На мне красное платье. Когда я сняла его с вешалки в Dillard’s, приложила к себе и показалась маме, та усмехнулась. Мы обе знали: ради такого размера нужно будет потрудиться.

– Женщина в красном? – спросила она. – Это уже перебор, не думаешь?

– Что, надеть черное и слиться с массой? – бросила я в ответ.

– Черное стройнит, – улыбнулась мама.

Я все равно надела красное.

Мой продюсер вручает мне один бокал шампанского за другим, и я выпиваю их без лишних раздумий. Со мною в лимузине: Алиана, стереотипно громкая итало-американка из Джерси; Бонни, королева красоты из Техаса, которая, судя по высоте ее прически, подобралась ближе к Богу, чем кто-либо до нее; и Рикки, двадцатидвухлетняя фитнесс инструктор из Санта-Моники, чьи ноги то и дело сверкают в разрезе ее платья, каждый раз приковывая мое внимание. Интересно, а я десять лет назад тоже была такой красоткой?

Лимузин несет нас в горы неподалеку от Малибу, и как бы я ни смотрела, пейзаж за окном кажется мне пустынным и монотонным. Но все-таки есть в этом что-то прекрасное и в то же время печальное: невозможно дорогие дома на сухой, бесплодной земле, которая, если проехать чуть дальше, превращается в одно из самых красивых мест в мире. Солнце уже зашло, и горная дорога, по которой взбирается наш лимузин, делается опасной.

– Ну что, готова представляться? – спрашивает меня Шарлотта. На ней легинсы, майка и толстовка на молнии; она сидит на полу лимузина, прислонившись спиной к сиденью, вытянув ноги и сложив руки на животе. Кажется, она уже месяце на седьмом.

Я бы хотела честно ей ответить, что предпочла бы для этого предварительно хорошенько надраться, но, поскольку я «зрелая» участница, чуть ли не престарелая даже, по меркам «Единственной» – мне тридцать два, – я не могу в первый же вечер выставить себя той самой пьяной девчонкой. Тогда Маркус точно отправит меня домой, и как бы стыдно мне от всего этого ни было, выбыть из конкурса в первый же вечер – куда хуже.

– Буду непринужденно сногсшибательной, – отвечаю Шарлотте и стараюсь лишний раз об этом не думать. – Как и всегда.

– Вот поэтому ты – моя любимица. – Шарлотта отпивает из моего бокала шампанского, отдает его назад и поворачивается к Бонни.

– Я все еще не уверена, – говорит Бонни, – что это хорошая идея. – Она невзначай поправляет надетый под платье купальник. На ней еще и лента с надписью «Мисс Техас» – это от продюсеров, потому что на самом деле в конкурсе она заняла только второе место.

Шарлотта тотчас принимается убеждать ее, что на самом деле это отличная идея. Я ухмыляюсь. Лохушка.

– Ты мне нравишься, – говорит мне Рикки, как будто бы в ответ на неподобающий даме звук, который у меня только что вырвался. – Есть в тебе что-то такое. Естественное. – Она наклоняет голову и медленно кивает: – Особенно сиськи.

Я моргаю и присматриваюсь к ней. Потом опускаю руку на свою внушительную грудь и демонстративно приподнимаю ее. Рикки смеется. Ее смех похож на перезвон ветряных колокольчиков на крыльце маминого домика-ранчо в Чарлстоне, Южная Каролина, где я распрощалась со всей родней.

– Так и знала! – Рикки салютует мне бокалом. – Естественность даже лучше, чем сиськи!

Она откидывается на спинку сиденья и залпом допивает шампанское.

– Рикки, ты идешь первой, – говорит Шарлотта. Она поднялась с пола и теперь сидит рядом с Алианой и нашептывает ей что-то на ухо. Как только особняк, где проходят съемки «Единственной», показывается на горизонте, Шарлотта указывает на него, и Алиана тотчас принимается визжать.

«Единственный» особняк расположен на вершине холма. Мы въезжаем в распахнутые ворота по дорожке, отделяющей дом от проезжей части. В небе сияют прожекторы, и от этого на съемочной площадке светлее, чем днем. Лимузин поворачивает направо, и с каждой секундой мы все ближе и ближе к Маркусу – тому самому.

Мое дурацкое путешествие началось в прошлую пятницу, хотя, может, и раньше. «Путешествие». Я ненавижу это слово, но благодаря Шарлотте мой мозг начинает подстраиваться и использовать такие выражения.

Я прилетела сюда в пятницу, чтобы провести выходные со своей подругой Сарой, ее мужем Джошем и малюткой Эстер в их новом доме в Санта-Монике. Провалялась весь день на пляже, пока Сара была на работе. Мы нагулялись по полной, а в воскресенье вечером я осталась дома с Эстер, чтобы они с мужем сходили на первое настоящее свидание с момента ее рождения.

А потом, в понедельник, начался мой период изоляции. В отеле у меня забрали телефон, компьютер и любую возможность связаться с реальным миром. Иногда ко мне заглядывала Шарлотта и приносила книги: несколько эскапистских фантазий, серьезную художественную прозу, триллеры – все то, что мне нравилось читать, когда я притворялась, что мира романтической беллетристики не существует. Последнюю книжку, сборник коротких сюрреалистских рассказов, мне пришлось сегодня отдать Шарлотте. Она пообещала, что вернет мне ее со всеми закладками, но не раньше чем через двенадцать недель, когда все закончится.

Теперь я подъезжаю к особняку. Надеюсь, это того стоило.

Мы с Алианой и Бонни молча наблюдаем, как Рикки выходит из машины и спотыкается. Шарлотта хихикает. Рикки направляется к Маркусу, теперь уже уверенно. К мужчине, ради которого мы сюда приехали.

Удивительно, как много народу собралось поглядеть, как мы выходим из лимузина. Журналисты, несколько продюсеров, которых я узнаю в лицо, съемочная группа – они повсюду, только за кадром. Глупо, конечно, было ожидать чего-то в духе уединения или нормальности, но я внезапно осознаю, что на мне красное платье с глубоким вырезом; осознаю, как буду выглядеть и как звучать, и прямо сейчас, в этот чертов момент, я понятия не имею, чем я думала, на все это соглашаясь.

Несколько минут мы с девочками смотрим из лимузина, как Рикки и Маркус разговаривают и смеются, а потом меня касается что-то теплое.

– Я в тебя верю, Жак, – шепчет Шарлотта. Я чувствую жар ее дыхания. – Порви их всех, – говорит она и открывает мне дверь.

Продюсеры пытались навязать мне какую-нибудь странную фишку, чтобы я состроила из себя полную дурочку, но мне удалось их отговорить. Я сказала, что буду отыгрывать обычную девчонку с Юга. Это был мой план.

– Здравствуй! – окликаю я Маркуса. Он слишком далеко. Я жутко нервничаю. Добавляю еще: – Привет!

Как будто, если продолжу говорить, все исправится.

Выглядит Маркус, если честно, еще лучше, чем по телевизору. Больше шести футов ростом, с волнистыми волосами цвета «грязный блонд», а линия подбородка у него такая, что стекло резать можно. Судя по тому, в какой он форме, он стал проводить в спортзале еще больше времени, чем в прошлом сезоне. Он крепкого телосложения, с широкими плечами. На нем голубой костюм и галстук с цветочным узором.

Я не то чтобы пришла сюда в поисках любви, но мне определенно понравилось многое из того, что я сейчас увидела.

– Привет, – отвечает Маркус.

– Hola![3] – говорю я в ответ, и его улыбка становится солнечно-теплой, а глаза очаровательно щурятся.

– Не хочешь подойти поближе? – спрашивает он, потому что я все еще тусуюсь у лимузина.

– Ну, – говорю я, – я знаю еще несколько языков, если хочешь продолжить.

Он протягивает мне руки, и я понимаю намек. Подхожу к нему и беру за руки. Поверить не могу, насколько все это глупо и насколько я сама туплю, как будто ничего подобного не ожидала.

– Я Жак, – представляюсь, – Жаклин.

– Жак, – повторяет он, как будто пробуя имя на вкус. Вроде бы неплохое начало? – Я Маркус, – говорит он. Уверена, он чувствует, как бешено сейчас бьется мое сердце.

Я указываю в сторону лимузина.

– Я собиралась сказать что-нибудь крутое, – говорю я, – все спланировала.

Он пожимает плечами, и на его лице проскальзывает что‐то озорное.

– А что, кричать все синонимы слова «привет» через дорожку, по-твоему, не круто?

– Очень приятно с тобой познакомиться, Маркус, – отвечаю.

Он опускает взгляд на наши сцепленные руки, потом снова смотрит мне в глаза.

– Приятно с тобой познакомиться, Жак, – отвечает он наконец, и я выдыхаю.

– Увидимся в доме! – говорю я, и он отпускает мои руки.

– Подожди! – окликает меня Прия, одна из продюсеров, и ближайший ко мне оператор опускает камеру. – Жак, все было супер, но можешь повторить? Как было, ты очаровательна, но, по-моему, мы не весь твой звук записали. Ари, можешь проверить?

– Серьезно? – спрашиваю я. Ко мне подбегает кто-то из съемочной группы. Мне приходится дотянуться себе за шиворот и выудить микрофон, пока Ари не начала распускать руки.

– Ага, – отвечает Маркус. Этот разговор – только для нас, пока Ари что-то делает с микрофоном. – Прелести шоу-бизнеса. Кому нужна искренность, если можно сделать получше?

Возможно, он мне нравится. Он мне нравится, и я себя за это, кажется, ненавижу.

– Еще разочек, Жак. Повтори всю эту историю с перекрикиваниями, и про то, что хотела показаться крутой, и все такое. Классно вышло. У тебя талант.

Журналисты пялятся на меня, и я представляю, как они просматривают свои заметки. «Жаклин Мэттис, не сложившийся автор». Не сложившийся автор, не сложившаяся возлюбленная, не сложившаяся личность.

– В этот раз все будет идеально, – обещает Прия.

– На мой взгляд, в первый раз уже было идеально, – шепчет Маркус, подмигивая. Его слова греют меня, и я направляюсь обратно к лимузину. Шарлотта открывает мне дверь и ободряюще сжимает мою руку, когда я забираюсь обратно в машину.

– Такое все время случается, – уверяет она.

Так что я повторяю все еще раз, неловко отыгрывая саму себя. После второго прогона Прия показывает мне палец вверх, и я иду по дорожке к дому, где, по словам Шарлотты, меня встретит кто-то из ассистентов. В последний момент я оборачиваюсь и гляжу через плечо на Маркуса.

Он тоже на меня смотрит.

Я никогда не была ярой фанаткой «Единственной». Пока я жила в Нью-Йорке, Марго, моя инструктор по пилатесу, устраивала вечеринки с вином и сыром, и мы смотрели это шоу – иронично, говорили мы. Просто чтобы посмеяться, пошутить на тему плохих нарядов и клишированных фраз, и клинических дурочек, которые после одного свидания клянутся в вечной любви незнакомцу.

Но три месяца назад, насмотревшись пять дней кряду на пустую страницу там, где должен был быть черновик новой книги, я нырнула так глубоко в «Инстаграм»[4] и бутылку вина, что почти разглядела свет в конце тоннеля. Тогда-то мне и попался на глаза пост старой участницы «Единственной», щеголявшей миллионом подписчиков. Большинство авторов о такой аудитории только мечтают!

Это открытие заставило меня погрузиться в мир видеокомпиляций лучших моментов «Единственной», и чем больше я смотрела, тем больше задумывалась: что может быть полезнее для продвижения моей писательской карьеры, чем образ автора романтических книг, которая ищет свое собственное долго-и-счастливо?

Участие в шоу могло бы значительно увеличить продажи моей неудачной библиографии. Ну а потом, быть может, когда я докажу свою ценность как автора, я смогу построить что-то новое. Продать что-то новое. В любом случае лучше плана у меня не было с тех пор, как я покинула Нью-Йорк.

С безрассудной беспечностью, которая появляется, когда отчаянно пытаешься отсрочить дедлайн, я перешла на сайт «Единственной» и подала заявку на участие в самом популярном за последние двадцать лет реалити-шоу. Я не была уверена, пройду ли кастинг – я знала только, что довольно привлекательна, потенциально интересна, и, что самое важное, из меня может получиться замечательный персонаж. Никаких гарантий у меня не было.

Пока мне не позвонили и я не прошла через все этапы кастинга. Я знала, что это произойдет, когда на одном из интервью Шарлотта сказала мне: «Писательниц у нас еще не было».

Так что я смотрела предыдущие сезоны как одержимая и делала заметки, читала блоги и советы и занималась тем, что у меня, в общем-то, получается лучше всего – создавала идеального персонажа. Ни мне, ни другим участницам за это не платили, и я не собиралась упускать свой единственный шанс завоевать сердца фанатов.

Чтобы посмотреть на последних участников, мы с Сарой созвонились в Zoom и залпом прикончили весь сезон Шейлин. Мы смотрели на Маркуса, его привычки и глупые шутки, и где-то на середине просмотра Сара сказала:

– Это мужчина твоей мечты. Он эмоционально открыт, но не слишком прилипчив. Он остроумен и знает, чего хочет.

– У тебя крыша едет, – ответила я. – Мы, вообще-то, собирались продумать стратегию, благодаря которой я задержусь на шоу. И ничего больше.

В Маркусе была некоторая уверенность, честность, что мне нравилось. Многие зрители не поняли его прямоту на шоу, но я видела просто человека, который знает, чего хочет. Играть героя-любовника, но при этом быть честным в том, что чувствуешь, – совсем непросто, и его попытки были достойны уважения.

– Да ладно тебе, Жак, разуй глаза! Ты не просто так выбрала «Единственную» из всех шоу, которые помогли бы тебе завоевать внимание аудитории. Зачем ты идешь именно на эту передачу, – спросила Сара, – если не чтобы влюбиться? Это же просто идеально!

– Сара, – вздохнула я, – я не стремлюсь получить кольцо. Я стремлюсь получить аудиторию.

Подруга прищелкнула языком.

– Просто будь готова, – сказала она мне тогда, – он ищет что-то настоящее.

И пока Элоди, младшая продюсер, провожает меня к бару, мне в голову приходит до смеха нелепая мысль: а что, если Сара была права? Что, если у нас с Маркусом достаточно общего, чтобы найти общий язык? Может, это будет весело.

Я не строила иллюзий, не подумайте. Люди не находят любовь на реалити-шоу, особенно на этом. Здесь находят подписчиков в соцсетях и начинают рекламировать чай для похудения, сколько бы участниц ни заверяли всех, что «пришли сюда по зову сердца». Они зарабатывали деньги и создавали свой бренд. И, если я правильно разыграю свои карты, через несколько недель я могу оказаться на их месте.

– Жак, у тебя есть минутка на ИВМ? – спрашивает Элоди, как только бармен ставит передо мной стакан жидкой храбрости. – Интервью в моменте, – поясняет она.

– Конечно, – говорю я, и съемочная группа тотчас же провожает меня в тихую комнатку, выделенную специально под эти цели. Стены здесь выкрашены красной краской, а задником служат золотые занавески.

– Похоже, вы с Маркусом нашли общий язык, – начинает Элоди.

– Я пока не уверена насчет Маркуса, – осторожно говорю я. Играю недоступность, жду настоящих искр – таков мой ход. – Мы только встретились. Я хочу быть уверена, что мы друг другу подходим.

– Ты кажешься нерешительной. Как давно ты в последний раз в кого-то влюблялась?

Я хмурюсь. Ее вопрос застал меня врасплох. Я ожидала, конечно, вопросов о прошлых отношениях – мне уже приходилось отвечать на них, и не единожды, но о влюбленностях я особенно не раздумывала. Из принципа.

– Э-эм… Не знаю…

– Можешь отвечать, как будто меня здесь нет? – с улыбкой говорит Элоди. – Мои реплики мы потом вырежем.

– Я не опасаюсь любви, – говорю я камере, живо исправляя свою оплошность. – Но я ищу что-то настоящее, – добавляю, потому что публике такое вроде как нравится. (В эпизоде сразу после этих моих слов идет кадр, в котором я залпом выпиваю напиток у барной стойки, а потом еще один кадр: я смеюсь в комнате для интервью.)

– Ладно, справедливо. Когда у тебя в последний раз было что-то настоящее? – спрашивает Элоди.

Я прикусываю губу, просчитывая ответ. Не люблю делиться своими чувствами, поэтому над этим придется поработать.

– Мне не страшно быть открытой, – говорю я. Вроде выходит искренне. – Да, мне делали больно в прошлом, но кому не делали? Я просто хочу быть уверена, что откроюсь тому самому.

– Супер! – говорит мне Элоди и кивает оператору, который прекращает съемку. – Ты будешь так здорово смотреться на экране, Жак!

Она возвращает мне мой стакан.

– Ну что, пойдем обратно на вечеринку? Другие девочки должны были уже прийти.

Мы идем через коридор печально известного «Единственного» особняка. Вживую он выглядит значительно менее гламурно, чем по телевизору. Я слышу звуки начинающейся вечеринки. Мы проходим мимо еще одной комнаты для интервью.

Я опрокидываю свой стакан – на этот раз бурбон, рыдайте, южные красавицы, – и направляюсь к бару за добавкой. Я чувствую, что Шарлотта, добравшаяся таки до особняка, внимательно за мной следит. Она наклоняется к одному из ассистентов и спрашивает, сколько я уже выпила за этот час. Это только мой второй стакан, если считать от часа к часу.

Вижу, как открывается дверь еще одной комнаты для интервью. Оттуда выходит мужчина – наверное, еще один из продюсеров. А потом я его рассматриваю. Темноволосый, загорелый; рукава его рубашки закатаны и обнажают мускулистые руки; его тело напряжено, как пружина на взводе.

Он замечает меня.

Я роняю стакан, он прокатывается по барной стойке, падает на плитку пола и разбивается.

Я прилетела в пятницу рано утром, на ночном рейсе из Чарлстона через Даллас. На такси приехала к дому Сары в Санта-Монике, пляжному и современному, почти что на бульваре Сансет. Джош был на работе – из-за которой они вдвоем и оказались в Калифорнии, – а Сара сидела дома с ребенком и готовилась к экзамену на адвокатскую деятельность.

– Не хочешь попробовать немного поспать? – предложила она после моего приезда, и я согласилась. Спалось мне неспокойно, как бывает, когда тело знает, что сейчас не время для сна. К двум часам дня я уже проснулась и успела принять душ.

– Не хочешь, случайно, пойти перекусить? – с надеждой спросила я. Сара оторвалась от книг и файлов, занимавших весь ее залитый солнцем стол, и взглянула на меня усталыми глазами.

– Не могу, – ответила она. – У меня онлайн-кружок в три часа.

– Как ты себя чувствуешь? – Я зашла в комнату, тихонько, чтобы не разбудить малышку Эстер.

– Чувствую, – отрезала она. Сара по натуре своей очень прагматична. Мы с ней подружились в колледже, когда она заметила, как легко мне дается английский.

– Символизм, – мудро сказала она тогда, – это фигня полнейшая. Больше половины этих ребят писали свои книги либо пьяными, либо накурившись опиума или чего покрепче. Наверняка галлюцинации на стенах видели. Я не собираюсь в этом копаться.

Мне понравился ее подход, а еще то, что она не спешила никого осуждать. Мы подружились так же, как смертельно уставший человек падает в постель – со счастливым вздохом: наконец-то можно просто побыть с кем-то, кому так же кристаллически пофиг.

До встречи с Сарой я не то чтобы умела дружить. Значительную часть подростковых лет я видела во всех, кто меня окружал, только соперников: в учебе, в борьбе за гранты, в спорте. Я легко подпускала людей к себе и так же легко отпускала их. Но в Саре я нуждалась. Она была гаванью, в которой можно скрыться от штормов реальности.

Днем в пятницу Санта-Моника кипела жизнью: сплошь толпы гуляющих, молодежь на электроскутерах и велосипедах. На бульваре Санта-Моника люди садились обедать на патио, с пинтами пива, или игристым розовым вином, или водой, или сидром в стаканах; всюду шорты и майки, и солнечные очки – вся Южная Калифорния в одной сияющей улице.

Я собиралась перехватить где-нибудь салатик, но вместо этого оказалась в баре, как со мной обычно случается. В худшем случае, рассудила я, можно будет перекусить какими-нибудь начос из меню закусок.

Меню оказалось смехотворным: все коктейли стоили неоправданно дорого – на деньги с продаж моих книг так не разгуляешься. Из-за таких цен я и покинула Нью-Йорк.

Я кивком подозвала барменшу и заказала Bud Light. Она откупорила бутылку и передала ее мне с усмешкой, но меня этим было не остановить. В один глоток я выпила чуть ли не половину.

«Спокойно, – подумала я тогда. – Ты спокойна».

Две недели назад Прия заявилась в мою квартиру в Чарлстоне, чтобы отснять визитку для шоу. Как я играю с Янком, моим метисом боксера; как занимаюсь пилатесом; как печатаю что-то на компьютере («просто попробуй выглядеть, как когда пишешь книги»), на заднем фоне – обложки двух моих книг, висящие в рамках на стене. Потом Прия хитро предложила сходить на пивоварню чуть дальше по улице, и операторы сняли, как я потягиваю пиво.

– Я делаю перерыв в творчестве, чтобы найти любовь, – по команде сказала я в камеру. Прия чуть ли не облизывалась. – Пора мне стать героиней своего романа, – это была хорошая фраза. Мне до жути не хотелось быть одной из многих «девчонок по соседству». Таких в истории шоу пруд пруди. Я знала, что придется ломать стереотипы.

Я сидела на высоком табурете в слишком дорогом, слишком модном баре в Санта-Монике. Разблокировала телефон и обнаружила, что мама успела уже трижды справиться в семейном чате о моем безопасном приземлении. Истерические нотки с каждым следующим сообщением делались все заметнее.

– «На месте. В порядке», – наконец ответила я.

Почти минуту спустя я получила сообщение в ответ: Ты пытаешься найти себе мужа на реалити-шоу, уверена, что это считается за «в порядке»?

Остин, мой младший брат. Когда он узнал, что я собралась пойти на «Единственную», он истерически рассмеялся. Полагаю, его все еще не отпустило.

Хватит уже, пишет Эйлин, невеста Остина. Жак, все будет супер! Удачи!

А потом папа непонятно к чему написал: Я так напился, что не чувствую вкуса курицы, и я положила телефон.

Я допила свой Bud Light и показала на бутылку проходившей мимо барменше. Она без пререканий направилась к холодильнику и принесла мне еще один.

– Ты пьешь такое отвратительное пиво, сидя в Chalet?

Я оглянулась на голос. Через два табурета от меня сидел парень. Один. У него были темные волосы, золотистая кожа, потрепанные джинсы и толстовка с эмблемой Университета Южной Калифорнии. Он потягивал какой-то темный коктейль. Пьет виски в три часа дня и будет мне еще что-то говорить? Я взяла бутылку за горлышко и сделала еще один большой глоток.

– И что, эта фраза обычно работает? – я наклонила голову и взглянула на него.

Он улыбнулся, не показывая зубы.

– Это у тебя спросить надо, – ответил он.

Я пожала плечами.

– Ну не знаю даже. Я легкая добыча.

Он поднял одну темную бровь.

– Не делай так.

– Как?

– Не прибедняйся.

– Тогда и ты не скупись, – сказала я, покачивая только что осушенной бутылкой. Он пересел поближе ко мне.

– Если я угощу тебя еще одним Bud Light, это будет не щедрость. На мой взгляд, это будет жестоко. В таких заведениях Bud Light не пьют.

– Но с такими девушками, как я, пьют. Что, недостаточно хорошо для тебя?

– Вовсе нет, – сказал он, не теряясь. – Этот бар недостаточно хорош для Bud Light. Я знаю местечко, где тебя обслужат так, как ты заслуживаешь.

Я рассмеялась – настолько плохо это было.

– Я вся внимание!

– Пойдем, – сказал он, оставляя недопитый стакан и бросая на стойку сто долларов, чтобы покрасоваться. Я не то чтобы возражала. Я знала, что мне не стоило бы этого делать, но знала также, что все равно сделаю. Всегда делала.

Вместе мы прогулялись по набережной до какого-то бара в Венис-Бич. За такую потрепанность я и люблю этот район: здесь соседствуют богатство и бедность, грязное и прекрасное; здесь каждый вечер розовые закаты с видом на горы.

В темном баре с электрическими гирляндами на стенах мой спутник со знанием дела попросил кувшин пива, а затем проводил меня на патио, куда издали доносился запах океана. Туристы и бездомные слонялись по главной дороге. По телевизору громко показывали гольф.

Мы сели друг напротив друга за столиком для пикников. Он налил мне пиво в пластиковый стакан, а потом сделал то же самое для себя.

– Бар для девушки вроде меня, – сказала я, наблюдая за толпами народа, идущими на пляж и возвращающимися оттуда.

– Посмотри на меня, – сказал он, и я послушалась. У него были темные брови и темные глаза. Позже я узнала, что его отец был американец, а мать – из Малайзии, и рос он в лучших калифорнийских традициях: долгие солнечные дни и жаркие счастливые ночи. Парень, который везде был как дома; которого любили все без исключений, пока ему отчаянно не захотелось лезть на стены от этой любви.

