцы из группы Вацлавского провели отвлекающий маневр и подняли при этом такую пальбу, что гитлеровцы стали готовиться к обороне, не помышляя о поиске десанта. А в группе Сороки и было-то всего десять человек с фельдшером Винярским, присланным специально для Зины Морозовой. Но ей помочь уже было нельзя.

Как ни тяжелы был потери, группа Колесовой приступила к выполнению задания.

В районе, где действовала группа Вацлавского, вскоре возник настоящий партизанский край, в ряде мест которого возобновили свою деятельность даже сельские советы. В деревнях шла работа по вовлечению местного населения в партизанскую деятельность.

Вместе с тем руководить группами становилось все труднее. Из коротких сообщений по рации нельзя было составить полное представление о положении на местах.

Были и другие проблемы. Раньше в разведывательных группах местных жителей не было. При таком положении исключалась возможность проникновения в них вражеской агентуры. Теперь же случалось так, что уже через несколько недель после высадки группы в лесу вокруг нее собиралось до пятидесяти и более добровольцев из окрестных сел. Они просили связать их с командованием Красной Армии, помочь оружием, дать задания…

Спрогис был вынужден требовать от своих людей, чтобы после организации партизанского отряда они уходили в намеченный район и выполняли свои задания, но так получалось не всегда. Обстановка на местах заставляла порой принимать иные решения.

В апреле 1942 года в республиках и областях были организованы штабы партизанского движения. Руководство многими отрядами теперь было передано штабам партизанского движения Белоруссии и Смоленского обкома партии. Почти двести человек вошли в партизанское соединение Д. Н. Медведева, действовавшее в Ровенской и Львовской областях.

Спрогис написал докладную записку. Доказывал в ней, что целесообразно направить в тыл врага группу опытных разведчиков, подчинив ей все разведгруппы, в частности под командованием Вацлавского, Сороки, Колесовой, действовавшие в районе Борисова и Орши. Там находилось семь групп, выполнявших задания штаба Западного фронта.

Ответ из штаба пришел быстро. План Спрогиса был утвержден. В конце августа 1942 года все было готово к десантированию в лесах юго-восточнее Борисова. Командиром этой специальной группы был утвержден Спрогис, комиссаром — батальонный комиссар Александр Иванович Одинцов, за плечами которого уже имелся немалый опыт рейдов по фашистским тылам.

Штатная структура оперативного центра и его материальное обеспечение позволяли не только выполнить поставленные задачи, но и, в случае необходимости, развернуться в крупное партизанское формирование. Всего 37 человек.

Комиссар вылетел с первой группой. Десантировались благополучно в лесах между деревнями Узнаж и Гумны в Крупском районе Минской области, в тридцати пяти — сорока километрах севернее Березино. Отыскали хорошую большую поляну и на следующую ночь зажгли на ней костры. Ждали группу во главе с командиром.

Самолет, на котором был Спрогис, поднялся с аэродрома вечером 31 августа. Расчетное время в пути — четыре часа. Артур достал из планшета карту и развернул на коленях. То, чем он должен заниматься, достаточно четко определило командование.

Армия упорно отстаивала каждый метр советской земли и наносила противнику большие потери в живой силе и технике. Но враг перебрасывал резервы из далекого тыла, продолжал угрожать жизненным центрам нашей страны.

Десятки новых дивизий противника из Франции, Бельгии, Голландии и Германии с артиллерией и танками, пройдя тысячи километров, вследствие недопустимой пассивности некоторых партизанских отрядов, указывалось в приказе, беспрепятственно выгружаются на линии фронта и вступают в бой с частями Красной Армии. Сотни вражеских поездов и тысячи автомашин продолжали подвоз боеприпасов, снаряжения и техники, несмотря на то, что всюду имелись наши партизанские отряды.

В то же время танковый или пехотный полк врага, следующий к линии фронта на платформах или в вагонах, может быть уничтожен группой партизан всего в несколько человек.

Части Красной Армии ожидали в ближайшие дни более мощной поддержки от партизанских отрядов, действующих в тылу противника. На это и следовало нацеливать людей.

Начальникам штабов партизанского движения при военных советах фронтов, начальникам оперативных групп при военных советах армий, всем партизанам, командирам и комиссарам партизанских отрядов, не считаясь ни с какими трудностями и презирая смерть, было приказано усилить партизанскую войну в тылу гитлеровских захватчиков, разрушать средства связи и транспорта врага, уничтожать его штабы и технику, не жалеть патронов.

Жесточайшим ударам должны подвергнуться коммуникации противника. Ни одного поезда с живой силой, техникой и боеприпасами нельзя пропустить к линии фронта. На всем протяжении основных железнодорожных и шоссейных магистралей следует организовать крушения, взрывы и поджоги — такова задача.

