АФС — диагноз, который ставится по лабораторным критериям. Сиднейские критерии, пересмотренные в две тысячи шестом: как минимум один клинический признак (тромбоз или акушерская патология) плюс как минимум один лабораторный (антитела в крови, причём дважды, с интервалом в двенадцать недель, чтобы исключить транзиторное повышение).

У нас не было ни одного лабораторного подтверждения.

Только клиническая картина. Убедительная — для меня. Но не доказанная.

— Мой протокол, — продолжил Ахметов, — спасать конечность. Это то, что я умею делать. То, чему меня учили двадцать лет. Удалять тромбы, восстанавливать кровоток, бороться за каждый сантиметр живой ткани. Я не могу остановиться и ждать, пока какая-то лаборатория подтвердит или опровергнет твою теорию.

Он помолчал.

— Потому что через час ждать будет нечего.

— Но если я прав, — возразил я, и мой голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал, — то удаление тромбов бессмысленно. Они будут появляться снова и снова. Вы сами это видели — четыре раза за последний час. Мы черпаем воду из тонущей лодки чайной ложкой. Пока не заткнём пробоину — лодка утонет.

— А если ты ошибаешься?

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый вопрос. Правильный вопрос. Вопрос, который должен задавать любой врач, прежде чем менять лечение.

Если я ошибаюсь…

Если это всё-таки инфекционный эндокардит с эмболиями — редкий, атипичный, с ложноотрицательными посевами — то стандартная терапия может сработать. Продолжаем антибиотики, продолжаем тромбэктомии, даём время. Рано или поздно инфекция отступит, тромбы перестанут образовываться, нога восстановится.

А высокие дозы стероидов, которые нужны при АФС…

Стероиды подавляют иммунитет. Если там всё-таки инфекция — мы её развяжем. Бактерии, которые сдерживались антибиотиками, получат свободу действий. Сепсис. Полиорганная недостаточность. Смерть.

С другой стороны…

Если я прав — а я был уверен, что прав — то стандартная терапия убьёт его. Тромбы продолжат образовываться, потому что причина не устранена. Ишемия будет прогрессировать. Сначала нога, потом почки, потом мозг, потом сердце. Органы откажут один за другим, как домино.

Фифти-фифти? Нет. Не фифти-фифти.

Я перебрал в голове все факты ещё раз. Всё сходилось. Слишком хорошо сходилось, чтобы быть совпадением.

— Я не ошибаюсь, — сказал я.

Ахметов смотрел мне в глаза. Долго, пристально, не мигая. Как будто пытался прочитать что-то в моём взгляде. Как будто искал там сомнение, неуверенность, страх.

Не нашёл.

— Ты готов поставить на это его жизнь? — спросил он тихо.

— Да, — сухо сказал я.

— Нет, — голос Ахметова прозвучал как удар молота по наковальне. Короткий, резкий, окончательный. — Нет, Разумовский. Я тебя услышал. Твоя теория красивая. Может, даже правильная — я не иммунолог, не мне судить. Но я — сосудистый хирург. Двадцать лет стажа. Тысячи операций. И у меня на столе — синяя нога.

Он указал на конечность Арсения — всё ещё синюшную, всё ещё холодную, несмотря на временное восстановление кровотока.

— Я спасаю её сейчас. Здесь. Своими руками. А с твоей иммунологией разберёмся потом. В реанимации. Когда пациент будет жив. И с двумя ногами.

Он снова взял катетер Фогарти — длинную трубку с баллоном на конце, которая уже четыре раза извлекала тромбы из артерии Арсения. И которая, судя по всему, собиралась сделать это в пятый раз.

— Рустам Ильич, — я шагнул к нему, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Если вы продолжите, вы его убьёте.

Ахметов замер.

Его рука с катетером застыла в воздухе. Он медленно повернулся ко мне. В его тёмных глазах было что-то опасное — холодное, острое, как скальпель.

— Повтори, — сказал он тихо. — Повтори, что ты только что сказал.

Я не отступил. Не отвёл взгляд. Это было бы слабостью, а сейчас я не мог позволить себе слабость.

— Вы его убьёте, — повторил я. — Не специально. Не по злому умыслу. Но убьёте. Каждый разрез, каждое введение катетера, каждое вмешательство — это травма эндотелия. Травма внутренней выстилки сосуда. А у него кровь и так готова сворачиваться от малейшего повода. Любое повреждение — это сигнал для тромбообразования.

Я указал на лоток с извлечёнными тромбами — их там было уже четыре, разных размеров, разной плотности.

— Вы удалите этот тромб — через десять минут образуется новый. Удалите новый — появится следующий. Мы уже видели это четыре раза. Четыре раза, Рустам Ильич! Это не совпадение, это закономерность. Мы гоняемся за симптомами, пока причина продолжает работать.

— И что ты предлагаешь? — Ахметов скрестил руки на груди. Его голос был ледяным. — Стоять и смотреть, как нога умирает? Философствовать о причинах, пока ткани некротизируются?

— Нет. Системная гепаринизация. Высокие дозы антикоагулянта, непрерывная инфузия. Подавить свёртывание во всём организме, не дать новым тромбам образовываться нигде — ни в ноге, ни в мозге, ни в сердце. Параллельно — пульс-терапия стероидами, чтобы остановить аутоиммунную атаку на фосфолипиды. Это единственный способ разорвать порочный круг.

Ахметов смотрел на меня.

Несколько секунд. Потом на его лице появилось выражение, которое я видел раньше — у коллег в прошлой жизни, когда кто-то предлагал что-то настолько безумное, что не знаешь, смеяться или плакать.

— Системная гепаринизация, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — На пациенте с открытой артерией в паху. С незашитым сосудом. С раной, которая и сейчас кровит.

Он указал на операционное поле — на рану, на обнажённую бедренную артерию, на марлевые салфетки, пропитанные кровью.

— Ты хирург, Разумовский. Ты учился этому. Ты же понимаешь, что это убийство?

Его голос стал громче, резче.

— Я введу ему системный антикоагулянт — и он истечёт кровью за пять минут. Не от тромбоза умрёт — от геморрагического шока. Рана превратится в фонтан крови, который я не смогу остановить, потому что кровь перестанет сворачиваться. Это не лечение — это казнь.

— Но если не ввести…

— Если не ввести — у меня есть шанс! — он почти кричал теперь. — Маленький, крошечный, но шанс! Спасти ногу механически. Удалять тромбы, пока они образуются. Выиграть время. А твой метод — это гарантированная смерть на операционном столе!

Мы стояли друг напротив друга.

Два врача. Два профессионала. Два человека, каждый из которых был абсолютно уверен в своей правоте.

И оба понимали, что на кону — жизнь двадцатидвухлетнего парня. И вдруг…

— Послушайте… — раздалось сбоку.

Голос был слабым. Хриплым. Надломленным, как сухая ветка.

Я замер.

Пациент. Арсений.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно тихим. — Вы оба орёте, как коты в марте. А пациент всё слышит, между прочим.

Мы так увлеклись спором — протоколы, методы, риски, вероятности — что забыли о главном. О человеке на столе. О человеке, который лежал в трёх метрах от нас и слышал каждое слово.

Мы оба повернулись.

Арсений смотрел на нас. Его лицо было белым как мел, с запавшими глазами, с капельками пота на лбу и висках. Спинальная анестезия работала — он не чувствовал боли в ноге. Но он всё слышал. Каждое слово нашего спора.

«Умрёт».

«Ампутация».

«Шанс».

«Невозможно».

«Истечёт кровью».

«Гарантированная смерть».

По его вискам текли слёзы. Беззвучно, медленно, как вода из переполненного сосуда. Он не всхлипывал, не рыдал — просто плакал. Тихо, безнадёжно, как плачут люди, которые уже не верят, что кто-то может им помочь.

— Господин лекарь… — его голос сорвался на шёпот. — Пожалуйста…

Он попытался поднять голову — слабо, едва заметно.

— Не надо… не режьте ногу…

Слёзы текли быстрее теперь. Его губы дрожали.

— Я лучше умру… слышите?.. Я лучше умру, чем буду жить без неё… Я гимнаст… это всё, что у меня есть… это всё, что я умею… пожалуйста… пожалуйста…

Последнее слово было почти беззвучным. Мольба, выдох, молитва. Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Что-то горячее, болезненное. Стыд.

Мы спорили. Мы кричали друг на друга. Мы обсуждали его ногу, его кровь, его шансы на выживание — как будто это были абстрактные медицинские понятия. Как будто на столе лежал не живой человек со своими мечтами, страхами и надеждами, а клинический случай из учебника.

А он слушал.

Двадцатидвухлетний парень, который с пяти лет тренировался по шесть часов в день. Который прошёл через боль, травмы, разочарования — и не сдался. Который, возможно, был в шаге от сборной империи, от исполнения мечты всей жизни.

И он слушал, как два взрослых мужика решают его судьбу. Спорят, кричат, обвиняют друг друга. А он лежит и плачет, потому что не может ничего сделать.

— Арсений, — я подошёл к изголовью стола, наклонился к нему. Моя рука легла на его плечо — осторожно, мягко. — Послушай меня. Смотри на меня.

Он поднял глаза. Красные, мокрые, полные отчаяния.

— Мы сделаем всё возможное. Слышишь? Всё. Чтобы спасти и тебя, и твою ногу. Я обещаю.

— Правда?.. — в его голосе была такая надежда. Такая отчаянная, детская, хрупкая надежда, что у меня перехватило горло.

— Правда.

Динамик на стене щёлкнул.

— Рустам. Илья.

Голос Шаповалова. Он звучал из смотровой — спокойный, весомый, уверенный. Голос человека, который видел в жизни много всего и научился не паниковать.

— Я слышал ваш спор. И я слышал пациента.

Пауза.

— Пациент сделал свой выбор. Он предпочитает рискнуть, чем потерять ногу гарантированно. Это его право. Это его жизнь.

Ещё пауза.

— И я доверяю чутью Разумовского. Он уже спасал тех, кого все приговорили. Знаю об этом не понаслышке.

Его голос стал твёрже.

— Рискните. Попробуйте его метод. Если есть хоть один шанс из ста — попробуйте.

Тишина.

Ахметов стоял неподвижно. Его лицо было непроницаемым — маска профессионала, за которой бушевали эмоции. Я видел, как он борется с собой. Хирургическая гордость против здравого смысла. Протокол против интуиции. Опыт против неизвестности.

Потом он тяжело вздохнул. Опустил катетер на стол. Посмотрел на Арсения — на его заплаканное лицо, на его умоляющие глаза. Посмотрел на меня.

— Хорошо, Разумовский, — сказал он наконец. Его голос был хриплым, усталым. — Твоя взяла. Какой план?

Я глубоко вдохнул.

Так. Спокойно. Он согласился. Теперь нужно предложить что-то, что реально сработает. Что-то, что не убьёт пациента и спасёт ногу. Что-то…

— Хорошо, — сказал я. — Слушайте. Я не прошу вас рисковать массивным кровотечением. Вы правы — системная гепаринизация при открытой ране это безумие. Но и вы не можете бесконечно удалять тромбы, которые образуются быстрее, чем вы работаете.

Я обвёл взглядом операционную — мониторы, аппаратуру, людей.

— Нам нужен третий путь. Способ сделать и то, и другое одновременно. Но по-другому.

— Говори, — Ахметов смотрел на меня с интересом. Скептицизм никуда не делся — он читался в каждой черте его лица. Но к нему добавилось что-то ещё. Любопытство профессионала, которому предлагают нестандартную задачу.

— Регионарная изолированная перфузия, — сказал я. — разделим пациента на две части.

Я подошёл к столу, указал на ногу.

— Рустам Ильич, вы изолируете конечность. Полностью. Турникеты на бедро — проксимальнее раны. Канюли в артерию и вену. Замкнутый контур с перфузионным насосом. Нога становится отдельной системой, изолированной от остального тела. Как… как остров, отрезанный от материка.

Ахметов прищурился, но молчал. Слушал.

— В этот изолированный контур вы вводите тромболитики, — продолжил я. — Стрептокиназу, урокиназу — что есть в запасе. В высоких дозах, агрессивно. Растворяете тромб химически, а не механически. Тромболитик циркулирует только в ноге — туда и обратно, через насос. Он не попадает в общий кровоток, не вызывает системного кровотечения.

— А остальное тело? — спросил Ахметов.

— Остальное тело — моя забота. Артём поддерживает гемодинамику, следит за общим состоянием. А я начинаю системную гепаринизацию в общем контуре. Не в ноге — в теле. Защищаю мозг, сердце, почки от новых тромбов. Останавливаю аутоиммунную атаку стероидами.

Я сделал паузу, давая словам время дойти.

— Понимаете? Тромболитики остаются в ноге — они не попадают в общий кровоток, потому что контур изолирован турникетами. Гепарин остаётся в теле — он не попадает в рану на ноге, потому что нога отключена от общей циркуляции. Мы получаем лучшее от обоих методов без их недостатков.

Тишина. Ахметов смотрел на меня. Долго. Пристально.

Я видел, как он прокручивает план в голове. Как мысленно проходит каждый этап — канюляция, изоляция, перфузия. Как оценивает риски, просчитывает шаги, представляет возможные осложнения.

— Это… — он медленно покачал головой. — Это безумно сложно. Изолированная перфузия конечности — я делал такое при меланоме, при саркомах мягких тканей. Химиоперфузия, когда нужно дать высокую дозу препарата локально, не отравив весь организм. Но там — плановая операция. Подготовка. Специальная команда. А тут — экстренная ситуация, ночь, минимум людей.

— Справимся, — сказал я. — У нас есть вы, есть Артём, есть Славик, есть я. Этого достаточно.

— И опасно, — продолжил Ахметов, как будто не слышал меня. — Если турникет соскользнёт, если канюля сместится, если давление в контуре упадёт — тромболитик попадёт в общий кровоток. На фоне системной гепаринизации. Это будет катастрофа. Кровотечение отовсюду — из дёсен, из носа, из каждой царапины. ДВС-синдром. Смерть.

— Знаю.

— И потребует виртуозной работы. От меня — сосудистая часть, канюляция, контроль перфузии. От Артёма — гемодинамика, баланс жидкостей, мониторинг. От тебя — системная терапия, контроль свёртывания, общая координация. Все должны работать идеально. Синхронно. Без единой ошибки.

— Знаю.

Ахметов помолчал.

Я видел борьбу на его лице. Хирург в нём кричал: «Это безумие! Это не по протоколу! Это никогда не делалось в таких условиях!» Но другая часть — та часть, которая двадцать лет назад выбрала сосудистую хирургию, самую сложную и неблагодарную специальность — эта часть смотрела на задачу и видела вызов.

Вызов, от которого настоящий профессионал не может отказаться. Потом в его глазах появился блеск.

Тот особый блеск, который бывает у мастеров, когда им предлагают что-то по-настоящему сложное. Что-то, что проверит их навыки на прочность. Что-то, о чём потом будут рассказывать коллегам за кофе.

— Илья, — сказал он, и в его голосе была странная смесь раздражения, восхищения и азарта. — Ты сумасшедший. Тебя надо изолировать от нормальных лекарей, пока ты не заразил их своим безумием.

Пауза.

— Но мне это нравится.

Он повернулся к операционной сестре.

— Готовимся к изолированной регионарной перфузии! Мне нужны дополнительные канюли — артериальная и венозная, размер подберём по ходу. Турникеты. Перфузионный насос — есть в кардиохирургическом наборе, тащите сюда. И тромболитики — стрептокиназа, всё что есть в запасе. Быстро!

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты только что убедил матёрого хирурга сделать что-то, чего он никогда не делал в экстренной ситуации. На умирающем пациенте. Ты либо гений, либо…

— Либо сумасшедший, — закончил я мысленно. — Ахметов уже это сказал.

— Я хотел сказать «везунчик». Но твой вариант тоже подходит.

Следующие двадцать минут были похожи на подготовку к запуску космического корабля.

Нет, не так.

Они были похожи на подготовку к обезвреживанию бомбы. Когда каждое движение должно быть точным, каждое решение — выверенным, каждая секунда — на счету.

Операционная превратилась в улей. Люди двигались быстро, целенаправленно, без лишних слов и суеты. Каждый знал свою роль. Каждый понимал, что на кону.

Ахметов работал с сосудами. Его руки — эти руки, которые за двадцать лет сделали тысячи операций — двигались с пугающей точностью. Он выделял бедренную артерию и вену выше уровня предыдущей раны, готовил места для канюляции. Каждый разрез — миллиметр. Каждый шов — идеальный.

— Артерия выделена, — его голос был спокойным, деловым. Никакой паники, никакой суеты. — Готовлю место для канюли. Славик, держи крючок ровнее. Вот так.

Славик ассистировал — бледный, сосредоточенный, с бисеринками пота на лбу. Его руки слегка дрожали, но он держался. Разводил ткани, подавал инструменты, промокал кровь.

— Зажим. Ещё один. Лигатура.

Артём колдовал над мониторами. Его пальцы летали по кнопкам и регуляторам — проверял показатели, готовил дополнительные линии для инфузий, просчитывал дозировки.

— Давление сто пять на шестьдесят пять, — докладывал он. — Пульс восемьдесят восемь. Сатурация девяносто семь. Пока стабильно.

Я стоял в центре этого организованного хаоса, контролируя общую картину. Мой взгляд метался между мониторами — ЭКГ, пульсоксиметр, артериальное давление, центральное венозное давление. Всё в норме. Пока в норме.

— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Я слетал посмотрел на его мозг и сердце. Пока новых тромбов не вижу. Но кровь там… густая. Как сироп. Она хочет свернуться, просто ищет повод.

— Спасибо. Следи дальше. Если увидишь что-то подозрительное — сразу говори.

— Есть, босс.

— Канюля в артерии, — голос Ахметова вернул меня к реальности. Он держал тонкую трубку, введённую в просвет бедренной артерии. — Фиксирую швами. Проверка положения… Хорошо, стоит правильно.

Он потянулся к турникету — широкой резиновой ленте, которая должна была пережать бедро выше канюли.

— Турникет на проксимальную часть бедра. Затягиваю…

Он потянул за концы ленты. Сильно, уверенно.

— Затянуто. Проверка герметичности…

Пауза. Он смотрел на артерию ниже турникета.

— Есть. Пульсация прекратилась. Изоляция артериального русла полная.

— Венозная канюля? — спросил я.

— Сейчас. Выделяю вену… Есть. Канюлирую… Готово. Фиксирую.

Он соединил обе канюли с перфузионным насосом — небольшим аппаратом, который должен был гнать кровь по замкнутому контуру: из артерии в ногу, из ноги в вену, из вены обратно в артерию.

— Замыкаю контур на насос. Проверка соединений… Герметично. Запускаю насос на минимальных оборотах…

Тихое гудение. Насос заработал.

— Перфузия идёт. Контур замкнут. Нога полностью изолирована от общего кровотока.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Всё, что я введу в артериальную канюлю, будет циркулировать только в ноге и вернётся через венозную. В общий кровоток не попадёт ни капли. Теоретически.

— Теоретически?

— Всегда есть коллатерали. Мелкие сосуды, которые обходят турникет. Но при правильной компрессии их вклад минимален.

Я кивнул.

— Давление в общем контуре? — повернулся к Артёму.

— Сто на шестьдесят. Стабильно. Пульс восемьдесят четыре, ритм синусовый. Сатурация девяносто восемь.

— Хорошо.

Я глубоко вдохнул.

Момент истины.

— Начинаем. Рустам Ильич, запускайте перфузию со стрептокиназой в изолированный контур. Доза — двести пятьдесят тысяч единиц на старт, потом сто тысяч в час.

— Понял. Ввожу стрептокиназу в артериальную линию…

— Артём, я начинаю системную гепаринизацию в общий контур. Болюс пять тысяч единиц, потом инфузия тысяча в час. Следи за любыми признаками кровотечения — кровь в моче, кровоточивость из дёсен, петехии на коже, что угодно.

— Понял. Слежу.

— Славик, твоя задача — мониторить ногу. Цвет кожи, температура, капиллярный возврат. Каждые пять минут докладывай.

— Есть.

Я открыл зажим на линии с гепарином. Прозрачная жидкость потекла в центральный венозный катетер — в общий кровоток, защищая мозг, сердце, почки.

Ахметов ввёл стрептокиназу в артериальную линию изолированного контура. Мощный тромболитик, растворяющий сгустки крови, потёк в умирающую ногу.

Два потока.

Два контура.

Две стратегии.

Работающие одновременно.

— Поехали, — сказал я тихо.

Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что я не ошибся.

Время остановилось. Или растянулось — как жвачка, как патока, как бесконечный кошмар, от которого не можешь проснуться.

Минута.

Я смотрел на монитор допплера — на экран, показывающий кровоток в стопе. Датчик был закреплён на тыльной артерии — там, где я два часа назад не мог нащупать пульс.

Прямая линия.

Почти прямая. Без единого всплеска, без единого пика. Небольшие колебания — артефакты, шум — но никакой пульсации. Кровь не проходила.

Пять минут.

— Цвет ноги без изменений, — доложил Славик. Его голос был напряжённым. — Синюшный. Температура… холодная.

— Продолжаем, — сказал я.

Десять минут.

Я чувствовал, как напряжение в операционной сгущается. Становится почти физически ощутимым — как влажность перед грозой, как давление перед землетрясением.

Все молчали. Все смотрели на мониторы. Все ждали.

— Не берёт, — голос Ахметова был напряжённым. Он смотрел на допплер, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. — Тромб слишком плотный. Организованный. Стрептокиназа не может его растворить.

— Ещё рано, — возразил я, хотя сам чувствовал, как внутри шевелится червячок сомнения. — Тромболизис — это не мгновенный процесс. Нужно время.

— Сколько времени? У нас его нет бесконечно.

— Дайте ещё пятнадцать минут.

Пятнадцать минут. Прямая линия на мониторе. Синяя нога на столе. Тикающие часы на стене.

Двадцать минут.

— Увеличиваю концентрацию стрептокиназы, — сказал Ахметов сквозь зубы. — Сто пятьдесят тысяч в час вместо ста.

— Согласен.

Двадцать пять минут.

— Илья, — голос Артёма был тревожным. — У нас проблемы.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Кровь в мочевом катетере. Смотри.

Я посмотрел на мешок для сбора мочи. Жидкость внутри была розоватой. Не красной, не алой — но определённо не прозрачной, как должна быть.

Микрогематурия. Кровь в моче.

Гепарин работал. Работал слишком хорошо. Свёртываемость крови падала, и стенки мелких сосудов начинали «плакать» — пропускать эритроциты через микроскопические поры в эндотелии.

— Снижаю скорость инфузии гепарина на пятнадцать процентов, — сказал я. — Восемьсот пятьдесят единиц в час вместо тысячи.

— Понял. Корректирую.

Балансирование на грани. Слишком много гепарина — кровотечение. Слишком мало — новые тромбы. Узкий коридор между двумя катастрофами.

Тридцать минут.

— Цвет ноги… — Славик замялся. — Может, чуть светлее? Или мне кажется?

Я посмотрел на ногу. Она всё ещё была синюшной, но… может быть… самую малость…

— Продолжаем, — сказал я.

Тридцать пять минут.

— Двуногий, — голос Фырка был возбуждённым. — Я внутри артерии. Тромб… он меняется. По краям становится рыхлым, как мокрый песок. Стрептокиназа разъедает его снаружи.

— Насколько быстро?

— Медленно. Очень медленно. Но процесс идёт.

Надежда. Маленькая, хрупкая, но надежда.

Сорок минут.

— Кровь в моче усилилась, — доложил Артём. — Розовый цвет стал насыщеннее.

— Ещё снижаю гепарин. Семьсот единиц в час.

— Это уже на грани терапевтического диапазона…

— Знаю. Но нам нужно выиграть время.

Сорок пять минут.

Мы боролись на два фронта. Ахметов — с тромбом в ноге, который упрямо не хотел растворяться. Я и Артём — с риском кровотечения, который рос с каждой минутой. Пятьдесят минут.

— Рустам Ильич, как там?

— Без существенных изменений. Допплер молчит.

Пятьдесят пять минут.

— Может, увеличить дозу стрептокиназы ещё? — предложил Славик.

— Нельзя, — Ахметов покачал головой. — Мы и так на максимуме. Выше — риск геморрагических осложнений в самой ноге.

Час. Целый час.

Я смотрел на прямую линию на мониторе и чувствовал, как надежда медленно утекает сквозь пальцы. Может, я ошибся?

Может, это не АФС? Может, тромб слишком старый, слишком плотный, и никакой тромболитик его не возьмёт?

Может…

И тогда я услышал звук.

Слабый. Прерывистый. Едва различимый в гуле аппаратуры.

Пип… пип-пип…

Допплеровский датчик.

Я замер. Все замерли. Смотрели на монитор. На прямую линию, которая была прямой последний час.

На ней появилась волна.

Едва заметная. Робкая. Как первый росток, пробивающийся сквозь асфальт. Как первый луч солнца после долгой ночи.

— Есть… — Славик прошептал так тихо, что я едва услышал. — Пошло…

— Пошло! — Ахметов наклонился к монитору, его глаза расширились. — Кровоток появляется! Тромб растворяется!

Пип-пип-пип…

Звук становился громче. Ритмичнее. Увереннее.

Пульсовая волна на мониторе росла — с каждым ударом сердца, с каждой секундой. Сначала — едва заметный холмик на прямой линии. Потом — отчётливый пик. Потом — полноценная волна.

Я смотрел на ногу Арсения. И видел чудо.

Медленно, постепенно, как рассвет после долгой ночи — цвет менялся. Мертвенно-синяя кожа становилась серой. Серая — бледной. Бледная… Розовой.

Жизнь возвращалась.

Кровь снова текла по сосудам, неся кислород к тканям, которые уже начали умирать. Каждый капилляр, каждая клетка получала то, чего была лишена часами.

— Сатурация на стопе? — мой голос был хриплым от напряжения.

— Восемьдесят пять… — Артём смотрел на монитор пульсоксиметра. — Девяносто… девяносто четыре… девяносто восемь! Норма!

— Температура?

Славик приложил руку к стопе.

— Тёплая! Тёплая, Илья! Она теплеет!

Ахметов откинулся назад. На его лице — обычно суровом, непроницаемом — расплылась улыбка. Широкая, искренняя, почти мальчишеская.

— Получилось, — сказал он. — Чёрт возьми, получилось.

— Двуногий! — Фырк буквально плясал у меня на плече. — Тромб распался! Я вижу — кровь течёт свободно! Ты сделал это!

Главная опасность уже позади.

Можно выдохнуть.

Операционная медленно возвращалась к нормальной жизни. Как комната после вечеринки — ещё хранила следы безумия, но уже начинала приобретать обычный вид.

Славик и операционная сестра ушивали рану на бедре Арсения — слой за слоем, стежок за стежком. Монотонная, рутинная работа, не требующая моего участия. Подкожная клетчатка, фасция, кожа. Атравматические швы, косметический шов на поверхности. Через полгода останется только тонкий белый шрам — напоминание о ночи, когда он чуть не потерял ногу.

Артём сидел на табурете у изголовья операционного стола, привалившись спиной к стене. Его лицо под съехавшей маской было красным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. Он вытирал пот со лба тыльной стороной ладони — снова и снова, хотя пот уже не тёк.

Привычка. Нервная привычка, которая появляется после многочасового напряжения.

— Артём, — позвал я. — Ты как?

Он поднял на меня мутный взгляд.

— Жить буду, — его голос был хриплым, севшим. — Хотя сейчас не уверен, что хочу. Сколько мы тут простояли?

— Четыре с половиной часа.

— Твою мать… — он покачал головой. — Казалось — сутки.

Мониторы пищали ровно, спокойно, умиротворяюще. Синусовый ритм, шестьдесят восемь ударов в минуту. Давление сто двенадцать на семьдесят. Сатурация девяносто девять. Идеальные показатели. Показатели человека, который только что вернулся с того света.

Арсений спал. Артём дал ему седативные сразу после завершения основной части операции — парень заслужил отдых. Его лицо было спокойным, расслабленным. Никаких хореических подёргиваний, никакой гримасы боли. Просто спящий молодой человек.

С двумя ногами.

Я стоял у стены, привалившись к ней плечом. Холодный кафель приятно холодил спину сквозь мокрую от пота хирургическую рубашку. Ноги гудели — тупая, ноющая боль в икрах и бёдрах, как после марафона. Спина — как будто по ней прошлись катком. Глаза — в них насыпали песка, а потом добавили ещё.

Усталость накатывала волнами. Хотелось сесть прямо здесь, на полу, и закрыть глаза. Хотя бы на минуту.

Ахметов медленно стянул перчатки.

Я наблюдал за ним — за этим простым, обыденным жестом, который он наверняка делал тысячи раз. Одну перчатку — вывернуть наизнанку, снимая с руки. Вторую — свернуть в комок вместе с первой. Бросить в контейнер для медицинских отходов.

Потом он снял маску. Обнажил усталое лицо с глубокими морщинами вокруг глаз, с двухдневной щетиной на подбородке. Провёл ладонью по лицу — сверху вниз, как будто пытался стереть усталость.

Потом повернулся ко мне.

И протянул руку.

Я посмотрел на неё.

Крепкая, жилистая рука хирурга. Короткие ногти, мозоли на пальцах от инструментов, едва заметный шрам на костяшке — след какой-то давней травмы. Рука человека, который двадцать лет держал скальпели, зажимы, катетеры. Который час назад был готов ампутировать ногу моему пациенту. Который спорил со мной, кричал, называл сумасшедшим.

И который теперь стоял передо мной с протянутой рукой.

Я пожал её.

Рукопожатие было крепким, сухим, искренним. Не формальное, не дежурное. Рукопожатие человека, который признаёт равного.

— Разумовский, — голос Ахметова был хриплым от усталости и долгого молчания. Но в нём звучало что-то ещё. Что-то, что я не сразу распознал. — Я двадцать лет в сосудистой хирургии. Двадцать лет. Тысячи операций.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Аневризмы аорты — зашивал. Расслоения — оперировал. Окклюзии, травмы, эмболии, разрывы — всё видел. Пациентов, которых привозили без пульса на конечностях — ставил на ноги. Пациентов, которых все списали — вытаскивал.

Ещё одна пауза.

— Но такого — никогда.

Его тёмные глаза смотрели прямо в мои. Без вызова, без скептицизма, которые я видел там несколько часов назад. С чем-то совсем другим.

— Это была не операция, — продолжил он. — Это было… искусство. Не побоюсь этого слова. Ты взял безнадёжную ситуацию — а я был уверен, что парень потеряет ногу — и превратил её в победу. Изолированная регионарная перфузия в экстренных условиях. Посреди ночи. С минимумом оборудования. Без подготовки, без специальной команды, без ничего.

Он покачал головой.

— Я бы не рискнул. Честно. Я бы даже не подумал об этом. А ты — сделал.

Я пожал плечами. Не из ложной скромности — просто усталость была такой, что слова давались с трудом.

— Мы просто сделали свою работу, Мастер. Вы, я, Артём, Славик. Все вместе. Команда.

Ахметов снова покачал головой. Медленно, как человек, который хочет донести важную мысль.

— Нет. Слушай меня, Разумовский. Я делал свою работу. То, чему меня учили в ординатуре. То, что я делал сотни раз. Канюляция, перфузия, контроль кровотока — это техника. Ремесло. Руками помню, могу делать с закрытыми глазами.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— А ты создал новую работу. Придумал решение там, где его не было. Увидел путь там, где я видел только тупик и ампутационную пилу. Это — талант. Редкий талант, который не преподают в институтах.

Он отпустил мою руку.

— Это был, без сомнения, самый сложный и самый выдающийся случай в моей практике. За все двадцать лет. Работать с тобой было честью.

Я молчал.

Не знал, что ответить.

В прошлой жизни я слышал много комплиментов от коллег. Дежурные «хорошая работа», «молодец», «справился». Слова, которые говорят, потому что так принято. Потому что неловко молчать после успешной операции. Социальная смазка, не более.

Но это было другое.

В голосе Ахметова не было ни капли лести. Ни тени формальности. Только чистое, неразбавленное профессиональное уважение. Уважение мастера к мастеру. Признание равного.

И это… это было ценно.

Это было очень ценно.

— Спасибо, Рустам Ильич, — сказал я наконец. — Но без вашей работы ничего бы не получилось. Канюляция, контроль перфузии, ушивание сосудов — это ваших рук дело. Буквально.

— Техника, — он махнул рукой, отметая аргумент. — Техника — это ремесло. Руки помнят, делают сами. А вот увидеть целое, понять причину, найти выход из невозможной ситуации — это другое. Это дар.

Дверь операционной открылась с тихим шипением.

Шаповалов.

Он стоял на пороге — всё ещё в хирургическом костюме, всё ещё с усталым, осунувшимся лицом. Мешки под глазами стали ещё темнее, щёки впали ещё больше. Две недели в камере, бессонная ночь у смотрового окна — это было заметно.

Но на этом измученном лице сияла улыбка.

Широкая, открытая, почти мальчишеская. Улыбка человека, который только что увидел что-то невероятное. Что-то, во что верил — и что оправдало его веру.

— А я что говорил, Рустам? — он шагнул в операционную, его голос звенел от сдерживаемой радости. — Я же тебе говорил!

Он хлопнул Ахметова по плечу — дружески, по-товарищески.

— Ещё когда ты приехал, когда мы ждали начала операции. Ты спросил: «Этот молодой — он точно справится?» А я сказал: «Разумовский справится. Он лучший». Ты не поверил. Посмотрел на меня, как на сумасшедшего. А я — знал.

Ахметов усмехнулся.

— Ты говорил «он лучший». Я думал — преувеличиваешь. Наставники всегда преувеличивают достоинства своих учеников. Это нормально. Это… отеческая слепота.

— Не в этом случае.

Шаповалов повернулся ко мне.

И его взгляд изменился.

Стал теплее. Мягче. Глубже. В нём было что-то, что я видел редко — не у Шаповалова конкретно, а вообще у кого-либо. Что-то, что нечасто увидишь в мире медицины, где все слишком заняты, слишком уставшие, слишком выгоревшие для настоящих эмоций.

Гордость.

Настоящая, неподдельная, чистая гордость наставника за ученика.

Гордость отца за сына, которым он не был по крови — но стал по духу.

— Молодец, Илья, — сказал он просто. Тихо. Без пафоса, без громких слов. — Просто… молодец.

Два слова.

Всего два слова.

Но они ударили меня сильнее, чем все комплименты Ахметова. Сильнее, чем любые награды, звания, почести. Потому что это был Шаповалов. Человек, который поверил в меня, когда я был никем — странным молодым лекарем с непонятными знаниями. Который защищал меня, когда вся больница была против. Который учил меня, направлял, поддерживал.

Который только что вышел из тюрьмы. Который потерял две недели жизни из-за ложных обвинений. И первое, что он увидел на свободе — как его ученик делает невозможное.

— Спасибо, Игорь Степанович, — мой голос был хриплым. Пришлось откашляться.

Он понял без слов. Кивнул.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был непривычно тихим. Почти нежным. — Ты чего? У тебя глаза мокрые. Ты плачешь, что ли?

Я моргнул. Незаметно провёл пальцами по лицу.

Сухо. Показалось. Вечно он со своими шуточками.

Просто усталость.

Просто четыре с половиной часа напряжения, которые наконец-то отпустили.

Ординаторская.

Час спустя.

Серое ноябрьское утро вползало в окно, разгоняя остатки ночной темноты. За стеклом — свинцовое небо, голые деревья, мокрый асфальт. Типичное муромское утро в конце года. Ни снега, ни солнца — только серость и сырость.

Я сидел на продавленном диване в углу ординаторской. Том самом диване, на котором спал, когда оставался на ночные дежурства. Который помнил мою спину, мои бессонные ночи, мои редкие часы отдыха между пациентами.

В руках — стаканчик с кофе из автомата в коридоре.

Кофе был отвратительным. Горьким, водянистым, с привкусом пластика и машинного масла. Жижа, которую можно называть кофе только из большой любви к эвфемизмам. В прошлой жизни я бы такое вылил в раковину. В этой — пил, потому что другого не было.

Кофеин — это кофеин. Молекуле всё равно, в какой отраве она растворена.

За стенами ординаторской просыпалась больница. Хлопали двери, звучали голоса, гремели каталки. Начиналась дневная смена. Медсёстры менялись на постах, врачи выходили на обходы, пациенты просыпались в своих палатах.

Обычное утро.

Обычный день.

А я сидел и пытался осознать, что произошло за последние сутки.

Арсений. Гимнаст, двадцать два года, вся жизнь впереди. Хорея, которую мы приняли за ревматическую. Тромбозы, которые мы приняли за эмболии при эндокардите. Синяя нога, которая должна была закончиться ампутацией.

А закончилась — победой.

Я допил кофе. Скомкал стаканчик, бросил в мусорку.

Достал телефон.

Первая мысль — поделиться. Рассказать кому-то близкому о том, что произошло. О том, как мы вытащили парня с того света. Как спасли ему ногу. Как сделали то, что все считали невозможным.

Вероника.

Её имя всплыло в голове само собой. Конечно. Кому ещё?

Я открыл контакты. Нашёл её номер. Нажал вызов.

Телефон прижался к уху. Холодный пластик, знакомый вес.

Гудки.

Длинные, равнодушные, механические. Один. Два. Три.

Я представлял, как где-то в городе — в нашем доме, в её старой квартире, где угодно — звонит её телефон. Вибрирует на столе или в кармане. Высвечивает моё имя на экране.

Четыре. Пять. Шесть.

Она видит. Она точно видит. Но не берёт.

«Абонент не отвечает. Пожалуйста, перезвоните позднее или оставьте голосовое сообщение после сигнала».

Я сбросил вызов.

Открыл мессенджер. Наши последние сообщения — вчерашние, односторонние. Я писал, она не отвечала.

Новое сообщение.

«Всё прошло успешно. Парень будет жить. Спасли и его, и ногу. Как ты? Позвони, пожалуйста».

Отправить.

Сообщение ушло. Две серые галочки появились рядом с текстом.

Доставлено.

Я смотрел на экран.

Ждал.

Минута. Серые галочки. Доставлено, не прочитано.

Две минуты. Без изменений.

Пять минут. Экран потух, я снова его разбудил. Галочки по-прежнему серые.

Доставлено, не прочитано.

Она не открывала. Даже не смотрела на телефон. Или смотрела — и сознательно игнорировала.

Радость от победы — та тёплая, светлая радость, которая грела меня последний час — начала меркнуть. Как костёр, в который перестали подбрасывать дрова. Сначала огонь стал ниже, потом остались только угли, потом — пепел.

На её место приползла знакомая тревога. Холодная, липкая, назойливая. Как туман, который заползает в комнату через открытое окно.

Даже такая новость не заставила её ответить.

Даже это.

Мы спасли человека, Ника. Молодого парня, у которого вся жизнь впереди. Сделали невозможное. А ты… ты даже не прочитала сообщение.

Что происходит?

Что, чёрт возьми, происходит?

Я отложил телефон. Потёр лицо ладонями. Жёсткая щетина царапала кожу — давно не брился, сутки минимум.

Ладно.

Попробуем с другой стороны.

Я снова взял телефон. Нашёл контакт Серебряного.

Он — человек, который знал о магии больше, чем кто-либо в империи. Который помогал мне разбираться в астральных делах.

И который не отвечал на звонки уже второй день.

Я нажал вызов.

Гудки.

Те же длинные, равнодушные, бездушные гудки. Как автоответчик. Как стена. Как закрытая дверь.

Один. Два. Три. Четыре…

«Абонент не отвечает».

— Чёрт! — я едва не швырнул телефон в стену. Удержался в последний момент — телефоны в этом мире стоили денег, а я не настолько богат, чтобы разбрасываться техникой. — Что с ним такое⁈ Не мог же он просто испариться!

— Двуногий, — Фырк сидел на спинке дивана, болтая задними лапками. Его хвост подёргивался, как у кошки, наблюдающей за птицей за окном. — Ты уже второй день пытаешься до него дозвониться. С тем же результатом. Может, намёк понять?

— Какой намёк?

— Ну, что он не хочет с тобой разговаривать. Или не может. Может, он в отпуске? Уехал на воды, лечить нервы?

— Серебряный не ездит на воды.

— Тогда в запое? Аристократы же пьют, я слышал.

— Серебряный не пьёт. Я думаю.

— Тогда может, работа такая, что телефон не берёт? Секретная миссия, государственная тайна, всё такое?

Я задумался.

Возможно. Серебряный — человек с связями в самых разных кругах. Имперская безопасность, придворные интриги, магические круги. У него могло быть срочное дело, требующее полного погружения. Что-то, что не позволяет отвлекаться на звонки.

Но три дня?

Три дня полного молчания?

Это было не похоже на Серебряного. Он перезванивал. Даже если был занят — хотя бы короткое сообщение: «Занят, свяжусь позже». А тут — тишина. Полная, абсолютная тишина.

Я встал с дивана. Прошёлся по ординаторской — три шага в одну сторону, три в другую. Маленькое помещение, не разгуляешься.

Думал.

Ждать бесполезно. Это очевидно. Звонки не работают — ни Веронике, ни Серебряному. Сообщения игнорируются. Пассивная тактика провалилась.

Нужно что-то делать. Активно. Самому.

Я достал телефон. Пролистал контакты. Нашёл нужный номер.

Мышкин Корнелий Фомич.

Следователь. Человек, которому я помогал. Который имеет доступ к базам данных, к архивам, к информации, которой у меня нет. Настала очередь помочь и мне.

Шесть утра. Рано. Но некоторые вещи не могут ждать.

Я нажал вызов.

Один гудок. Два. Три.

— Слушаю, — голос Мышкина был сонным, хриплым, недовольным. Голос человека, которого разбудили в неурочный час.

— Корнелий Фомич, здравствуйте. Это Разумовский. Илья Разумовский. Прошу прощения за ранний звонок.

— Разумовский? — пауза. Шорох на том конце — видимо, он садился в кровати, протирал глаза, пытался проснуться. — Что случилось? Что-то срочное?

— Мне нужна ваша помощь. Неофициально.

— Неофициально, — повторил он. В его голосе появилась настороженность. Следователи не любят слово «неофициально» — оно обычно означает проблемы. — Слушаю.

— Можете пробить по вашим базам одного человека? Сергей Петрович Орлов. Отец Вероники. Мне нужно знать о нём всё: где он сейчас, чем занимается, жив ли вообще. Любая информация, которую сможете найти.

Долгая пауза.

Я слышал, как Мышкин дышит в трубку. Как скрипит кровать — он, наверное, встал, пошёл куда-то. Может, на кухню, сделать кофе. Может, в кабинет, к компьютеру.

— Орлов… — он явно что-то обдумывал. — Это связано с чем-то конкретным? С каким-то делом?

— С Вероникой. Его дочерью. Моей девушкой.Она… — я замялся, подбирая слова. Как объяснить ситуацию человеку, который не знает о пурпурном свечении, о заклятиях? — Она ведёт себя странно в последнее время. Избегает меня, не отвечает на звонки. Я думаю, это как-то связано с её отцом. С её прошлым.

— Понял, — ещё одна пауза. — Хорошо, Илья. Сделаю. Посмотрю, что найду. Но это может занять время — день-два минимум. Официальные запросы, базы данных, всё такое.

— Спасибо, Корнелий Фомич. Я ваш должник.

— Сочтёмся, — сухо ответил он. — Ты мне с Шаповаловым помог. Считай, что квиты.

Он отключился. Я положил телефон на стол. Повернулся к Фырку.

— Теперь твоя очередь.

Бурундук встрепенулся. Его уши навострились, глаза заблестели.

— Моя? В каком смысле?

— Мышкин будет копать по официальным каналам. Базы данных, документы, архивы. Это медленно, это бюрократия. А ты… — я посмотрел ему в глаза, — ты можешь искать по-другому. По астральным каналам. Там, где бумажки бессильны.

— О-о-о, — Фырк расплылся в довольной ухмылке. Если бурундуки могут ухмыляться. — Шпионская миссия? Тайное наблюдение? Засада?

— Почти. Найди Веронику. Проследи за ней. Где она сейчас? Что делает? С кем встречается? Просто наблюдай и докладывай.

Фырк соскочил со спинки дивана и приземлился на мою ладонь. Встал на задние лапы и отдал мне честь — лапкой к виску, как в старых фильмах про войну.

— Есть, босс! Шпионская миссия принята! Агент ноль-ноль-Фырк выдвигается на задание! Пароль — «красный бурундук», отзыв — «рыжий хвост»!

— Фырк, это не игра.

— Я знаю, — его голос стал серьёзнее. — Не волнуйся, двуногий. Найду твою девочку. И выясню, что там творится.

Он спрыгнул с моей ладони и исчез — просочился сквозь стену, растворился в воздухе, как утренний туман.

Я остался один.

Сел обратно на диван. Посмотрел в окно — на серое небо, на голые деревья, на мокрые крыши.

И стал ждать.

Наступило утро.

Настоящее утро — не то серое подобие, которое сочилось сквозь окна ординаторской, а настоящее рабочее утро в больнице. С солнцем, пробившимся наконец сквозь тучи. С голосами в коридорах — громкими, деловитыми. С запахом завтрака из столовой — каша, сосиски, чай.

Я немного поспал.

Час или два — провалился в чёрную, без сновидений яму прямо на диване в ординаторской. Сон был тяжёлым, давящим, как будто меня засыпали землёй. Проснулся от звонка будильника, который сам же поставил. Восемь утра. Время обхода.

Тело протестовало.

Каждая мышца ныла. Каждый сустав скрипел. Глаза отказывались открываться, веки были словно налиты свинцом. Хотелось послать всё к чёрту, накрыться одеялом и проспать ещё сутки.

Но я — лекарь. А лекари не имеют права на слабость.

Встал. Размялся — насколько позволяло маленькое помещение. Несколько приседаний, несколько поворотов корпуса. Кровь побежала быстрее, голова чуть прояснилась.

Душ в раздевалке — холодный, бодрящий, жестокий. Вода била по коже, как тысячи маленьких иголок, выгоняя остатки сна.

Свежая рубашка из шкафчика. Халат. Стетоскоп на шею — больше по привычке, чем по необходимости.

Кофе из автомата — ещё один, четвёртый или пятый за сутки. Организм уже работал на чистом кофеине, как машина на высокооктановом топливе.

И вперёд.

Коридор хирургического отделения. Знакомые стены, знакомые запахи, знакомые лица.

Но сегодня что-то было по-другому.

Коллеги здоровались со мной как-то по-особенному. Не просто кивали на ходу, как обычно. Останавливались, улыбались, говорили что-то вроде «слышал о ночной операции» или «Ахметов рассказывал, говорит — невероятно». Медсёстры смотрели с любопытством, санитарки шептались за спиной.

Слухи в больнице распространяются быстрее любого вируса. Быстрее гриппа, быстрее ковида, быстрее всего на свете. К утру о нашей ночной эпопее знали все — от главврача до уборщицы.

Я старался не обращать внимания. Кивал в ответ, улыбался, шёл дальше.

Первая цель — палата интенсивной терапии. Отдельный бокс.

Арсений.

Я толкнул дверь и вошёл.

Палата была залита утренним светом — не ярким, не резким, а мягким, золотистым. Свет падал на белые стены, на мониторы с мерцающими экранами, на кровать у окна.

Арсений не спал.

Он лежал на кровати, приподнявшись на подушках, и смотрел на свою ногу. На ту самую ногу, которая ещё несколько часов назад была синей, холодной, мёртвой. Которую Ахметов хотел ампутировать. Которую мы спасли.

Сейчас она выглядела абсолютно нормально.

Розовая кожа — здоровый, живой цвет. Нормальная температура — я видел это по тому, как расслабленно лежала конечность, не поджатая от холода. На лодыжке виднелся пластырь — след от датчика, который мы снимали и надевали десятки раз за ночь.

Мониторы рядом показывали ровные, стабильные линии. Пульс шестьдесят четыре. Давление сто восемнадцать на семьдесят два. Сатурация девяносто девять.

Идеальные показатели.

И хореи почти не было. Раньше — вчера, позавчера — его тело постоянно двигалось. Руки дёргались, ноги подпрыгивали, голова дёргалась из стороны в сторону. Сейчас — только лёгкие, едва заметные подёргивания пальцев на руках. Остаточные явления, которые пройдут через несколько дней на фоне стероидной терапии.

Арсений поднял голову, когда я вошёл.

И улыбнулся.

Впервые за всё время, что я его знал. Впервые с того момента, как его привезли в больницу — испуганного, дрожащего, с телом, которое отказывалось подчиняться. Впервые — искренне, открыто, без страха и боли в глазах.

— Доброе утро, чемпион, — сказал я, подходя к кровати. — Как самочувствие?

— Я её чувствую, — его голос был хриплым от сна, но счастливым. Голос человека, который получил назад что-то бесценное. — Ногу. Чувствую, понимаете?

Он приподнялся выше на подушках, чуть поморщившись — мышцы ещё болели после вчерашнего.

— Вчера… вчера ночью, когда вы сказали про тромб, про ишемию… Я думал, что всё. Конец. Что никогда больше не почувствую эту ногу. Что она… что её…

Он не договорил. Сглотнул.

— А сейчас — чувствую. Каждый палец. Каждую мышцу. Смотрите!

Он откинул лёгкое одеяло, обнажая ногу. Розовую, здоровую, живую ногу с маленьким белым пластырем на лодыжке и едва заметным следом от хирургического разреза на бедре.

И пошевелил пальцами.

Медленно, неуверенно, как будто заново учился. Большой палец согнулся, потом разогнулся. За ним — остальные. Сгибание, разгибание. Сгибание, разгибание.

Мышцы работали. Нервы проводили сигналы. Кровь текла по сосудам.

Всё функционировало.

— Отлично, — я не смог сдержать улыбку. — Отличная динамика. Двигательная функция восстановлена полностью.

— Спасибо, господин лекарь.

Арсений смотрел на меня снизу вверх. В его глазах — молодых, ясных глазах двадцатидвухлетнего парня — было что-то похожее на благоговение. Как смотрят на человека, который совершил чудо.

— Вы… вы вернули мне жизнь. Я не знаю, как вас благодарить. Не знаю, какие слова…

Голос сорвался. Он замолчал, сглатывая комок в горле.

— Я думал, всё кончено, — продолжил он через несколько секунд, справившись с эмоциями. — Думал, что больше никогда не смогу выступать. Что всё, ради чего я работал с пяти лет — все тренировки, все соревнования, все травмы и боль — всё это было впустую. Что я стану инвалидом. Калекой. Обузой.

Он посмотрел на свою ногу — с любовью, с нежностью, как смотрят на что-то бесконечно дорогое.

— А вы… вы её спасли. И меня спасли.

Я положил руку ему на плечо. Осторожно, мягко.

— Ты справился, Арсений. Ты боролся. Не сдавался, когда было страшно. Это главное. Мы только помогли — а победил ты сам.

Он кивнул. Вытер глаза тыльной стороной ладони.

Мы помолчали.

Я проверил показатели на мониторе — всё в норме. Посмотрел назначения в планшете. Антикоагулянты — варфарин, целевой МНО два-три, первый контроль сегодня в обед. Стероиды — преднизолон шестьдесят миллиграмм, постепенное снижение по схеме. Антибиотики — отменены, инфекции нет и не было.

Всё по протоколу. Всё работает.

Состояние стабильное. Острый кризис миновал. Теперь — долгая реабилитация. Месяцы работы с физиотерапевтами. Постепенное восстановление формы.

И… тяжёлый разговор.

О будущем в спорте. О том, что антифосфолипидный синдром — это не грипп, который проходит за неделю. Это хроническое аутоиммунное заболевание, которое останется с ним на всю жизнь.

Ему придётся постоянно принимать антикоагулянты — варфарин или его аналоги. Придётся регулярно сдавать анализы, контролировать свёртываемость. Придётся избегать травм, потому что любая травма на фоне антикоагулянтов — это риск кровотечения.

А профессиональная гимнастика — это травмы. Это нагрузки. Это стресс, который может спровоцировать новые тромбозы.

Возможно, ему придётся выбирать. Между спортом и здоровьем. Между мечтой и жизнью.

Но этот разговор подождёт.

Не сегодня. Не сейчас, когда он только начал приходить в себя. Когда радость от спасённой ноги ещё не успела смениться страхом перед будущим.

— Отдыхай, — сказал я Арсению. — Набирайся сил. Ешь, пей, спи. Медсёстры будут следить за показателями. Если что-то будет беспокоить — сразу говори.

— Хорошо, — он кивнул. Снова улыбнулся. — Спасибо, господин лекарь. За всё.

Я вышел из палаты.

Дверь закрылась за моей спиной с тихим щелчком.

И на секунду — на одну короткую секунду — я почувствовал что-то похожее на покой.

Удовлетворение от хорошо сделанной работы. Радость от спасённой жизни. Тёплое чувство, которое приходит, когда знаешь — ты сделал всё правильно.

Может, всё не так плохо.

Может, всё наладится.

Вероника ответит на сообщения. Серебряный перезвонит. Мышкин найдёт информацию об отце.

Может быть…

Я шёл к ординаторской по коридору хирургического отделения, когда почувствовал знакомое покалывание на плече. Лёгкое, почти незаметное — как будто кто-то коснулся кожи пёрышком.

Фырк.

Он материализовался прямо на ходу. Не постепенно, как обычно, а резко — раз, и он уже здесь. Взъерошенный, взволнованный, с торчащей во все стороны шерстью и горящими глазами.

— Двуногий! — его мысленный голос был громким, возбуждённым. — Нашёл! Я её нашёл!

Я остановился посреди коридора.

Мимо прошла медсестра — молодая девушка с папкой историй болезни в руках. Бросила на меня удивлённый взгляд — я стоял столбом посреди прохода и смотрел в пустоту.

— Извините, — пробормотал я и отошёл к стене, делая вид, что проверяю что-то в телефоне.

— Где она? — спросил я мысленно. — С ней всё в порядке?