Тогда я этого не замечала. Если честно, я видела просто мужчину, которого не против была трахнуть в свою последнюю ночь на свободе.

– Теперь ты выглядишь счастливой, – сказал он, и мои губы сами собой расплылись в улыбке.

– А раньше не выглядела?

Он взъерошил свои волосы и покачал головой.

– Не особо.

– Теплый прием в стиле Санта-Моники. – Я отпила немного из стакана, наслаждаясь тем, что его взгляд опустился на мои губы. – Скажи, а ты на туристок ради еды охотишься?

– В смысле?

– Ты их трахаешь? – спросила я, перекрикивая играющую музыку.

Он улыбнулся.

– Только если очень хорошо попросят.

– И почему же такой красавчик пьет виски в три часа дня?

– Не знаю даже, – ответил он и добавил после секунды раздумий: – Из-за экзистенциального ужаса.

Я облокотилась на стол перед собой, опустила подбородок на руки и уставилась на него, не скрываясь, почти заинтересованно.

– Можно поподробнее?

Он нахмурился.

– Меня преследуют навязчивые мысли о том, что значит быть личностью.

– Хм-м-м, – протянула я в ответ, – с юридической точки зрения личность – это все то, что может являться субъектом судопроизводства. С метафизической – чтобы считаться личностью, необходимо иметь сознание и самосознание. Если хочешь пофилософствовать, то личность – это существо, обладающее моральной свободой воли и способное совершить моральный выбор. Есть варианты на любой вкус.

Он едва заметно улыбнулся.

– Хорошо, – ответил он. – Давай сосредоточимся на том, который о морали.

– Да ты плохиш, – сказала я, потягивая пиво. – Ясненько.

– Человек, который задумывается над многим из того, что привносит в мир.

– Ага. Нет морали при капитализме.

Он пожал плечами.

– Немного более личностно, – сглотнул, обдумывая слова. – С тобой бывает, что просыпаешься утром в солнечном аду и не понимаешь, как так вышло, что ты здесь застряла?

– Каждый день, – ответила я.

– Знаешь, у меня на работе… – начал было он, но покачал головой. – Завтра я начинаю работать над новым проектом. И я вот думаю: возможно, не участвуй я в этом проекте, я был бы совсем другим человеком. Человеком получше.

– Ты что, политик или что-то в этом духе?

Он хмыкнул.

– Нет.

Я подалась ближе, как мотылек к свечке.

– Серийный маньяк? Убить меня собираешься? – спросила я.

– Не-а, – легко ответил он. – Это скучно. Значительно интереснее было бы заставить тебя думать, что я тебя убью, и посмотреть, хочешь ты жить или нет.

– Мрачно, – одобрила я.

– Я смотрю много фильмов ужасов, – ответил он. Его телефон звякнул на столе, совсем под рукой, но он на него даже не взглянул.

– Ницше, – сказала я. – Не имеет смысла, что ты делаешь, потому что ничто не имеет смысла.

– Так определенно проще, – кивнул он, делая большой глоток. Я рассмеялась.

– Уныло здесь, не думаешь? – Я откинулась на сиденье и окинула взглядом невзрачный бар, завсегдатаев и туристов и просто прохожих. – В Лос-Анджелесе. Слишком много солнца. Я не доверяю местам, где не идет дождь.

Он смотрел на меня с расчетом в глазах. Мне казалось, что я вся на виду, как никогда раньше, будто нахожусь у распахнутого окна, которое срочно надо закрыть занавесками.

– Отчего-то мне кажется, что ты мало кому доверяешь.

Мне чертовски не нравилось быть на виду. Так что я снова подалась вперед, оперевшись лицом на руки и прижимая локти к разделявшему нас столу.

– А ты задумчивый холостяк, у которого слишком много денег, какой-то странный мазохистический фетиш, и, будем честны – неоправданно-предубежденное отношение к Bud Light. – Его глаза сверкали в лучах закатного солнца, и я не могла от них оторваться.

– Совсем как ты любишь, да? – прозвучало обещание веселья.

– Не знаю, – сказала я, неспешно растягивая слова. Я оперлась на руку, и мои пальцы выводили на столешнице бессмысленные узоры. – Но это и не важно, так ведь?

– Нет, – ответил он, – пожалуй, не важно.

Я протянула руку.

– Меня зовут Жак, – сказала я.

– Генри, – ответил он.

– Генри. – Я взяла кувшин с пивом и допила его. – Не хочешь отсюда свалить?

Он улыбнулся, и выражение его лица впервые показалось мне абсолютно безоблачным.

– Как хорошо, что ты спросила! Хочу.

– Отлично, – сказала я. – Последние три месяца я морила себя голодом. Разрешаю угостить меня пиццей.

На мгновение я оказываюсь в центре внимания: и другие девочки, и съемочная группа, и осветители, и звукооператоры, и продюсеры – все смотрят на меня. Потом Рикки кричит: «Вот это фиаско!» – и все смеются. Кто-то из ассистентов подбегает и спешно убирает битое стекло.

На меня больше никто не глядит. Только он.

У меня потеют ладони, у меня потеют волосы, у меня потеют подмышки – что физически не должно быть возможно, учитывая, сколько во мне сейчас ботокса. Я покидаю бар, пока не нашла еще неприятностей на одну точку, и упускаю его из вида, пока петляю между операторами и осветителями, и наконец врезаюсь в Алиану и Бонни из моего лимузина, которые, очевидно, решили, что теперь друзья.

– Вы все как, веселитесь? – спрашиваю, и Алиана хитро улыбается.

– Не так активно, как ты, – отвечает она.

Бонни наклоняет голову, как озадаченный щенок.

– У тебя «вы все»[6] звучит наигранно.

Отлично, теперь они ставят под вопрос мою южную искренность.

– Это все из-за произношения, – поясняю я.

– Угадай, что Бонни сделала? – восторженно говорит Алиана.

– Не знаю даже, наверное, разделась и продефилировала в одном купальнике и ленте, – отвечаю я и понимаю, что звучу как язвительная сучка, только когда слова уже сказаны. Они обе только моргают.

– Ну и как все прошло? – с улыбкой пробую я.

Али, теперь почти неохотно, рассказывает:

– Она выглядела адски горячо. Маркусу точно зашло.

– Я получила второе место в конкурсе «Мисс Техас», – гордо улыбается Бонни. Моя ответная улыбка лишена энтузиазма, и я отчаянно ищу взглядом пути отступления, но основная часть съемочной группы занята, а другие девочки сидят по комнатам со своими соседками из лимузина. Мне всегда было сложно сходиться с новыми людьми, и сейчас я снова в подвешенном состоянии, потому что варианты собеседников у меня один другого хуже. Но тут я замечаю нашу последнюю лимузинную попутчицу, Рикки. Она сидит в одиночестве и с жадностью пьет. Прошу прощения у других девочек и спешу составить ей компанию.

– Привет! – оживленно говорю я. В моем голосе слышатся нотки отчаяния, и я надеюсь, что никто, кроме меня, этого не заметит.

– Джеки-и-и-и, – Рикки растягивает прозвище, которым я позволяю себя называть только матери, и прислоняется головой к моей руке. Меня щекочут ее волосы. Они темные, но на кончиках переходят в рыжеватый блонд. На ней кричащее розовое платье в пайетках, очень открытое, с рискованно высоким разрезом сбоку.

– Другие девочки меня обижают, – надувает она губы.

– Да пошли они на***, – говорю я, зная, что такую реплику в эфир не пустят (на самом деле еще как пустят, тридцать, а то и пятьдесят раз, в анонсах сезона).

– Будешь моей лучшей подружкой? – спрашивает Рикки.

– Да, – без раздумий соглашаюсь я. Мне без разницы.

– Видела горячего продюсера, который приехал со вторым лимузином? – чуть ли не стонет она.

Я чувствую, как краснею.

– Горячего продюсера?

– Вон та девочка, – она показывает в сторону стройной рыжей, изящно держащей в руках бокал шампанского. – Черт, я не помню, как ее зовут, – мямлит она. – Короче, вот она сказала, его зовут Генри. Такое горячее имя, согласись?

– А как же Маркус? – спрашиваю я.

– Кажется, я встречалась с ним на кастинге, – продолжает Рикки. – С Генри. Он спросил, настоящие ли у меня сиськи. Хотя подожди. Нет, кажется, это Шарлотта спросила.

– У тебя пунктик на эту тему, не думаешь? – говорю я, и она громко смеется.

– Да разумеется, у меня сиськи не настоящие! – орет она на всю комнату. Я снова оглядываюсь в поисках пресловутого продюсера, но его по-прежнему нигде не видно. Я же тоже со всеми продюсерами встречалась? С Шарлоттой, и с Прией, и с Джанель? И с остальными, они все проводили мое интервью на кастинге.

Только вот один продюсер не смог прийти. Из-за каких-то семейных обстоятельств. Этим продюсером был Генри.

Блин. Черт. Нахрен!

– Дамы, соберитесь, пожалуйста! – кричит Шарлотта, перекрывая всех нас. – Бекка и Брендан скоро подойдут.

Брендан и Бекка. Соведущие «Единственной», познакомились и поженились после пятнадцатого сезона – одна из немногих удачных пар, сложившихся на шоу. Даже если ты не уходишь отсюда со второй половинкой (а это мало кому удается), участие в «Единственной» – не то же самое, что в других реалити. В этом есть некоторый престиж, некоторое ощущение элегантности, с которым другим реалити-шоу не под силу соперничать. Да, устаревшая концепция «замуж или ничего», идея мужчины, выбирающего из двадцати пяти женщин ту единственную, которая соответствовала бы его требовательным стандартам, – прямая противоположность всего, что я представляю из себя как личность. Но, с другой стороны, а чего я добилась, будучи собой? Мне всегда отлично удавалось создавать литературных персонажей, и для этого шоу персонажа я тоже запросто создала. Я сыграю в их игру, и я выйду победительницей. Мой приз – не мужчина, а зрители.

Если Бекка и Брендан на подходе, значит, Маркус тоже скоро придет.

Мы все ждем с нетерпением. Рикки тянется и берет меня за руку, легонько сжимает ладонь, отчего мне на миг становится тепло. Затем двойные двери особняка распахиваются, впуская Маркуса в сопровождении Бекки и Брендана.

По сигналу мы все принимаемся кричать и присвистывать.

– Здравствуйте, дамы, – улыбается нам Бекка, и мы снова кричим. Мне бы очень хотелось сказать, что я держала лицо, но, увы, я поддалась стадному чувству.

– Маркус пришел сюда, чтобы найти жену, – объявляет Брендан. – Я был на его месте, в этом самом особняке, десять лет назад.

– О-о-о, – говорит Бекка, – как же трогательно!

Я не смотрела их с Бренданом сезон «Единственной», но по фотографиям отчетливо видно, что с тех пор и он, и она серьезно перекроили свои лица: со временем они теряют все больше морщин и постепенно становятся все сильнее похожи на манекенов.

– Ты готов, Маркус? – говорит Брендан, подбадривая его, как тренер перед футбольной игрой.

– Ну не знаю даже. – Маркус окидывает нас взглядом и сверкает улыбкой. – А вы готовы, девочки? – спрашивает он.

Девочки. Меня передергивает.

Я уже давно не девочка.

– Мне не терпится узнать всех вас получше, – говорит Маркус, – и начать наконец наше совместное путешествие.

Он поднимает свой бокал шампанского, и мы все как одна повторяем за ним.

– Тост! – говорит он. – За мою единственную, – он подмигивает, – за тридцать второй сезон!

– Тридцать второй сезон! – вторим мы. Рикки звякает своим бокалом о мой с такой силой, что шампанское выливается на девочку напротив меня, прямо на ее платье цвета слоновой кости. Она ругается и начинает плакать, спешно прикрываясь руками. У меня широко распахиваются глаза.

– Извини, пожалуйста, – прошу я прощения, но она не слушает.

Я поднимаю глаза и вижу его. Он смотрит на меня. Генри. Все это было на самом деле.

– Черт, – говорю я.

Я знакомлюсь с другими девочками. Аалия – королева красоты из Нью-Йорка, Грейс-Энн – королева красоты из Луизианы. Энди – сногсшибательная бухгалтерша (нет, серьезно) из Сиэтла. Инфлюенсер – хотя в эфире она будет подписана как «Профессионал по выгулу собак» – Кэди из Канады, и медсестра Кэнди[7] (нет, серьезно!) из Флориды. Они все кажутся довольно милыми, пока Рикки, пьяная настолько, что я не уверена, понимает ли она вообще, что происходит, не запирается в ванной, настаивая, что все остальные девочки ее обижают и она никак не сможет влюбиться в Маркуса.

– Цирк, а не девочка, – говорит Кэди. – Я всего-то сказала, что мне нравится ее платье.

– Рикки, – стучусь я, – Рикки, выйди, пожалуйста!

Она всхлипывает в ответ. Я вздыхаю.

– Жак! – окликает меня кто-то через всю комнату. – Вот ты где!

Шарлотта решительно направляется ко мне и берет под руку.

– Пойдем-ка, – говорит она.

Шарлотта – первый продюсер «Единственной», с которой мне довелось говорить. Она рассмотрела мою заявку и сказала, что ее очень заинтересовала я и моя предыстория. Она расспрашивала меня обо всем своим негромким уверенным голосом и практически не реагировала на мои ответы. Она была остра на язык и за словом в карман не лезла, поэтому легко оборачивала все, что я говорила, против меня.

– Мне нравятся хорошие истории, – помню, сказала я ей во время нашего первого звонка, – поэтому я люблю «Единственную»: вы всегда создаете истории, даже когда работать, по сути, почти не с чем.

– Потому что это все игра? – задала она наводящий вопрос. Половину интервью она что-то записывала, так часто, что я не была уверена, обо мне ее заметки или о том, что я рассказываю. В тот момент она смотрела прямо на меня.

– Нет, – ответила я, покачав головой. Я знала, что это неправильный ответ. – Потому что происходящее не всегда так интересно, как могло бы быть. Некоторые влюбляются уже в первый вечер, так ведь? И ничто не в состоянии их переубедить, но шоу все равно нужна история. Я люблю «Единственную», потому что это шоу не только о любви, но и обо всем прочем. Например, пока я смотрела сезон Шейлин, я знала, что она ни за что не выберет Маркуса, но от этого ни их взаимодействие, ни арка развития Маркуса менее интересными не стали. Я буду рада найти свою любовь, Шарлотта, и я буду рада стать частью вашей истории.

Она улыбнулась.

Сейчас, в особняке, я позволяю Шарлотте увести меня от ванной и через двойные стеклянные двери на патио, где роятся члены съемочной группы.

– Чем ты все это время занималась? – спрашивает Шарлотта тоном девушки, сердито шипящей на парня за то, что тот забыл об их совместных планах.

– Спасала грустных девочек из туалета.

Шарлотта качает головой.

– Плохой выбор, – говорит она. – Ты одна из моих претенденток, дорогая. Тебе необходимо поговорить с Маркусом.

– Ой, – отвечаю я, – поняла. Ты хочешь, чтобы я встряла в его разговор с кем-то еще и разыграла драму.

Шарлотта закатывает глаза.

– Послушай, Жак, я знаю твой типаж. Ты смотрела шоу, тобой нелегко манипулировать, но это не значит, что тебе можно не прилагать никаких усилий. Никто не удивится твоему вмешательству. Просто пойди, очень мило возьми его за руку и попроси отойти на минутку.

– И сделать это я должна, разумеется, когда другая девочка на середине своей слезовыжимательной истории?

Шарлотта язвительно улыбается.

– Ах, этот шарм! Ах, это остроумие! Ах, этот юмор! – она подмигивает. – За это мы тебя и выбрали. А теперь иди, – она легонько подталкивает меня к аккуратной беседке в восточном стиле, где Алиана устроилась с Маркусом на диванчике. Я делаю шаг вперед и наклоняю голову. Алиана, как я и ожидала, вот-вот разрыдается.

– О, – говорю я. – Приветик!

Маркус с облегчением поднимает на меня глаза. Понимаю, что сейчас я для него как спасательная шлюпка.

– Не хочешь прогуляться? – спрашиваю с долей юмора, как мне кажется. Алиана смотрит на меня так, как будто пытается испепелить взглядом.

– С радостью, – отвечает Маркус, вскакивает с диванчика, оставляя Алиану в одиночестве, и берет меня за руку.

Я веду его в сторону бассейна на заднем дворе особняка. Наш путь освещают огоньки гирлянд. Если бы я писала романтическую сцену, действие происходило бы именно здесь.

– Я подумала, тебе необходим рыцарь в сияющих доспехах, – говорю я.

– Мм-хм, – легко отвечает Маркус. – Ты ли это?

Я вспоминаю, как меньше трех недель назад Сара убеждала меня, что он – мой идеальный парень. Вспоминаю, как она нежно вздыхала во время видеозвонка.

Просто убедись, что ты готова.

Я не готова. Потому что я знаю: это игра.

Знала с момента, как подала заявку, знала на всех интервью после. Я делала что должна. Говорила о влюбленностях и неудавшихся отношениях, и о трагических предысториях, обо всем, что они хотели. Жеманно улыбалась и шутила и всеми силами старалась попасть на шоу.

Мне тридцать два, и я потратила уже достаточно своей жизни, взбираясь на эту чертову гору.

Маркус останавливается у края бассейна. Я гляжу на воду, потом снова на него.

– Ну что? – спрашиваю. – Сделаем это?

Я снимаю туфли, подбираю подол вечернего платья и сажусь на бортик, опуская ноги в воду.

Маркус смеется и садится рядом, развязывает шнурки на туфлях и снимает носки.

– Только брюки не намочи, – предостерегаю я.

– Да ну, – отмахивается он с улыбкой, – что со мной будет?

– Не знаю даже. Наверное, ты можешь разочаровать свою будущую жену, – отвечаю.

– А может, моя будущая жена разочаруется, если я не залезу с ней в бассейн, – говорит Маркус, и вопреки всему я чувствую, что краснею. Я сижу, не зная, что сказать, пока он не приходит мне на выручку: – Как проходит твой вечер?

– Я не знала, удастся ли нам снова поговорить, – признаюсь я.

– Но тебе хотелось? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, прислоняясь к нему так близко, как могу. Я представляю, как целую его, повинуясь алкоголю в крови. – Можем даже съехаться, если очень хочешь.

Краем глаза вижу, что Шарлотта широко улыбается.

Маркус смотрит на меня, и я замечаю, как его взгляд опускается к моим губам.

– Мне нельзя об этом говорить, – произносит он спустя минуту и заметно сглатывает.

– Ну в таком случае не буду на тебя давить, – отвечаю я. – Почему бы тебе не задать мне пару обычных вопросов? Хотя, – перебиваю я, когда он начинает что-то говорить, – не надо. Жак – тридцатидвухлетняя писательница из Чарлстона, Южная Каролина, где она родилась и выросла. Некоторое время она проживала в Нью-Йорке, но переехала, когда жить там стало слишком дорого и слишком одиноко. Она почти год как вернулась в Чарлстон со своим псом по кличке Янк, который сейчас живет с ее более смешным и симпатичным братом и его невестой. Оба ее родителя живы, с ней не случалось ни ломающих жизнь разводов, ни смертей или грустных историй одинокого материнства, а все ее отношения были несерьезными и неудачными примерно… – шутливо начинаю считать на пальцах, потом прекращаю. – Знаешь что, давай без этого. Слишком долго.

Вот оно. То, что мне легко дается. Казаться недосягаемой, казаться умной и простой в общении и не зацикливаться лишний раз на слишком личном или слишком грустном. Эта моя черта нравится мужчинам – пока не перестает нравиться.

– Что, на этом все? – спрашивает Маркус. Этот спич я практически полностью спланировала заранее и уверена: продюсерам понравится. Маркус идеально отыгрывает свою роль. Я впечатлена, какой хороший из него романтический интерес.

– Своей трагической предысторией я могу поделиться только спустя несколько свиданий, Маркус! Таковы правила, знаешь ли.

Он наклоняется и целует меня.

Удивительно, как быстро это происходит, но это идеальная кульминация нашей первой встречи. Я отдаюсь поцелую. У него уверенные губы, и поцелуй длится дольше, чем я ожидала, но я думаю только о следящих за нами камерах и о том, что все идет точно как по сценариям романтических комедий.

Теперь я действительно часть их истории.

Наконец он отрывается от меня. Его взгляд скользит от моих губ к глазам, и мы оба нервно посмеиваемся.

– Маркус! – зовет кто-то. Мы поднимаем глаза. Это бухгалтерша Энди. – Можно тебя украсть на минутку? – спрашивает она, приторно улыбаясь.

Маркус осторожно поднимается на ноги, стараясь не забрызгать мое платье водой из бассейна, и берет свои туфли.

– Но ты не поделился со мной своими секретами, – шепчу я, хватая его за руку, пока он не ушел.

– У нас все впереди, – обещает он, наклоняясь ближе – слишком близко, учитывая, что рядом другая девочка. – Подожди немного.

Он уходит, и я любуюсь на его удаляющийся зад.

Шарлотта спешит ко мне с полотенцем и помогает встать.

– Хорошо получилось! – разливается она. – Господи, как ты привлекательна.

– Ага… – медленно говорю я. – Ага, правда ведь?

– Искры так и летели! – уверяет она. – Если тебе нужны еще полотенца, скажи Элоди, – она указывает на Элоди, притаившуюся неподалеку, чтобы не попасть в объектив, пока Маркус и Энди идут в другую часть особняка. – Мне пора бежать, но зови, если будет что-то нужно.

– Конечно, – говорю я, заворачиваясь в полотенце. Надеваю свои туфли.

– Выглядишь отлично, – заверяет Элоди, спеша ко мне. – Уверена, ты станешь звездой сезона!

– Э-эм… спасибо?

– Это мой первый сезон в роли продюсера, – заговорщически сообщает мне Элоди. – Я была ассистентом последние пару сезонов.

– Поздравляю? – неуверенно говорю я.

– Спасибо! – искренне улыбается она и замирает. Из ее гарнитуры доносятся какие-то звуки. – Дойдешь сама в дом? Мне нужно пойти подготовить кое-что для тет-а-тета одной из девочек. Прия перехватит тебя, как зайдешь.

Я киваю, но Элоди уже и след простыл. В одиночестве – если не считать съемочную группу – я иду через ослепительно ярко освещенное патио обратно к дому. Направляюсь в тень, к одной из боковых дверей, и тут мимо проходит Генри.

– Эй, постой-ка, – говорю, хватая его за руку. Он слушается; до этого он чуть ли не бежал, но останавливается рядом со мной. – Мне надо с тобой поговорить. – Не смотрит мне в глаза.

– Не сейчас, – говорит он, поднимая взгляд на дверь, за которой наверняка его ждет очередная задача. – Нам нужно пережить вечер. Я должен продюсировать. – Он выглядит очень усталым и живым, и от его вида я невольно вспоминаю холостяцкую квартиру в Венис-Бич и все то, что он говорил мне той ночью. Тогда он казался человеком, отправляющимся куда-то, где ему совсем не хочется быть. Естественно.

Сейчас он выглядит совсем иначе. Он в своей стихии, весь наполнен гудящей энергией, как двигатель.

– Ладно, – отвечаю я, – позже. Но серьезно, нам надо поговорить. Если я переживу этот вечер.

– Ты в списке, – говорит Генри, наконец встречаясь со мной глазами. Меня будто током ударяет. – Так что увидимся позже, – он уходит, но вдруг оборачивается и добавляет: – Женщина в красном, – скользя взглядом по моему платью.

Сделав мою жизнь в сто раз сложнее, он торопится на встречу своей симпатичной маленькой участнице.

Что ж.

Очевидно, я в списке.

Вечер все тянется, мучительно и долго. Девочки пьют и рыдают. Некоторые спят, сидя в неимоверно мягких креслах. Прия спрашивает, нельзя ли утащить меня на еще одно ИВМ перед церемонией исключения. Я гляжу в объектив камеры мертвыми глазами и чувствую, что во мне уже ничего не осталось. Прия все больше и больше скучает от моих ответов.

– Давай попробуем еще разок, – говорит она. – Мне нужен всего один хороший ответ, Жак, и дело в шляпе, – на этих словах в дверь заходит Шарлотта. Она следит за мной из угла со скрещенными на груди руками и перебивает Прию:

– Ладно тебе, Жак. Ты встретилась с Маркусом. Ты встретилась со всеми девочками. Что ты о них думаешь?

Я гляжу в камеру. Чувствую себя абсолютно выжатой, но уверена в успехе этого вечера. Собираюсь и готовлюсь дать хороший ответ.

Отпиваю немного шампанского и говорю не задумываясь:

– Другие девочки? Я о них вообще не думаю.

Шарлотта улыбается.

– Снято.

ДЖУЛИЯ: Сегодня на «Одна из Единственных» мы побеседуем с ведущим «Вечернего Футбола» и бывшим игроком «Сен-Луис Рэмс», Дрю Клейтоном.

ДРЮ: Спасибо за приглашение, Джулия.

ДЖУЛИЯ: Не за что, Дрю! Когда наша общая подруга Кортни Томас сказала мне, что ты смотришь шоу, я знала, что мне необходимо тебя пригласить. Как давно ты смотришь «Единственную»?