Следует решительно покончить с отсиживанием и бездеятельностью, имеющими место в некоторых партизанских отрядах, и со всей энергией обрушиться на врага. Командиры и комиссары партизанских отрядов за каждый пущенный под откос поезд всю группу отличившихся партизан должны немедленно представлять к высшим правительственным наградам или задокументировать подвиг для последующего представления.

Многие командиры и бойцы, с которыми предстояло встретиться Артуру, имели боевой опыт работы, десятки раз бывали во вражеском тылу, заслужили самых высоких похвал. И цена сделанного ими для победы неизмеримо высока.

Старший лейтенант Григорий Сорока. До армии жил в Донбассе, работал на шахте. Служил на севере, потом был заместителем командира взвода в инженерном полку. Сапер, подрывник. С боями отходил от самого Бреста, под Лидой был ранен. Прежде чем он десантировался в Белоруссию, в район Крупки, его группа раз десять ходила в тыл противника. Особенно успешно провел операцию по подрыву склада с боеприпасами в районе Орешина. Толковый командир, отличавшийся завидным самообладанием и выдержкой. Партизанскую науку схватывал на лету, действовал расчетливо, решительно, дерзко. Спрогис однажды рассказал на занятиях, как в Испании выводил группу из расположения франкистов по открытой местности днем. Сорока повторил этот ход в российских условиях.

Это было зимой. Двадцать вооруженных автоматами десантников оказались утром в чистом поле на территории, занятой фашистами. Надо же так случиться: навстречу из деревни выехал эскадрон фашистов. Принять бой — гибель! Обратно в лес — не успеть. Сорока не растерялся: дал команду построиться, завязать шапки на немецкий манер. Так строем и промаршировали мимо эскадрона, как свои…

У Сороки и сейчас дела шли неплохо. За два месяца было пущено под откос двенадцать эшелонов.

Маленькая девичья группа Елены Колесовой за три с половиной месяца летом 1942 года сожгла две автомашины и уничтожила 18 гитлеровцев. На железнодорожной магистрали было подорвано 4 состава с боевой техникой. Повреждены 4 паровоза, 15 вагонов, 2 танка, 18 автомобилей, 6 бронемашин и 18 орудий.

Спрогис помнил, как Елена с путевкой Киевского райкома комсомола в конце октября пришла в часть. Оказалась волевой и энергичной. Вскоре вышла с предложением сформировать чисто девичью группу. Спрогис согласился. В район Истры — Волоколамска она уже пошла командиром группы. Участвовала в тяжелом двухдневном бою в районе Сухиничей. Немногие тогда остались живы. В газете «Красная звезда» 8 марта 1942 года была помещена корреспонденция «Девичий фланг». Это о группе Колесовой.

Солидный актив был и у Бориса Вацлавского: за четыре месяца десять эшелонов пущено под откос на участке Минск — Орша.

Насчет Вацлавского у Спрогиса были свои соображения. Именно его он решил назначить своим заместителем по диверсионной работе. Вопрос с командованием уже был решен.

Спрогис планировал прежде всего наладить со всеми своими группами надежную радиосвязь, радиоаппаратура для этого имелась.

Были и частные задачи — испытать, например, эффективность противотанковых ружей в операциях на железной дороге.

Забегая вперед, можно сказать, что инициатива Спрогиса с противотанковыми ружьями оказалась очень ценной. ПТР потом успешно применяли во многих партизанских отрядах для вывода из строя паровозов, поджога цистерн с горючим. Для этого совсем не нужно было вплотную подходить к железной дороге.

С 1 сентября в маленьком карманном блокноте Спрогиса стали появляться лаконичные записи:

«1 сентября. О часов 30 минут. “Дуглас” сделал разворот над озером, внизу четыре костра. Это деревня Гумны. Прыгнул с парашютом последним. Попал в болото, измок. Долго выбирался. Люди собрались все, груз тоже весь. Встретил Одинцов. Немецкие гарнизоны не так уж далеко, в пятнадцати — двадцати километрах.

Спать легли в деревне на сеновале. Днем встретил людей Вацлавского и Сороки. Послал за ними.

Вечером пришли еще два самолета с грузом. Вся оперативная группа на месте.

2 сентября. Прибыл Вацлавский. Знакомлюсь с обстановкой. Встретил группу Крылова. Пешим порядком отправляется в Москву. Группа действует по заданию Пономаренко. Днем устраивал базу.

3 сентября. Прибыл Сорока. Вели разговор о работе. Прибыл командир соседнего партизанского отряда Свистунов, просто познакомиться. Пока помалкиваю, больше слушаю. Обстановка сложная. Вокруг немцы, полицаи, а среди командного состава партизанских отрядов нет взаимопонимания…

В 14.00 уезжаю в отряд Вацлавского. Это около пятидесяти километров. Ночью в деревне встретился с командиром местного партизанского отряда Антоновым. К утру прибыл в лагерь Вацлавского. Лагерь в лесу, около болота.