— Она… — Фырк замялся, подбирая слова. — Она в своей старой квартире. Ну, той, где она жила до переезда к тебе. Помнишь?

Старая квартира.

Да, помню. Маленькая однокомнатная квартира на окраине Мурома, в спальном районе. Пятиэтажка древней постройки, второй этаж. Вероника жила там до того, как мы начали встречаться. До того, как она переехала ко мне.

— Что она там делает? — спросил я.

— Не знаю. Я проследил за ней от больницы. Она вышла рано утром с дежурства на скорой. Поймала такси и поехала. Я летел за машиной, как привязанный. Она зашла в подъезд час назад и до сих пор не выходила.

Час.

Целый час в пустой квартире.

Что она там делает? Почему туда поехала? Почему не домой, не ко мне?

— Отлично, — сказал я. — Залезай внутрь. Посмотри, что происходит. Она одна? С кем-то разговаривает? Что делает?

Фырк замолчал.

Это было необычно. Фырк никогда не молчал, когда его просили что-то сделать. Он ворчал, отпускал саркастические комментарии, торговался за награду в виде вкусняшек — но делал. Всегда делал.

— Фырк? — я насторожился. — Что такое?

— Не могу, — его голос был виноватым. Смущённым даже. Как у школьника, который не выполнил домашнее задание.

— Что значит «не могу»⁈ — я едва не произнёс это вслух. — Ты же дух! Ты проходишь сквозь стены, как нож сквозь масло!

— Я же тебе уже говорил, двуногий! — Фырк обиженно фыркнул, оправдывая своё имя. — Частное жилище — это другое! Не больница, где я могу шастать где хочу. Там астральная защита. Помнишь мы не могли в твою квартиру попасть?

— Какая защита? — я нахмурился. — Раньше ты туда заходил без проблем. Ты влетал и вылетал, как к себе домой вместе со мной.

— Раньше защиты не было! А сейчас — есть! Появилась.

Его голос стал громче, взволнованнее.

— Я попробовал. Сунулся в стену, как обычно — ну, просто влететь, посмотреть, что внутри. И меня… меня как током ударило!

Он передёрнулся всем телом, как будто вспоминая неприятные ощущения.

— Отбросило на три метра! Чуть шерсть не опалил! Больно, между прочим!

Барьер.

Магическая защита.

— Опиши подробнее, — попросил я. — Что именно ты почувствовал?

— Ну… — Фырк наморщил мордочку, подбирая слова. — Сначала — как стена. Невидимая, но плотная. Как желе. Я попытался продавить, думал — просто старая защита, слабая. А потом — удар. Как молния, только изнутри. Обжигает, выталкивает, отбрасывает.

Он потёр лапкой бок.

— Барьер слабый, любительский. Я видел и посерьёзнее. Но он есть. Специально от духов и фамильяров. Кто-то его поставил. Недавно — энергия свежая, не успела «устояться».

Недавно.

Кто-то поставил магическую защиту на квартиру Вероники. Недавно. Специально, чтобы духи не могли войти.

— Кто мог это сделать? — спросил я.

— Да кто угодно с базовыми знаниями защитной магии. Любой адепт третьего-четвёртого круга справится. Или можно купить готовый амулет — они продаются в специализированных лавках. Не дёшево, но и не заоблачно.

Вероника? Нет. Она не маг, никогда не проявляла способностей к Искре.

Её отец? Сергей Орлов? Возможно. Если он жив. Если он как-то связан с магическими кругами.

Или кто-то другой. Кто-то, кто хочет скрыть Веронику от астрального наблюдения. Кто-то, кто знает, что у меня есть фамильяр.

Я стоял посреди коридора, и мысли неслись в голове, как бешеные лошади.

Вероника прячется. В своей старой квартире. В месте, защищённом магией от астральной слежки.

Она не отвечает на звонки. Не читает сообщения. Избегает меня.

А теперь ещё и барьер.

Это не случайность.

И не совпадение.

Больше похоже на продуманную, целенаправленную систему изоляции.

Кто-то очень не хочет, чтобы я знал, что происходит с Вероникой.

Кто-то очень не хочет, чтобы я до неё добрался.

Ждать Мышкина? Он обещал информацию через день-два. Слишком долго. За день-два может случиться что угодно.

Ждать Серебряного? Он не отвечает на звонки уже третий день. Может быть занят. Может быть в опасности. Может быть вообще недоступен.

Нет.

Больше никакого ожидания.

Я два дня ждал. Два дня звонил, писал, надеялся. Два дня сидел и смотрел, как ситуация ухудшается.

Хватит.

Если Фырк не может пройти сквозь магическую стену — значит, я пройду сквозь обычную дверь. Руками. Ногами. Как угодно.

Я резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу из отделения.

— Эй! — Фырк подпрыгнул на моём плече. — Ты куда⁈

— Туда, — ответил я мысленно. — В её старую квартиру.

— Но… но там барьер! Защита!

— Барьер от духов. Не от людей.

— А если там кто-то? Если это ловушка?

— Тогда узнаю.

— Двуногий, это безумие!

— Может быть, — я толкнул дверь на лестницу. — Но я устал сидеть и ждать. Пора заканчивать этот балаган.

Старая пятиэтажка на окраине Мурома.

Я стоял перед подъездом и смотрел на здание, пытаясь понять, как моя жизнь докатилась до этой точки. Ещё неделю назад всё было хорошо. Нормально. Понятно. А теперь я стою перед облупившейся дверью в спальном районе и готовлюсь к чему-то, чему даже названия не могу подобрать.

Серый бетон, потрескавшаяся штукатурка, ржавые перила у входа. Только краска на стенах облезала с каждым годом всё сильнее, и никто не торопился её обновлять.

Подъезд встретил меня… Таким амбре, что я даже описывать его не хочу. Тот особый запах, который бывает только в старых домах, где живут те, кому нет ни до чего дела. Где лампочки перегорают, а новые вкручивать некому. Где почтовые ящики висят на одном гвозде, а домофон не работает уже лет десять.

Лестница грязная. Перила качались — держаться за них было страшнее, чем идти без опоры.

Второй этаж. Дверь номер сорок семь.

Я остановился перед ней.

Обшарпанная деревянная дверь, выкрашенная когда-то в коричневый цвет, а теперь облезшая до неопределённого серо-бурого. Краска отслаивалась чешуйками, обнажая голое дерево. Дверной глазок — старый, мутный, заклеенный изнутри чем-то тёмным. Звонок — механический, с кнопкой, утопленной в стену.

Вероника жила здесь. До того, как мы встретились. До того, как она переехала ко мне. До того, как всё стало… сложным. Это была квартира ее матери.

Я нажал кнопку звонка.

Где-то внутри раздался дребезжащий звук — как будто кто-то тряс жестяную банку с камешками. Противный, назойливый звук, от которого хотелось зажать уши.

Тишина.

Подождал десять секунд. Сосчитал их про себя — один, два, три… Привычка из реанимации, где время — враг.

Нажал снова. Тот же дребезжащий звук. И снова — тишина.

— Вероника! — я постучал в дверь костяшками пальцев. Гулкий звук разнёсся по лестничной площадке, отразился от стен, ударился о потолок. — Вероника, открой! Это я, Илья!

Тишина.

Но не полная.

Я прислушался, задержав дыхание. Мои уши — уши лекаря, натренированные различать тончайшие звуки в хаосе реанимации, в шуме аппаратуры, в гомоне голосов — уловили что-то.

Шорох.

Едва различимый, как шелест бумаги под ветром. Как мышь, скребущаяся за плинтусом. Кто-то двигался внутри. Кто-то был там, за этой дверью, и слышал мой стук.

— Ника, я знаю, что ты там, — сказал я громче. — Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Я не уйду, пока не поговорим.

Снова шорох. Потом — скрип. Как будто кто-то встал с кресла или дивана. Как будто пружины распрямились, освобождаясь от веса.

И — тишина. Никто не подошёл к двери. Никто не открыл. Никто даже не спросил «кто там?». Меня игнорировали.

Сознательно, демонстративно игнорировали.

— Двуногий, — голос Фырка был напряжённым. Бурундук сидел у меня на плече, невидимый для всех, кроме меня. Его хвост подёргивался, уши были прижаты к голове. — Там точно кто-то есть. Я чувствую… биение жизни. Даже сквозь барьер чувствую. Но что-то не так.

— Не так — как?

— Энергетика странная. Искажённая. Как будто… — он замялся, подбирая слова. — Как будто что-то мешает. Помехи. Статика. Знаешь, как радио, когда между станциями крутишь? Вот такое ощущение.

Я простоял у двери ещё минуту. Постучал снова — громче, настойчивее. Позвал — сначала Веронику, потом просто «откройте».

Ничего. Хватит ждать. Я достал связку ключей. по старой привычке привык носить все ключи вместе на цепочке. И там среди них должен был быть ключ от этой квартиры который мне когда-то дала Вероника.

Вот он.

Поворот ключа в замке. Раз. Два.

Я шагнул внутрь.

Полумрак.

Первое, что я почувствовал — темноту. Шторы были задёрнуты, плотные, не пропускающие света. Только тусклая полоска из коридора, которую я впустил вместе с собой, освещала несколько квадратных метров пола.

Потом — запах.

Он ударил в нос, как кулак. Тяжёлый, многослойный, отвратительный.

Пыль — густая, застоявшаяся, как в заброшенном чердаке. Она висела в воздухе, медленно кружась в полоске света.

Что-то кислое — немытая посуда на кухне? Прокисшее молоко? Забытая еда?

И ещё что-то… сладковатое, приторное, неприятное. Запах болезни. Запах тела, которое давно не мылось. Человека, который перестал следить за собой.

Я знал этот запах. Чувствовал его в палатах хронических больных, у лежачих пациентов, у алкоголиков в терминальной стадии. На Веронику это не было похоже, но кажется я уже догадывался кому он принадлежал.

— Какого чёрта?

Голос раздался из глубины комнаты. Хриплый, надтреснутый, агрессивный. Голос человека, которого разбудили. Или которого застали врасплох.

Мои глаза привыкали к полумраку.

Комната была маленькой — типичная однушка имперской планировки. Метров двадцать, не больше. Диван у стены — продавленный, с протёртой обивкой. Шкаф — старый, полированный, с отколотым уголком на дверце. Стол у окна — заваленный грязной посудой, пустыми бутылками, какими-то бумагами.

И кресло.

Старое кресло с высокой спинкой, стоящее у зашторенного окна. В кресле сидел мужчина. Сергей Петрович Орлов.

Отец Вероники.

Я видел его раньше. Когда у него отказала печень и я его тогда спас. Но мы толком не общались.

Тогда он был плох. Сейчас — хуже. Намного хуже.

Худой — не стройный, не подтянутый, а именно худой. Истощённый. Кожа обтягивала кости, как старый пергамент. Скулы торчали острыми углами, глаза запали в тёмные провалы глазниц. Руки, лежащие на подлокотниках кресла — как птичьи лапки, с проступающими венами и сухожилиями.

Цвет лица — нездоровый, желтоватый, с землистым оттенком. Печень. Печень продолжала сдавать, несмотря на всё лечение, несмотря на все мои усилия.

На нём был халат — когда-то, наверное, синий, а теперь застиранный до неопределённого серо-бурого цвета. Под халатом — майка с пятнами. На ногах — стоптанные тапочки.

Небритая щетина — не модная трёхдневная, а запущенная, клочковатая, с проседью. Сальные волосы, прилипшие ко лбу.

Картина упадка. Но глаза. Глаза были живыми.

Они смотрели на меня из глубины тёмных глазниц — и в них была ненависть. Как будто я был его личным врагом.

— Кто разрешал входить? — он прорычал это, пытаясь встать с кресла. Руки упёрлись в подлокотники, тело напряглось. Но получилось не сразу — мышцы были слабыми, непослушными. Кресло скрипнуло, когда он наконец оторвался от него. — Какого чёрта ты врываешься в мой дом⁈

Он стоял, покачиваясь, держась за спинку кресла. Дышал тяжело, со свистом — даже такое простое усилие давалось ему с трудом.

— Я, — сказал спокойно, закрывая за собой дверь. Темнота сгустилась, но мне было всё равно. Я видел достаточно. — Где Вероника?

— Не твоё собачье дело!

Он ткнул в меня пальцем — костлявым, дрожащим.

— Убирайся! Вон отсюда! Убирайся, слышишь⁈

Я не двинулся с места.

— Где Вероника? — повторил я. Тем же спокойным, ровным голосом. Голосом хирурга, который спрашивает пациента о симптомах. Без эмоций. Просто вопрос.

Он не ответил. Стоял, держась за кресло одной рукой, а другой — указывая на дверь. Его грудь тяжело вздымалась под застиранным халатом. Дыхание было хриплым, с присвистом — хронический бронхит, скорее всего.

Я профессионально оценил его состояние. Истощение — индекс массы тела явно ниже нормы. Желтушность кожи — печёночная недостаточность прогрессирует. Тремор рук — то ли алкогольная абстиненция, то ли что-то неврологическое. Тахипноэ — частое поверхностное дыхание, признак слабости дыхательных мышц.

Букет диагнозов. Каждый из которых убивал его медленно, но верно. И при этом он стоял и орал на меня. Вместо того чтобы лежать и экономить силы.

Откуда столько энергии у человека, который должен еле ползать?

— Двуногий, — голос Фырка был настороженным. — Мне не нравится его аура. Она… неправильная. Что-то его подпитывает. Что-то, чего тут быть не должно.

Я отметил это в уме и шагнул вперёд.

— Сергей Петрович, — сказал я, игнорируя его крики и жесты. — Давайте поговорим. Как взрослые люди. Спокойно. Без криков.

— Нечего мне с тобой разговаривать!

— Где Вероника?

— Не твоё дело! — он попытался сделать шаг ко мне, но покачнулся. Схватился за кресло обеими руками. — Она… она в безопасности! Подальше от тебя! Так и должно быть!

— В безопасности? — я поднял бровь. — От чего она в безопасности?

— От тебя!

Он выплюнул это слово с такой злостью, как будто оно было ядом.

— Она моя дочь! Моя! А ты — никто! Случайный хахаль, который возомнил о себе невесть что!

Я остановился в двух метрах от него. Достаточно близко, чтобы видеть каждую морщину на его лице, каждый лопнувший капилляр на щеках. Достаточно далеко, чтобы он не мог до меня дотянуться.

— Вы не ответили на мой вопрос. Где она?

— Здесь! — он махнул рукой в сторону закрытой двери, ведущей, видимо, в смежную комнату. — Спит! И не смей её будить! Она устала, ей нужен отдых!

Здесь. Вероника была здесь. За этой дверью.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Ты же можешь летать по этой квартире пока я здесь?

— Да, двуногий, — отозвался бурундук и понесся в сторону комнаты. — С тобой мне вход разрешен везде. Уже лечу смотреть, там ли твоя зазноба.

— Спасибо, — отозвался я.

Я посмотрел на дверь — белую, обшарпанную, с облупившейся краской. Потом снова на Сергея.

— Почему она не выходит? Почему не отвечает на звонки?

— Потому что не хочет!

Его голос стал громче, визгливее.

— Потому что я поговорил с дочерью! По-отцовски! И сказал ей правду! Ту правду, которую она не хотела видеть! Которую ты от неё скрывал!

— Какую правду?

— Что вы не пара!

Он ткнул в меня пальцем — трясущимся, костлявым.

— У тебя на первом месте всегда будет работа! Очередной умирающий пациент! Очередная экстренная операция! А она? Она будет сидеть дома и ждать! Ждать, пока ты соизволишь вернуться! Ждать, пока ты закончишь спасать чужие жизни и вспомнишь о своей собственной!

Он перевёл дыхание — шумно, с хрипом.

— Я не позволю ей потратить жизнь на ожидание! Не позволю! Она заслуживает лучшего!

Я слушал. Молча, внимательно, не перебивая.

С профессиональной точки зрения — он говорил ерунду. Да, лекари много работают. Да, у нас бывают ночные смены и экстренные вызовы. Но это не значит, что мы не способны на нормальные отношения. Не значит, что мы «женаты на работе».

Не похоже на аргумент.

Отговорка, которую человек придумывает, чтобы оправдать свои действия. Чтобы убедить себя, что он делает правильно.

— Вы не имеете права решать за неё, — сказал я ровным голосом. — Она взрослый человек. Это её выбор.

— Имею!

Его глаза вспыхнули.

— Имею полное право! Я её отец! Я дал ей жизнь! Я…

— Отец?

Моё слово прозвучало тихо.

Но что-то в моём голосе заставило его замолчать. Что-то острое, холодное. Как скальпель, рассекающий кожу.

— Отец, — повторил я. — Хорошо. Давайте поговорим об этом. О вашем отцовстве.

Я сделал шаг вперёд.

— Где вы были последние лет десять, Сергей Петрович?

Он открыл рот, но я не дал ему ответить.

— Где вы были, когда Вероника росла? Когда училась в медицинском колледже? Когда работала санитаркой за копейки, чтобы оплатить учёбу? Где вы были?

Ещё шаг.

— Где вы были, когда у неё умерла мать? Когда она осталась одна — без поддержки, без помощи, без денег? Вы приехали на похороны? Вы были рядом, когда она плакала ночами? Когда не знала, как жить дальше?

Его лицо менялось. Злость уступала место чему-то другому — растерянности? Стыду?

— Я…

— Где вы были, когда я вытаскивал вас с того света?

Мой голос стал жёстче. Холоднее.

— Помните тот? Три месяца назад? Когда вас привезли в больницу в алкогольной коме? Когда ваша печень отказывала от многолетнего пьянства? Когда давление было шестьдесят на сорок, и вы должны были умереть?

Я остановился в метре от него.

— Кто вас спас, Сергей Петрович? Я. Не вы сами, не ваши друзья, не ваши родственники — я. А Вероника сидела в коридоре и молилась. Молилась, чтобы отец, который бросил её, не умер. Потому что, несмотря ни на что, она вас любила.

Он молчал.

Стоял, держась за кресло, и молчал. Его лицо побледнело — насколько это было возможно при его желтушном цвете.

— Вы не интересовались её жизнью, — продолжил я. — Годами. Не звонили, не писали, не приезжали. Не помогали деньгами, не помогали советами. Её вообще для вас не существовало — пока она не нужна была вам как донор внимания и жалости.

Я смотрел ему прямо в глаза.

— А теперь — теперь, когда она нашла кого-то, кто делает её счастливой — вы вдруг решили стать отцом? Вдруг вспомнили о своих правах? Вдруг захотели «защитить» её?

Пауза.

— Так что случилось, Сергей Петрович? Что изменилось? Почему именно сейчас?

Я ждал ответа.

— Он врет, двуногий, — Фырк вылетел из комнаты пулей. — Я все проверил. Вероники там нет.

Вот значит как. Он еще и пытается меня запутать. Или не понимает что происходит. Ладно. Посмотрим что он будет делать дальше.

Я ждал, что он скажет что-то осмысленное. Признает свою неправоту. Или хотя бы попытается оправдаться — по-настоящему, а не этими глупыми отговорками про «лекари женаты на работе».

Вместо этого — его лицо исказилось. Не от стыда или вины. От ярости, которая вспыхнула в его глазах, как взрыв.

— Ах ты щенок!

Он прошипел это сквозь зубы. Его губы побелели, желваки заходили под кожей.

— Да как ты смеешь⁈ Как ты смеешь говорить мне такое⁈ Мне — отцу! Кто ты такой, чтобы судить⁈

Он оттолкнулся от кресла и шагнул ко мне. Пошатнулся, но устоял. Его глаза горели.

— Она моя дочь! Моя кровь! А ты — никто! Случайный человек! Ты пришёл, ты уйдёшь — а я останусь! Потому что я её отец!

Его голос срывался на крик.

— Её мать… если бы она была жива… она бы никогда не одобрила! Никогда! Она бы…

Он замахнулся. Костлявый кулак взлетел в воздухе, целясь мне в лицо.

Я не двинулся.

Просто смотрел на него. Холодно, оценивающе. Как хирург смотрит на операционное поле, прежде чем сделать разрез. Только тронь. Давай, ударь.

Я не люблю драться — никогда не любил. Ни в этой жизни, ни в прошлой. Насилие — признак слабости, неумения решать проблемы словами.

Но сломать тебе руку мне не составит никакого труда.

Локтевой сустав — уязвимая конструкция. Три кости, соединённые связками и суставной капсулой. Достаточно правильно перехватить предплечье, провернуть против естественного направления движения — и хруст, и крик, и три месяца в гипсе.

Анатомия — жестокая наука. Кулак замер в воздухе. Сергей застыл.

Его рука — поднятая для удара, готовая обрушиться на моё лицо — вдруг задрожала. Мелко, часто, как у человека с болезнью Паркинсона.

Потом он схватился за голову.

Обеими руками. Вцепился в виски, как будто пытался удержать череп от взрыва.

— А-а-а…

Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла. Не крик — именно стон. Звук боли, которая пришла внезапно и не собиралась уходить.

Он пошатнулся.

Я инстинктивно шагнул вперёд, готовый подхватить — рефлекс лекаря. Он сработал раньше, чем я успел подумать. Раньше, чем личная неприязнь могла его остановить.

— Двуногий! — голос Фырка ворвался в мою голову. Громкий, возбуждённый, почти панический. — Стоп! Не трогай его! Подожди!

Я замер с протянутыми руками.

— Что?

— Я залез посмотреть!

Фырк вынырнул откуда-то из головы Сергея. Буквально просочился сквозь череп, как призрак сквозь стену. Его шерсть стояла дыбом, глаза были огромными.

— Залез внутрь, пока он отвлёкся на свою истерику! И знаешь что?

— Что?

— У него в башке то же самое! То же самое, что у Вероники! Фиолетовое свечение!

Я замер. Фиолетовое свечение.

То самое пурпурное свечение, которое Фырк видел вокруг Вероники несколько дней назад. Которое окружало её голову, пульсировало в такт каким-то чужим ритмам. Магическое воздействие. Ментальный контроль.

— Ты уверен? — спросил я мысленно.

— Абсолютно!

Фырк подлетел ко мне, завис перед лицом.

— Та же структура! Тот же цвет! Та же… гадость! Только у него он посильнее, чем у неё. Более грубый, что ли. Или более старый. Как будто его наложили раньше, и он уже частично… прижился.

Я смотрел на Сергея.

Он стоял, согнувшись, держась за голову. Боль, видимо, отступала — его дыхание становилось ровнее, руки перестали так сильно дрожать. Но выражение лица… было странным. Растерянным. Как будто он не понимал, что только что произошло.

Он тоже жертва. Эта мысль пришла внезапно, но с абсолютной ясностью. Не злодей. Не враг. Не человек, который сознательно решил разрушить мою жизнь.

Жертва. Такая же жертва, как Вероника.

Кто-то наложил на него это заклятие. Кто-то влез в его голову — в эту больную, отравленную алкоголем голову — и заставил делать то, что он делает. Ненавидеть меня. Отталкивать дочь от меня. Разрушать наши отношения.

Вся эта агрессия, яростные слова, ненависть в глазах — ничего из этого не принадлежало ему по-настоящему. Кто-то другой вложил всё это в его голову, как программу в послушную машину.

Спорить с человеком под ментальным контролем бессмысленно.

Это всё равно что спорить с куклой, которой управляет кукловод. Кукла будет говорить то, что хочет кукловод. Делать то, что хочет кукловод. И никакие аргументы к совести не помогут — потому что совесть куклы молчит. Потому что куклой управляет кто-то другой.

Нужно снять заклятие. Но как?

Я не менталист. Я целитель. Я умею лечить тела — сшивать раны, останавливать кровотечения, ставить диагнозы. Но разумы? Это не моя специальность.

— Фырк, — спросил я мысленно. — Ты можешь это снять?

— Я⁈

Бурундук аж подпрыгнул в воздухе от возмущения.

— Двуногий, ты что, совсем? Я дух-наблюдатель! Я могу смотреть, могу рассказывать, могу летать туда-сюда и шпионить! Но ковыряться в чужих мозгах — это не ко мне! Это работа для мага! Настоящего мага, с руками и Искрой!

Я резко развернулся и пошёл к двери.

— Эй!

Голос Сергея раздался за спиной. Слабый, растерянный. Совсем не такой, как минуту назад.

— Куда… куда ты?

Он стоял посреди комнаты, опустив руки. Смотрел на меня с выражением… недоумения? Как будто не понимал, что только что произошло.

Я не ответил.

Открыл дверь. Вышел на лестничную площадку. Закрыл дверь за собой и прислонился к стене, чувствуя холод бетона сквозь куртку. Пытался унять бешено колотящееся сердце. Пытался привести мысли в порядок.

Ментальный контроль на Веронике и на её отце. Это не случайность. Не совпадение. Кто-то сделал это намеренно. Кто-то влез в их головы и превратил в марионеток. Кто-то использует их, чтобы…

Чтобы что?

Разрушить мои отношения с Вероникой? Зачем? Кому это нужно? Мысли метались в голове. Слишком много вопросов и так мало ответов.

Телефон в кармане завибрировал.

Я вздрогнул — неожиданно, резко. Достал аппарат, посмотрел на экран.

Входящий звонок.

Игнатий Серебряный.

Несколько секунд я просто смотрел на экран, не веря своим глазам. Три дня я пытался до него дозвониться. Три дня слушал равнодушные гудки. А теперь — он сам звонит.

Говорят же — помяни чёрта…

— Слушаю, — сказал я, поднося телефон к уху.

— Разумовский.

Голос Серебряного был ровным, деловым, спокойным. Как всегда. Как будто он не пропадал три дня и ничего не произошло.

— Прошу прощения, что не отвечал последние дни. Был занят делами государственной важности. Подробности объяснять не буду — не по телефону. У меня есть пять минут. Что у тебя?

Пять минут.

Хорошо. Придётся быть кратким.

— Моя девушка — Вероника и её отец, — сказал я. — Оба под ментальным воздействием. Магическим. Я вижу в их мозгу какое-то фиолетовое свечение. Оно как будто влияет на их поведение, заставляет делать вещи, которые они бы сами не делали.

Пауза. Долгая, тягучая пауза.

Я слышал дыхание Серебряного на том конце — ровное, размеренное. Он думал. Анализировал. Просчитывал варианты.

— Фиолетовое свечение… — произнёс он наконец. Задумчиво, медленно, как будто вспоминая что-то из давно прочитанной книги. — И ты видишь это в их мозгу?

— Да. В обоих. У отца — слабее, чем у дочери. У отца как будто более старый или более грубый. Не спрашивайте откуда я это знаю.

— Понятно.

Ещё одна пауза.

— Даже не хочу знать, как именно ты видишь, — Серебряный хмыкнул. — Но если все как ты говоришь, то это работа дилетанта.

— Дилетанта?

— Грубый, наспех сотворённый ментальный паразит. Слабая конструкция, без изящества и тонкости. Профессионал сделал бы иначе — незаметнее, чище. Его работу было бы невозможно обнаружить без специального оборудования. А это… это как топором по дереву вместо скальпеля. Эффективно, но грубо. Может торопились?

— Ты можешь его снять?

— Могу, — он сказал это без тени сомнения. Как лекарь говорит «могу» о простой процедуре. — Но я сейчас в столице. Дела, которые меня задержали, ещё не закончены. Освобожусь через неделю. Может, дольше.

Неделя это слишком долго.

За неделю может случиться что угодно. Вероника может исчезнуть. Может сделать что-то непоправимое. Может…

— Вопрос в том, — продолжил Серебряный, — можешь ли ты сам.

Я нахмурился.

— Я? Я целитель, не менталист. Разные школы, разные техники.

— Не совсем.

В голосе Серебряного появилась нотка… наставничества? Как у профессора, объясняющего очевидную вещь студенту.

— Такую грубую конструкцию может снять любой маг с достаточно сильной волей и контролем над своей Искрой. У тебя же есть лечебная Искра?

— Есть.

— Разумеется есть, ты — лекарь. Тогда слушай внимательно. У меня мало времени, повторять не буду.

Я напрягся, готовясь запоминать каждое слово. Как на лекции в медицинском — когда профессор говорит что-то важное, и ты знаешь, что это будет на экзамене.

— Техника простая, — продолжил Серебряный. — Представь свою Искру не как лечащий поток — мягкий, обволакивающий, проникающий. А как инструмент. Хирургический инструмент.

— Инструмент?

— Пинцет. Ментальный пинцет — тонкий, острый, точный. Два лезвия, сходящиеся в точку. Способные захватить инородное тело и извлечь его.

— Понял.

— Ты должен проникнуть в разум жертвы. Не глубоко — только в верхние слои, в поверхностное сознание. Туда, где сидит паразит. Увидеть его. Или почувствовать, если видеть не можешь. Схватить своим пинцетом. И вырвать. Резко, одним движением.

— Звучит… просто.

— Это и есть просто, — в его голосе слышалась усмешка. — Как удалить занозу. Или как вскрыть абсцесс — принцип тот же. Найти инородное тело, изолировать, извлечь. Твои медицинские навыки здесь пригодятся. Ты привык работать с телами — это похоже, только на другом уровне.

Я обдумывал его слова.

Пинцет. Захватить и вырвать. Как занозу. В теории — логично и просто. На практике…

— Есть риски? — спросил я.

— Минимальные. При грубой работе можешь причинить боль — но не серьёзную. Головная боль на несколько часов, может, лёгкая дезориентация. Ничего страшного. Если паразит глубоко укоренился — сопротивление будет сильнее, понадобится больше усилий. Но судя по твоему описанию — грубая работа, недавнее наложение — это не тот случай.

Пауза.

— Но, Илья…

Голос Серебряного изменился. Стал серьёзнее. Тяжелее. Как будто он собирался сказать что-то важное.

— Я бы на твоём месте переживал не из-за самого паразита. А из-за того, кто его наложил.

— Что ты имеешь в виду?

— Это грубая работа. Дилетантская. Но она всё равно требует прямого контакта. Чтобы внедрить такого паразита, нужно быть рядом с жертвой. Касаться её. Смотреть в глаза. Сосредоточиться на несколько минут.

Холодок пробежал по спине.

— Значит, этот кто-то был рядом с твоей девушкой. Или рядом с её отцом. Кто-то из них двоих был нулевым пациентом.

— Кто-то из их окружения? — спросил я.

— Возможно. Или кто-то новый, кого они встретили. Кто-то, кому они доверились. В любом случае — будь осторожен. Тот, кто это сделал, может быть рядом. И он может… не обрадоваться, когда ты сломаешь его игрушку.

— Понял.

— Удачи, Разумовский. Держи меня в курсе.

Скрип. Гудки. Он повесил трубку.

Я остался стоять на лестничной площадке, глядя на погасший экран телефона.

Ментальный пинцет. Схватить и вырвать. Как занозу. Кто-то, кто был рядом с ними обоими. Кто-то, кому они доверились.

Слишком много вопросов.

Но сейчас — сейчас главное другое. Снять паразита. Освободить Сергея. А потом — Веронику.

Вопросы подождут.

Я стоял на лестничной площадке, привалившись спиной к холодной стене, и концентрировался. Закрыл глаза.

Отключился от внешнего мира — от тусклого света лампочки, от запаха сырости, от далёких звуков за дверями квартир. Всё это ушло на второй план, стало неважным.

Почувствовал Искру.

Знакомое тепло в солнечном сплетении. Пульсирующий шар энергии, который был со мной с момента пробуждения в этом теле. Моя сила.

Обычно я использовал её для диагностики. Сканировал тела пациентов, находил болезни, направлял лечение. Мягкий, обволакивающий поток энергии, проникающий в ткани, читающий их состояние.

Но сейчас нужно было что-то другое. Не поток. Не волна, а инструмент.

Пинцет.

Я потянул Искру вверх — из солнечного сплетения, через грудь, по рукам. К кончикам пальцев. Но не выпустил её наружу — сдержал, сконцентрировал, уплотнил.

Представил пинцет.

Тонкий. Острый. Точный. Как хирургический инструмент, которым я работал тысячи раз в прошлой жизни. Два лезвия из полированной стали, сходящиеся в точку. Кончики — острые, способные захватить что угодно. От тончайшего волокна до осколка кости.

Искра откликнулась.

Я почувствовал, как она меняет форму. Перестаёт быть аморфным потоком, становится чем-то другим. Чем-то острым, направленным и целеустремлённым.

Странное ощущение. Как будто у меня в руке появился невидимый инструмент. Я не мог его видеть, но чувствовал — его вес, его форму, его готовность.

Попробовал сжать. Разжать. Сжать. Разжать.

Работало.

Неуклюже, неуверенно — как первые швы, которые я накладывал в ординатуре много лет назад. Но работало.

— Двуногий, — голос Фырка был удивлённым. Он сидел на перилах лестницы и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Ты что делаешь? У тебя Искра… она как-то странно выглядит. Острая такая. Колючая.

— Учусь новому трюку, — ответил я мысленно.

— Какому?

— Удалять занозы.

Фырк непонимающе моргнул, но промолчал. Видимо, решил не лезть с вопросами.

Я открыл глаза и посмотрел на дверь квартиры номер сорок семь. Хватит тренироваться, пора действовать.

Когда я позвонил, за дверью раздался всё тот же противный дребезжащий звук. Через несколько секунд послышались тяжёлые шаркающие шаги, щёлкнул замок, и дверь распахнулась, явив на пороге Сергея.

— Опять ты⁈ — он прорычал это, вцепившись в дверной косяк. — Какого чёрта тебе ещё надо⁈ Я же сказал — убирайся! Убирайся, или я вызову полицию!

Я не ответил. Посмотрел ему прямо в глаза.

Серые глаза, налитые кровью, с расширенными зрачками. Глаза человека, который не контролирует себя. Глаза марионетки, которой дёргают за нитки.

И где-то там, за этими глазами — фиолетовое свечение.

Паразит.

Занозу нужно удалить.

Я сконцентрировался.

Искра в моих пальцах дрогнула, уплотнилась, приняла форму захвата. Ментальный пинцет — тонкий, острый, готовый.

И в следующий миг — ударил.

Сергей Петрович Орлов застыл на пороге собственной квартиры, словно муха в янтаре. Его глаза смотрели на меня с выражением первобытного, животного ужаса.

Тело отказывалось подчиняться ему, и я видел, как напрягаются мышцы на его шее, как дрожат пальцы в бесплодной попытке сжаться в кулаки. Мой ментальный захват держал его крепко, не позволяя ни пошевелиться, ни закричать, ни даже толком вдохнуть.

Странное это было ощущение — держать чужой разум в своих руках. Не тело, не горло, не запястья — а именно разум. Что-то скользкое, пульсирующее, сопротивляющееся. Как если бы я попытался удержать живую рыбу голыми руками в мыльной воде.

Теперь — самое сложное.

Я потянулся глубже, туда, где пульсировало фиолетовое свечение паразита. Мой Сонар показывал мне картину, которую невозможно описать обычными словами.

Представьте себе здоровый мозг как сложную электрическую схему, где каждый нейрон связан с тысячами других, где сигналы бегут по проводам аксонов, где мысли рождаются из хаоса электрических импульсов.

А теперь представьте, что кто-то воткнул в эту схему инородный элемент — пульсирующий фиолетовый сгусток, который перехватывает сигналы, искажает их, подменяет своими собственными.

Паразит.

Серебряный говорил, что это просто — как удалить занозу. Схватить и вырвать. Одним движением. Он, конечно, легко рассуждал из своего столичного кабинета, не стоя перед трясущимся от ужаса стариком в затхлой квартире на окраине Мурома.

Мой ментальный пинцет сомкнулся вокруг паразита, и я потянул.

Сопротивление оказалось неожиданно сильным — намного сильнее, чем я предполагал. Паразит не хотел отпускать свою жертву; он вцепился в сознание Сергея Петровича, как клещ в кожу. Пустив корни куда глубже, чем казалось снаружи.

Я чувствовал эти корни — десятки тонких фиолетовых нитей, проросших в память, в эмоции, в самую суть личности этого человека. Каждое моё усилие отзывалось тупой болью в висках, словно я пытался выдернуть ржавый гвоздь из доски голыми руками.

Грубая работа, говорил Серебряный. Дилетантская.

Может, и дилетантская, но этот дилетант знал, что делает. Паразит был вживлён с расчётом на сопротивление, с якорями, которые не давали просто взять и выдернуть его одним движением.

И тогда Сергей Петрович закричал.

Не просто закричал — заорал так, что у меня заложило уши и где-то за стеной испуганно залаяла собака. Истошный, животный вопль человека, которому причиняют невыносимую боль.

Звук, который я слышал в реанимации, когда пациенты приходили в себя после тяжёлых операций без достаточной анестезии.

— А-А-А-А! В ГОЛОВУ! ОН МНЕ В ГОЛОВУ ЛЕЗЕТ! УБИВАЮТ!

Его тело содрогнулось, вырываясь из моего захвата с такой силой, какой я не ожидал от истощённого алкоголика с циррозом печени. Откуда в этом полуживом столько энергии?

Чистый адреналин ужаса, который способен творить чудеса даже с умирающим организмом.

Он отшатнулся вглубь квартиры, врезался спиной в стену так, что с полки посыпались какие-то безделушки, схватился за голову обеими руками и продолжал кричать — бессвязно, срывающимся голосом.

— Двуногий, он сопротивляется! — голос Фырка звенел от тревоги, и я краем глаза заметил, как бурундук мечется вокруг головы Сергея Петровича, пытаясь рассмотреть что-то невидимое мне. — Паразит вцепился в него намертво! Ты его так не вытащишь, только мозги ему порвёшь!

— Вижу, — процедил я сквозь зубы, потирая виски. Голова гудела, как колокол после удара. — Надо было сначала седировать. Дать что-нибудь успокоительное, чтобы он расслабился и не сопротивлялся…

— Ну так забери его в больницу! Там и препараты есть, и условия нормальные, и помощники, если что!

— Некогда теперь об этом думать.

Я действительно не хотел все усложнять и не думал, что эта процедура будет настолько болезненной. А быть может Серебряный забыл об этом упомянуть, зная мое упорство.

В прошлой жизни я бы никогда не начал сложную процедуру без подготовки, без страховки, без плана Б на случай осложнений. А тут — рванул с места в карьер, как студент-первокурсник на первой операции.

Самоуверенность, помноженная на отчаяние — убийственная комбинация.

Сергей Петрович между тем уже не слушал — да и не мог слушать в своём состоянии.

Он метнулся в сторону, и не ко мне, а к выходу из квартиры, к приоткрытой двери, за которой виднелась тусклая лампочка лестничной площадки. Его глаза были безумными, как у загнанного зверя, который видит единственный путь к спасению и готов пробиваться к нему любой ценой.

Если он выбежит на лестницу в таком состоянии — крича про убийц и маньяков — через пятнадцать минут здесь будет полиция. И тогда всё станет намного, намного сложнее.

Я догнал его в два прыжка, благо квартира была крошечной.

Бить его я не стал — бить больного человека с циррозом печени, портальной гипертензией и вероятными нарушениями свёртываемости крови — не самая хорошая идея. К тому же это какой-никакой отец Вероники.

Один неудачный удар — и внутреннее кровотечение, с которым в этих условиях я ничего не смогу сделать. Вместо этого я использовал захват, которому научился ещё в прошлой жизни. Профессор Ковальчук, старый психиатр с сорокалетним стажем, лично показывал нам, как фиксировать буйных пациентов без травм и лишнего насилия.

Подсечка под колено — мягкая, контролируемая, чтобы он не упал плашмя и не расшиб голову. Контролируемое падение на бок, моя рука под его затылком, чтобы смягчить удар.

Перехват рук за спиной, пока он ещё не успел сориентироваться. Всё это заняло секунды три, не больше, и вот Сергей Петрович уже лежал на затоптанном коврике лицом вниз, с заведёнными за спину руками.

Я придавил его коленом — аккуратно, не перенося весь вес — и одновременно стянул его запястья поясом от халата. Узел получился не слишком тугим, чтобы не нарушить кровообращение в и без того изношенных сосудах, но достаточно надёжным, чтобы он не смог освободиться сам.

— УБИВАЮТ! — продолжал орать он, извиваясь подо мной, как червяк на крючке. — ЛЮДИ ДОБРЫЕ, ПОМОГИТЕ! УБИЙЦА В ДОМЕ! МАНЬЯК!

— Сергей Петрович, успокойтесь, — я старался говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле, а руки предательски подрагивали от выброса адреналина. — Я пытаюсь вам помочь. Вам и Веронике. Вы оба больны, у вас в голове…

— ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ! НА ПОМОЩЬ!

Бесполезно. Он меня не слышал — или не хотел слышать, что в данном случае было одно и то же. Паразит, потревоженный моей неудачной попыткой извлечения, накачивал его страхом и яростью с удвоенной силой. Превратил в обезумевшее животное, неспособное на рациональное мышление.

Я поднялся с колен, тяжело дыша, и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Во рту стоял металлический привкус — то ли от напряжения, то ли прикусил язык, не заметив.

Квартира вокруг меня выглядела ещё более убого, чем раньше: опрокинутый стул, разбитая ваза на полу, рассыпанные бумаги. Следы борьбы.

И только тогда я услышал за спиной тихий голос, от которого у меня похолодело всё внутри.

— Что… здесь происходит?

Голос был женским. Тихим, почти шёпотом. И в нём было столько ужаса, что у меня перехватило дыхание ещё до того, как я обернулся. Я знал этот голос. Узнал бы его из тысячи других, даже во сне, даже в бреду, даже на пороге смерти.

Вероника.

— Ох, двуногий… — голос Фырка упал до трагического шёпота, как у древнегреческого хора перед финальной катастрофой. — Ты попал. Капитально попал. Настолько попал, что я даже не подберу подходящего слова.

Я медленно повернулся, уже зная, что увижу. Уже понимая, как эта картина выглядит со стороны.

Вероника стояла на пороге квартиры, в проёме приоткрытой двери, которую я в спешке не закрыл за собой. На ней было её любимое серое пальто с большими пуговицами. В руках она держала два пакета с продуктами: из одного торчал батон белого хлеба, из другого — горлышко бутылки молока и пучок зелёного лука.

Она ходила в магазин. Покупала еду для себя и для отца, пока я здесь устраивал… это.

Её взгляд скользнул по комнате, фиксируя детали: опрокинутую мебель, разбросанные вещи, меня — взъерошенного, тяжело дышащего, с безумным, наверное, блеском в глазах.

И её отца на полу — связанного, с заломленными за спину руками, продолжающего выкрикивать что-то невнятное о маньяках и убийцах.

Пакеты выскользнули из её ослабевших пальцев. Она даже не попыталась их удержать — просто разжала руки, и они упали на пол с глухим стуком. Бутылка молока покатилась в сторону. Хлеб вывалился из пакета и лёг рядом с ногой отца.

Я смотрел на эту нелепую натюрмортную композицию — хлеб, молоко, связанный старик — и понимал, что никакие слова сейчас не помогут. Что бы я ни сказал, как бы ни объяснял, она видит то, что видит. А видит она своего парня, который напал на её больного отца и связал его, как преступника.

— Дочка! — Сергей Петрович, заметив её, завопил с удвоенной энергией, словно получил второе дыхание. Его голос срывался на хрип, но громкости не терял. — Вероника! Доченька, помоги! Он меня убить хочет! Он сумасшедший! Он мне в голову лез чем-то, колдовал!

Я поднял руки в примирительном жесте, стараясь двигаться медленно, без резкости. Как с диким животным. Или с пациентом в остром психозе, который может в любую секунду наброситься или убежать.

— Ника, — сказал я настолько спокойно, насколько мог в этой ситуации. — Я понимаю, как это выглядит. Понимаю, о чём ты сейчас думаешь. Но дай мне шанс объяснить, прежде чем…

— Что объяснить⁈

Её голос сорвался на визг, и я увидел, как её лицо исказилось — от шока к гневу переход занял меньше секунды. Глаза метались от меня к отцу и обратно, в них плескались ужас и непонимание, и что-то ещё — та самая внушённая ненависть, которую я видел в глазах её отца несколько минут назад.

— Ты связал моего отца! Ты… ты что с ним сделал⁈

— Я пытался ему помочь. Снять то, что…

— Помочь⁈ — она почти смеялась, но это был смех на грани истерики. — Он лежит на полу связанный! Это ты называешь помощью⁈

— Да это выглядит странно, но так надо…

— Развяжи его, — её голос стал твёрже, командным. Голос человека, который принял решение. — Сейчас же развяжи.

— Не могу.

— Развяжи!

— Ника, послушай меня, — я сделал шаг к ней, и она отшатнулась так резко, словно я был заразным. Словно от меня воняло чумой. И это было больно — физически больно, как удар под дых. — У твоего отца ментальный паразит. Магическое воздействие на разум, понимаешь? Кто-то влез ему в голову и заставляет делать вещи, которые он сам бы никогда не сделал. Эта его ненависть ко мне, эти его слова — это не он. Это паразит говорит его устами.

Её лицо исказилось снова, но теперь не от гнева — от чего-то похожего на брезгливость. Так смотрят на бездомных, которые несут бессвязный бред на улице. Так смотрят на пациентов психиатрических клиник.

— И у тебя тоже, — продолжил я, понимая, что каждое моё слово звучит для неё как бред сумасшедшего, но не в силах остановиться. — Тот же паразит, или похожий. Поэтому ты избегала меня последние дни, поэтому не отвечала на звонки, поэтому пряталась здесь, поэтому…

— Ты спятил.

Она сказала это тихо, почти шёпотом. Без крика, без истерики. Просто констатация факта.

— Ты окончательно спятил. Повернулся из-за своей работы и успеха. Правильно все отец говорил.

— Вероника…

— СПЯТИЛ!

Теперь она кричала, и в её крике было столько боли, столько разочарования, что я невольно отступил на шаг.

— Какие паразиты⁈ Какая магия⁈ Ты связал моего больного, немощного отца и несёшь какой-то параноидальный бред! Ты… ты…

Она не договорила. Слёзы хлынули из её глаз, и она закрыла лицо руками, содрогаясь от рыданий.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — Она не слышит тебя. Паразит блокирует всё, что ты говоришь. Для неё твои слова — белый шум.

Я знал это. Понимал, но всё равно было невыносимо стоять и смотреть, как девушка, которая мне дорога, плачет и называет меня сумасшедшим.

Вероника бросилась на меня.

Не с кулаками. Просто рванулась вперёд, пытаясь оттолкнуть меня с дороги, прорваться к отцу. Её руки упёрлись мне в грудь, она толкала изо всех сил, упираясь ногами в пол, всхлипывая и что-то бессвязно выкрикивая. Но сил у неё было немного — я едва почувствовал давление.

В другой ситуации я бы отступил.

Дал ей пространство, дал время успокоиться. Но сейчас я не мог этого сделать: если она развяжет отца, он убежит, и тогда мне придётся начинать всё сначала. Или, что хуже, он позвонит в полицию сам, и тогда я окажусь в камере, а Вероника — один на один со своим паразитом.

Я перехватил её за запястья — аккуратно, стараясь не причинить боли — и притянул к себе, крепко обхватив руками. Удерживая, но не сжимая. Как удерживают человека в истерике, чтобы он не навредил себе или окружающим.

— Пусти! — она забилась в моих объятиях, как пойманная птица в клетке. — Пусти меня! Ненавижу тебя! Слышишь⁈ Ненавижу!

— Ника, успокойся. Пожалуйста. Дай мне…

— Я тебя ненавижу! Ненавижу!

Эти слова резали, как осколки стекла. Как раскалённые иглы, втыкающиеся под кожу. Я знал — умом, рационально знал — что это говорит не она. Что это паразит накачивает её ненавистью, страхом и отвращением, используя её голосовые связки как инструмент.

Но знание не помогало. Всё равно было не по себе. Так больно, что на секунду я почти ослабил хватку, почти позволил ей вырваться.

— А ну отпусти девушку, парень!

Новый голос ворвался в наш личный ад. Грубый, хриплый, с характерными интонациями человека, который привык решать все проблемы кулаками и считает это вполне достаточным жизненным навыком.

Я обернулся, не выпуская Веронику.

В дверях стоял сосед.

Здоровый мужик лет сорока, может, сорока пяти, с бычьей шеей и покатыми плечами борца или грузчика. Рост — под метр девяносто, вес — килограммов сто двадцать, если не больше.

На нём была майка-алкоголичка, некогда белая, а теперь серая от многочисленных стирок, обтягивающая внушительное пивное брюхо. Вытянутые на коленях треники, стоптанные тапочки на босу ногу.

Лицо — красное, мясистое, со сломанным когда-то носом и маленькими глазками, утонувшими в складках жира.

Классический типаж. Местный альфа-самец, хозяин подъезда, который точно знает, как надо поступать в любой ситуации, и не терпит возражений.

— Да! — Вероника, увидев потенциального спасителя, задёргалась с новой силой. Её голос обрёл надежду. — Помогите! Пожалуйста, помогите мне! Он напал на моего отца! Он сумасшедший!

Сосед смерил меня взглядом — долгим, оценивающим, как боксёр оценивает противника перед выходом на ринг. Я видел, как он прикидывает расклад: я — среднего роста, худощавый, в обычной гражданской одежде, без видимого оружия. Он — на голову выше и килограммов на тридцать-сорок тяжелее, с кулаками размером с небольшие дыни.

Расклад, с его точки зрения, был очевиден.

— Я лекарь, — сказал я как можно спокойнее, не отпуская Веронику. — Этим людям нужна медицинская помощь. Магическое воздействие на разум, ментальный паразит. Это сложно объяснить, но прошу вас — не вмешивайтесь в то, чего не понимаете.

Сосед хмыкнул, и в этом звуке было столько презрения, что я понял — разговор окончен, не начавшись.

— Вот в полиции и разберутся, кто тут лекарь, а кто маньяк, — он сплюнул на пол, прямо на и без того грязный коврик, и шагнул в квартиру. — А ну отпустил девку, я сказал! По хорошему.

— Послушайте, это действительно медицинская ситуация, и ваше вмешательство…

Он не стал слушать. Разумеется, не стал — такие люди вообще не слушают слов, только действия. Он бросился вперёд, замахиваясь здоровенным кулаком, явно намереваясь снести мне голову с плеч одним ударом.

Мне пришлось отпустить Веронику — иначе я не смог бы защититься. Она тут же метнулась к отцу, упала рядом с ним на колени и начала возиться с узлом на его запястьях, что-то бормоча сквозь слёзы. А я остался один на один с разъярённым бугаём, который твёрдо вознамерился размазать меня по стенке.

Первый удар я пустил мимо себя, просто отклонившись в сторону. Ничего сложного — он бил медленно, с размаху. Кулак просвистел в сантиметре от моего уха, и я почувствовал ветер от его прохождения. Сосед по инерции пролетел мимо, врезался плечом в шкаф, заставив его угрожающе покачнуться.

— Я не хочу причинять вам вреда, — сказал я, отступая к стене. — Пожалуйста, остановитесь. Вы не понимаете, что здесь происходит.

— Да я тебя, сука!..

Он развернулся и бросился снова — на этот раз не с кулаком, а нараспашку, широко раскинув руки, собираясь схватить меня и задавить массой. Классическая тактика уличного бойца, которая прекрасно работает против большинства противников: навались, повали на пол, бей лежачего.

Но не против того, кто знает анатомию.

Я шагнул в сторону в последний момент, пропуская его мимо себя, как матадор пропускает быка. И когда он пролетал мимо, коротко, точно ударил ребром ладони по задней поверхности его правой ноги — туда, где под кожей проходит большеберцовый нерв. Подколенная ямка — удивительно уязвимое место, если знать, куда бить.

Эффект был немедленным и впечатляющим.

Нога подломилась, словно из неё разом выдернули все кости. Сосед взвыл — не от боли даже, а от неожиданности и ужаса — и рухнул на одно колено, хватаясь за ногу обеими руками. Лицо его побелело, рот открывался и закрывался, как у рыбы на берегу.

Временный паралич мышц. Нервный шок. Ничего серьёзного, через пару минут пройдёт без следа. Но сейчас он точно не боец.

— Фырк, — обратился я мысленно к бурундуку, — засеки время. Он придет в себя через…

— БОРЕНЬКА!!!

Визг с лестничной площадки заставил меня закатить глаза. Ну сколько их там еще?

В дверях появилась женщина — невысокая, полная, в засаленном халате. Судя по всему, жена бугая. Она смотрела на своего поверженного мужа с таким выражением, словно увидела конец света.

— Боренька, тебе больно⁈ Что он с тобой сделал⁈

— А-а-а, нога! — скулил Боренька, раскачиваясь на одном колене и держась за пострадавшую конечность. — Моя нога! Не чувствую ногу! Он мне ногу сломал!

— Не сломал, — автоматически поправил я. — Временная парестезия, пройдёт через…

— Я ВЫЗЫВАЮ ПОЛИЦИЮ!

Женщина уже тыкала пальцем в телефон, не слушая моих объяснений.

— ТЫ СЯДЕШЬ, КОЗЁЛ! НАДОЛГО СЯДЕШЬ! ЗА НАПАДЕНИЕ НА МИРНЫХ ГРАЖДАН!

— РАЗВЯЖИТЕ МЕНЯ, ИРОДЫ! — это Сергей Петрович, про которого все как будто забыли. Вероника всё ещё возилась с узлом, но её трясущиеся пальцы никак не могли справиться с затянувшимися верёвками.

— Не трогай меня! — а это уже Вероника, которая заметила, что я повернулся в её сторону. — Уйди от нас! Не подходи!

Боренька продолжал подвывать про ногу, его жена орала в телефон что-то про маньяка и нападение на соседей, Сергей Петрович требовал свободы хриплым, срывающимся голосом, Вероника рыдала…

Я стоял посреди этого безумия и чувствовал, как реальность расплывается по краям. Как сон, который становится всё более абсурдным и от которого невозможно проснуться.

— Двуногий, — голос Фырка прорезался сквозь хаос. — Полиция будет минут через десять, максимум пятнадцать. С учётом вечернего времени и пробок. Тебе надо что-то делать. Сейчас. Немедленно. Или ты отсюда уедешь в наручниках.