ДРЮ: Я подсел на это шоу благодаря Кейонте Смиту. Он говорит, что раньше смотрел его с мамой. В плей-офф это было прямо событие: единственная вещь, не связанная с футболом, которую я смотрел перед воскресеньем Супербоула, – это эпизоды «Единственной».

ДЖУЛИЯ: [Смеется.] Невероятно! Кто твой любимый из прошлых главных героев?

ДРЮ: Наверное, Шейлин, но, может, это из-за того, что я ее лучше всего помню. Думаю, Кейонте со мной согласится.

ДЖУЛИЯ: Шейлин – отличный выбор. Ее сезон получился таким сочным! Надо будет как-нибудь позвать сюда Кейонте.

ДРЮ: Он будет очень рад.

ДЖУЛИЯ: Мне нравится спрашивать, как на это всё смотрят мужчины. Что думаешь о девочках Маркуса?

ДРЮ: Так много интересных личностей, что глаза разбегаются. Мне особенно понравились Алиана и бухгалтерша Энди.

ДЖУЛИЯ: Божечки, Алиана так хороша! Эта ее шуточка про ананас? И она очень мило смотрелась со своей дочкой.

ДРЮ: Да, у нее отличная история, тут не поспоришь.

ДЖУЛИЯ: Ага. Пока что я совсем не понимаю вкус Маркуса в женщинах. О нем и обо всех спорных моментах, с ним связанных, мы поговорим после беседы о девочках. Но это определенно добавляет сезону пикантности!

ДРЮ: Знаешь, я очень удивился, что он отправил домой Бонни. По всему казалось, что у нее очень интересная история и она задержится на весь сезон.

ДЖУЛИЯ: Полностью согласна! Может быть, ее вернут в «Единственной под солнцем» и дадут напиться и побуянить в Мехико. Она же из Техаса, ей туда рукой подать.

ДРЮ: Но ей придется постараться, чтобы перепить и перебуянить Рикки. Она провела где-то полночи в ванной, так ведь?

ДЖУЛИЯ: Ага. Поверить не могу, что Маркус ее оставил! Я думала, ее песенка спета. Я даже прониклась к Жак больше, чем многие в интернете, когда она пыталась уговорить Рикки выйти. Похоже, в ней есть что-то хорошее.

ДРЮ: Если это так, то это хорошее зарыто очень глубоко. Она весь вечер так мерзко себя вела с другими девочками, согласись? И эта фразочка, мол, «я о них совсем не думаю» – жестоко!

ДЖУЛИЯ: Согласна, это она переборщила. И в анонсах она не то что бы предстает в хорошем свете.

ДЖУЛИЯ: И еще, Дрю, не знаю, в курсе ли ты, но я глубоко копаю, когда исследую персонажей «Единственной», и Жак подозрительно тиха в соцсетях. Пока что ни слова о шоу. Это наводит на мысли, что с ней произойдет какой-то скандал.

ДРЮ: Здорово, что она писательница – на шоу раньше не было настоящих публикующихся авторов, так ведь?

ДЖУЛИЯ: Да, не припомню таких.

ДРЮ: Ты купила одну из ее книг?

ДЖУЛИЯ: Одна уже лежит у меня в корзине на Amazon. Нужно только нажать на курок. Очень интересно, что же она пишет, учитывая ее образ на шоу!

ДРЮ: Как они называются, напомни? «Честная игра»?

ДЖУЛИЯ: И «Конец пути». Похоже, планировалась еще и третья книга, но она так и не вышла.

ДРЮ: Звучит как-то мило. Не похоже на Жак.

ДЖУЛИЯ: Судя по отзывам, все не так мило. Есть в них что-то мрачное, похоже. Но да, все равно романтика.

ДРЮ: Ну, наверное, она в этом толк знает. Между ней и Маркусом определенно есть химия.

ДЖУЛИЯ: Сто процентов! Может, вся эта фишка с дрянной девчонкой – просто из-за нервов от первой недели, и она расслабится по ходу сезона? Хотя, судя по анонсам, вряд ли это случится.

ДРЮ: [Вздыхает.] Ну я все равно надеюсь. Не знаю, выдержу ли я еще одну победительницу как в 26-м сезоне.

ДЖУЛИЯ: Поживем – увидим, как говорится. А пока что будем пытаться понять ее расчетливый ум через ее творчество.

ДРЮ: [Смеется.] Расскажи, что узнаешь.

ДЖУЛИЯ: Будем справедливы к Жак – в каждом сезоне должна быть отборная сука.

ДРЮ: Как же ты права! Поэтому-то прошлый сезон, когда они набрали парней, вышел таким скучным. Ребятам такое на себе не вывезти – без обид, Маркус.

Церемония исключения начинается перед восходом солнца и тянется вечность. Мы все жутко устали. Я почти уверена, что совершила смертный грех, когда в шутку сказала пьяной Рикки, что на месте Бонни немного постыдилась бы хвастаться вторым местом в конкурсе «Мисс Техас». Надеюсь, это не попадет в эфир (зря надеялась, попало, но все равно считаю, что была права). Я стою на ступенях в ожидании момента, когда Маркус начнет называть наши имена, и, уступая минутной слабости, скольжу взглядом туда, где стоит он – Генри, – сверяя что-то на планшете в руках своего ассистента со своим телефоном, на котором он пишет то ли сообщения, то ли заметки. Ничто в нем не выглядит так устало, как я себя чувствую.

Он будто ощущает, что я на него смотрю, и поднимает на меня взгляд. Я торопливо отворачиваюсь и перевожу внимание на Маркуса. Рядом с ним Брендан и Бекка, которые, кажется, появляются, только когда где-то поблизости есть камера.

– Дамы, – говорит Бекка, – сейчас Маркус пригласит тех из вас, с кем хотел бы провести больше времени, заселиться в дом. Если вы не получите приглашение на следующую неделю, ваше путешествие закончится здесь и сейчас.

– Мне было очень приятно с вами познакомиться, – дипломатично говорит Маркус. – Я очень благодарен вам за тот долгий путь, который вы проделали, чтобы попробовать обрести со мной любовь, и даже если вы не получите от меня приглашение, я надеюсь, что мы расстанемся друзьями.

Я пытаюсь сохранять нейтральное выражение лица. Маркус отдает двадцать приглашений и отправляет пять девочек домой. Я получаю свое приглашение пятой.

– Жак, я хочу, чтобы ты осталась еще на неделю.

Приглашения вычурные, написаны замысловатым курсивом: «Маркус Беллами приглашает вас заселиться в особняк «Единственной». В конце церемонии Маркус смотрит всем, кого не выбрал, прямо в глаза и говорит:

– Извини, но ты – не моя единственная.

Я пьяная. Я ничего не могу с собой поделать. После того, как он отправляет первую девочку собирать вещи с этой фразой, я начинаю смеяться. Тихонько, но не настолько, чтобы те, кто стоят со мной рядом, не заметили. Девочки неловко переминаются с ноги на ногу, и я пытаюсь успокоиться, прячу лицо в ладони и стараюсь взять себя в руки. Мне должно быть стыдно, но мой мозг даже не пытается осмыслить эту эмоцию, и я вижу, что Маркус улыбается мне, как будто заметил, что я смеюсь, и ему это понравилось. Только Бонни, которую только что исключили, плачет, и мне очень хочется отмотать время назад. Смех – это моя психосоматическая реакция на неудобные ситуации.

К сожалению, во второй раз эта фраза звучит еще смешнее, и мое хихиканье продолжается, но, когда Маркус повторяет эти слова в третий раз, я снова себя контролирую. Наконец режиссер говорит «Снято!», и я могу выдохнуть.

Рикки, все это время практически спавшая на ногах, приваливается ко мне и устраивает голову на моем плече. Не знаю, откуда взялась эта наша потребность быть рядом, но она явно существует, и я почему-то чувствую, что хочу защищать Рикки. Осторожно убираю волосы с ее лица. Я практически уверена, что ее вырвало перед церемонией.

– Так, ребятки, – обращается Шарлотта к девочкам, стоящим на ступеньках, – сейчас мы вернемся в отель, чтобы поспать пару часиков, а потом можно будет официально заселиться в дом. Машины скоро приедут. Постарайтесь собраться и быть готовыми к пяти часам. Слышали, дамы? К пяти утра!

– Интересно, все беременные такие угрюмые? – бормочет Рикки в мое плечо.

Не знаю, слышала ли она, что нам сказали.

– Наверное, только те, которые по совместительству продюсеры и работают с двадцатью пятью женщинами по двенадцать часов в сутки, – отвечаю я. Смотрю на Шарлотту, которая собрала других продюсеров вокруг себя и что-то им активно нашептывает. – Если честно, мне кажется, Шарлотта вообще не спит, – бормочу я Рикки. Она не отвечает. Снова заснула, наверное?

Дорога обратно в отель занимает час, и к этому времени солнце уже полностью встало. Мне хочется рухнуть прямиком в кровать, но вместо этого я вспоминаю, что пытаюсь играть Настоящую Девушку, и все дела, – такую, которую парень на реалити-шоу если не полюбит, то хотя бы продержит на экранах достаточно долго, чтобы она смогла продать пару тысяч книжек любопытным фанатам.

Начинаю смывать с лица слои макияжа. Я не упустила тот факт, что большинство других девочек где-то на пять-десять лет меня младше. Да, самому Маркусу тридцать четыре, но чем его заинтересует тридцатидвухлетняя, когда вокруг полно молодых двадцатилеток? Я не упустила также, что филлеры и виниры теперь практически обязательное требование для участия в шоу, из-за чего все выглядят еще моложе. Я знала множество женщин в Нью-Йорке, которые увлекались такими ритуалами, но сама дальше ботокса не зашла.

Я вздыхаю и тянусь за рекомендованным дерматологом увлажняющим кремом. Не успеваю я закончить его наносить на лицо, как раздается стук в дверь.

Не знаю почему – вероятно, от недосыпа – я думаю, что это Рикки пришла за эмоциональной поддержкой. Но когда открываю дверь, там стоит он. Генри.

Я проснулась в почти полной уверенности, что умираю.

На меня падал луч солнечного света из большого открытого окна, выходящего на восток. Было еще совсем рано – слишком рано, учитывая, что всю свою реальную жизнь я жила на Восточном побережье и только-только выскребала себя из постели в десять утра, но в самый раз для меня в этой жизни, где реальность перестала существовать.

Я лежала голая в незнакомой кровати, с привкусом пиццы и алкоголя во рту, и я умирала. В целом все было очень хорошо.

– Черт, – сказала я вслух. – Твою мать.

– Вчера вечером ты то же самое сказала, – легко произнес глубокий баритон. Непринужденно. Вчера вечером.

Я почти рассмеялась. Вчера вечером.

– Дерьмо, – снова выругалась я и повернулась к нему лицом.

– Доброе утро, – сказала я, стараясь звучать беззаботно. В понимании, что отношения закончились, даже не начавшись, было что-то такое, от чего делалось очень легко. Каждый раз.

– Еще слишком рано, – ответил он, зарываясь лицом обратно в подушку и непринужденно приобнимая меня поверх одеяла. Даже слишком непринужденно.

– Я живу по восточному времени, – ответила я, и он рассмеялся в подушку.

– Да, я заметил.

– Я слишком разговорчивая, – призналась я, – особенно после пары бутылок пива.

– Я из Лос-Анджелеса, – напомнил он, как будто я могла это забыть, и снова повернулся ко мне лицом. Моргнул, и на миг я и правда забыла. Почему я здесь. Вместо этого я думала только о его длинных ресницах и о том, как мне не хотелось, чтобы он исчез. – Твоя искренность – глоток свежего воздуха.

– М-м. Возможно, тебе стоит быть менее искренним, – сказала я. Судя по тому, как он рассмеялся, ему понравилось. Я выскользнула из постели и натянула через голову свою рубашку. – Мне пора. Надо помыться.

Он сел. Черные простыни, с головой выдающие в нем холостяка, собрались у его живота.

– Можешь принять душ здесь, – сказал он, – у меня есть кофе для снобов.

– Ну разумеется, – я натянула свои шорты. В ближайшие несколько недель мне такой удобной одежды не видать. – Только я не привередливая, мне хватит и «Старбакса».

Я надела небрежно сброшеные прошлой ночью сандалии. Мы оба сидели в тишине, пока я не сказала:

– Спасибо, что пригласил на ночь. Было весело.

Я оглянулась. Он смотрел на меня горящим, заинтересованным взглядом.

– Значит, на завтрак не останешься? – спросил с улыбкой. – Боже, как ты хороша в красном, – чуть ли не простонал он, глядя на мою старую поношенную майку, едва прикрывающую пупок. – Я упоминал?

– Пару тысяч раз прошлой ночью, – ответила я. Наклонилась ближе, как будто раскрывая ему тайну, которая известна нам обоим. От него пахло сексом и перегаром. – Давай, – сказала я, – ты наверняка в этом хорош.

– Неимоверно, – согласился он. – Но я решил, что надо предложить. Вчера ты была «ну просто охренеть как голодна».

Он и представить себе не может. Я улыбнулась и все стерпела.

– Сегодня возвращаюсь на диету.

Он ничего не ответил, не пытался советовать, что делать с моим телом и как оно будет лучше выглядеть. Мне это понравилось.

– Давай я тебя хоть подвезу? – сказал он.

Я улыбнулась, наклонив голову. Я запомню его таким, в солнечном свете. Как он выглядел. А потом забуду все о прошлой ночи, как и положено.

– Разве это не нарушит загадку?

Он рассмеялся.

– Знаешь, там, куда я иду, нет загадок.

– Ах да, – ответила я. – Работа, которую ты ненавидишь.

Он уставился на меня, как будто потерявшись на секунду, а потом опомнился. Вспомнил, во что мы играем.

– Ты не представляешь насколько.

– Не слишком увлекайся своим нигилизмом, Генри, – сказала я по пути к двери, на ходу заказывая такси.

Машина подъехала несколько минут спустя. Через большие окна его дома я наблюдала, как он, не скрываясь, варит кофе без рубашки, в одних брюках, пока не растворился в лучах восходящего солнца.

Он так и не поднял глаз.

– Ну, – говорит Генри, заходя в мою комнату и закрывая за собой дверь, – зато теперь ясно, почему ты показалась мне такой знакомой в баре. Фото с кастинга.

Он останавливается за дверью, в черной майке, черно-синих «Джорданах» и темных джинсах на фоне белых стен моего номера, и мы молча смотрим друг на друга, примеряясь. У него широкие плечи и темные волосы, он на несколько дюймов меня выше. У него бронзовый загар и карие глаза, а еще от него исходит жар, какого я раньше не встречала. А вот она я: без макияжа, в халате и уставшая как никогда в жизни.

Боже.

– Я встретилась, – говорю я, – со всеми продюсерами «Единственной». Они устроили мне допрос с пристрастием, и ты, – указываю на него пальцем, – при этом не присутствовал!

– Семейные обстоятельства, – отвечает он. – В день кастинга. Тебе разве не сказали?

Да, конечно, подумала я, разумеется, сказали.

– Ага, охренительно удобно, не находишь?

Он меряет меня взглядом, как будто спрашивая: кто вообще считает семейные обстоятельства удобными?

– Кем надо быть, чтобы заводить знакомство на одну ночь вечером перед отбытием на реалити-шоу в поисках жениха? – спрашивает он, как будто вправе на меня злиться.

– Ой, да пошел ты, – отвечаю я. – Все так делают. «Найти жениха». Не смеши меня.

– Ладно, – уступает Генри. Он запускает руку в свои темные волосы с тихим отчаянием в глазах. – Ладно. Все будет хорошо. Нам не обязательно делать из этого проблему.

– Мог бы сказать что-нибудь, – говорю я. – Упомянуть, что ты продюсер на самом популярном реалити-шоу в стране, например.

Он встречается со мной глазами.

– Если я правильно помню, нам было немного не до разговоров.

Я краснею. Мне тридцать два, я не замужем и все еще творю ту же ерунду, что и в колледже. Чувствую, как меня наполняет стыд.

– Но я же спрашивала. Я узнавала, чем ты занимаешься, и тебе настолько не нравилась твоя работа, что ты все отмалчивался. – Он ничего не отвечает. Я делаю глубокий вдох и говорю: – Возможно, мне стоит просто уйти домой.

– О чем ты? Продюсеры тебя обожают.

– Да?

– Да, – со вздохом говорит Генри, – Шарлотта считает, что ты уморительно смешная. Все твердит, что из тебя получится восхитительное шоу.

– И что это значит? – настороженно интересуюсь я.

Он оценивающе на меня смотрит и наконец отвечает:

– Мы любим, когда среди участников есть суррогат аудитории. Кто-то, кто озвучивает, что мы все думаем, – это ты.

Я закатываю глаза, но на самом деле я довольна. Мы с Сарой примерно так мою роль и представляли.

– Видишь, – говорит он и заискивающе улыбается, – скептик, отдающийся на волю любви. Людям такое нравится.

– А если кто-то узнает, что между нами было?

– О, тогда тебя точно выгонят с шоу. И, скорее всего, не обойдется без женоненавистнического перемывания костей в эфире, но это «Единственная» вкратце, разве нет? – Он пожимает плечами. – Меня могут уволить. Будет зависеть от того, насколько они меня ценят.

– Что? – спрашиваю я, на мгновение отвлекаясь от собственных проблем. – Ты не знаешь, насколько для них ценен?

Он прислоняется к стене. Тянет время, прежде чем ответить:

– Я знаю, какова была моя ценность пару сезонов назад, – он снова пожимает плечами. – Мне говорили, что со временем я надоедаю.

Я смеряю его холодным взглядом.

– Интересно почему.

Он не отвечает. Я со стоном отворачиваюсь от него и сажусь на кровать.

– Твою мать. Такое только со мной могло случиться, – прячу лицо в ладонях. Мы оба молчим. Несколько секунд спустя он медленно подходит ко мне.

– Скажи… ты хочешь уйти? – спрашивает он таким тоном, что мне кажется, он меня проверяет. Поднимаю на него глаза.

– Я не знаю, – говорю, подумав минуту. – Я только-только умудрилась себя сюда затащить.

– Да, – соглашается он, – ты была в списке тех, кто «возможно, не появится», я проверял. Но ты пришла, чтобы продать свои книги, так?

Сглатываю.

– Я пришла, чтобы найти свою любовь.

– Ага, ага, – говорит он, поднимая руки. – Мы все здесь собрались чисто из-за любви к любви, – руки опускаются. – Слушай, я знаю, что тебе нужно это шоу.

Я пару раз моргаю.

– Что-то это начинает звучать как-то угрожающе.

– Я не в этом смысле, – говорит он. – Просто для нас обоих будет лучше, если мы притворимся, что между нами ничего не было, так ведь? Той ночью?

Я настолько устала, что чувствую, как будто на мне кто‐то сидит, вжимая в кровать и во все принятые мной решения, раз за разом.

– Мы бы так и поступили, – говорю я, – притворились бы, что ничего не было.

Я всегда так делаю.

Мы сидим, и эта мысль висит между нами в воздухе. Это правда, а может, и нет.

– Я должен был знать, – наконец говорит Генри. – Это моя вина. Знать, кто участник, – буквально моя работа.

Я поднимаю бровь.

– Может, ты знал.

Генри поднимает на меня взгляд, он потрясен.

– Это смелое обвинение.

– Сам посуди: все карты у тебя. Ты же сказал: я признаюсь – меня окрестят шлюхой и отправят собирать вещи. Может, Бекка и Брендан даже толкнут меня под автобус, для зрелищной финальной сцены.

В этот момент в его глазах я вижу уже знакомую мне темноту.

– Сложнее продавать книги, если ты шлюха. – Он видит, в какую историю все это превратится. Я тоже вижу.

– Почему ты хочешь, чтобы я молчала? – спрашиваю я и гляжу на него, наклонив голову. – Ты же ненавидишь эту работу.

Он медленно моргает.

– Да, – говорит он минуту спустя, – нет, я сам не знаю. Я ее не ненавижу. Я ненавижу, кем она меня делает. Как я себя от этого чувствую.

– И как же?

Он молчит несколько секунд. Размышляет. Сглатывает.

– Хорошо.

(Со временем я полюблю и возненавижу Генри за то, насколько он легко, беззаботно привлекателен, и за то, что он относится к этому как к наказанию. Неудивительно, что он с легкостью управлял женщинами: одаривал искренней улыбкой только тогда, когда ты заслуживала ее вне всяких сомнений; выпивал шот текилы, и ему даже не приходилось просить тебя сделать так же. Все в нем будто кричало, чтобы ты отдала ему все, что он захочет, ради доброты в его глазах, которую он скрывал ото всех, и в особенности – от себя самого. Генри Фостер. Темные глаза и высокие скулы, нарушенные обещания и сдержанные угрозы.)

– Послушай, – начинает он, – продюсеры на этом шоу и раньше спали с участницами. Особенно в первых нескольких сезонах, тогда здесь был практически дикий запад. Об этом не говорят, но это происходило. Мы сможем сохранить это в тайне. Мы даже не знали.

– Ты не знал, – поправляю я. – Я не могла знать.

Он так на меня глядит, будто вспоминает сейчас, как я выгляжу без одежды. Той ночью он был совсем не таким суровым, но теперь мы с ним на шоу. Он контролирует все, что со мной случится, а я пытаюсь встречаться с другим мужчиной.

– Поможешь мне? – спрашиваю я. – С Маркусом.

Он чуть улыбается.

– Конечно.

Не знаю почему – из-за воспоминания или повинуясь внезапному импульсу, – но мои пальцы касаются моей обнаженной ключицы и легко скользят по коже. Он следит за движением взглядом, а потом смотрит мне в глаза.

– Я ничего не делаю за просто так, понимаешь? – говорю я.

– Понимаю, – отвечает он и поворачивается к двери. Я смотрю ему вслед. – Постарайся поспать, Жак, – говорит он, касаясь дверной ручки. – До скорой встречи.

Аника К. Райт

Автор серии бестселлеров «В твоих объятиях»

Я потеряла способность разумно мыслить или это Жаклин Мэттис в новом сезоне «Единственной»?

Бринн Райли

Пишу книжки и все такое

ахаха подруга, ее агент сказал мне в прошлом месяце, что она участвует в новом сезоне

К. Данкан

«Поймай мою любовь» выходит в следующем месяце

Я ЗНАЛА, что эта сучка на что угодно пойдет ради продаж!!!

Как думаете, сработает?

Энни Кейт

«Звезды Техаса в ночи», «Огни Род-Айленда», «Последняя остановка – Каролина»

Прошу прощения, кто такая Жаклин Мэттис?

К. Данкан

Писательница, которой заплатили миллион долларов за книжную серию, которая в результате провалилась. Издатель продавал ее в основном как двадцатишестилетнюю красавицу-инженю[10]. Я периодически сталкивалась с ней на веречеринках в Нью-Йорке, но слышала, она пару месяцев назад отсюда смоталась. Новость, что она на «Единственной», меня убила

Бринн Райли

«Конец дороги», это она же? Я помню, когда она издалась

К. Данкан

Там было про женскую кантри-группу или что-то такое? А в ее первой главная героиня влюбляется в какого-то парня, у них происходит много горячего секса и в конце ОНА ВЫБИРАЕТ СВОЮ КАРЬЕРУ ВМЕСТО НЕГО, И ОНИ РАССТАЮТСЯ.

Интернету это очень не понравилось, мягко говоря. Столько шума, даже говорили об экранизации, а потом такой грандиозный провал

Аника К. Райт

Я слышала, они сильно промахнулись с рекламой

К. Данкан

Во второй книге вроде как счастливый конец, но было уже поздно. Издатель ее кинул. Третью книгу в контракте отменили.

Бринн Райли

у нее высокий рейтинг на амазоне

Энни Кейт

Ооо! Мне понравилась ее книга. Химия была просто УУУХ

Аника К. Райт

Серьезно, Энни ахаха

Энни Кейт

Любовные сцены были отличные Не я создаю правила

К. Данкан

Я на 99% уверена, что она на каком-то этапе спала с редактором. Ей отчаянно нужно одобрение. Зуб даю, она думала, что слишком хороша для романтики

Бринн Райли

На всех мероприятиях она упивалась в хлам

она нереально горяча, хз, может, у нее получится

Аника К. Райт

Ну…

Онлайн ее точно ненавидят

Энни Кейт

Но онлайн всех ненавидят

Бринн Райли

нет, ну я врать не буду – если бы это помогло, я бы тоже повиляла задницей перед каким-то невнятным белым парнишкой

К. Данкан

Честно, я только что глянула превью сезона, и похоже, будет месиво

Я за!

Рассветное солнце освещает незнакомую мне комнату, с белыми стенами и белыми одеялами, где четыре девочки устроились на односпальных кроватях, напоминая мне о студенческой жизни, которой до недавнего времени жили многие из моих соперниц.

– Проснись и пой! – говорит Рикки, одаривая меня яркой, трезвой улыбкой.

Она полностью оправилась после первой ночи. Помнится, и мне доводилось быть на ее месте, хотя я помню и то, с каким ужасом каждый раз ломала голову над всем, что успела натворить в пьяном угаре. Рикки же проснулась с уверенностью девушки, никогда не сожалеющей о своих решениях.