Вообще же до лагеря Вацлавского было не пятьдесят километров, а все сто, если по глухому лесу, по болотам…

— За один день не доедем, — сказал Вацлавский.

— А нельзя ли как-нибудь покороче? — спросил Спрогис.

— Можно напрямик, по дороге на тачанке попробовать, мимо гарнизонов, но как бы на засаду не напороться, под обстрел не попасть…

— Ну, если только под обстрел, — улыбнулся Спрогис, то это ничего.

Добирались по короткой дороге, держа наготове пулеметы и автоматы. Дважды попадали под обстрел, но никого не задело, проскочили благополучно».

Записи Спрогис делал чисто деловые. Ничего лишнего, ничего личного. Позже в отчете штабу Западного фронта об инспекторской работе, проделанной в Белорусских лесах, он писал:

«За месяц, помимо диверсионных групп, я побывал во всех партизанских отрядах, находившихся от Орши до Борисова и до местечка Березино, и на основании знакомства с существующей там обстановкой составляю настоящий доклад:

Обстановка для работы партизанских отрядов в высшей степени благоприятна. Но, к сожалению, имеющиеся возможности используются недостаточно, хотя группы хороши, имеется большая насыщенность специалистами, высок процент среднего и старшего командного состава.

Главный недостаток — слабость руководства. Для объединенного руководства имеющимися партизанскими отрядами в район станции Славнов — Крупки был выброшен штаб во главе со старшим лейтенантом Морщининым. Морщинин — развитой, толковый командир. В сентябре штаб уже объединял шесть партизанских отрядов, действовавших самостоятельно (в каждом по 120–150 бойцов). Во главе большинства из них стоят бывшие командиры Красной Армии, оставшиеся в окружении. В том числе один командир батальона, один помощник командира полка и так далее. Они, конечно, имеют больший опыт, чем старший лейтенант Морщинин. В обычных условиях ему бы помогло вышестоящее командование, а тут рассчитывать не на кого, инструктор не приедет…

Вот и получается пока, что объединенный штаб — не штаб, а станция по передаче указаний сверху вниз и информации снизу вверх…».

Спрогис объективно разобрался в обстановке. Его предложения были немедленно учтены. Последовали необходимые перестановки, продиктованные в первую очередь интересами дела.

9 сентября Спрогис встретил в лагере Сороки. Накануне взорвали поезд в двенадцати километрах западнее станции Крупки. Шестнадцать вагонов с автомашинами и артиллерией было разбито. Артур сам руководил операцией.

За два часа до рассвета группа заняла удобное положение в густом кустарнике у железной дороги. В ее состав входили Сандыбаев, Буташин, Болдин, Маковец, Жуков, Нина Шинкаренко, старший лейтенант медицинской службы Михайлов и другие.

Комиссар долго не соглашался с решением командира самому идти на железную дорогу, так как не было полных разведданных об ее охране на перегоне Борисов — Крупки. Однако отговорить Спрогиса оказалось делом невозможным. Он доводы выслушал, покивал головой и ушел с ребятами. Путь к железнодорожной магистрали был нелегким. По лесам и болотам вдоль Можи, Бобра, Велятича бойцы прошли около тридцати километров. Притомились изрядно. Однако отдыха себе не позволили. По прибытии в район действий незамедлительно заминировали полотно железной дороги, подключили подрывную электрическую машину и начали ждать подходящий для подрыва «объект». Несколько разведчиков во главе с сержантом Виноградом заняли удобное место для наблюдения.

От них время от времени поступали сигналы: «Идет маневровый паровоз», «Миновал с балластом», «Прокатило пять вагонов с каким-то грузом»…

Связи с подпольщиками, работающими на железной дороге, у Спрогиса пока не было. Они появились потом. А сейчас вся надежда возлагалась только на своих разведчиков, и они проявили поразительную ловкость и изобретательность.

Наступил день. На перегоне начались ремонтные работы. Один из бойцов, облачившись в захваченную с собой одежду рабочего-путейца, с лопатой в руках вышел на насыпь. Он свободно расхаживал среди других рабочих-ремонтников на железнодорожном полотне и внимательно наблюдал за дорогой.

Пропустили несколько дрезин и поездов с небольшим количеством вагонов.

Два немецких солдата прохаживались по путям, оживленно балагурили и хохотали, время от времени для острастки покрикивали на выбившихся из сил путейцев.

Но вот на полотно выскочила еще одна пара охранников и криками, ударами прикладов в спины живо согнала всех рабочих с полотна дороги.

Спрогис понял: с минуты на минуту жди эшелона с чем-то очень важным.

По цепи прошла команда: «Приготовиться!» Полтора десятка хорошо вооруженных бойцов-десантников залегли в густом кустарнике на опушке леса. Показался эшелон с артиллерийскими установками. Впереди паровоза — две платформы, нагруженные мешками песка в прочим балластом.

— Прекрасно! Как раз то, что надо, — обрадовался Спрогис и тут же скомандовал:

— Рвать заряд под паровозом, пропустив платформы.