Я знал, что он прав.

Хаос вокруг меня достиг какой-то критической точки, за которой происходит либо взрыв, либо коллапс. Пять человек в крошечной квартире, и каждый кричит своё, и никто никого не слышит. Фарс. Только мне было совсем не смешно.

Я пришёл сюда помочь. Спасти людей, которых люблю, от магической дряни в их головах. А вместо этого — связанный старик на полу, рыдающая девушка, покалеченный сосед, его истерящая жена и полиция на подходе.

Идеально. Просто идеально. Если бы я специально планировал облажаться по всем фронтам, у меня бы не вышло лучше.

Через десять минут здесь будут люди в форме. Меня просто заберут в участок, а потом, вероятно, на психиатрическую экспертизу.

Это повлечет за собой такую вереницу проблем…

И тогда Вероника останется один на один с паразитом в своей голове. Без помощи. Без надежды. Навсегда.

Этого я допустить не мог.

Я шагнул к ней — мимо скулящего Бореньки, мимо его орущей в телефон жены, через весь этот бедлам. Она увидела меня и отшатнулась, вжавшись спиной в стену, прикрывая собой отца. Её глаза были красными от слёз, лицо — бледным, перекошенным от страха.

— Не подходи! — её голос сорвался на визг. — Не смей ко мне приближаться!

Я не остановился.

Подошёл вплотную, взял её за руки — она попыталась вырваться, но я держал крепко. Не больно, но надёжно. Заставил её посмотреть мне в глаза.

— Вероника. Посмотри на меня.

— Пусти! — она всё ещё вырывалась, но уже слабее. Силы уходили вместе со слезами.

— Посмотри на меня!

Она подняла взгляд — полный слёз, полный страха и ненависти. Чужой, внушённой ненависти, которая не принадлежала ей и никогда не принадлежала.

— Тебя заразили, — сказал я, заставляя свой голос звучать спокойно, несмотря на весь хаос вокруг. — Ты сама не своя уже несколько дней. Ты избегала меня, пряталась здесь, говорила вещи, которые никогда бы не сказала. Это не ты, Ника. Это паразит в твоей голове. Я хочу тебе помочь. Позволь мне помочь.

— Я тебе не верю! — она всё ещё пыталась вырваться, но всё слабее и слабее. — Ты… ты делаешь меня несчастной! Ты…

Её голос сорвался на рыдание.

— Да послушай же ты меня!

Я повысил голос — впервые за весь этот безумный вечер по-настоящему повысил, почти закричал. Достаточно громко, чтобы пробиться сквозь её защиту, сквозь все эти крики вокруг, сквозь пелену паразита, сквозь всё.

— Я тебя люблю!

Она замерла.

— Слышишь меня? Я тебя люблю. Люблю, понимаешь? И всё, что я делаю — делаю потому, что хочу тебе добра. Ты — самое дорогое, что у меня есть в этом мире. Единственное, ради чего стоит просыпаться по утрам.

Вокруг по-прежнему стоял шум — Боренька стонал про ногу, его жена кричала в телефон адрес, Сергей Петрович хрипел что-то невразумительное. Но для меня всё это отодвинулось куда-то на задний план, превратилось в белый шум, в ничего не значащий фон. Для меня существовала только она. Её лицо в сантиметрах от моего, её глаза, в которых что-то медленно, очень медленно менялось.

— Что… ты сказал?

Её голос был тихим. Почти шёпотом. Борьба в её руках прекратилась, тело обмякло.

Я смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая.

— Я. Тебя. Люблю.

Она смотрела на меня не мигая, а по её щеке медленно катилась слеза…

Её голос был тихим. Почти шёпотом. Борьба в её руках прекратилась, тело обмякло.

— Я. Тебя. Люблю, — я смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда, не моргая.

Она смотрела на меня, широко открыв глаза, а по её щеке медленно катилась слеза…

— Ты… т-ты… — заикаясь произнесла она. — Мне ни разу еще этого не говорил…

Вероника смотрела на меня так, словно видела впервые в жизни. Или словно просыпалась от долгого, тяжёлого сна, в котором всё было неправильным, искажённым, вывернутым наизнанку. Её глаза огромные и мокрые от слёз часто-часто моргали, как у человека, который выходит из тёмного подвала на яркий солнечный свет и не может привыкнуть к этому свету, не может поверить, что темнота закончилась.

Лицо её менялось прямо на моих глазах, и это было похоже на таяние льда. Медленное, постепенное, но неотвратимое. Гнев уходил первым. За ним ушёл страх — тот, который заставлял её шарахаться от меня, как от чумного.

Остались только растерянность и что-то похожее на узнавание, словно она наконец-то увидела меня настоящего, а не того монстра, которого рисовал ей паразит.

— Фырк! — мысленно сказал я, не отрывая взгляда от её лица. — Быстро! Проверь её голову! Что там с этой дрянью?

Бурундук метнулся к ней. Секунда, две, три и он вынырнул обратно, и в его мысленном голосе звучало что-то похожее на изумление:

— Двуногий, оно… оно стало меньше! Реально меньше, я не вру! Свечение сжалось, потускнело, как будто кто-то убавил яркость на лампочке! Твои слова… они его ослабили! Не знаю как, не спрашивай, но это работает!

Значит, я был прав.

Сильный, искренний эмоциональный всплеск может пробить эту магическую дрянь, может пробиться через все её защитные слои и достучаться до настоящего человека внутри. Это действительно дилетантская работа, как говорил Серебряный — профессионал сделал бы конструкцию, устойчивую к такому воздействию. А этот паразит оказался уязвим к самому простому, самому человеческому оружию.

К любви.

Звучит пафосно, я знаю. Но факт остаётся фактом: три слова — «я тебя люблю» — сделали то, что не смог сделать мой ментальный пинцет.

Вероника издала тихий звук. Что-то среднее между всхлипом и стоном. И вдруг подалась вперёд, обхватила меня руками, уткнулась лицом мне в грудь. Её тело дрожало мелкой дрожью, как у человека, которого только что вытащили из ледяной воды, и я чувствовал, как её слёзы просачиваются сквозь ткань моей рубашки. Тёплые и мокрые.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она, и голос её был таким тихим, что я едва расслышал его сквозь весь тот хаос, который продолжал бушевать вокруг нас. — Илья, я… что со мной было? Последние дни как в тумане каком-то, как будто я смотрела на свою жизнь со стороны и не могла ничего изменить. Я говорила ужасные вещи, думала ужасные вещи, и при этом где-то внутри понимала, что это неправильно, но не могла остановиться…

Я крепко обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её сердце колотится где-то рядом с моим — быстро, испуганно, как у загнанной птицы.

— Тише, тише, — сказал я, поглаживая её по спине, по волосам. — Всё хорошо, ты в безопасности. Ты была не в себе, это не твоя вина. Кто-то… кто-то наложил на тебя заклятие, что-то вроде ментального паразита, который влиял на твои мысли и чувства. Сейчас он ослаб, потому что… ну, потому что искренние эмоции оказались сильнее этой дряни. Но он всё ещё там, Ника. Он никуда не делся, просто притих. Малейший стресс, вспышка гнева или страха — и ты можешь снова вернуться в то состояние.

Она подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх мокрыми глазами:

— Что мне делать? Как от этого избавиться?

— Нам нужно его удалить. Полностью, с корнем. Я… я попробовал один раз, с твоим отцом, и у меня не очень получилось, честно говоря. Но есть люди, которые умеют это делать лучше меня. Серебряный, например, он надеюсь скоро нас постетит и…

— Что? — её глаза расширились. — Я должна жить с этой штукой в голове? Я же…

— Мы подумаем, что можно с этим сделать. Я попробую найти кого-то ещё, кто может помочь. Или… или попробую сам ещё раз, когда лучше подготовлюсь. Но сейчас главное — тебе нужно сохранять спокойствие, избегать сильных негативных эмоций. Пока паразит ослаблен, он не может тебя контролировать, но если ты разозлишься или испугаешься по-настоящему…

— Я понимаю, — она кивнула, всё ещё прижимаясь ко мне. — Я постараюсь. Я… господи, Илья, мне так стыдно за всё, что я тебе наговорила. Я ведь не думала так на самом деле, ни одного слова, но они сами вылетали изо рта, и я не могла их остановить…

— Я знаю, — я поцеловал её в макушку, вдыхая знакомый запах её волос. — Я знал с самого начала, что это не ты. Поэтому и пришёл сюда, поэтому и устроил весь этот цирк…

— РАЗВЯЖИТЕ МЕНЯ НАКОНЕЦ, ИРОДЫ ПРОКЛЯТЫЕ!

Голос Сергея Петровича Орлова ворвался в наш маленький островок спокойствия, как ведро ледяной воды. Он по-прежнему лежал на полу со связанными руками, и, судя по его тону, временное ослабление паразита на него не распространилось.

— Дочка! Вероника! Отойди от него! Он тебя обманывает, он колдун, он тебе в голову лезет своим колдовством!

— Нога-а-а… — это Боренька, который всё ещё сидел на полу, держась за пострадавшую конечность. — Моя нога-а-а… он мне её сломал, точно сломал…

— Они уже едут! — визгливый голос жены Бореньки с лестничной площадки. — Слышишь, маньяк⁈ Полиция уже едет! Тебя посадят! Надолго посадят! За всё ответишь!

Вероника вздрогнула в моих объятиях, и я почувствовал, как её тело напряглось. Стресс. Именно то, чего нам сейчас не нужно.

— Тише, — прошептал я ей на ухо. — Не слушай их. Дыши глубоко. Всё будет хорошо.

— Но полиция… — её голос дрогнул.

— Я разберусь. Просто оставайся спокойной, ладно? Что бы ни случилось — оставайся спокойной.

Полиция прибыла почти сразу после слов жены Бореньки. Видимо, участок был где-то неподалёку, или наряд оказался в районе, или просто повезло. Хотя «повезло» — это, наверное, не совсем правильное слово для моей ситуации.

Их было двое.

Первым в квартиру вошёл мужчина лет сорока пяти, с усталым лицом человека, который повидал на своём веку достаточно, чтобы ничему не удивляться. Капитанские погоны, спокойный, цепкий взгляд профессионала. За ним — молодой сержант, лет двадцати пяти, с блокнотом наготове и выражением сосредоточенной серьёзности на лице.

Капитан остановился на пороге и несколько секунд молча осматривал поле боя.

А посмотреть было на что.

Связанный мужчина на полу, который продолжал выкрикивать что-то про колдунов и маньяков. Второй мужчина — здоровенный, в майке-алкоголичке — тоже на полу, держится за ногу и стонет. Женщина в халате и бигуди причитает над ним. Молодая пара стоит посреди комнаты в обнимку — девушка заплаканная, парень взъерошенный, оба выглядят так, словно только что пережили что-то серьёзное. Мебель перевёрнута, на полу разбитая посуда, рассыпанные бумаги, лужа молока.

Картина маслом. «Бытовуха», как это называют в полицейских сводках. Только трупа не хватает.

— Так, — сказал капитан негромко, но его голос как-то сразу перекрыл все остальные звуки в комнате. — Всем тихо. Я сказал — тихо!

Это «тихо» было произнесено с такой властной интонацией, что даже Сергей Петрович замолчал на полуслове. Боренька перестал стонать и уставился на полицейского испуганными глазами. Его жена захлопнула рот.

Тишина.

— Вот так лучше, — капитан кивнул. — А теперь кто-нибудь один — спокойно и по порядку — объяснит мне, что здесь произошло.

— Он напал на нас! — тут же взвилась жена Бореньки, не выдержав и трёх секунд молчания. — Этот! Вот этот! — она ткнула пальцем в мою сторону. — Ворвался в квартиру, связал бедного старика, а когда мой муж попытался заступиться — покалечил его! Ногу сломал! Маньяк! Его надо арестовать немедленно!

— Он меня связал! — подхватил Сергей Петрович, извиваясь на полу. — Он колдун! Он мне в голову лез своим колдовством, я чувствовал! Помогите, господа полицейские!

— Нога-а-а… — простонал Боренька. — Я встать не могу… он мне что-то сделал с ногой…

Капитан поднял руку, и все снова замолчали. Потом он повернулся ко мне.

— А вы что скажете, молодой человек?

Я аккуратно отстранил Веронику — она неохотно разжала руки, но осталась стоять рядом, почти касаясь моего плеча — и сделал шаг вперёд. Глубокий вдох. Спокойствие. Уверенность. Я лекарь, я знаю, как разговаривать с людьми в кризисных ситуациях.

— Капитан, меня зовут Илья Григорьевич Разумовский. Я хирург, работаю в Центральной Муромской больнице. Да, я причина этого беспорядка, не буду отрицать. Но на это были веские причины, и я готов их объяснить.

— Слушаю, — капитан скрестил руки на груди.

— Этот человек, — я кивнул на Сергея Петровича, — отец моей девушки. Он страдает острым психическим расстройством, спровоцированным, насколько я могу судить, внешним магическим воздействием. Когда я пришёл сюда, он был агрессивен, неадекватен, представлял опасность для себя и окружающих. Я был вынужден его обездвижить, чтобы предотвратить худшее.

— А этот? — капитан кивнул на Бореньку.

— Этот гражданин, — я старался говорить максимально нейтрально, без эмоций, — вмешался в ситуацию, не разобравшись в происходящем. Он напал на меня, я был вынужден защищаться. Нога у него, кстати, в полном порядке — временная компрессия нерва, уже должна была пройти. Борис… простите, не знаю вашего отчества… вы можете встать?

Боренька, который всё это время сидел на полу с видом умирающего лебедя, вдруг замер. Осторожно пошевелил ногой. Согнул в колене. Разогнул. На его лице появилось выражение недоумения.

— Я… кажется, могу… — он неуверенно поднялся, опираясь на стену. Сделал шаг, другой. — Чёрт, и правда… уже не болит почти…

— Что я и говорил, — сказал я. — Никаких травм, никаких переломов. Просто кратковременное воздействие на нервное сплетение.

Капитан смотрел на меня с каким-то странным выражением — не враждебным, скорее задумчивым. Как будто пытался что-то вспомнить.

— Постойте, — сказал он медленно. — Разумовский? Илья Григорьевич, говорите?

— Да. Мы знакомы?

— Нет, не знакомы, но… — капитан нахмурился, потёр подбородок. — Это ведь вы месяц назад спасли сына графа Ушакова? Муромский целитель во Владимире….

Я моргнул от неожиданности. Да, был такой случай на приеме у фон Штальберга. Но откуда полицейский об этом знает?

— Было такое, — осторожно подтвердил я.

Капитан покачал головой и вдруг протянул мне руку:

— Капитан Лапин, Игорь Фёдорович. Весь Муром о вас говорит, Илья Григорьевич, это я вам ответственно заявляю. Вы у нас что-то вроде местной легенды стали. Куда ни приди — везде слышишь: Разумовский то, Разумовский сё, хирург от бога, руки золотые…

Молодой сержант за его спиной энергично закивал:

— Точно, точно! Моя тёща в вашей больнице лежала, так она до сих пор всем рассказывает, как вы её соседку от какой-то заразы вылечили. Говорит — святой человек, не иначе.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был полон ехидного восторга. — Ого! Слава бежит впереди тебя, как верный пёс! Скоро автографы раздавать будешь, фотографироваться с поклонниками, интервью давать…

Я мысленно отмахнулся от него и пожал руку капитану, чувствуя себя немного неловко от такого потока комплиментов.

— Так что, — сказал я, стараясь вернуть разговор в практическое русло, — арестовывать меня будете?

Лапин хмыкнул, оглядывая комнату ещё раз — связанного Сергея Петровича, который притих и смотрел на происходящее с растерянным видом, Бореньку, который уже вполне бодро стоял на обеих ногах, его жену, которая явно не понимала, как ситуация так резко изменилась.

— Знаете что, Илья Григорьевич, — сказал он наконец, — давайте так. Я вижу, что здесь произошло какое-то недоразумение, и, учитывая вашу репутацию, я склонен поверить вашей версии событий. Но мне нужно понимать — вы уверены, что этот человек действительно болен? Что ему нужна медицинская помощь?

— Абсолютно уверен, капитан. Магическое воздействие на разум — это серьёзная штука, это не насморк, который сам пройдёт через неделю. Ему нужна специализированная помощь, и чем скорее он её получит, тем лучше будет прогноз.

Лапин задумчиво потёр подбородок, окидывая взглядом комнату — связанного Сергея Петровича, который наконец-то притих и только смотрел на нас с выражением загнанного зверя, Бореньку у стены, его жену в дверях, — и кивнул, видимо, приняв какое-то решение.

— Хорошо, тогда я бы рекомендовал вам…

Он не успел договорить.

Звук, который раздался в следующую секунду, я не спутал бы ни с чем на свете — слишком много раз слышал его в реанимационных залах, в приёмных покоях, в операционных. Хриплый, булькающий вдох человека, которому внезапно не хватает воздуха. Короткий, сдавленный крик, оборвавшийся на полузвуке. И глухой, тяжёлый удар тела о пол — так падают только те, кто уже не контролирует своё тело, кто не успевает выставить руки или хотя бы сгруппироваться.

Я обернулся раньше, чем успел осознать, что делаю, — тело среагировало на эти звуки быстрее, чем сознание успело их проанализировать. Годы работы в экстренной медицине вбивают такие рефлексы намертво.

Боренька лежал на спине посреди комнаты, раскинув руки, как человек, которого сбила машина. Он только что стоял у стены и выглядел совершенно здоровым — ну, настолько здоровым, насколько может выглядеть мужик с пивным брюхом и лицом хронического гипертоника.

А теперь его лицо стремительно теряло цвет прямо на моих глазах. Красное, мясистое, оно становилось серым, потом пепельным, потом приобрело тот характерный землистый оттенок, который я видел слишком много раз и который не предвещал ничего хорошего.

Глаза закатились, показывая желтоватые белки, а руки судорожно скребли по груди, по майке, словно он пытался содрать с себя что-то невидимое, что-то, что душило его изнутри.

— Боренька! — взвизгнула его жена таким голосом, от которого у меня заложило уши. — Боренька, родненький, что с тобой⁈ Ответь мне! Боренька!

Я был рядом с ним в две секунды, напрочь забыв обо всём остальном — о полиции, о Сергее Петровиче, о паразитах, о Веронике, обо всём на свете. В такие моменты мир сужается до одной точки, до одного пациента, до одной задачи. Всё остальное перестаёт существовать.

Упал на колени рядом с ним, приложил два пальца к сонной артерии — туда, где под тонкой кожей должна была пульсировать жизнь, где должен был биться пульс, сильный и ритмичный.

Ничего.

Пусто.

Мёртвая, неподвижная тишина под подушечками пальцев, там, где ещё минуту назад билось сердце.

Я рванул на нём майку — старая, застиранная ткань затрещала и разошлась с неожиданной лёгкостью, обнажая волосатую грудь с сизыми прожилками вен. Приложил ухо — никакого сердцебиения, никакого дыхания, только булькающие хрипы умирающего.

— Остановка! — крикнул я, уже складывая руки в замок, уже примеряясь к центру грудины, уже готовясь делать то, что делал десятки раз в своей жизни. — Полная остановка сердца! Фибрилляция или асистолия, без разницы — качать надо прямо сейчас!

Первое нажатие на грудину — сильное, уверенное, с переносом веса всего тела. Грудная клетка продавилась под моими руками на положенные пять-шесть сантиметров, рёбра скрипнули, но выдержали. Второе нажатие, третье, четвёртое.

Я считал про себя, как учили ещё в интернатуре, как делал сотни раз в реанимации: и-раз, и-два, и-три, и-четыре, и-пять… Ритм должен быть около ста компрессий в минуту — достаточно быстро, чтобы поддерживать кровообращение, но не настолько быстро, чтобы грудная клетка не успевала расправляться между нажатиями.

— Ника! — крикнул я, не прекращая работы, не сбиваясь с ритма ни на секунду. — Звони в скорую, срочно! Точный адрес, остановка сердца, мужчина за сорок, нужна реанимационная бригада с дефибриллятором! И скажи им, чтобы летели как на пожар, каждая минута на счету!

Вероника стояла в нескольких шагах от меня, и я заметил, как её лицо побледнело, как расширились глаза, но при этом в ней словно щёлкнул какой-то переключатель, и вместо испуганной девушки передо мной оказался собранный, сосредоточенный профессионал.

Фельдшер скорой помощи, который знает, что делать в экстренных ситуациях, который видел такое не раз и не два. Она уже доставала телефон, уже набирала номер, и её руки почти не дрожали.

— Вы двое! — я повернул голову к полицейским, которые застыли у окна с выражением полной растерянности на лицах. — Хватит стоять столбами, работайте! Окна — откройте все окна настежь, нужен свежий воздух, здесь и так дышать нечем! И освободите пространство вокруг, отодвиньте эту чёртову мебель, мне нужно место для манёвра!

Лапин и его напарник, к их чести, не стали задавать идиотских вопросов вроде «а зачем?» или «а вы уверены?» — просто бросились выполнять команды, как солдаты, получившие приказ от генерала.

Видимо, что-то в моём голосе не оставляло места для дискуссий. Затрещали оконные рамы, холодный воздух хлынул в комнату, принося с собой запах мороза и выхлопных газов с улицы, но мне было плевать на запахи — главное, что воздух был свежим.

Я продолжал качать, вбивая жизнь в это неподвижное тело ритмичными, размеренными движениями. Тридцать компрессий — короткая пауза — запрокинуть голову пациента, зажать нос, два глубоких вдоха рот в рот, наблюдая, как поднимается грудная клетка — и снова тридцать компрессий.

Классический протокол сердечно-лёгочной реанимации, вбитый в мою мышечную память годами тренировок на манекенах и реальных реанимаций на живых людях. Грудная клетка под моими ладонями пружинила, продавливалась и возвращалась обратно, продавливалась и возвращалась, как странный, жуткий насос, который работал только потому, что я заставлял его работать.

Жена Бореньки рыдала где-то на периферии моего сознания, причитая что-то бессвязное — «Боренька, Боренька, очнись, не умирай, пожалуйста, не умирай» — и её голос был фоновым шумом, который я старательно игнорировал, потому что сейчас он мне только мешал.

Сергей Петрович притих на полу, и даже сквозь пелену концентрации я заметил, что он перестал дёргаться и требовать свободы — видимо, даже до его затуманенного паразитом сознания наконец дошло, что происходит что-то по-настоящему серьёзное, что-то, рядом с чем его собственные проблемы казались детскими капризами.

Фырк молчал. Просто висел где-то рядом, невидимый для всех, кроме меня, и молча наблюдал.

Прошла минута — я знал это, потому что считал компрессии, потому что чувствовал время спинным мозгом, как чувствует его любой реаниматолог.

Короткая пауза в ритме, два пальца на сонную артерию, несколько секунд напряжённого ожидания.

Ничего. Пусто. Всё та же мёртвая тишина под кожей.

Я выругался про себя и продолжил компрессии с удвоенной энергией.

Две минуты.

Ещё одна проверка пульса — и снова ничего, ни малейшего трепетания, ни намёка на то, что сердце пытается завестись самостоятельно. Грудная клетка под моими руками оставалась безвольной и неподвижной, когда я не давил на неё, как мешок с песком, как что-то неживое.

Три минуты.

Пот тёк по моему лицу, скатывался по вискам, заливал глаза, и я моргал, пытаясь его смахнуть, но руки были заняты, и приходилось терпеть это жгучее, солёное неудобство.

Мышцы плеч и рук начинали гудеть от напряжения — СЛР это не прогулка в парке, это тяжёлая, изматывающая физическая работа, особенно когда твой пациент весит под сто двадцать килограммов и его грудная клетка сопротивляется каждому нажатию.

Но останавливаться было нельзя, нельзя даже на секунду, потому что каждая секунда без кровообращения — это тысячи отмирающих нейронов в мозгу, это необратимые повреждения, это смерть, которая подкрадывается тихо и неотвратимо.

Четыре минуты.

— Ника! — крикнул я, не прекращая компрессий, не сбиваясь с ритма. — Что скорая⁈ Когда будут⁈

Она как раз заканчивала разговор по телефону, и когда она повернулась ко мне, я увидел её лицо — бледное, осунувшееся, с выражением такого отчаяния, какого я надеялся никогда больше не видеть на этом любимом лице.

— Илья, они… — её голос дрогнул, и ей пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. — Они не могут быстро приехать. В нашем районе авария, большая, с участием нескольких машин и грузовика. Полностью перекрыли проезд на главной улице, объезда нет. Ближайшая реанимационная бригада застряла в пробке в двух кварталах отсюда и не может сдвинуться с места. Диспетчер говорит — будут не раньше чем через пятнадцать-двадцать минут, и это в лучшем случае…

Пятнадцать-двадцать минут.

Я продолжал качать — и-раз, и-два, и-три — руки работали на автопилоте, пока в голове моей с точностью выстраивались другие цифры. Статистика выживаемости при остановке сердца. Проценты, которые я знал наизусть, которые вбивали нам в голову на каждой лекции по реаниматологии.

При остановке сердца без дефибрилляции шансы на успешную реанимацию падают на семь-десять процентов с каждой проклятой минутой. После пяти минут они уже ниже пятидесяти процентов.

После десяти минут — стремятся к нулю, превращаются в статистическую погрешность, в чудо, на которое нельзя рассчитывать. После пятнадцати минут — это уже не реанимация, это формальность, это констатация смерти с заполнением соответствующих документов.

Пятнадцать-двадцать минут — это вечность. Это целая жизнь. Это больше, чем человеческий мозг может выдержать без нормального кровоснабжения.

Без дефибриллятора, который мог бы перезапустить фибриллирующее сердце электрическим разрядом. Без адреналина, который мог бы подстегнуть умирающую сердечную мышцу.

Без амиодарона, без атропина, без всего того арсенала медикаментов и оборудования, который есть у нормальной реанимационной бригады и которого у меня здесь не было и быть не могло.

Всё, что я мог — это поддерживать минимальное кровообращение своими руками. Качать, качать, качать, вдыхать воздух в эти неподвижные лёгкие, и надеяться на чудо.

Этого было недостаточно.

Этого было катастрофически, безнадёжно, убийственно недостаточно.

Руки продолжали ритмично вдавливать грудину Бореньки — и-раз, и-два, и-три — автоматические движения, вбитые в мышечную память годами работы в реанимации, а мозг тем временем лихорадочно перебирал варианты, один хуже другого.

Ждать скорую — это был смертный приговор. И я понимал это с той же уверенностью, с какой знал, что солнце завтра взойдёт на востоке.

Даже если бригада приедет через пятнадцать минут — а скорее всего будет все двадцать, потому что диспетчеры всегда, всегда занижают время ожидания. Это у них профессиональная деформация такая, чтобы люди не паниковали раньше времени и не названивали каждые тридцать секунд с вопросом «Ну где же вы?».

К тому моменту мозг Бореньки превратится в кашу. Необратимые повреждения коры, гибель нейронов целыми кластерами, вегетативное состояние в лучшем случае, смерть в худшем. И никакие чудеса современной медицины — ни этого мира, ни того, откуда я пришёл — не смогут вернуть то, что уже умерло.

Нет. Так не пойдёт. Категорически не пойдёт.

Если гора не идёт к Магомету — значит, Магомет должен взять эту чёртову гору за шкирку и притащить к себе, хочет она того или нет.

— Капитан! — крикнул я, не прекращая компрессий, не сбиваясь с ритма ни на долю секунды. — Лапин! У меня к вам вопрос, и от ответа на него зависит, будет этот человек жить или умрёт в ближайшие полчаса. Сколько отсюда до ближайшей подстанции скорой помощи? Не до больницы — до подстанции, где стоят машины и хранится оборудование?

Лапин вздрогнул от неожиданности — видимо, не ожидал, что человек, который только что делал искусственное дыхание рот в рот незнакомому мужику, способен одновременно строить какие-то планы и задавать логичные вопросы.

Большинство людей в такой ситуации впадают в ступор или истерику, но я-то не большинство людей. Я лекарь. Был врачом в прошлой жизни, стал целителем в этой. И паника — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Подстанция? — капитан на секунду задумался, наморщив лоб и явно прокручивая в голове карту района. — Есть одна на Красноармейской, за старым универмагом. Если с мигалками и сиреной, без светофоров… минут пять, может, семь. Зависит от того, насколько быстро народ будет разъезжаться с дороги.

Пять минут. Пять минут непрямого массажа сердца — это ещё в пределах терапевтического окна, это ещё не смертный приговор, это ещё шанс. Небольшой, процентов тридцать-сорок, но шанс. А пятнадцать-двадцать минут — это уже лотерея, в которой выигрышных билетов практически не осталось.

— Тогда план у нас будет такой, — я говорил быстро, но чётко. Отрывисто, как на утренней планёрке, когда каждая секунда на счету и времени на политесы просто нет. — Мы берём этого гражданина. Не смотрите на меня так, капитан, я в курсе, что он тяжёлый — и несём его вниз, в вашу машину. Прямо сейчас, не теряя ни секунды на обсуждения и согласования. Вы врубаете сирену, мигалки, всё что есть, и гоните на эту вашу подстанцию. Там я смогу его реально спасти, — я кивнул на свои руки, которые продолжали методично вдавливать грудину.

Лапин и сержант переглянулись — быстрый, почти неуловимый взгляд, которым обмениваются люди, привыкшие работать в паре и понимающие друг друга без слов. Я видел такие взгляды между опытными хирургами и операционными сёстрами, между пилотами и штурманами, между всеми, кто регулярно оказывается в ситуациях, где от слаженности действий зависят жизни.

— Ну, — Лапин почесал затылок, — это, конечно, не совсем по протоколу, но… — он посмотрел на Бореньку, на его серое, землистое лицо, на мои руки, методично вдавливающие грудину. — А, к чёрту протокол. Петров, берёшь за ноги. Я беру под мышки. На счёт три поднимаем, и аккуратно, чтобы лекарь мог продолжать свои… манипуляции.

— Подождите! — я поднял руку, останавливая их. — Секунду. Мне нужно… — я повернулся к Веронике, которая стояла в нескольких шагах от меня, прижавшись спиной к стене, и смотрела на происходящее огромными, испуганными глазами.

Наши взгляды встретились, и на секунду весь этот хаос вокруг перестал существовать.

В её глазах я видел страх — но не тот искусственный, внушённый паразитом страх, который гнал её от меня, заставлял говорить чудовищные вещи и смотреть на меня как на врага.

И я понял, что стою перед выбором.

Если я сейчас уйду — паразит может вернуться. Это было так же очевидно, как-то, что дважды два равно четыре. Стресс, который она переживала прямо сейчас, страх, усталость, эмоциональное истощение от всего пережитого — это была идеальная почва для того, чтобы эта фиолетовая дрянь снова подняла голову и взяла контроль над её сознанием.

Я видел, как это работает: стоило эмоциональному накалу упасть, стоило ей хоть на секунду усомниться — и паразит тут же начинал восстанавливать свои позиции, как сорняк, который прорастает сквозь асфальт.

Но Боренька умирал.

Прямо сейчас, прямо под моими руками, его мозг медленно погибал от кислородного голодания, нейрон за нейроном, синапс за синапсом. И каждая секунда промедления уменьшала его шансы на нормальную человеческую жизнь. Эта секунда, которая может стоить ему способности говорить, или ходить, или узнавать собственную жену.

Выбор, в сущности, был очевиден. Каким бы мучительным он ни был. Какой бы ценой ни пришлось за него заплатить.

Я выбирал жизнь. Я всегда выбирал жизнь — это было единственное, что я умел делать по-настоящему хорошо.

— Ника, — я заговорил быстро, но отчётливо, глядя ей прямо в глаза,. — Слушай меня внимательно, потому что у меня нет времени повторять, и от того, насколько точно ты выполнишь мои инструкции, зависит очень многое. Ты сейчас достаёшь телефон и вызываешь такси. Берёшь отца — да, связанного, и нет, ты его не развязываешь, ни в коем случае, слышишь меня? — и едешь в больницу. В нашу, в Центральную Муромскую. Заклей ему рот скотчем, или пластырем… Чем угодно, но не давай ему говорить, потому что каждое его слово — это паразит, который пытается до тебя добраться через него.

Она кивала, часто-часто, как заведённая игрушка, и я видел, что она изо всех сил пытается запомнить и удержать в голове каждое моё слово. Её руки дрожали незаметной дрожью, которую я научился распознавать у пациентов в состоянии шока.

— И самое главное, — я сделал паузу, чтобы она точно, гарантированно услышала следующие слова. — Никакого стресса. Никаких негативных эмоций. Не думай о плохом, не накручивай себя, не позволяй страху или злости взять над тобой верх. Я знаю, что это сложно, я знаю, что сейчас весь мир кажется тебе враждебным и опасным, но ты должна держаться. Пока ты спокойна — паразит спит, он не может тебя контролировать. Как только ты начнёшь паниковать, или злиться — он проснётся и снова возьмёт контроль над твоим разумом. Ты понимаешь меня? Повтори, что я сказал.

— Такси, — она сглотнула, и я увидел, как двигается её кадык под тонкой кожей шеи. — Отец связанный, рот заклеить, везти в больницу. Не развязывать ни в коем случае. Не паниковать, не злиться, не бояться. Сохранять спокойствие.

— Умница, — я хотел поцеловать её, хотел обнять, хотел сказать ещё тысячу слов, но времени не было, совсем не было. — Я буду ждать тебя там, у главного входа, как только разберусь с этим. Мы справимся, Ника. Мы обязательно справимся.

Я повернулся к жене Бореньки, которая стояла у стены с выражением абсолютной потерянности на лице.

Оцепенение — то самое состояние эмоционального ступора, в которое впадают люди, когда видят слишком много за слишком короткое время и их психика просто отказывается это обрабатывать.

— Послушайте, — я обратился к ней, стараясь говорить мягко, но при этом достаточно твёрдо, чтобы пробиться через её оцепенение. — как вас зовут?

— Зина, — выдохнула она.

— Послушайте меня, пожалуйста. Я сейчас буду спасать вашего мужа — делаю всё, что в моих силах, и даже больше, и клянусь вам, что не остановлюсь, пока его сердце снова не забьётся. А вы… вы поможете моей девушке, хорошо? Помогите ей справиться с отцом, проследите, чтобы она села в такси и доехала до больницы. Вы сможете это сделать?

Зинаида моргнула. Раз, другой… Как человек, которого грубо растолкали посреди глубокого сна и который ещё не совсем понимает, где находится и что от него хотят. Потом в её глазах появилось что-то похожее на осознание.

— Я… да, — она медленно кивнула, и в её голосе появилась решимость. — Да, я помогу. Вы… вы правда спасёте моего Бореньку? Он ведь… он ведь умирает, да?

— Он не умрёт, — сказал я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал. — Не сегодня. Не на моих руках.

— Спасибо, — она всхлипнула, но не заплакала — видимо, слёзы уже закончились. — Спасибо вам, доктор. Я… я сделаю всё, что вы сказали.

Я уже отворачивался от неё, уже готовился к следующему этапу этого безумного дня, когда вспомнил о ещё одной важной детали.

— Фырк! — мысленный крик, достаточно громкий, чтобы бурундук услышал его, где бы он ни прятался в этом хаосе. — Ты остаёшься здесь! С Вероникой! Следишь за ней неотрывно, за паразитом в её голове, за отцом, за всем! Ни на секунду не отвлекайся! Если что-то пойдёт не так — немедленно летишь ко мне и докладываешь! Понял?

— Понял, двуногий, — голос бурундука был непривычно серьёзным, без обычных подколок и ехидных комментариев. — Буду как приклеенный, честное бурундучье слово. Не упущу ни единого шевеления этой фиолетовой дряни. Ты там… ты там тоже давай, не подкачай. Спаси этого… как его… Бореньку. А потом возвращайся и спасай свою девушку. Программа на вечер, так сказать.

Все произошло за считанные секунды. Время еще было. Я махнул головой полицейским.

— На счёт три! — это уже Лапин, который вместе с сержантом Петровым занял позицию у обмякшего тела. Капитан взялся под мышки, сержант — за ноги. — Готовы? Раз, два, три — подняли!

Они подхватили Бореньку. Сто двадцать килограммов неподвижной, безвольной плоти.

Я тут же шагнул следом, продолжая компрессии на ходу, стараясь не сбиться с ритма. Это было неудобно, это было почти невозможно технически. Делать непрямой массаж сердца человеку, которого несут двое других людей, которые спотыкаются, качаются из стороны в сторону и чертыхаются сквозь зубы. Но я как-то умудрялся, вбивая кулак в его грудину с каждым шагом, не давая кровообращению остановиться ни на секунду.

Каждая секунда была на счету. Каждая секунда без притока крови к мозгу — это ещё несколько тысяч погибших нейронов, ещё один маленький кусочек личности, который исчезает навсегда.

Лестница оказалась настоящим испытанием — узкая, крутая, с обшарпанными перилами.

Мы неслись вниз, спотыкаясь, чертыхаясь, едва не падая на каждом повороте. Лапин тяжело дышал — всё-таки возраст, да и Боренька был не пушинка — сержант Петров бормотал что-то неразборчивое сквозь стиснутые зубы, а я продолжал качать, качать, качать, стараясь не думать о том, что будет, если мы сейчас споткнёмся и полетим вниз всей компанией.

Улица. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, как ведро ледяной воды, и я на секунду задержал дыхание от неожиданности. Полицейская машина стояла у самого входа, мигая синими всполохами, и её вид показался мне в тот момент прекраснее любого заката над морем.

— В машину! — скомандовал Лапин, который, несмотря на одышку, не потерял способности соображать и командовать. — На заднее сиденье, боком! Петров, открывай дверь! Живее, живее!

Мы кое-как запихнули Бореньку внутрь — его ноги упирались в противоположную дверь, голова неудобно завалилась набок, а я втиснулся на оставшееся пространство, нависая над ним в позе, которая через пять минут гарантированно убьёт мою спину, и продолжил компрессии в этом безумном, скрюченном положении.

Сирена взвыла, разрывая тишину спокойного Мурома. Машина сорвалась с места с пробуксовкой, вдавив меня в спинку сиденья, и понеслась по улицам, разгоняя редкие встречные автомобили воем и синими всполохами мигалок.

«Я тебя люблю».

Эти три слова звучали в голове Вероники, как спасательный круг посреди бушующего шторма. Она повторяла их про себя снова и снова, цепляясь за них, как утопающий цепляется за обломок мачты, пока они с Зинаидой спускались по лестнице.

Эта незнакомая женщина в халате и бигуди час назад называла Илью маньяком, а теперь помогала тащить связанного отца Вероники вниз по обшарпанным ступеням.

Странно было думать о ней как о союзнице. Странно было думать о чём-либо, если честно.

Голова Вероники была как воздушный шар, наполненный ватой, мысли путались и расплывались, и единственное, что оставалось чётким, ясным, как маяк в тумане, это голос Ильи.

Его слова. Его глаза, которые смотрели на неё с такой любовью и такой болью одновременно.

«Я тебя люблю. Мы справимся. Я буду ждать тебя».

Отец сопротивлялся, и делал это с энергией, которой Вероника не ожидала от человека в его состоянии. Истощённый, больной, с разрушенной печенью и букетом диагнозов длиной в руку, он всё равно извивался. Мычал сквозь скотч на своих губах, пытался вырваться из их рук, упирался ногами в ступеньки.

Момент, когда она прижала липкую ленту к губам собственного отца, до сих пор стоял у неё перед глазами. Его глаза тогда расширились от ужаса и предательства, и этот взгляд она не забудет никогда.

Но они держали крепко, и Вероника старалась не смотреть ему в глаза, потому что знала, что там увидит. Боялась знать. Не своего отца. Не того человека, который качал её на коленях в детстве и называл «солнышком», который читал ей сказки перед сном и учил кататься на велосипеде, который плакал на похоронах мамы и клялся, что никогда её не бросит, пока не начал пить горькую.

Такси уже ждало у подъезда. Жёлтая машина с шашечками на крыше и помятым задним крылом, видавшая виды.

Водитель, мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и залысинами, нервно барабанил пальцами по рулю, поглядывая на часы. Когда он увидел их, его глаза расширились так, что, казалось, вот-вот выпадут из орбит.

Две женщины, одна в пальто, другая в халате и тапочках на босу ногу, волокли связанного мужчину со скотчем на лице.

— Это что… — начал он, но Вероника не дала ему договорить.

— Медицинская ситуация, — отрезала она тем самым голосом, которым разговаривала с особо нервными родственниками пациентов на вызовах, когда работала на скорой. Голосом, который не допускал возражений и не оставлял места для паники. — Острый психоз с агрессией, мы транспортируем пациента в психиатрическое отделение. Центральная Муромская больница, пожалуйста, и чем быстрее, тем лучше для всех.

Водитель открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. Он явно боролся с желанием сказать что-то вроде «да вы что, обалдели совсем» или «вызывайте скорую, я таких не вожу».

Но что-то в лице Вероники заставило его передумать. Может быть, отчаяние. Может быть, решимость. А может быть, просто усталость человека, который за последние несколько часов пережил больше, чем иные переживают за год.

— Ладно, садитесь, — буркнул он, отводя взгляд. — Только если он мне салон обблюёт, платите за химчистку.

Вероника поблагодарила Зинаиду. Та стояла на тротуаре в своих тапочках, кутаясь в халат и дрожа от холода, и смотрела на них с выражением человека, который всё ещё не может поверить в реальность происходящего.

Её муж умирал, может быть, уже умер, а она стояла здесь, на ледяном ветру, помогая незнакомой девушке запихнуть её связанного отца в такси. Сюрреализм какой-то. Театр абсурда.

— Спасибо вам, — сказала Вероника, и её голос дрогнул. — Правда, спасибо. Я надеюсь, с вашим мужем всё будет хорошо. Илья лучший лекарь, которого я знаю. Он справится.

— Дай-то бог, — прошептала Зинаида, и по её щеке скатилась одинокая слеза. — Дай-то бог…

Вероника села в машину рядом с отцом и захлопнула дверь. Такси тронулось, и Зинаида осталась стоять на тротуаре. Маленькая фигурка в цветастом халате, одинокая и потерянная в свете уличного фонаря.

Пять минут — Лапин не соврал, спасибо ему за это. Ровно через пять минут бешеной гонки мы с визгом тормозов остановились у подстанции скорой помощи.

Рядом стояли несколько карет скорой помощи — белые микроавтобусы с красными крестами и надписями «Скорая медицинская помощь», которые в тот момент показались мне прекраснее любой картины в любом музее мира.

Я ворвался внутрь здания, расталкивая всех на своём пути, крича что-то про остановку сердца, асистолию, срочно нужен дефибриллятор и адреналин.

Дежурный фельдшер — молодой парень лет двадцати пяти, с испуганными глазами и жидкими усиками — сначала попытался что-то возразить, залепетал про документы и протоколы, но я просто отодвинул его в сторону одним движением и схватил портативный дефибриллятор с полки, где он стоял в ожидании вызова.

— Эй, вы не имеете права! — крикнул фельдшер мне в спину. — Это оборудование подстанции! Вы должны оформить…

— Я — хирург Центральной Муромской, — бросил я через плечо, уже выбегая обратно. — Илья Разумовский. Если хотите — звоните туда, жалуйтесь.

Боренька к тому моменту уже лежал на каталке — полицейские втащили его следом за мной, и какая-то медсестра помогла им переложить грузное тело с их рук на колёса. Я сорвал с него остатки майки, обнажая волосатую грудь с сетью синих вен, налепил электроды на положенные места — один справа от грудины, второй слева под соском — врубил аппарат.

Экран ожил, показывая мне то, чего я больше всего боялся увидеть — хаотичную, судорожную линию фибрилляции желудочков. Сердце Бореньки не качало кровь — оно беспорядочно трепетало, как рыба, выброшенная на берег, сокращаясь бессмысленно и бесполезно, тратя последние запасы энергии на судороги, которые не приносили никакой пользы.

— Все отошли от пациента! — крикнул я, поднимая руки с электродами. — Разряд!

Двести джоулей. Тело дёрнулось, выгнулось дугой, упало обратно на каталку. Я посмотрел на монитор — та же хаотичная линия, никаких изменений.

— Ещё разряд! — крикнул я. — Триста шестьдесят джоулей! Максимальная энергия!

Снова дёрнулось тело, снова выгнулось, снова упало. Монитор мигнул, линия дрогнула… и снова вернулась к хаотичному трепетанию.

— Адреналин! — рявкнул я, и кто-то — медсестра, наверное, или тот самый испуганный фельдшер — сунул мне в руку шприц с прозрачной жидкостью. Укол в яремную вену — длинная игла пронзила кожу, нащупала сосуд, поршень пошёл вниз. Миллиграмм адреналина прямо в центральный кровоток.

Ещё компрессии — тридцать нажатий, быстрых, ритмичных, чтобы разогнать лекарство по организму.

Ещё разряд — триста шестьдесят джоулей, последний патрон в обойме.

Тело дёрнулось.

Монитор мигнул.

И на экране появился ритм.

Слабый, неровный, с пропусками и провалами — но ритм. Синусовый ритм, пусть и страдающий от только что пережитой катастрофы. Сердце Бореньки снова билось. Само. Без моей помощи.

— Есть! — выдохнул я, и только в этот момент почувствовал, как дрожат мои руки, как пот заливает глаза, как болит спина от скрюченной позы в полицейской машине. — Есть ритм! Готовьте реанимобиль, мы везём его в стационар!

Дальнейшая дорога слилась в одно размытое пятно — реанимобиль с мигалками, капельницы с физраствором и кардиопротекторами, кислородная маска на посеревшем лице Бореньки.

Мои глаза, прикованные к монитору, который показывал хрупкую, дрожащую линию жизни. Каждый провал в ритме заставлял моё собственное сердце пропускать удар, каждый пик давал надежду.

Приёмный покой Центральной Муромской встретил нас организованной суетой — я уже позвонил, предупредил, и лекари были готовы. Величко принял пациента на ходу, выслушивая мой сбивчивый отчёт:

— Остановка сердца, фибрилляция желудочков, время асистолии примерно семь минут, СЛР на месте и в машине, три разряда дефибриллятором, адреналин один миллиграмм внутривенно, ритм восстановлен двенадцать минут назад, с тех пор стабильный синусовый, давление низкое, но держится…

— Понял, дальше я, — Величко кивнул, и каталка с Боренькой скрылась за дверями реанимации, увозя с собой грузное тело и мои семь минут отчаянной борьбы.

Я остался стоять в коридоре, мокрый от пота, с трясущимися руками и звоном в ушах. Только сейчас, когда адреналин начал отступать, я понял, насколько устал. Ноги были ватными, в глазах плавали чёрные точки, а сердце колотилось так, словно это я только что пережил остановку.

Именно в этот момент зазвонил телефон.

«Я тебя люблю», — повторяла Вероника про себя, как заведённая. «Он любит меня. Он верит в меня. Я справлюсь. Я обязательно справлюсь».

Илья был лучшим человеком, которого она когда-либо встречала в своей жизни. Не просто лучшим лекарем, хотя и это тоже.

Она видела, как он работает, как его руки творят чудеса над разрезанной плотью, как он вытаскивает людей с того света, когда все остальные уже опустили руки и начали заполнять свидетельства о смерти.

Он спас её отца от цирроза. Он спас десятки, сотни других людей. Он пришёл за ней сегодня, рискуя всем. Своей репутацией. Своей свободой. Может быть, даже своей жизнью. Только потому, что знал, что ей нужна помощь. Что она не в себе и где-то внутри неё, настоящей Вероники, заперта жертва магической атаки, которая кричит и бьётся в стены своей тюрьмы.

Он услышал этот крик и пришёл её спасать.

Она должна была сделать то, что он просил. Всего-то доехать до больницы, дождаться его там, позволить ему вылечить их с отцом. Это было несложно. Просто сидеть в такси и смотреть в окно, пока улицы Мурома проносятся мимо.

Так почему же ей становилось всё труднее дышать с каждой минутой?

Отец мычал что-то на заднем сиденье, пытаясь привлечь её внимание, пытаясь освободиться от верёвок, которыми Илья стянул его запястья.

Она видела краем глаза, как он извивается, как напрягаются мышцы на его тощих руках, как он пытается сдвинуть скотч со рта, работая челюстью. Таксист нервно поглядывал на них в зеркало заднего вида, и Вероника видела, как его руки сжимают руль всё крепче и крепче, а костяшки пальцев белеют.

За окном мелькали фонари, вывески магазинов и кафе, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Обычный вечер обычного города. Люди шли домой с работы, покупали продукты, выгуливали собак.

Они понятия не имели, что в жёлтом такси с помятым крылом едет девушка, в голове которой сидит магический паразит. И её связанный отец, в голове которого сидит точно такой же паразит. И что всё это является частью какого-то безумного заговора или эксперимента, природу которого она до сих пор не понимала.

И в её голове, тихо и незаметно, как змея, выползающая из норы, начинали шевелиться мысли.

Мысли, которые не были её собственными. Мысли, которые пришли откуда-то извне, из того тёмного места, где обитал паразит.

«Что со мной было все эти дни? Что случилось с отцом? Эта штука в наших головах, откуда она взялась? Кто её туда засунул? Зачем?»

Это были нормальные вопросы. Логичные. Вопросы, которые задал бы любой разумный человек в её ситуации.

«А вдруг Илья ошибается? Вдруг никакого паразита нет? Вдруг это всё является плодом его воображения, его паранойи? Он ведь сам говорил, что у него какие-то особые способности, что он видит то, чего не видят другие. А вдруг он просто сумасшедший?»

Нет. Нет, нет, нет. Вероника тряхнула головой, пытаясь отогнать эти мысли, как отгоняют назойливую муху. Илья не сумасшедший. Он лекарь, он целитель, он знает, что делает.

«А вдруг он не справится с этим Боренькой? Вдруг тот умрёт, и Илью обвинят в его смерти? Все ведь видели, что он был там, что он делал что-то с телом, что он командовал полицейскими, как своими подчинёнными. Вдруг его арестуют, посадят в тюрьму, и она останется одна? С этим паразитом в голове, без помощи, без надежды, навсегда запертая в собственном теле?»

Стоп. Стоп. Это не её мысли. Это паразит, будь он проклят. Илья предупреждал. Стресс, страх, негативные эмоции являются триггерами, топливом, которым питается эта тварь. Это то, что позволяет ей просыпаться и брать контроль.

Вероника закрыла глаза и попыталась дышать глубоко и ровно, как учили на курсах по работе с паническими атаками, которые она проходила ещё когда была студенткой медучилища.

Вдох на четыре счёта.

Раз, два, три, четыре.

Задержка на четыре счёта.

Выдох на четыре счёта.

Простая техника, которая должна была успокоить вегетативную нервную систему, снизить уровень кортизола в крови, вернуть контроль над собственным телом.

Но отец продолжал мычать и биться на соседнем сиденье, и его возня отвлекала, мешала сосредоточиться.

Таксист продолжал нервно коситься в зеркало, и в какой-то момент он пробормотал что-то вроде «господи, во что я ввязался», и это тоже не помогало.

Город за окном становился всё более чужим и враждебным.Фонари казались слишком яркими, дома слишком высокими, улицы слишком узкими, и всё это давило, давило, давило…

«Он тебя не любит».

Мысль пришла ниоткуда.

«Он просто хочет контролировать тебя. Так же, как контролирует всех вокруг. Пациентов, коллег, полицейских. Ты видела, как он командовал этим капитаном? Как тот слушался его, как собачка? Илья является манипулятором, Вероника. Он использует людей, использует их слабости, их страхи, их любовь. И тебя он тоже использует».

Нет. Неправда. Это не её мысли. Это паразит говорит, а не она.

«А твой отец? Посмотри, что Илья с ним сделал. Связал, как преступника. Заткнул рот, как животному. Обращается с ним хуже, чем с собакой. Это любовь? Это забота? Это то, что делает хороший человек? Или это насилие? Это жестокость и садизм!»

Вероника схватилась за виски, чувствуя, как внутри черепа нарастает давление. Тупая, пульсирующая боль расползалась от затылка к глазам, от глаз ко лбу, заполняя всю голову тяжёлой, ноющей мукой.

От этой боли хотелось кричать, хотелось биться головой о стену, хотелось сделать что угодно, лишь бы она прекратилась.

— Эй, девушка, — голос таксиста донёсся словно издалека, приглушённый, словно она слышала его сквозь толщу воды. — С вами всё нормально? Вы там не собираетесь, ну, того, как ваш папаша?

— Да, — выдавила она, и её собственный голос показался ей чужим. — Просто голова болит. Всё в порядке. Продолжайте ехать.

Она потянулась к телефону дрожащими руками. Ей нужно было услышать его голос. Услышать Илью. Он скажет что-то, что угодно, хоть бы просто назовёт её по имени, и эта дрянь в её голове снова отступит, снова свернётся в клубок и уснёт, и она снова станет собой.

Набрала его номер. Пальцы слушались плохо, она дважды промахнулась мимо нужных кнопок, прежде чем смогла нажать вызов. Гудки. Один, долгий, тягучий. Два. Три. Каждый гудок казался вечностью.

— Ника? — его голос, запыхавшийся, напряжённый, с каким-то шумом на заднем плане. Завывание сирены, рёв двигателя, чьи-то голоса. — Ты в такси? Едешь в больницу?

— Да, — она сглотнула комок в горле, который грозил её задушить. — Илья, я… мне плохо. В голове что-то происходит… я не могу это контролировать… оно снова просыпается… Встреть нас… пожалуйста…

— Ника, слушай меня, — его голос стал твёрже, увереннее, как стальной стержень. Голос человека, который привык отдавать команды и ждать их выполнения. — Ты справишься. Ты сильная, ты самая сильная девушка, которую я знаю. Ты пережила сегодня такое, что сломало бы любого другого человека, и ты всё ещё держишься. Просто потерпи ещё немного, совсем чуть-чуть. Я буду ждать тебя у главного входа в больницу, прямо у дверей. Скоро увидимся, хорошо? Совсем скоро.