Как только мы приехали в особняк, Рикки сразу же попросилась ко мне в соседки, и мы оказались в одной спальне с Кендалл из Сан-Диего, которая занималась продажей ПО, и Энди-бухгалтершей. Кендалл – темноволосая, темноглазая начинающая инфлюенсерша в «Инстаграм»[12]. Она выглядит как будто может меня убить и глазом при этом не моргнет. Ей тридцать, что, казалось бы, должно сделать ее моей союзницей, но пока что в мою сторону от нее только холод и еще немного холода. Зато Энди – дружелюбная, хотя довольно неловкая. Ей двадцать семь, у нее огонь в глазах, она старается изо всех сил и самую малость перебарщивает, а еще у нее такие тонкие запястья, что я легко могу обхватить их рукой. Они обе мне сразу же не нравятся, по разным причинам. Часть этих причин, возможно, ничем не обоснована.

– Ну что, по «мимозе»? – говорит мне Рикки, пока мы все старательно штукатуримся макияжем. – Я до смерти хочу «мимозу».

– Я за «мимозы»! – отвечает Энди, хотя с ней никто не разговаривал.

(Алкоголь на проекте был доступен круглосуточно, и хотя ограничения все же были, нас никогда не отговаривали от выпивки. Каждый вечер на «Единственной» был похож на прогулку через городской колледж в два часа утра.)

– Я не могу начинать пьянствовать с девяти утра, – говорю я. – Я же старая, забыли?

– Старая, – посмеивается Кендалл из постели. Я не знала, что она проснулась. – Не могли бы вы все заткнуться и свалить к чертям из моей комнаты?

Она отворачивается от нас, и Рикки тихонько смеется.

Моего терпения хватает примерно до середины общего завтрака, приготовленного Арианой и Кэди. Потом я не выдерживаю и все-таки начинаю пить – просто чтобы отвлечься от окружающей меня пустой болтовни о Маркусе и макияже и липких сиськах. Мой выбор падает на «Кровавую Мэри», потому что я пытаюсь сдерживаться. Шарлотты сегодня с нами нет, зато есть Генри, и как бы я ни старалась игнорировать его присутствие, все равно ощущаю, что он рядом.

При свете дня небрежность всего, что нас окружает, становится очевидной. Растрескавшаяся, явно нанесенная второпях краска на стенах, всегда в цветах, которые для своего дома вряд ли выберешь, но которые будут ярко смотреться по телевизору. Я слышала, что когда не идет съемка, в особняке живет какая-то семья, и их ежегодно выселяют на два месяца, чтобы превратить дом в полноценную съемочную площадку для «Единственной». Сам по себе дом открытый, с баром в фойе, перетекающим в огромную гостиную и просторную кухню. Там, где в лучшие времена располагалась бы столовая – еще одна съемочная зона, заполненная диванами. Рабочий кабинет и одна из спален в глубине дома были освобождены под ИВМ. Мебель большей частью чрезмерно мягкая и слишком яркая; ужасающий декор: занавески (не обязательно на окнах), картины, атмосферные светильники – в избытке.

На стенах местами висели камеры, но от них скрыться было куда легче, чем от микрофонов (к моменту переезда мы успели отыскать все «мертвые зоны»).

– Ну, – говорит Аалия, пока Энди моет посуду, – что нам теперь делать?

– Что хотите, – отвечает продюсер-первогодка Элоди. – Можете тренироваться, или пойти к бассейну, или… – она умолкает, будто бы в удивлении.

– Или сесть у окна и пялиться на солнце, пока мозги через уши не вытекут, – предлагаю я. Кто-то из девочек смеется, другие выглядят озадаченно, и в этот раз я знаю, что Генри смотрит на меня.

– Уже заскучала? – спрашивает он. Есть что-то электрическое в том, что мы с ним разговариваем в окружении всех этих людей, на виду.

– У меня забрали книги и компьютер, – отвечаю я, не реагируя на вызов в его словах. – Естественно, мне скучно.

Идея заключалась в том, чтобы лишить нас всего, что отвлекало бы от Маркуса. Шарлотта сказала, что я, разумеется, могу взять с собой записную книжку и пустой блокнот, «на случай, если почувствую необходимость писать», но мне сложно было представить себе нечто, способствовавшее бы творческому кризису больше, чем этот невнятный особняк.

Генри улыбается мне, и ему, очевидно, совсем не смешно.

– Ну давайте-ка тогда это исправим, – он оглядывается, смотрит на телефон. – Мне нужно, чтобы все собрались в гостиной, будем снимать материалы о том, кому достанется первое свидание тет-а-тет.

Я со вздохом повинуюсь.

Генри и его ассистенты устраивают нас на диванах в гостиной и велят нам обсуждать, кто первой пойдет на свидание с Маркусом.

– Был ли кто-то, кто, на ваш взгляд, особенно хорошо поладил с Маркусом в первый вечер? – спрашивает Генри.

Несколько девочек поднимают руки, как в начальной школе, но потом кто-то заговаривает:

– Ему понравилась Жак, – это Энди, и Генри переводит на меня взгляд.

– Да? Жак, каково было бы первой получить шанс побыть наедине с Маркусом?

Абсурдно, конечно, и я это знаю, но мне кажется, что все это – тест, который я обречена завалить. Генри знает, что я притворяюсь. Я знаю, что он это знает, но мы все равно пляшем перед девятнадцатью другими девочками. Никто не рвется мне на помощь, я под прицелом камеры, и нужно сказать хоть что-нибудь.

– Это было бы… – начинаю я, но умолкаю, беру свой бокал и делаю глоток, чтобы потянуть время. Мои мысли разбегаются, я не могу найти слов, любых слов, чтобы из этого выпутаться. – Не знаю, – говорю я наконец, – мне кажется, это не так уж серьезно. Конечно, было бы неплохо получить первое свидание, но это не главное. Победит только одна, и Маркус захочет узнать нас всех.

Али скрещивает руки и смотрит на меня с кислой миной.

– Похоже, ты просто преуменьшаешь на случай, если он тебя не выберет.

Пожимаю плечами.

– Может быть. Может, это все защитная реакция, но, на мой взгляд, у нас у всех сейчас одинаковые шансы. Если я не получу первое свидание, то буду работать с тем, что есть. – Думаю, это правильный тон. Нужно себя принизить.

Оглядываюсь на других девочек. Рикки и Энди хотя бы выглядят понимающе, но я точно заметила еще несколько кислых лиц. Генри переходит к другой девочке, спрашивает, что ей сказал Маркус. Кендалл появляется рядом со мной, как из воздуха, с идеальным макияжем. На ней легинсы и короткая майка.

– Хороший ответ, – тихо говорит она. – Они тебя видят, да?

Подозрительно на нее щурюсь.

– В смысле?

– У нас ровно столько силы, сколько нам дает камера, – говорит Кендалл, – и сейчас ты довольно-таки сильна. Не обижайся, – спешит она добавить, – это комплимент. Люди будут стараться быть к тебе поближе.

Потягиваю свой коктейль.

– Мне кажется, ты во что-то играешь.

– Да, – соглашается Кендалл. Она берет со стола стакан воды со льдом и кусочками огурца и делает длинный, размеренный глоток, глядя на меня. – Было бы глупо не играть.

Кендалл симпатичнее меня. Ее короткие черные волосы доходят до худых плеч; ее кожа – цвета слоновой кости, и она выглядит недосягаемой и невероятно привлекательной. Я не питаю иллюзий насчет своей внешности – я красивее среднего, но по сравнению с кем-то вроде Кендалл я – ничто. Все, что у меня есть, – это моя история, и меня на шоу брали именно за это. Кендалл, слишком резкая и умная, ищущая поклонников – воплощение последних этапов сезона «Единственной»; она – моя соперница.

– А ты что скажешь, Кендалл? – спрашивает Генри, глядя на сидящую рядом со мной девушку. Я чувствую, как учащается мое сердцебиение.

– О, – говорит Кендалл с хитрой улыбкой, – думаю, мы с Маркусом найдем, как провести время вместе.

Девочки вокруг нее хихикают. Генри смотрит на меня, явно ожидая реакции.

Кендалл, с улыбкой: Как аукнется, так и откликнется.

Маркус, меряя комнату шагами, на фоне – горный пейзаж: Что, если я совершаю величайшую в своей жизни ошибку?

[Монтаж: Маркус целуется с женщинами в различных локациях. В конце – долгий поцелуй с Жак.]

Жак, в комнате особняка: Кажется, я влюбляюсь в Маркуса.

Ханна, у бассейна с группой девочек: Она – зло.

Смена кадра: Жак, проводя пальцами по свадебному платью: Я не такая, как другие девочки.

[Еще один монтаж: девочки в слезах. Кендалл, Аалия, и, наконец – Рикки.]

Шэй и Маркус целуются на фоне Триумфальной арки в Париже. Шэй, за кадром: Я люблю его.

[Кадр с закрытой дверью, из-за которой доносится плеск воды. Девочки ахают. Женский голос, шепотом: Отправь ее домой.]

Юнис, с другими девочками, у бассейна: Бо-о-оже мой!

Чей-то голос за кадром кричит: Ты говорила, он мне предложение сделает!

Маркус, в слезах, в темной комнате: Кажется, я больше не выдержу.

Финальный кадр: Жак на пляже, смеется. Голос за кадром: Да пошли они [би-и-ип]!

Бекка, за кадром, на экране – логотип шоу: Не пропустите ни секунды драмы в этом сезоне «Единственной».

Брендан, за кадром: Возможно, это самый скандальный сезон. Смотрите на канале NBS, каждый понедельник в 21:00, 20:00 по Центральному времени.

Первое свидание достается не мне – потому что я слишком нравлюсь Маркусу, объясняет Шарлотта. Он не может начать сразу с одной из своих фавориток.

На свидание отправляется Шэй. Я ей завидую. У нее роскошные кудри, темная кожа и весьма уважаемая работа в Портленде: она адвокат по правам человека. Она сообразительная, но при этом не резкая, легко располагает к себе людей и чрезвычайно популярна среди девочек в особняке.

Иначе говоря, она моя полная противоположность. Я сразу понимаю, что она долго продержится на шоу.

Остальным предстоит мучиться с общими свиданиями. Нас делят на две группы: первая половина выезжает сегодня и борется сейчас за ванную в попытке закончить собираться. Я во второй группе и увижусь с Маркусом только через два дня.

Утром в день нашего первого общего свидания Прия утаскивает меня в комнату для очередного ИВМ. На мне темно-синий ромпер с розовым цветочным узором. Декольте в форме сердца подчеркивает мою грудь, а ноги мои, должна признаться, выглядят невероятно длинными.

Прия смотрит на меня, поправляя очки.

– Расскажи-ка нам о парнях, с которыми встречалась дома.

На секунду я вся бледнею. Обычно я всеми силами избегаю заводить отношения, и мой выбор парней… скажем так: я о них почти ничего не знаю.

– Если честно, – начинаю я, – в последнее время я была слишком занята для отношений. Сами понимаете: писательство и все дела.

Почти полная правда. Я помню, как мы с последним парнем, с которым я встречалась в Нью-Йорке – ничего серьезного, в основном из-за его зависимости и склонности спать с другими женщинами, – сидели в баре, и он смотрел мутными глазами, как я что-то листаю в телефоне и периодически бормочу.

– Поверить не могу, что она так дорого продала свою книгу. Боже, я пишу настоящую литературу, кто будет читать эту писанину?

– Жак.

– О, ты только погляди – разумеется, издатель Кэролайн отправляет ее в тур. Господи, да тут остановок десять! Вот бы моей серии иметь такую поддержку.

– Жак, отвлекись от телефона, пожалуйста, – сказал он. – Вернись к нам, простым смертным. Я сыт по горло разговорами о чертовом издательском деле. У меня сегодня тоже день не задался, окей?

Я пожала плечами и пристыженно опустила телефон.

– Ты хотя бы зарабатываешь прожиточный минимум, – пробормотала я себе под нос.

– К слову об этом, – он повернулся ко мне на барной табуретке. Выглядел он измотанным, как те парни с Уолл‐стрит, которые никогда не спят. – Я закончил с твоими налоговыми документами, и тебе точно не стоит возобновлять договор об аренде. Твои финансы в порядке, но если ты задержишься здесь еще на год, то исчерпаешь все свои сбережения. Ты еще даже не закончила новую книгу, так ведь? Учитывая продажи…

Он вздохнул. Дэн – так его звали. Я не забыла, мне просто неприятно вспоминать. Мы были друзьями, пока не начали спать вместе и вроде как все этим испортили. Как обычно.

– Судя по всему, что ты мне сказала, даже если ты продашь еще одну рукопись, прибыль не сравнится с тем, что ты получила за первую трилогию. На твоем месте я бы завел соседа.

Я ничего не ответила, глядя в свой бурбон. Я приняла удар.

– Скучно тут, – сказала я. – Пойдем лучше к тебе.

В комнате для интервью Прия поджимает губы, как будто мне не верит.

– Допустим, – отвечает она. – Можно ли сказать, что карьера отвлекла тебя от личной жизни?

– Я жила в Нью-Йорке, – говорю камере, примерно понимая, чего от меня хотят. – Получила очень большой договор на книгу, это было так волнительно. Мне казалось, я всю жизнь проведу, не знаю, сама по себе, в роскоши, в духе «Гэтсби» и так же драматично, только моя книга провалилась. Мне совсем не хотелось выкладываться так же сильно в других областях, например, в личной жизни, только чтобы потерпеть потом крах. Мне просто… Мне нужно было начать с чистого листа.

– Ладно, – говорит Прия. – Немного депрессивно, но с этим можно работать. – Она опускает глаза на экран телефона. – Одно замечание, – продолжает она, снова глядя на меня, – Шарлотта говорит, мы отыгрываем тебя в роли успешного автора. Вся эта тоскливая история про то, как тебя нагнуло издательство, на зрителей не подействует. Они не поймут.

– Но разве это не моя фишка? Я возрождаю карьеру и личную жизнь?

– Нет, – говорит Прия. – Ты – вдохновляющий пример. Очень успешная писательница.

– О-о…кей, – говорю я, – но…

Но это была часть моего персонажа. Успешная писательница – это что-то немного высокомерное. Неудавшийся автор – образ понятный и узнаваемый. Отчего-то мне стало не по себе, как будто продюсеры лишили меня важной части моей истории.

– Пора выезжать, – говорит Прия, вскакивая на ноги и отмахиваясь от стоящего перед ней оператора. Прежде чем последовать за ней, я на миг замираю в кресле как потерянная – сама не знаю почему.

Я забираюсь в последний микроавтобус, и мы трогаемся с места. Когда я поднимаю глаза, я понимаю, что сижу рядом с Генри.

– Ох ты ж Господи Иисусе, – вырывается у меня.

– Можно просто Бог, – сухо бормочет он в ответ. За нами о чем-то щебечет стайка девочек, поэтому я ловлю момент.

– Почему вы врете о моей карьере? – быстро спрашиваю я, чтобы у него не было времени обдумать мои слова.

– Потому что от несостоявшейся книжной серии тоска берет, – отвечает он таким тоном, как будто не понимает, что здесь вообще можно обсуждать. – А еще это слишком сложно объяснить зрителям.

– Знаю, что тоска берет, – говорю я, опуская на глаза солнечные очки. На камеру нам их носить не разрешается. – Я это прожила. Но ты не представляешь, насколько будет унизительно, когда все в Нью-Йорке подумают, что я строю из себя автора бестселлеров, хотя продала всего двести экземпляров второй книги, а третий роман в серии вообще отменили.

– Думаешь, кто-то настолько тобой одержим, чтобы все это знать?

– Мы говорим об издательском мире, – отвечаю я. – Здесь все за таким следят.

– Разве ты не из тех, кому до лампочки, что о них думают какие-то снобы из Нью-Йорка?

Я смотрю на него, и что-то в выражении его лица отличается от того, каким я видела его раньше на площадке. Он меня оценивает. Не знаю только: это он чтобы мною манипулировать или потому что видел меня голой?

– Мне до лампочки, что обо мне думают зрители. Мне совсем не наплевать, что обо мне думают люди в Нью-Йорке. Я хочу еще когда-нибудь продать рукопись.

Он улыбается, не показывая зубы.

– Смешно. Ты думаешь, в Нью-Йорке смотрят это шоу?

– Ага, ага. Смотрят – чтобы посмеяться.

Я замечаю тот взгляд, который он бросает в мою сторону.

– Как скажешь, – и он возвращается к своему телефону, как будто все, что я, участница, могу сказать, недостойно его внимания.

Я раздраженно молчу всю дорогу.

Примерно час спустя мы останавливаемся у большого поля. Я окидываю взглядом необъятную пустоту и оборачиваюсь к Генри.

– Что-то не похоже на калифорнийскую роскошь.

– Бюджет пойдет в ход ближе к концу сезона, так что постарайся выглядеть соблазнительно.

Я вздыхаю.

– Постарайся меня не унизить.

– Ничего не обещаю, – говорит он и направляется к продюсерской группе. Несколько секунд я смотрю ему вслед, но потом замечаю, что Шарлотта за мной следит. Я машу ей, улыбаюсь и присоединяюсь к другим девочкам.

– Как думаешь, что происходит? – спрашивает Рикки, нагоняя меня.

– Где Маркус? – говорит Кэди. Она невозможно маленького роста, поэтому ей приходится странно выгибать шею, чтобы хоть что-то разглядеть за Аалией.

Грейс-Энн вздыхает.

– Я так чертовски завидую, что Шэй получила свидание тет-а-тет!

– Почему? – спрашиваю я. – Маркус что, дал тебе повод думать, что ты ему нравишься?

Она усмехается.

– Разве он не дал всем нам повод?

Пожимаю плечами. Кендалл улыбается как Чеширский кот.

– Но Жак больше всех повезло, – говорит она, чуть подталкивая меня локтем. Выглядело бы шутливо, но я знаю правду.

– Ты разве не хочешь убедиться, что это всерьез, прежде чем кинешься в омут с головой, Кендалл? – спрашиваю я так мило, как только могу.

– Я всегда бросаюсь в омут с головой, – отвечает она, – это моя самая привлекательная черта.

Она подмигивает, играя в соперничество.

– Дамы! – кричит Шарлотта, привлекая наше внимание. – Маркус вот-вот прибудет. Выглядите поживее. Улыбаемся! – говорит она и указывает на меня в частности.

Я пытаюсь.

– Замечательно! А вот и наш главный герой!

Маркус выходит из машины под восторженные крики девочек. Его сопровождают миниатюрная блондинка в джинсах и Брендан-ведущий, одетый в зеленый свитер с вычурным узором. Сам Маркус одет просто: в джинсы, прилегающие к бедрам, и белую футболку, подчеркивающую его телосложение.

Приехавшая с ним женщина подходит к продюсерам, сначала обнимает Элоди, потом приобнимает одной рукой Генри, широко ему улыбаясь.

Это Джанель, продюсер Маркуса, и она неплохая. Но это не важно. Ничего здесь на самом деле не важно.

Я отворачиваюсь и полностью отдаю свое внимание Маркусу. Он смеется, судя по всему – над какой-то шуткой Брендана. Он подходит к нашей группе, очаровательно улыбаясь, и на миг мне кажется, что он смотрит прямо на меня.

– Здравствуйте, девочки! – говорит он. Девочки. Снова это слово. Мы дружно ему улыбаемся, как будто он – солнечный свет. – Вы знаете, что я пришел сюда в поисках будущей жены, и… я подумал, в этом деле важна каждая деталь, – тут он указывает в сторону белого тента по левую сторону от нас. – Внутри вас ждут свадебные платья, которые я для вас выбрал, но мне интересно посмотреть, какое платье выберете вы сами.

Девочки встречают его слова дикими визгами. Многие из них мечтали выбрать свое свадебное платье чуть ли не с самого своего зачатия или, может быть, с момента, когда прошли на шоу.

Мы направляемся к тенту под ободряющие советы продюсеров «выглядеть радостнее» – на самом деле это значит «пожалуйста, постарайтесь перегрызться друг с другом, чтобы мы смогли показать женщин как животных, у которых только свадьба на уме». Я захожу в тент последней, в знак протеста, что не остается незамеченным. Один из ассистентов отводит меня в сторонку для разговора с Аалией. Мы обсуждаем, как будем примерять свадебные платья, и операторы записывают клип, в котором я говорю, что эта затея кажется мне немного архаичной. Еще одна вещь в копилку того, что мне не стоило говорить на камеру.

Я иду между рядов, проводя рукой по ткани каждого из платьев. Было бы жутким клише выбрать что-то кроме белого – готова поспорить, что Кендалл это невероятно порадовало бы, – так что вместо этого я решаю подобрать неожиданный оттенок белого. Я не кривила душой, когда говорила, что никогда не задумывалась о свадебных платьях. В моей жизни всегда просматривался отчетливый недостаток серьезных парней и какого-либо желания воплотить стереотипный образ краснеющей невесты. Я предпочитаю лишний раз не касаться этой стороны своего характера, потому что мое отчаянное нежелание соответствовать ожиданиям превращает меня в тот тип людей, который я ненавижу: таких, которые ненавидят что-то, просто чтобы ненавидеть, и не дают окружающим получать от этого удовольствие.

Но меня все равно бесят эти девочки и то, как им нравятся эти платья, и я считаю, что они и сами должны себя бесить.

– Надень вот это, – говорит Генри. Он подходит ко мне, на ходу снимая с вешалки платье. Оно светло-серое, необычного цвета и фасона, но все равно элегантное: лиф украшен замысловатым кружевом, шифоновая юбка к подолу становится почти черной. Генри внимательно смотрит, как я провожу пальцами по ткани.

– Почему? – спрашиваю его.

Он криво улыбается.

– Потому что я так сказал и я здесь главный? – Его глаза сверкают.

– Вот какого ты обо мне мнения, значит. Считаешь, мне не стоит надевать белое?

– Нет, – мудро говорит Генри. – Ты сама о себе такого мнения.

– В этом я не такая, как другие девочки, а? – Мне нравится это платье, думаю я, рассматривая его. Оно говорит, что мне наплевать на ожидания, но при этом не выглядит совсем уж нонконформистским. – Все они точно должны быть в белом, но Жак? Нет, ее надо нарядить как-нибудь иначе.

– Но все равно, – говорю я, – мне нужна причина получше, чем «ты здесь главный».

Он опускает глаза на платье, задерживается на нем взглядом и снова смотрит на меня.

– Маркусу понравится, – говорит он, – как знать, может, и мне тоже.

Его слова застают меня врасплох, и я невольно верю в их искренность. Снова гляжу, как громом пораженная, в его проникновенные глаза. И на его предплечья, кажущиеся в этой футболке почти неприличными.

– Тебе разве можно со мной заигрывать? – спрашиваю я.

– Это моя работа, – просто отвечает он.

Я не могу сдержаться: уголки моих губ приподнимаются в легкой улыбке, и я чувствую, как мои щеки вспыхивают от слов, которые я вот-вот скажу.

– Получается у тебя не очень, – сообщаю я ему.

– Хорошо, – говорит он, возвращая платье на вешалку. – Пока, Жак.

Он разворачивается, машет мне, не оглядываясь, и хвалит выбранный Рикки элегантный комбинезон цвета слоновой кости, проходя мимо. Она подмигивает мне с хитрой улыбкой.

– Он прав, – говорит Прия из-за вешалки, откуда, судя по всему, слушала весь наш разговор. Я подскакиваю от звука ее голоса, как будто меня застукали за чем-то постыдным. – Это одно из лучших платьев, которые мы подобрали. Шарлотта хотела, чтобы оно досталось тебе.

– И для этого отправила Генри со мной флиртовать?

– Ага, – отвечает Прия, – а я здесь, чтобы передать тебе ее пожелания и убедиться, что ты все исполнишь. Мы скоро начинаем, так что поторапливайся, – с этими словами она поспешно куда-то уходит, переговариваясь по рации.

Я снова смотрю на Генри. Он улыбается и поигрывает с прядью волос Кендалл.

Черт бы его побрал.

Я надеваю платье.

Задерживаюсь у зеркала ненадолго, чтобы полюбоваться на себя. Хотя платье не было подогнано под мою фигуру, оно все равно очень эффектно на мне смотрится. Мне это нравится. Я прекрасна. Шарлотта отлично меня знает. В перспективе эта мысль становится страшной.

Десять минут спустя мы – девять человек, все как одна в свадебных платьях, – стоим шеренгой: разного роста, в различных оттенках белого. Маркус оценивающе нас разглядывает.

– Вау, – говорит он, – такое безумное чувство: знать, что, возможно, я сейчас смотрю на свою будущую жену в свадебном платье.

Девочки лучезарно улыбаются.

Глупо, конечно, но сейчас я впервые с начала шоу, вопреки себе, хочу, чтобы Маркус обратил на меня внимание. Когда я пришла сюда, у меня был план, неписаные правила, по которым я решила играть: побыть клоуном в свадебном платье и смеяться вместе со зрителями над тем, насколько это бессмысленно, в надежде их очаровать. Я флиртовала бы с Маркусом, мы целовались бы с фейерверками на фоне, а потом он тихонько отправил бы меня домой перед началом эпизодов в родных городах участниц. Тогда мои новообретенные сотни тысяч подписчиков в соцсетях из сочувствия бросились бы покупать мои книги.

Я совсем не собиралась думать ни о Маркусе, ни о том, как мне приятно ощущать, что его взгляд задерживается на мне, ни о том, что Шарлотта наверняка велела ему задержаться на мне взглядом. Я должна была хорошо провести время, не больше. Я не должна была стать очередной жертвой стокгольмского синдрома «Единственной».