В тот же миг грянул взрыв под паровозом — окутанный паром, тот повалился под откос. За ним последовали вагоны с солдатами, платформы с пушками и тягачами. В середине эшелона мощно рванул, осыпая небо искрами, вагон со снарядами. Разлилось море огня.

Установку заряда и подрыв производил минер Д. М. Дмитриев.

Под обломками штабного автобуса, рухнувшего под откос вместе с платформой, нашли тяжело раненных капитана и ефрейтора. Оказав им помощь, тут же узнали, что артиллерийский дивизион направлялся на пополнение пехотной дивизии, выведенной в резерв командующего группой армий «Центр» в район Брянска. В конце октября дивизию должны были перебросить на Сталинградское направление. Как позже выяснилось, это были весьма ценные и вовремя добытые разведывательные данные.

В последующем, с частотой в 3–4 дня группы оперативного центра наносили удары по оккупантам и полицейским. Вот выписка из донесения А. К. Спрогиса командованию о проделанной работе за первый месяц пребывания оперативного центра в тылу врага:

«…8 сентября 1942 года.

В 10 км западнее Крупки произведено крушение товарного поезда с машинами и орудиями. Обстрелян поезд. Взорван железнодорожный путь.

11 сентября.

Произведено нападение на полицию в деревне Выдрина. Убито 30 полицейских. Сожжен мост через р. Бобр в д. Выдрица. Захвачено 20 винтовок и 1 ручной пулемет.

17 сентября.

Оздятичи. Сожжено 4 дома полицейских и маслобойня, готовившая масло для немцев. Взят бургомистр Оздятической волости.

21 сентября.

2 км западнее станции Крупки произведена засада на железнодорожную охрану. Убито 4 немца, ранено 2. Обстрелян пассажирский поезд.

23 сентября.

В районе деревни Осово пущен под откос воинский эшелон с горючим и боеприпасами. Разбито 10 вагонов. Приостановлено движение на одни сутки.

24 сентября.

В 1 км восточнее станции Приямино взорван железнодорожный путь на протяжении 100 метров и поврежден паровоз.

25 сентября.

В районе станции Приямино взорван железнодорожный путь на протяжении 100 метров. Убито 7 немцев и ранено 3 из железнодорожной охраны.

27 сентября.

Обстреляна железнодорожная охрана. Жертв не установлено.

28 сентября.

Обстрелян воинский эшелон с войсками.

1 октября.

5 км восточнее г. Борисова пущен под откос воинский эшелон с войсками. В это же время обстрелян эшелон. Перестрелка продолжалась 1,5 часа.

3 октября.

В 10 км восточнее Борисова в 10 часов обстрелян воинский эшелон. Поврежден паровоз. В 16.10 обстрелян пассажирский поезд…».

Если учитывать, что в Крупском районе действовали еще две диверсионные группы и несколько партизанских отрядов, то можно утверждать, что каждые сутки оккупантам наносилось несколько ударов.

А тогда, узнав о случившемся, фашисты в Борисове подняли по тревоге весь гарнизон. Ярость их не знала предела. Такого здесь еще никогда не случалось, чтобы в светлое время суток на виду у охраны был пущен под откос эшелон и по существу уничтожен целый артиллерийский дивизион вермахта.

11 сентября Спрогис записал в блокноте:

«…Прибыли Свистунов и Юданов со своими людьми. Совместно с отрядом Сороки и группой моих бойцов, всего — семьдесят человек, ночью совершили налет на деревню Выдрица, где находился гарнизон, говорили, что около ста человек. Бой длился почти три часа. В разгар боя прибыл на помощь еще один партизанский отряд. Деревню захватили, сожгли мост, уничтожили около тридцати гитлеровцев. Остальные бежали. Часть из них была перехвачена нашими засадами.

На помощь гарнизону немцы направили полицейских из Велятичей, но их также перехватили наши засады.

У нас погибла Леля Колесова. Ранено три человека. Два легко раненных в партизанском отряде…».

В ноябре 1944 года Е. Ф. Колесовой было присвоено звание Героя Советского Союза (посмертно).

Впоследствии, анализируя события тех дней, Спрогис придавал особое значение операции, проведенной его отрядами и группами во взаимодействии с местными партизанами по уничтожению гарнизона в деревне Выдрица.

По замыслу оккупантов, гарнизоны в Велятичах, Выдрице и Ухвале должны были стать преградой на пути партизан к железнодорожной магистрали, базой, откуда предполагалось вести активные контрпартизанские действия. На лесных тропинках и дорогах появились фашистские засады. Несколько групп подрывников напоролись на них и понесли потери.

В Выдрице был создан опорный пункт, укрепленный дзотами, окопами, ходами сообщения. Это было отличнейшее место для круговой обороны.