— Хорошо, — прошептала она, и эти слова дались ей с трудом, словно она поднимала тяжеленную гирю. — Я постараюсь. Я очень постараюсь.

— Я люблю тебя.

Три слова. Три простых слова, которые он уже говорил ей сегодня. Там, в квартире, когда держал её за руки и смотрел в глаза, когда его любовь была единственным, что пробилось сквозь пелену паразита. Они должны были помочь.

Но когда она нажала отбой и экран телефона погас, холод в её голове не отступил. Наоборот, он стал сильнее, острее, злее, словно эти три слова только разозлили что-то внутри неё, разбудили то, что лучше было оставить спящим.

«Он врёт. Он всегда врёт. Он говорит то, что ты хочешь услышать, чтобы ты делала то, что он хочет. Это его метод. Манипуляция через любовь, через заботу, через иллюзию близости. Он не любит тебя, Вероника. Он любит только себя и свою власть над людьми».

— Нет, — сказала она вслух, и таксист снова испуганно покосился на неё в зеркало. — Нет, это неправда.

«Посмотри на отца. Посмотри, что Илья с ним сделал. Связал верёвками, как барана. Это твой отец, Вероника. Твоя родная кровь. Единственный близкий человек, который у тебя остался после смерти мамы. А этот чужак пришёл и разрушил всё, что было свято».

Вероника повернулась к отцу.

Он смотрел на неё поверх скотча, и в его глазах была мольба. В глазах её отца, которого любила несмотря на все его недостатки. На пьянство, на болезни, на годы отсутствия. Там была настоящая, человеческая мольба, которую невозможно подделать. Боль человека, которого предала собственная дочь.

«Освободи его. Он страдает. Твой родной отец страдает, а ты везёшь его связанного, с заклеенным ртом, как скотину на убой. Какая же ты дочь после этого? Какой же ты человек?»

Короткие гудки. Она отключилась.

Я бросился к главному входу, перепрыгивая через ступеньки, расталкивая людей в коридорах, игнорируя удивлённые и возмущённые возгласы. Выскочил на крыльцо и замер, вглядываясь в поток машин на подъездной дороге.

Жёлтое такси. Мне нужно было жёлтое такси.

Минута. Машины проезжали мимо — легковушки, грузовики, маршрутки, ещё одна скорая с выключенными мигалками.

Две минуты. По-прежнему ничего. Никакого жёлтого такси.

Три. Пять.

Она должна была уже быть здесь. Даже с учётом светофоров, даже с учётом возможных пробок — она должна была уже подъезжать. Я знал маршрут, знал расстояние, знал, сколько времени нужно, чтобы доехать от квартиры Сергея Петровича до больницы.

Десять минут.

Ледяная тревога начала подниматься из глубины живота, сжимая внутренности холодными пальцами, заползая в грудь, добираясь до сердца.

И тогда на моём плече материализовался Фырк.

Он был взъерошенным, запыхавшимся и в его крошечных глазах-бусинках я увидел…

— Двуногий! — его мысленный голос был полон паники. — Она развернула такси!

Ровно одну секунду — я позволил себе отчаяние.

Позволил себе почувствовать всю тяжесть провала — я не уберёг её, не смог защитить, оставил одну.

А потом я отбросил это отчаяние в сторону, как хирург отбрасывает использованный тампон, и начал действовать.

Потому что это был мой выбор. Я спасал жизнь пациенту и успел. А теперь… Теперь спасу и Веронику.

Полицейская машина. Лапин привёз меня сюда на полицейской машине, она должна быть где-то рядом, должна стоять на парковке или у входа…

Её не было. Я обежал глазами всю парковку. Никакой полицейской машины с синими мигалками. Видимо, капитан уже уехал — у него наверняка были, которые требовали его внимания. Он и так потратил на меня гораздо больше времени, чем положено по любым инструкциям и протоколам.

Что делать? Что, чёрт возьми, делать?

Я оглядывался по сторонам, лихорадочно ища хоть что-то — машину, которую можно угнать или одолжить, мотоцикл, велосипед, да хоть самокат, хоть что-нибудь с колёсами, что могло бы меня довезти…

И тогда из-за угла, выехала карета скорой помощи. Белый микроавтобус с красным крестом, с надписью «Скорая медицинская помощь» на борту, с мигалками на крыше.

Я не думал. Совсем не думал — просто бросился ей наперерез, выскочил прямо на дорогу, раскинув руки, как человек, который готов умереть, но не отступить.

Визг тормозов. Запах горелой резины. Машина остановилась в метре от меня — я чувствовал жар от капота на своём лице.

Из окна водителя высунулась разъярённая физиономия — пожилой мужчина с седыми усами, красный от гнева.

— Ты что, совсем сдурел⁈ — заорал он так, что его наверняка было слышно на другом конце парковки. — Под колёса кидаешься! Жить надоело⁈ Да я тебя сейчас…

Он осёкся на полуслове.

Прищурился, вглядываясь в моё лицо.

И вдруг его выражение изменилось — гнев сменился удивлением, удивление — узнаванием.

— Погоди-ка… — он высунулся из окна подальше, чуть не вывалившись наружу. — Илюха? Разумовский? Это ты, что ли?

Я узнал его в ту же секунду. Сергеич — водитель скорой помощи, с которым я работал в самом начале своей карьеры в этом мире, когда только-только пришёл в больницу и ещё ничего не понимал.

Он возил меня на вызовы в первые недели, учил ориентироваться в городе, рассказывал байки про местных врачей и пациентов, делился термосом с горячим чаем во время долгих ночных дежурств.

— Сергеич! — я бросился к окну, хватаясь за раму. — Помощь нужна! Срочно, не на жизнь, а на смерть, без преувеличений! Нужно перехватить такси там двое моих пациентов, они в невменяемом состоянии, уехали в неизвестном направлении!

Из пассажирского окна высунулся рыжий фельдшер.

— Сергеич, не слушай его, он ненормальный — он ткнул в меня пальцем. — Надо в полицию звонить, а не…

— Заткнись, Лёха, — Сергеич даже не повернулся к нему, продолжая смотреть на меня. — Ты знаешь, кто это? Это Илья Разумовский, лучший хирург в нашей больнице, а может, и во всём Муроме. Я с ним ещё работал, когда он только начинал — зелёный был, как огурец, но руки золотые, это я сразу понял. Если он говорит, что срочно — значит, срочно.

Он распахнул дверь:

— Запрыгивай, Илюха! Куда едем?

Я влетел в кабину, втиснувшись между водителем и недовольным Лёхой, который демонстративно отодвинулся к окну, всем своим видом показывая, что не одобряет происходящее.

— Фырк! — я обратился к бурундуку, который сидел на моём плече и нервно подёргивал хвостом. — Направление! Куда они поехали?

— На юг, к окраине города, — мысленный голос Фырка был напряжённым, сосредоточенным. — Жёлтое такси, старая модель, с помятым задним крылом. Они ехали по Вишневой, потом свернули на Промышленную, потом… потом я потерял их на секунду, но сейчас снова чувствую.

— На юг, — сказал я Сергеичу, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Район старых складов, за центральным рынком. Жёлтое такси с помятым крылом.

Сергеич кивнул, врубил сирену и мигалки, и машина рванулась вперёд с такой силой, что меня вдавило в спинку сиденья.

— Держись, Илюха! — крикнул он, выворачивая руль. — Сейчас полетаем!

Скорая неслась по улицам Мурома, распугивая встречный транспорт сиреной и синими всполохами. Редкие машины шарахались в стороны, прижимаясь к обочинам, прохожие оборачивались нам вслед.

Лёха на пассажирском сиденье что-то бормотал про нарушение всех мыслимых правил и протоколов, но я его не слушал — всё моё внимание было сосредоточено на Фырке, который работал живым навигатором.

— Направо на следующем перекрёстке! — командовал я, транслируя его указания Сергеичу. — Теперь прямо, мимо универмага! Ещё один квартал!

Машина визжала покрышками на поворотах, подпрыгивала на ухабах разбитой дороги, но Сергеич вёл её уверенно и точно, как опытный пилот ведёт самолёт сквозь грозу. Видимо, за годы работы на скорой он навидался всякого и научился водить в любых условиях.

— Вон! — Фырк подпрыгнул на моём плече, указывая куда-то вперёд крошечной лапкой. — Вон та жёлтая тачка, видишь? Третья в ряду, перед красным светофором!

Я увидел. Жёлтое такси с помятым задним крылом, которое как раз притормаживало на красный свет на перекрёстке.

— Сергеич, видишь жёлтую машину? — я указал рукой. — Вон та, перед светофором! Подрезай её, перегороди дорогу!

Сергеич не стал переспрашивать и уточнять.

Он просто вывернул руль, и скорая, взвизгнув тормозами, перестроилась через две полосы. Подрезала какой-то грузовик, водитель которого яростно засигналил нам вслед, и встала поперёк полосы, перегородив такси путь к отступлению.

Я выскочил из машины ещё до того, как она полностью остановилась.

Таксист сидел за рулём с выражением полного и абсолютного офигения на лице. Его рот был приоткрыт, глаза расширены, руки намертво вцепились в руль, словно это была его единственная связь с реальностью.

Он явно не понимал, что происходит, почему карета скорой помощи с воющей сиреной перегородила ему дорогу, и что вообще за безумие творится в его такси в этот вечер.

Я не стал тратить время на объяснения. Подбежал к задней двери, рванул ручку, распахнул…

И увидел Веронику.

Она сидела на заднем сиденье рядом с отцом — развязанным, свободным, без скотча на лице — и смотрела на меня глазами, в которых не было ничего от той женщины, которую я любил.

Абсолютно ничего.

Холодная, чужая злоба заполняла эти глаза, как чернила заполняют сосуд, не оставляя места ни для чего другого. Её лицо было искажено гримасой ненависти — губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурены, ноздри раздуваются.

— Уйди, — её голос был ровным, безэмоциональным, как голос робота или загипнотизированного человека. — Убирайся. Оставь нас в покое.

Сергей Петрович рядом с ней ощерился в торжествующей ухмылке, обнажая жёлтые прокуренные зубы:

— Что, колдун, не вышло? Не получилось украсть мою дочь, увезти её в своё логово? Она наконец-то прозрела, поняла, кто ты на самом деле! Чудовище! Маньяк! Она…

Я не стал его слушать. У меня не было на это ни времени, ни желания, ни сил. Всё, что говорил этот человек — это был не он, это был паразит, который использовал его голосовые связки, его рот и тело как инструмент.

Одним движением я перегнулся через Веронику — она попыталась меня оттолкнуть, ударила по руке, но я был сильнее — и схватил фельдшерскую укладку, которую специально прихватил с собой из скорой, когда выскакивал. Открыл её на коленях, быстро перебирая содержимое: бинты, пластыри, шприцы, ампулы…

Вот. Диазепам. Сильное седативное, которое используют для купирования судорог и острых психозов. Десять миллиграммов в ампуле — достаточно, чтобы успокоить взрослого человека, но не настолько много, чтобы подавить дыхательный центр.

Я сломал горлышко ампулы, набрал содержимое в шприц, выпустил воздух.

— Что ты делаешь⁈ — закричала Вероника, и в её голосе прорезалось что-то похожее на страх. — Не смей! Не прикасайся ко мне!

— Прости, — сказал я тихо. — Это для твоего же блага.

Укол в плечо — быстрый, профессиональный, почти безболезненный. Игла пронзила ткань пальто, прошла сквозь тонкую блузку, вошла в мышцу. Поршень пошёл вниз.

Она дёрнулась, попыталась вырваться, попыталась ударить меня — её кулак скользнул по моей щеке, не причинив особого вреда — но диазепам работает быстро, особенно внутримышечно.

Через несколько секунд её глаза начали закрываться, движения стали вялыми, неуверенными. Ещё несколько секунд — и она обмякла на сиденье, погружаясь в медикаментозный сон.

— Ты… — прохрипел Сергей Петрович, глядя на меня с ужасом. — Ты её убил! Ты убил мою дочь!

— Она спит, — сказал я, уже набирая вторую дозу диазепама. — И вы сейчас тоже уснёте. А когда проснётесь — мы поговорим. По-настоящему поговорим, без этой дряни в ваших головах.

Второй укол — ему. Он попытался сопротивляться, попытался оттолкнуть мою руку, но его истощённое тело было слишком слабым, а я был слишком решителен. Игла вошла в его плечо, лекарство потекло в мышцу.

Он отключился почти мгновенно — ослабленный организм, низкая масса тела, нарушенная функция печени. Препарат подействовал даже быстрее, чем я ожидал.

Я выпрямился и наконец позволил себе выдохнуть. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но главное было сделано. Они оба спали в безопасности и были под моим контролем.

Теперь нужно было довезти их до больницы.

Я повернулся к таксисту, который всё это время сидел неподвижно, вцепившись в руль, и смотрел на меня так, словно увидел привидение или пришельца с другой планеты.

— Извините за беспокойство, — сказал я, доставая бумажник из кармана. — Сколько я вам должен за поездку?

Он назвал сумму — голос его дрожал, и цифра была явно завышенной, но мне было абсолютно плевать. Я сунул ему деньги — даже больше, чем он просил — и повернулся к Сергеичу и Лёхе, которые стояли у скорой и наблюдали за происходящим с выражением глубочайшего недоумения на лицах.

— Помогите перенести их в машину, — сказал я. — Это мои пациенты. Острый психоз, вызванный магическим воздействием. Везём в больницу, в изолятор.

Лёха открыл рот. Видимо, собирался снова завести свою песню про протоколы и правила, но Сергеич хлопнул его по плечу, и довольно сильно:

— Делай, что доктор говорит. Вопросы потом.

Мы перетащили Веронику и Сергея Петровича в скорую, уложили на носилки. Я сел между ними, контролируя дыхание и пульс — диазепам в таких дозах теоретически мог вызвать угнетение дыхательного центра, особенно у ослабленного пациента вроде Сергея Петровича.

Обратная дорога заняла минут десять.

Я смотрел на спящее лицо Вероники. Спокойное, расслабленное, без той чужой злобы, которая искажала его несколько минут назад. И думал о том, что всё это лишь временное решение.

Диазепам выведется из организма через несколько часов, паразит снова проснётся, и мы вернёмся к тому, с чего начали.

Мне нужно было найти способ избавиться от этой дряни раз и навсегда. Серебряный говорил, что сможет помочь, когда вернётся из столицы, но это будет через неделю. Слишком долго. Слишком много всего может случиться за неделю.

Сначала — довезти их до больницы. Устроить в палату. Убедиться, что они в безопасности. А потом уже думать о следующих шагах.

Мы въехали на территорию больницы, и я позволил себе выдохнуть. Кажется — только кажется — самое страшное было позади.

Когда я выкатывал каталку с Вероникой в приёмный покой, ко мне подбежал Семён Величко.

— Илья! — он схватил меня за рукав, останавливая. — Подожди! Там… тот мужик, которого ты привёз раньше… Борис…

— Что с ним? — я почувствовал, как внутри снова поднимается ледяная тревога, как сжимается что-то в груди.

Величко покачал головой, и в его глазах я увидел то, чего боялся больше всего.

— Хуже. Он в коме. Зрачки не реагируют на свет, рефлексы отсутствуют, на ЭЭГ — минимальная активность. Похоже на… — он запнулся. — Похоже на гипоксическое повреждение мозга.

Коридоры Центральной Муромской больницы ночью выглядели совсем иначе, чем днём. Не было толп посетителей с пакетами апельсинов и термосами домашнего бульона. Не было очередей у кабинетов, не было громких разговоров и детского плача.

Только тишина, прерываемая далёким писком мониторов из палат, да редкие фигуры ночных дежурных, которые появлялись из-за поворотов, как призраки, и так же бесшумно исчезали.

Я шёл быстрым шагом, почти бежал, и мои ботинки стучали по линолеуму, разбивая эту больничную тишину. Семён Величко едва поспевал за мной, его халат развевался на ходу, а дыхание становилось всё более тяжёлым.

— Илья, — он наконец догнал меня и пристроился рядом, стараясь подстроиться под мой темп. — Если позволишь… Я никогда не сталкивался с таким сложным случаем постреанимационной болезни. Можно я буду ассистировать? Даже просто на побегушках, принеси-подай, я понимаю, что мой уровень пока не тот. Но я хочу понять, как ты мыслишь. Как будешь его вытаскивать.

В его голосе было что-то, что заставило меня на секунду замедлить шаг и посмотреть на него. Не праздное любопытство. Интерес человека, который хочет учиться. Хочет стать лучше и понять, как спасать тех, кого другие уже списали со счетов.

Я таких людей уважал. В прошлой жизни и в этой.

— Хорошо, — кивнул я, не сбавляя шага. — Держись рядом, Семён. Смотри, слушай и не мешай. Будут вопросы, задавай потом, когда будет время. Сейчас главное — время. Каждая минута, которую мы теряем, это ещё тысяча погибших нейронов в его голове.

— Понял, — Семён кивнул с такой серьёзностью, словно я только что посвятил его в рыцари. — Буду как тень. Ты меня даже не заметишь.

Мы свернули в крыло интенсивной терапии, миновали пост дежурной медсестры, которая подняла на нас усталые глаза и тут же опустила их обратно к журналу, и наконец остановились перед дверью палаты.

За этой дверью лежал человек, которого я только что вырвал из лап смерти. Человек, чьё сердце остановилось на семь минут, пока я качал его грудную клетку в грязной квартире, в полицейской машине, на подстанции скорой помощи.

Теперь он находился в коме, и никто, включая меня, не знал, сможет ли он когда-нибудь открыть глаза и узнать собственную жену.

Я толкнул дверь и вошёл.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом медицинской аппаратуры. Ритмичный писк кардиомонитора, мерное шипение аппарата искусственной вентиляции лёгких. Тихое гудение инфузомата, который гнал в вены пациента коктейль из препаратов, поддерживающих его хрупкое существование. Запах антисептика, смешанный с чем-то ещё, чем-то неуловимо больничным, что навсегда въедается в память каждого, кто провёл достаточно времени в этих стенах.

Боренька лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Его лицо было серым, неподвижным, с закрытыми глазами и слегка приоткрытым ртом, в который уходила интубационная трубка. Грудная клетка мерно поднималась и опускалась в ритме, заданном аппаратом ИВЛ.

Но не это привлекло моё внимание в первую секунду.

У постели пациента стоял человек, которого я раньше не видел. Мужчина лет пятидесяти пяти, в безупречно выглаженном белом халате поверх дорогого костюма, с очками в тонкой золотой оправе и выражением лица, которое я мгновенно классифицировал как «профессорское высокомерие».

Он просматривал данные на мониторе с видом знатока, который снисходит до осмотра работы подмастерьев.

Когда он услышал звук открывающейся двери и повернулся ко мне, на его лице появилась улыбка. Но это была не дружелюбная улыбка коллеги, а снисходительная гримаса человека, который заранее знает, что он умнее всех присутствующих в комнате.

— А, вот и наш герой, — произнёс он голосом, который буквально сочился сарказмом. — Молодой человек, я Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением. Я ознакомился с историей болезни вашего пациента, и должен сказать, что ситуация предельно ясна.

Он сделал театральную паузу, видимо, ожидая, что я спрошу «какая именно ситуация?» или проявлю другие признаки почтительного интереса к его экспертному мнению. Я молчал, глядя на показатели монитора и прокручивая в голове возможные сценарии развития событий.

— Семь минут асистолии до первой успешной дефибрилляции, — продолжил Гаранин, когда понял, что я не собираюсь подыгрывать его маленькому спектаклю. — Вы же понимаете, что это значит? Для человека с вашим… образованием… это должно быть очевидно. Кора головного мозга мертва. Необратимо, безвозвратно, окончательно. Прогноз совершенно однозначен: глубокое вегетативное состояние. Овощ, если говорить простым языком.

Я наконец оторвал взгляд от монитора и посмотрел на него. Спокойно, без вызова, без агрессии. Просто констатируя факт.

— Прогноз — это вероятность, Мастер Гаранин, а не диагноз. Мы ещё не знаем реальный масштаб повреждений. Нужна полная диагностика, прежде чем делать такие категоричные заявления.

Гаранин фыркнул. Буквально фыркнул, как рассерженный кот.

— Я тридцать лет в неврологии! — его голос стал громче, в нём появились визгливые нотки оскорблённого самолюбия. — Тридцать лет, молодой человек! Я видел сотни таких случаев! И я говорю вам со всей ответственностью: историю пациента Бориса Ивановича Жорина можно считать закрытой! Мы можем лишь поддерживать функции организма, делать вид, что занимаемся лечением, но человека там уже нет! Там пустая оболочка, и чем раньше семья это примет, тем лучше для всех!

— Я с этим не согласен, — сказал я ровным голосом. — Мы будем бороться. До тех пор, пока есть хоть малейший шанс.

Лицо Гаранина побагровело. Он всплеснул руками в жесте, который выражал одновременно возмущение, презрение и абсолютную уверенность в собственной правоте.

— Это шарлатанство! — он почти кричал теперь, и где-то за дверью, наверное, уже навострила уши дежурная медсестра. — Безответственное, опасное шарлатанство! Вы даёте ложную надежду семье, вы тратите ресурсы больницы на безнадёжного пациента и подрываете авторитет медицины своими необоснованными обещаниями! Я не буду в этом участвовать! Я немедленно доложу обо всём главврачу Кобрук! Вы берёте на себя слишком много, Разумовский! Слишком много!

Он развернулся на каблуках с грацией оскорблённой примадонны и вышел из палаты, хлопнув дверью так, что мониторы качнулись на своих стойках.

Несколько секунд я смотрел на закрывшуюся дверь, прислушиваясь к удаляющимся шагам Гаранина в коридоре. Потом повернулся к Семёну, который стоял в углу палаты с выражением человека, только что ставшего свидетелем дуэли.

— Ну вот, — сказал я спокойно, — познакомился с местным светилом неврологии. Очаровательный человек, правда?

Семён издал какой-то неопределённый звук, который мог означать что угодно от «да уж» до «боже, во что я ввязался».

— Ладно, хватит о нём, — мой голос мгновенно стал деловым, собранным. — Семён, слушай внимательно. Мне нужен полный неврологический мониторинг этого пациента. Первое и самое важное: запускай ЭЭГ. Мне нужно увидеть, есть ли хоть какая-то корковая активность. Любая, даже минимальная. Это скажет нам, насколько всё плохо на самом деле.

Семён достал блокнот и начал торопливо записывать.

— Второе: запиши его на срочное МРТ головного мозга. Не просто МРТ, а в режиме ди-ви-ай, диффузионно-взвешенные изображения. Мне нужна точная карта ишемических повреждений, хочу видеть, какие именно участки мозга пострадали и насколько сильно.

— Ди-ви-ай, понял, — Семён кивал, не отрывая карандаша от бумаги.

— Третье: вызови лаборанта для забора крови. Мне нужны все маркеры повреждения мозга, какие только есть в арсенале нашей лаборатории. Эн-эс-е, Эс-100, всё, что можно. Результаты мне на стол, как только будут готовы.

— Сделаю, Илья. — Семён убрал блокнот и посмотрел на меня с выражением абсолютной решимости. — Всё будет готово в кратчайшие сроки.

— Действуй.

Он кивнул и почти выбежал из палаты, воодушевлённый доверием и ответственностью. Я остался один у постели Бореньки, глядя на его неподвижное лицо и слушая мерный писк монитора.

— Ну что, приятель, — сказал я тихо, обращаясь к нему, хотя знал, что он не слышит. — Давай-ка, выкарабкивайся. Ты мне ещё должен за то что вмешался.

Монитор продолжал пищать. Ровно, ритмично, без изменений.

Я вышел из палаты в коридор, и в ту же секунду в кармане халата завибрировал телефон. На экране высветилось «Психиатрическое отделение».

— Слушаю, — ответил я, прислоняясь спиной к холодной стене.

— Илья Григорьевич? — голос на том конце был встревоженным, немного растерянным. — Это Бессонов из психиатрии. Дежурный врач. У нас тут, это самое, ваши пациенты. Вероника Сергеевна Орлова и её отец, Сергей Петрович. Они пришли в себя после седации, которую вы им вкололи.

Я напрягся. Диазепам должен был продержать их в отключке часов шесть-восемь, но организмы у всех разные, и предсказать точное время действия было невозможно.

— Как они себя ведут?

— В том-то и дело, что странно, — Бессонов замялся, подбирая слова. — Агрессии нет, это хорошо. Но они полностью дезориентированы. Не понимают, где находятся, как сюда попали, что вообще происходит. Отец что-то бормочет про колдунов и заговоры, а Вероника… она просто лежит и смотрит в потолок. Не плачет, не кричит, просто смотрит. Сейчас вообще отключилась. Это, честно говоря, пугает даже больше, чем если бы она буянила.

Идти к ней смысла не было. Сейчас я был для нее как красная тряпка для быка. Фокус с «я люблю тебя» уже вряд ли прокатит.

К тому же ей нужно было восстановиться после таких приключений и лучше всего в этом вопросе помогал сон. С ее отцом так и вообще смысла говорить не было, да и он тоже скоро отключится.

— Персонал в курсе? — спросил я.

— В том-то и проблема! — Бессонов понизил голос, словно боялся, что его подслушают. — Веронику все знают, Илья Григорьевич. Она же на скорой работает, её каждая собака в больнице видела. Весь персонал на ушах, все спрашивают, что случилось, почему она в психиатрии, не сошла ли с ума. Слухи уже поползли, вы же понимаете, как это работает. Через час вся больница будет обсуждать, что фельдшер Орлова свихнулась.

Я закрыл глаза на секунду, прокручивая в голове варианты. Нужно было действовать быстро и решительно, пока ситуация не вышла из-под контроля окончательно.

— Сейчас буду, — сказал я и отключился. Его нужно было проинструктировать лично.

Психиатрическое отделение располагалось в другом крыле больницы, и пока я шёл туда, в голове у меня формировался план. Хрупкий, рискованный, но это было лучшее, что я мог придумать в сложившихся обстоятельствах.

Бессонов ждал меня у входа в отделение. Молодой врач лет тридцати, с нервным лицом и привычкой постоянно поправлять очки, которые и так сидели идеально.

— Илья Григорьевич, слава богу, — он буквально схватил меня за рукав. — Пойдёмте, я покажу. Они в отдельной палате, я распорядился, чтобы их не беспокоили, но…

— Подожди, — я остановил его. — Сначала объясню ситуацию официально. Ты ведь хочешь знать, что писать в истории болезни, верно?

Бессонов кивнул с видимым облегчением.

— Это сложный случай двойного магического воздействия, — начал я уверенным, авторитетным тоном человека, который точно знает, о чём говорит. — Подозреваю структурные изменения в мозге, вызванные внешним ментальным вмешательством. Возможно, результат неудачного сеанса у какого-то шарлатана-менталиста, возможно, целенаправленная атака. Пока не могу сказать точно, нужна диагностика.

Бессонов слушал, приоткрыв рот, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Магические воздействия на разум были редкостью, но они случались, и психиатры знали об этом не понаслышке.

— Оставь их пока здесь, под наблюдением, — продолжил я. — Это самое безопасное место для них обоих. Никакой агрессивной терапии, никаких нейролептиков без моего ведома. Только мягкие седативы, если понадобится, и круглосуточный мониторинг.

— Понял, — Бессонов кивнул. — А что насчёт диагностики?

— Организуй им обоим МРТ головного мозга. Полный протокол, с контрастом и в режиме магического сканирования. Мне нужно увидеть точную локализацию аномалии, если она есть. И ещё… — я понизил голос, — постарайся минимизировать слухи. Скажи персоналу, что это рабочий инцидент, что Вероника столкнулась с чем-то на вызове и пострадала при исполнении служебных обязанностей. Это близко к правде и звучит гораздо лучше, чем «сошла с ума».

— Сделаю, Илья Григорьевич, — Бессонов явно повеселел, получив чёткие инструкции и ясную картину происходящего. — Можете на меня положиться.

— Отлично. Если будут какие-то изменения в их состоянии, любые изменения, немедленно звони мне. В любое время дня и ночи.

Я развернулся и пошёл обратно, оставив Бессонова разбираться с бумажной работой и организационными вопросами. Хоть где-то слава, которая шла впереди меня пригодилась и не нужно было что-то доказывать.

В голове уже крутились следующие шаги, следующие проблемы, которые нужно было решить.

Коридор третьего этажа был пуст в это время ночи. Только дежурное освещение, создающее странные тени в углах, и далёкий гул вентиляции где-то под потолком. Я шёл медленно, погружённый в мысли, и мои шаги гулким эхом отражались от стен.

— Отличный ход с МРТ, двуногий, — раздался в моей голове знакомый саркастичный голос. Фырк материализовался на моём плече, устроился поудобнее и принялся чесать за ухом задней лапкой. — Официальный статус пациентов, время для размышлений, данные для анализа. Почти как настоящий стратег. Но это всё отвлекающие манёвры, и ты это прекрасно понимаешь.

— Знаю, — мысленно ответил я.

— Что ты будешь делать с червём в её голове? — продолжил Фырк, и в его голосе появились непривычно серьёзные нотки. — Собираешься снова играть в ментального хирурга? Напомнить тебе, чем закончилась прошлая попытка? Истошные крики, вывернутые от боли глаза, полная потеря контроля над ситуацией. Катастрофа, если называть вещи своими именами.

Я остановился у окна и уставился в темноту за стеклом.

— Я не могу, Фырк. Я видел её глаза, когда причинил боль её отцу. Этот ужас и предательство во взгляде. Если я причиню боль ей, если она посмотрит на меня так же… я себе этого не прощу'.

— Сентиментальность, — фыркнул Фырк, но как-то беззлобно. — Ладно, я понимаю. Любовь и всё такое. Тогда нужен специалист. Серебряный в отключке, это мы уже выяснили. Но есть же этот… как его… Шпак из третьей поликлиники.

— Шпак?

— Ну да, Шпак. Леонид Аркадьевич, если мне память не изменяет. Он, конечно, не магистр ментальных искусств, так, ремесленник средней руки. Скорее коновал, чем менталист, если честно. Но основы знает. Может, он справится с такой дилетантской работой? Паразит-то явно не профессионалом ставился, я видел эти кривые, неаккуратные корни. Работа начинающего или совсем уж криворукого.

Я задумался. Доверить Веронику какому-то Шпаку? Человеку, которого даже Фырк называет коновалом?

— Нет, — решил я. — Никогда. Я не могу рисковать ею. Она слишком важна.

— Ну, тогда потренируйся на её отце! — Фырк хихикнул с циничным весельем. — Он всё равно уже не в лучшей форме, печень на ладан дышит, мозги засижены паразитом. Сделаешь пару попыток, набьёшь руку, а потом уже возьмёшься за Веронику. Практика — мать учения, как говорится'.

— Нет. — Я покачал головой. — Он какой бы ни был, но он её отец. Она его любит, несмотря на всё, что между ними произошло. Я не буду им рисковать ради собственной тренировки. Но… — я помедлил, — ты прав насчёт консультации. Найди побольше информации про этого Шпака. Я хочу с ним поговорить. Может, он хотя бы подскажет что-то полезное, даже если сам браться не станет.

— Будет сделано, двуногий. — Фырк спрыгнул с моего плеча и растворился в воздухе. — К утру найду все о нем. А ты пока иди поешь и поспи, а то выглядишь как зомби из плохого фильма ужасов.

Я вернулся к палате интенсивной терапии и обнаружил там Семёна, который возбуждённо расхаживал у двери, сжимая в руках какие-то распечатки.

— Илья! — он буквально бросился ко мне, размахивая бумагами. — ЭЭГ сделали! Смотри!

Я взял распечатку и вгляделся в волнистые линии, которые расчерчивали бумагу. Для неподготовленного глаза это были просто каракули, бессмысленные зигзаги. Но я видел в них историю, драму, проблеск надежды.

— Активность минимальная, — комментировал Семён, заглядывая мне через плечо. — Это даже не полноценные волны, так, еле заметные колебания. Но она есть, Илья! Есть! Это не изолиния, это не «овощ», как говорил Гаранин! Там что-то происходит!

Я кивнул, продолжая изучать распечатку. Семён был прав. Активность была минимальной, на грани чувствительности аппаратуры, но она была. Мозг Бореньки не умер полностью. Там ещё теплилась искра, и моя задача была раздуть её обратно в пламя.

— Хорошая работа, — сказал я. — А что насчёт МРТ?

— Записал на раннее утро, на семь тридцать. Это первый свободный слот, раньше никак. — Семён замялся. — Кстати, пока вас не было, опять прибегал Гаранин. Увидел распечатку ЭЭГ, которую я оставил на посту, схватил её, поизучал минуты две с видом эксперта, а потом фыркнул что-то про «артефакты» и «помехи аппаратуры» и ушёл писать очередную жалобу.

— Пусть пишет, — пожал я плечами. — У нас есть работа поважнее, чем отвечать на жалобы.

Мы обменялись усталыми, но понимающими улыбками. Улыбками людей, которые вместе делают что-то важное, несмотря на сопротивление системы.

— Семён, иди отдохни, — сказал я. — Ты сегодня хорошо поработал. Утром нам понадобятся свежие головы.

— А ты?

— Я… — начал я и вдруг почувствовал, как всё тело пронзила острая, почти болезненная волна голода. Адреналин, который держал меня на ногах последние несколько часов, наконец отпустил, и организм немедленно напомнил о своих потребностях. — Я, пожалуй, сначала поем.

Ночная столовая больницы была почти пустой. Только какая-то медсестра дремала над чашкой остывшего чая в углу, да буфетчица, которая работала здесь, кажется, с основания больницы, лениво посмотрела на меня и вернулась к просмотру телеперадачи.

Но когда я подошел все изменилось.

— О, Илья Григорьевич, — она подняла на меня уставшие, но добрые глаза и узнала. — Ночная смена? Голодный небось?

— Как волк, — признался я.

— Сейчас организуем. Садись, милок.

Через пять минут передо мной стояла тарелка картофельного пюре с двумя сосисками, стакан компота и кусок чёрного хлеба. Простая, больничная еда, та самая, которую обычно критикуют все пациенты и которую через неделю начинают вспоминать с ностальгией.

Но в тот момент она показалась мне самой вкусной едой на свете.

Я ел медленно, смакуя каждый кусок, чувствуя, как тепло разливается по измученному телу. За окном столовой небо постепенно светлело, переходя от чёрного к тёмно-синему, потом к серому.

После еды я добрался до ординаторской на автопилоте. Усталость наваливалась волнами, всё сильнее и сильнее, и последние метры я преодолевал практически вслепую.

Старый продавленный диван в углу ординаторской показался мне в тот момент королевской кроватью. Я упал на него, не снимая халата, и мгновенно провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Меня разбудила рука на плече. Чьи-то пальцы осторожно, но настойчиво трясли меня, вырывая из объятий сна.

— Подъём, спаситель человечества.

Знакомый голос. Я открыл глаза и увидел над собой лицо Игоря Степановича Шаповалова. Он выглядел отдохнувшим и бодрым, и на его губах играла лёгкая усмешка.

— Думал, я один тут ночую на работе? — он протянул мне руку и помог сесть. — Мой кабинетный диван ещё хуже этого, поверь. Там пружины торчат в таких местах, что утром чувствуешь себя как после допроса с пристрастием.

Я потёр лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна.

— Игорь Степанович… Который час?

— Девять утра, — его лицо посерьёзнело. — И тебя срочно вызывает Кобрук. Очень срочно.

Что-то в его тоне заставило меня окончательно проснуться. Это было не обычное «тебя хочет видеть начальство», это было «готовься к неприятностям».

— Что случилось?

— Не знаю точно, — Шаповалов покачал головой. — Но к ней с утра пораньше заявился какой-то полицейский капитан. И она после этого сразу же послала за тобой.

Капитан Лапин? Полиция. Расследование.

Я быстро привёл себя в порядок, насколько это было возможно. Умылся холодной водой в туалете, пригладил волосы, выпил полстакана воды из-под крана. Этого было недостаточно, чтобы выглядеть прилично, но достаточно, чтобы не выглядеть совсем уж развалиной.

Кабинет главврача располагался на втором этаже административного крыла. Я шёл туда, и с каждым шагом предчувствие неприятностей становилось всё сильнее. Что-то подсказывало мне, что этот разговор не закончится ничем хорошим.

Когда я вошёл в приёмную, секретарша посмотрела на меня с выражением сочувствия. Это было плохим знаком.

— Проходите, Илья Григорьевич, — сказала она. — Вас ждут.

Я толкнул дверь кабинета и вошёл.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным дубовым столом, и её лицо было напряжённым, замкнутым. Рядом с ней, в кресле для посетителей, сидел капитан Лапин в форме. Он встал при моём появлении и кивнул.

— Доброе утро, мастер Разумовский.

— Доброе утро, капитан, — я посмотрел на Кобрук. — Вы хотели меня видеть, Анна Витальевна?

— Присядь, Илья, — она указала на свободное кресло. — Разговор будет не из приятных.

Я сел, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Капитан Лапин откашлялся.

— Илья Григорьевич, я здесь с официальным визитом, — начал он. — По вчерашнему инциденту в квартире гражданина Орлова было возбуждено административное расследование. Стандартная процедура, когда имеет место применение силы и последующая госпитализация пострадавших.

— Я спасал жизнь, — сказал я ровным голосом. — Борис Жорин, сосед Орловых, пережил остановку сердца. Я проводил сердечно-лёгочную реанимацию.

— Это я понимаю, — Лапин кивнул. — И в своём рапорте я написал именно это. Но… — он замялся, — моё начальство хочет убедиться, что ваши действия не стали причиной этой остановки сердца. Что вы не спровоцировали приступ своим… вмешательством.

— Это абсурд, — вырвалось у меня.

— Возможно, — Лапин развёл руками. — Но процедура есть процедура.

Кобрук подняла руку, останавливая наш диалог.

— Это не всё, Илья. — Её голос был жёстким, официальным. — Мастер Гаранин, заведующий неврологическим отделением, подал на тебя две официальные жалобы. Первая за нарушение протоколов ведения реанимационных пациентов. Вторая за необоснованный риск для пациента и дачу ложных надежд его семье.

Я стиснул зубы, но промолчал. Гаранин. Старый индюк решил отомстить за то, что я посмел с ним не согласиться.

— А час назад, — Кобрук сделала паузу, и я видел, как ей тяжело произносить следующие слова, — в полицию поступило заявление от жены Жорина. Зинаиды Петровны. Она пришла в себя от шока и теперь утверждает, что ты напал на её мужа. Что твои действия спровоцировали у него сердечный приступ. Что ты избил его и поэтому он теперь в коме.

Зинаида. Та самая женщина, которая помогала Веронике, которая благодарила меня, которая смотрела мне вслед с надеждой. Она написала на меня заявление. Обвинила меня в нападении.

Мир вокруг меня словно замер на секунду.

— Илья, — голос Кобрук стал мягче, — я знаю тебя. Я верю тебе. Я знаю, что ты сделал всё возможное, чтобы спасти этого человека. Но… — она сделала глубокий вдох, — юридически ситуация патовая. У нас есть жалобы от заведующего отделением, есть заявление от родственницы пациента, есть полицейское расследование.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде я увидел искреннее сожаление.

— С подачи капитана Лапина и во избежание конфликта интересов, я вынуждена официально отстранить тебя от ведения пациента Бориса Ивановича Жорина до окончания расследования.

Слова упали в тишину кабинета, как камни в воду.

— Анна Витальевна… — начал я, но она подняла руку, останавливая меня.

— Это не обсуждается, Илья. Это приказ. Ты можешь продолжать работать в больнице, вести других пациентов, но к Жорину ты не подходишь. Ни под каким предлогом. Его лечение будет вести… — она заглянула в бумаги на столе, — Мастер Гаранин. Как заведующий профильным отделением.

Гаранин. Человек, который считает Бореньку овощем. Человек, который уверен, что бороться бесполезно. Человек, который будет просто поддерживать витальные функции, пока семья не согласится отключить аппаратуру.

Я спас человека. Я вытащил его с того света.

А теперь мне не давали закончить свою работу.

Я сидел в кресле, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения, протеста, желания вскочить и начать доказывать свою правоту.

Но в тот момент, когда я уже открыл рот, чтобы возразить, я поймал взгляд Анны Витальевны.

Это был быстрый взгляд, почти незаметный. Человек, не привыкший читать людей, не обратил бы на него внимания. Но я провёл достаточно времени в операционных и реанимациях, чтобы научиться понимать невербальные сигналы.

И в этом взгляде я прочитал не приказ начальника подчинённому, а просьбу союзника. «Подыграй мне. Не создавай проблем сейчас. Доверься».

Я закрыл рот и едва уловимо кивнул.

— Как прикажете, Анна Витальевна, — произнёс я ровным голосом, стараясь, чтобы моё лицо не выдало бурю эмоций, которая бушевала внутри.

Капитан Лапин, который всё это время напряжённо наблюдал за мной, словно ожидая взрыва, заметно расслабился. Его плечи опустились, морщины на лбу разгладились.

Он явно был доволен тем, что формальности соблюдены, что закон торжествует, что никому не придётся составлять протоколы о неповиновении должностному лицу или ещё какую-нибудь бюрократическую ерунду.

— Ну вот и славно, — он поднялся с кресла и одёрнул китель. — Я рад, что мы все понимаем друг друга. Мастер Разумовский, Анна Витальевна, не буду больше отнимать ваше время.

Он направился к двери, но на полпути остановился и обернулся ко мне. Потом подошёл ближе и заговорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы Кобрук не слышала.

— Держись, лекарь. Лично я ни на секунду не сомневаюсь, что ты сделал всё правильно. Я видел, как ты качал этого мужика в полицейской машине. Видел твои глаза. Так не смотрят люди, которые хотят кому-то навредить. Но… — он развёл руками, — бумага есть бумага. Заявление есть заявление. Мне нужно провести расследование, опросить свидетелей, собрать доказательства. Просто дай нам время разобраться. Неделю, может, две. И всё встанет на свои места.

Он протянул мне руку, и я пожал её. Крепкое, честное рукопожатие человека, который делает свою работу, даже если она ему не нравится.

— Удачи, капитан, — сказал я.

— И тебе, лекарь. И тебе.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

Несколько секунд после ухода Лапина мы с Кобрук сидели в полной тишине. Потом она с шумом выдохнула, откинулась в кресле и полезла в ящик стола. Достала пачку сигарет и зажигалку.

— Не возражаешь? — спросила она, уже прикуривая.

Я покачал головой. Формально курить в кабинете было запрещено, но кто я такой, чтобы указывать главврачу, что ей делать в собственном кабинете? Тем более когда вытаскивали Шаповалова, она тут уже все прокурила.

Она затянулась глубоко, с видимым наслаждением, и выпустила струю дыма в потолок. Её лицо разом постарело лет на десять. Только сейчас я заметил, насколько она устала.

Тёмные круги под глазами, мелкие морщинки в уголках губ, седые пряди в тщательно уложенных волосах. Должность главврача съедала её изнутри, день за днём, кризис за кризисом.

— Спасибо, Илья, — сказала она наконец. — Спасибо, что не стал устраивать сцен. Этот капитан Лапин, он в целом порядочный мужик, я наводила справки. Но зануда, каких поискать. Всё утро зудел над ухом. «Отстраните его, Анна Витальевна, по закону положено. Если не отстраните, я буду вынужден доложить прокурору о соучастии в сокрытии правонарушения», — она передразнила его голос. По тембру получилось довольно похоже. — У меня просто не было выбора, понимаешь? Заявление от жены пострадавшего, жалоба от заведующего отделением. Это формальный повод для прокурорской проверки всей больницы. А у нас и так хватает скелетов в шкафах, поверь мне.

Я слушал и смотрел на неё, пытаясь понять, что она на самом деле думает. С одной стороны, она была моим союзником. Она верила мне, она хотела, чтобы я продолжал работу. С другой стороны, она была бюрократом до мозга костей. Её первая реакция на любую проблему была не «как решить», а «как защитить систему». Как защитить больницу, свою должность, свою репутацию.

Но в данном случае наши интересы совпадали. И это было главное.

— Но ты же не оставишь этого Жорина? — Кобрук затушила сигарету в пепельнице и посмотрела на меня с выражением надежды, почти мольбы. — Гаранин уже всем уши прожужжал, что шансов нет, что это овощ, что нужно отключать аппаратуру и не тратить ресурсы. А мне трупы в статистике не нужны, Илья. Особенно такие скандальные, попавшие под взор полицейских.

— Сделаю всё, что смогу, — ответил я спокойно. — Вот только есть одна небольшая проблема. Вы меня отстранили. Только что.

Кобрук хмыкнула и откинулась в кресле.

— Ой, не начинай, — отмахнулась она. — Сам все прекрасно понимаешь, шутник. Я верю, ты найдёшь выход. Ты всегда находишь. Недаром тебя уже полгорода называет «чудо-лекарем».

Я задумался.

В голове уже складывался план, рискованный, но выполнимый. Формально я отстранён от ведения пациента. И по бумагам не имею права назначать лечение, проводить процедуры, принимать решения. Но это ведь только по бумагам. Их можно и обойти, если найти правильного человека.

— Хорошо, — сказал я наконец. — Вот что мы сделаем. Официально лечащим лекарем Жорина будет адепт Семён Величко. Вы его назначите. А я… я буду его консультировать. Очень подробно и очень детально консультировать. По каждому вопросу.

Кобрук нахмурилась и затушила сигарету.

— Величко? Ординатор? Илья, ты же понимаешь, что это огромный риск? Он же ещё совсем зелёный. Хомяк, как вы их там у себя называете. Толком ничего не умеет, опыта ноль. Они тут конечно хорошо себя показывали без Шаповалова. Но тут случай безнадежный. Он не справится с такой ответственностью. А если что-то пойдёт не так, если пациент умрёт…

— Он справится, — перебил я её. — Я в него верю. Он толковый, он учится быстро, и у него есть главное. Он хочет спасать людей, а не прикрывать свою задницу бумажками. Таких сейчас мало.

— А если Гаранин…

— Гаранин может жаловаться сколько угодно. Формально всё будет чисто. Лечащий лекарь принимает решения, я всего лишь консультирую. Консультации не запрещены никакими приказами.

Кобрук помолчала, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнула.

— Ладно. Допустим, это может сработать. Но учти, Илья, если что-то пойдёт не так, я тебя прикрывать не смогу. Официально я ничего не знаю ни о каких «консультациях». Мы этого разговора не вели.

— Понял.

Я уже собирался встать и уйти, но вспомнил ещё об одной проблеме. Проблеме, которая была для меня даже важнее, чем Боренька в коме.

— Анна Витальевна, есть ещё один вопрос. Личный, но связанный с работой.

Она подняла бровь и кивнула, давая понять, что слушает.

— Вероника Орлова. Фельдшер скорой. И её отец. Они сейчас в психиатрическом отделении, под седацией. У них… магическое воздействие на разум. Ментальные паразиты. Мне нужен специалист, чтобы их удалить.

— Паразиты? — Кобрук нахмурилась. — Это серьёзно. Кто их поставил? Почему?

— Пока не знаю. Капитан Мышкин расследует этот момент, он мне очень помогает. Но сначала нужно их вытащить.

— А что твой Серебряный? Который проверку устраивал. Он же вроде магистр в этих делах, разве нет? Я читала, что он чуть ли не лучший менталист в Импери, особенно в западных губерниях.

— Недоступен, — я покачал головой. — Срочное дело в столице, дела государственной важности. Вернётся не раньше чем через неделю.

— Плохо, — Кобрук потёрла виски. — Неделя это много. Если воздействие сильное, за неделю от человека может ничего не остаться.

— Именно поэтому мне нужен другой специалист. Здесь, в Муроме. Есть один человек… Некто Шпак.

Реакция Кобрук была мгновенной и красноречивой. Она поморщилась так, словно я предложил ей съесть лимон целиком.

— Леонид Шпак? Знаю такого. Опытный менталист, это правда. Один из лучших в области, если не считать Серебряного. Говорят, он даже в столице практиковал когда-то, в каком-то закрытом ведомстве. Но характер… — она покачала головой. — Мерзкий. Жадный до безобразия, берёт втридорога и ни копейки не уступит. Высокомерный, считает себя гением, а всех остальных идиотами. Себе на уме, никогда не знаешь, что у него в голове. Связываться с ним — то ещё удовольствие. Половина коллег в городе с ним не разговаривает после какой-нибудь ссоры. Причем по его ж причине.

— Мне не нужно с ним дружить, — сказал я. — Только консультация. Мне нужно понять принцип работы паразита, его структуру, слабые места. Удалять я буду сам.

— Сам? — Кобрук посмотрела на меня с удивлением. — Ты же не менталист, Илья. Это совсем другая школа, другие техники.

— Я знаю. Но у меня нет выбора. Это Вероника.

Что-то в моём голосе, видимо, убедило её лучше любых аргументов. Она помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Раз такое дело… Вероника — наш сотрудник, ценный фельдшер. Её все знают и уважают. Больница своих не бросает, так ведь? Я сама ему позвоню и «приглашу» приехать сюда. Очень настойчиво приглашу. От моего приглашения он не откажется, даже при всём своём паршивом характере. Ему ведь тоже нужны связи, рекомендации, доступ к пациентам. А я могу как дать, так и отнять.

— Спасибо, Анна Витальевна.

— Не благодари пока, — она снова потянулась за сигаретой. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Я вышел из кабинета Кобрук и направился в сторону психиатрического отделения. Мне нужно было увидеть Веронику, убедиться, что с ней всё в порядке. Ну, насколько может быть «в порядке» человек с ментальным паразитом в голове.

Я не прошёл и половины коридора, когда навстречу мне буквально выскочил запыхавшийся Бессонов. Его халат был расстёгнут, волосы растрёпаны, а на лице застыло выражение человека, который только что увидел что-то очень неприятное.

— Илья Григорьевич! — он схватил меня за рукав, тяжело дыша. — Слава богу, я вас нашёл! Бежал по всей больнице!

— Что случилось?

— Они очнулись! — Бессонов говорил быстро, сбивчиво, глотая окончания слов. — Час назад, может, полтора. И это был… это был кошмар, Илья Григорьевич. Я такого никогда не видел за всю свою практику.

Я почувствовал, как внутри немного сжимается холодный узел тревоги.

— Рассказывай. Подробно.

— Оба очнулись практически одновременно. Буквально с разницей в несколько секунд. Сначала отец, потом Вероника. И сразу… сразу началось. Они начали кричать. Биться. Пытались выломать дверь, хотя та заперта на магический замок. Отец орал про колдунов, про заговор, про то, что его хотят убить. А Вероника…

Он замялся, и я видел, как ему трудно продолжать.

— Что Вероника?

— Она звала вас. По имени. Кричала: «Это всё Разумовский! Он виноват! Он колдун! Он нас проклял!» Снова и снова, как заведённая. И при этом… — Бессонов передёрнулся, — в их действиях была какая-то слаженность. Понимаете? Они кричали разное, но двигались одинаково. Как два тела, управляемые одним разумом. Это было жутко. По-настоящему жутко. Санитары потом сказали, что у них мурашки по коже бегали.

Я слушал. Внимательно. И чувствовал, как картина становится всё более ясной. И всё более пугающей. Паразит не просто влиял на них. Он становился сильнее. Возможно, кто-то управлял им на расстоянии. Возможно, он питался их страхом и негативными эмоциями, разрастаясь, укрепляя свои корни в их сознании.

— Что вы сделали?

— Нам пришлось их снова седировать. Вкололи двойную дозу. Обычная не брала, они продолжали биться и кричать даже после первого укола. Сейчас спят, но… — Бессонов покачал головой, — я не знаю, надолго ли.

— Результаты МРТ?

— Ещё нет, — он развёл руками. — Очередь на аппарат, вы же знаете, как у нас. Записаны на вторую половину дня. Должны успеть, если ничего экстренного не случится.

Я кивнул. Мне не нужны были эти снимки. Но подыграть Бессонову было нужно.

— Хорошо. Держи меня в курсе. Если они снова очнутся, если будут какие-то изменения, любые изменения, немедленно звони.

— Понял, Илья Григорьевич.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом медицинской аппаратуры и запахом антисептика. Боренька по-прежнему лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками, с закрытыми глазами и серым, восковым лицом.

Аппарат ИВЛ мерно качал воздух в его лёгкие, кардиомонитор выписывал ровные пики сердечного ритма.

Семён Величко стоял у компьютера в углу палаты, изучая что-то на экране. Когда я вошёл, он обернулся с выражением нетерпеливого ожидания.

— Илья! Результаты МРТ пришли! Я как раз их смотрю.

Я подошёл к экрану и вгляделся в чёрно-белые срезы мозга. Диффузионно-взвешенные изображения показывали картину, которую я ожидал увидеть. И которую боялся увидеть.

Обширные зоны гиперинтенсивного сигнала в обоих полушариях. Ишемические повреждения, следы кислородного голодания, области, где нейроны погибли и уже никогда не восстановятся. Но между этими тёмными пятнами смерти виднелись другие участки. Серые, неопределённые, находящиеся на границе между жизнью и смертью.

Пенумбра. Зона полутени. Нейроны, которые ещё не погибли, но находились в шоке, на грани. Нейроны, которые можно было спасти, если действовать быстро и правильно.

— Что скажешь? — спросил Семён напряжённым голосом.

Я не успел ответить. Дверь палаты открылась, и в неё вошёл Гаранин.

Он был одет в свой безупречный белый халат, очки в золотой оправе поблёскивали в свете ламп, а на лице застыло выражение торжествующего превосходства. Он подошёл к нам, мельком глянул на экран и издал звук, который можно было интерпретировать как смесь презрения и удовлетворения.

— Ну что, Разумовский? Я же говорил! Я с самого начала говорил, а вы не слушали! — он ткнул пальцем в экран. — Вот, смотрите! Обширные диффузные ишемические изменения! Множественные очаги некроза! Мозг мёртв! Можете распечатать эти снимки и повесить себе в рамочку как памятник вашей самонадеянности!