– Разумеется, Маркус ищет девушку, которая отлично смотрелась бы в платье. С этим у нас проблем нет, как думаешь, Маркус? – посмеивается Брендан. Маркус улыбается в ответ.

– Вне всяких сомнений. – Он снова окидывает нас взглядом. – Но моя жизнь – не только гламур и роскошь. Я люблю возвращаться к основам и, – тут он пожимает плечами, – не против попотеть.

Кто-то из девочек стонет. Наверное, уже успела слишком привязаться к платью.

– Поэтому, – продолжает Маркус, – я подготовил для вас испытание.

Брендан указывает на лес у себя за спиной. Мы (и вся съемочная группа) следуем в указанном направлении, пока на глаза не показывается десятифутовая, наверное, стена скалодрома, за которой начинается лес.

– Добро пожаловать на первую свадебную полосу препятствий в истории «Единственной»! – злорадно объявляет Брендан.

Пока он объясняет, что нам предстоит отбиваться от препятствий в лице бывших и свекровей и прочих вещей, заставляющих терять веру в человечество, я гляжу на продюсеров. Они, вместе с ассистентами, даже не слушают, вместо этого вовсю уже строя планы.

Я не хочу этого делать, но я это сделаю. Вот что я думаю.

Когда и мы, и камеры расположены ровно там, где нужно продюсерам, ассистенты выстраивают нас в линию. Маркус вот-вот даст команду стартовать, но перед этим ко мне подходит Шарлотта.

– Мы поспорили, кто выиграет, – шепчет она, – и я поставила на тебя пятьсот долларов.

– Врешь, – говорю, оборачиваясь к ней лицом. – Это ты меня так настраиваешь, чтобы я кому-нибудь глотку вырвала?

Шарлотта смеется.

– Ну если есть такое желание – милости прошу, но в основном я просто хочу развести Генри на эти пятьсот долларов. Он выбрал Кендалл.

Щурюсь. Шарлотте это, кажется, нравится.

– Вы неплохо ладите, не так ли? – говорит она, не уточняя, с кем именно.

Я усмехаюсь.

– Не понимаю, о чем ты.

– Просто добудь мне золото, – отвечает она и делает шаг назад.

А потом Маркус дает команду «старт».

Я срываюсь с места, подгоняемая до одури распаленным духом соперничества. (Не знаю, был ли этот спор на самом деле. Не исключено, что был: продюсеры обожали превращать все в тотализатор.) Взбираюсь по стене, по которой мне велели взбираться, в свадебном платье, которое мне велели надеть, и не позволяю себе слишком об этом задумываться, потому что иначе не выдержу и все-таки повешусь.

Пока что я значительно опережаю других девочек, но мои ноги путаются в платье. Останавливаюсь и отрываю подол, а тканью собираю волосы в конский хвост. Заснявший все это оператор присвистывает, и я ему улыбаюсь.

Следующее препятствие – одна из этих веревочных сетей, похожих на паутину. Кендалл нагоняет меня у подножия сетки. Я прекрасно знаю, что это абсурдно и бессмысленно, но ничего не могу с собой поделать: теперь я хочу победить. Прыгаю на другую сторону сетки, немного подворачивая при этом лодыжку, и двигаюсь дальше.

Нам приходится ползти через грязь, потому что без этого никак нельзя, разумеется. Дальше – еще одна стенка с веревочной сетью, и финишная линия.

Кендалл ползет чуть быстрее меня; мы обе сломя голову несемся к стенке. Моя поврежденная лодыжка не выдерживает; я бросаюсь на веревки в попытке опередить Кендалл и сбиваю ее с ног.

Черт.

– Извини! – кричу я. – Извини!

Поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку. Она хватается за нее и подтягивается всем весом, чтобы встать. Я напрягаюсь, и моя лодыжка снова сдает.

– Жак! – окликает меня Прия. – Ты в порядке?

Кендалл вырывается вперед и одерживает победу. Ее приз – дополнительное время с Маркусом на вечерней части сегодняшнего свидания. Я огибаю стену и хромаю за ней.

Генри подбегает ко мне, когда я дохрамываю до финишной линии.

– Что, перенапряглась? – спрашивает он. В его глазах сверкают отголоски сдерживаемого смеха.

– Я в порядке, – говорю я, – у меня просто больные лодыжки, я вечно на них падала, когда играла в софтболл. Наверное, придется сегодня их забинтовать и отказаться от каблуков.

– Это… – начинает Генри. – Это нечто. Я позову медиков.

Шарлотта спешит ко мне.

– Она же сказала, что в порядке. Кто-нибудь, приведите мне Маркуса. Жак, сядь и схватись за лодыжку.

– Что? Нет!

Шарлотта легонько мне улыбается.

– Если придется, я сама тебя посажу.

Вздыхаю. Мне все равно не хочется лишний раз наступать на ногу, так что я сажусь на землю в своем грязном свадебном платье. Другие девочки песекают финишную линию, но съемочная группа смотрит только на меня.

– Жак! – слышу я голос Маркуса. Элоди торопливо ведет его к нам с Шарлоттой. Та аккуратно исчезает из кадра, когда Маркус опускается рядом со мной.

– Ты в порядке?

– Нет, – отвечаю я и делаю глубокий вдох: – Я проиграла Кендалл.

Он смеется.

– Как твоя лодыжка?

Пожимаю плечами.

– Не знаю, – говорю я. – Но марафон на ней, скорее всего, не пробежать.

Улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ, а потом помогает мне подняться на ноги.

– Знаешь, – говорит он, – думаю, сейчас это платье смотрится на тебе даже лучше, чем раньше.

Я демонстративно сверкаю травмированной ногой. Когда я разбиралась с подолом, разрез на платье порвался сильнее, чем ожидалось. (Често говоря, тогда мне казалось, что я выгляжу адски горячо, но на экране я выглядела абсолютно поехавшей: волосы спутанные, вся мокрая от пота, в грязи, да еще и в укусах насекомых. Но в тот момент я была абсолютно уверена, что я – венец мироздания.)

– Неплохо, а?

– Я бы тебя из своей комнаты не выгнал, – говорит он, и от его слов у меня учащается сердцебиение. Когда я смотрела сезон Шейлин, мне нравилось, насколько прям Маркус в своей сексуальности. («Если пойду на это шоу, то мы с ним хотя бы время хорошо проведем», – сказала я Саре во время созвона в Zoom.)

– Мне нужно поговорить с другими девочками, – шепчет мне Маркус.

– О, – отвечаю я. – Зачем?

Хотя мы с ним так близко, он целует мою руку.

– Увидимся вечером за коктейлями, хорошо?

Я провожаю его взглядом, чуть ошарашенная.

Мы возвращаемся в особняк, чтобы привести себя в порядок и подготовиться к коктейльной вечеринке. Несколько девочек меряют меня взглядами различной степени прохладности, и, когда я спрашиваю Рикки, в чем дело, она объясняет:

– Они решили, что ты притворилась, что повредила ногу, чтобы привлечь внимание.

Показываю ей свою перемотанную лодыжку с холодным компрессом – по словам медиков, я действительно ее растянула, пока проходила препятствия.

– Ага, ага, это все ради камер.

Рикки пожимает плечами:

– Я не говорила, что сама так считаю. Ты спросила.

– Твоя правда, – говорю я и возвращаюсь к своему отражению в зеркале. – Но я не настолько отчаянная, как некоторые девочки.

– И ты еще удивляешься, почему они к тебе так относятся, – смеется Рикки.

Я оборачиваюсь к ней.

– Не надо говорить умные вещи, когда я травмирована.

– Просто постарайся вечером быть с ними милой, – предлагает она, – если хочешь им понравиться.

Я задумываюсь над ее словами на минутку и отвечаю:

– Но я этого не хочу.

Мы обе хихикаем.

– Я все равно постараюсь, – говорю я, когда мы прекращаем смеяться. – Быть милой.

– Со мной сработало, – отмечает Рикки.

– Дорогуша, – говорю я, – ты просто была пьяной.

– Это же «Единственная», – отвечает она, – все мы немножко пьяные. – Тут она задумывается на минутку. – Кроме той трезвенницы из одного из сезонов, которые шли, пока я была в старшей школе, наверное.

– Рикки, если ты решила от меня избавится, дождись, пожалуйста, момента, когда я буду стоять у своей могилы, чтобы все вышло быстро и аккуратно, ладно?

– Не говори такого при других девочках, – говорит она сквозь смех.

– Почему?

– Их такое насторожит.

Машины приезжают за нами в половине седьмого. На мне платье, которое я нашла в секонд-хэнде: короткое, изумрудно-зеленое, с чуть расклешенной юбкой, чтобы создать образ девчонки по соседству. Моя лодыжка перевязана, и на мне самые скромные каблучки, которые только нашлись у Рикки. Мы подъезжаем к отелю, одному из многих неприметных местечек в центре Лос-Анджелеса. Нас провожают внутрь и выдают шампанское. Мы ждем, пока приедет Маркус. Нас все еще так много, и Шарлотта не упускает возможности об этом напомнить, пока мы дожидаемся коктейлей.

– Я считаю, ты должна пойти первой, – говорит она мне, – Прия согласна.

Прия сейчас разговаривает с Аалией, но мне не верится, что Шарлотта хоть раз в жизни просила у нее совета.

– Не знаю, – говорю я, – кажется, это немного агрессивно.

Шарлотта смеется.

– Маркус хочет агрессии. Ты же смотрела прошлый сезон, так?

Да, смотрела, и тут Шарлотта права. Маркуса не интересовали трепетные фиалки, а мне нужно, чтобы он продолжил обращать на меня внимание.

– Сама подумай, Жак: на этом этапе путешествия так легко потеряться в толпе!

– Ты права. Но я не хочу воровать время у других девочек, понимаешь? – говорю я, вспоминая, что мне сказала Рикки.

– Поверь, Маркусу значительно интереснее поговорить с тобой, – отвечает она, – я просто хочу предоставить ему возможность.

Знаете, в чем весь ужас этого шоу? Я каждый раз прекрасно понимаю, что происходит, знаю, что мною манипулируют, и на каком-то этапе начинаю верить, что и правда должна делать то, что мне велят. А любой зритель смотрит на это потом и думает: «Жаклин Мэттис, ты не только человек дрянной, ты еще и полная дура, раз на такое повелась».

Я вручаю Маркусу стакан виски, как только он появляется. Он обнимает меня первой, а потом я терпеливо жду, пока он переобнимается со всеми остальными девочками.

– Маркус, – говорю я, когда он со всеми поздоровался и произнес обязательный тост, – можно украсть тебя на секундочку?

Все они так говорят – эта фразочка используется на «Единственной» с незапамятных времен, и она только что сорвалась с моих губ.

А потом я получаю ровно то, чего хотела.

– С удовольствием, – говорит Маркус.

Мы устраиваемся на предназначенном для таких «секундочек» диване, подальше от девочек, оставшихся в другой комнате. С нами Прия и Джанель, продюсер Маркуса.

Маркус тотчас дотрагивается до моей ноги. Странно: мне вроде нравится, но вроде и нет. Такая близость, с одной стороны, кажется самонадеянной, но в то же время приятной, как будто эта самонадеянность оправданна. В глубине души я знаю, что это мне на руку, потому что это значит, что я ему нравлюсь. Он хочет ко мне прикасаться.

Бесит, как много я об этом думаю, но я чувствую себя особенной.

– Я с нетерпением ждал нашей новой встречи, – говорит Маркус.

Я стараюсь выглядеть застенчиво (потом это примут за неискренность).

– Ожидания оправдались?

– Поверь, еще как, – он наклоняется ближе, привлекая меня к себе рукой. – Ты очень эффектно смотрелась сегодня во время полосы препятствий.

Опускаю глаза, почти пристыженно.

– Я немного увлеклась соперничеством, – признаюсь.

Снова поднимаю взгляд. Он наклоняет голову.

– Ну я же сказал, что ищу девушку, которая готова за меня сражаться. Мне с этим не всегда везло.

Мы смеемся, но его слова слишком очевидны, и я сразу же подозреваю, что он говорит о Шейлин, и все это – часть какой-то истории. Мои глаза находят камеру прямо у него за плечом.

– Прямо в объектив не смотрим, – быстро отчитывает меня Прия. Я возвращаюсь к Маркусу, который глядит на меня в ожидании, будто надрессированный щенок.

– Моя лодыжка… эм… немного опухла, – говорю я, потому что не знаю, что еще сказать. Выставляю пресловутую лодыжку, и он хватает ее, кожа к коже. У него большие руки; физически это одна из его наиболее привлекательных черт. То, как много места он занимает, как много меня умещается в его ладонях.

В некоторых смыслах я значительно проще, чем мне хотелось бы.

– Ты сильная. Мне это в тебе нравится. – Он отпускает мою ногу и опирается локтем о спинку дивана, поворачиваясь ко мне всем телом. – Я знаю, что стресс от шоу тебя не достанет.

– Правда? – спрашиваю, повторяя его позу. – А тебя достал?

– Периодически достает, – признается он со смущенной улыбкой, как будто вспоминает какой-то постыдный момент из своего прошлого. Он наклоняется еще ближе ко мне, как будто способен защитить нас от всего, что могут услышать наши микрофоны. – Есть одна странность с продюсерами. Ты знаешь, что они пытаются тобой манипулировать, но все равно вечно стараешься им угодить. От этого душа немного разрывается.

– Да? – говорю я. – С моей душой пока что все в порядке.

Маркус пожимает плечами, но его улыбка колеблется.

– Просто будь осторожна с Генри. Он был моим продюсером в прошлом сезоне.

Мои брови взлетают.

– Но не в этом?

Маркус на миг умолкает. А потом…

– Хватит, Маркус, – говорит Джанель, его продюсер. – Ты же знаешь, что мы ничего из этого не сможем использовать. Поговорите о чем-нибудь еще?

– Как скажешь, – Маркус улыбается агрессивно-милой улыбкой, и у меня такое чувство, что сейчас родилась наша внутренняя шутка: мол, мы следуем правилам, которым не хотим следовать. – Кто ты, Жаклин Мэттис?

– Твою мать, – бормочу я. (Для ясности: ничто из этой беседы в эфир не попадет, потому что «Единственную» интересует только самая поверхностная глубина. Пожалуйста, перечислите, где работаете, чем увлекаетесь и все ваши психологические травмы, выход – слева.) – Наверное, в этом моя проблема. Я никогда до конца не уверена, кто я.

– Ага, – говорит Маркус, – знаю, о чем ты. На это шоу с идеальным осознанием того, куда стремится твоя жизнь, не приходят.

Я смеюсь и чувствую, что кто-то меня понимает, впервые за последние пять лет, на протяжении которых мои друзья заводили семьи и детей и продвигались по карьерной лестнице. Разумеется.

– Тебя не пугает, что тебе за тридцать и ты до сих пор потерян?

– До жути, – отвечает он.

– Можно тебя поцеловать? – спрашиваю я, закусывая губу. Он без раздумий подается вперед и приникает ртом к моему. Поцелуй длится дольше, чем наши предыдущие; он неспешный и напряженный и оставляет после себя обещание следующего, а потом Маркус провожает меня к другим девочкам и уходит с Грейс-Энн.

Генри перехватывает меня для ИВМ, и я несу какую-то безвкусную, предсказуемую нелепицу о Маркусе. Генри выглядит, как будто вот-вот заснет.

– Если в общем, то как ты себя чувствуешь после сегодняшнего? – спрашивает он, меняя подход.

– Думаю, нам стоит довериться процессу, – говорю я.

– Путешествию, – говорит Генри.

– Чего?

– Повтори все то же самое, но скажи: «Думаю, нам стоит довериться путешествию».

– Ни за что, – отвечаю я, – это предложение не имеет смысла, а я писатель. Я использую точную лексику.

– Ага, – говорит Генри, – только мы на шоу говорим «путешествие», а не «процесс». Иначе создается впечатление, что мы заталкиваем вас всех на огромный конвейер и выпускаем в конце парочку ради рейтингов.

– Да, – медленно говорю я, – но будем честны: именно это здесь и происходит. – Я скрещиваю руки. Что-то в нем делает меня особенно враждебной. – Мне все еще позволено думать свои собственные мысли.

– Путешествие, – повторяет Генри.

Я показываю ему два средних пальца (этот кадр появится в эфире позже, во время моей ссоры с одной из девочек, с обеими руками в пикселях). Он смотрит на оператора и жестом велит ему прекратить снимать.

– Думаю, мы закончили.

Когда я возвращаюсь к девочкам, они вовсю разговаривают о маникюре. Скукота. Несколько девочек уходят с Маркусом, а потом возвращаются. Когда настает очередь Алианы, Кэди возбужденно к нам поворачивается. Она невысокая, бойкая и рыжая, у нее талант на сплетни и, на мой взгляд, маленькие шансы задержаться на шоу. Ей не хватает содержания. Но, похоже, ей страшно хочется обсудить свою новость.

– Али нелегко приходится, – говорит Кэди, наматывая на палец длинную прядь рыжих волос.

С прищуром гляжу вслед Али.

– Почему? – спрашиваю.

– Потому что она скучает по дочке, – говорит Кендалл, вскидывая руки, как будто это что-то очевидное.

– Уверена, Жак просто не знала, что у нее есть дочка, – вежливо встревает Рикки и делает большой глоток из своего бокала вина.

Я молчу, потому что, если честно, мне все равно, и ни Кэди, ни Алиана мне ни капельки не интересны.

Мы ждем и ждем. Кажется, время прекращает свой ход, пока мы разговариваем между собой, потом с продюсерами, потом снова между собой, и мне так мучительно скучно, что я убить готова за какое-нибудь интересное занятие.

– Я уволилась с работы, чтобы сюда прийти, – вытягивает меня из раздумий голос Грейс-Энн.

Я почти давлюсь напитком.

– Ты ради этого уволилась?! – спрашиваю ее. – Почему?

– Потому что Маркус – моя вторая половинка, – говорит Грейс-Энн – серьезно, как сердечный приступ. Я истошно смеюсь.

– У тебя с головой все в порядке? – интересуюсь. Я снова слишком много выпила.

– На самом деле, – встревает Кендалл, – многие участницы бросали свою работу, а потом сходились с главным героем.

– Ой, спустись с небес на землю, – отвечаю я. – Зарегистрируйся в приложении для знакомств!

– Жак, – шепчет Рикки на выдохе, но достаточно громко, и мы все равно ее слышим. Она тоже не понимает, насколько пьяна. – Ты опять грубишь.

Вздыхаю.

– Извини. Ты права. Я знаю, что не все могут просто не ходить на работу три месяца, – бросаю взгляд в сторону Рикки, – остается только надеяться, что все сложится, наверное. Потому что так уж жизнь устроена, да?

Кендалл смотрит на меня исподлобья.

– Ты же знаешь, что не все мы настолько ограниченны, чтобы не понимать сарказма? Перестала бы ты важничать, Жаклин.

– Почему бы тебе не рассказать девочкам, чем ты занимаешься, а, Жак? – легко встраивается в разговор Прия. Я смотрю на нее и готовлюсь защищаться, но когда поворачиваюсь обратно к девочкам, то вижу, что они глядят на меня с интересом.

– Я писательница, – говорю я после неловко длинной паузы.

– Что, серьезно? – спрашивает Грейс-Энн.

Кендалл изящно поднимает бровь.

– И мы могли прочитать твои книги?

Я кошусь на продюсеров и съемочную группу. Они наблюдают за нами. Я могу притвориться кем-то успешным.

– Ну… – я растягиваю слово. – Не знаю даже. Если вы из читающих, то да, – я встречаюсь глазами с Кендалл и говорю: – Мои романы довольно популярны в книжных клубах.

Обман. Обман, который непременно будет раскрыт, но Генри улыбается мне из-за плеча Кендалл.

Тут возвращается Алиана, вся в слезах.

– Стейша, – говорит она сквозь всхлипы, – украла мое время с Маркусом. Мы говорили о моей дочке, а она просто… она сказала, он ей нужен.

– Эй, – Грейс-Энн подскакивает и обнимает Алиану. – Эй, все в порядке. Все будет хорошо.

Алиана садится рядом с Грейс-Энн, все еще всхлипывая. Она пьяна. Все мы пьяные. Я бросаю взгляд в сторону Рикки. Она просто пожимает плечами в ответ на творящийся у нас на глазах бардак.

– Я просто… – продолжает Алиана, – это сложно, но у нас с ним все так хорошо двигалось. Она пытается встрять между нами с самой полосы препятствий!

– В смысле? – спрашиваю я, потому что мне скучно и я пьяная.

Али смотрит на меня со слезами в глазах, и на миг мое ледяное сердце тает. Она выглядит по-настоящему несчастной.

– Во время гонки она сказала Грейс-Энн, что раз я так рано родила, значит, простушка и поэтому Маркус меня ни за что не выберет.

У Рикки отвисает челюсть, а я хмурюсь:

– Она тебе… такое сказала?

Али начинает было что-то говорить, но потом качает головой и снова приваливается к Грейс-Энн. Та молча кивает.

– В каком контексте она вообще такое ввернула? – озадаченно спрашиваю я. И добавляю для верности: – Это хрень какая-то.

– Ты же можешь это как-то иначе сформулировать, – встревает в разговор Элоди.

– Если творится хрень, – говорю я Элоди, глядя на нее куда более воинственно, чем имею право, – то я назову это хренью.

Кендалл наклоняет голову в мою сторону.

– В этом с ней не поспоришь.

Девочки становятся все громче и громче, поглощенные негодованием и обсуждением ситуации со Стейшей, а я поднимаюсь и украдкой направляюсь к бару. Элоди следует за мной, даже не скрываясь.

– «Олд-фешен», – говорю я бармену. Элоди опирается на стойку рядом. Я поворачиваюсь к ней, давая понять, что слушаю.

– Может, тебе стоит поговорить со Стейшей по поводу того, что она сказала Алиане? – предлагает Элоди. – Чтобы разрядить обстановку?

Я ни разу даже словом не перебросилась со Стейшей с начала шоу. Я даже не знаю толком, как она выглядит.

– Не думаю, – бормочу я в ответ Элоди.

Элоди озадаченно хмурится.

– Ты разве не пытаешься расположить к себе девочек? Не борешься за права женщин? Стейша, считай, заслатшеймила Алиану, не думаешь?

Я глубоко вздыхаю.

– Элоди, извини, конечно, но я феминизм не год назад обнаружила. Побереги модные словечки из соцсетей. Я тебя выслушаю, когда предложишь что-то лучше неимоверной глупости.

Из угла раздается чей-то смешок, и я знаю, кто смеется. Его голос пробирает меня насквозь. Генри снова на меня смотрит так же, как сегодня со свадебным платьем.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю через плечо. Я чувствую, как Элоди уходит. Не дожидаясь приглашения, беру свой коктейль и присоединяюсь к Генри – за кадром.

– Тебе нельзя прятаться рядом со мной, – говорит он.

Я наблюдаю за происходящим с расстояния. Девочки в большинстве своем уже слишком упились для разумной речи, но продолжают успокаивать плачущую Алиану.

– Так скажи мне уйти, – отвечаю я Генри, но, когда встречаюсь с ним взглядом, он ухмыляется. Мы не были с ним так близко с прошлой ночи в моем номере. Сюрреализм какой-то: мы существовали тогда в настоящей жизни, а теперь все понарошку, и все вращается вокруг Маркуса и того, что ему нравится, и свиданий с Маркусом. Присутствие Генри – будто путеводная звезда, напоминание о том, что моя жизнь все еще существует, и в конце концов я останусь все той же неудачницей Жак. Это хорошо, и это плохо.

Не знаю. Но это ничего не меняет.

– Значит, вы отобрали на шоу девочку, которая родила подростком, а потом надоумили Стейшу наговорить ей предубежденных гадостей.

– Не знаю. Возможно, – уступает Генри. – Некоторые начинают мутить воду, когда понимают, что с главным героем у них не клеится, и знают, что только так попадут в телевизор. У тебя такой проблемы нет.

Все это он говорит с нейтральным выражением лица.

– Почему я? Зачем мне заступаться за Алиану? – спрашиваю я. – Я ей даже не нравлюсь.

– А что ты сделала, чтобы ей понравиться? – спрашивает Генри в ответ и смотрит на меня пронизывающим взглядом.

Отпиваю своего коктейля. Нам обоим известен ответ на этот вопрос.

– Слушай, – говорит он, – тебе не нужно больше эфирного времени, но если собираешься здесь задержаться, то, хочешь ты того или нет, тебе нужно, чтобы девочки были на твоей стороне. Иначе тебя ожидают презабавнейшие двенадцать недель.

– Что ты предлагаешь? – спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом. – Мне что, встать во главе толпы и расправиться со Стейшей, чтобы врагом народа сделали ее, а не меня?

Генри смеется в голос.

– Господи, ну и воображение у тебя.

– Мне за это платят, – отвечаю с каменным лицом.

– Просто начни разговор. Помири их. Ты с этим справишься, так ведь?

Я смотрю на него, прикусывая губу. Отпиваю еще глоток коктейля. Наблюдаю за девочками.

– Просто поговорить? – спрашиваю я.

– Разве ты не об этом меня просила? – тихо отвечает он.