Гарнизон имел на вооружении пулеметы и легкие минометы. Наиболее укрепленной была северная окраина деревни, узел дорог с мостом через реку Бобр.

Спрогис с Сорокой несколько раз ходил на рекогносцировку, изучал имевшиеся разведданные, продумал в деталях и разработал план операции. К ней решено было привлечь партизанские отряды В. П. Свистунова, Ф. В. Юданова. Силы разделили на три группы. Ударную возглавлял Спрогис.

В ходе боя к ним присоединился партизанский отряд И. З. Изоха. Операция удалась — гарнизон полностью был разгромлен. После этого нашумевшего события число полицейских в окрестных деревнях уменьшилось, неизмеримо вырос авторитет партизан среди местного населения.

Спрогис не позволял бездействовать ни себе, ни другим. Он появлялся то в одной группе, то в другой, несмотря на то что они были разбросаны на расстоянии от двадцати до ста километров, добирался где пешком, где верхом на лошадях, ночевал в землянках, шалашах, а то и просто под открытым небом. Знакомился с работой, поправлял, давал советы, задания. Не упускал возможности лично участвовать в операциях.

Уже за первые двенадцать дней после десантирования оперативной группы Спрогиса на участке Борисов — Крупки было пущено под откос два вражеских эшелона, взорван железнодорожный мост через реку Нача. Кроме Выдрицы, совместно с партизанами уничтожен небольшой гарнизон и взорваны служебное сооружение и постройки на станции Приямино. На шоссе Минск — Москва, западнее деревни Клада, уничтожен грузовик с десятком фашистов. Захваченный в плен раненый фельдфебель показал, что в Борисове, кроме подразделений 403-й охранной дивизии и батальона власовцев, располагался 27-й пехотный полк 129-й пехотной дивизии, о чем тотчас же было доложено в Москву. Словом, оккупанты постоянно несли урон в живой силе и технике: было нарушено нормальное движение по железнодорожной магистрали Минск — Орша. Удалось наладить надежное наблюдение за железнодорожными перевозками в тылу врага. Обобщенные данные один раз в пятидневку стали поступать в разведотдел штаба фронта.

В октябре Артур в своем блокноте успел сделать всего три записи.

«1 октября. До вечера отдыхали в лесу. С наступлением темноты подобрались к железной дороге. Немцы усилили патрули, почти у каждого телеграфного столба ставят “крикунов” из местных. С большим трудом удалось заложить мину перед самым приходом поезда. Крушение произошло в 21.40. Сколько разбитых вагонов, сосчитать трудно, но, по всей вероятности, немного. Уж очень мала была скорость поезда, хотя заряд заложили большой. После взрыва состав обстреляли. Начался “великий бой”. Состав оказался с войсками. В лес пошло море огня из винтовок, автоматов, крупнокалиберных пулеметов. Стреляли зажигательными и трассирующими так, что в лесу было светло как днем. Продолжалось все это часа полтора, хотя мы уже давно ушли. У нас потерь нет. От шума сорвались с привязи и убежали все четыре лошади. Жалко седел.

2 октября. Ночевали недалеко от места взрыва в лесу. С рассветом несколько человек ушли искать лошадей. Остальные углубились в лес и развели костер, чтобы приготовить покушать. К вечеру хочу на шоссейной дороге взять языка.

3 октября. Через железную дорогу перейти не удалось. Всю ночь проболтались. Пришлось несколько раз вступать в перестрелки с немцами. Люди устали. Принял решение вернуться в лагерь на отдых. До лагеря около пятидесяти километров. Лошадей нашли. Находимся в полутора километрах от железной дороги.

Пока готовили завтрак, с двумя бойцами пошел на разведку. В 9.20 подошли вплотную к железной дороге. Показался поезд. Обстреляли. Поезд остановился. Вернулись к группе. В 12 часов начали движение по направлению к лагерю. Нас тринадцать человек и четыре верховые лошади. На них погрузили боеприпасы, тол, мины.

К четырнадцати часам дошли до района, где кончается лес. Дальше около двадцати километров — открытое место. В деревнях немцы. Решили дождаться темноты, а потом уже двигаться. На опушке леса устроили привал. До деревни километра два. Там, по нашим данным, большой гарнизон. У железной дороги, до которой километра два, — казармы. Там еще один гарнизон.

Пока люди отдыхали, я с шестью бойцами отправился на разведку к железной дороге. Почти у самого полотна работают немцы, вырубают лес. Трогать их не имело смысла. Прошло сорок минут. Немцы собрались и уехали на двух грузовиках. Только они уехали, как показался пассажирский поезд. Его упускать нельзя. Открыли по поезду огонь из всех автоматов и пулемета. Прострелили почти все вагоны. По всей вероятности, у немцев немало потерь. (Потом это подтвердилось. Состав долго очищали от раненых и убитых, только после этого он был отправлен в Борисов.) Поезд отошел километра на полтора и остановился. Началась отчаянная стрельба в сторону леса. Но поздно спохватились. Группа благополучно ушла в глубь леса.