Я не отрывал взгляда от экрана, игнорируя его выпад.

— Вы видите только то, что хотите видеть, мастер Гаранин, — произнёс я спокойно. — Да, повреждения есть. Серьёзные повреждения. Но они не тотальные. Вот здесь, — я указал на серые участки между тёмными пятнами, — и здесь, и здесь. Видите эти зоны? Это пенумбра. Это нейроны, которые ещё живы. Они в шоке, они на грани, их метаболизм замедлен почти до нуля. Но они живы. И их ещё можно спасти.

Гаранин фыркнул.

— Пенумбра! Красивое слово для самообмана. Эти нейроны умрут в ближайшие часы, максимум сутки. Это неизбежно. Никакое лечение…

— Терапевтическая гипотермия, — перебил я его.

Он осёкся и уставился на меня так, словно я только что предложил лечить пациента танцами с бубном.

— Что?

— Управляемое охлаждение тела пациента до тридцати двух — тридцати четырёх градусов. На двадцать четыре часа, возможно, дольше. Это замедлит метаболизм мозга, снизит его потребность в кислороде. Остановит отёк. И, что самое главное, прервёт каскад апоптоза.

— Апоптоза? — Гаранин выплюнул это слово, как ругательство.

— Запрограммированной клеточной смерти, — объяснил ему как студенту. — После ишемии в повреждённых нейронах запускается цепная реакция самоуничтожения. Это не мгновенный процесс, он растягивается на часы и даже дни. И его можно остановить. Охлаждение замедляет все биохимические реакции, включая апоптотический каскад. Мы дадим мозгу время. Шанс на восстановление.

Лицо Гаранина налилось кровью. Он буквально задыхался от возмущения.

— Охлаждать⁈ Пациента после остановки сердца⁈ Да вы в своём уме, Разумовский⁈ Это вызовет злокачественную аритмию! Брадикардию! Фибрилляцию! Это прямой путь на тот свет! Это запрещено всеми протоколами! Шарлатанство, а не лечение!

— Мастер Гаранин, — я говорил терпеливо, как лектор, объясняющий азы первокурсникам, — позвольте объяснить. Наша цель — не сердце, а мозг. Сердце мы будем контролировать. Постоянный мониторинг ритма, готовность к дефибрилляции, медикаментозная поддержка. Риски есть, я не отрицаю. Но они управляемые. А польза для мозга огромна. Это современный подход, который уже доказал свою эффективность во многих случаях постреанимационной энцефалопатии.

— Современный подход! — Гаранин всплеснул руками. — И где же он доказал свою эффективность? В каких-нибудь экспериментальных лабораториях? В фантазиях молодых адептов, которые думают, что умнее всех?

— В лучших клиниках мира.

Это было правдой. В моём мире, в моей прошлой жизни, терапевтическая гипотермия после остановки сердца была стандартом лечения. Я сам применял её десятки раз. И видел, как люди, которых все уже списали со счетов, приходили в себя и возвращались к нормальной жизни.

Гаранин молчал несколько секунд, буравя меня взглядом. Потом на его лице появилась злорадная усмешка.

— Всё это прекрасная теория, Разумовский. Очень прогрессивная, очень современная. Но она не имеет абсолютно никакого значения. Вы отстранены от этого пациента! Официальным приказом главврача! Вы не имеете права ничего назначать! Вы не имеете права даже находиться в этой палате!

Я кивнул. Спокойно, без тени раздражения.

— Вы абсолютно правы, Мастер Гаранин. Я отстранён. Лечащим лекарем этого пациента является ординатор Величко. И ему принимать решение.

Я повернулся к Семёну.

Гаранин тоже повернулся.

Мы оба смотрели на молодого ординатора, и я видел, как на него обрушивается вся тяжесть момента. Вся ответственность. И страх.

Семён стоял бледный, с выступившими на лбу капельками пота. Его взгляд метался между мной и Гараниным, между снимками на экране и неподвижным телом на кровати.

Он был напуган. Он сомневался. Он понимал, что от его решения прямо сейчас зависит жизнь человека.

Наши глаза встретились. Я чуть заметно кивнул ему. Ободряюще. Уверенно. «Ты справишься. Я верю в тебя».

— Ну? — Гаранин сложил руки на груди. — Что скажете, адепт Величко? Будете слушать этого авантюриста, который хочет заморозить вашего пациента до смерти? Или примете разумное решение и признаете, что случай безнадёжен?

Семён сглотнул. Я видел, как двигается его кадык, как дрожат его руки. Он перевёл взгляд с Гаранина на меня, потом на экран со снимками, потом на Бореньку.

И я увидел, как что-то изменилось в его глазах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Решимость. Упрямство. Та самая искра, которую я заметил в нём ещё при первой встрече.

— Я… — начал он тихо, и его голос дрогнул. Он откашлялся и заговорил снова, уже твёрже. — Я согласен с Ильёй. Я хочу спасти пациента, а не смотреть, как он умирает. И хочу попробовать, хочу сделать всё возможное. Мы будем проводить гипотермию.

Несколько секунд в палате стояла полная тишина. Только писк мониторов и шипение аппарата ИВЛ.

Потом Гаранин издал какой-то нечленораздельный звук, что-то среднее между рычанием и визгом. Его лицо перекосилось от ярости.

— Вы! Вы оба! — он ткнул пальцем сначала в меня, потом в Семёна. — Я это так не оставлю! Слышите⁈ Не оставлю! Вы ответите за убийство пациента! Вы ответите перед законом, перед Гильдией, перед всеми! Я иду к Кобрук! Прямо сейчас!

Он развернулся и вылетел из палаты, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжали стеклянные шкафчики с медикаментами.

Мы с Семёном остались одни. Ну, не считая Бореньки, который, к счастью, не слышал всего этого представления.

— Ну что, — Семён повернулся ко мне, и его лицо было бледным, но решительным. — Будем делать?

Я посмотрел на него. Не как на ученика или на подопечного, а как на коллегу, который только что принял одно из самых трудных решение в своей карьере.

— Будем, — я положил руку ему на плечо. — Но сначала мне кое-что от тебя понадобится. Кое-что важное.

— Что именно?

Я помедлил, подбирая слова.

— Семён… расскажи мне о своей Искре. Какая она? Что ты чувствуешь, когда лечишь? Как она течёт через тебя?

Он удивлённо моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Моя Искра? Но… при чём здесь…

— При том, — сказал я, — что для того, что я задумал, мне понадобится не только оборудование и лекарства. Мне понадобится магия. И я хочу понять, как мы можем объединить наши силы.

Семён смотрел на меня с выражением полного непонимания. Мой вопрос об Искре явно застал его врасплох. Он ожидал инструкций по настройке оборудования, протоколов охлаждения, дозировок препаратов. А я спрашивал его о магии.

— Моя Искра? — он растерянно моргнул, и на его лице появилось выражение человека, которого попросили раздеться перед незнакомой аудиторией. — Но причём здесь… Мы же собирались проводить гипотермию, Илья. Это медицинская процедура, не магическая. Охлаждение, мониторинг, препараты. При чём тут моя Искра?

— При том, что для того, что я задумал, нам понадобится не только медицина, — перебил я его, стараясь говорить мягко, но убедительно. Я понимал его замешательство. — Расскажи мне. Какая она? Что ты чувствуешь, когда лечишь? Как она течёт через тебя?

Семён замялся. Я видел, как он пытается подобрать слова, как ищет способ описать что-то глубоко личное, интимное. Искра целителя была такой же уникальной, как отпечаток пальца, и говорить о ней было всё равно что раздеваться перед незнакомцем.

Но он всё-таки заговорил. Потому что доверял мне и понимал, что я не стал бы спрашивать без причины.

— Она… тёплая, — начал он наконец, и голос его звучал смущённо, почти застенчиво. — Я не чувствую в ней силы для разрезов или «сварки» тканей, как у хирургов. Я пробовал на третьем курсе, ничего не вышло. Моя Искра не режет, не прижигает, не сращивает. Она скорее… успокаивающая. Когда я прикасаюсь к пациенту, чтобы снять боль или уменьшить воспаление, мне кажется, будто я укутываю его в тёплое одеяло. Она мягкая, обволакивающая. Профессор Ветшев говорил, что у меня типичная «терапевтическая» Искра, не хирургическая. Намекал, что мне лучше податься в терапию или паллиатив.

Я слушал и чувствовал, как внутри разгорается искра надежды. Это было именно то, что мне нужно. Мягкая, обволакивающая сила терапевта, способная успокоить, стабилизировать, удержать хрупкое равновесие. Режущая и прижигающая Искра, если уж на то пошло слишком редко встречается в этом мире. На всю Империю может быть с десяток таких специалистов наберется. И их действие ничем не лучше современной аппаратуры.

— Идеально, — прокомментировал Фырк откуда-то из-под потолка, где он устроился на вентиляционной решётке. — Ты нашёл себе живой кардиостимулятор, двуногий. Или, точнее, живой антиаритмик. Надо признать, иногда твои безумные идеи имеют смысл. Не часто, но иногда.

— Семён, — я заговорил серьёзно, как наставник, объясняющий ученику суть сложнейшей операции. — Слушай внимательно. Гаранин прав в одном: главная опасность гипотермии — это аритмия. Холод раздражает проводящую систему сердца, вызывает спонтанные сокращения, экстрасистолы, в худшем случае — фибрилляцию. Именно поэтому многие боятся этой процедуры и отказываются её применять. Но мы можем это предотвратить.

Я сделал паузу, давая ему время осмыслить услышанное.

— Твоя «успокаивающая» Искра — это наш ключ. Понимаешь теперь, почему я спрашивал?

Он медленно покачал головой. Ещё не понимал, но хотел понять. Это было видно по его глазам, по напряжённому вниманию, с которым он ловил каждое моё слово. Он был как губка, готовая впитать любое знание, которое я готов был ему дать.

— Я хочу, чтобы ты не лечил, — объяснил я. — Забудь всё, чему тебя учили на занятиях по целительству. Забудь про восстановление тканей, про ускорение регенерации, про все эти стандартные техники. Я хочу, чтобы ты стабилизировал. Это совсем другой подход.

— Стабилизировал? — переспросил он.

— Именно. Ты будешь держать свою Искру сфокусированной на одной-единственной точке. Синоатриальный узел сердца. Знаешь, что это?

— Водитель ритма, — Семён кивнул, и в его голосе появилась уверенность человека, который наконец-то оказался на знакомой территории. Анатомию он знал хорошо. — Скопление специализированных клеток в правом предсердии, которые генерируют электрические импульсы. Эти импульсы распространяются по проводящей системе и заставляют сердце сокращаться в правильном ритме. Без синоатриального узла сердце либо остановится, либо начнёт биться хаотично.

— Именно. И твоя задача — защитить этот узел от холода. Мягко «укутывать» его своей Искрой, этим твоим тёплым одеялом, о котором ты говорил. Не лечить, не стимулировать, просто окутывать теплом и стабильностью. Гасить любое аномальное возбуждение, не давать клеткам сбиться с ритма. Ты будешь нашим магическим амиодароном.

— Амиодароном? — Семён нахмурился. — Это антиаритмический препарат, верно?

— Верно. Один из самых мощных. Он стабилизирует мембраны кардиомиоцитов, предотвращает спонтанные разряды, поддерживает правильный ритм. Ты будешь делать то же самое, только магией, а не химией. Ты станешь нашей страховкой от аритмии. Нашим живым щитом между холодом и сердцем. Понимаешь теперь?

Несколько секунд Семён молчал. Я видел, как в его глазах отражается внутренняя борьба, как эмоции сменяют друг друга.

Сначала там появился шок. Почти испуг. Осознание того, какую ответственность я на него возлагаю. Он, ординатор, «хомяк», как их называли старшие коллеги, должен был стать ключевым элементом сложнейшей процедуры. От его Искры, от его концентрации, от его способности удержать фокус будет зависеть жизнь человека.

Потом пришло сомнение. Неуверенность в собственных силах. «Справлюсь ли я? Хватит ли у меня Искры? Что если я подведу, что если моя концентрация дрогнет в критический момент?» Я буквально читал эти мысли на его лице, как будто они были написаны там крупными буквами.

И наконец, постепенно, медленно, там загорелось что-то другое. Решимость. Готовность принять вызов. Та самая искра в глазах, которая отличает настоящего врача от того, кто просто носит белый халат.

— Я… — он сглотнул. — Я понял. Я сделаю всё, что в моих силах, Илья. Я не подведу.

— Я знаю, — сказал я просто.

И я действительно знал. Потому что видел в нём то же самое, что когда-то было во мне. Тот голод, ту жажду доказать себе и миру, что ты способен на большее. Что ты не просто «хомяк», не просто ординатор на побегушках. Что ты врач.

— Трогательно, — прокомментировал Фырк с потолка. — Учитель передаёт эстафету ученику, в глазах обоих стоят слёзы умиления. Может, ещё обнимитесь?

— Не начинай, — мысленно усмехнулся я.

Прежде чем отдать команду на начало процедуры, я достал телефон из кармана халата. Это был осознанный шаг, просчитанный ход в сложной игре, которую я вёл одновременно на нескольких досках. Демонстрация уважения к иерархии, которая могла сэкономить нам много проблем в будущем.

Формально решения принимал Семён как лечащий врач. Формально я был всего лишь консультантом, который не имел права ничего назначать и ничего делать.

Но неформальная поддержка главврача была не менее важна, чем формальные полномочия. Если что-то пойдёт не так, если Гаранин поднимет скандал, если жена подаст в суд — нам понадобится каждый союзник, которого мы сможем найти.

Кобрук ответила после третьего гудка. Её голос звучал усталым, натянутым, как струна, которую слишком сильно закрутили.

— Да, Илья?

— Анна Витальевна, это Разумовский. Мы готовы начать управляемую гипотермию у пациента Жорина. Ординатор Величко будет ассистировать с магической поддержкой. Я звоню, чтобы официально поставить вас в известность.

На заднем фоне я слышал какой-то шум. Приглушённые голоса, хлопанье двери. Голос Кобрук звучал усталым, но твёрдым.

— Спасибо за звонок, Илья, — сказала она, и в её голосе послышались нотки мрачного юмора. — Хотя, признаться, я ожидала его раньше. А меня тут твой «закадычный друг» Гаранин уже больше получаса развлекает своим обществом. Истерит, топает ногами, грозится писать жалобу в Имперскую Гильдию Целителей. Обещает привлечь прессу, поднять общественность, устроить нам всем публичную порку с оглаской на всю губернию.

— Приятный человек, — заметил я нейтрально.

— Не то слово. Особенно когда брызжет слюной и размахивает руками, объясняя мне, необразованной бюрократке, почему я должна немедленно запретить эту «шарлатанскую процедуру» и уволить «этого долбаного Разумовского». Цитирую дословно, между прочим.

— И что вы ему ответили?

— Я только что выставила его из кабинета. — В голосе Кобрук появилось мрачное удовлетворение, почти злорадство. — Сказала ему, что как главврач беру всю ответственность на себя. Что если он хочет жаловаться в Гильдию, пусть жалуется, я сама помогу ему найти правильный адрес. Но пока он работает в моей больнице и получает зарплату из ее бюджета, он будет делать то, что я говорю. А если это его не устраивает, он может написать заявление об увольнении, и я подпишу его с огромным удовольствием.

Я представил лицо Гаранина в этот момент — багровое от ярости, с выпученными глазами и трясущимися губами — и не смог сдержать усмешки.

— Так что действуйте, — продолжила Кобрук. — Даю вам официальный «зелёный свет». Делайте свою гипотермию, спасайте этого пациента. И, Илья… — её голос стал серьёзнее, потерял иронические нотки. — Постарайся, чтобы он выжил. Нам не нужен ещё один скандал. Не нужна ещё одна смерть в статистике. И мне лично не нужны проблемы с Инквизицией и Гильдией, которые неизбежно последуют, если Гаранин окажется прав, а ты ошибёшься.

— Сделаю всё возможное, Анна Витальевна. И даже немного больше.

— Я на тебя рассчитываю.

Я отключился и убрал телефон обратно в карман. Повернулся к Семёну, который стоял рядом и явно слышал весь разговор.

— Начинаем, — сказал я.

Следующий час слился в одно сосредоточенное, напряжённое пятно из команд, показателей, цифр на мониторах и саундтреком из гудения медицинской аппаратуры.

Время перестало существовать в привычном смысле слова.

Были только секунды между показаниями датчиков, минуты между проверками ритма, бесконечное «сейчас», в котором мы боролись за жизнь человека.

Медсестра Наталья Степановна, опытная женщина лет сорока с усталыми глазами и уверенными руками, которые видели сотни, если не тысячи подобных процедур, молча подготовила всё необходимое ещё до того, как я успел попросить.

Она работала в отделении интенсивной терапии больше пятнадцати лет и знала своё дело лучше многих врачей. Когда я объяснил ей суть того, что мы собирались делать, она только кивнула и сказала: «Я читала об этом в журналах. Думала, это только в столичных клиниках применяют. Ну что ж, будем первопроходцами».

Аппарат для охлаждения был внушительным устройством на колёсиках, похожим на помесь холодильника и медицинского монитора.

От него тянулись пучки трубок, соединённых со специальными манжетами, которые мы обернули вокруг торса и конечностей Бореньки.

По трубкам циркулировала охлаждённая жидкость — раствор, температура которого контролировалась с точностью до десятой доли градуса. Медленно, неумолимо, градус за градусом, эта жидкость забирала тепло из тела пациента.

— Начальная температура тридцать семь и два, — доложила Наталья, глядя на монитор. — Скорость охлаждения установлена на полградуса в час.

— Отлично. Семён, приступай.

Семён кивнул, сделал глубокий вдох и положил обе руки на грудь Бореньки. Закрыл глаза. Его лицо приобрело выражение полной сосредоточенности, какое бывает у людей, погружённых в глубокую медитацию или молитву.

Я смотрел на него и одновременно следил за мониторами. ЭКГ выписывала ровные пики синусового ритма. Давление стабильное. Оксигенация в норме.

— Вижу его Искру, — раздался в моей голове голос Фырка. — Интересно. Она слабее, чем у тебя, но очень стабильная. Как ровное пламя свечи, которое не колышется даже от ветра. Он окутал сердце, как ты и просил. Плотный кокон из тёплого, золотистого света.

Хорошо. План работал.

Минуты тянулись медленно. Температура тела Бореньки ползла вниз: тридцать семь, тридцать шесть с половиной, тридцать шесть. Я неотрывно следил за ЭКГ, ожидая появления экстрасистол. Это была критическая зона. При охлаждении ниже тридцати шести градусов риск аритмии резко возрастал.

Тридцать пять и восемь.

Тридцать пять и пять.

Тридцать пять.

Ни одной экстрасистолы. Ритм оставался идеально ровным, как метроном.

— Работает, — прошептала Наталья, которая явно ожидала худшего. — Господи, работает.

Я не ответил. Ещё рано было праздновать. Мы только прошли первую опасную зону, а впереди была вторая. Целевая температура тридцать три градуса. Самый рискованный участок.

Посмотрел на Семёна. Поддержание постоянного потока Искры в течение длительного времени было изматывающим, как марафонский бег или многочасовая операция. Но он выглядел молодцом.

— Семён, — позвал я негромко. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил он, не открывая глаз. — Справляюсь. Не отвлекай меня, Илья. Я держу.

Упрямый мальчишка. Это было и хорошо, и плохо одновременно.

Именно в этот момент у меня зазвонил телефон.

Я глянул на экран. Кобрук.

— Да?

Её голос был быстрым, почти шёпотом.

— Илья, он здесь. Шпак. В моём кабинете. Он бухтит, что я его выдернула из частной практики. Говорит, что у него «всего полчаса», и если его время тратят попусту, он уйдёт и больше никогда сюда не вернётся. Врет, конечно. Цену себе набивает. Но если тебе нужна его консультация, иди сюда. Немедленно. Менталисты народ капризный.

— Понял, — я отключил телефон и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на мониторы.

Температура тридцать четыре и семь. Ещё два градуса до цели. Самый опасный этап, когда любая нестабильность могла спровоцировать каскад осложнений.

Но Шпак. Единственный шанс для Вероники. Единственный менталист в городе, который мог помочь.

— Чёрт возьми, двуногий, — прокомментировал Фырк. — Вот это называется быть между молотом и наковальней.

Я посмотрел на Семёна. Он стоял с закрытыми глазами, полностью погружённый в процесс. На его лбу блестели капельки пота, лицо было бледным от концентрации. Но его руки на груди Бореньки не дрожали.

Если я сейчас уйду, он останется один. С ответственностью за жизнь человека на своих плечах. С необходимостью принимать решения в критических ситуациях. С риском, что что-то пойдёт не так, и он не справится.

Но если я не пойду к Шпаку, Вероника останется с паразитом. Ещё день, ещё неделя — и личность, которую я знал и любил, может исчезнуть навсегда, растворившись в чужой, враждебной воле.

Внутренний монолог метался в моей голове, как птица в клетке.

Нельзя уходить. Самый опасный этап — снижение до целевой температуры. Именно сейчас риск аритмии максимален. Если что-то пойдёт не так, если Семён не справится, если понадобится дефибрилляция или срочная реанимация — меня не будет рядом. И Боренька умрёт.

Но и упустить Шпака нельзя. Это единственный шанс для Вероники. Единственный специалист, единственная надежда. Если он уйдёт сейчас, обиженный на потраченное время, я не знаю, когда смогу найти другого менталиста. Если вообще смогу.

— Семён.

Он открыл глаза. В них не было испуга, только вопрос.

— Что-то случилось, Илья?

— Шпак приехал. Менталист. Тот, который может помочь Веронике. Он ждёт у Кобрук, и у него мало времени. Если я сейчас не пойду…

Я не договорил. Не нужно было.

Семён смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как он оценивает ситуацию, взвешивает риски, принимает решение. И потом он сказал, твёрдо и уверенно:

— Иди, — сказал он. Твёрдо, уверенно, без колебаний.

— Семён…

— Я справляюсь, — он говорил спокойно, без бравады, просто констатируя факт. — Я чувствую ритм, я его держу. Он стабилен, Илья. Я это чувствую своей Искрой, каждым её потоком. Я не подведу. Иди к Веронике. Она важнее.

Я смотрел на него и видел не испуганного «хомяка», которого встретил несколько месяцев назад, а повзрослевшего коллегу. Врача, который принял на себя ответственность и готов был её нести.

Он сильно изменился. Это факт.

— Хорошо, — сказал я. — Держи температуру в коридоре тридцать три — тридцать четыре градуса. Ниже не опускай. При малейших признаках аритмии, при любых экстрасистолах, при любых изменениях ритма, немедленно зови реаниматолога и меня. Ты главный здесь. Понял?

Семён кивнул. Его лицо было бледным, но решительным.

— Наталья Степановна, — я повернулся к медсестре, — вы слышали. Помогайте ему. Следите за мониторами. Если что-то пойдёт не так…

— Разберёмся, — кивнула она. — Не впервой. Идите, Илья Григорьевич. Мы справимся.

Я ещё раз посмотрел на Семёна. Он стоял прямо, бледный, но решительный. Его руки по-прежнему лежали на груди Бореньки, и золотистое сияние Искры мягко пульсировало вокруг них.

Я развернулся и быстрым шагом вышел из палаты.

Психиатрическое отделение встретило меня тишиной и запахом успокоительных препаратов.

Бессонов ждал у входа в отделение. Его лицо было бледным, а глаза — настороженными.

— Они в палате семь, — сказал он, не тратя времени на приветствия. — Оба под седацией, спят. Главврач и… этот человек… уже там.

Он произнёс «этот человек» с таким выражением, словно говорил о чём-то неприятном. Что-то подсказывало мне, что Шпак уже успел произвести впечатление на персонал отделения.

У двери палаты стояла Кобрук и ещё один человек. Мужчина.

Я остановился и несколько секунд рассматривал его, впитывая первое впечатление.

Высокий. Худой. Настолько худой, что казался почти болезненным. Острые скулы, впалые щёки, тонкие губы, сжатые в брезгливую линию.

Глаза маленькие, тёмные, бегающие. Они никогда не останавливались на одном месте больше чем на секунду, постоянно скользили по окружающему пространству, словно искали что-то или кого-то.

Одет он был дорого, но безвкусно. Бархатный пиджак глубокого бордового цвета, золотые запонки, перстень с крупным камнем на мизинце. Всё кричало о деньгах и полном отсутствии вкуса.

— Это Леонид Аркадьевич Шпак, — представила Кобрук. — Менталист, специалист по магическим воздействиям на разум. Леонид Аркадьевич, это Илья Григорьевич Разумовский, хирург нашей больницы.

Шпак скользнул по мне взглядом и не счёл нужным протянуть руку или даже кивнуть.

— Можем мы наконец начать? — его голос был высоким, скрипучим, неприятным. — Меня оторвали от важного приёма ради какого-то фельдшера. Надеюсь, это действительно стоит моего времени.

Я стиснул зубы, подавляя желание ответить резкостью. Не время и не место.

— Прошу, — Кобрук открыла дверь палаты.

Мы вошли внутрь.

Вероника лежала на кровати, укрытая тонким больничным одеялом. Её лицо было спокойным, расслабленным. Под действием седативов она выглядела почти умиротворённой, почти такой, как раньше, до всего этого кошмара.

Я смотрел на неё и чувствовал, как сжимается сердце.

Хотелось подойти, взять её за руку, сказать, что всё будет хорошо. Но я сдержался. Сохранил маску профессионала.

Шпак подошёл к кровати и некоторое время смотрел на Веронику сверху вниз. Его лицо выражало брезгливость, словно он рассматривал не человека, а какое-то неприятное насекомое.

— Симптомы? — спросил он, не оборачиваясь.

— Резкие изменения личности, — ответил я. — Агрессия, паранойя, попытки причинить вред себе и окружающим. При пробуждении от седации наблюдается синхронизированное поведение с другим поражённым, её отцом.

— Синхронизированное? — Шпак впервые проявил что-то похожее на интерес. — Любопытно. Это указывает на внешнее управление. Кто-то дёргает за ниточки.

Он положил кончики пальцев на виски Вероники и закрыл глаза.

Я смотрел, затаив дыхание. Несколько секунд ничего не происходило. Потом по пальцам Шпака пробежала лёгкая рябь. Фиолетовая, едва заметная. Она мерцала и переливалась, как северное сияние в миниатюре.

— Он сканирует её, — прокомментировал Фырк. — Ищет паразита. О, нашёл. Вижу, как его Искра касается этой фиолетовой дряни. Осторожно, как хирург щупает опухоль. Надо признать, он знает своё дело. При всей его мерзости — специалист высокого класса.

На лице Шпака на секунду появилось выражение удивления. Потом оно сменилось сосредоточенностью. Процедура длилась не больше минуты.

Шпак убрал руки и отступил от кровати.

— Всё ясно, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на профессиональное удовлетворение. — Пойдёмте в кабинет, обсудим детали.

Кабинет Кобрук показался мне тесным, несмотря на его немалые размеры. Или, может быть, это присутствие Шпака делало воздух таким душным и спёртым.

Он расположился в кресле для посетителей с видом человека, который снисходит до беседы с людьми ниже его уровня. Закинул ногу на ногу, сложил руки на животе.

Я остался стоять. Садиться рядом с ним не хотелось. Хотелось сохранить хотя бы иллюзию контроля над ситуацией.

— Итак, — начал Шпак, когда Кобрук закрыла дверь кабинета. — Вы были правы, вызывая меня. Случай действительно серьёзный, не рядовая бытовая порча и не любительский приворот, которые я обычно снимаю за полчаса. То, что сидит в голове вашей… — он поморщился, подбирая слово, — пациентки — это грубая, но очень глубоко вросшая конструкция. Ментальный паразит типа «Кукловод». Одна из самых опасных разновидностей.

— Объясните подробнее, — попросил я. — Что именно он делает? Как работает?

Шпак посмотрел на меня с выражением лёгкого удивления, словно не ожидал вопросов от «мясника».

— Если коротко, — он пожал плечами, — «Кукловод» — это паразитическая ментальная структура, которая постепенно захватывает контроль над сознанием носителя. Сначала она просто влияет на эмоции, мысли, решения. Заставляет человека видеть врагов там, где их нет. Испытывать ненависть к тем, кого он любит. Принимать решения, которые выгодны тому, кто паразита установил. На поздних стадиях — полностью подчиняет носителя, превращает его в марионетку, в послушную куклу без собственной воли.

— И на какой стадии Вероника?

— Судя по степени врастания корней, он там уже не меньше недели. Может быть, дней десять. Это ещё не поздняя стадия, но уже и не начальная. Ещё неделя или две — и личность пациентки будет полностью подавлена. Останется только оболочка, которая ходит, говорит и выполняет команды хозяина.

Я почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. Неделя или две. Это было так мало. Так катастрофически мало времени.

— Вы можете его удалить?

Шпак посмотрел на меня с выражением лёгкого раздражения, словно я сказал что-то очевидное.

— Разумеется, могу. Это моя работа. Я двадцать лет занимаюсь удалением подобных… конструкций. Этот случай сложнее среднего, но вполне в пределах моих возможностей. Потребуется часа два, может быть, три. Процедура кропотливая, нужно аккуратно отделить корни паразита от здоровых нейронных связей, не повредив при этом сознание носителя. Но это выполнимо.

Я почувствовал, как внутри разливается облегчение. Он может. Он это сделает. Вероника будет спасена.

— Отлично, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал деловито. — Объясните мне методику. Я хочу присутствовать при процедуре и, если возможно, ассистировать. Я хотел бы научиться проводить такие операции самостоятельно.

Шпак замер. Его бегающие глазки остановились и уставились на меня с выражением искреннего недоумения.

— Что, простите?

— Я хочу научиться удалять ментальных паразитов, — повторил я. — Наблюдать за процедурой, понять принцип, возможно, ассистировать.

Несколько секунд Шпак молчал. Потом на его тонких губах появилась улыбка. Неприятная, презрительная улыбка человека, который только что услышал нечто невероятно глупое.

— Вы? — он повернулся к Кобрук. — Анна Витальевна, я надеюсь, это шутка?

Кобрук открыла рот, чтобы ответить, но Шпак уже снова смотрел на меня.

— Молодой человек, — его голос был ледяным и ядовитым, — это абсолютно недопустимо. Вы, если я не ошибаюсь, целитель? Хирург?

— Да.

— Мясник, если называть вещи своими именами, — он поморщился. Это определение стало даже для меня неожиданным. — Вы режете плоть, сшиваете сосуды, ковыряетесь во внутренностях. Грубая, физическая работа. А то, что делаю я, это тонкая, ювелирная операция с нейронными связями и астральной материей. Пытаться провести такую операцию человеку с вашей подготовкой… — он издал звук, похожий на смешок, — это всё равно что доверить мяснику вырезать опухоль мозга скальпелем для разделки туш. Вы не просто не поможете, вы убьёте пациентку. Разрушите её разум окончательно и бесповоротно.

Ага, а Серебряный говорил, что это как занозу вытащить. Возможно, не осознавал масштаб проблемы? Либо же этот Шпак набивает себе цену.

— Я готов учиться, — сказал я, стараясь сохранять спокойствие. — Я понимаю, что это другая дисциплина, но…

— Учиться? — Шпак снова издал этот неприятный смешок. — Молодой человек, я потратил двадцать лет на освоение ментальных техник. Двадцать лет ежедневных практик, медитаций, тренировок под руководством лучших магистров Империи. И вы думаете, что сможете «научиться» этому, понаблюдав за одной процедурой? Какое детское, наивное высокомерие.

Он поднялся с кресла и одёрнул полы своего нелепого бордового пиджака.

— Я не буду объяснять методику дилетанту. Я тем более не позволю ему прикасаться к моему пациенту во время процедуры. Либо эту работу делаю я, один, без посторонних в операционной. Либо никто.

Он посмотрел на меня в упор, и в его бегающих глазках появилось что-то похожее на вызов.

— Решайте. Вы доверяете мне эту женщину или нет? Третьего варианта нет.

Несколько секунд в кабинете Кобрук стояла полная тишина. Я смотрел на Шпака, Шпак смотрел на меня, а Кобрук переводила взгляд с одного на другого, явно не понимая, чем закончится это противостояние.

Спорить было бесполезно.

Я видел это в его глазах, в его позе, в каждой линии его тощего тела. Он не собирался уступать, не собирался идти на компромисс, не собирался объяснять мне свои методы. Для него я был никем, пустым местом, мясником, который посмел претендовать на понимание высокого искусства ментальной хирургии.

Но я тоже не собирался отступать. Не когда на кону была Вероника.

Значит, нужно было менять тактику.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Допустим, я принимаю ваши условия. Вы проводите операцию один, без моего вмешательства. Но у меня есть встречное предложение.

Шпак приподнял бровь. В его бегающих глазках мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Слушаю.

— Я присутствую в помещении во время процедуры. Не как ассистент, не как ученик. Как лечащий лекарь пациентки и официальное ответственное лицо от больницы. Я не буду вмешиваться в вашу работу, не буду задавать вопросов, не буду отвлекать. Просто буду находиться рядом и контролировать её физическое состояние. Пульс, давление, дыхание. Это моя ответственность, и я не могу её делегировать.

Шпак нахмурился. Его тонкие губы сжались ещё сильнее, превратившись в почти невидимую линию.

— Я уже сказал, что любое постороннее присутствие создаёт помехи. Это не пустые слова, молодой человек. Ментальная работа требует абсолютной концентрации, и даже пассивный наблюдатель может…

— Я не буду пассивным наблюдателем, — перебил я его. — Я буду работать. Следить за жизненными показателями, поддерживать стабильность организма, при необходимости вводить препараты. Это отдельная задача, которая никак не пересекается с вашей.

Я говорил уверенно, но внутри лихорадочно просчитывал варианты.

Мне нужно было попасть в ту комнату. Не ради обучения или любопытства. Ради контроля. Мой Сонар позволял мне видеть то, что скрыто от обычного взгляда. Если Шпак попытается сделать что-то не то, если он навредит Веронике, если его «лечение» окажется чем-то иным, я увижу это.

И смогу вмешаться.

Он не заметит. Он даже не догадается, что я наблюдаю за каждым его движением, за каждым потоком его Искры, за каждым касанием к сознанию Вероники.

Шпак молчал, обдумывая моё предложение. Его бегающие глазки остановились на мне, изучая, оценивая. Я чувствовал себя как насекомое под микроскопом, которое разглядывает энтомолог, прежде чем наколоть на булавку.

И вдруг выражение его лица изменилось.

Раздражение и презрение никуда не делись, но к ним добавилось что-то новое. Очень похожее на расчёт. Даже на хитрость. И этот интерес был совсем другого рода.

— Знаете что, Разумовский, — он медленно опустился обратно в кресло и сложил руки на груди. — Пожалуй, я соглашусь на ваше присутствие. При одном условии.

— Каком?

Он улыбнулся. Улыбка была неприятной, как у кота, который загнал мышь в угол.

— Не деньги. Деньги у вас всё равно нет таких, какие стоит моя работа. И не благодарность, благодарность ваша мне без надобности, — он сделал паузу, смакуя момент. — Услуга. Одна услуга в будущем. Любая, какую я попрошу.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Какого рода услуга?

— Любого, — Шпак пожал плечами. — Может быть, мне понадобится хирург для деликатной операции, о которой не должны знать посторонние. Может быть, рекомендация для важного клиента. Ну или доступ к определённым ресурсам вашей больницы. Я пока не знаю. Когда придёт время, я попрошу, и вы выполните. Без вопросов, отказов или проволочек.

Мы с Кобрук переглянулись.

В её глазах я прочитал тревожное предостережение. Она понимала, насколько опасной была эта сделка. Подписаться на неизвестную услугу для человека, которому не доверяешь, означало дать ему власть над собой. Рычаг давления, который он мог использовать в любой момент и любым способом.

Тёмная лошадка.

Он играл вдолгую, этот Шпак. Не ради сиюминутной выгоды, а ради будущего влияния. Ради возможности когда-нибудь прийти и потребовать что-то, от чего я не смогу отказаться.

Но у меня не было выбора.

Вероника лежала в палате с паразитом в голове. Каждый час приближал её к точке невозврата, к моменту, когда её личность будет полностью подавлена, а тело станет послушной марионеткой неизвестного кукловода.

Шпак поставил меня в безвыходное положение. Ради неё я готов был на всё.

— Согласен, — сказал я.

Шпак расплылся в довольной улыбке.

— Прекрасно. Тогда не будем терять время. Готовьте операционную.

Я поручил медсестрам заниматься подготовкой к операции, а сам должен был проверить Бореньку. Это было не просто профессиональной обязанностью, это было обещанием, которое я дал самому себе. Не бросать пациентов, не забывать о них ради других дел, какими бы важными эти дела ни казались.

Палата интенсивной терапии встретила меня знакомым концертом мониторов и тихим гудением охлаждающего аппарата. Семён стоял у кровати Бореньки, и при моём появлении повернулся ко мне с выражением крайнего облегчения на бледном, осунувшемся лице.

— Илья! — он буквально выдохнул это слово. — Слава богу. Я уже начинал волноваться.

— Как он?

— Стабилен. Температура тридцать три и два, держится в коридоре уже больше часа. Ни одной экстрасистолы за всё время. Ритм как по учебнику, синусовый, частота шестьдесят ударов в минуту.

Я подошёл к мониторам и сам проверил показатели. Семён не преувеличивал. Всё было именно так, как он сказал. Температура стабильная, ритм ровный, давление в пределах нормы.

Охлаждение работало именно так, как я надеялся.

— А неврологический статус?

Семён позволил себе слабую, усталую улыбку.

— Вот это самое интересное. Я проводил стандартные тесты каждые полчаса, как ты велел. И полчаса назад… — он сделал паузу, словно сам не веря в то, что собирался сказать. — Появился роговичный рефлекс. Слабый, едва заметный, но он есть. Когда я коснулся роговицы ваткой, веко дёрнулось.

Я замер.

Роговичный рефлекс.

Один из базовых рефлексов ствола мозга, который исчезает при тяжёлом повреждении и возвращается при восстановлении функций. Его появление означало, что мозг Бореньки не был мёртв. Что там, под черепной коробкой, что-то происходило. Что нейроны, которых Гаранин уже списал со счетов, начинали просыпаться.

— Ты уверен? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Проверял трижды. Записал в журнал с точным временем. И ещё… — Семён замялся. — Мне показалось, что он шевельнул пальцами левой руки. Совсем чуть-чуть, может быть, я ошибся, может быть, это был спазм. Но мне показалось, что это было целенаправленное движение.

Я подошёл к кровати и взял левую руку Бореньки. Холодная, неподвижная, безвольная. Как рука манекена.

— Борис, — позвал я негромко. — Борис Иванович. Если вы меня слышите, пожмите мне руку.

Ничего. Тишина. Неподвижность.

Я уже собирался отпустить его руку, когда почувствовал это. Слабое, почти неуловимое сокращение мышц. Не полноценное пожатие, скорее намёк на движение. Как будто где-то глубоко внутри этого неподвижного тела кто-то услышал мой голос и попытался ответить.

— Есть, — выдохнул я. — Семён, ты не ошибся. Он реагирует.

Семён закрыл глаза и прислонился к стене. На его лице было выражение человека, который только что пробежал марафон и наконец увидел финишную черту.

— Это значит… это значит, что план работает? Мы его вытаскиваем?

— Это значит, что у нас есть шанс, — сказал я осторожно. — Ещё слишком рано делать прогнозы. Но первые признаки обнадёживают. Ты молодец, Семён. Ты справился.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не восхищение ученика перед учителем, не благодарность младшего коллеги старшему. Что-то похожее на равенство. На партнёрство.

— Мы справились, — поправил он меня. — Вместе.

Я кивнул.

— Да. Вместе. А теперь иди отдохни. Ты на ногах уже сколько часов? Двенадцать? Пятнадцать?

— Не считал.

— Вот именно. Иди в ординаторскую, ложись на диван, спи минимум четыре часа. Это приказ. Я попрошу Наталью Степановну присмотреть за пациентом, а потом вернусь сам.

Семён хотел возразить, я видел это по его лицу. Но усталость взяла своё. Он кивнул и побрёл к двери, еле переставляя ноги.

— Илья, — он обернулся на пороге. — Спасибо. За всё.

— Иди спать, герой.

Я вышел из палаты и направился к сестринскому посту, чтобы попросить Наталью Степановну взять на себя мониторинг Бореньки. В коридоре было пусто и тихо, только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и шаги дежурного персонала.

И тут я столкнулся с Шаповаловым.

Он шёл мне навстречу быстрым, энергичным шагом, и на его лице было выражение, которого я давно не видел. Воодушевление. Почти радость. Глаза блестели, губы растягивались в улыбке, которую он явно пытался сдержать, но не мог.

— Илья! — он схватил меня за плечи. — Наконец-то я тебя нашёл! Ты слышал?

— Что именно?

— Ерасов! Мне только что звонили коллеги из Владимира! — слова вылетали из него потоком, как вода из прорвавшей плотины. — Его арестовали и сегодня было первое слушание. И всё, Илья. Всё пошло прахом. Для него, я имею в виду.

Я почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Ерасов. Тот самый профессор из Гильдии, который подставил Шаповалова, который пытался уничтожить его карьеру и репутацию, который использовал свою власть, чтобы прикрыть собственную некомпетентность.

— Рассказывайте.

— Граф Минеев предоставил суду неопровержимые доказательства. — Шаповалов говорил быстро, захлёбываясь словами. — Документы, свидетельские показания, финансовые следы. Оказывается, Ерасов не только меня подставлял. Он годами брал взятки, фальсифицировал проверки, покрывал нарушения в обмен на откаты. Целая система коррупции, паутина, которую он плёл много лет. И всё это вскрылось на первом же заседании. Судья был в ярости, прокурор требовал максимального наказания. Говорят, Ерасову грозит до пятнадцати лет тюрьмы.

— А обвинения против вас?

— Сняты бесповоротно, — Шаповалов сжал мои плечи ещё крепче. — Полностью сняты. Суд признал, что все было сфабриковано. Моё имя полностью очищено, Илья. Я снова могу работать, оперировать и смотреть людям в глаза без стыда.

— Поздравляю, — сказал я искренне. — Это отличные новости, Игорь Степанович. Ты заслужил справедливость.

Он покачал головой.

— Это не моя победа, Илья. Это твоя.

— Моя?

— Если бы не ты, я бы сейчас сидел в камере, ожидая приговора. Ты не побоялся связаться с Минеевым и рискнуть собственной карьерой ради меня, — его голос дрогнул. — Ты не только спас меня. Ты очистил имя нашей больницы. Теперь все знают, что Центральная Муромская — это место, где работают честные люди и прекрасные лекари. Профессионалы.

— Я просто сделал то, что было правильно.

— И именно поэтому я тебе благодарен, — Шаповалов отпустил мои плечи и отступил на шаг. — Спасибо тебе, Илья. Ещё раз. Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь, в чём угодно, ты знаешь, где меня найти.

Я кивнул. Две услуги за один день. Одну я задолжал Шпаку, одну мне задолжал Шаповалов. Интересный баланс.

— Игорь Степанович, — сказал я, — у меня к вам просьба. Не услуга, просто просьба.

— Что угодно.

— В палате номер семь лежит пациент Борис Жорин. Мы проводим ему экспериментальную терапию, управляемую гипотермию. Величко только что ушёл отдыхать, а мне нужно заняться другим делом. Можешь присмотреть за ним пару часов? Проверять показатели, следить за ритмом?

— Конечно, — Шаповалов кивнул без колебаний. — Расскажи мне детали по дороге.

И мы отправились передавать Бореньку Шаповалову.

Вечер опустился на Муром незаметно, как кот, крадущийся к добыче. За окнами больницы зажглись фонари, в коридорах включили дежурное освещение, и всё приобрело тот особенный, приглушённый вид, который бывает только в больницах после захода солнца.

Жорин оставался стабильным. Шаповалов сидел у его кровати с видом опытного лекаря, которому не впервой следить за тяжёлыми пациентами. Я мог быть спокоен на этот счёт.

Но спокойствие длилось недолго.

Телефон завибрировал в кармане, и на экране высветился номер психиатрического отделения.

— Илья Григорьевич, — голос Бессонова был напряжённым. — Они снова пришли в себя. Оба. И… это странно. Очень странно.

— Иду.

По дороге в психиатрическое отделение я захватил Шпака, который ждал в кабинете Кобрук, просматривая какие-то бумаги. Сама Кобрук тоже пошла с нами.

Когда мы вошли в палату, я сразу понял, что Бессонов имел в виду, говоря «странно».

Сергей Петрович, отец Вероники, вёл себя точно так же, как в прошлые разы. Он сидел на кровати, вцепившись руками в одеяло, и бормотал что-то про колдунов и заговоры. Его глаза бегали по сторонам, губы дрожали, на лбу выступили капельки пота. Классическая картина параноидального состояния, усиленного внешним воздействием.

Но Вероника…

Вероника сидела на своей кровати неподвижно, как статуя. Её глаза были открыты, но ничего не видели. Они смотрели в одну точку где-то на противоположной стене, пустые, безжизненные, как глаза куклы. Руки лежали на коленях ладонями вверх, расслабленные, неподвижные. Грудь мерно поднималась и опускалась, но больше никаких признаков жизни.

— Вероника? — позвал я осторожно.

Она не отреагировала. Даже не моргнула.

— Вероника Сергеевна, вы меня слышите?

Медленно, очень медленно, её голова повернулась в мою сторону. Глаза сфокусировались на моём лице, но в них не было ни узнавания, ни эмоций. Ничего.

— Да, — сказала она. Голос был ровным, монотонным, как у робота.

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Вы знаете, где находитесь?

— В больнице.

— Вы знаете, кто я?

Пауза. Долгая, тягучая пауза. Потом:

— Нет.

Это было как удар под дых. Она не узнавала меня. Девушка, которую я любил, которая ещё вчера кричала моё имя, обвиняя меня во всех грехах, сегодня смотрела на меня пустыми глазами и не помнила, кто я.

— Он сменил тактику, — прокомментировал Фырк в моей голове. Его голос был непривычно серьёзным, без обычного сарказма. — Вместо агрессии — полное подавление воли. Загнал её сознание в самый дальний угол и держит там, не давая проявиться. Это… это плохо, двуногий. Это очень плохо.

— Интересно, — протянул Шпак, который стоял рядом и наблюдал за происходящим с выражением профессионального любопытства. — Паразит адаптируется. Понял, что открытая агрессия привлекает внимание и провоцирует вмешательство. Теперь он прячется, маскируется под апатию. Умная тварь.

— Это усложняет операцию? — спросила Кобрук.

— Несколько, — Шпак пожал плечами. — Когда носитель сопротивляется, паразит вынужден тратить силы на контроль, и это делает его уязвимым. А когда носитель подавлен полностью, паразит экономит ресурсы и может полностью сосредоточиться на защите. Придётся быть осторожнее.

— Но вы справитесь?

Шпак одарил её снисходительной улыбкой.

— Анна Витальевна, я справлялся и не с таким. Это потребует больше времени и усилий, но результат будет тот же. Паразит будет удалён, пациентка вернётся в нормальное состояние. Готовьте помещение.

Следующий час прошёл в суете окончательной подготовки. Мы освободили одну из смотровых комнат психиатрического отделения, превратив её в импровизированную операционную. Кровать для пациентки, кресло для Шпака, мониторы для слежения за жизненными показателями, капельница с седативами, набор для экстренной реанимации на случай, если что-то пойдёт не так.

Шпак наблюдал за подготовкой с видом режиссёра, который следит за расстановкой декораций перед спектаклем. Время от времени он давал указания: передвинуть кровать ближе к свету, убрать лишние предметы, занавесить окно плотной тканью.

— Ментальная работа требует минимума отвлекающих факторов, — объяснил он, когда Кобрук спросила о причинах. — Чем меньше визуальных и звуковых раздражителей, тем легче сосредоточиться.

Когда всё было готово, санитары привезли Веронику на каталке. Она не сопротивлялась, не реагировала вообще. Просто лежала неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами.

Я помог переложить её на кровать, стараясь не смотреть на её лицо. Смотреть было слишком больно.

— Все лишние — вон, — скомандовал Шпак. — Остаётся только Разумовский. Все остальные ждут снаружи.

Кобрук кивнула и вышла вместе с санитарами. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

Мы остались втроём. Я, Шпак и Вероника.

И Фырк, конечно. Но о нём Шпак не знал.

Шпак сел в кресло рядом с кроватью и несколько секунд молча смотрел на Веронику. Его бегающие глазки наконец остановились, сфокусировавшись на её лице. Руки он положил на колени, пальцы расслаблены, дыхание ровное и глубокое.

— Начинаем, — сказал он негромко. — Разумовский, следите за показателями. Если пульс превысит сто двадцать или давление упадёт ниже девяноста, немедленно сообщите.

— Понял.

Я занял позицию у мониторов, но моё внимание было сосредоточено совсем на другом. Сонар активировался почти автоматически, разворачиваясь в моём сознании, как радар, который сканирует окружающее пространство.

Шпак положил пальцы на виски Вероники и закрыл глаза.

И я увидел.

Не глазами — Сонаром. Увидел, как от его пальцев потянулись тонкие нити Искры, фиолетовые, мерцающие, похожие на щупальца медузы. Они осторожно проникали сквозь кожу, сквозь кость, погружаясь в мозг Вероники, ощупывая, исследуя, картографируя.

Тут я увидел паразита.

Он был там, внутри, свернувшийся клубком в самом центре её сознания. Фиолетовый, пульсирующий, с десятками тонких корней, которые расходились во все стороны, как корни дерева. Эти корни проросли в память, в эмоции, в глубинные структуры личности. Они были повсюду, и вырвать их, не повредив ничего вокруг, казалось невозможным.

Как занозу, по словам Серебряного, точно не получится.

— Вот это тварь, — прошептал Фырк в моей голове. Он материализовался где-то рядом, невидимый для Шпака, и тоже наблюдал за происходящим. — Я видел паразитов раньше, но этот… этот особенный. Смотри, как глубоко он пустил корни. Профессиональная работа, двуногий. Кто-то очень опытный его установил'.

Шпак работал медленно и методично.

Его ментальные щупальца касались паразита, ощупывали его, искали слабые места. Время от времени он пытался подцепить один из корней и осторожно потянуть, но паразит каждый раз ускользал, втягиваясь глубже в ткани мозга.

Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать.

На лбу Шпака выступили капельки пота. Его лицо, обычно надменное и презрительное, было напряжённым, сосредоточенным. Он явно столкнулся с чем-то, чего не ожидал.

— Чёрт! — внезапно выругался он. — Он уходит! Прячется!

— Что происходит? — спросил я, хотя уже видел ответ своим Сонаром.

Паразит менял тактику. Вместо того чтобы пассивно уклоняться от щупалец Шпака, он начал активно отступать, втягивая свои корни из одних областей мозга и укореняясь в других. И те области, в которые он отступал, были особенными.

— Он использует эмоциональные блоки, — объяснил Шпак, не открывая глаз. — Прячется за самыми болезненными воспоминаниями пациентки. Смерть близких, травмы детства, предательства, разочарования. Любая попытка добраться до него вызывает у неё чудовищную ментальную боль, и паразит использует эту боль как щит.

Я смотрел Сонаром и видел, о чём он говорил. Паразит буквально зарывался в воспоминания Вероники, как крот зарывается в землю. Вот мелькнул образ похорон, чёрные одежды, гроб, опускающийся в землю. Её мать, наверное. Вот ссора с отцом, крики, слёзы, хлопающая дверь. Вот одиночество, пустая квартира, бесконечные ночные смены на скорой…

— Мне нужна ваша помощь, — сказал Шпак, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никак не ожидал услышать. Просьба. Почти мольба.

— Какая?

— Не как инструмент или хирург, — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Как человек, который её любит.

Я замер.

— Что вы имеете в виду?

— Мне нужен якорь. Точка света в её сознании, которая привлечёт паразита, выманит его из укрытия, — Шпак говорил быстро, торопливо, как человек, который понимает, что времени мало. — Сконцентрируйтесь на самых светлых, самых счастливых воспоминаниях, которые связывают вас с ней. Не на боли, страхе или тревоге. На любви. На радости. На тех моментах, когда вы были вместе и вам было хорошо. Создайте «островок света» в её сознании. Паразит не сможет устоять, он потянется к этому свету, и тогда я его схвачу.

Я закрыл глаза и попытался сделать то, о чём просил Шпак.

Это было труднее, чем я ожидал. Последние дни были наполнены страхом, тревогой, болью. Вероника, которая смотрела на меня с ненавистью. Вероника, которая кричала, что я чудовище. Вероника, которая не узнавала меня, глядя пустыми глазами…

Нет. Не это. Не боль. Не страх.

Свет. Мне нужен свет.

Я вспомнил первый раз, когда увидел её улыбку. Она пришла ко мне сообщив, что мы теперь напарники.

Я вспомнил, как мы гуляли по набережной вечером, и закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и она взяла меня за руку, и её ладонь была тёплой и маленькой в моей руке, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Я вспомнил, как она смотрела на меня после того, как я спас её отца от цирроза. С благодарностью, с восхищением, с чем-то большим. С любовью, которую она ещё не решалась назвать этим словом.

Я вспомнил её смех. Её голос. Её запах. Всё то, что делало её Вероникой, той девушкой, которую я любил.

И я направил эти воспоминания вовне. Не силой, не давлением. Просто открыл дверь и позволил им течь, как свету через окно. Позволил им наполнить пространство между нами, создать тот самый «островок», о котором говорил Шпак.

— Работает, — услышал я голос Фырка. — Двуногий, это работает! Вижу твой свет, он как маяк в темноте. И паразит… да, он реагирует. Он поворачивается к тебе, как подсолнух к солнцу. Он голоден, эта тварь. Он питается эмоциями, и твои воспоминания для него — как запах свежего мяса для волка.