Именно что об этом. Помоги мне. Он дает мне возможность. Возможность быть той, кем я собиралась быть на шоу. Таким человеком, который нравится другим. Это мой персонаж.

Я решительно возвращаюсь к девочкам.

– Я поговорю со Стейшей, – заявляю я. Они смотрят на меня в недоумении.

– Ты? – удивляется Грейс-Энн.

– Просто мне кажется, нужно разрешить ситуацию, – объясняю, – мирным способом.

Вот именно, думаю я. Вот именно.

– Я тебя провожу, – говорит Элоди, прежде чем кто-то успевает ответить. Она ведет меня в другую комнату, не в ту, где я говорила с Маркусом, и открывает дверь. На фоне витиевато украшенных обоев, Маркус и Стейша сидят на белом диване. Эта комната слишком большая для них двоих. Чувствую, как земля уходит у меня из-под ног: Стейша плачет, Маркус наклоняется к ней и вытирает ее слезы.

– Жак? – спрашивает он.

– Я только хотела, – начинаю я, заходя в комнату, – поговорить… об Алиане… – тут я умолкаю.

Стейша переходит на громкие, разрывающие всхлипы. Маркус быстро поднимается, кладет руку мне на плечо и выпроваживает меня из комнаты.

– Потом поговорим, – говорит он голосом, не лишенным тепла. Джанель материализуется рядом со мной.

– Не волнуйся, Жак, – говорит она, – сейчас неподходящий момент.

– Что происходит? – спрашиваю удивленно. – Она в порядке?

Джанель жалостливо на меня смотрит.

– Стейша рассказывала Маркусу, что у нее только что умер отец, и она покинет шоу, чтобы быть с семьей.

Эти слова мертвым грузом наполняют пространство. Я практически уверена, что чувствую, как от звенящего унижения моя душа покидает тело. Я глубоко вздыхаю и ухожу.

(Вот как это показали в эфире: я жалобно ною Маркусу о своей лодыжке после того, как другие девочки десять минут убеждали зрителей, что это абсолютно точно не настоящая травма. Я называю Грейс-Энн ненормальной – это действительно случилось, и было нехорошо с моей стороны, потому что она очень хороший человек. Я горделиво сообщаю девочкам, какая успешная писательница. А потом несусь в комнату и требую больше времени с Маркусом. Называю Стейшу самовлюбленной сучкой посередине ее слезного монолога о мертвом отце – они показывают только ее убитое лицо. Не знаю даже, откуда они взяли аудио, скорее всего – записали, как я говорила Шарлотте или Генри, что не буду делать, что они от меня хотят, потому что иначе буду выглядеть, как самовлюбленная сучка. Аудио, по моим предположениям, было склеено как минимум из трех разных ИВМ или разговоров за мое время на шоу. Комментарий Стейши о матерях-подростках в эфир не попадает.)

В реальности через десять минут приходит Джанель и сообщает: вечеринка отменяется. Некоторые девочки выглядят весьма огорченными («Если бы только Жак не попыталась заполучить больше времени с Маркусом», – жалуется в эпизоде Кендалл), и нас погружают обратно в автобусы в наших вечерних платьях.

Эмберли Морган

Фотограф-фрилансер днем, обозреватель «Единственной» вечером. Да, я была на 25-м сезоне «Единственной», и если хотите поговорить об этом, можем, наверное. Девочка из глубинки в большом городе. Подкаст и сайт: эмберли все равно расскажет точка ком.

Среда, 00:46 (после премьеры первого эпизода «Единственной»)

Привет, Жак! Не знаю, знаешь ли ты меня, но я веду довольно популярную еженедельную колонку о «Единственной» для Glow. Я *одержима* твоим вечерним платьем с первой ночи! Не могла бы ты кинуть ссылку, чтобы я поделилась платьем с читателями? Надеюсь, у тебя все хорошо!

Вторник, 23:18 (после премьеры второго эпизода «Единственной»)

Жак, это снова я! Ты не ответила мне на прошлой неделе, но я надеюсь, ты увидишь это сообщение. Ромпер, в котором ты была перед (дурацким) общим свиданием – просто фантастический! Не поделишься ссылкой?

Вторник, 23:21

Послушай, вот что еще я хочу сказать: знаю, люди в интернете могут быть очень жестоки, и я вижу, что из тебя делают в монтаже. Надеюсь, ты в порядке. Я стараюсь не связываться с участниками, пока идут сезоны, чтобы оставаться непредвзятой в обзорах, но я буду отмечать несостыковки в монтаже, где смогу. Я знаю, что Кэт Батлер из сезона Амара согласится с тобой поговорить, если тебе нужно высказаться кому-то, кто поймет. Если не нужно, просто знай: я желаю тебе лучшего. Я не буду больше приставать к тебе по поводу нарядов, если не ответишь на это сообщение. хо

Следующее свидание один на один достается Энди. Вечером я переодеваюсь в майку и легинсы и занимаюсь тем, что просто сижу в одиночестве. В течение дня продюсеры искали желающих поучаствовать в бесчисленных междусобойчиках – когда от трех до пяти участниц собираются вместе и разговаривают на заданную продюсерами тему. Я предполагаю, что многие из этих междусобойчиков были обо мне, из-за чего мне удалось их избежать. Моя лодыжка все еще опухшая, и мне больно ходить, но я стараюсь как можно меньше хромать, чтобы никто не обвинил меня в притворстве. Одно хорошо: ассистенты постоянно снабжают меня холодными компрессами.

Сначала я выхожу посидеть у бассейна, но Шэй, Аалия и Ханна (она состояла в «сестринстве», пока училась в Оберне, и не упускает возможности напомнить всем и каждому, что ее брат играет в НФЛ) выбираются туда же с бокалами вина в руках, поэтому я быстро скрываюсь в кухне. Ненадолго – минут через двадцать там появляется Прия с группой девочек, чтобы заснять их разговор. Я решаю уйти в спальню, хотя в доме все еще слишком шумно, чтобы я смогла уснуть, а еще у меня столько всего на уме, что голова кругом идет. Я подумывала над тем, чтобы записать часть своих спутанных мыслей в записную книжку, которую выдала мне Шарлотта перед началом съемок, но не стала рисковать: всегда есть возможность, что мои записи найдет и прочитает кто-то из девочек, или хуже – из продюсеров. Будь у меня с собой что-нибудь почитать, я хоть отвлечься могла бы. Мои мысли кажутся отчаянно громкими, и мне не на что переключить внимание.

Я поднимаюсь по лестнице и захожу в спальню. Там только Кендалл. Она сидит на своей кровати, ее волосы собраны в высокий хвост.

– Ой. Я могу уйти, – говорю я при виде нее, заходя в комнату, но она отмахивается.

– Все в порядке, – говорит она, – я не буду тебе мешать, я скоро пойду спать.

– Чем ты занимаешься? – не могу не спросить я. Кендалл бросает в мою сторону скучающий взгляд.

– Медитирую, – отвечает она. – Обычно я читаю перед сном, но здесь нельзя такое позволять, правда? У меня же тогда будет меньше времени на мысли о Маркусе!

– Ага, – смеюсь я, – пойди попробуй вежливо сказать: «Ребят, Маркус – это замечательно, конечно, но моему мозгу нужно больше стимулов».

– Им нравится издеваться над настоящими женщинами, как мы, – мудро говорит Кендалл. – Девочки найдут, чем развлечься, но мы знаем, чего мы хотим на самом деле. Мы не будем ругаться, как дети малые, чтобы этого добиться.

Я поднимаю бровь от того, как она списывает других женщин со счетов, но все равно киваю. Кажется, это оливковая ветвь.

– Ты ничего плохого вчера не сделала, – говорит она. – Тебе незачем чувствовать себя виноватой.

– Но я все равно чувствую.

Кендалл пожимает плечами.

– Это шоу специально устроено, чтобы ты так себя чувствовала.

– Ты, похоже, в этом разбираешься.

Она усмехается.

– Я изучила вопрос. Ни за что не пошла бы сюда, не вооружившись сначала всей доступной информацией. Мне нравится Маркус. Я хочу Маркуса, и я пришла его заполучить, так что я подыграю, если от меня этого хотят, но и меры предосторожности приму тоже. С тобой разве иначе?

– Я пытаюсь, – отвечаю. – Иногда, и ты, наверное, этому не удивишься, я действительно всей душой хочу нравиться людям.

– Не так уж удивительно, – говорит Кендалл, – иначе ты с гордостью играла бы суку. У тебя неплохо получается.

– Снисходительность – мой язык любви.

– Подумаешь, ошиблась пару раз. Подлижись к продюсерам немного. Уверена, ты еще можешь получить хороший монтаж. Вот что самое важное: ты очень нравишься Маркусу.

На миг я ощущаю предательское тепло в груди. Потом я оцениваю ситуацию и делаю вывод: у Кендалл все это выходит куда лучше, чем у меня.

– Да, – говорю ей, – ты права, наверное.

– Ну, я спать, – говорит Кендалл, натягивая на глаза маску. – Некоторым нужно восемь часов каждую ночь, чтобы утром выглядеть красоткой.

Она гасит лампу рядом со своей кроватью и забирается под одеяло, спиной ко мне. Я слежу за ней со смесью заинтересованности и беспокойства. Не знаю, что думать о Кендалл, потому что часть меня считает, что мы с ней похожи куда больше, чем любые другие две девочки в особняке. Но, возможно, это и делает ее настолько опасной.

Кто-то стучится в комнату, и я иду открывать. Это Генри. Я выхожу в коридор и тихо закрываю за собой дверь.

– Вот. Твой лед, – говорит Генри, вручая мне замороженный хладоаккумулятор. – Элоди была занята, я сказал ей, что отнесу его тебе.

– В смиренные ассистенты решил податься? Осторожнее, а то я подумаю, что ты хотел со мной увидеться.

– Просто выполняю свою работу, – отвечает он.

Улыбаюсь.

– Работу, значит? Понятно. Как в тот раз, когда сказал мне пойти и накричать на девочку, у которой только что отец умер. Очень круто вышло.

Он даже не отрицает. Только плечами пожимает.

– Что? – говорю я. – Не станешь притворяться, что ничего не знал?

– Я буквально выполнял свою работу: разговаривал с тобой. Ты сама принимаешь решения. Поздравляю, кстати.

– Я думала, ты попытаешься показать меня с лучшей стороны, – говорю я, – а не с худшей. Ты использовал мою просьбу против меня.

Он вздыхает.

– Нам просто нужен конфликт, Жак. Ничего личного. – Жак. Он так легко это говорит. – Скоро все рассосется. Завтра случится новый скандал, вот увидишь.

Прислоняюсь к стене рядом с дверью.

– Такой, значит, у вас сюжет?

– Ты одна из лидеров, – говорит он, – Маркус от тебя в восторге. Мы не собираемся тебя распинать. Нам это не выгодно.

Я смотрю на него чуть дольше, чем должна бы. В общих чертах я ему верю, но мне не дает покоя, как он плетет слова, обращая их в полуправды. Я все еще помню наш первый вечер. Он не хотел сюда возвращаться.

Но мы оба здесь застряли, и он очень хорош в том, что делает.

Я тоже могла бы в этом преуспеть.

– Но я и правда хочу помочь, поэтому вызвался принести тебе холодный компресс.

Я заинтригованно наблюдаю, как он наклоняется ближе – так близко, что мы вот-вот поцелуемся.

– На тебя нацелилась Кендалл.

Отстраняюсь от него в удивлении.

– И что это, черт возьми, значит?

Он пожимает плечами.

– Просто говорю, что услышал.

Я быстро оглядываюсь – вдруг кто подслушивает?

– Но мы с ней только что… Мне показалось, мы поладили.

Он снова пожимает плечами.

– Кендалл умеет играть в игру. Иногда такие попадаются: суперфанаты, которые знают, что делают. Ее кузина была на шоу два года назад. На твоем месте я был бы осторожнее и действовал по ситуации.

– Ты ведь пытаешься сейчас меня против нее настроить, да? – щурюсь я. Он чуть улыбается, скользя взглядом по моей одежде.

– Не хочешь выпить по шоту? – спрашивает он.

– Что? – я отстраняюсь. – В смысле, прямо сейчас?

– Очевидно, – отвечает он.

Его глаза – как закрытые двери. Темно-коричневые и до смешного непроницаемые. Я так часто гадаю, знает ли он сам еще, что взаправду, а что обман. Я вот не знаю.

– Да, – говорю я, – хочу выпить шот.

– Встретимся у бассейна, – говорит он, – я скажу девочкам, что этой ночью он нам для чего-то нужен.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Потому что я хочу посидеть с тобой без посторонних рядом, – легко отвечает он. Я и не знала, что ему можно мне такое говорить.

– Ладно.

– Десять минут, – говорит он. – Потом спускайся.

Я делаю, что мне велено. Возвращаюсь в комнату, к ухитрившейся каким-то невероятным образом заснуть, несмотря на весь шум, Кендалл. Я не сомневаюсь, что многие из девочек собираются пьянствовать допоздна, ведь завтра церемония исключения. Для нескольких из них это последний шанс.

Захватив резинку для волос и завернув по пути в ванную, чтобы поправить макияж, я спускаюсь по лестнице, крадусь мимо вечеринки на кухне к задней двери и направляюсь к дальней стороне бассейна. Генри лежит на шезлонге. У него в руках бутылка виски.

Я бледнею.

– Ты что, споить меня хочешь? – сухо интересуюсь я.

– Ни за что, – говорит он. – Не больше двух напитков, помнишь?

Нам всем регулярно напоминали об этом правиле. Его ввели пять сезонов назад, чтобы защитить участников от самих себя.

– Серьезно? – спрашиваю, плюхаясь на шезлонг рядом, лицом к нему и обеими ногами на земле.

– Не-а, – говорит он, и мы смеемся. – К черту это все. Давай повеселимся сегодня. Считай, я так прошу прощения. Держи, – он ставит перед собой два стаканчика для шотов, наливает мне, потом себе. Наши пальцы соприкасаются, когда он передает мне стакан, и я стараюсь об этом не думать, но безуспешно. Мы чокаемся и выпиваем. Генри опускает свою рюмку на землю, рядом с бутылкой виски, затем снимает гарнитуру и кладет напротив себя. Настолько очевидный жест – он хочет, чтобы я обратила на это внимание.

Я с довольным вздохом откидываюсь на своем шезлонге, позволяя теплой лос-анджелесской ночи окутать себя.

– Меня взяли работать на «Единственную» за то, как хорошо я пью шоты.

– Не верю, – говорю я, быстро глядя на него.

Он улыбается.

– Я абсолютно серьезен.

– Ладно, заинтриговал. Почему?

– Им нужен был ассистент, чтобы пить наравне с участниками, пока те не напьются достаточно, чтобы высказать любую ужасную и/или уморительную вещь, которую хотят от них продюсеры.

– И этим ассистентом оказался ты?

– Постарайся сдержать восторги, – говорит он с напускным самодовольством. – Когда я в первый раз встретил Джона, он сказал: «Это что еще за упившийся азиатский мальчик?» А я посмотрел на него, пьяный в хлам, и ответил: «Я хапа[16], козлина». Конечно, это все было до введения правила двух напитков.

Я хихикаю.

– Что за Джон?

– Ты не встречала Джона? – спрашивает он. Потом немного задумывается и отвечает: – Хотя, наверное, не многие участники его знают. Джон Апперсон – создатель скромного телешоу, в котором ты участвуешь.

– Я с ним встречусь? – с интересом спрашиваю я.

– Наверное, – отвечает Генри. – Ты ему понравишься.

Поднимаю бровь.

– В смысле?

Генри выглядит, будто вот-вот рассмеется.

– Он любит горячих злых женщин.

Я задумываюсь на минутку и киваю: я согласна с таким определением.

– По тебе не скажешь, что ты так много можешь выпить.

– Ну, – он грустно улыбается, – мне тогда было двадцать три. И я очень любил алкоголь.

– А теперь?

– Теперь мне тридцать пять, – медленно говорит он, – и я люблю алкоголь чуть меньше. Твою мать! Двенадцать лет моей жизни.

– Какой твой любимый сезон? – спрашиваю я. Он обдумывает свой ответ, а я протягиваю ему свой стакан. Он наливает мне еще виски.

– Наверное… Лорен А.? Это был мой третий сезон на шоу, незадолго до повышения. С первого дня было очевидно, что она выберет Ретта, поэтому весь сезон был адовым. Но не знаю. Кажется, они счастливы вместе. Мне нравится чувствовать, что сделал что-то хорошее, понимаешь? Помог людям отыскать счастье.

– Я о таком знать не знаю.

– Да ладно тебе, разве ты не пишешь любовные романы?

Пожимаю плечами.

– Их никто не читает.

– В любом случае ты романтик. Где-то в глубине души.

– Ты тоже.

Эти слова повисают в тишине на минуту, а потом мы оба выпиваем.

– Рассказывай, чем на самом деле весь день занимаются продюсеры? Просто сидят и обдумывают, как бы поискуснее усложнить нам жизнь?

Генри посмеивается.

– Именно так.

– Чем же тогда?

– Не знаю, – говорит он. – Просто следим за тем, что происходит. В каком вы состоянии психически, что вы говорите о Маркусе и друг о друге. Наша задача – предоставить вам шанс показать, кто вы такие.

Я оживленно наклоняюсь к нему.

– И кто же я такая? – спрашиваю.

Он хитро улыбается.

– Ты – горящая спичка очень темной ночью.

Я знаю, что в образность он решил поиграть специально ради меня.

– Так и начинаются лесные пожары.

– Значит, все верно, – говорит он, и я понимаю, что мой ответ ему понравился.

– Что насчет Маркуса? – спрашиваю, пока Генри такой разговорчивый. – Что он обо мне говорит?

Выражение его лица на миг меняется, так быстро, что я не уверена, не померещилось ли это мне.

– Ладно тебе, Жак, не притворяйся дурочкой, – говорит он, и теперь я уверена, что мне показалось, с такой легкостью слова срываются с его губ. – Ты его главная фаворитка. Ему не верится, что такая, как ты, вообще пришла на это шоу.

– Хм-м-м, – тяну я. Если это правда, то мне это только на руку. – Налей мне еще шот, – протягиваю стаканчик, и он выполняет мою просьбу. Залпом выпиваю.

– «Хм-м-м»? И все?

– Ну ты должен мне такое говорить, чтобы я не потеряла интерес к этому дурацкому шоу.

– Не, если бы ты ему не нравилась, я бы посоветовал тебе сделать какой-нибудь грандиозный жест, чтобы заполучить его внимание, иначе уйдешь домой.

Смотрю, как он выпивает очередной шот.

– Кажется, ты плохой человек, – говорю, протягивая ему стакан. Он снова его наполняет.

– Ты тоже так считаешь?

– Маркус сказал, ты был его продюсером, – говорю я, внимательно ожидая реакции.

Он непринужденно моргает.

– Да.

– И почему же ты больше не его продюсер?

Генри пожимает плечами.

– Так уж иногда случается. Джанель хорошо управляется с главными героями в любом случае, и мы все равно всегда при деле.

– Просто это немного странно, если ты знал его лучше всех.

– Маркус – парень сложный, – вот все, что говорит Генри в ответ.

– В каком смысле?

Он выпивает шот.

– Это тебе предстоит узнать самостоятельно.

К этому моменту мы с ним уже пьяны, уверена. Сомневаюсь, что он так же хорошо держится, как в двадцать три. Видит бог, я уж точно сдала позиции.

– Мы с Шейлин такие разные, – говорю я Генри. – Как может быть, чтобы мы обе нравились Маркусу?

– Тебе разве не надоело говорить о Маркусе? – спрашивает Генри, откидываясь и глядя в небо. – Я думал, ты выше всего этого.

– С тех пор как я пришла сюда, все просто умоляют меня говорить о Маркусе, – говорю я. – На данном этапе это уже условный рефлекс.

– Скорее всего, ты ему нравишься, потому что не похожа на Шейлин. Так часто выходит, когда финалисты становятся главными героями. Им отчаянно хочется чего-то нового. Как после расставаний в реальной жизни, наверное. Шейлин – набожная девочка из маленького городка на Среднем Западе и ни к чему большему не стремится. Ты – интеллектуалка и развлекаешься тем, что говоришь гадости.

– Тебе не нравится Шейлин?

– Считаешь, что она мне не нравится, потому что она не злобная интеллектуалка? – посмеивается он. – Что еще за нью-йоркские стереотипы? Я обожаю Шейлин.

От слова «обожаю» меня прямо дрожь пробивает. Завидую женщине, которую даже не знаю, за то, что ее легко любить. Хотела бы я быть такой, долгое время об этом мечтала. Но я – это я, тут Генри прав.

– Я не очень-то прижилась в Нью-Йорке, – признаюсь я, – наверное, потому что я романтик.

– Правда? – спрашивает он, удивленно поднимая брови. – А кажется, прямо твоя атмосфера.

Я мрачно усмехаюсь.

– Мне тоже казалось.

От внезапного интереса он даже садится прямо.

– Что же тогда случилось?

Мы встречаемся взглядами, и я снова подставляю ему стакан; он наливает мне виски, не церемонясь, и я выпиваю.

– Расскажу свою историю, если поделишься своей.

– Справедливо, – говорит он и тоже пьет.

– Почему ты так не любишь свою работу? – спрашиваю я.

Он оглядывается на дверь особняка и на то, что за ней скрывается.

– Здесь о таком говорить нельзя, да и сложно все это. Мое прошлое… – он качает головой, отмахиваясь от мыслей. – Некоторые вещи лучше закопать поглубже, иначе они тебя живьем сожрут.

Он наливает себе еще один шот, не дожидаясь меня.

– Я не то чтобы не люблю ее, на самом деле. Работу эту. Не знаю. Мне нравятся концовки.

– Потому что чувствуешь, что, хотя ты использовал в процессе нечестные средства, все равно добрался до цели. Помог двум людям найти любовь.

Он смотрит на меня и моргает, как в замедленной съемке.

– Потому что, когда все заканчивается, я могу проспать три дня кряду.

Я смеюсь и переворачиваюсь на бок. Смотрю на него.

– Я переехала в Нью-Йорк, когда продала рукопись. За большие деньги. Прямо очень большие.

– Значит, все буквально было по серьезке?

Делаю пальцы пистолетиками и направляю на него.

– Смешно. Наверное, я тогда воображала, что стала, типа, художником мирового масштаба, понимаешь? Как будто была творческой, независимо мыслящей девчонкой с Юга, но мне там было не место. Очевидно же, что судьба ведет меня в Нью-Йорк, к великим свершениям, где я стану частью чертовой богемы, но в то же время, может быть, и золотой молодежи заодно, и буду летом ездить в Хэмптонс или еще куда. Я хотела не просто быть богатой и красивой, я хотела быть и важной тоже, как мне обещали – а мне обещали. Моя книга казалась мне знаком, что я на верном пути и вот-вот найду свое место в жизни.

– Бойся своих желаний? – предполагает Генри.

– И да и нет. – Я задумываюсь. – У меня всегда было такое, не знаю, желание вписаться, но при этом выделяться. Как только я себя ни ломала, чтобы стать тем, кем хотела быть! Кем-то, кто был бы похож на ту, кем другим хотелось бы стать. Шот, – я подставляю ему стакан, он наливает. – Мне казалось, я сделаю себе имя на новом месте, там, где это имеет значение. Но когда я там оказалась, я кое-что осознала. Сколько бы я ни менялась, чтобы впечатлить окружающих, я не особенная, и никогда не была особенной.

– Понимаю, – говорит он тихо, с неожиданной открытостью и уязвимостью. Я поворачиваюсь к нему ближе.

На самом деле даже до Нью-Йорка я слишком много пила и спала со слишком многими. Просто в Нью-Йорке это ощущалось иначе, и пустота была куда более очевидной. Я потратила весь гонорар на попытки стать той, кем хотела себя видеть: жила одна в односпальной квартире, ходила по самым дорогим ресторанам, брала такси, чтобы проехать три квартала. Жила как дурочка, потому что думала, что так стану истинной обитательницей Нью-Йорка. Мои книги провалились, и бездна стала поглощать мою душу, пока я не сбежала от нее домой, от нее и от пустого банковского счета, и от всего, чем стала и чем всегда была.

– Помню, – рассказываю Генри, – я выходила одна из бара как-то ночью, кажется, в среду. Днем было невозможно жарко и влажно, наверное, даже дождь прошел. Я была на каблуках, потому что хотела быть такой женщиной, которая надевает каблуки, чтобы упиться до зеленых чертей в городе вечером в среду. Дошла до дома, хотя с каждым шагом натирала ногу все больше и больше и, вместо того чтобы подняться, рухнула на землю у входа. У меня случилась паническая атака. Даже до квартиры не дошла, потому что у меня больше ничего не осталось. Я была одинока, в депрессии, и я знала, что со мной что-то не так. Это произошло через несколько месяцев после того, как серию моих книг отменили, а я ни разу даже не плакала, не подавала вида, но одна ночь в Нью-Йорке разорвала меня в клочья.

– Тебе не обязательно мне это рассказывать, – говорит Генри, как будто пытаясь защитить меня от меня же – или от себя.

Наклоняю голову.

– Разве ты не хочешь, чтобы я рассказывала тебе всякое? – спрашиваю я. Мне нравится делиться с ним этим. Но об этом я молчу.