Когда подошли к месту, где оставили своих, наткнулись на засаду. Все было очень плохо. День. Все видно как на ладони. Нас подпустили близко. Стреляли почти в упор.

Все упали сразу. Бросили несколько гранат. Это помогло. Пока гранаты рвались, у немцев вышла заминка. Удалось немного отбежать. Заскочили в болото, которое было метрах в ста.

Наши потери. Убит проводник Березка. Я ранен в бок, ранен еще один человек в ногу. Здоровых осталось четверо. Немцы окружили болото и время от времени постреливают. Я приказал замаскироваться и не отвечать. Если полезет немец в болото, стрелять только с пяти — десяти шагов, чтобы наверняка. Оставшиеся гранаты беречь.

Время 16.30. Надо продержаться до 20 часов. Когда начнет темнеть, тогда пробьемся. Я сделал с помощью Михайлова себе перевязку. Чувствую себя неважно. Немец стреляет, но в болото идти боится. Начинает темнеть…».

Это была последняя запись, сделанная карандашом в блокноте.

Вот как об этой диверсионной акции вспоминает участник событий минер Д. М. Дмитриев:

«Это было в последних числах сентября — начале октября 1942 года. На этот раз было решено нанести ряд ударов по железной дороге в районе города Борисова, где до той поры диверсий не было. Восточнее города были торфоразработки и небольшие леса.

На двадцать человек, назначенных в рейд, у нас было два ручных пулемета (у В. П. Жукова и В. П. Завьялова), винтовка с бесшумной насадкой (у В. Н. Докшина), снайперская винтовка у А. К. Спрогиса и шестнадцать автоматов. Группа взяла двух вьючных лошадей для перевозки инженерного имущества.

1 октября в районе торфоразработок в нескольких километрах восточнее Борисова был подорван воинский эшелон с живой силой. Часть вагонов устояла на полотне, хотя и сошла с рельсов. Завязалась перестрелка. Сначала мы активно отвечали на неприцельный огонь фашистов, но затягивать бой противоречило партизанской тактике. Отходить тоже было опасно: слишком плотен был огонь врага. Так продолжалось более часа, пока не ослабел огонь со стороны железной дороги. При обстреле одна из вьючных лошадей, чуть не убив державшую ее Нину Шинкаренко, оборвала повод и убежала. На вьюке была часть взрывчатки.

В последующие сутки группа маневрировала в лесу, вела наблюдение за населенными пунктами, в том числе за окраиной Борисова, готовилась к действиям в ночь на 3 октября.

Однако попытки с вечера выйти к железнодорожному полотну в нескольких местах оказались неудачными. Оккупанты повысили бдительность в связи с появлением диверсантов в этом районе.

Прошла ночь. К утру, не сумев заминировать железнодорожное полотно, группа оказалась в 10 километрах восточнее Борисова и примерно в 10 часов обстреляла воинский эшелон. При этом А. К. Спрогис стрельбой из снайперской винтовки бронебойно-зажигательными пулями по цилиндру паровоза вывел его из строя.

К полудню группа вышла к южной опушке леса, северо-восточнее деревни Негновичи. Спрогис объявил отдых на несколько часов.

В деревне размещался гарнизон, укомплектованный полицейскими. Поэтому на опушке леса мы выставили наблюдательный пост, а сами разместились в котловане в 100–150 метрах от опушки.

В третьем часу дня А. К. Спрогис принял решение обстрелять эшелон с северо-восточной окраины лесного участка. Для выполнения задачи командир отобрал пять десантников и проводника А. Т. Березку (из местных партизан, ранее зачисленный в группу Е. Ф. Колесовой). Командир сам возглавил отобранную группу. Остальные десантники остались в котловане.

Вдоль опушки группа прошла около полутора километров, пересекла лесную дорогу и очутилась на крайней левой опушке леса в 100–150 метрах от железной дороги. Вдруг впереди слева и, как показалось, рядом раздался выстрел, а за ним шум многочисленных голосов и удары топоров. Десантники бросились на землю и залегли в молодом самосевном сосняке. Шла вырубка леса в полосе, прилегавшей к железной дороге. Удары топоров раздавались впереди и слева. До восточной окраины леса оставалось метров 150, до железной дороги — чуть менее. И в этом квадратике находилась группа.

Как потом выяснилось, подразделение немецких солдат было на перерыве. Они грелись на солнышке, даже не переговариваясь. Вот почему их не слышали приближавшиеся десантники. А выстрелы были сигналом начала и окончания работ.

Что делать? Командир приказал лежать без звука, приготовить оружие и ждать. Огонь открывать только по его команде и только когда немцы заметят десантников. После огневого удара, пока оккупанты будут в растерянности, отходить в том же направлении, откуда пришли (вдоль опушки).