Я продолжал. Вспоминал ещё и ещё. Каждый момент счастья, каждую улыбку, каждое прикосновение. Строил свой островок света посреди океана тьмы.

И паразит клюнул.

Через Сонар я видел, как он медленно, осторожно начал выползать из своих укрытий. Как его корни отступали от болезненных воспоминаний и тянулись к свету, к теплу, к тому, что я создавал. Он был осторожен, этот паразит. Он чувствовал ловушку. Но голод был сильнее страха.

Шпак тоже видел это. Его щупальца замерли, притаились, готовые к броску. Он ждал, пока паразит подойдёт достаточно близко…

— Сейчас! — крикнул он и рванулся вперёд.

Его ментальные щупальца обхватили паразита, сжали, потянули…

Но паразит оказался невероятно изворотливым. Он извернулся, как угорь, выскользнул из захвата и нырнул обратно в глубины сознания Вероники. Только теперь он не прятался за воспоминаниями. Он создал что-то другое.

— Чёрт! — выругался Шпак. — Он ушёл в «слепую зону»! Я его не вижу!

Я попытался найти паразита Сонаром, но… ничего. Пустота. Как будто часть мозга Вероники просто исчезла, превратилась в чёрное пятно на карте.

— Я тоже не вижу! — крикнул я. — Он создал какое-то… экранирование?

— Он использует её собственную защиту, — Шпак скрипнул зубами. — Подсознательные барьеры, которые есть у каждого человека. Прячется за ними, как за стеной. Я слеп, Разумовский. Если начнём действовать наугад, можем повредить ей мозг.

Мы были в тупике. Паразит прятался за стеной, которую не могли пробить ни мои способности, ни способности Шпака. Каждая попытка нащупать его вслепую рисковала повредить сознание Вероники — навсегда.

И тут я услышал голос.

— Я вижу эту гадину!

Фырк. Его голос звучал в моей голове звонко и чётко.

— Я здесь, двуногий. У нее в голове. Отсюда всё видно по-другому. Ваши барьеры и экраны тут не работают. Я вижу его. Он свернулся в клубок прямо за центром речи, притаился, как крыса в норе. Думает, что в безопасности.

— Ты можешь направлять нас? — мысленно спросил я.

— Могу попробовать. Только предупреждаю — это будет как операция вслепую, только вместо рентгена у вас я. Надеюсь, ты мне доверяешь, двуногий, потому что если я ошибусь, твоя девушка останется без способности говорить. Или думать. Или дышать.

— Я тебе доверяю.

— Тогда слушай внимательно. И передай своему напыщенному коллеге то, что я говорю.

Я открыл глаза и посмотрел на Шпака.

— Леонид Аркадьевич, — сказал я, — у меня есть… источник информации. Не спрашивайте какой. Просто делайте то, что я скажу.

Шпак уставился на меня с выражением крайнего недоумения.

— Что за чушь вы несёте, Разумовский? Какой ещё источник?

— Тот, который видит паразита прямо сейчас. Левее, два сантиметра от центра речи. Он там.

Шпак открыл рот, чтобы возразить, но что-то в моём лице остановило его. Может быть, уверенность. Может быть, отчаяние.

— Допустим, — сказал он медленно. — Допустим, я вам верю. Что дальше?

— Пусть тянет щупальца левее и глубже, — командовал Фырк. — Ещё левее. Стоп! Теперь вниз, на два миллиметра. Вижу хвост этой твари, он почти выскользнул!

— Левее и глубже, — транслировал я. — Теперь вниз, на два миллиметра. Хватайте его хвост!

Шпак стиснул зубы и последовал моим командам. Его лицо было напряжённым, на висках пульсировали вены, но он делал то, что я говорил. Потому что другого выхода не было.

— Есть контакт! — закричал Фырк. — Он держит его! Но тварь вырывается! Скажи ему, чтобы тянул сильнее, но осторожнее! Не порвать корни, иначе часть останется внутри!

— Тяните сильнее, но осторожно! Не рвите корни!

«Он уходит в зрительную кору! Правее, три сантиметра! Шпак, хватай его за основание, там, где корни сходятся!»

— Правее, три сантиметра! Хватайте за основание!

Вероника на кровати застонала. Её тело напряглось, пальцы вцепились в простыню. На мониторах пульс подскочил до ста десяти.

«Почти! — Фырк буквально вопил в моей голове. — Ещё чуть-чуть! Он слабеет! Последний рывок!»

— Последний рывок, Леонид Аркадьевич! Сейчас!

Шпак зарычал сквозь стиснутые зубы и рванул.

Вероника выгнулась дугой на кровати, её рот открылся в беззвучном крике. Мониторы завизжали, пульс подскочил до ста тридцати, давление упало…

— Есть! — закричал Шпак. — Я его держу!

Я видел через Сонар, как фиолетовый сгусток бьётся в его ментальных тисках, как пойманная рыба в сети. Паразит извивался, пульсировал, его оборванные корни болтались, как обрывки верёвок, и от него исходила волна чистого, концентрированного отчаяния.

Но он не сдавался.

Даже пойманный, даже вырванный из своего укрытия, он продолжал бороться. Его щупальца теперь метались в разные стороны, ища новую жертву. Сначала они потянулись к Шпаку, который держал его своей Искрой. Потом — ко мне. Я чувствовал их прикосновение к границам своего разума, холодное, липкое, отвратительное, как прикосновение слизняка.

— Осторожно, двуногий! — голос Фырка прозвучал в моей голове резко и тревожно. — Эта тварь ищет нового носителя! Она пытается зацепиться за тебя!

— Разумовский, не стой столбом! — Шпак кричал, и его голос был хриплым от напряжения. Лицо менталиста было искажено, покрыто потом, вены на висках пульсировали. Он держал паразита, но это давалось ему с трудом, каждая секунда отнимала всё больше сил. — Уничтожай его! Быстрее!

Это в мои планы не входило.

— Мне нужно понять, что это, кто его создал, как он работает… — твердо произнес я.

— Потом изучишь ошмётки! — Шпак буквально взвизгнул, и в его голосе была настоящая паника. — Эта тварь ищет нового носителя! Ближайшие — мы! Если она вырвется, засядет в одного из нас! Ты хочешь, чтобы эта дрянь поселилась в твоей голове⁈ ЖГИ!

Черт. Он был прав. Я это понимал.

Паразит был слишком опасен, чтобы рисковать. Изучить его можно было бы, если бы у нас была специальная защита, специальное оборудование и условия. А здесь, в обычной палате психиатрического отделения, с истощённым менталистом и мной, который никогда раньше не имел дела с ментальной магией — здесь любой риск был неоправданным.

Я не колебался больше ни секунды.

Сконцентрировал свою Искру. Это было непривычно. Сейчас мне нужна была не мягкая, исцеляющая сила. Мне нужно было оружие.

Я вспомнил, как формировал Искру для поддержания. Как сжимал её в тонкий, острый луч, способный рассекать ткани чище любого скальпеля. Сделал то же самое, только теперь луч был не просто острым — он вибрировал, пульсировал, нёс в себе не исцеление, а разрушение.

И ударил.

Точно в центр фиолетового сгустка.

То, что произошло дальше, я буду помнить до конца жизни.

Паразит издал вопль. Не звуковой — ментальный.

Волна холода и отчаяния прокатилась по моему сознанию, как ледяной ветер, как крик умирающего существа, которое понимает, что это конец. На секунду я почувствовал его эмоции — не человеческие эмоции, что-то более древнее, более примитивное.

Голод. Страх. Ярость.

И под всем этим — приказ. Чья-то воля, которая создала это существо и направляла его.

А потом — вспышка фиолетового света. Яркая, ослепительная, как магниевая вспышка. Я инстинктивно зажмурился, хотя видел всё это не глазами, а Сонаром.

Когда свет погас, паразита больше не было.

Только пепел. Серый, невесомый пепел, который медленно оседал в ментальных тисках Шпака и растворялся в воздухе, как дым.

Шпак рухнул в кресло, тяжело дыша. Его руки дрожали, лицо было белым как мел, на лбу блестели крупные капли пота. Он выглядел так, словно только что пробежал марафон. Или дрался с медведем голыми руками.

Я и сам чувствовал себя не лучше. Резкая слабость навалилась на меня, как тяжёлое одеяло. Колени подогнулись, и я едва успел схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть. В голове гудело, в глазах плясали цветные пятна, руки дрожали так сильно, что я не смог бы сейчас держать скальпель.

Но паразит был мёртв.

Вероника была свободна.

Несколько секунд в палате стояла полная тишина. Только тяжёлое дыхание Шпака, писк мониторов и моё собственное сердцебиение, которое гремело в ушах, как барабан.

А потом Вероника вздрогнула.

Её тело, которое всё это время лежало неподвижно, как тело спящего человека, внезапно напряглось. Пальцы сжались, губы приоткрылись, грудь поднялась в глубоком вдохе.

И она открыла глаза.

Я смотрел на неё, затаив дыхание, боясь поверить в то, что видел.

Сначала в её глазах была только растерянность. Непонимание. Она смотрела на потолок, на стены, на мониторы, пытаясь понять, где находится и что происходит. Её взгляд скользил по незнакомой обстановке, по лицу Шпака, который всё ещё сидел в кресле, пытаясь отдышаться…

И остановился на мне.

Узнала. Я видел, как появляется в её глазах узнавание, как волна, которая накатывает на берег. Сначала неуверенное, словно она не была уверена, что это правда, что это не очередной кошмар. Потом — всё более отчётливое, всё более ясное.

А потом — ужас.

Ужас от воспоминаний. От того, что она сделала под влиянием паразита. От тех слов, которые говорила. От той ненависти, которую испытывала. Всё это обрушилось на неё разом, как лавина, и я видел, как её лицо исказилось от боли, как в глазах заблестели слёзы.

— Илья… — прошептала она. Её голос был хриплым, слабым, но это был её голос. Настоящий. Без той чужой холодности, без той злобы, которая звучала в нём последние дни.

Я шагнул к ней. Ноги едва держали, но я шагнул.

— Я здесь. Всё кончено.

Я хотел сказать что-то ещё, что-то важное и значимое, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто стоял и смотрел на неё, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Облегчение. Радость. Любовь.

Потом я вспомнил, что мы здесь не одни.

Повернулся к Шпаку, который всё ещё пытался встать с кресла. Его движения были неуверенными, как у человека, который слишком долго пролежал в постели и забыл, как пользоваться ногами.

— Леонид Аркадьевич, спасибо. За всё. Теперь её отец. Мы должны провести такую же процедуру для него, пока паразит не укоренился ещё глубже.

Шпак поднял на меня взгляд. Его глаза были мутными от усталости, лицо бледным, почти серым.

— Подожди… — он покачал головой, и это простое движение, казалось, потребовало от него огромных усилий. — Дай мне минуту. Или час. Или несколько часов. — Он провёл рукой по лицу, размазывая пот. — Я пуст, Разумовский. Эта тварь высосала из меня почти всё. Мне нужно восстановиться. Минимум несколько часов, а лучше — до завтра.

Я посмотрел на него и понял, что он не притворяется. Менталист действительно был на пределе. Его Искра, которую я видел через Сонар во время операции теперь едва тлела, как угасающий уголёк. Он отдал всё, что имел, чтобы вытащить паразита из Вероники.

И я сам чувствовал себя не лучше. Гул в голове не прекращался, руки дрожали, перед глазами всё ещё плясали цветные пятна. Мой удар по паразиту забрал больше сил, чем я ожидал.

— Хорошо, — кивнул я. — Отдыхайте. Отец подождёт. Главное, что Вероника в безопасности.

Дверь палаты открылась, и вошла Кобрук. Она бросила быстрый взгляд на нас троих — на меня, держащегося за спинку кровати, на Шпака, который всё ещё пытался собрать себя в кучу, на Веронику, которая смотрела на меня заплаканными глазами — и всё поняла без слов.

— Получилось? — спросила она коротко.

— Получилось.

Кобрук кивнула и подошла к Шпаку.

— Леонид Аркадьевич, пойдёмте. Я провожу вас в комнату отдыха. Вам нужен чай, покой и, возможно, что-нибудь покрепче чая. У меня в кабинете есть отличный коньяк, который я храню для особых случаев.

Шпак не стал спорить. Он с трудом поднялся из кресла, опираясь на подлокотники, и позволил Кобрук взять себя под руку. У двери он обернулся и посмотрел на меня.

— Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было обычного презрения. Только усталость и что-то похожее на уважение. — Ты хорошо работал. Для мясника.

И ушёл, прежде чем я успел ответить.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Мы остались вдвоём. Я повернулся к Веронике.

Она лежала на кровати, бледная, с заплаканным лицом и растрёпанными волосами. Она выглядела истощённой, как человек, который только что пережил тяжёлую болезнь.

Но её глаза — её глаза были живыми. Настоящими. В них была боль, была вина, был страх. Но не было той чужой, холодной пустоты, которая пугала меня последние дни.

Я подошёл к кровати и сел на её край. Матрас прогнулся под моим весом, и Вероника чуть сдвинулась, освобождая мне место.

Она протянула руку и коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение было нежным, почти робким. Как будто она боялась, что я отшатнусь, что оттолкну её.

— Илья, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я говорила такие ужасные вещи. Такие страшные, жестокие вещи. Я помню всё, каждое слово, как в кошмарном сне. Я не могла себя контролировать. Я пыталась, честное слово, пыталась. Внутри меня была настоящая я, которая кричала, которая билась о стены, которая умоляла остановиться. Но я не могла. Эта тварь… эта тварь была сильнее.

Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их вытереть.

— Я называла тебя чудовищем. Колдуном. Говорила, что ненавижу тебя. А ты… ты всё равно пришёл. Всё равно спас меня. Почему, Илья? Почему ты не отступил? Почему не бросил меня?

Я взял её руку и поднёс к губам. Поцеловал холодные пальцы, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения.

— Потому что это была не ты, — сказал я тихо. — Ни на секунду. Я знаю тебя, Ника. Знаю твой голос, твой взгляд, твою улыбку. И всё это время я говорил не с тобой, а с этой дрянью в твоей голове. Я видел, как она пытается притвориться тобой, как она использует твоё лицо, твои слова. Но это была не ты. И я ни на секунду в этом не сомневался.

Она всхлипнула и потянулась ко мне.

Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело содрогается от беззвучных рыданий. Она вцепилась в мой халат, как утопающий вцепляется в спасательный круг, и плакала, плакала, выпуская наружу весь страх, всю боль, всё отчаяние последних дней.

Я держал её и гладил по волосам, и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Это не была страсть — сейчас было не время для страсти. Это было облегчение. Нежность. Чувство возвращения домой после долгого и страшного путешествия.

Она была здесь. Она была собой. Она была со мной.

— Всё хорошо, — шептал я, прижимая её к себе. — Всё уже хорошо. Ты в безопасности. Я с тобой. Никто больше не причинит тебе вреда.

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. В её глазах была благодарность, была любовь, было что-то ещё — что-то глубокое и важное, что невозможно выразить словами.

— Я люблю тебя, Илья, — прошептала она. — Я так тебя люблю. Даже когда эта тварь контролировала меня, где-то глубоко внутри я знала это. Помнила это. И это… это было единственное, что помогало мне не сдаться окончательно.

— Я тоже тебя люблю, — ответил я. — И никогда не переставал.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Слабой, измученной улыбкой, но настоящей. И это была самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

Вероника хотела, чтобы я остался. Я хотел остаться. Но долг звал меня к другим пациентам — к Бореньке в реанимации, к её отцу в соседней палате, ко всем тем, кто зависел от меня.

— Иди, — сказала она, когда я попытался объяснить. — Я понимаю. Ты врач, у тебя есть обязанности. Я никуда не денусь. Буду здесь, когда вернёшься.

— Я вернусь, — пообещал я. — Как только смогу.

Я вышел из палаты и провёл следующие несколько часов в привычной рутине. Проверил Бореньку — его состояние оставалось стабильным, температура держалась в целевом коридоре, Семён, который уже вернулся из ординаторской, выглядел отдохнувшим и бодрым. Заглянул к отцу Вероники — тот спал под седацией, его показатели были в норме, паразит внутри него притих, словно затаился в ожидании чего-то.

К вечеру я вернулся в палату Вероники. Она не спала, ждала меня.

— Как отец? — спросила она тревожно.

— Стабилен, — успокоил я её. — Шпак отдыхает, восстанавливает силы. Завтра проведём такую же процедуру для него. Всё будет хорошо.

Она кивнула, но тревога не ушла из её глаз полностью. Её отец был сложной темой, я это понимал. Их отношения были непростыми ещё до появления паразита, а после всего, что произошло…

— Останься, — попросила она. — Пожалуйста. Хотя бы на эту ночь. Я не хочу быть одна.

— Хорошо, — сказал я. — Просто посижу здесь. Нужно убедиться, что ты в порядке.

В палате было кресло для посетителей — старое, продавленное, явно помнившее лучшие времена. Я опустился в него и почувствовал, как усталость, которую я сдерживал весь день, наконец настигла меня. Веки стали тяжёлыми, мышцы расслабились, голова сама собой склонилась к плечу.

Вероника протянула руку с кровати, и я взял её ладонь в свою. Маленькая, тёплая теперь, живая.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

Мы ещё немного говорили, держась за руки. Ни о чём важном — просто о мелочах, о работе, о планах на будущее. Её голос становился всё более сонным, слова всё более размытыми. И наконец она замолчала, и её дыхание стало ровным и глубоким.

Она уснула.

Я смотрел на её спокойное лицо, на её закрытые глаза, на её губы, чуть приоткрытые в ритме дыхания. И чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Не знаю, когда уснул сам. Просто в какой-то момент усталость взяла своё, и я провалился в глубокий, без сновидений, сон. Моя голова склонилась на грудь, рука всё ещё сжимала её ладонь.

Меня разбудил тихий женский смех и шёпот.

Я открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Шея болела от неудобной позы, спина ныла, во рту было сухо. Но рука всё ещё сжимала что-то тёплое, и когда я опустил взгляд, увидел переплетённые пальцы — мои и Вероники.

— Тсс, не буди его, — прошептал кто-то. — Смотри, какой милый. Прямо рыцарь у ложа прекрасной дамы.

— Ага, только вместо доспехов — мятый халат, а вместо меча — стетоскоп.

Новый приступ приглушённого смеха.

Я поднял голову и увидел двух девушек в форме скорой помощи — яркие куртки, практичные брюки, бейджи на груди. Они стояли у двери, держа в руках букет цветов и пакет с фруктами, и смотрели на нас с выражением умиления, которое обычно вызывают котята или щенки.

Подруги Вероники. Я узнал одну из них — мы пересекались в приёмном покое.

— Доброе утро, — сказал я хрипло, разминая затёкшую шею.

— Доброе, Илья Григорьевич, — ответила та, что повыше, и в её голосе было откровенное веселье. — Мы не хотели вас будить, честное слово. Просто пришли навестить нашу Никусю, узнать, как она.

Вероника уже проснулась — видимо, от их шёпота — и улыбалась, глядя на подруг.

— Леночка, Маша, — сказала она, и её голос звучал намного сильнее, чем вчера. — Вы пришли. Спасибо.

Девушки бросились к ней, обнимать, ахать, охать, спрашивать, как она себя чувствует, и почему никто ничего не сказал, и что вообще произошло. Вероника отвечала коротко, без подробностей — «немного приболела», «уже лучше», «скоро выпишут».

Я смотрел на эту сцену и просто наслаждался. Она улыбалась. Смеялась. Разговаривала с подругами, как нормальный человек. Она возвращалась к жизни.

Вероника поймала мой взгляд и улыбнулась — тепло, нежно, так, как улыбаются только тем, кого любят.

Я понял, что она в надёжных руках. Подруги позаботятся о ней, пока я буду заниматься своими делами. А дел у меня было много.

Тихо встал с кресла, стараясь не привлекать внимания. Кивнул девушкам и направился к двери.

— Илья, — окликнула меня Вероника.

Я обернулся.

— Возвращайся, — сказала она. — Когда сможешь. Я буду ждать.

— Обязательно.

Первым делом я направился в палату интенсивной терапии, к Бореньке.

Семён был уже там. Он стоял у мониторов с таким выражением лица, какое бывает у людей, ставших свидетелями чуда. Увидев меня, он буквально подпрыгнул.

— Илья! — его голос звенел от возбуждения. — Ты не поверишь! Иди сюда, быстрее!

Я подошёл к нему, чувствуя, как сердце ускоряет ритм. Что-то случилось. Что-то важное.

— Ночью у него появился роговичный рефлекс, — затараторил Семён, не давая мне вставить слово. — Не просто дёргание века, как раньше, а полноценный рефлекс! Оба глаза! Я проверял каждый час, и с каждым разом реакция становилась сильнее!

— А сейчас?

— А сейчас… — Семён сделал драматическую паузу и указал на монитор ЭЭГ. — Смотри сам!

Я посмотрел на распечатку, которую он протягивал мне. Несколько часов назад линии были почти плоскими — минимальная активность, на грани чувствительности аппаратуры. То, что мы видели при первом обследовании.

Но теперь…

Теперь среди этих плоских линий появились другие. Медленные, широкие волны, похожие на холмы на горизонте. Редкие, но отчётливые.

— Дельта-волны, — произнёс я, и мой голос прозвучал хрипло от волнения. — Первая фаза сна. Он просыпается, Семён. Его мозг возвращается к жизни.

Семён кивнул так энергично, что чуть не свернул себе шею.

— Именно! Я сначала не поверил, думал, артефакт, помехи. Проверил все соединения, перезагрузил аппарат, сделал новую запись. То же самое! Это не помехи, это реальная активность!

Я смотрел на эти волны — слабые, редкие, но настоящие — и чувствовал, как усталость отступает, сменяясь чем-то похожим на эйфорию.

Мы сделали это.

Гаранин говорил, что Боренька — «овощ». Говорил, что мозг мёртв, что шансов нет, что нужно просто поддерживать витальные функции и ждать, пока семья согласится отключить аппаратуру. Говорил, что мы зря тратим время и ресурсы.

А мы доказали, что он ошибался.

Терапевтическая гипотермия сработала. Охлаждение замедлило метаболизм мозга, остановило каскад апоптоза, дало нейронам время на восстановление. И они начали восстанавливаться. Медленно, постепенно, но начали.

Это была победа. Маленькая, осторожная, ещё не окончательная. Боренька всё ещё был в коме, всё ещё не мог говорить или двигаться, всё ещё зависел от аппаратуры. Но его мозг был жив. И с каждым часом, с каждым днём он становился всё более живым.

Я положил руку на плечо Семёну.

— Это твоя победа, ты знаешь? — сказал я. — Я только придумал план. А ты его выполнил. Ты держал его сердце стабильным, пока мы охлаждали его мозг. Ты не дал ему умереть, когда риски были максимальными. Ты спас ему жизнь, Семён. Ты спас ему мозг.

Семён смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них была радость, гордость, неверие. Как будто он не мог поверить, что это правда, что я говорю эти слова именно ему.

— Я… я просто делал то, что ты сказал, — пробормотал он. — Следовал твоим инструкциям…

— Нет, — покачал я головой. — Ты принял решение. Когда Гаранин давил на тебя, когда грозил жалобами и увольнением, ты не отступил. Ты выбрал бороться за пациента, а не сдаться системе. Это твоё решение, Семён. И твоя победа.

Он молчал несколько секунд, не в силах скрыть улыбку, которая расползалась по его лицу. Потом выпрямился и кивнул — уже не как ординатор, получивший похвалу от старшего коллеги, а как врач, который знает себе цену.

— Спасибо, Илья, — сказал он. — За доверие. За то, что дал мне шанс.

— Ты его заслужил.

После обхода реанимации я направился обратно в психиатрическое отделение. Нужно было проверить отца Вероники, убедиться, что с ним всё в порядке, договориться со Шпаком о времени второй процедуры.

По дороге я заглянул к Веронике. Она уже сидела на кровати, одетая в больничную пижаму вместо ночной рубашки. Цветы, которые принесли подруги, стояли в вазе на тумбочке, наполняя палату ароматом свежести.

— Как ты? — спросил я.

— Лучше, — она улыбнулась. — Намного лучше. Голова ясная, как будто… как будто кто-то открыл окно и впустил свежий воздух.

— Это потому что паразита больше нет.

— Я знаю, — она помолчала. — Илья, как ты? Ты совсем не спал нормально. И… что с папой? Ты говорил, у него то же самое. Шпак займётся им?

— Обязательно, — кивнул я. — Я как раз иду его проверить и договориться с Леонидом Аркадьевичем о второй процедуре. Шпак вчера сильно истощился, но к сегодняшнему утру должен был восстановиться достаточно.

— Хорошо, — в её глазах мелькнула тревога. — Папа… я помню, как он кричал на тебя. Обзывал тебя. Эта тварь в его голове… она ещё более агрессивная, чем та, что была во мне.

— Справимся, — сказал я уверенно. — Мы уже знаем, как это работает. Вторая операция будет легче.

Я вышел из палаты и направился к палате Сергея Петровича. Она была в конце коридора, за поворотом. Когда я приблизился, заметил, что дверь приоткрыта.

Странно. По протоколу двери в палатах психиатрического отделения должны быть закрыты.

Я ожидал услышать крики или стоны — отец Вероники не отличался спокойным нравом даже под седацией. Но там было тихо. Подозрительно тихо.

Я заглянул внутрь и замер.

Сергей Петрович лежал на кровати, но выглядел он совсем не так, как вчера. Его лицо было землистого цвета, с серым, нездоровым оттенком. Дыхание было поверхностным, прерывистым, как у человека, который борется за каждый вдох. На мониторе показатели мигали красным — давление упало до критических значений, сатурация кислорода была ниже нормы.

Ему стало хуже. Значительно хуже.

У кровати, спиной ко мне, стоял Шпак.

— Леонид Аркадьевич! — я ворвался в палату, не думая о приличиях. — Что происходит⁈ Его состояние ухудшилось! Я же просил вас отдохнуть, восстановить силы, не начинать процедуру без меня!

Шпак медленно повернулся.

То, что я увидел на его лице, заставило меня остановиться.

Это был не Шпак-победитель, не Шпак-специалист, который только что провёл сложную операцию. Это был Шпак-растерянный. Шпак-испуганный. Его обычно надменное лицо было бледным, в глазах читались шок и недоумение.

— Я отдохнул, — сказал он, и его голос звучал странно, почти неуверенно. — Восстановился достаточно, чтобы провести диагностику. Полчаса назад пришёл сюда, чтобы оценить состояние паразита, спланировать процедуру…

— И?

— И удалил его.

Я замер.

— Что? Как? Вы же говорили, что это займёт часы! Что вы были полностью истощены!

— Я и сам не понимаю! — Шпак всплеснул руками, и в этом жесте была настоящая растерянность, а не показуха. — Я начал сканирование для оценки, просто хотел посмотреть, как глубоко он врос, какие участки поражены… А эта тварь… она практически сама выпрыгнула мне в руки. Сопротивления почти не было. Я едва коснулся её — и она рассыпалась, как сухой лист. Я никогда… — он покачал головой, — никогда такого не видел за всю свою практику.

Я смотрел на него, пытаясь понять, что это значит. Паразит, который так яростно сопротивлялся в голове Вероники, паразит, который прятался за эмоциональными блоками и создавал слепые зоны, паразит, на удаление которого ушло несколько часов работы двух специалистов и одного фамильяра — этот же паразит «сам выпрыгнул» из головы её отца?

Это не имело смысла.

— Подождите, — сказал я медленно, глядя на мониторы. — Если паразит удалён, почему пациенту хуже? При удалении паразита у Вероники ей сразу стало лучше. Она пришла в себя, начала говорить, узнала меня. А здесь…

Я посмотрел на Сергея Петровича. Его лицо было серым, неподвижным. Грудь едва поднималась. Показатели на мониторе продолжали падать.

— Здесь всё наоборот, — закончил я. — Паразита нет, а пациенту хуже.

Несколько секунд я стоял неподвижно, глядя на чёрную дыру в сознании Сергея Петровича, и чувствовал, как холод расползается по позвоночнику. Это было что-то новое. Что-то, с чем я никогда раньше не сталкивался. Что-то, что не описывалось ни в одном медицинском учебнике моего прежнего мира, ни в одном трактате по целительству этого мира.

А потом инстинкты взяли верх.

— Назад! — я оттолкнул растерянного Шпака, который всё ещё стоял у кровати с выражением полного непонимания на лице. — Дайте мне место!

Не дожидаясь ответа, я развернулся к двери и закричал в коридор:

— Сестра! Реанимационную укладку сюда, живо! И каталку! Мы переводим его в ПИТ! Немедленно!

Где-то за стеной послышался грохот опрокинутого стула и топот ног. Хорошо. Персонал знал, что когда я кричу таким голосом, нужно бежать, а не спрашивать.

Я склонился над Сергеем Петровичем, проверяя проходимость дыхательных путей. Язык не западал, это хорошо. Дыхание поверхностное, но есть. Пульс на сонной артерии слабый, нитевидный, но прощупывается.

Он умирал. Медленно, но неумолимо. И я должен был понять почему, прежде чем смогу его спасти.

Дверь распахнулась, и в палату влетела медсестра с укладкой. За ней двое санитаров толкали каталку.

— Перекладываем, на счёт три! — скомандовал я. — Раз, два, три!

Мы подняли обмякшее тело Сергея Петровича и переложили его на каталку. Я схватил укладку и на ходу начал ставить периферический катетер — в такие моменты руки работали сами, без участия сознания, на одних рефлексах.

— Физраствор, быстро! — бросил я медсестре. — И готовьте дофамин, может понадобиться!

Мы неслись по коридору, каталка грохотала колёсами по линолеуму. Шпак бежал следом, и я слышал его тяжёлое, прерывистое дыхание за спиной. Лифт, слава богу, был свободен. Мы втиснулись в кабину — я, каталка, медсестра, Шпак — и я вдавил кнопку второго этажа так, словно от этого зависела жизнь пациента.

Впрочем, так оно и было.

ПИТ встретил нас привычным концертом мониторов и запахом антисептика. Дежурный реаниматолог — молодой мужчина с усталыми глазами и трёхдневной щетиной — вскочил из-за стола, увидев нашу процессию.

— Разумовский? Что случилось?

Многие в больнице уже знали меня в лицо.

— Полиорганная недостаточность, — бросил я на ходу. — Подключай мониторы, мне нужна полная картина. Быстро!

Следующие несколько минут слились в один сосредоточенный поток действий. Электроды на грудь, манжета на руку, пульсоксиметр на палец. Монитор ожил, заполняясь цифрами и графиками.

Картина была ужасающей.

Давление семьдесят на сорок и продолжало падать. Сатурация кислорода восемьдесят два процента — критически низко. На ЭКГ — хаос, аритмия, экстрасистолы через каждые два-три нормальных сокращения. Дыхание поверхностное, частое, неэффективное.

— Кислород! — скомандовал я. — Маска, десять литров в минуту!

Медсестра накинула маску на лицо Сергея Петровича. Сатурация чуть подросла — до восьмидесяти пяти. Недостаточно.

Я закрыл глаза и активировал Сонар на полную мощность.

То, что я увидел, заставило меня похолодеть.

Чёрная дыра в его сознании продолжала расти. Но это было не всё. Она не просто росла — она высасывала энергию из всего организма. Как вампир, который присосался к жертве и пьёт её досуха. Я видел, как жизненная сила утекает из органов, как они один за другим начинают отказывать.

Печень — та самая печень, которую я спас от цирроза — снова умирала. Почки замедлялись, переставали фильтровать кровь. Сердце билось всё слабее, не справляясь с нагрузкой. Нервная система коллапсировала, как карточный домик под порывом ветра.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове, и в нём был страх. — Я вижу это с астрального плана. Эта чёрная штука… она не часть его. Она была запечатана. Паразит держал её взаперти, как пробка держит вино в бутылке. А теперь пробку вытащили…

— Что происходит⁈ — голос Шпака был хриплым, почти истеричным. Он стоял у двери реанимационного зала, бледный как смерть, и смотрел на мониторы расширенными глазами. — Я же его убрал! Паразита больше нет! Почему ему хуже⁈

Я открыл глаза и посмотрел на него. Спокойно, холодно, как смотрят на человека, который только что совершил катастрофическую ошибку.

— В том-то и проблема, Леонид Аркадьевич. Вы не опухоль удалили. Вы выбили костыль из-под инвалида.

— Что? — он смотрел на меня, не понимая.

— Этот паразит… — я говорил медленно, чётко, как объясняют студентам сложную концепцию. — Он был не просто паразитом. Он был еще и магическим протезом. Он вцепился в его разрушенную печень, в его умирающую нервную систему, в его изношенное сердце. Да, он питался им. Забирал часть жизненной силы. Но взамен он поддерживал в нём жизнь. Заменял собой те функции, которые организм уже не мог выполнять самостоятельно.

Я сделал паузу, давая ему время осознать масштаб катастрофы.

— Вы удалили его. И вся система рухнула. Как здание, у которого выбили несущую стену.

Шпак смотрел на пациента, на мониторы, на меня. И я видел, как на его лице появляется осознание. Осознание того, что он, мастер-менталист с двадцатилетним опытом, только что убил человека. Или почти убил.

— Я не знал… — прошептал он. — Я не мог знать… Паразит выглядел как обычный «Кукловод»…

— Потом будете оправдываться, — оборвал я его. — Сейчас у нас есть, может быть, полчаса, чтобы его спасти. Или он умрёт. Выбирайте — помогаете или уходите.

Дежурный реаниматолог — его звали Антон, я вспомнил — подошёл ко мне с планшетом в руках.

— Илья Григорьевич, стандартный протокол шока? Дофамин для поддержания давления, гормоны, вазопрессоры?

Я покачал головой.

— Стандартный протокол его убьёт через час. Мы будем лечить симптомы, а причина останется. Тотальная интоксикация плюс неврологический коллапс. Печень не работает, токсины накапливаются, нервная система отключается. Порочный круг. Чем больше токсинов, тем хуже работает мозг, чем хуже работает мозг, тем меньше шансов на восстановление печени.

— Тогда что? — Антон развёл руками. — Диализ? У него нет острой почечной недостаточности, показаний для гемодиализа нет.

— Нет, — я смотрел на мониторы, прокручивая в голове варианты. — Ни одна только медицина, ни одна только магия здесь не справятся. Нам нужен гибридный подход.

— Гибридный? — Антон нахмурился.

Я повернулся к нему.

— Готовьте протокол агрессивной детоксикации. Форсированный диурез — большие объёмы жидкости плюс мочегонные, чтобы промыть почки и вывести максимум токсинов. Высокообъёмная инфузия альбумина и свежезамороженной плазмы. Мы будем «промывать» его, выводить токсины механически, разбавлять их концентрацию в крови.

Антон побледнел.

— Ты с ума сошёл? Это убьёт его! Давление рухнет от такой нагрузки, сердце не выдержит! При его состоянии любая агрессивная терапия — это смертный приговор!

— Не рухнет, — сказал я и повернулся к Шпаку.

Он стоял у стены, всё ещё бледный, всё ещё потрясённый. Но в его глазах появилось что-то новое. Внимание. Интерес. Профессиональное любопытство, которое пересиливало страх.

— Не рухнет же? — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — Если вы, Леонид Аркадьевич, станете его внешней вегетативной системой.

— Что? — он моргнул.

— Я «жму на газ», а вы «держите руль». Мне нужен ментальный стабилизатор. Вы должны магически контролировать его сосудистый тонус и сердечный ритм. Не давать ему уйти в коллапс от моего лечения. Когда я буду вливать в него литры жидкости, вы будете сужать периферические сосуды, чтобы давление не падало. Когда его сердце начнёт сбоить, вы будете стабилизировать ритм. Вы будете делать то, что его собственная нервная система делать больше не способна.

Я сделал паузу.

— Сможете?

Шпак молчал несколько секунд. Я видел, как он обдумывает мои слова, как взвешивает риски, как оценивает свои силы. На его лице мелькали разные эмоции — недоверие, скептицизм, страх. А потом — что-то новое. Азарт. Азарт профессионала, которому предложили невыполнимую задачу.

— Это… безумие, — сказал он медленно. — Полное, абсолютное безумие. Я никогда не слышал о такой комбинации. Ментальный контроль вегетатики в сочетании с агрессивной медикаментозной терапией… теоретически это возможно, но на практике никто никогда…

— Сегодня попробуем, — твердо сказал я. — Сможете или нет? — мой голос был тверд. Мне нужен был ответ.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом на Сергея Петровича, который лежал на кровати, опутанный проводами, с кислородной маской на лице. На мониторы, которые продолжали показывать катастрофу.

— Смогу, — сказал он наконец. — Или умру, пытаясь. В любом случае, это будет интересно.

Следующие несколько часов были самыми интенсивными в моей медицинской практике. В обеих жизнях.

ПИТ превратился в улей. Я стоял в центре, как дирижёр оркестра, отдавая команды направо и налево. Медсёстры вешали капельницы с разными растворами — физраствор, плазма, альбумин, глюкоза.

Реаниматолог Антон следил за аппаратом ИВЛ, который мы подключили, когда дыхание Сергея Петровича стало совсем слабым. Лаборант прибегал каждые полчаса с результатами анализов.

А рядом со мной, у изголовья кровати, сидел Шпак.

Он положил руки на голову Сергея Петровича, закрыл глаза и погрузился в транс. Я видел через Сонар, как его мерцающая Искра мерцающая проникает в мозг пациента, находит вегетативные центры и обвивает их, как плющ обвивает дерево.

Он буквально взял на себя управление теми функциями, которые обычно выполняет автономная нервная система. Контроль сосудистого тонуса. Контроль сердечного ритма. Контроль перистальтики кишечника. Тысячи мелких, незаметных процессов, которые обычно происходят сами по себе, без участия сознания.

Теперь они все зависели от Шпака.

— Плазму быстрее на двадцать миллилитров в час! — крикнул я, глядя на инфузоматы. — Глюкозу медленнее на десять! И добавьте ещё один флакон альбумина!

Медсестра бросилась выполнять.

Я следил за показателями на мониторе, как ястреб следит за добычей. Каждое изменение, каждое отклонение от нормы требовало немедленной реакции.

Слишком быстро вливаем жидкость — давление падает, сердце не справляется. Слишком медленно — токсины накапливаются, интоксикация усиливается. Нужно было найти идеальный баланс, и этот баланс постоянно менялся.

— Леонид Аркадьевич, — я бросил взгляд на Шпака. — Как вы?

— Держусь, — его голос был хриплым, напряжённым. Лицо покрыто испариной, на висках пульсировали вены. — Он сопротивляется. Его организм хочет сдаться, а я не даю. Это… выматывает.

— Продержитесь ещё час. Потом станет легче.

— Вы уверены?

— Нет. Но надеюсь.

Прошёл ещё час. Потом ещё один.

Мы работали молча, сосредоточенно, как хирургическая бригада на сложнейшей операции. Каждый знал свою роль, каждый делал своё дело. Антон следил за дыханием и оксигенацией. Медсёстры меняли капельницы и выполняли мои команды. Шпак держал вегетатику под контролем. А я… я пытался не дать этому человеку умереть.

И тут всё пошло наперекосяк.

— Давление падает! — закричал Антон, глядя на монитор. — Шестьдесят на сорок! Теряем его!

Я бросил взгляд на экран. Линия артериального давления стремительно ползла вниз. Шестьдесят на сорок… пятьдесят пять на тридцать пять… пятьдесят на тридцать…

— Леонид Аркадьевич, сосуды! — заорал я. — Сужайте периферию! Поднимайте тонус!

Шпак стиснул зубы.

Я видел, как напряглись его руки, как побелели костяшки пальцев. Его Искра вспыхнула ярче, проникая глубже в вегетативные центры, отдавая команды, которые организм уже не мог отдать сам.

Сужайся. Сжимайся. Держи давление. Не сдавайся.

Линия на мониторе дрогнула. Остановилась. Начала медленно, мучительно медленно ползти вверх.

Пятьдесят пять на тридцать пять…

Шестьдесят на сорок…

Семьдесят на пятьдесят…

Восемьдесят на шестьдесят…

Девяносто на семьдесят…

Сто на восемьдесят.

— Стабилизировалось, — выдохнул Антон. — Господи, я думал, всё…

Я тоже выдохнул. Только сейчас заметил, что всё это время не дышал.

— Хорошая работа, Леонид Аркадьевич, — сказал я Шпаку.

Он не ответил. Только слабо кивнул, не открывая глаз. Пот стекал по его лицу ручьями, рубашка под халатом потемнела от влаги. Он отдавал всё, что имел.

Мы продолжали.

Три часа спустя я наконец позволил себе сесть.

Сергей Петрович лежал на кровати, всё ещё опутанный проводами и трубками, но его состояние изменилось. Давление держалось на девяноста пяти на шестидесяти — не идеально, но приемлемо. Сатурация поднялась до девяноста четырёх процентов. Сердечный ритм стал более ровным, экстрасистолы почти исчезли.

Он был жив. И, похоже, собирался остаться жив.

Медсестра принесла результаты последних анализов. Я взял листок и пробежал глазами по цифрам.

— Креатинин пошёл вниз, — произнёс я вслух. — Билирубин перестал расти. Печёночные ферменты стабилизировались. Мы остановили каскад.

Антон, который всё это время сидел у аппарата ИВЛ, поднял голову.

— Это значит…

— Это значит, что он будет жить, — сказал я. — По крайней мере, сегодня.

Облегчённый выдох пронёсся по реанимационному залу. Медсёстры обменялись усталыми улыбками. Антон откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Шпак медленно, очень медленно убрал руки с головы Сергея Петровича. Его движения были неуверенными, как у человека, который слишком долго держал тяжёлый груз и теперь не может справиться с собственным телом.

Он встал с кресла и пошатнулся. Я машинально протянул руку, чтобы поддержать его, но он удержал равновесие сам.

— Я… я выжат, — сказал он хрипло. — Как лимон. Полностью. Ещё час — и я бы просто отключился. Потерял сознание прямо здесь.

Он подошёл ко мне и остановился. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга — два измотанных, опустошённых человека, которые только что сделали невозможное.

Потом Шпак посмотрел на сложную систему капельниц, на мониторы, на лежащего пациента. И снова на меня.

— Ладно, Разумовский, — сказал он, и в его голосе не было обычного презрения. Только усталость и что-то ещё. Что-то, что звучало почти как уважение. — Беру свои слова обратно. Вы не мясник.

Я поднял бровь, ожидая продолжения.

— Совместить такую агрессивную медикаментозную терапию с ментальной стабилизацией… — он покачал головой. — До этого бы никто не додумался. Я работал с лучшими целителями Империи. С академиками, с магистрами, с придворными лекарями. Никто из них не смог бы придумать и организовать… это.

Он сделал паузу.

— Вы — мастер, Разумовский. Безумный, рисковый, наглый мастер. Даже, не побоюсь этого слова — гений.

Я был слишком уставшим, чтобы отвечать словами. Просто кивнул.

— Вот это поворот, — прокомментировал Фырк откуда-то из-под потолка. — Напыщенный индюк признал, что ты не мясник. Запиши этот день в календаре, двуногий. Такое бывает раз в столетие.

Я мысленно усмехнулся, согласившись с ним, и позволил себе откинуться на спинку стула.

Мы сделали это. Мы спасли человека, которого сами же чуть не убили. Не самая красивая победа, но всё-таки победа.

Следующие два дня слились в одно сплошное чередование работы, короткого сна и снова работы.

Сергей Петрович оставался в реанимации, подключённый к аппаратуре, под постоянным наблюдением. Его состояние было стабильно тяжёлым — не ухудшалось, но и не улучшалось заметно.

Я заходил к нему каждые несколько часов, проверял показатели, корректировал терапию. Шпак, который остался в больнице «на всякий случай», приходил дважды в день, чтобы провести сеансы ментальной поддержки — короткие, но достаточные, чтобы удержать вегетатику от полного коллапса.

Боренька тем временем продолжал просыпаться. Дельта-волны на ЭЭГ становились всё более отчётливыми, появились первые признаки тета-активности. Он начал реагировать на голос — поворачивал голову, когда с ним разговаривали, пытался открыть глаза. Семён, который не отходил от его кровати, был на седьмом небе от счастья.

— Мы его вытащили, Илья! — говорил он мне каждый раз, когда я заглядывал в ПИТ. — Гаранин был неправ! Он не овощ, он возвращается!

Гаранин, к слову, притих. После того как Кобрук публично отчитала его на утренней планёрке за «преждевременные и необоснованные прогнозы», он перестал появляться в отделении интенсивной терапии и жалобы писать тоже перестал. Видимо, понял, что ветер дует в другую сторону.

Но главным было не это.

Главным была Вероника.

Я приходил к ней каждый вечер, после работы. Она уже вставала с кровати, ходила по палате, разговаривала с персоналом и подругами, которые навещали её каждый день. С каждым часом она становилась всё больше похожа на ту Веронику, которую я знал и любил. На ту женщину со смеющимися глазами и заразительной улыбкой.

Мы не говорили о том, что произошло. Не говорили о паразите, о её отце, о тех страшных днях, когда она была не собой. Просто сидели вместе, смотрели фильмы на планшете, держались за руки. Иногда она засыпала, положив голову мне на плечо, и я сидел неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить её.

Это было лучшее лекарство. Для нас обоих.

На третий день её выписали.

Я пришёл к ней утром, держа в руках нечто, что заставило бы любого серьёзного хирурга усомниться в моём психическом здоровье.

Плюшевый медведь. Большой, коричневый, с глупой улыбкой и бантом на шее. Я купил его в маленьком магазинчике у больницы, мимо которого проходил сотни раз и никогда не заглядывал внутрь.

Почему медведь? Не знаю. Наверное, потому что цветы завянут, конфеты съедятся, а эта плюшевая морда будет сидеть у неё на кровати и напоминать о том, что всё закончилось хорошо. Что она выбралась. Что мы выбрались.

А ещё потому, что мне отчаянно хотелось увидеть её улыбку. Настоящую, не вымученную, не вежливую. Ту самую улыбку, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри.

Глупо и сентиментально. Определённо. Но после всего, через что мы прошли, я имел право на немного глупой сентиментальности.

Вероника стояла у окна, одетая в свою обычную одежду — джинсы, свитер, куртка — и укладывала вещи в небольшую сумку. Цветы от подруг, книга, которую я принёс ей вчера. Она услышала мои шаги и обернулась.

И замерла, уставившись на медведя в моих руках.

— Это… — она моргнула. — Это мне?

— Нет, это мне, — сказал я серьёзно. — Я теперь сплю только с плюшевыми медведями. Профессиональная деформация.

Она фыркнула, но её глаза уже светились тем самым светом, который я так хотел увидеть.

— Илья Разумовский, грозный хирург, гроза операционных, с плюшевым медведем под мышкой, — она подошла ко мне и осторожно, почти благоговейно взяла игрушку. — Он прекрасен. Я назову его… — она задумалась на секунду, — Боренька. В честь твоего чудесного спасения всех в этой ситуации.

— Боренька-медведь и Боренька-пациент. Не перепутаешь?

— Ни за что. Этот гораздо симпатичнее.

Она прижала медведя к груди и посмотрела на меня. В её глазах блестело что-то подозрительно похожее на слёзы, но улыбка была такой широкой, такой настоящей, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За медведя тоже.

— Готова домой? — спросил я, прислонившись к дверному косяку и стараясь выглядеть невозмутимо. Хотя внутри всё пело от того, что мой дурацкий план сработал.

Она улыбнулась. Настоящей, живой улыбкой.

— Готова. Наконец-то домой. Первым делом — нормальный душ. Горячий, долгий, с пеной и ароматическими свечами. А потом…

— А потом мы закажем самую большую и вредную пиццу в городе, — закончил я за неё.

Она рассмеялась. Звонко, радостно, как раньше.

— Откуда ты знаешь, что я хочу пиццу?

— Я лекарь. Я всё знаю.

Мы вышли из палаты вместе. Лекари и медсёстры психиатрического отделения, которые успели привязаться к ней за эти дни, тепло прощались, желали здоровья и просили заходить в гости. Бессонов лично проводил нас до лифта, пожал мне руку и сказал что-то вроде «берегите её».

А куда я денусь?

Мы вышли на крыльцо больницы и остановились, вдыхая свежий вечерний воздух. После нескольких дней в больничных стенах он казался невероятно вкусным — прохладный, чистый, с лёгким запахом приближающегося снега.

— Господи, как хорошо, — Вероника закрыла глаза и подставила лицо последним лучам заходящего солнца. Плюшевый Боренька торчал из её сумки, глядя на мир своими пуговичными глазами. — Я и забыла, как это — просто стоять на улице и дышать.

Я обнял её за плечи, притянул к себе. Она прижалась ко мне, и мы стояли так несколько секунд, просто наслаждаясь моментом. Двое людей, которые прошли через ад и вышли из него вместе.

— Пойдём? — сказал я наконец. — Машина на парковке. Отвезу тебя домой, закажем пиццу, и ты наконец познакомишь Бореньку с его новым домом.

Вероника рассмеялась и погладила медведя по голове.

— Пойдём.

Мы спустились по ступенькам и направились к парковке. И тут за спиной раздался стук каблуков и знакомый голос:

— Илья! Вероника! Подождите!

Мы обернулись. Анна Витальевна Кобрук спускалась по ступенькам, придерживая полы тёмного пальто. Она была не в рабочем халате, и это само по себе было странно — я привык видеть её исключительно в белом, с сигаретой в руках и усталым взглядом администратора, который тушит очередной пожар.

Сейчас сигареты не было. И взгляд был не усталым, а тяжёлым. Очень тяжёлым.

— Еле догнала, — она остановилась перед нами, слегка запыхавшись. — Прошу прощения, что прерываю. Знаю, что вы устали, знаю, что хотите отдохнуть. Но есть разговор.

Я инстинктивно напрягся. Что-то в её голосе, в её позе говорило о проблемах. О больших проблемах.

— Анна Витальевна, — Вероника попыталась улыбнуться. — Может, завтра? Илья так устал, он двое суток почти не спал, ему нужен отдых…

— Нет, — Кобрук покачала головой. — Разговор касается вас обоих. И он не ждёт до завтра.

Она помолчала секунду, потом кивнула в сторону входа.

— Пойдёмте обратно. Поднимемся ко мне в кабинет. Там объясню.

Я переглянулся с Вероникой. В её глазах я увидел то же, что чувствовал сам — тревогу, настороженность, предчувствие чего-то плохого. Она машинально прижала сумку с медведем к груди, словно ища защиты.

Наш спокойный вечер отменялся.

Мы шли по вечерним коридорам больницы, и с каждым шагом моё напряжение росло. Кобрук шла впереди, её каблуки чётко отстукивали ритм по линолеуму — цок, цок, цок — как метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неизбежного. Спина прямая, плечи расправлены, ни единого лишнего движения. Она не оборачивалась, не объясняла ничего, просто вела нас куда-то с целеустремлённостью торпеды.

Я знал эту походку. Видел её много раз — когда Кобрук шла на совещание с проверяющими, когда готовилась к неприятному разговору с родственниками пациентов, когда собиралась кого-то уволить. Это была походка человека, который принял решение и не собирается его менять.

Вопрос только — какое решение?

Вероника держала меня за руку. Её ладонь была влажной, пальцы чуть подрагивали. Я чувствовал её пульс — частый, тревожный, как у испуганной птицы. Плюшевый Боренька торчал из сумки, перекинутой через её плечо, и его глупая улыбка казалась сейчас неуместной, почти издевательской. Мы только что вышли на свободу, только что вдохнули свежий воздух, только что позволили себе поверить, что всё закончилось — и вот опять.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Ты так вцепился в руку своей самки, что у неё пальцы посинеют. Расслабься.

Легко сказать — расслабься. Я лихорадочно перебирал варианты, и ни один из них мне не нравился. Что могло случиться?

Отец Вероники? Его состояние ухудшилось? Но тогда Кобрук сказала бы об этом сразу, не тащила бы нас куда-то.

Новая жалоба от Гаранина? Возможно. Этот старый… лекарь не из тех, кто сдаётся после первого поражения. Может, он накатал донос в Гильдию, и теперь нас ждёт официальное разбирательство?

Или это связано со Шпаком? Я задолжал ему услугу — «любую, какую попрошу». Может, он уже пришёл за платой? Может, ему нужно что-то, что я не смогу дать, и теперь Кобрук должна объяснить мне, в какую ловушку я попал?

— Спокойно, двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Я не чувствую угрозы. Никакой враждебности, никакого напряжения. Скорее наоборот — от Кобрук фонит чем-то… предвкушающим? Как от кошки, которая загнала мышь в угол, но не собирается её есть.

Это не слишком успокаивало.

Мы миновали административное крыло, поднялись на второй этаж. Кобрук вела нас не в свой кабинет, как я ожидал, а куда-то дальше, в сторону конференц-зала. Большого помещения, где обычно проводились планёрки, совещания и редкие торжественные мероприятия.

Зачем туда?

Дверь в зал была закрыта. Из-под неё не пробивался свет. Внутри стояла полная тишина.

Моё сердце забилось чаще. Что бы там ни было, это не могло быть хорошим.

— Анна Витальевна, — я не выдержал. — Может, объясните наконец, что происходит?

Кобрук остановилась у двери и обернулась к нам. На её лице появилось странное выражение — что-то среднее между серьёзностью и еле сдерживаемой улыбкой.

— Сейчас всё поймёте, — сказала она и толкнула дверь.

Темнота.

Кобрук пропустила нас вперёд и закрыла дверь за нашими спинами. Мы стояли в кромешной тьме, и я инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая Веронику собой. Моя рука потянулась к карману, где лежал телефон, чтобы включить фонарик…

И тут вспыхнул свет.

Яркий, ослепительный свет, от которого я на секунду зажмурился. А потом раздался звук — громкий, многоголосый, оглушительный:

— ПОЗДРАВЛЯЕМ!!!