Мы слишком долго смотрим друг другу в глаза, а потом он снова обращается ко мне тем самым вкрадчивым голосом, подтверждая – клянясь.

– Да.

– И тогда я вернулась домой, – говорю я. – Вернулась и подала заявку на участие в «Единственной», предположительно – по причине глубочайших психических проблем, вызванных переменами и чувством неуравновешенности, – закрываю глаза на минуту, наслаждаясь чувством полнейшего опьянения, чувством, что ничего не важно. – Помнишь, как мы встретились, Генри?

Мы оба ходим по острию ножа, оба все думаем, не озвучит ли это другой, но молчим. Это наша тайна, на веки веков. Аминь.

– Да, – отвечает он на таинственном, нам одним известном языке.

Я ничего не говорю. Просто снова сажусь на шезлонге, опускаю ноги на землю и смотрю на Генри. Пододвигаюсь ближе, протягиваю к нему руку. Думаю, что сейчас прикоснусь к нему, так же легко, как он касается других. Он наклоняется ко мне и останавливает ладонью, когда мне почти удается, потом слезает с шезлонга и поднимается на ноги. Помогает мне тоже подняться. Мы так близки. Я хочу этого всем телом, чтобы ко мне прикоснулись, и с такого расстояния его взгляд обдает меня жаром.

– Нет, – говорит он, почти не раскрывая губ, – в кустах за бассейном прячется оператор.

Я оборачиваюсь с горящим лицом и замечаю характерный красный огонек.

– Ты спланировал? – спрашиваю, стараясь говорить как можно тише и не показывать, насколько зла.

– Нет, клянусь, – говорит он. – Я только заметил его минут пять назад.

Даю этой мысли пронестись по мне волной. Рука, которой он помог мне подняться, все еще маячит в дюймах от моей кожи – он легко мог бы меня коснуться, если бы кто-то из нас был достаточно глуп или пьян для этого. (В тех немногих кадрах, которые попадают в эфир, почти не слышно, что я говорю, но команда любезно добавляет субтитры, чтобы всем все было ясно.)

Я показываю оператору средний палец, отступаю как можно дальше от Генри и возвращаюсь в особняк.

Steveisthe1.com: Сегодня мы подготовили для вас кое-что сочное: интервью с бывшим Жаклин Мэттис, который связался с нами несколько недель назад. Спасибо что согласился на интервью, Гай.

Гай: Не за что, Стив.

Steveisthe1.com: Давай, расскажи немного о том, как познакомился с Жак.

Гай: Мы с Жак учились вместе в старшей школе и встречались несколько месяцев. Потом начался колледж, и мы вроде как потеряли связь.

Steveisthe1.com: Можешь рассказать, какой она была тогда?

Гай: Запросто. Не думаю, что это кого-то удивит, но Жак была довольно суровой. Думала только об оценках и о том, что она лучшая в классе. Она не всегда вливалась в компанию. Жак ко всему подходила очень серьезно. И знаешь, я заметил: многие на «Единственной» рассказывают, что их травили в школе. Жак тоже дразнили, но ей было все равно. Вот каким человеком она была.

Steveisthe1.com: Интересно! Так и напрашивается мысль, не переняла ли она такое поведение отчасти, согласись? Типа, если посмотреть, как она газлайтит некоторых из участниц, картинка легко складывается: она была подростком, молчаливо переносившим страдания, а теперь вымещает свой опыт на других, чтобы получить обратно контроль. Новая перспектива открывается. Хотя ее поведения это НЕ оправдывает!

Гай: Нет, разумеется нет. Но я все равно не уверен, что ее это так уж волновало.

Steveisthe1.com: Хм-м. Может, у нее просто нарциссизм? Не хочу разбрасываться диагнозами, конечно…

Гай: Конечно! Но это, по мне, ближе к правде.

Steveisthe1.com: Можешь рассказать подробнее, каково было встречаться с Жак?

Гай: Если честно, Жак к свиданиям подходила так же, как и ко всему прочему: эффективно. Она вносила это в свое расписание, и тогда ты имел к ней доступ.

Steveisthe1.com: Как думаешь, она вообще умеет любить?

Гай: Меня она точно не любила. Думаю, она просто решила, что ей будет выгодно со мной встречаться, вот и все. Она все время где-то витала мыслями.

Steveisthe1.com: Вы остались друзьями, когда расстались?

Гай: Насколько с ней вообще можно было дружить. Она была слишком зациклена на колледже, на том, чтобы оставить в прошлом родной город. Правда, я слышал, с тех пор она стала немного помягче. Если взглянуть на ее страницы в соцсетях, она теперь косит под «одну из парней».

Steveisthe1.com: Значит, она сбежала из родного города, а теперь всем рассказывает, как его любит? Очень в ее духе.

Гай: Да, мы дома здорово над этим посмеялись. Она дождаться не могла, как бы сбежать, но теперь поет совсем другую песенку, а?

Steveisthe1.com: Большое спасибо, что уделил нам время, Гай! Хочешь еще что-то добавить?

Гай: Ага. Я оставлю свои ссылки внизу, если кому-то хочется посмотреть больше контента про Жак. А еще я предлагаю эксклюзивы за платную подписку на мой канал в Twitch.

Некоторые из девочек глядят на меня с плохо скрываемым презрением, когда три дня спустя я получаю приглашение на свидание. Дело даже не в том, что они хотят быть на моем месте: просто они считают, что я этого недостойна.

Но Рикки пищит и обнимает меня. Это мило. Шэй меня тоже обнимает, но я подозреваю, что это потому что она пытается стать Мисс Конгениальность особняка (после последней церемонии нас осталось всего пятнадцать). Очень странно думать о свиданиях как о призах, но таковы правила, по которым здесь играют, и это свидание – огромный шаг в построении моей истории с Маркусом.

– Поздравляю, Жак, – говорит Кендалл с подчеркнуто нейтральным выражением лица. Я смотрю на нее и вспоминаю, что сказал мне Генри. Кендалл на тебя нацелилась. Не знаю, что это значит и что мне с этим делать, и тем более не представляю, чего от меня ждет он – а он явно чего‐то ждет.

– Жак, – окликает меня Шарлотта, – можно утащить тебя на ИВМ?

Это начинает входить у меня в привычку, думаю я, следуя за ней в одну из специально отведенных под интервью комнат. То, что меня заставляют говорить о вещах, о которых я даже и не задумываюсь.

Я ничего не знаю о Маркусе, но говорю о нем так много, что не уверена, настоящий ли он человек вообще.

– Что думаешь о своем первом свидании тет-а-тет? – спрашивает Шарлотта. – Напоминаю: полными предложениями.

Как будто я могла забыть.

– Я с нетерпением жду свое первое свидание тет-а-тет с Маркусом, – послушно говорю я весьма неубедительным тоном.

Шарлотта наклоняет голову.

– Давай немного поговорим об этом, хорошо? Начистоту, прекрати говорить нам то, что мы, по-твоему, от тебя ожидаем.

Я вздыхаю. На самом деле мне очень нравится Шарлотта. Это меня особенно бесит, потому что я знаю: нравиться мне – буквально часть ее обязанностей как продюсера. Но она обезоруживающе честная и приземленная, и с ней я говорила по существу больше, чем с большинством девочек в особняке.

– Запросто, – говорю я, притворяясь, что в деле.

– Зачем ты здесь, Жак?

– Я здесь, чтобы найти любовь.

– Ой, не морочь мне голову, – смеется она, глядя на оператора и практически заставляя его смеяться вместе с ней. – Ты взглянула на свою жизнь в ее текущем состоянии и решила подать заявку на шоу. Почему?

– Мне показалось, сейчас самое время попробовать что‐нибудь новое, – говорю, прокручивая в голове свой каталог приемлемых ответов. Отчего-то мне кажется, что скажи я «потому что я подумала, что так мои книги станут лучше продаваться», меня по головке за это не погладят.

– Почему?

Закусываю губу.

– Я немного потерялась по жизни, – признаюсь я.

– Первая близкая зрителям вещь, которую ты сказала. Окей.

Пожимаю плечами.

– Я посмотрела сезон Шейлин. Маркус был не просто добрым, он был еще и умным. О скольких мужчинах такое скажешь?

– Точно не о большинстве тех, с кем я встречалась до Алана, – соглашается Шарлотта, – а потом он взял и заделал мне ребенка. Вот ведь безобразие.

Я косо ей улыбаюсь.

– Я не знала, куда движется моя жизнь, а потом увидела Маркуса и подумала: «А почему бы нет?» Мне легко с ним общаться. Моей жизни не хватало такой легкости. Кажется, я начала путешествие к своего рода стабильности. Даже когда смотрела прошлый сезон, так о нем и думала. Он надежный как скала, на него можно опереться. Звучит безумно, правда?

– Совсем нет, – подбадривает меня Шарлотта. Я чувствую, как меня затягивает, и забываю о камере, о том, что говорю с продюсером, а не с подругой за бокальчиком вина. Жутко от того, как быстро это случается: вдруг ни с того ни с сего начинаешь думать: «Черт, я очень хочу понравиться этом человеку!»

Я очень хочу нравиться Шарлотте.

– Как думаешь, почему ты ищешь стабильность?

Я об этом не думала, на самом деле, потому что понятия не имела, что этого хочу, пока не сказала вслух. Но, кажется, так и есть.

– Потому что нельзя двигаться вперед, пока нет твердого ощущения земли под ногами.

– Знаешь, – говорит Шарлотта, откидываясь с довольным выражением лица, – не думаю, что другие девочки способны на такую глубину мысли, как ты. Нет, ты послушай! – говорит она, когда я закатываю глаза. – Я не хочу злословить, но ни с кем из них так не поговоришь. Ты пробовала, например, и я говорю это любя, разговаривать с Алианой?

– Алиана – солнышко, – говорю я. Думаю, сейчас подходящий момент, чтобы играть на публику, на зрителей. Можно немножко повеселиться. – У всех есть такая подружка, так ведь? Немного глуповатая, но за то ее и любишь.

– Именно! – соглашается Шарлотта. – Что думаешь о Шэй? Маркусу она очень нравится.

– Она милая, – пожимаю плечами, – даже слишком милая, наверное. – Тут я ловлю себя на подозрении. – Почему ты расспрашиваешь меня о девочках?

Шарлотта смеется.

– Это не ловушка, Жак. Я просто пытаюсь с тобой поговорить.

– Я думала, мы говорим о Маркусе?

– Кендалл считает, ты слишком старая для него, – невзначай говорит Шарлотта.

– Что?! – вскрикиваю я. – Да он меня старше! – беру себя в руки. – Не понимаю, зачем вы пытаетесь стравить нас с Кендалл.

– Некоторые хотят знать, что про них говорят другие девочки.

– Ну я – не некоторые, – отвечаю. – Это мой самый страшный кошмар: знать, что обо мне говорят другие, – умоляюще гляжу на Шарлотту. – Можно я уже пойду собираться на свидание?

Она опускает взгляд на экран своего телефона, потом снова смотрит на меня, будто взвешивая все «за» и «против», и наконец отвечает:

– Наверное.

Я вылетаю из комнаты так быстро, как могу.

Аалия, верная фанатка «Единственной», предположила, что свидание, очевидно, будет как-то связано с водой, учитывая мое приглашение. Она оказалась права.

Мы с Прией и Шарлоттой подъезжаем к яхт-клубу.

Он находится в Марина-дель-Рей, так близко к Венис-Бич, что я чувствую расстояние, как клеймо на коже. Погода сегодня так же идеальна, как и всегда в Южной Калифорнии. Мы идем по длинной дорожке к причалу. Там, вдалеке, я вижу других членов продюсерской команды на борту большой лодки под названием Seas the Day[18].

Маркус тоже там, и вся съемочная группа, и осветители, и Джанель. Я вижу, что он дает интервью. Шарлотта берет меня за руку и ведет к нему.

– Не вставляй себе палки в колеса, Жак, – говорит она, сжимая мою ладонь.

Ее слова кажутся личными и слишком уж знающими, но при виде Маркуса в полосатой тельняшке и опрятных шортах у меня в груди расползается солнечное тепло. Он выглядит, как будто был рожден для этого дня. На мне легкое зеленое пляжное платье, свободное, с длинными рукавами, и шляпа, которая шла в комплекте с подарочными наборами, которые мы получили, когда прибыли на площадку (впрочем, в эфире показывают только мой купальник: черный, слитный, но настолько открытый, что почти ничего не оставляет воображению. Показывают его много, много раз).

Прия и Шарлотта скрываются из кадра, и я иду навстречу Маркусу, улыбаясь вопреки себе. Маркус смотрит на меня, как будто от одного взгляда согревается изнутри после дня на холоде. Его губы расплываются в улыбке. Мне ничего не остается, кроме как ускорить шаг. Он притягивает меня в свои объятия и раскручивает в воздухе. Во мне здоровые пять футов и восемь дюймов[19] роста, но он запросто поднимает меня. Чувствую себя достаточно миниатюрной для нежного обращения. Он опускает меня и целует в лоб, а потом встречается со мной взглядом. Странно, но в эту секунду я вдруг вспоминаю, что Генри сегодня здесь нет, и от этой мысли мне почему-то становится легче. Я всегда чувствую, когда он рядом.

– Привет, – говорю я.

– Здравствуй, – отвечает он, – Bonjour[20]. Здорово. Konnichiwa[21].

– Хочешь сразу со всеми приветствиями разделаться? – спрашиваю, не в силах сдержать улыбку. (Ничего из этого в эфир не попадет – на этих кадрах я слишком обычная. Нельзя допустить, чтобы среднестатистический зритель видел себя в такой ужасной личности! Ведь ужасность этой личности не будет очевидна, если личность делает что-нибудь нормальное, или, смею сказать, даже милое.)

– Я выучил еще где-то десять, так что готов соблазнять тебя сегодня.

Я радостно смеюсь.

День проходит легко и весело. Мы ныряем с лодки в воды Тихого океана, целуемся и дотрагиваемся друг до друга. Маркус и операторы явно солидарны в том, насколько опьяняюще хорош мой купальник. Его руки касаются моих обнаженных боков, его пальцы путаются в моих мокрых волосах, и от всех этих ощущений у меня закипает кровь. Химию мне играть не приходится.

Сложно описать восторг, который я испытываю просто оттого, что выбралась из особняка, где, кажется, не существует ничего и никого, кроме «Единственной». Да, «Единственная» и тут с нами, но здесь существуют и вещи кроме нее. Другие люди на лодках, и солнце, и воздух, который не прогоняется раз за разом через систему кондиционирования, как в особняке. Здесь все по-настоящему.

Меня беспокоит, что я за такой краткий промежуток времени абсолютно потеряла связь с реальностью.

Мы с Маркусом возвращаемся в яхт-клуб и расстаемся. Время готовиться к вечерней части свидания. Я провожу больше часа под камерами, рассказывая Шарлотте свои мысли, чувства и черт знает что еще по поводу свидания, и она даже сопровождает меня в ванную в особняке, пока я собираюсь. Она сидит рядом, а я крашусь и ем перехваченный на кухне салат.

– О чем бы ты хотела сегодня поговорить с Маркусом? – спрашивает Шарлотта.

– Секс, наркотики и рок-н-ролл, – отвечаю я, не глядя на нее, и промакиваю губы салфеткой.

– Не искушай меня. – Шарлотта откидывается на притащенном стуле и закрывает глаза, как будто решила вздремнуть.

– Не знаю, Шарлотта, о чем, по-твоему, мне стоит с ним поговорить?

– Это первое свидание, так ведь? – говорит Шарлотта, встречаясь со мной взглядом в зеркале. – О чем ты обычно разговариваешь на первом свидании?

Ни о чем, думаю я. Обычно я просто пытаюсь выпить как можно больше мартини.

– Семья – довольно безопасная тема.

– Как насчет карьеры?

Поднимаю бровь.

– Ты не хуже меня знаешь. Значительно менее безопасно.

– Ты же понимаешь, что речь не только о твоих карьерных взлетах и падениях? Еще и о том, что заставляет тебя писать. Что для тебя значит творить. Почему ты пишешь романтические истории, но при этом кажешься ярой противницей любви в открытых и уязвимых ее проявлениях.

– Пробуешь разные сюжеты, что ли? – мрачно бормочу я.

Она пожимает плечами.

– Может, это прибережем для второго тет-а-тета.

Шарлотта больше на меня не смотрит. Она с кем-то переписывается.

– Готова? – спрашивает она, убирая телефон.

Делаю глубокий вдох.

– Пойдем.

Продюсеры не на шутку расстарались и устроили вечернюю часть свидания на уступе с видом на океан. Энди упоминала, что ужин ее свидания проходил в каком-то безымянном отеле, но во время нашего свидания виды на фоне просто прекрасные: прямо на синеву Тихого океана и мигающие огни пирса Санта-Моника, тянущиеся далеко под нами; колышущиеся пальмы вдоль длинной велодорожки, и горы прямо у меня за плечами.

Маркус выглядит особенно стильно в своем идеально сидящем синем спортивном пиджаке. С ним легко разговаривать: он открыт и улыбчив, как будто все время смеется над ему одному известной шуткой. Он рассказывает мне о своей жизни в Чикаго, о работе в сфере продаж технологий, которую ему удалось сохранить, несмотря на длительное время съемок; о любимых ресторанах и о том, что мы вместе там делали бы.

Я подпираю голову рукой и смотрю на него поверх нетронутой еды – тарелки с итальянской пастой в красном соусе, от одного вида которой слюнки текут. Но, увы, она не совместима ни с моей диетой, ни со звукодизайном шоу.

– Поверить не могу, что говорю это, но я могу это представить. Нас с тобой, вместе, в Чикаго.

Я смеюсь над собой, потому что стыдно в таком признаваться.

– Почему тебе не хотелось это говорить? – с любопытством спрашивает он. Вопрос меня удивляет. Во время сезона Шейлин Маркус тоже всегда казался немного не в своей тарелке в такие вот моменты. Мне казалось, он заметил, как мне неуютно.

– Ты только посмотри вокруг, – говорю я, жестом показывая на толпу людей, собравшихся смотреть как мы едим и разговариваем, – это же безумие. Я не знала, как с этим справлюсь. Не уверена, справляюсь ли, но есть в этом всем, в тебе, что-то такое, что меня затягивает.

Мой ответ ему явно нравится. Он тянется и берет меня за руку. На самом деле я всегда без проблем разговаривала с мужчинами, потому что представляю в общих чертах, что они находят привлекательным. Что они хотят слышать. Я чувствую, как снова начинаю играть эту старую, отлично мне знакомую роль. Сейчас самое подходящее за всю мою жизнь время для притворства, но часть меня хотела бы остановиться.

– Можно я скажу тебе кое-что? Возможно, ты сочтешь это странным, – спрашиваю я, не в состоянии встретиться с ним взглядом, и стараюсь вызволить руку, которую он держит. – Я… – но мне кажется, что я показываю слишком много себя-настоящей, и я хочу остановиться. – Не знаю, может быть…

– Нет, – говорит Маркус, цепляя мой подбородок, чтобы лучше видеть мое лицо. Его голос все еще звучит радостно, – теперь ты просто обязана мне рассказать!

– Ладно, – я густо краснею. Убираю волосы от лица. Чувствую легкий ветерок. – Было замечательно встретиться с тобой, и ты оправдал все возможные ожидания, но, – и это прозвучит абсолютной бессмыслицей, – часть меня полюбила тебя еще во время прошлого сезона.

Замечаю, что Маркус абсолютно точно отбеливает зубы, потому что его улыбка меня чуть не слепит. Он позволяет мне продолжить.

– Но не… не только то, что показали в эфире. Я помню момент, когда ты говорил, что у твоего отца обнаружили рак, – ты выглядел тогда таким уязвимым и настоящим, и ты так четко выражал свои мысли, – на этих словах я почти давлюсь, но держу себя в руках. – Не знаю, у моей бабушки был рак, но с ней было иначе. Я просто… от твоих слов, от тебя, душа рвалась на части, и у меня в голове будто что-то щелкнуло.

Это не входило в мой изначальный план, честно говоря – возможно, сейчас я впервые отошла от подготовленной истории, не подумав, – но я вижу, какой эффект мои слова производят на Маркуса: его глаза наполняются нежностью, выражение лица делается настолько открытым, что я на миг верю в нашу любовь. Он гладит меня по щеке, касаясь кожи будто перышком.

– Почему ты такая восхитительная? – спрашивает он.

– Я рада, что с ним все в порядке, – говорю я. – С твоим отцом.

Он мягко меня целует.

Я все еще помню, как он плакался в плечо Шейлин – на ней было фиолетовое платье без рукавов, с высоким воротником, – и рассказывал ей о диагнозе отца.

– Мне кажется, что я с каждым днем ближе к реальности, в которой его не существует, – говорил он тогда. – Я засыпаю, представляя, как живу в этом мире, и это хуже любого кошмара – представлять, что теряешь того человека, который сделал тебя тем, кто ты сейчас. Как будто лишаешься жизненно важного органа, но не до конца. Ты наблюдаешь, как твои близкие люди постепенно угасают, становятся хрупкими, теряют с каждым днем все больше и больше себя, и держишься за них изо всех сил. Хочешь, чтобы они жили дольше, и этим только причиняешь им еще больше страданий, и ненавидишь себя за это.

Отец велел ему идти на шоу. Не думаю, что смогла бы оставить своего папу, окажись мы в похожих обстоятельствах, но я не могу знать наверняка, как поступила бы. Передо мной никогда не стоял такой выбор. Потом его отец перешел в ремиссию. Даже самые ярые критики Маркуса этому обрадовались.

– Ты так много знаешь обо мне, но сама для меня, кажется, все еще загадка. В хорошем смысле, – спешит добавить он. – Ты же в Нью-Йорке жила?

Это я сама ему рассказала? Не помню.

– Да, – говорю в надежде поскорее сменить тему. Все же так хорошо начиналось! – Но недавно вернулась обратно в Южную Каролину, чтобы быть ближе к родным. Мой брат женится в следующем году.

– Как долго ты жила в Нью-Йорке?

Сглатываю.

– Пять лет.

– И… была ли ты счастлива там?

Мою кожу начинает опасно покалывать. Я оставила Нью-Йорк и все, что с ним связано, позади, но неудачи никогда не остаются полностью в прошлом.

– Нет, наверное, – отвечаю я наконец и слышу в своем голосе, как прячусь за стены.

– Многие говорят, что Нью-Йорк истощил их. С тобой вышло так же?

Это пустяк, я сейчас просто отмахнусь от его слов, но все-таки я чувствую, что мне вдруг становится сложно дышать. Нью-Йорк. Провал. Пустые счета и дрянные матрасы на полу в дрянных квартирах, и алкоголь, больше алкоголя, и мой издатель сообщает мне, что моя книга отменена.

– Это замечательный город, – выдавливаю из себя я, – но я так соскучилась по дому. Семья очень важна для меня.

Зрителям вечно не хватает разговоров о том, как ты любишь свою семью.

Я смотрю на Шарлотту и чувствую, что меня предали. Она о чем-то перешептывается с Джанель. У меня на глаза наворачиваются слезы. Злые слезы. Эта история была не для шоу.

– Жак, – тихо говорит Маркус, – ты в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю я, но у меня по щеке катится слеза, клеймя меня как обманщицу. – Извини, – бормочу я, хватая салфетку и промакивая лицо.

– Я не хотел, – начинает он.

– Ты здесь ни при чем, – я чувствую себя уязвленной и беззащитной, куда больше, чем хотелось бы. – Сложно объяснить.

– Я слушаю, – говорит Маркус, крепче сжимая мою руку. Пытаюсь ему улыбнуться. У него отец был при смерти, а я рыдаю из-за какого-то города.

– В Нью-Йорке было тяжело, – наконец решаю я, потому что они этого от меня хотят. – Тяжело быть тридцатилетней и чувствовать, что потеряла путь. Просто… – делаю глубокий вдох, – я почти всю жизнь провела в поисках счастья. Это кажется смешным. У меня вроде бы все хорошо, ничто не мешает мне чувствовать себя счастливой, но я все ищу и ищу это счастье, как будто это какая-то драгоценность, которую понимают все, кроме меня.

– Может, по мне не скажешь, – тихо говорит Маркус, – но я понимаю, о чем ты. Я чувствовал себя так же весь прошлый сезон, как будто счастье где-то совсем рядом. Я думал, Шейлин – мое счастье. Я был неправ и поплатился за ошибку разбитым сердцем.

– Но дело не только… я не только о любви говорю, Маркус. Обо всем. Обо всем и сразу. – Мне кажется, я должна быть в состоянии ему все это объяснить – человеку, который остался прямолинейным и искренним, несмотря на болезнь отца. Реалити-шоу ничего не исправило.

Но вместо этого он говорит:

– Как думаешь, ты сможешь найти здесь свое счастье?

А я ведь не об этом говорила, совсем не об этом. Счастье, которое я имела в виду, – куда больше, чем романтика, или сказки, или красивые ужины, во время которых я умираю с голоду, потому что в полушаге от голодной смерти больше всего нравлюсь окружающим. Это все неправда. Я совсем не этого хочу.

Но таково это шоу. Здесь не важны ни пробирающая до костей скорбь, ни ноющее чувство потери, ни что-либо еще, действительно значимое. Важен только счастливый конец, любой ценой. Я пришла играть по правилам.