Медленно тянулось время. Каждый возглас лесорубов казался сигналом, что нас заметили. А лес рубили все ближе и ближе, особенно слева. Вправо отходить некуда. Наконец, примерно в том же месте, где и ранее, раздался выстрел. Усилился гомон людей, раздался звук заводимых моторов двух или трех автомобилей, загремели инструменты, бросаемые в кузова машин.

Время — 16 часов. Неужели окончили работу? Да, окончили. И в это же время послышался шум поезда, идущего с востока. Машины двинулись вдоль железной дороги вправо, где в 300 метрах от опушки был неохраняемый переезд через железную дорогу. (Это было установлено ранее по карте перед выходом на задание.) Спрогис осторожно выглянул из сосняка. Две машины шли к переезду. Слышался идущий поезд. Если машины не успеют пересечь переезд, придется поезд пропустить.

Машины успели переехать на другую сторону дороги, и сразу же показался поезд. Пассажирский, с новенькими вагонами. В таких, как правило, перевозили немецкий офицерский состав.

По команде Спрогиса десантники бегом выскочили на опушку перед небольшой выемкой (колес вагонов не было видно) и почти сразу открыли огонь, быстро, один за другим, меняя магазины. Из вагонов, подвергшихся обстрелу, был открыт не очень сильный ответный огонь в сторону леса левее засады. Сложилось впечатление, что во всем лесу стреляют, в том числе и там, откуда пришли десантники, где остались наши товарищи.

Поезд прошел. Затихла стрельба. Десантники бегом возвращались в покинутый ими лагерь. Отбежав на некоторое расстояние, проскочив лесную дорогу, начали на ходу снаряжать магазины автоматов, хотя бы по одному, пусть неполному, на автомат. Ведь может быть погоня, облава, а магазины — пусты.

Вот и котлован. Но что-то в нем по-другому. Вповалку, головами на ближнем к нам скате, лежит гораздо больше людей, чем мы оставили. Вдруг один из лежавших встал на колено, выбросил вперед белесого оттенка автомат (“немецкий!”) и, что-то крикнув, дал очередь по выдвинувшемуся вперед проводнику А. Т. Березке. В ту же секунду лежавшие в котловане открыли огонь.

Мы пригнулись и бросились назад в кусты. Как потом оказалось, это было единственно правильным решением. Оккупанты лежали почти на дне котлована с крутизной стенки около сорока градусов. Пригнувшись, десантники почти скрылись для стрелявших за верхним краем котлована, а отбежав на несколько шагов, уже выскочили из зоны обстрела.

Завьялов, стоя, дал длинную очередь из ручного пулемета по лежащим в котловане, что, видимо, тоже дало выигрыш в несколько секунд. Наверно, сколько-то секунд ушло на то, чтобы оккупанты выскочили из котлована на верхний край для стрельбы по отходящим.

Одним из первых выстрелов был ранен в бок Спрогис, но, к счастью, он смог двигаться. Ранило в бедро Завьялова. Кость не была задета, и раненый также смог двигаться, даже бежать.

А Березки не было. Отбежав метров на 250–300, мы повернули влево и вскоре залегли, зайдя в болото, поросшее чахлыми кустиками.

На небольшом “пятачке” размером с половину волейбольной площадки легли с автоматами, заняв круговую оборону, В. И. Болдин, я (Д. М. Дмитриев. — Прим. авт.), П. П. Михайлов и А. Сандыбаев. В середине лежали и перевязывались раненые А. К. Спрогис и В. П. Завьялов.

Короткие команды Спрогиса об открытии огня, только если нас заметят, о снаряжении магазинов, о подготовке гранат.

Спрогис свинтил ордена и вместе с картой спрятал их в мох. Автоматчики бесшумно снарядили магазины патронами. Гранаты уже подготовлены и выложены на кочки. В пистолетах патроны в патронниках. Солнце зашло за набежавшие тучи.

Через некоторое время послышался шум погони. Оккупанты шли вдоль опушки, примерно по следу группы, подошли к болоту, но остановились в 20–30 метрах, постояли и пошли далее к лесной дороге. Потом шум шагов перемещался по всем направлениям вокруг залегшей группы.

По звукам, раздававшимся в лесу, можно было судить, что поиски результатов не дают, хотя иногда враги вновь подступали к нам почти вплотную.

Где были те, кто оставался в котловане? Сколько времени оккупанты будут искать, не оставят ли на ночь оцепления? Эти и многие другие вопросы занимали нас.

Постепенно темнело. Наконец, со стороны Негновичей раздался шум автомобилей, которые, подойдя к опушке леса, остановились. По звукам в лесу стало ясно, что люди движутся к машинам. Через некоторое время машины зашумели и отъехали. Наступила зловещая тишина. Не верилось, что все уехали. Темнело. Шел восьмой час вечера.

Шепотом командир приказал продолжать соблюдать полную тишину и оставаться в болоте еще некоторое время до абсолютной темноты. Позже он предполагал произвести разведку и принять решение.