Хлопнули хлопушки — не одна, не две, а целый залп, как артиллерийский обстрел. Взметнулся серпантин — разноцветные ленты полетели в воздух, закручиваясь спиралями. Конфетти посыпалось с потолка разноцветным дождём — красное, золотое, синее, зелёное. Из-за столов, из-за колонн, со всех сторон «выпрыгивали» люди — знакомые лица, улыбающиеся, смеющиеся, аплодирующие.

Я стоял как громом поражённый, всё ещё прикрывая Веронику, с рукой в кармане, нащупывающей телефон, и пытался понять, что происходит.

Конфетти оседало на мои волосы, на плечи, на лицо. Серпантин обвил шею, как праздничный шарф. Кто-то засвистел, кто-то захлопал ещё громче, кто-то крикнул «Ура!».

А потом я увидел транспарант.

Огромный, явно самодельный, немного кривоватый транспарант, который висел на противоположной стене. Буквы были выведены красной краской — не очень ровно, с потёками, как будто рисовали в спешке. Но слова читались отчётливо: «ПОЗДРАВЛЯЕМ, МАСТЕР-ЦЕЛИТЕЛЬ РАЗУМОВСКИЙ!»

Мастер-Целитель.

Приказ о присвоении звания. Тот самый, который пришел только Кобрук и о нем знала только она. Тот самый, о котором я почти забыл в водовороте последних событий — паразиты, Вероника, Боренька, отец Вероники…

— Что… — я открыл рот и закрыл его снова, не зная, что сказать.

Вероника рядом со мной начала смеяться. Тихо, потом громче, потом совсем уж звонко. Она отпустила мою руку и обняла меня, прижавшись всем телом.

— Ты нервничал, — прошептала она мне на ухо. — Ты думал, что случилось что-то плохое, да? Я по твоему лицу вижу. Дурачок.

Я обнял её в ответ, чувствуя, как напряжение последних минут — последних дней, последних недель — медленно отпускает меня. Как будто кто-то открыл клапан, и весь страх, вся тревога начали вытекать, освобождая место для чего-то другого.

Для радости.

— Ну вот, — хмыкнул Фырк. — А ты переживал. Говорил же никакой угрозы. Только праздник в честь твоей гениальности. Хотя, признаю, они неплохо тебя разыграли. Лицо у тебя было как у человека, которого ведут на казнь.

— А ты все знал и не сказал, — мысленно пожурил его я.

— Не хотел испортить сюрприз, двуногий.

Кобрук вышла вперёд, подняв руку, чтобы успокоить толпу. Постепенно аплодисменты стихли, смех утих, и в зале установилась относительная тишина — только шёпот, смешки и звон бокалов.

Я огляделся, пытаясь оценить масштаб происходящего.

Зал был украшен с размахом, хотя и явно силами энтузиастов, а не профессиональных декораторов. Шарики под потолком — красные, белые, золотые. Гирлянды вдоль стен. Столы, накрытые белыми скатертями, уставленные тарелками с закусками, бутылками шампанского, вазами с фруктами. В углу стоял торт — огромный, трёхъярусный, с надписью «Мастеру Разумовскому» из крема.

И люди. Много людей.

Я узнавал их — медсёстры из хирургического отделения, ординаторы, анестезиологи, реаниматологи. Артём Воронов и Кристина Волкова стояли у окна, держась за руки. Семён Величко, Максим Фролов и Славик Муравьев — мои «хомяки» — сбились в кучку у стола с закусками. Шаповалов, Киселёв, даже Преображенский — Вениамин Петрович собственной персоной, которого я не видел несколько месяцев.

Все они пришли. Ради меня.

Это было… странно. Непривычно. Почти пугающе.

В прошлой жизни я не праздновал достижения. Не устраивал вечеринок по поводу защиты диссертации или получения нового звания. Просто работал дальше. Следующий пациент, следующая операция, следующий день. Праздники казались пустой тратой времени.

Но сейчас, глядя на эти лица, радостные, искренние, счастливые, я понимал, как был неправ. Праздники — это не про время. Это про людей. Про связи между ними. Про то, что ты не один.

— Прости за спектакль, Илья, — сказала она, и её обычно строгое лицо озарилось тёплой улыбкой. — Мы долго думали, как тебя поздравить. Цветы? Банально. Торжественное собрание? Скучно. А потом кто-то предложил… — она бросила взгляд на Шаповалова, который невинно смотрел в потолок, — устроить небольшой розыгрыш. Признаюсь, я сначала была против. Но потом подумала — ты заслужил немного волнения. После всего, что было.

По залу прокатился смешок.

— Мы не хотели лезть, пока у тебя была беда с Вероникой, — продолжила Кобрук. — Ждали, когда всё уляжется. И вот теперь…

Она сделала паузу и обвела взглядом зал — накрытые столы, шарики под потолком, довольные лица коллег.

— Центральная Муромская больница гордится тем, что в её стенах работает самый молодой Мастер-Целитель в истории Империи! — её голос стал торжественным, официальным. — Это твоя заслуга, Илья. Только твоя. Ты прошёл путь от никому неизвестного адепта до одного из лучших хирургов города за… сколько? Меньше чем за полгода? Это невероятно. Это беспрецедентно. И мы все — все, кто здесь собрался — искренне рады за тебя.

Она подняла бокал.

— За Мастера Разумовского!

— За Мастера Разумовского! — эхом откликнулся зал.

Я стоял посреди этого всего — посреди аплодисментов, посреди улыбок, посреди искреннего тепла — и не знал, куда деть глаза. Мне было непривычно такое внимание. Я никогда не любил быть в центре, никогда не стремился к славе или признанию.

Я просто делал свою работу.

Спасал людей.

Это было… нормально. Естественно. Не требовало наград и почестей.

Но видеть вокруг счастливые лица друзей и коллег, которые искренне за меня рады, слышать их поздравления, чувствовать их тепло — это было бесценно. Это было то, чего мне так не хватало в прошлой жизни, где я был больше одиноким волком, гением без друзей.

Здесь всё было по-другому.

Здесь я был не один.

Краем глаза я отметил, что Кобрук тактично умолчала о том, КАК именно был подписан приказ о присвоении звания. Не упомянула Императора, не упомянула вообще мою поездку в Москву, не упомянула ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание к моей персоне.

Это было разумно. И… правильно.

Шаповалов, стоявший рядом с Кобрук, поднял свой бокал.

— Мастер — это только начало! — провозгласил он. — Увидишь, магистром станешь ещё до тридцати!

Кобрук усмехнулась.

— Не так быстро, Игорь Степанович. Для магистра нужна выслуга лет, а не только гениальность. Есть определённые правила, протоколы… — она бросила на меня лукавый взгляд. — Впрочем, звание Мастера — это уже пропуск в высокие кабинеты. Возможность влиять на политику Гильдии, участвовать в принятии решений. Не думаю, правда, что нашему Илье это интересно.

Они оба посмотрели на меня. Я в этот момент пытался понять, куда деть руки, и смущённо улыбался Веронике, которая стояла рядом и сияла, как начищенный пятак.

— Высокие кабинеты — это не моё, — сказал я наконец. — Мне бы пациентов побольше и бюрократии поменьше.

По залу снова прокатился смех.

Официальная часть закончилась, и праздник перешёл в неформальную фазу. Кто-то подключил телефон к колонке в углу, и по залу поплыла тихая музыка — что-то лёгкое, ненавязчивое, создающее фон, но не мешающее разговорам. Гости разбрелись по залу, собираясь группками у столов с закусками и напитками.

Ко мне то и дело подходили люди — пожать руку, похлопать по плечу, сказать пару тёплых слов. Я отвечал, улыбался, благодарил, и с каждым рукопожатием, с каждым «поздравляю» чувствовал себя всё более странно.

Как будто это происходит не со мной. Как будто я наблюдаю за собой со стороны, из какого-то другого измерения.

В прошлой жизни у меня не было такого. Коллеги уважали меня за профессионализм, но держались на расстоянии. Пациенты благодарили, но быстро забывали. Друзей… друзей не было вообще. Только работа. Только операционная. Только следующий пациент.

А здесь — эти люди. Эти улыбки. Эти искренние глаза.

Это было… странно. И приятно.

Медсестра Наталья Степановна подошла с бокалом шампанского и влажными глазами.

— Илья Григорьевич, — её голос дрожал. — Я так рада. Так рада. Вы заслужили. Каждой операцией заслужили. Каждым спасённым пациентом.

— Наталья Степановна, — я взял её руку. — А вы — лучшая операционная сестра, с какой я работал.

Она всхлипнула, быстро вытерла глаза и убежала, пробормотав что-то про «аллергию на конфетти».

— Двуногий, — прокомментировал Фырк, — ты заставил её плакать. Браво. Теперь весь праздник будет ходить с красными глазами.

— Это были слёзы радости, Фырк.

— А, ну тогда ладно. Хотя я всё равно не понимаю, зачем самки плачут, когда радуются. Нелогично.

— Ты просто не понимаешь людей.

— Я понимаю людей лучше, чем они сами себя понимают. Но иногда ваши реакции всё равно ставят меня в тупик.

Первыми из близких друзей подошли Артём Воронов и Кристина Волкова. Они держались за руки, и на их лицах были такие одинаковые счастливые улыбки, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Илюша! — Кристина бросилась ко мне и обняла. — Поздравляю! Ты просто невероятный!

— Эй, эй, — Артём шутливо оттащил её. — Руки убрала от чужого мужчины. У тебя свой есть.

— Ой, да ладно тебе, — Кристина показала ему язык. — Илья — это святое. Его можно обнимать всем.

— Спасибо, Кристин, — сказал я. — Рад видеть, что у вас всё хорошо.

Артём протянул мне руку, и я пожал её. Крепко, по-мужски.

— Поздравляю, Мастер Разумовский, — сказал он, и в его голосе была искренняя теплота. — Честно, немного завидую. Я тут уже сколько лет работаю, а всё ещё целитель второго класса. А ты за тройку месяцев — и сразу Мастер. Но за тебя рад, как за себя. Ты заслужил. Ты… — он замялся, подбирая слова. — Ты лучший хирург из всех, с кем я работал. Без преувеличений.

— Артём…

— Да-да, я знаю, ты не любишь комплиментов. Но это правда. И точка.

Они отошли, освобождая место для следующих поздравляющих. А их было много — целая очередь.

Семён Величко, Максим Фролов и Славик Муравьев — мои «хомяки», как их называли старшие коллеги — подошли втроём. Они выглядели немного смущёнными, но решительными.

— Илья! — Славик, самый шумный из троицы, заговорил первым, не давая остальным вставить слово. — Ты крут! Мы тут все офигели, когда узнали! Прямо вот — бах! — и Мастер! Мастер, представляешь? В твоём возрасте! Это же… это же… — он не нашёл слов и просто махнул рукой, расплёскивая шампанское.

— Славик, — Макс закатил глаза. — Ты залил мне рукав.

— Ой, извини. Но серьёзно, Илья — это же нереально! Я читал статистику — средний возраст получения звания Мастера — сорок три года. Сорок три! А тебе сколько? Двадцать четыре? Двадцать пять?

— Двадцать четыре.

— Вот! Ты побил рекорд лет на двадцать! Это в учебники истории войдёт!

— Не преувеличивай.

— Я не преувеличиваю! Я констатирую факты!

Макс, более сдержанный и серьёзный, положил руку на плечо Славику, заставляя его замолчать.

— Что он пытается сказать, — перевёл он, — это что мы гордимся. Работать с тобой — это… — он замялся, подбирая слова. — Это как учиться у легенды. Каждый день чему-то новому. Каждая операция — урок. Каждый диагноз — открытие. Мы… мы очень благодарны. За всё.

Я смотрел на них — трёх молодых лекарей, которых жизнь свела со мной — и чувствовал что-то тёплое в груди.

Они были хорошими ребятами. Талантливыми. Увлечёнными. С горящими глазами и жаждой учиться. В прошлой жизни у меня не было учеников — я был слишком занят собой, слишком погружён в работу, чтобы тратить время на обучение других. А здесь…

Здесь я понял, что это — одна из самых важных вещей, которые может сделать лекарь. Передать знания. Вырастить следующее поколение. Оставить после себя не только спасённых пациентов, но и тех, кто будет спасать, когда тебя не станет.

— Спасибо, ребята, — сказал я искренне. — Вы тоже молодцы. Все трое.

Славик и Макс отошли к столу с закусками, продолжая о чём-то спорить. Но Семён задержался. Он огляделся по сторонам, убедился, что никто не слышит, и наклонился ко мне.

— Илья, — его голос был тихим, почти шёпотом. На лице — выражение серьёзности, которое я редко видел у него. — Можно тебя на секунду?

— Конечно. Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто… — он замялся, собираясь с мыслями. — Я слышал разговоры. Про диагностический центр. Тот, который собираются открывать при больнице. Под твоим началом.

Ах, вот оно что.

Новость о диагностическом центре уже просочилась, несмотря на все попытки держать её в секрете. В больнице вообще сложно что-то скрыть — слухи распространяются быстрее вирусов. Один человек услышал, рассказал другому, тот — третьему, и вот уже вся больница обсуждает детали, которые ещё даже не утверждены.

— Это правда? — спросил Семён. — Что ты будешь его возглавлять?

Я кивнул.

— Правда. Но пока ничего официального.

— Я понимаю. — Он сглотнул. — Просто… я хотел бы попробовать. Попасть туда. Работать с тобой в центре — это… это была бы лучшая школа, какую только можно представить.

Он говорил быстро, словно боялся, что я его прерву.

— Я понимаю, что я ещё зелёный. Что опыта мало. Что есть кандидаты лучше, опытнее, с регалиями. Но я готов учиться. Готов работать сверхурочно, браться за любые задачи, делать всё, что скажешь. Просто… просто дай мне шанс. Пожалуйста.

Я смотрел на него — молодого лекаря с горящими глазами и дрожащими руками — и видел себя. Того себя, из прошлой жизни, который точно так же когда-то просил о шансе. Которому этот шанс дали.

— Семён, — перебил я его. — Ты спас жизнь Бореньке. Ты держал его сердце стабильным несколько часов подряд, не дав ему умереть. Ты принял решение идти против Гаранина, когда это было страшно и рискованно. Ты — не зелёный. Ты — лекарь. Настоящий лекарь.

Его глаза расширились.

— Ты… ты так думаешь?

— Я так знаю. Как только центр официально запустят, я объявлю конкурс на позиции. И у тебя будут все шансы, Семён. Готовься.

Он кивнул, и на его лице появилась такая улыбка, что мне самому стало тепло.

— Спасибо, Илья. Я не подведу.

Молодёжь разошлась, и ко мне начали подходить люди постарше. Те, кого я мысленно называл «старой гвардией» — опытные хирурги, заведующие отделениями, люди, которые работали в этой больнице, когда я ещё не родился.

Первым был Игнат Семёнович Киселёв, заведующий всей хирургической службой. Он подошёл ко мне неторопливо, с достоинством, как подобает человеку его положения.

— Поздравляю, Разумовский, — он протянул мне руку, и его рукопожатие было крепким, почти болезненным. — Честно, не ожидал от тебя такой прыти, когда ты только пришёл. Думал — очередной молодой выскочка, который больше болтает, чем делает. Был неправ. Признаю.

— Спасибо, Игнат Семёнович.

— Горжусь, что в моей службе есть такой специалист, — он помолчал. — И не только я. Вся больница гордится. Ты поднял нашу репутацию на уровень, о котором мы и мечтать не могли. Продолжай в том же духе.

Он кивнул и отошёл, освобождая место для Шаповалова.

Игорь Степанович не стал жать руку. Он просто обнял меня — крепко, по-отцовски, как обнимают сына, которым гордятся.

— Я же говорил, — прошептал он мне на ухо. — С самого начала говорил. Ты — особенный, Илья. И это только начало.

— Спасибо, Игорь Степанович. За всё.

— Брось. Это я должен тебя благодарить. Ты спас мне жизнь, карьеру, доброе имя. Если бы не ты… — он не договорил, но я понял. Если бы не я, он сейчас сидел бы в тюрьме, обвинённый в преступлениях, которых не совершал.

Последним подошёл человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Вениамин Петрович Преображенский.

Тот самый торакальный хирург, который первым разглядел мой талант. Тот самый человек, который поверил в меня, когда я был никем — безымянным адептом, случайно оказавшимся в операционной. Тот самый врач, который позволил мне ассистировать на операции Сеньки Ветрова, с которой началась моя карьера в этом мире.

Он выглядел старше, чем я помнил. Морщин стало больше, волосы поседели почти полностью. Но глаза — глаза были всё те же. Яркие, живые, горящие тем внутренним огнём, который отличает настоящего врача от просто специалиста.

— Вениамин Петрович, — я шагнул ему навстречу. — Я не знал, что вы здесь.

— Не мог пропустить, — он улыбнулся. — Когда узнал, что мой… — он запнулся, подбирая слово, — что Илья Разумовский стал Мастером, сразу позвонил Анне Витальевне. Попросил включить в список приглашённых.

Он положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Я знал, Илья. С самого первого дня, когда ты ворвался в мою операционную. Когда увидел, как ты работаешь, как думаешь, как принимаешь решения. Я знал, что в тебе есть Искра Света. Не та Искра, которой лечат — другая. Та, которая делает человека великим.

Я молчал, не зная, что ответить. В горле стоял ком.

— Не подведи тех, кто в тебя верит, — сказал он тихо. — Нас много. Больше, чем ты думаешь.

Он отпустил мои плечи и отступил на шаг. А я стоял и чувствовал, как глаза предательски щиплет.

Это поздравление было для меня самым важным из всех.

Вечеринка продолжалась.

Вероника смеялась с подругами у столика с десертами, плюшевый Боренька торчал из её сумки, наблюдая за происходящим своими пуговичными глазами. Семён что-то горячо объяснял Славику, размахивая руками. Артём и Кристина танцевали в углу, не обращая внимания на окружающих. Шаповалов травил байки группе молодых ординаторов, которые слушали его с открытыми ртами.

А в стороне от основного веселья, у дальней стены зала, собралась небольшая группа.

Анна Витальевна Кобрук стояла с бокалом в руке, наблюдая за Ильёй, который в этот момент о чём-то разговаривал с Преображенским. Рядом с ней были Шаповалов и Киселёв.

— Ну вот, — Кобрук сделала глоток из бокала. — Хоть один спокойный вечер. Он заслужил этот праздник.

Киселёв кивнул, тоже глядя на Илью.

— Смотрите, как светится. Доволен. Кто бы спорил, заслуживает. Каждый день бы так. А то одни проблемы, проверки, жалобы…

— Это медицина, Игнат Семёнович, — усмехнулась Кобрук. — Проблемы — наш хлеб.

Шаповалов молчал. Его лицо было хмурым, сосредоточенным. Он тоже смотрел на Илью, но его взгляд был другим — не радостным, а задумчивым. Тревожным.

— Я не спорю, — сказал он наконец. — Он заслужил. Но меня беспокоит не то, что он стал Мастером. А то, КТО его назначил.

Кобрук и Киселёв переглянулись.

— Это не просто повышение, — продолжил Шаповалов, понизив голос. — Вы же понимаете. Приказ, подписанный лично Императором. Для никому не известного хирурга из провинциальной больницы. Это… это метка.

Кобрук медленно кивнула. Улыбка исчезла с её лица.

— Да. Знал бы Император, кто он такой на самом деле… — она сделала паузу, подбирая слова. — Он бы скорее всего этого не допустил, либо…

— Либо приказал бы расстрелять на месте, — закончил за неё Киселёв. Его голос был тихим, почти шёпотом. Он нервно оглянулся по сторонам, убедившись, что никто не слышит. — Это большой вопрос, коллеги. Очень большой. И лучше бы нам в него не вдаваться, а то расстреляют нас самих за компанию.

— Он должен знать правду, — упрямо сказал Шаповалов. — Рано или поздно. Нельзя вечно держать его в неведении. Это несправедливо. Это опасно. Если он узнает случайно, от кого-то другого…

— Это не обсуждается, Игорь, — Кобрук перебила его резко, почти грубо. Её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Указания были предельно чёткие. Разумовский ни о чём не должен знать. Ни о своём происхождении, ни о том, кто стоит за этим, ни о чем другом. Конец темы.

— Но…

— Конец темы, — повторила она с нажимом. — Это не моё решение и не твоё. Это приказ сверху. С самого верха. И мы будем его выполнять.

Троица замолчала. Каждый смотрел в свою сторону, погружённый в собственные мысли.

А в нескольких метрах от них, за колонной, стоял Максим Фролов.

Он пришёл сюда случайно. Шёл к столу с закусками, увидел знакомые фигуры руководства и решил подождать, пока они закончат разговор. Не хотел мешать. Не хотел показаться навязчивым.

Он стоял неподвижно, делая вид, что с огромным аппетитом ест канапе. Но его взгляд был направлен в пол, брови нахмурены, а на лице застыло выражение человека, который только что услышал нечто, чего ему слышать категорически не следовало.

Нечто, что меняло всё. Нечто, что касалось его друга Ильи. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, отошёл от колонны и смешался с толпой гостей. Но мысли продолжали крутиться в его голове.

Кто такой Илья Разумовский на самом деле? Почему его могли расстрелять? Что за происхождение? Что за приказ сверху?

И главное — что ему теперь с этой информацией делать?

Два дня.

Два дня я не думал о работе. Не проверял телефон каждые пять минут, не дёргался от каждого звонка, не просыпался посреди ночи с мыслью «а что там с пациентом в третьей палате?».

Два дня я был просто человеком. Не лекарем, не Мастером-Целителем, не спасителем жизней. Просто Ильёй Разумовским, который гуляет по осеннему парку, держа за руку любимую девушку.

Это было странно. Непривычно. Почти пугающе.

В прошлой жизни я не умел отдыхать. Отпуск казался пустой тратой времени, выходные — досадной помехой между рабочими днями. Я жил операционной, дышал антисептиком, думал диагнозами.

Здесь всё было по-другому.

Здесь была Вероника.

Она шла рядом со мной по усыпанной жёлтыми листьями аллее, и её рука была тёплой в моей ладони. Она болтала о чём-то — о новом сериале, который хотела посмотреть, о подруге, которая собиралась замуж, о том, какой красивый закат был вчера вечером.

Обычные вещи. Простые вещи. Те вещи, из которых состоит нормальная человеческая жизнь.

И я слушал. Не вполуха, как обычно слушают занятые люди, думая о своём. По-настоящему слушал. Впитывал каждое слово, каждую интонацию, каждый смешок.

Потому что понял — это и есть счастье. Не операции, не диагнозы, не звания и награды. А вот это. Прогулка по парку. Тёплая рука в ладони. Голос любимого человека.

— Илья, — Вероника дёрнула меня за рукав. — Ты меня вообще слушаешь?

— Конечно.

— Тогда что я только что сказала?

— Что Ленка собирается замуж за того парня из бухгалтерии, который похож на выдру, и ты не понимаешь, что она в нём нашла.

Она рассмеялась.

— Ладно, слушаешь. Я думала, ты опять витаешь в облаках своих диагнозов.

— Не сегодня. Сегодня я весь твой.

— Весь-весь?

— До последней клетки.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал запах её волос — что-то цветочное, лёгкое, знакомое. Запах дома и покоя.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове с нотками отвращения. — Если вы сейчас начнёте целоваться посреди парка, я материализуюсь и укушу тебя за ногу. Предупреждаю заранее.

— Спасибо за поддержку, Фырк, — усмехнулся я.

— Всегда пожалуйста. Кто-то должен держать тебя в узде, пока ты не превратился в сопливого романтика.

Я мысленно послал по-доброму его подальше и продолжил наслаждаться прогулкой.

Вечером мы смотрели старый фильм — какую-то местную романтическую комедию про аристократку, влюбившуюся в простого целителя. Вероника укуталась в плед, прижавшись ко мне боком, и комментировала каждую сцену. «Ой, какой он милый!» «Нет, ну она дура, зачем она так сказала?» «Смотри, смотри, сейчас они поцелуются!»

Я смотрел не столько на экран, сколько на неё. На то, как она смеётся. Как морщит нос, когда что-то не нравится. Как блестят её глаза в свете экрана.

Она была живой. Настоящей. Моей.

Ещё неделю назад я не был уверен, что увижу её такой снова. Ещё неделю назад она смотрела на меня глазами, полными чужой ненависти, и называла меня чудовищем.

А сейчас она сидела рядом, тёплая и живая, и смеялась над глупой шуткой в кино.

Чудо. Настоящее чудо.

— Илья, — она повернулась ко мне, когда пошли титры. — О чём думаешь?

— О том, какой я счастливый.

Она улыбнулась — той особенной улыбкой, от которой у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри.

— Знаешь, я тоже.

На второй день выходных я предложил поехать за город.

— Куда? — спросила Вероника, допивая утренний кофе.

— Просто покататься. Посмотреть на осень. Подышать свежим воздухом. Давно за город не выбирались.

— Давно, — она улыбнулась. — Кажется, целую вечность. Я уже забыла, как выглядит мир за пределами больничных стен.

Через полчаса мы уже ехали по загородной трассе.

— Хорошая машина, — сказала она, погладив кожаную обивку. — Удобная. Ты доволен?

— Вполне. Надёжная рабочая лошадка. Или ты хотела бы что-то побольше и поспортивнее?

— Нет, — отмахнулась Вероника. — Меня и эта вполне устраивает. Просто после паразита стараюсь ценить все приятные чувства и воспоминания и проговаривать их вслух. Вот и сейчас вспомнила, когда ты ее только купил. Я была так рада.

Я улыбнулся.

Мы выехали из города по старой дороге, ведущей вдоль реки. Осень клонилась к своему закату — почти все деревья скинули листву, небо было высоким и прозрачным, воздух пах прелыми листьями и дымом от далёких костров. Пейзаж за окном менялся, как картины в галерее — поля, перелески, маленькие деревушки с покосившимися заборами.

Вероника молчала, глядя в окно. Не напряжённо, не тревожно — просто наслаждаясь видами. Её рука лежала на моём колене, и время от времени она сжимала его, когда видела что-то особенно красивое.

— Остановись, — попросила она внезапно.

— Что случилось?

— Просто остановись. Пожалуйста.

Я съехал на обочину и заглушил мотор. Мы были где-то в получасе езды от Мурома, у изгиба реки. Вода блестела на солнце, как расплавленное серебро. На противоположном берегу темнел лес — ели вперемешку с берёзами, уже потерявшими большую часть листвы.

— Пойдём, — Вероника открыла дверь и выскочила из машины. — Хочу подойти к реке.

Мы спустились по пологому склону к воде. Берег был усыпан мелкой галькой, среди которой кое-где пробивались пучки пожелтевшей травы. Река текла неторопливо, почти лениво, унося с собой последние листья.

Вероника остановилась у самой воды и глубоко вздохнула.

— Красиво, — сказала она тихо. — Так красиво, что сердце сжимается.

Я встал рядом с ней, обняв за плечи.

— Ты любишь природу?

— Обожаю. В детстве мы с мамой каждое лето ездили в деревню, к бабушке. Там была такая же река… — её голос дрогнул. — Я целыми днями пропадала на берегу. Ловила мальков, собирала ракушки, строила замки из песка. Самое счастливое время в моей жизни.

Она помолчала.

— А потом мама умерла. И всё кончилось.

Я крепче прижал её к себе. Не нужно было слов. Просто быть рядом.

Мы стояли так несколько минут, глядя на реку. Потом Вероника шевельнулась.

— Смотри, — она указала куда-то влево. — Там дом.

Я повернул голову. Действительно, в сотне метров от нас, на небольшом холме над рекой, виднелся дом. Двухэтажный, из тёмного дерева, с большой верандой, выходящей на воду. Вокруг него раскинулся заросший сад — яблони, вишни, кусты смородины, давно не знавшие ухода. У калитки белело объявление.

— Пойдём посмотрим? — предложила Вероника с какой-то детской надеждой в голосе.

— Пойдём.

Мы поднялись по тропинке к дому. Объявление гласило: «Продаётся. Звонить по телефону…» — и дальше номер, написанный от руки.

Дом был старым, но добротным. Брёвна потемнели от времени, но стояли крепко, без гнили и трещин. Окна были целыми, крыша — ровной. Веранда, правда, покосилась, и несколько досок прогнили, но это было поправимо.

— Илья, — Вероника прошептала, словно боялась спугнуть что-то хрупкое. — Посмотри на него. Он же… он же прекрасен.

Я посмотрел. И понял, что она имеет в виду.

Это был не дворец, не особняк, не показная роскошь. Это был дом. Настоящий дом, в котором хочется жить. С уютной верандой, где можно пить чай по вечерам. С садом, где можно выращивать яблоки и малину. С видом на реку, который никогда не надоест.

Дом мечты.

Не моей мечты — я никогда не мечтал о домах. Но её мечты. Мечты Вероники, которая выросла в городской квартире, но всегда тосковала по той деревне у реки, по тому счастливому детству.

— Представляешь, — она говорила, не отрывая взгляда от дома. — Сидеть вот так на веранде вечером… пить чай… слушать, как поёт река… Смотреть, как солнце садится за лес… — её голос стал тише, печальнее. — Наверное, это и есть счастье. Настоящее, простое счастье.

Она говорила об этом, как о чём-то недостижимом. Как о мечте, которая никогда не сбудется.

И в этот момент я принял решение.

— Почему «наверное»? — спросил я.

Она повернулась ко мне, не понимая.

— Что?

— Ты сказала «наверное, это и есть счастье». Почему «наверное»? Почему не «это и есть счастье»?

— Илья, я не понимаю…

Я взял её за плечи и развернул к себе. Посмотрел прямо в глаза.

— Ника, я не шучу. Начинай смотреть предложения в этом районе. Дома, участки, всё, что найдёшь. Выбери то, что тебе понравится. И мы его возьмём.

Она моргнула. Потом ещё раз. Потом открыла рот и закрыла его снова, не найдя слов.

— Ты… ты серьёзно? — наконец выдавила она. — Вот так просто? Взять и купить дом?

— А почему нет?

— Но это же… это же огромные деньги! Дом за городом, с участком, у реки… Это стоит целое состояние!

— У меня есть деньги. Не состояние, но достаточно. И будет ещё больше — с диагностическим центром мои доходы вырастут в несколько раз. Мы можем себе это позволить, Ника. Вопрос только в том — хочешь ли ты этого?

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них стояли слёзы — но это были не слёзы горя. Это были слёзы счастья. Того самого счастья, о котором она только что говорила.

— Илья… — её голос дрожал. — Это правда? Ты не шутишь? Не дразнишь меня?

— Абсолютная правда, — я обнял её, прижал к себе. — У меня скоро начнётся эта эпопея с диагностическим центром. Набор персонала, организация работы, бюрократия, согласования… Боюсь, это отнимет все мои силы и время. Так что самая ответственная миссия — выбор нашего гнезда — ложится на тебя. Справишься?

Она кивнула. Не в силах говорить, просто кивнула — быстро, порывисто, как ребёнок, которому пообещали исполнить самое заветное желание.

— Справлюсь, — прошептала она наконец. — Клянусь, справлюсь. Найду самый лучший дом. Самый уютный. Самый… наш.

Я держал её в объятиях, чувствуя, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Слёзы счастья. Самые красивые слёзы на свете.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно мягким. — Ты только что сделал её самой счастливой самкой в этом городе. Может, во всей Империи. Я… я почти горжусь тобой.

— Почти?

— Не зазнавайся. Ты всё ещё человек. Просто иногда — человек с правильными инстинктами.

— Спасибо, Фырк. Это много значит.

— Знаю. Поэтому и говорю.

Выходные закончились. Реальность вернулась.

Я шёл по коридорам Центральной Муромской больницы, и всё было как раньше — запах антисептика, писк мониторов, голоса медсестёр, шарканье тапочек пациентов. Всё как раньше, но не совсем.

Меня встречали по-другому.

Раньше — кивки, короткие приветствия, иногда — уважительные взгляды. Теперь — почти поклоны. Медсёстры расступались передо мной, как перед генералом. Ординаторы замирали по стойке смирно. Даже пациенты, которые меня не знали, смотрели с каким-то благоговением.

Мастер-Целитель Разумовский. Самый молодой Мастер в истории Империи. Тот самый, про которого говорят.

Это было… странно. Неуютно даже. Я не искал славы, не стремился к почестям. Просто делал свою работу.

— Привыкай, двуногий, — Фырк материализовался на моём плече, невидимый для окружающих. — Теперь ты знаменитость. Важная шишка. Большой начальник. Тебе будут кланяться, лизать пятки и нести всякую чушь про твою гениальность.

— Звучит ужасно.

— Добро пожаловать в высший свет. Тут все такие.

Первым делом я направился в реанимацию — проверить отца Вероники.

Сергей Петрович Орлов лежал в той же палате, подключённый к тем же аппаратам. Но что-то изменилось. Я увидел это сразу, ещё не подойдя к мониторам.

Его лицо. Оно было… живее. Не такое серое, не такое землистое. Губы порозовели, щёки приобрели подобие цвета. Дыхание стало глубже, ровнее.

— Как он? — спросил я дежурного врача — молодого реаниматолога, которого я знал только в лицо.

— Стабилен, Илья Григорьевич, — он вскочил из-за стола, чуть не опрокинув чашку с чаем. — Показатели улучшаются. Медленно, но устойчиво. Давление поднялось до ста на семьдесят, сатурация — девяносто шесть процентов. Печёночные ферменты пошли вниз. Мы осторожно снижаем поддержку, и он держится сам.

Я подошёл к кровати и активировал Сонар.

Чёрная дыра в его сознании — та самая, которая появилась после удаления паразита — всё ещё была там. Но она больше не росла. Не расширялась или пожирала окружающие ткани. Она как будто… стабилизировалась.

Что это означало — я не знал. Может, организм нашёл способ изолировать угрозу. Может, наша гибридная терапия сработала лучше, чем я надеялся. Может, это просто временное затишье перед новой бурей.

Но пока — дело было под контролем.

— Продолжайте наблюдение, — сказал я дежурному. — Любые изменения — докладывать мне немедленно. Днём и ночью. Понятно?

— Так точно, Илья Григорьевич.

Следующая остановка — палата Бориса Жорина.

Боренька.

Когда я вошёл, первое, что увидел — его улыбку. Широкую, открытую, немного виноватую улыбку человека, который знает, что накосячил, но надеется на прощение.

Он сидел на кровати — сидел! — опираясь на подушки. Рядом, на стуле, примостилась его жена Зинаида. Та самая, которая написала на меня заявление в полицию.

Когда она увидела меня, её лицо изменилось. Страх, стыд, раскаяние — всё это промелькнуло в её глазах за какую-то секунду. Она вскочила со стула и шагнула мне навстречу.

А потом — поклонилась. Низко, в пояс, как кланялись в старину.

— Господин лекарь Разумовский… — её голос дрожал. — Простите меня, дуру грешную. Простите, неразумную.

Я остановился, не зная, что сказать.

— Зинаида…

— Я с ума сошла от страха, — она не поднимала головы. — Увидела мужа в крови, узнала, что у него сердце остановилось, что он в коме… Разум помутился. Мне сказали — это вы во всём виноваты, вы его довели, вы спровоцировали приступ… И я поверила. Побежала в полицию, наговорила всякого… — её голос сорвался. — Заявление я уже забрала. Позавчера. Лично ходила, извинялась перед капитаном…

Она наконец подняла голову. По её щекам текли слёзы.

— Спасибо вам, господин лекарь. За всё. За Борю моего. Если бы не вы…

— Зинаида, — я осторожно взял её за локоть и помог выпрямиться. — Не нужно так. Я понимаю. Страх за близкого человека может толкнуть на всякое. Главное, что теперь всё позади.

— Правда простили? — она смотрела на меня с надеждой.

— Правда.

Боренька, который всё это время молчал, неловко кашлянул.

— И ты меня прости, лекарь, — сказал он, избегая моего взгляда. — Что напал тогда… в квартире. Был не прав. Вспылил. Дурак…

— Борис, вы были не в себе. Это не ваша вина.

— Всё равно. — Он наконец посмотрел на меня. — Если что надо будет — помочь, принести, гвоздь забить, машину починить — ты только скажи. Я мастер на все руки. Всё сделаю. Бесплатно.

Я улыбнулся.

— Договорились. Как себя чувствуете?

— Да нормально уже. Голова ясная, руки-ноги работают. Доктора говорят — ещё неделю полежать для контроля, и домой, — он помолчал. — Слышал, что ты Мастером стал. Поздравляю. Заслужил.

— Спасибо, Борис.

Я простился с ними и вышел из палаты с лёгким сердцем. Одна проблема решена. Боренька будет жить. И, судя по всему, проживёт ещё долго.

Последняя остановка была самой тяжёлой.

Палата Яны Смирновой.

Она сидела у окна, когда я вошёл. Сидела неподвижно, глядя на улицу пустым, отсутствующим взглядом. Её волосы были аккуратно расчёсаны — видимо, медсёстры постарались — но лицо оставалось бледным, осунувшимся. Лицо человека, который потерял себя.

— Здравствуйте, Яна, — сказал я негромко.

Она повернулась. В её глазах мелькнуло узнавание — но не то узнавание, которого я надеялся. Она узнала меня как «лекаря Разумовского, который приходит к ней». Не как человека, с которым она работала. Не как человека, который видел её настоящую, до «стирания».

— Здравствуйте, Илья, — её голос был ровным, безэмоциональным. — Вы пришли проверить мои показатели?

— Да. И просто навестить. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — она помолчала. — Мне так говорят. Что я должна чувствовать себя хорошо. Что всё будет хорошо. Что память вернётся.

— А вы сами что чувствуете?

Она снова повернулась к окну.

— Ничего, — сказала она тихо. — Совсем ничего. Как будто внутри — пустота. Как будто я — страница, с которой стёрли всё написанное. Чистый лист.

Я стоял и смотрел на неё, и чувствовал укол бессилия. Того самого бессилия, которое знакомо каждому врачу — когда понимаешь, что ничем не можешь помочь.

Прости, Яна. Здесь я пока ничего не могу сделать. Мозг — не печень, его нельзя заставить регенерировать. Память — это не орган, а миллиарды тончайших синаптических связей. Восстановить их после магического «стирания» — это как пытаться заново собрать разбитую в пыль вазу. Невозможно…

— Фырк, — мысленно позвал я. — Ты здесь?

— Здесь, двуногий. Где мне ещё быть?

— Ты… ты можешь что-то увидеть? Как «выглядит» стёртая память? Есть хоть какой-то шанс?

Молчание. Долгое, тягостное молчание. Потом его голос — непривычно тихий, почти сочувственный:

— Вижу, двуногий. Это как… выжженная земля. Пепелище там, где должны быть дороги и тропинки. Пустота там, где должны быть леса воспоминаний. Я никогда не видел, чтобы кто-то мог это исправить. Даже мой старый хозяин Снегирев говорил, что разум — самая хрупкая вещь во вселенной. Разбить легко. Склеить — невозможно.

— Совсем невозможно?

— Я не знаю слова «совсем». Но это лежит за гранью моего понимания. За гранью всего, что я видел за столетия существования.

Я кивнул — мысленно, самому себе. Понял. Принял. Отложил в дальний угол сознания — туда, где хранились нерешённые проблемы, к которым когда-нибудь нужно вернуться.

— Яна, — сказал я вслух. — Я не буду врать вам. Я не знаю, вернётся ли ваша память. Никто не знает. Но я обещаю — я буду искать способ. Буду изучать, исследовать, экспериментировать. И если решение существует — я его найду.

Она посмотрела на меня. В её глазах что-то мелькнуло — не надежда, скорее тень надежды. Призрак эмоции.

— Спасибо, господин лекарь. Я… я буду ждать.

Кабинет Кобрук встретил меня неожиданным сюрпризом.

Барон фон Штальберг.

Он сидел в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, и выглядел так, словно ждал меня несколько часов. Впрочем, судя по количеству пустых чашек на столе и нервному постукиванию пальцев по подлокотнику — так оно и было.

— Разумовский! — он вскочил навстречу, едва я переступил порог. — Наконец-то! Я пытался вам дозвониться все выходные! Послал три сообщения! Отправил пять электронных писем! Где вы пропадали⁈

— Отдыхал, — сказал я невозмутимо. — Выключал телефон. Мне нужно было немного… нормальной жизни.

— Нормальной жизни! — барон всплеснул руками. — Какая нормальная жизнь, когда у нас столько дел! Столько планов! Столько возможностей!

Кобрук, сидевшая за своим столом, закатила глаза. Судя по её измученному виду, барон донимал её уже не первый час.

— Барон приехал из Владимира вчера вечером, — сказала она сухо. — И с тех пор не даёт мне покоя. Может, вы его как-нибудь… успокоите?

— С удовольствием попробую, — я сел в свободное кресло. — Барон, чем могу помочь?

— Помочь! — Штальберг рухнул обратно в своё кресло, но тут же снова подскочил, не в силах усидеть на месте. — Пора набирать людей для центра! Нам нужны лучшие умы Империи! Самые талантливые диагносты! Самые перспективные молодые целители! Нельзя терять время!

Я кивнул. Он был прав — время действительно поджимало. Диагностический центр заканчивал свой ремонт, но чем скорее мы соберём команду, тем скорее начнём работу.

— Собственно, за этим я и пришёл, ваше благородие, — сказал я барону. — Анна Витальевна, — повернулся я к Кобрук. — Хочу предложить идею. Насчёт набора персонала.

— Слушаю, — кивнула та.

— Я хочу устроить открытый конкурс. Не просто собеседования и проверку документов — настоящий конкурс. Соревнование диагностов.

Штальберг замер на полушаге. Кобрук приподняла бровь.

— Конкурс? — переспросила она. — Что вы имеете в виду?

Я откинулся на спинку кресла и начал излагать.

— Трёхэтапный конкурс. Первый этап — заочный. Мы публикуем в «Имперском медицинском вестнике» и рассылаем по всем гильдиям анонимизированную историю болезни. Одну из самых сложных, что у нас были. Таких у нас хватает. Берем без без финального диагноза. Задача для кандидатов — прислать свою диагностическую гипотезу. Объяснить ход рассуждений, предложить план обследования, выдвинуть версию.

Я сделал паузу, давая им время осмыслить и продолжил.

— Так мы отсеем тысячи тех, кто мыслит шаблонами. Тех, кто привык работать по протоколам и не умеет думать самостоятельно. И отберём пятнадцать-двадцать человек с самым оригинальным и логичным подходом.

— Дальше? — Кобрук слушала внимательно, её глаза заинтересованно блестели.

— Второй этап — практический. Финалисты приезжают сюда, в Муром. Мы даём каждому по одному реальному пациенту из терапевтического отделения — с неясным диагнозом, разумеется. У них будет один день, чтобы провести осмотр, назначить минимальный набор анализов и поставить диагноз.

Я подчеркнул слово «минимальный».

— Я буду оценивать не только точность, но и «диагностическую элегантность». Способность прийти к верному ответу кратчайшим путём. Назначить не двадцать анализов, а три — но те самые три, которые всё объяснят. Увидеть главное за ворохом второстепенного.

Штальберг медленно опустился в кресло. Его глаза горели азартом.

— А третий этап? — спросил он, подавшись вперёд.

— Финал. «Чёрный ящик». Четверо лучших получают на руки только папку: анализы, снимки, выписки — без какой-либо личной информации о пациенте. Ни возраста, ни пола, ни жалоб, ни анамнеза. Чистые данные. Им нужно будет поставить диагноз «вслепую», основываясь только на чистой логике и профессиональной интуиции.

Я помолчал.

— Победителей будет трое. Они и войдут в мою команду. Также из прошедших второй и третий этап сможем набрать персонал.

Тишина.

Кобрук смотрела на меня с выражением, которое я не сразу смог прочитать. Штальберг — тот просто сиял. Буквально светился, как рождественская ёлка.

— Гениально! — он вскочил, не в силах сдержать эмоций. — Это не просто конкурс, Разумовский! Это — шоу! Событие! Мы привлечём внимание всей Империи!

Он начал расхаживать по кабинету, размахивая руками.

— Пресса! Спонсоры! Лучшие лекари будут считать за честь принять участие! Молодые целители со всех уголков страны — от столицы до самых дальних провинций! Это будет… это будет…

— Грандиозно? — подсказала Кобрук с лёгкой усмешкой.

— Грандиозно! Именно! Грандиознее некуда! — Он повернулся ко мне, глаза горящие. — Разумовский, вы — гений! Не только медицинский, но и маркетинговый! Это идеальный способ заявить о центре на всю Империю!

— Ваше благородие, — я поднял руку. — Давайте не будем забывать о главном. Цель конкурса — найти талантливых людей. Не устроить шоу для прессы.

— Одно другому не мешает! — он отмахнулся. — Мы и людей найдём, и рекламу сделаем! Два зайца одним выстрелом! Нет, три зайца! Четыре! Целое стадо зайцев!

Кобрук вздохнула.

— Барон, у вас есть ресурсы для организации такого мероприятия?

— У меня? — он посмотрел на неё как на ребёнка, спросившего очевидную глупость. — У меня есть связи, деньги и амбиции. Это больше, чем нужно. Делаем! Немедленно!

Прошла неделя.

Неделя лихорадочной подготовки, бесконечных согласований, звонков и встреч. Барон фон Штальберг развил такую бурную деятельность, что иногда мне казалось — он не спит вообще. Каждый день он появлялся с новыми идеями, новыми предложениями, новыми контактами.

Объявление о конкурсе опубликовали в «Имперском медицинском вестнике», разослали по всем гильдиям целителей, разместили в газетах и на афишах. Я лично составил текст задания, тщательно анонимизированную и отредактированную историю болезни.

Срок подачи заявок — две недели.

Казалось, этого мало. Казалось, нужно больше времени.

Я ошибался.

В этот день я шёл по коридору после обхода, когда меня догнал Семён Величко. Он выглядел взволнованным — щёки раскраснелись, глаза блестели.

— Илья! — он почти бежал, чтобы не отстать. — Подожди!

Я остановился.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. То есть… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Я хотел сказать… Я это сделал. Подал заявку. На твой конкурс.

Я улыбнулся.

— Молодец, Семён.

— Правда? Ты не думаешь, что это… ну… самонадеянно? Я же ещё ординатор. Всего лишь адепт. Там будут Мастера, магистры, опытные специалисты…

— И что? — Я положил руку ему на плечо. — Ты показал, на что способен. С Боренькой, с гипотермией. Ты умеешь думать, умеешь принимать решения, умеешь брать ответственность. Это важнее, чем звания и выслуга лет.

— Ты так думаешь?

— Я так знаю. Это правильное решение, Семён. Я в тебе не сомневался.

Он просиял. Открыл рот, чтобы что-то ответить…

И тут из-за угла буквально вылетел барон фон Штальберг.

Он был… ну, как бы это сказать… В экстазе. В эйфории. В состоянии, близком к истерике счастья. Его обычно аккуратно уложенные волосы торчали во все стороны, галстук съехал набок, глаза горели безумным огнём.

— Разумовский! — он кричал ещё с середины коридора, размахивая какими-то бумагами. — Вот вы где! У меня для вас новости! Феноменальные новости!

Он подбежал к нам, тяжело дыша, и остановился, пытаясь отдышаться.

— Заявки! — выпалил он. — Мы только вчера закрыли приём! Вы не поверите, сколько их!

— Несколько сотен? — предположил я.

Штальберг рассмеялся. Громко, почти истерично.

— Сотен! Сотен, он говорит! — он повернулся к Семёну, как бы ища поддержки. — Слышали? Сотен!

— Тогда сколько? — спросил я, начиная понимать, что недооценил масштаб происходящего.

— Тысячи! — Барон потряс бумагами у меня перед носом. — Разумовский, ТЫ-СЯ-ЧИ! Тысяча двести сорок семь заявок, если быть точным! Со всех уголков Империи! От столичных целителей до сельских лекарей из провинций, о которых я даже не слышал!

Семён, стоявший рядом, побледнел.

— Тысяча? — переспросил он слабым голосом. — Тысяча человек хотят попасть в команду?

— Не просто хотят! — Барон воздел руки к потолку. — Они жаждут! Они мечтают! Они готовы на всё ради шанса работать с Мастером Разумовским! Это ажиотаж! Безумие! Это… это…

— Это проблема, — сказал я тихо.

Штальберг осёкся.

— Проблема?

— Тысяча двести заявок. Каждую нужно прочитать, оценить, сравнить с другими. Отобрать пятнадцать-двадцать лучших. Это… — я быстро прикинул в уме. — Это недели работы. Может, месяцы.

— Ерунда! — Барон отмахнулся. — Наймём помощников! Создадим комиссию! Разделим работу!

— И как вы гарантируете объективность? Как убедитесь, что комиссия не пропустит гения из провинции ради столичного магистра со связями?

Штальберг открыл рот и закрыл его снова. Судя по его лицу, такая мысль ему в голову не приходила.

— Придётся читать самому, — сказал я со вздохом. — Или хотя бы финальный отбор делать самому. Иначе весь смысл конкурса теряется.

Барон смотрел на меня с выражением человека, которому только что сообщили, что праздник отменяется.

— Но это же… это же займёт…

— Много времени. Да. Я знаю.

Я посмотрел на бумаги в его руках. Тысяча двести сорок семь заявок. Тысяча двести сорок семь историй. Тысяча двести сорок семь человек, которые хотят работать со мной.

Грандиозный и сложный механизм, который я запустил, начинал набирать обороты. И остановить его было уже невозможно.

— Ладно, — сказал я. — Давайте начнём. Это будет долгая работа.

Штальберг просиял.

— Да! — сказал он. — Это будет не просто конкурс, Разумовский! Это будет самое легендарное медицинское событие в истории Империи!

Штальберг всё еще размахивал бумагами, его глаза горели тем особенным огнем, который загорается у людей, когда они чувствуют себя причастными к чему-то великому. Тысяча двести сорок семь заявок.

Легендарное событие. Самый грандиозный конкурс в истории Империи.

Я уже начал прикидывать, сколько часов в сутки придётся тратить на чтение этих заявок, когда барон вдруг хлопнул себя по лбу.

— Кстати, Разумовский! — он перебил сам себя с энтузиазмом человека, у которого мыслей больше, чем времени на их изложение. — Раз уж мы здесь, и вы такой гений… у меня есть для вас одно интересное дело. Очень интересное. Хотите?

Я инстинктивно напрягся.

За последние месяцы я усвоил одну важную истину: когда кто-то говорит «интересное дело», это обычно означает что-то, от чего нормальный человек побежал бы в противоположную сторону.

Поездки в другие города, встречи с высокопоставленными особами, операции под прицелом десятков глаз, политические интриги…

— Барон, — сказал я осторожно, — если для этого нужно ехать во Владимир или в столицу — я пас. Мои пациенты здесь. У меня отец Вероники в реанимации, загадочный случай Яны Смирновой, гора заявок на конкурс, и…

— Нет-нет! — Штальберг рассмеялся и отмахнулся так энергично, что чуть не выбил бумаги из собственных рук. — Никаких поездок! Пациент здесь, в вашей больнице. Только что поступил. Я организовал перевод из частной клиники во Владимире.

— Перевод?

Специально перевел его сюда ко мне. Видимо, случай действительно сложный, и вся надежда на то, что я за него возьмусь.

— Да. Его лечили там две недели — безрезультатно. Я решил, что пора привлечь тяжёлую артиллерию, — он посмотрел на меня с выражением охотника, который наконец загнал добычу в угол. — То есть вас.

Я бросил быстрый взгляд на Семёна, который всё это время стоял рядом с видом человека, пытающегося стать невидимым.

Бедняга. Он пришёл поделиться радостью о поданной заявке, а попал в эпицентр очередного штальберговского урагана.

— Семён, — сказал я, — иди проверь состояние Бориса Жорина. Его там выписывают сегодня.

— Конечно, Илья, — он с явным облегчением кивнул и быстро ретировался по коридору.

Я повернулся к барону.

— Тогда, пожалуй, можем посмотреть. Что за случай?

Штальберг просиял.

— Вот это я и хотел услышать! Идёмте, расскажу по дороге!

Мы шли по коридору в сторону приёмного отделения, и барон излагал историю болезни с энтузиазмом человека, который пересказывает захватывающий детектив.

— Владислав Эбергард, тридцать восемь лет. Мой лучший аналитик в финансовом департаменте. Гений цифр, без преувеличения. Два месяца назад начались странные симптомы — слабость, головокружения, периодические боли в животе. Списывали на стресс, переработку. Но неделю назад он потерял сознание прямо на совещании. С тех пор — три обморока, нарушения речи, тремор рук. Частная клиника во Владимире развела руками — «неясная этиология», «требуется дополнительное обследование», «рекомендуем консультацию столичных специалистов», — он презрительно фыркнул. — Консультацию! Как будто я плачу им за консультации!

В приёмном отделении нас встретил дежурный лекарь — молодой парень, которого я знал только в лицо. Он вытянулся по стойке смирно, увидев меня, и начал докладывать, как солдат на плацу.

— Мастер Разумовский! Пациент Эбергард Владислав Андреевич, тридцать восемь лет, поступил полчаса назад переводом из частной клиники «Медика-Плюс» города Владимира. Жалобы при поступлении: общая слабость, головокружение, тремор конечностей, эпизоды нарушения речи по типу дизартрии. В анамнезе — три синкопальных эпизода за последнюю неделю, абдоминальный болевой синдром в течение двух месяцев. При осмотре: температура тридцать семь и восемь, артериальное давление сто десять на семьдесят, пульс девяносто два, ритмичный. Сознание ясное, ориентирован. Выраженная потливость.

— Неплохо, — кивнул я. — Где он?

— Третья смотровая, Мастер.

Мы вошли в палату.

Владислав Эбергард лежал на кушетке, подключённый к монитору витальных функций. При нашем появлении он повернул голову и посмотрел на нас взглядом, который я сразу узнал.

Взгляд умного человека.

Очень умного.