Прошло около одного часа. Тишина. Но вдруг послышались какие-то звуки. То ли шуршит зверек, то ли кто-то крадется. Постепенно стало ясно: кто-то очень осторожно ходит. Причем ходит там, где десантники вошли в болотце. Затем тихие хлюпающие шаги по болоту левее нас, потом полукругом по часовой стрелке слева направо…

Внезапно Сандыбаев дважды щелкнул языком (таков был установленный сигнал, означавший “Внимание!”). И вдруг из кустов прозвучал такой же сигнал. Оказывается, Алихман разглядел пришельца и узнал. Это была Нина Шинкаренко из той части группы, которая оставалась в котловане. Девушка с радостью бросилась к нам.

Вкратце она рассказала, что произошло в котловане. Около четырех часов из Негновичей вышли к лесу несколько машин и, не доезжая до него, стали высаживать солдат. Быстро развернувшись в цепь, оккупанты пошли к лесу. Находившийся на посту с ручным пулеметом В. П. Жуков тихо отошел в котлован и сообщил о происходящем. В это время со стороны железной дороги началась стрельба, и тут же открыла огонь по лесу подходившая цепь. Не отвечая на стрельбу, партизаны оставили котлован и отошли в глубь леса. Стреноженная лошадь с вьюком осталась на опушке. Не представляя сложившейся обстановки, отошедшие не знали, что предпринять и как связаться с ушедшими к железной дороге. А через 12–15 минут раздалась стрельба в районе котлована.

Затем началось прочесывание леса. Группа дважды меняла место, и ее не обнаружили. Когда все затихло и уехали фашисты, Нина Шинкаренко вызвалась идти к котловану на поиски.

Нигде не было проводника А. Т. Березки. Не было и лошади с вьюком.

Поправив повязки у раненых, мы тронулись в путь. До основного лесного массива предстояло пройти около 20 километров по открытой местности. Примерно на полдороге была крупная деревня Бояры.

Для движения группа эшелонировалась. Впереди шли два парных дозора с интервалом между ними и группой на расстоянии ночной видимости. Затем вели раненых. Они буквально висели на плечах наиболее крепких ребят. Через несколько сотен метров “носильщики” менялись, а группа останавливалась на отдых. Но раненых не клали на землю, так как ложиться и вставать им было больно. Они отдыхали стоя, повиснув на товарищах, чуть опираясь на одну ногу:

Завьялов — на здоровую, а Спрогис — на противоположную раненому боку.

Маршрут был тревожным — между двумя дорогами: слева в 800 метрах — железная (Борисов — Крупки), справа — в километре — наезженный оккупантами большак. Со стороны железной дороги, проходившей по открытой местности, доносились голоса, и казалось, что они рядом. Было около десяти часов вечера.

Уже далеко за полночь прошли половину пути до леса, до деревни Бояры. Здесь, через знакомого, одолжили лошадь. Она оказалась белой, отлично видимой ночью на порядочном расстоянии, но выбирать не приходилось. В деревне жили несколько семей полицейских, которые потом могли сообщить оккупантам, кто помог партизанам. Телегу брать не стали, так как и далее путь лежал по бездорожью. На лошадь с подстилкой без седла с большим трудом взгромоздили грузного Спрогиса и долговязого Завьялова и без привалов добрались до деревни Заполье на опушке лесного массива. Здесь была партизанская зона, хоть сюда и наведывались оккупанты.

В деревне взяли телегу и к утру приехали в лагерь группы Г. Я. Сороки. Отсюда дали радиограмму в центр, сообщив о произошедшем. К вечеру двинулись в свой лагерь под Гумны. Последующие два дня ушли на поиски и подготовку посадочной площадки. Предстояло принимать довольно тяжелую машину — двухмоторный Ли-2, или, как его называли десантники, “Дуглас”. У нас к этому времени было пятеро раненых. Было решено отправить на Большую землю четверых: А. К. Спрогиса, А. В. Бубнова, В. П. Завьялова и А. Пуховицкого.

Площадку для посадки самолета выбрали на отрезке дороги между деревнями Дмитриевичи и Орешковичи. В течение суток партизаны очистили дорогу от камней и выровняли ее, засыпав выбоины и срыв кочки. Поздно вечером 7 октября 1942 года прилетел самолет и, сделав пролет над дорогой, освещая ее фарами, уверенно приземлился.

Не более десятка минут понадобилось для разгрузки боеприпасов, взрывчатки и других грузов, а также погрузки полутора десятков раненых десантников и партизан, передачи писем, и дверцы самолета захлопнулись. Взревели моторы — и Ли-2, разбежавшись, взлетел. Как и не было его.

За командира оперативного центра остался батальонный комиссар А. И. Одинцов[83].

Через несколько дней пришла радиограмма: приказом командующего Западным фронтом А. И. Одинцову было присвоено очередное воинское звание — подполковник.