Того, кто привык быть самым умным в любой комнате, куда заходит. Цепкий, оценивающий, слегка надменный. Даже в его нынешнем состоянии — измотанном, бледном, с капельками пота на лбу — он смотрел так, словно это мы пришли к нему на собеседование, а не наоборот.

— Владислав, — барон подошёл к кровати и положил руку ему на плечо. — Как вы?

— Терпимо, — голос был хриплым, но твёрдым. — Последний приступ был четыре часа назад. Сейчас только слабость и… — он пошевелил пальцами, демонстрируя тремор, — вот это.

— Это Мастер Разумовский, — барон указал на меня. — Он займётся вами. Слышали о нём?

Эбергард перевёл на меня взгляд. Оценивающий, изучающий.

— Слышал. Самый молодой Мастер в истории Империи. Спас барона от смерти на операционном столе. Сына Ушакова, полковника Обухова, — он чуть приподнял бровь. — Впечатляющее резюме для человека вашего возраста.

— Спасибо, — сказал я нейтрально. — Я осмотрю вас, если не возражаете.

— Не возражаю. Хотя должен предупредить — я уже изучил свою медицинскую карту и имею определённые соображения относительно диагноза.

Конечно, имеете. Куда же без этого. Я подошёл к кушетке и начал осмотр.

Кожные покровы бледные, влажные от пота. Слизистые без особенностей. Лимфоузлы не увеличены. Живот мягкий, но при пальпации в эпигастрии и правом подреберье пациент поморщился.

— Здесь болит?

— Периодически. Как спазмы. Последние два месяца.

— Характер боли? Связь с приёмом пищи?

— Скорее после еды. Но не всегда. Иногда без видимой причины.

Я проверил неврологический статус. Рефлексы симметричные, чувствительность сохранена. Координация… чуть нарушена, но это могло быть следствием общей слабости.

— Скажите «артиллерийская бригада».

— Арт… артиллерийская бригада, — он выговорил это с небольшим усилием, слова слегка смазались.

Дизартрия. Нарушение артикуляции. Как будто язык не вполне слушается.

Я активировал Сонар.

Диагностическое поле развернулось передо мной, как всегда, — невидимая сеть, которая сканировала тело пациента, показывая то, что скрыто от обычного взгляда. Печень, почки, поджелудочная, селезёнка… Всё на месте, всё функционирует. Никаких очевидных патологий, никаких опухолей, никаких воспалительных очагов.

Но что-то было не так.

Я чувствовал это — ту самую интуицию, которая развивается после тысяч осмотров. Что-то в картине не складывалось. Симптомы были… рваными. Несвязными. Как будто кто-то взял несколько разных болезней и перемешал их симптомы в случайном порядке.

— Двуногий, — голос Фырка прозвучал в моей голове. — Его аура странная. Не больная, не здоровая. Какая-то… загрязнённая. Как чистая вода, в которую капнули чернил.

Загрязнённая. Интересное описание.

— Мастер Разумовский? — голос Эбергарда вернул меня к реальности. Он смотрел на меня с нетерпением. — Что скажете?

— Пока рано делать выводы, — сказал я, деактивируя Сонар. — Мне нужны дополнительные обследования. КТ и МРТ головного мозга, люмбальная пункция для исключения инфекций центральной нервной системы, расширенные анализы крови и мочи. Включая токсикологический скрининг.

Барон, который всё это время наблюдал за осмотром, подошёл ближе.

— Илья, — его голос стал серьёзным, почти просительным. — Владислав — ценный сотрудник. Почти друг. Я привык бороться за своих людей. Прошу вас — возьмитесь за него серьёзно. Сделайте всё возможное.

Я посмотрел на барона, потом на пациента.

— Я всегда делаю всё возможное, барон. Для любого пациента.

— Знаю. Поэтому и привёз его к вам.

Мы вышли из палаты, и барон сразу же понизил голос, хотя в коридоре никого не было.

— Должен вас предупредить, Разумовский. Владислав — человек… сложный.

— Я заметил.

— Нет, вы не понимаете, — Штальберг покачал головой. — Он гений цифр. Один из лучших финансовых аналитиков, которых я встречал. Видит закономерности там, где другие видят хаос. Предсказывает тренды за месяцы до их появления. Но…

— Но?

— Но он дотошный до занудства. Обожает «правду», всегда докапывается до сути. Не терпит неопределённости. И очень, очень ценит эффективность. — Барон вздохнул. — Он будет задавать вам вопросы. Много вопросов. Будет проверять каждое ваше решение, искать информацию сам, предлагать альтернативные диагнозы. Не принимайте это на свой счёт — он со всеми так.

Замечательно. Пациент-всезнайка. Мой любимый типаж.

— Что-нибудь ещё?

— Вроде бы нет, — барон замялся. — хотя если это важно он занимался «биохакингом»

Вот оно что… интересно.

— Биохакинг… какие именно добавки он принимал? — спросил я.

— Не знаю точно. Он не распространялся. Только говорил, что «оптимизирует свою биохимию», — барон развёл руками. — Я не придавал этому значения. Думал — безобидное увлечение. Пока он не начал падать в обморок. Думаете это связано?

Я дернул плечом.

— Пока не знаю, все возможно. Спасибо за информацию, ваше благородие. Я разберусь.

— Я в вас не сомневаюсь, Илья. — Он хлопнул меня по плечу. — Держите меня в курсе.

Он ушёл, а я остался стоять в коридоре, обдумывая услышанное.

Биохакинг. Самолечение. Эксперименты с добавками.

Это могло объяснить многое. Гипогликемии, неврологические симптомы, боли в животе — всё это могло быть результатом приёма чего-то, чего принимать не следовало. Или, наоборот, неприёма чего-то необходимого.

Но могло и не объяснять ничего. Могло быть просто совпадением.

Нужно было копать глубже.

— Двуногий, — Фырк снова подал голос. — Мне не нравится этот пациент. Не в медицинском смысле — в человеческом. Слишком самоуверенный. Слишком убеждённый в собственной правоте. Такие обычно мешают лечению больше, чем сама болезнь.

— Я знаю, Фырк. Но это не повод отказывать ему в помощи.

— Не говорю, что повод. Просто предупреждаю — будет весело.

Следующие несколько часов прошли в привычной больничной рутине.

Две плановые операции — удаление паховой грыжи у пожилого мужчины и аппендэктомия у молодой женщины. Ничего сложного, ничего экстраординарного. Просто работа. Чёткие команды, слаженные движения, знакомый запах антисептика и гудение ламп над операционным столом.

Семён ассистировал на обеих операциях, и я с удовлетворением отметил, как сильно он вырос за последние месяцы. Его руки больше не дрожали, движения стали уверенными, взгляд — сосредоточенным. Он предугадывал мои действия, подавал инструменты до того, как я успевал их попросить.

— Хорошая работа, — сказал я ему после второй операции, когда мы мыли руки в предоперационной.

— Спасибо, Илья, — он покраснел от удовольствия. — Я стараюсь.

— Вижу. Продолжай в том же духе.

После операций — обход.

Сергей Петрович Орлов, отец Вероники, всё ещё лежал в реанимации, но его состояние медленно улучшалось. Давление стабилизировалось, печёночные показатели ползли вниз, сознание… сознание оставалось мутным, но уже не таким безнадёжным, как неделю назад. Он узнавал людей, отвечал на простые вопросы, иногда даже пытался шутить — правда, шутки получались невпопад, но сам факт их появления был хорошим знаком.

Чёрная дыра в его сознании — та, что осталась после удаления паразита — всё ещё была там. Я видел её Сонаром каждый раз, когда его осматривал. Но она больше не росла. Не пожирала окружающие ткани. Просто… была. Как шрам. Как напоминание о чём-то, что произошло и уже не может быть отменено.

Что это означало в долгосрочной перспективе — я не знал. Никто не знал. Но пока — он жил. И это было главным.

Яна Смирнова.

Я зашёл к ней в конце обхода. Она сидела у окна, как всегда, глядя на улицу пустым взглядом. При моём появлении повернула голову.

— Добрый день, Мастер Разумовский, — сказала она ровным, бесцветным голосом.

Она знала, как меня зовут. Знала, что я её врач. Знала, что находится в больнице. Но не знала, кем была раньше. Не помнила свою жизнь, свою семью, своих друзей. Не помнила ничего.

— Добрый день, Яна Андреевна. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — стандартный ответ. Автоматический. — Мне так говорят.

Я провёл обычный осмотр. Физически она была здорова — молодой организм восстановился после всех потрясений. Но память… память оставалась выжженной землёй. Пепелищем, на котором ничего не росло.

— Я не сдаюсь, — сказал я ей, уходя. — Я ищу способ.

Она посмотрела на меня без выражения.

— Спасибо, Мастер. Я буду ждать.

Не знаю, верила ли она мне. Не знаю, верил ли я сам себе. Но останавливаться я не собирался.

На следующее утро я шёл по коридору первого этажа, когда увидел Кобрук у стойки администрации.

Она стояла, опершись на стол, и разговаривала с секретарём — судя по её жестам и выражению лица, разговор был не из приятных. Вокруг неё громоздились стопки бумаг — высокие, неустойчивые, грозящие рухнуть при малейшем дуновении ветра.

— Илья, — она заметила меня и махнула рукой. — На минуту.

Я подошёл.

— Что случилось?

— Пойдём, покажу, — она повела меня по коридору, к двери в конце. — Помнишь пустой кабинет, который мы хотели отдать под архив?

— Тот, что рядом с подсобкой?

— Он самый.

Она открыла дверь, и я замер на пороге.

Кабинет был небольшим — метров двадцать, не больше. Стол, пара стульев, шкаф у стены. Окно, выходящее на больничный двор. Ничего особенного.

Кроме того, что на столе, на стульях, на полу, на подоконнике — везде — громоздились бумаги. Горы бумаг. Эвересты бумаг. Письма в конвертах, листы без конвертов, распечатки, бланки…

— И это ещё не всё, — сказала Кобрук устало. — Большая часть приходит на электронную почту Гильдии и пересылается нам. Там уже несколько тысяч писем.

Я присвистнул.

— Не думал, что в наш век цифровых технологий кто-то ещё пользуется бумажной почтой для таких вещей.

— Оказывается, в глухих уголках Империи — ещё как. — Она подошла к столу и взяла верхнее письмо. — Вот, например. Из деревни Малые Выселки, Тобольской губернии. Пишет местный фельдшер, просит принять его заявку, потому что «электрической почты у нас отродясь не водилось», — она хмыкнула. — Симпатичный почерк, между прочим. Не похоже лекарский. Видимо, в Малых Выселках у него не так много пациентов, есть время заниматься каллиграфией.

— Может он быстро и красиво пишет, — усмехнулся я. — Нельзя же такое исключать.

— Нельзя, — она обвела рукой бумажное море. — В общем, ответы на твою загадку начали приходить. Что будем делать? Кого посадим разбирать? Это же недели работы!

Я посмотрел на бумаги. На тысячи ответов от тысяч людей, которые хотели попасть в мою команду. Которые потратили время, чтобы обдумать задачу, сформулировать ответ, отправить его через всю Империю.

— Никого, — сказал я. — Это мой конкурс. Мне и судить. Я не доверю это никому другому.

Кобрук подняла бровь.

— Ты уверен? Это займёт…

— Много времени. Знаю. Но иначе нельзя. Если я поручу это кому-то другому, весь смысл турнира потеряется. Я ищу талант, а не формальное соответствие критериям. Талант нельзя оценить по чек-листу.

— Логично. — Она кивнула. — Тогда этот кабинет — твой временный штаб. Маленький, но светлый. И, что важно, с замком — можешь запираться, когда надоедят посетители.

— Спасибо, Анна Витальевна.

Она уже направилась к двери, но остановилась.

— Так что там за загадка-то? — спросила она с любопытством. — Барон рассказал, что ты придумал какой-то хитрый тест. Дай хоть посмотреть.

Я порылся в ближайшей стопке и вытащил один из листков — копию задания, которое мы разослали по всем гильдиям.

— Вот. «Мнимая анемия». Первый этап отбора.

Кобрук взяла листок и начала читать вслух:

— «Пациент: Женщина, тридцать пять лет, жалобы на постоянную усталость, головокружение, одышку при малейшей нагрузке. Осмотр: Кожа и слизистые бледные. Других отклонений нет. Анализ крови: Гемоглобин — семьдесят грамм на литр, эритроциты — два с половиной миллиона. Диагноз: Железодефицитная анемия тяжёлой степени. Назначено лечение препаратами железа внутривенно. Вопрос: Лечение не помогает уже месяц. В чём может быть ошибка?»

Она подняла глаза от листка.

— Хитро, — её брови сошлись на переносице. — Анемия, которая не лечится железом… Значит, не железодефицитная? Или железо не усваивается?

— Думайте, Анна Витальевна, — я улыбнулся. — Может, тоже захотите поучаствовать в конкурсе.

— Очень смешно, — она забрала листок с собой. — Ладно, пойду поразмышляю. У меня как раз перерыв на обед сегодня свободен.

Она ушла, а я остался наедине с горой бумаг и осознанием того, что ближайшие недели будут очень, очень долгими.

Первую пару часов я потратил на разбор завалов — отложил те, что были написаны совсем уж неразборчивым почерком, на потом. Потом наступило время заниматься пациентам и пошёл на обход.

Палата Владислава Эбергарда.

Когда я вошёл, он уже сидел на кровати — не лежал, а именно сидел, подложив под спину подушки. В руках — планшет, подключённый к больничному интернету. На лице — выражение сосредоточенности, которое я видел у студентов перед экзаменом.

— Мастер Разумовский, — он оторвался от экрана. — Наконец-то. Я ждал вас.

— Как самочувствие?

— Лучше. Приступов не было с утра, — он отложил планшет. — Пришли результаты обследований?

— Частично, — я взял у дежурной медсестры папку с распечатками. — КТ и МРТ головного мозга — без патологии. Никаких очагов, никаких опухолей, никаких признаков нарушения кровообращения. Люмбальная пункция — ликвор чистый, цитоз в норме, белок в норме. Инфекции центральной нервной системы исключены.

— Значит, не инсульт и не менингит, — констатировал он.

— Не инсульт и не менингит.

— Я так и думал, — он потянулся к планшету. — Мастер, я ознакомился со своими анализами в медицинской карте. Система позволяет пациентам просматривать результаты онлайн, очень удобно. Так вот…

Он развернул планшет экраном ко мне. На экране был открыт какой-то медицинский сайт с красочными картинками и длинными статьями.

— У меня повторные гипогликемии, — начал он тоном лектора, объясняющего очевидное. — Уровень глюкозы во время приступов падает до критических значений — два и восемь, три и один ммоль на литр. При этом лейкоциты в крови слегка повышены — одиннадцать и два тысячи. Я всё проверил в сети, — он постучал пальцем по экрану. — Очевидно, это инсулинома.

— Инсулинома?

— Да. Опухоль поджелудочной железы, которая бесконтрольно вырабатывает инсулин. Отсюда гипогликемии, отсюда неврологические симптомы — мозг страдает от недостатка глюкозы. Я прочитал о ней всё, что нашёл. Симптомы совпадают на восемьдесят процентов.

Он смотрел на меня с видом человека, который только что решил сложную математическую задачу и ждёт похвалы.

— Нам нужно срочно делать КТ брюшной полости с контрастом, — продолжил он. — Найти опухоль и удалить её. Это единственное эффективное лечение. Мы теряем время на эти ваши «базовые обследования», в то время как диагноз уже очевиден.

Я молчал. Смотрел на него, на его уверенное лицо, на планшет с медицинским сайтом, и чувствовал знакомую смесь раздражения и усталости.

Сколько раз я видел это в прошлой жизни? Пациенты, которые приходили с готовым диагнозом из интернета. Которые требовали конкретного лечения, потому что «всё прочитали». Которые считали, что пара часов с интернетом заменяет годы медицинского образования и тысячи осмотренных пациентов.

— Владислав Андреевич, — сказал я спокойно, — я ценю вашу… инициативу. Но позвольте мне объяснить несколько вещей.

— Слушаю.

— Во-первых, симптомы не так однозначны, как вам кажется. Да, гипогликемии могут указывать на инсулиному. Но боли в животе, которые вы описываете — схваткообразные, связанные с едой — не типичны для этой опухоли. Инсулинома обычно болевого синдрома не даёт.

— Но…

— Во-вторых, — я не дал ему перебить себя, — ваши гипогликемии проявляются слишком… ярко. Потеря сознания, судороги, выраженная неврологическая симптоматика. При инсулиноме обычно бывают более мягкие эпизоды — потливость, дрожь, спутанность сознания. То, что происходит с вами, больше похоже на экзогенное введение инсулина.

— Вы хотите сказать, что я сам себе ввожу инсулин? — его голос стал холодным.

— Я хочу сказать, что картина сложнее, чем кажется. И мы ждём результатов других, более специфических анализов, которые я назначил. Уровень С-пептида, тест на голодание, токсикологический скрининг.

— Но это очевидно! — Он схватил планшет и начал листать страницы. — Смотрите — спектр симптомов, реакция на глюкозу, возраст начала… Всё сходится! Классическая презентация инсулиномы! Мы ждём зря, можно уже начинать готовиться к операции!

Я глубоко вздохнул.

— Владислав Андреевич. Я понимаю, что вам страшно. Понимаю, что вы хотите знать, что с вами происходит. Это естественное желание. Но медицина — это не интернет. Это не алгоритм, который выдаёт ответ по набору симптомов. Это искусство видеть то, что скрыто. Замечать несоответствия. Сомневаться в очевидном.

Я наклонился к нему, глядя прямо в глаза.

— Вы — пациент. Я — лекарь. Моё лечение, а не ваши выводы из интернета. Если вы хотите, чтобы я вам помог — доверьтесь мне. Если не хотите — можете вернуться в частную клинику Владимира, которая два месяца не могла поставить вам диагноз.

Он замолчал. Смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах боролись гордость и страх.

Страх победил.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Хорошо, Мастер Разумовский. Я… подожду. Но я оставляю за собой право задавать вопросы.

— Задавайте сколько угодно. Но решения принимаю я.

Я вышел из палаты, чувствуя на себе его взгляд — всё ещё недоверчивый, всё ещё оценивающий.

— Двуногий, — голос Фырка был насмешливым. — Ты только что поставил на место человека, который привык быть самым умным в комнате. Это было почти красиво.

— Почти?

— Ну да. Было бы красивее, если бы ты при этом не выглядел так, будто собираешься его придушить.

— Я не собирался его придушить. Просто… немного помечтал об этом.

— Это одно и то же, двуногий, — залился смехом Фырк. — Одно-о-о и то-о-оже!

Остаток дня прошёл в привычном режиме — обходы, консультации, бумажная работа. К вечеру я наконец добрался до своего нового «штаба» и сел за разбор заявок.

Это было… интересно.

Большинство ответов на загадку «Мнимая анемия» были стандартными, предсказуемыми. «Это не железодефицитная анемия, а В12-дефицитная». «Пациентка страдает скрытым кровотечением из желудочно-кишечного тракта». «Это аутоиммунная гемолитическая анемия». «Проблема в усвоении железа из-за целиакии».

Всё мимо. Все искали сложные, редкие диагнозы — и все упускали простую, очевидную возможность.

Но потом я нашёл два письма.

Первое — из Казани, от молодого лекаря по имени Арсений Богачев. Второе — из Новгорода, от женщины по имени Мария Ковалёва. Оба давали правильный ответ.

Я отложил эти письма в отдельную стопку — «прошли первый этап». Потом добавил к ним ещё три — от авторов, которые не угадали точно, но подошли очень близко, продемонстрировав правильный ход мышления.

Таланты были. И я их находил.

— Двуногий, — Фырк материализовался на столе среди бумаг. — У тебя такое лицо, как у кота, который нашёл сметану. Доволен собой?

— Не собой. Ими. Людьми, которые умеют думать.

— Сентиментальщина. Терпеть не могу.

Внезапно дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что я подпрыгнул на стуле.

В проёме стоял Игнат Семёнович Киселёв, заведующий всей хирургической службой. Он выглядел… взъерошенным. Растрёпанным. Возбуждённым так, как я никогда его раньше не видел.

— Разумовский! — он буквально ворвался в кабинет, даже не потрудившись постучать. — Хватит таиться! Я тебе уже полчаса звоню! Почему не берёшь трубку⁈

Я машинально проверил телефон. Действительно — пять пропущенных вызовов.

— Извините, Игнат Семёнович. Был на беззвучном режиме. Что случилось?

— Что случилось⁈ — он подошёл к столу и навис надо мной, как грозовая туча. — Случилось то, что ты запустил эту свою чёртову загадку, и теперь пол-больницы сходит с ума, пытаясь её разгадать!

— Пол-больницы?

— Да! Я! Кобрук! Гаранин! Даже Преображенский позвонил из своей берлоги, спрашивал, что за «Мнимая анемия» и почему все о ней говорят! — он схватил стул и плюхнулся на него, тяжело дыша. — Скажи хотя бы намёк на ответ! Мы тут с Кобрук уже на коньяк поспорили!

Я не смог сдержать улыбку.

— На коньяк?

— На бутылку «Арарата» двадцатилетней выдержки! — Он стукнул кулаком по столу. — Я говорю — это скрытое кровотечение в желудке! Железо вводят, но оно тут же вытекает через эрозию или язву! Классика! А она твердит про какую-то редкую гемолитическую анемию, при которой эритроциты разрушаются быстрее, чем железо успевает встроиться! Кто из нас прав⁈

— Игнат Семёнович…

— Дай подсказку, Илья! — он смотрел на меня умоляющими глазами. — Хоть маленькую! Я не могу проиграть этот коньяк! У меня репутация!

Я смотрел на него — на грозного заведующего хирургией, который превратился в азартного игрока, готового на всё ради победы — и чувствовал, как улыбка расползается по лицу.

Мой конкурс работал.

Он захватывал умы. Заставлял думать. Пробуждал азарт. Даже те, кто не собирался участвовать официально, втягивались в игру.

— Игнат Семёнович, — сказал я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Если я дам вам подсказку, это будет нечестно по отношению к тысячам людей, которые прислали свои ответы.

— Да плевать мне на эти тысячи! — он снова стукнул по столу. — Мне нужен коньяк!

— Извините. Не могу.

Он уставился на меня с выражением друга которого предали.

— Разумовский. Илья. Я твой начальник. Я могу сделать твою жизнь очень сложной.

— Можете, — уверенно ответил я. — Но подсказку всё равно не дам.

Киселев несколько секунд сверлил меня взглядом. Потом вдруг расхохотался — громко, от души, как смеются люди, которые давно разучились это делать.

— Чёрт тебя возьми, Разумовский! Ладно, играй по своим правилам. Но когда я выиграю этот коньяк сам — ты мне нальёшь первую рюмку.

— Договорились.

Он встал и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Кстати. Хорошая идея с этим конкурсом. Я давно не видел, чтобы люди так увлекались чем-то связанным с медициной. Обычно все только жалуются на зарплаты и условия работы. А тут — азарт. Интерес. Огонь в глазах, — он помолчал. — Ты умеешь зажигать людей, Разумовский. Это редкий талант.

И ушёл, оставив меня наедине с горой бумаг и странным ощущением гордости.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Кажется, ты только что получил комплимент от человека, который за сорок лет работы комплименты раздавал реже, чем больничная столовая — свежие овощи.

— Кажется, да.

— Это значит, что ты делаешь что-то правильно. Или что-то очень, очень неправильно. Время покажет.

— Время покажет, — согласился я.

Я посмотрел на стопку писем, которые ещё предстояло прочитать. На пять отложенных заявок от людей, которые прошли первый этап. На телефон с пропущенными звонками от начальства.

Мой турнир работал. И это было только начало.

Гора писем не уменьшилась. Если что, она стала ещё больше — пока я отвлекался на визиты начальства, секретарь принёс новую партию конвертов. «Ещё триста штук, Мастер Разумовский. И это только бумажные. На почте Гильдии уже четыре тысячи непрочитанных».

Четыре тысячи. Замечательно.

Я взял первый конверт из новой стопки и вскрыл его.

«Уважаемый Мастер Разумовский! Ответ на вашу загадку очевиден — у пациентки редкая форма серповидноклеточной анемии, при которой эритроциты разрушаются только в определённых условиях…»

Нет.

Следующий.

«…полагаю, что железо не усваивается из-за атрофии слизистой желудка. Рекомендую проверить на гастрит типа А…»

Нет.

Следующий.

«…это явно отравление свинцом! В нашей деревне был похожий случай, когда кузнец…»

Нет, нет и ещё раз нет.

Я откладывал письма в три стопки. Первая — «Бред» — для ответов, которые не имели никакого отношения к медицине. Вроде того, что пришёл из какой-то деревни в Сибири: «Пациентку сглазили. Нужно окропить святой водой и прочитать заговор от порчи».

Спасибо, очень научно.

Вторая стопка — «Стандартно, но неверно» — для грамотных, логичных, но всё равно ошибочных ответов. Таких было большинство. Люди мыслили шаблонами: анемия не лечится железом — значит, проблема в усвоении железа. Или в скрытом кровотечении. Или в редкой форме гемолиза. Никто не задавался вопросом: а точно ли анемия вообще есть?

Третья стопка — «Интересная гипотеза» — пока оставалась тонкой. Пять писем. Пять человек из тысячи, которые хотя бы приблизились к правильному ответу.

— Двуногий, — Фырк материализовался на столе, усевшись прямо на стопку «Бреда». — Ты уже два часа сидишь над этими бумажками. У тебя глаза красные, как у кролика. Может, перерыв?

— Не могу. Нужно успеть до конца недели.

— Успеть что? Прочитать четыре тысячи писем? Ты раньше умрёшь от истощения.

— Не умру. Я…

Дверь распахнулась.

Я даже не удивился. К этому моменту я уже смирился с тем, что мой «штаб» превратился в проходной двор.

В проёме стоял Киселёв — опять.

Но на этот раз он был не один. Рядом с ним возвышалась фигура, которую я узнал сразу: Мастер Митрохин, лекарь терапевтического отделения. Пожилой, седовласый, с аккуратно подстриженной бородкой и очками в золотой оправе.

Выглядел он так, будто только что сошёл с портрета какого-нибудь академика девятнадцатого века — умный, величественный, слегка надменный.

— Ага, Разумовский! — Киселёв вошел с видом человека, который наконец-то нашёл козырного туза. — Мы тебя раскусили! Вот, Мастер Митрохин выдвинул гениальную теорию! Теперь-то ты никуда не денешься!

Митрохин поднял руку, призывая к молчанию. Киселёв послушно замолк.

— Молодой человек, — начал Митрохин тоном профессора, читающего лекцию особо тупым первокурсникам. Его голос был глубоким, бархатистым, привыкшим к почтительному вниманию аудитории. — Я внимательно изучил условия вашей задачи. Должен признать, она составлена… неплохо. Для вашего возраста.

— Какой павлин, — Фырк хмыкнул в моей голове. — Он только что похвалил тебя так, будто ты щенок, который научился приносить тапочки. Впечатляющий уровень снисхождения.

Я промолчал, ожидая продолжения.

— И должен сказать, — Митрохин сделал эффектную паузу, — что ответ очевиден. Для любого опытного терапевта, разумеется.

— Слушаю вас, Мастер Митрохин.

Он откашлялся, расправил плечи и начал излагать — размеренно, методично, как будто диктовал статью для «Имперского медицинского вестника»:

— У пациентки — редкая форма аутоиммунной гемолитической анемии с холодовыми агглютининами. Это состояние, при котором иммунная система атакует собственные эритроциты, но только при определённых температурных условиях.

Киселёв за его спиной кивал с энтузиазмом болванчика, хотя я был уверен, что он понимает от силы половину сказанного.

— При этой форме, — продолжал Митрохин, всё больше входя в раж, — антитела активируются только при низких температурах. Именно поэтому стандартные лабораторные пробы её не выявляют — в лаборатории слишком тепло, понимаете? Кровь нагревается, антитела деактивируются, и мы видим ложноотрицательный результат. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Элементарно, если знать, где искать. Нужно проводить анализ при температуре ниже двадцати градусов. Тогда картина станет ясной.

Он замолчал, явно ожидая аплодисментов. Или хотя бы восхищённого «ах».

Киселёв не выдержал:

— Ну⁈ Что скажешь, Разумовский? Съел⁈

Я выдержал паузу. Посмотрел на Митрохина, потом на Киселёва, потом снова на Митрохина.

— Блестящая теория, Мастер Митрохин, — сказал я, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Очень элегантная. Демонстрирует глубокое знание гематологии и внимание к деталям.

Митрохин приосанился.

— Ну разумеется. Опыт, молодой человек. Опыт и знания.

— И совершенно неверная, — закончил я.

Его лицо вытянулось.

— Как… неверная? Но это единственное логичное объяснение!

— К сожалению, нет. — Я откинулся на спинку стула, складывая руки на груди. — Холодовые агглютинины — интересная идея, признаю. Редкая, элегантная, достойная внимания. Но она не объясняет главного.

— Чего именно? — в голосе Митрохина появились нотки раздражения.

— Почему лечение железом не помогает, — сказал я терпеливо. — При гемолитической анемии, даже при самой редкой форме, препараты железа всё равно дали бы какой-то эффект. Пусть медленный, но эффект. Организм использовал бы железо для восполнения потерь от гемолиза. А в нашем случае эффекта нет вообще. Ноль. За месяц. Ни малейшего сдвига в показателях.

Митрохин открыл рот.

— Более того, — продолжил я, не давая ему вставить слово, — при холодовой гемолитической анемии были бы другие признаки. Повышенный билирубин — непрямой, от разрушения эритроцитов. Ретикулоцитоз — организм пытался бы компенсировать потери, выбрасывая в кровь молодые эритроциты. Увеличение селезёнки — там оседают повреждённые клетки. В условии задачи сказано: «других отклонений нет». Вообще никаких. Чистая картина. Это не вписывается в вашу теорию.

Митрохин закрыл рот. Потом открыл снова. Потом закрыл.

Он напоминал рыбу, выброшенную на берег.

— Но… — наконец выдавил он. — Но я же всё проанализировал… Все возможные варианты…

— Не все, Мастер Митрохин. Не все. — Я улыбнулся как можно дружелюбнее. — Спасибо за участие. Ваша версия войдёт в список интересных, но неверных гипотез. Рядом с примерно восемьюстами другими.

Лицо Митрохина пошло красными пятнами. Он выпрямился во весь рост, и я увидел, как дрожат его руки — не от слабости, от гнева.

— Молодой человек, — его голос стал ледяным. — Я занимаюсь медициной дольше, чем вы живёте на свете. Я ставил диагнозы, когда вы ещё ползали в пелёнках. Я…

— Я не сомневаюсь в вашем опыте, Мастер Митрохин, — перебил я мягко. — Но опыт — это не гарантия правоты. Иногда свежий взгляд видит то, что привычный пропускает.

Он смотрел на меня так, будто хотел испепелить взглядом. Потом резко развернулся и направился к двери.

Киселёв, который всё это время стоял с открытым ртом, очнулся.

— Аркадий Львович, подождите! — он схватил Митрохина за локоть. — Может, мы что-то упустили… Давайте ещё раз подумаем вместе…

— Нужно переосмыслить данные, — процедил Митрохин сквозь зубы. — У меня есть ещё одна идея. Пойдёмте, Игнат Семёнович. Здесь нам больше нечего делать.

Он вышел, чеканя шаг, как оскорблённый генерал. Киселёв засеменил следом, бросив на меня взгляд, в котором смешались разочарование и странное уважение.

Дверь закрылась.

Тишина.

— Двуногий, — Фырк материализовался на столе и посмотрел на меня с нескрываемым восторгом. — Ты только что унизил одного из самых уважаемых терапевтов города. Человека, перед которым заведующие отделениями встают по стойке смирно. Человека, чей портрет висит в холле терапевтического корпуса. Он будет злиться на тебя до конца своих дней. Возможно, проклянёт тебя перед смертью.

— Я не унизил. Я просто сказал правду. Его теория была неверной — я объяснил почему. Вежливо и аргументированно.

— Это одно и то же, двуногий. Когда речь идёт о самолюбивых стариках, правда — самое страшное оскорбление. Ты отнял у него ощущение собственной гениальности. Это хуже, чем плевок в лицо.

Я пожал плечами.

Если Митрохин не может пережить, что кто-то указал на ошибку в его рассуждениях — это его проблема, а не моя. Медицина — не место для раздутых эго. Здесь важна только истина. Только правильный диагноз. Только спасённая жизнь.

А обиженные старики… ну, они переживут. Или нет. В любом случае, я не собирался извиняться за то, что был прав.

— Знаешь, — Фырк задумчиво почесал за ухом. — Иногда ты пугаешь меня, двуногий. Этой своей… бескомпромиссностью. Большинство людей хотя бы делают вид, что уважают авторитеты.

— Я уважаю авторитеты. Когда они заслуживают уважения. Митрохин — хороший терапевт. Но в этой задаче он ошибся. И я сказал ему об этом. Что в этом такого?

— Ничего. Абсолютно ничего. Просто… не удивляйся, если завтра обнаружишь, что кто-то подсыпал тебе слабительное в кофе.

— Спасибо за предупреждение, Фырк. Учту.

Не прошло и пяти минут, как дверь открылась снова.

На этот раз на пороге стоял Шаповалов. За его спиной маячил Киселёв — видимо, успел перехватить его в коридоре и притащить сюда.

— Илья, — Шаповалов вошёл с усмешкой на лице. — Ты тут, я смотрю, устроил бурю в стакане воды. Весь хирургический корпус на ушах. Даже медсёстры ставки делают.

— Серьёзно?

— Абсолютно. На доске объявлений в сестринской уже висит тотализатор. Коэффициенты меняются каждый час, — он покачал головой. — Шучу, конечно. Но я недалек от истины. Не знаю, радоваться мне или беспокоиться. С одной стороны люди думают, а не просто выполняют рутину. С другой — я боюсь, что кто-нибудь проиграет зарплату и придёт ко мне с жалобой.

Киселёв протиснулся мимо него.

— Игорь, хватит болтать! Ты обещал помочь!

— Я не обещал. Я сказал, что у меня есть версия.

— А ты что, решил⁈ — Киселёв уставился на него с подозрением. — Думаешь, умнее всех?

Шаповалов самодовольно улыбнулся.

— Я, Игнат, в отличие от некоторых, не просто предполагаю. Я — знаю, — он сделал эффектную паузу. — Но говорить вслух не буду. Скажу только Илье. На ухо.

Я откинулся на спинку стула, наблюдая за этим спектаклем.

— Игорь Степанович, если вы так уверены — пожалуйста. Я весь внимание.

Шаповалов подошёл ко мне, наклонился и прошептал на ухо:

— Это отравление свинцом. Из старого водопровода. Классическая картина — анемия, которая не лечится железом, потому что свинец блокирует синтез гема. Проверь, откуда она берёт воду.

Я выслушал, кивнул с серьёзным видом. Потом встал, повернулся к Киселёву и произнёс торжественно:

— Игорь Степанович! Этот ответ прекрасен! Он был бы абсолютно верным…

Шаповалов начал улыбаться.

— … если бы был правильным! Но он неверен!

Улыбка замёрзла на его лице.

— Да как так-то⁈ — Он отшатнулся, будто я его ударил. — Это же классика! Свинцовая анемия — первое, о чём нужно думать при резистентности к железу!

— При резистентности — да. Но здесь нет резистентности, Игорь Степанович. Здесь есть кое-что другое.

Киселёв, который секунду назад выглядел раздавленным, вдруг злорадно расхохотался.

— Ха! Что, Игорь, съел⁈ Не такой уж ты и умный!

Шаповалов мгновенно развернулся к нему.

— А ты вообще молчи! Твоя версия про желудочное кровотечение была ещё глупее!

— Моя версия была логичной!

— Твоя версия была банальной!

Они стояли друг напротив друга, как два петуха перед дракой. Потом, словно по команде, оба повернулись ко мне.

— Подсказку! — потребовал Киселёв.

— Хоть намёк! — поддержал Шаповалов.

— Господа, — я поднял руки в защитном жесте. — Я не могу. Это будет нечестно.

— К чёрту честность! — Киселёв шагнул ко мне. — Я твой начальник!

— А я — твой наставник! — Шаповалов шагнул с другой стороны. — Я тебя всему научил! И начальник тоже!

Они нависли надо мной, как две грозовые тучи. Я чувствовал себя мышью между двух котов.

— Господа, — сказал я как можно спокойнее. — Если я дам вам подсказку, вы выиграете пари нечестно. А я знаю, что вы оба — люди чести. Вы же не хотите победить жульничеством?

Они переглянулись. В их глазах боролись азарт и совесть.

Совесть победила. Едва-едва.

— Ладно, — Киселёв отступил. — Ладно. Но я всё равно решу эту чёртову загадку. И когда решу — ты мне нальёшь первую рюмку того коньяка.

— А когда решу я, — Шаповалов тоже отступил, — ты признаешь, что я был прав с самого начала.

Они направились к двери — всё ещё споря, всё ещё перебивая друг друга.

— Игорь Степанович! — крикнул я вдогонку. — Вы же заходили зачем-то по делу?

Шаповалов обернулся на ходу и махнул рукой.

— Посоветоваться хотел! Но теперь уже не хочу! Сам разбирайся!

Дверь захлопнулась.

Тишина.

— Пожар, — Фырк буквально катался по столу от смеха. — Ты поставил на уши всю больницу. Два заведующих отделениями, как школьники, бегают к тебе за подсказками. Это бесценно. Это лучшее, что я видел за последние сто лет.

— Рад, что тебе весело.

— Мне очень весело. Продолжай в том же духе.

Успокоившись после визита наставников, я решил переключиться на электронные письма. Бумажные подождут — их слишком много, чтобы разобрать за один день. А вот электронные можно хотя бы отсортировать.

Я открыл ноутбук и вошёл в почту Гильдии.

Четыре тысячи двести семнадцать непрочитанных сообщений. Цифра, от которой хотелось закрыть крышку и притвориться, что ничего не видел.

Но я не закрыл. Начал читать.

Первые сто писем были стандартными. Те же версии, что и в бумажных: скрытое кровотечение, нарушение всасывания, редкие формы анемии. Кто-то предлагал проверить на глистов. Кто-то — на рак. Один особо креативный автор предположил, что пациентка — вампир и поэтому не реагирует на обычное лечение.

Я уже начал терять надежду, когда открыл письмо номер сто сорок семь.

Отправитель: Денис Грач, целитель второго класса, г. Владивосток.

Тема: «Ответ на задачу — Мнимая анемия».

Я начал читать — и почувствовал, как брови сами ползут вверх.

'Уважаемый Мастер Разумовский.

Позвольте изложить мой анализ представленной задачи.

Первое наблюдение: симптомы пациентки (усталость, головокружение, одышка, бледность) полностью соответствуют тяжёлой анемии. Однако отсутствие эффекта от внутривенного введения железа в течение месяца — аномалия, которая требует объяснения.

Второе наблюдение: при истинной железодефицитной анемии ответ на терапию виден уже через 7–10 дней. Полное отсутствие ответа за месяц означает одно из двух: либо это не железодефицитная анемия, либо анемии нет вообще.

Третье наблюдение (ключевое): в условии задачи указано, что «других отклонений нет». Это означает, что все остальные показатели крови — в норме. При истинной анемии такого не бывает. Должны быть изменения в ретикулоцитах, MCH, MCV, сывороточном железе. Их отсутствие — красный флаг.

Вывод: Анемии нет. Низкие показатели гемоглобина и эритроцитов — артефакт. Наиболее вероятная причина — … '

И далее, абсолютно верный, аргументированный ответ, с указанием решения проблемы.

Я дочитал до конца и откинулся на спинку стула.

Идеально. Абсолютно идеально. Краткий, логичный ответ с безупречной цепочкой рассуждений. Он не просто угадал — он доказал. Рассчитал коэффициент, объяснил механизм ошибки, предложил решение.

Но это было ещё не всё.

Под основным текстом была приписка, отделённая пунктирной линией:

'P. S. Если позволите, хотел бы добавить ещё одно наблюдение.

Симптомы пациентки — усталость, головокружение, одышка, бледность — реальны, несмотря на отсутствие анемии. Это означает, что у неё есть какое-то другое заболевание, которое маскируется под анемию.

Учитывая бледность кожи при нормальном гемоглобине, я бы рекомендовал проверить функцию надпочечников. Бледность + утомляемость + слабость + возможная гипотония = классическая картина Аддисоновой болезни (хронической надпочечниковой недостаточности). При этом заболевании кожа действительно бледнеет из-за снижения уровня кортизола, а не из-за анемии.

Возможно, ваша задача — не просто про ошибку, а про невидимого второго пациента, которого все пропустили, сосредоточившись на несуществующей анемии?

С уважением, Денис Грач'.

Я сидел неподвижно, глядя на экран.

Чёрт возьми.

Он не просто решил задачу. Он увидел за ней то, чего я даже не закладывал. Второго пациента. Настоящую болезнь, скрытую за ложным диагнозом.

И он был прав. Если бы эта пациентка была реальной, а не выдуманной для конкурса — её действительно следовало бы проверить на Аддисона. Симптомы совпадали. Логика была безупречной.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — У тебя сейчас такое лицо, как будто ты увидел призрака.

Не призрака. Таланта.

Я открыл форму приглашения на очный этап и начал заполнять:

«Уважаемый Денис Грач. Гильдия Целителей и Диагностический центр Центральной Муромской больницы рады сообщить, что Вы успешно прошли первый этап конкурса и приглашаетесь для участия в очном туре…»

Первое приглашение. Первый настоящий кандидат.

Этот парень мыслил так же, как я.

Дальнейший день продолжился рутиной — и слава богу.

После всего ажиотажа с конкурсом, после бесконечных визитов начальства, после горы писем и электронных заявок — обычная работа казалась почти отдыхом. Плановая операция на желчном пузыре. Обход пациентов. Консультация в терапевтическом отделении. Знакомые действия, знакомые лица, знакомый ритм.

В операционной всё прошло гладко. Лапароскопическая холецистэктомия — рутинная процедура, которую я мог делать с закрытыми глазами. Семён ассистировал, и я с удовлетворением отметил, что он почти не нуждается в подсказках. Сам видит, что нужно, сам подаёт инструменты, сам контролирует камеру.

— Хорошая работа, — сказал я ему после операции. — Ещё пара месяцев, и будешь делать такие сам.

Он покраснел от удовольствия.

— Спасибо, Илья.

На обходе я проверил отца Вероники — стабилен, показатели медленно улучшаются. Заглянул к Яне Смирновой — без изменений, память не вернулась. Посмотрел пару новых пациентов из терапии — ничего интересного, стандартные случаи.

Обычный день. Обычная работа. Почти расслабился.

На следующее утро. Я шёл к главному входу больницы, когда увидел знакомую фигуру.

Шаповалов стоял у крыльца, курил и смотрел куда-то вдаль. Под глазами — тёмные круги, как у человека, который не спал всю ночь.

— Игорь Степанович? — я подошёл. — Вы в порядке?

Он повернулся ко мне. Лицо хмурое, усталое, но в глазах — странный блеск.

— Всю ночь не спал, — буркнул он. — Думал над твоей задачкой. Так и не решил.

— Может, стоит отпустить? Это же просто конкурс…

— Просто конкурс⁈ — он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то оскорбительное. — Это не просто конкурс, Илья. Это вызов. Ты бросил вызов всем нам — и я него принял.

Он затушил сигарету и помолчал. Потом вдруг спросил — как бы невзначай:

— Слушай, Илья… а вот скажи… твоя пациентка… у неё катетер в вене был?

Я посмотрел на него. На его усталое лицо, на надежду в глазах, на нетерпеливое ожидание ответа.

И улыбнулся.

— Вы думаете в абсолютно правильном направлении, Игорь Степанович.

Он замер. Секунда. Две. Три.

А потом его лицо озарилось — буквально вспыхнуло пониманием, как лампочка.

— Ах ты ж… — он хлопнул себя по лбу. — Это же на поверхности

— Браво, Игорь Степанович. Только Киселеву не говорите.

— Гениально! — он схватил меня за плечи и потряс. — Чёрт возьми, как я сразу не догадался! Это же классика ошибок при работе.

— Именно так.

— Я победил! — он отпустил меня и сжал кулаки в победном жесте. — Я решил! Где Киселёв? Нужно забрать свой коньяк!

Он развернулся и почти побежал в сторону главного корпуса, забыв даже попрощаться.

Я смотрел ему вслед с улыбкой. Мой наставник. Упрямый, гордый, азартный как мальчишка. И всё ещё способный учиться новому — даже после десятилетий в профессии.

— Мастер Разумовский!

Я обернулся. Ко мне бежала медсестра из приёмного отделения — красное лицо, сбившееся дыхание, паника в глазах.

— Срочно в пятую палату! Вашему пациенту Эбергарду плохо!

Я бежал по коридору, расталкивая встречных, а в голове крутилась только одна мысль: что пошло не так?

Эбергард был стабилен. Последний осмотр — вчера вечером — не показал ничего критичного. Да, гипогликемии продолжались, но мы контролировали их капельницами с глюкозой. Да, причина оставалась неясной, но острой угрозы для жизни не было.

Что изменилось за ночь? Я влетел в палату — и замер на пороге. Картина была ужасающей.

Владислав лежал на кровати, его тело выгибалось дугой в тонико-клонических судорогах. Глаза закачены, белки с полопавшимися сосудами, изо рта шла пена — розоватая, с примесью крови, он прикусил язык.

Руки и ноги дёргались в неконтролируемых спазмах, кровать ходила ходуном, металлические ножки скрежетали по полу. Рядом суетились две медсестры, пытаясь удержать его, не дать упасть.

На мониторе — цифры кричали о катастрофе. Сахар: 2.1 ммоль/л.

Два и один. Критическая гипогликемия. При таком уровне глюкозы нейроны начинают умирать. Необратимо. Каждая секунда — это тысячи погибших клеток мозга, которые никогда не восстановятся.

Время. У меня нет времени.

— Глюкозу! — крикнул я, бросаясь к кровати. — Сорокапроцентную, струйно, сорок миллилитров! Быстро!

Медсестра метнулась к шкафу с препаратами.

Я схватил руку Владислава, пытаясь найти вену для инъекции. Судороги мешали, тело дёргалось, рука вырывалась из хвата с силой, которой не ожидаешь от измождённого человека. Вены спадались от гипогликемии — организм централизовал кровообращение, пытаясь спасти жизненно важные органы.

Где же ты, проклятая…

Вот. Локтевая. Слабая, тонкая, едва заметная синеватая нитка под бледной кожей. Придётся рискнуть.

— Котировки… — бормотал он в бреду, глаза бессмысленно блуждали, не фиксируясь ни на чём. — Дедлайн… нужно закрыть… продать… продать всё…

Даже сейчас, на грани смерти, его мозг цеплялся за работу. За цифры, за графики, за привычные паттерны. Человеческое сознание удивительная штука. Оно до последнего пытается найти смысл в хаосе, даже когда хаос пожирает его изнутри.

— Держите его! — приказал я медсёстрам. — Крепче! Фиксируйте руку!

Они навалились, прижимая его плечи и бёдра к матрасу. Одна из них — молоденькая, с побелевшим от страха лицом — держала его локоть обеими руками, и я видел, как дрожат её пальцы.

Не время для дрожи. Потом подрожишь. Сейчас — работай.

Я нащупал вену, натянул кожу, ввёл иглу. Попал. Тёмная венозная кровь показалась в канюле — значит, я в сосуде.

Медсестра уже протягивала мне шприц с густой жёлтой жидкостью. Сорокапроцентная глюкоза — концентрированная энергия, чистое топливо для умирающего мозга. Гипертонический раствор, который в другой ситуации разорвал бы вену, но сейчас — единственный шанс.

Давай, Владислав. Давай, чёртов всезнайка. Не смей умирать в моей палате.

Я нажал на поршень. Медленно, но уверенно — слишком быстрое введение могло вызвать осмотический шок. Двадцать миллилитров… тридцать… сорок. Готово.

Эффект наступил почти мгновенно.

Через десять секунд судороги начали стихать — сначала ноги, потом руки, потом туловище. Тело переставало биться, мышцы расслаблялись одна за другой. Через двадцать — он обмяк, как марионетка с обрезанными нитями, дыхание из рваного хрипа превратилось в ровные, глубокие вдохи. Через тридцать — веки дрогнули, и он открыл глаза.

Мутные. Дезориентированные. Глаза человека, который только что вернулся с края пропасти и ещё не понял, что выжил.

Но живые. Главное — живые.

Я выдохнул. Только сейчас заметил, что всё это время не дышал.

— Что… что произошло? — прошептал он. Голос слабый, надтреснутый.

— Приступ, — я проверил его пульс — частый, девяносто восемь ударов в минуту, но ритмичный, без аритмии. Хорошо. Сердце выдержало. — Критическая гипогликемия. Вы потеряли сознание.

— Опять? — в его голосе было отчаяние. Не страх, не гнев — именно отчаяние. Усталость человека, который устал бороться с невидимым врагом. — Опять…

Когда острый кризис миновал и Владислав отключился под капельницей с глюкозой, дверь палаты снова распахнулась. В проёме стоял запыхавшийся Семён Величко — видимо, кто-то из медсестёр успел его позвать.

Он окинул взглядом палату — пустые шприцы на лотке, измотанные медсёстры, бледного пациента с закрытыми глазами, цифры на мониторе — и его лицо вытянулось.

— Илья, что случилось? Мне сказали — судороги, код синий…

— Уже купировали. Критическая гипогликемия, два и один. Еле вытащили.

Семён подошёл ближе, глядя на монитор, где теперь высвечивались нормальные показатели. Потом перевёл взгляд на меня.

— Это же уже четвёртый приступ за неделю?

— Четвёртый.

Он помолчал, явно что-то обдумывая. Я видел, как работает его мозг — перебирает симптомы, сопоставляет факты, ищет паттерн. Хорошо. Значит, я его чему-то научил.

— Илья, — заговорил он наконец, и в его голосе была уверенность, которой я раньше не слышал. — Это же классика. Тяжёлая гипогликемия натощак, нейрогликопения с судорогами, потеря сознания… Это триада Уиппла. Почти стопроцентная инсулинома.

Он говорил с уважением, но твёрдо — не спрашивал, а утверждал. Ученик, который усвоил урок и теперь применял знания на практике.

— Нужно срочно делать КТ поджелудочной с контрастом, — продолжил он. — Искать опухоль. Чем раньше найдём, тем быстрее прооперируем. Чего мы ждём?

Я смотрел на него, потом на спящего Владислава, потом снова на Семёна.

По учебнику он был абсолютно прав. Триада Уиппла — гипогликемия, симптомы гипогликемии, купирование симптомов после введения глюкозы — классический признак инсулинпродуцирующей опухоли. Любой экзаменатор поставил бы ему пятёрку за такой ответ.

Но что-то не давало мне покоя.

Слишком «грязно» для инсулиномы. Эти боли в животе — схваткообразные, связанные с едой — они не вписываются. Нестабильное давление, которое скачет без видимой причины. Лёгкая лихорадка, которая то появляется, то исчезает. Тремор, который не проходит даже когда сахар в норме…

Картина смазанная. Нечёткая. Как фотография, снятая дрожащей рукой.

Инсулинома даёт чистую клинику. Гипогликемии — и всё. Без лишних симптомов, без побочных эффектов. А здесь — целый букет, который не складывается в единую картину.

Но проверить мы обязаны. Всегда начинай с очевидного — потом отсекай.

— Ты прав, Семён, — сказал я вслух. — По учебнику это инсулинома. И мы обязаны её исключить. Записывай его на КТ, срочно. С контрастом. Сегодня.

Семён кивнул и быстро вышел — организовывать обследование.

Я остался у кровати Владислава, глядя на его бледное, измученное лицо.

— Двуногий, — голос Фырка был задумчивым. — Ты ему не веришь. Своему ученику. Почему?

— Не ему. Диагнозу. Что-то здесь не так, Фырк. Чувствую, но не могу ухватить.

— Тогда лови. Пока он не умер от очередного приступа.

Час спустя Семён нашёл меня в «штабе», где я продолжал разбирать заявки на конкурс. Его лицо было растерянным — я заметил это ещё до того, как он открыл рот.

— Илья… — он протянул мне планшет со снимками. — Я не понимаю.

Я взял планшет и начал листать срезы КТ. Поджелудочная железа во всей красе: головка, тело, хвост. Каждый миллиметр просканирован, каждый участок изучен с контрастным усилением.

Чисто. Абсолютно, безупречно, идеально чисто.

Никаких опухолей. Никаких образований. Никаких аномалий. Поджелудочная железа выглядела так, будто её срисовали с анатомического атласа для студентов-первокурсников.

— Я три раза пересмотрел срезы, — Семён стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Попросил рентгенолога перепроверить. Он тоже ничего не нашёл. Поджелудочная идеальная, как в учебнике по анатомии. Никакой опухоли.

Я молча листал снимки дальше. Печень — норма. Селезёнка — норма. Почки, надпочечники, кишечник — всё в пределах нормы.

— Может, опухоль слишком маленькая? — предположил Семён с надеждой. — Микроаденома, которую КТ не видит? Нужно МРТ? Или эндоскопическое УЗИ?

— Может, — сказал я медленно. — А может, её просто нет.

— Но тогда… откуда гипогликемии?

Я отложил планшет и потёр переносицу.

— Вот именно, Семён. Откуда?

Мы стояли в тишине маленького кабинета, заваленного письмами и заявками, и молчание давило на плечи, как свинцовая плита.

Самая очевидная и логичная версия рассыпалась в прах. Инсулиномы не было. А пациент продолжал падать в гипогликемические комы.

Диагностический тупик.

— Двуногий, — голос Фырка был непривычно серьёзным. — Ты что-то упускаешь. Что-то важное. Оно прямо перед тобой, но ты его не видишь.

— Я знаю, Фырк. Я знаю.

Вопрос — что именно?

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.