– Кажется, смогу, – отвечаю я.

Он нежно меня целует, и, когда я отстраняюсь, я вижу, что Шарлотта улыбается.

– Расскажи нам про сегодняшнее свидание, – просит Элоди. Уже четвертый час утра. Я сижу в крошечной комнатке с ней, Прией и оператором, все еще в черном платье-футляре, которое надела на ужин.

– Нет, – убито говорю я. – Я устала. Я хочу спать.

После ужина были фейерверки, что означало еще больше объятий и поцелуев. Потом – долгая поездка обратно в особняк, где меня поджидали, сидя кружком, четырнадцать девочек. Все они выглядели очень уставшими, Кендалл – как будто вот-вот убьет кого-нибудь, и мне оставалось только гадать, сколько они вот так просидели, обсуждая мое свидание с Маркусом.

Когда меня спросили, как все прошло, я ответила, что хочу спать.

Через тридцать минут из меня выжимают-таки парочку пустых предложений, в основном потому, что Прия отказалась отпускать кого-либо спать, пока я не заговорю. Потом девочек перестали держать в заложниках, а меня утащили на ИВМ.

– Ты не пойдешь спать, Жак, – говорит Прия, как зараза.

– А то что? – с вызовом отвечаю я. – Будем сидеть здесь, пока не сдохнем все?

Она смотрит на меня, как будто не исключает такой возможности.

– Нам просто нужно от тебя еще немножко материала, – примирительно говорит Элоди, до конца не изменяя роли хорошего копа. – Как прошло твое свидание с Маркусом?

– С меня хватит, – отвечаю ей. – Ты прекрасно знаешь, что вы сделали. Я не хотела говорить о… – я останавливаюсь и сглатываю, – Нью-Йорке.

Я ненавижу себя за то, что так явно показываю им свои слабости, и еще больше ненавижу, что меня заставили их показать.

– Я хочу поговорить с Шарлоттой, – говорю я. – Я хочу поговорить с Генри.

– Они спят, – говорит Прия, уже трижды по горло мною сытая.

Пожимаю плечами.

– Тогда катитесь к черту, – я откидываюсь в кресле и закрываю глаза. – Я хочу спать.

– Что, если мы позовем Бекку? – спрашивает Элоди.

– Тогда вы получите кадры, на которых я посылаю Бекку далеко и надолго, – огрызаюсь я.

На миг они все умолкают. Я гадаю, не пересекла ли наконец какую-то богохульственную границу. Будет очень иронично, если меня выставят с «Единственной» не за то, что я переспала с продюсером, а просто за сучий характер.

– Ладно, – говорит наконец Элоди, – как насчет компромисса? Просто дай нам снять клип, в котором говоришь, что влюбляешься в Маркуса, и мы отпустим тебя спать.

Наверное, со стороны видно было бы, что у меня от удивления глаза на лоб полезли.

– Сказать «я влюбляюсь в Маркуса»? Да я почти не знаю Маркуса! Мы только на одно свидание сходили.

Прия смеряет меня глубоко отвращенным взглядом.

– Значит, Маркус тебе не нравится?

Я игнорирую ее и смотрю Элоди прямо в глаза.

– Что, единственный способ стать продюсером – быть уродом моральным?

Прии хватает опыта, чтобы никак не отреагировать, но Элоди посмеивается.

– Пожалуйста, дайте мне немного времени все обдумать, – умоляю их обеих.

– Через десять недель Маркус сделает одной из вас предложение, – очень серьезно говорит мне Прия, – ты не похожа на человека, который встал на путь к такому важному событию.

– А не встать ли тебе на путь в пешее эротическое путешествие? – я сползаю по креслу.

– Значит, – медленно говорит Элоди, – ты не представляешь себя обрученной с Маркусом через десять недель?

Я срываюсь на крик. Я не горжусь этим.

– Я! Спала! Три! Часа! Прошлой! Ночью! Сейчас половина пятого утра.

Прия молча уходит из комнаты, и я выдыхаю. Элоди замечает, как я расслабилась, и говорит:

– Она ушла за кофе. Не радуйся.

Но я почувствовала в ней слабину. Это мой шанс.

– Элоди, – говорю я голосом, полным отчаяния, – я очень устала. Пожалуйста!

По моим щекам бегут непрошеные слезы – я ведь и правда думала, что притворяюсь сейчас. Отчетливо чувствую на себе взгляд камеры. На каком-то этапе действительно привыкаешь, что они всегда за тобой следят и что за камерой вечно стоит человек, который подбегает поближе, чтобы получить лучший кадр твоего поцелуя с выбранным продюсерами мужчиной.

Элоди берет меня за руку. Она примерно лет на десять меня младше, с детским личиком и всегда готова тебя поддержать.

– Не переживай, Жак. Я дам тебе завтра отоспаться.

– Можно я пойду спать? – спрашиваю я.

Элоди сжимает мою руку, смотрит на меня своими огромными глазами и мягко говорит:

– Просто скажи, что мы просим.

Закрываю глаза. По щеке катится еще одна слезинка. Прижимаю руку к лицу, вытираю слезы и гляжу прямо в объектив.

Я говорю, что они просят.

150K

подписчиков

[Видео начинается: Шейлин возвращается с пробежки со своим псом Скаутом, заходит в дом и целует своего парня, Бентли.]

Бентли: Сегодня доставили наши посылки от FunFit. Зацените мои новые носки!

[Бентли демонстрирует пару голубых носков с узором из кусочков пиццы.]

Шейлин: Ты хотел сказать, мои новые носки.

[Кадр меняется: Шейлин и Бентли смотрят телевизор, Скаут сидит между ними, носки Шейлин – в центре внимания.]

Шейлин: Хорошо, ребят, используйте код SHAILENE перед оплатой покупки, чтобы получить скидку 15% на первую посылку FunFit и получить свои собственные идеальные носки для тренировок!

Бентли: Лучше закажите сразу две пары!

[Бентли кладет ноги на кофейный столик, чтобы показать свои носки в пиццах. Шейлин пожимает плечами.]

Шейлин: Или три.

[Она показывает носки Скаута, тоже в пиццах.]

[Гиперссылка на сайт для оформления подписки FunFit.]

Заснуть у меня так и не выходит – зовите это иронией, если угодно. Я встаю в шесть утра, вместе с Рикки, проворочавшись до этого два часа. На этот вечер запланирована коктейльная вечеринка, и некоторые девочки решили перед этим подольше поспать. Я знаю, что все их старания впустую, но особенно уважаю попытку Кендалл. Вот кто точно знает, чего хочет!

Рикки вдруг начинает печь блинчики, что сразу вызывает у меня подозрения.

– Ну, – говорю я будто невзначай, хватаю со столешницы почти испорченый банан и начинаю его чистить, – что обо мне наговорили вчера?

Рикки смешивает тесто, не глядя на меня.

– Все думают, ты нравишься Маркусу.

– О, значит, они были особенно милы? – спрашиваю приторно-сладким голосом. – Ладно тебе, Рикки, я не маленькая.

Она отрезает кусок масла и бросает его на сковородку. Масло начинает шипеть.

– Нас спрашивали, не кажешься ли ты нам неуравновешенной, – говорит она наконец.

Даю ее словам впитаться.

– И что по этому поводу говорят?

– Не знаю. Некоторым показалась странной та история с Алианой, потому что она тебе вроде как даже не нравится.

– Мне это вечно припоминать будут, да?

– Кендалл говорит, ты просто не умеешь общаться с людьми.

Закусываю губу и постукиваю ногтями по столешнице.

– Как думаешь, что она под этим имела в виду?

Рикки пристально на меня смотрит, а потом отвечает:

– Ты что, думаешь, у тебя это хорошо выходит? – она переворачивает блинчик.

– Очевидно же, что нет, – говорю я, опираюсь о столешницу и со вздохом прячу лицо в ладонях.

Мы слышим, что кто-то идет через дом, посвистывая, и замолкаем. Похоже, за нами следит оператор. Они всегда следят, всегда рядом.

– Доброе утро, дамы. – Генри входит на кухню и улыбается настолько ослепительно, что это кажется жестокостью.

– Кто-то, я смотрю, выспался, – говорит Рикки и кладет на мою тарелку блинчик.

– Целых четыре часа! – торжественно отвечает Генри. – Если сделаешь мне блинчик, пятнадцать минут дополнительного времени с Маркусом твои.

– По рукам, – говорит Рикки и возвращается к плите. Генри садится за стол и подталкивает меня локтем. Я оборачиваюсь к нему и даже не скрываю, как скриплю зубами. Он знает.

– Слышал, ты хотела меня видеть, – говорит он. – Я пришел.

– Я доем у бассейна, – говорю я, хватая тарелку. Генри смотрит мне вслед с тщательно контролируемым выражением лица.

Я слышу, как он вздыхает, прежде чем закрываю дверь.

– Жак! – наконец окликает он, следуя за мной к бассейну. Я сажусь и опускаю ноги в воду. Он стоит надо мной в своих черно-золотых «Найках», а я ем, глядя строго перед собой.

– Чего ты ожидала? – спрашивает он. – Мы были под камерами.

Я жую.

– Это шоу так устроено, Жак. Если у нас не получается выманить тебя из твоей твердокаменной раковины, мы должны устраивать такие моменты. Наша цель – чтобы зрители тебя увидели.

– Я не хочу, чтобы меня видели, – наконец говорю я.

Он смеется.

– Тогда ты нехило промахнулась со своим кризисом среднего возраста.

– Среднего возраста? Ребят, да вы и правда готовы меня домой в гробу отправить за то, что посмела быть старше тридцати?

– Я готов загладить свою вину, – он опускается рядом со мной.

Он так близко, смотрит мне прямо в глаза, и я задаюсь вопросом: кто он? Гадаю, где он провел ночь – в своей холостяцкой квартире в Венис или где-то поближе. С кем он провел ночь.

– Маркус сегодня приедет в особняк. На вечеринку у бассейна перед тем, как отправит кого-то домой.

– Боже, – стону я, и он с сочувствием мне улыбается. – Мне просто нужно было время.

– На «Единственной» времени не существует.

– Есть только Маркус.

– Слышал, ваше свидание прошло отлично, – он делает паузу и продолжает, не дождавшись от меня ответа: – Вспомнила его монолог об отце. Он практически благодаря этому и стал Единственным.

– Это не было ходом, – отвечаю я, радуясь про себя, что так здорово отыграла. – Я честно говорила.

– Даже если это не было ходом, было гениально, в общем-то, – говорит он мне.

– Ты больной, – отвечаю я.

Генри смотрит на меня слишком долго. Мы оба это знаем.

Наконец он отрывается от меня и глядит в сторону особняка.

– Работа не ждет, – говорит он.

– Кто бы знал, как я устала от твоей работы. А еще больше я устала оттого, что ты все обещаешь загладить вину.

– Поверила бы ты мне, если бы я сказал, что тоже устал? – спрашивает он. Я не отвечаю. Он молчаливо сдается и разворачивается, чтобы уйти.

Он уже идет к дому, когда я окликаю его:

– Генри!

Он резко останавливается и оглядывается на меня. Это такое клише, но он как с картины сошел – есть в нем что-то невозможно идеальное, в его коже, в его глазах, в его улыбке. Похоже на мираж.

– Скажи, это было всерьез? – спрашиваю я. – Мне показалось, что да.

– Жак, – он возвращается ко мне и опускается. Мы с ним снова смотрим глаза в глаза. Оба не говорим, что на самом деле хотим сказать, и в этом наша ошибка. В коде, которым мы общаемся. Во всем, что хотим передать одним только взглядом.

– Это не может быть всерьез, – тихо говорит он, – потому что это против правил.

Я медленно сглатываю. Он отдаляется.

Уже одиннадцать. Последние несколько часов я старательно готовилась к вечеринке у бассейна. Мы с Кендалл сидим недалеко от входных дверей особняка. Остальные девочки собрались в гостиной на междусобойчик.

Я лежу на диване, а Кендалл держит в руках бутылку газированной воды и смотрит в окно – вероятно, в надежде, что что-то случится. Для меня все равно оказывается сюрпризом, когда она говорит ничуть не удививленно:

– Это Шейлин.

– Что? – спрашиваю и подхожу к ней. Она меряет меня взглядом, явно расценивая это как нарушение личного пространства.

Это и правда она. Шейлин Дауд, очаровательная главная героиня прошлого сезона «Единственной» со Среднего Запада. Она начала свой сезон как принцесса из сказки, а покинула его под руку с практичным, невозможно сексуальным немного-собственником Бентли Рутом, после того как ее роман с Маркусом потерпел крах.

Маркус тогда был надежным и смешным, и многие считали его неотразимым, но я кое-что поняла про Шейлин, пока смотрела сезон. Когда от нее это требовалось, Шейлин становилась воплощением традиционных ценностей, но это была не настоящая она. Сложно найти кого-то больше похожего на простую девушку из Индианы, но если приглядеться хорошенько, Шейлин – монстр.

Она шатенка, худенькая, как тростинка, но при этом свирепая, и она мне нравилась несмотря на то, что была ходячим воплощением белого христианского идеала красоты, практически созданным для «Единственной». Она не одного парня отправила домой за уродское поведение. В ее финальной троице был еще один – Алекс, такой же хардкорный христианин, как и Шейлин. Он задержался на сезоне, потому что все время пытался использовать веру против нее – мол, она будет грешницей, если выберет Маркуса или Бентли. После заключительной – слава богу – истерики Алекса, когда он узнал, что Шейлин, по слухам, переспала с Маркусом во время свидания с ночевкой, Шейлин отправила его домой и показала ему средний палец на прощание. Она послала его к черту и осталась непоколебимой в своем мнении, сколько бы Алекс ни пытался ее убедить, что его нравственная позиция – самая правильная. Когда я это смотрела, почему-то ощутила странный прилив сил. Я восхищалась Шейлин и тем, какой великолепный из нее вышел персонаж, и восхищалась тем, что Маркус что-то в ней усмотрел.

А теперь она идет к особняку в белом платье, и ее ноги похожи на мечту. Ее встречают продюсеры: Шарлотта, Генри и Джанель. Шейлин радостно визжит, когда их видит, как всегда, не скрывая эмоций. Остаток пути она пробегает и бросается на шею Генри. Он легко ловит ее и кружит, обнимает и опускает на землю. Очень странно видеть его таким открытым с кем-то, по сравнению с тем, как настороженно он ведет себя со мной. Он не мой продюсер, но и ей продюсером не был. Этот момент дает мне понять: он отгородился от меня с момента начала съемок.

Когда приходят Бекка и Шейлин, Прия и Элоди собирают нас всех вместе, и Бекка сообщает нам на камеру о вечеринке у бассейна. Мы отвечаем обязательными восторгами. Потом она говорит, что Шейлин здесь, чтобы рассказать, каково это на самом деле – встречаться с Маркусом.

Переодеваюсь я быстро – благо уже сделала макияж и выбрала, что надену (бикини насыщенного красного цвета и расстегнутую черную пляжную накидку до щиколоток), потому что Генри заранее предупредил меня о вечеринке. Я сижу у бассейна, пью виски и жду, что произойдет, когда меня перехватывает Шарлотта.

– Шейлин хочет поговорить с тобой, – говорит она.

Я останавливаюсь и смотрю на нее.

– Со мной?

– Пойдем, – отвечает Шарлотта. – Она у кабаны[23].

Шейлин предстает мне во всей своей яркой, оживленной красе. Я выше ее дюймов на шесть, и она обнимает меня, как старую подругу, берет за руку и утягивает за собой в кабану.

– Я тебя вижу, – говорит она, сразу замечая мою неловкость. Ее улыбка сияет так ярко, что могла бы, наверное, затмить весь Лос-Анджелес. – Не надо меня бояться, Жак, – ее голос мягкий и ровный, со среднезападным акцентом.

Я сдержанно улыбаюсь.

– Ты мне очень понравилась, – говорю ей. – В прошлом сезоне.

– О, ты такая милая. – Она потягивает свой коктейль, до смешного огромную «Маргариту», чтобы я чувствовала себя комфортнее. Нас окружают продюсеры и операторы.

– Ну, давай, – говорит она. – Расскажи мне все о Маркусе.

С Шейлин и Маркусом такое дело: никто точно не знает, что с ними произошло.

Я считаю, что она все равно выбрала бы Бентли: когда они были вместе, их друг от дружки не оттащить было. Но и с Маркусом у нее была химия, пусть совсем другая.

Шейлин, как известно, была девственницей. Весь сезон шел к кульминационному моменту – ее первой ночи. Я же говорю, на «Единственной» предсказуемо обожают пуританские сюжеты, все время ищут лучшую историю. На шоу и раньше бывали девственницы, но ни одна не произвела такого фурора, как Шейлин. Маркус был ее первым свиданием с ночевкой – это обязательный эпизод, в котором вам наконец позволяют провести время в одиночестве, без камер, когда остается всего три участника. Когда на следующее утро Маркуса спросили, что произошло, он сначала кокетничал. Но тогда продюсер прямо его спросил: «Ты переспал с Шейлин?» – Настолько важный вопрос, что аудио продюсера пустили в эфир. Маркус сказал в ответ только одно слово, запустившее тысячи роликов в TikTok и давшее начало миллионам войн на Reddit: «Да».

Из их расставания вышло эпическое, захватывающее шоу. Шейлин плакала, спрашивала его раз за разом, зачем он всем рассказал. Маркус ответил ей тогда, что это потому, что ему были нужны честные отношения. Даже после этого она умоляла его не оставлять ее. Он все равно ее бросил.

Буря, которую эти события вызвали в Сети, все еще не стихла.

Когда она спрашивает меня о Маркусе, я вижу ее именно такой – надломленной и униженной. Только вот она совсем не такая: Шейлин выглядит свежо и легко, и говорит о нем без проблем. Я неловко опускаю взгляд на мгновение, вспоминая эту сцену, а потом смотрю ей в глаза.

– Кажется, это уловка. Я надеялась, ты расскажешь мне о Маркусе.

– О, понятно, ты больше даешь, чем берешь, – она наклоняется ближе. Ее взгляд – яркий и чистый. – Да, я это вижу. Ты точно в его вкусе!

Я сглатываю и оборачиваюсь на продюсеров. Генри среди них нет.

– Я думала, обычно бывших приглашают, чтобы напугать главных героев? Чтобы они задумались, могут ли они на самом деле пережить прошлое расставание?

Шейлин облокачивается на спинку своего сиденья и подпирает голову рукой. Смотрит на меня с легкой улыбкой.

– Мы с Маркусом помирились. Я просто желаю ему счастья, – говорит она. Ни на минуту не выходит из роли: эта ее черта меня восхищает больше всего. Быть не может, чтобы ей хотелось быть где-то рядом с Маркусом, не говоря уже о том, чтобы разговаривать со всеми девочками, с которыми он теперь встречается. Но, глядя на нее, этого и не скажешь.

– Как думаешь, – осторожно начинаю я, – какая девочка ему подойдет?

Шейлин наклоняет голову и оценивающе на меня смотрит, как будто решая, насколько честно отвечать.

– Маркуса легко полюбить, – говорит она наконец, – Бентли будет меня ревновать за то, что я скажу, но есть в нем что-то очень самоотверженное. Он хочет, чтобы люди были счастливы рядом с ним, и отдает им себя всего. – Она внимательно глядит на меня. – У нас было очень болезненное расставание, знаешь?

– Да, – киваю я. Шейлин валялась у него в ногах, умоляла его остаться, когда он решил уйти. Кто-то говорит, он был холоден и расчетлив; некоторые решили, что Шейлин просто-напросто не дала ему тех эмоций, в которых он нуждался.

– Так вышло, потому что мы с ним оба из тех людей, которые полностью отдаются чувствам, пускай не всегда правильным, – говорит Шейлин. – О чем ты задумалась?

Сглатываю.

– Боюсь, что временами кое-как отдаюсь не тем чувствам.

– Нет, – отвечает она, – ты не такая, я вижу. Вот что я по-настоящему поняла только после шоу: Маркус хочет, чтобы его хотели. Его это всегда очень радует.

– С этим у меня проблем нет, – говорю я. – Я хочу его.

– Я чувствую, – кивает она, но мне почему-то кажется, что она хотела сказать что-то другое, но сдержалась.

– Эй! – вдруг кричит Шейлин, поворачиваясь к продюсерам. – Я жутко проголодалась. Можно чего-нибудь поесть?

Шарлотта вздыхает, складывая руки поверх большого живота.

– Ладно, – говорит она, – но нам нужно отснять еще парочку таких сцен.

– Конечно, – соглашается Шейлин, заговорщически глядя на меня. – Жак, пойдем прогуляемся?

Ради Шейлин продюсеры организовали кейтеринг – она рассказывает, что отказалась иначе возвращаться в особняк. Мы с ней счастливо уходим подальше от камер.

– Они бы тебя не отпустили, не попроси я об этом специально, – говорит Шейлин в столовой, накладывая на тарелку четвертинки сэндвичей и чипсы. – Но съемочная группа будет мне очень благодарна.

Я беру себе маринованный огурец и следую за ней к столику в уголке, на который она опускает свою тарелку. Шейлин хватает один из сэндвичей и ест его, стоя рядом со мной.

– Зачем ты меня позвала? – спрашиваю ее.

Она пожимает плечами.

– Потому что знаю, чего хотела бы на твоем месте. Отдохнуть от монотонности, – она скользит взглядом по комнате. – Видит бог, я не скучала по этому дому.

Я слабо посмеиваюсь в ответ.

– Тебе нравится Маркус? – спрашивает она.

– Мне нравится то, что я о нем знаю, – отвечаю я. Любопытно.

– Да, – соглашается она, откусывая огурец, – Маркус умеет нравиться. Он очень убедителен. Что насчет других девочек?

Я неопределенно пожимаю плечами, и она смеется.

– Подруга, будь осторожнее с продюсерами, если начала рыть себе такую яму.

– С кем из продюсеров? – спрашиваю я.

Она усмехается.

– Со всеми. – Она принимается за чипсы и предлагает мне угоститься. Беру один. – Кто из них тебя беспокоит?

– Жак! – окликает меня Генри из коридора, и я на миг встречаюсь с ним взглядом, когда он пролетает мимо. – Ты нужна нам на площадке через пять минут! – кричит он и исчезает. Шейлин этого не упускает.

– Каково тебе было? – спрашиваю. – Не во время твоего сезона, а когда ты была участницей? Как ты с этим справлялась?

Она пожимает плечами.

– Без ссор не обошлось, но мне повезло: продюсеры хотели сделать меня главной героиней. Хотя, если честно, они сделали из меня настолько паиньку, что мой сезон был прямо облегчением. Некоторые разочаровались во мне после просмотра, но зато я чувствовала, что девчонка на экране хоть немного похожа на меня, со всеми недостатками.

– Мне ты в своем сезоне больше понравилась, – говорю я, хотя почти не смотрела тот сезон, в котором Шейлин была участницей.

– Видишь? Я знала, что ты мне нравишься! – Она ест еще одну четверть сэндвича. – Некоторым девочкам не так повезло с монтажом. Нужно держать себя в руках, а если придется играть злодейку – договориться с продюсерами, пока не успела натворить такого, что тебя не возьмут даже на «Единственную под солнцем». Работай с ними, а не против них.

– И подстраивайся под историю, которую они хотят рассказать, – добавила я.

– Ага. Все, что важно – это сколько подписчиков ты наберешь, сколько предложений получишь после шоу. Я недавно с работы уволилась. В ней не было смысла, учитывая, сколько денег я получаю от спонсорского контента. – Она смотрит в направлении, куда только что испарился Генри. – Хочешь, расскажу тебе о Генри? – она наклоняет голову и наблюдает за мной.

Я за ней это заметила, пока смотрела ее сезон. Шейлин очень проницательная. Эта черта подвела ее только однажды: когда ее бросил Маркус.

– У Генри очень ловко получается заставлять меня говорить вещи, которые я не хотела бы говорить, – признаюсь я.

Она широко улыбается.

– О, я в этом не сомневаюсь. – Она кусает очередной сэндвич. – Знаешь, сколько девочек с моего сезона хотели с ним переспать? И не только с моего. – Шейлин вытирает с лица горчицу, и я с завистью смотрю на аппетит, с которым она расправляется с пищей. – Одна девочка с другого сезона, – мы с ней разговорились на каком-то мероприятии, она немножко напилась, – попыталась затащить его в постель. Прямо серьезно подошла к нему, когда сезон закончился.

– И что, ему понравилось? – спрашиваю я.

Шейлин смеется.

– Генри? Не-а, он и пальцем к участницам не притронется, уверена. Я все это тебе рассказываю, чтобы ты поняла, Жак. Он так работает. Сболтнула Генри лишнего? Мы все там были. Как не излить ему всю свою душу, когда он вот так выглядит и ты знаешь, что никогда с ним не будешь?

Мои щеки пылают, и я отчего-то чувствую, как будто меня критикуют. Я переспала с ним, не зная, кто он, но теперь мы с ним знаем правду, и он все равно манипулирует мной направо и налево. Так ему это и удается.

Генри хочется дать все, о чем бы он ни попросил.

– К тому же, – говорит Шейлин, – когда Рэйчел попыталась с ним сблизиться, он был помолвлен.

Я спотыкаюсь об эту мысль, на миг забывая о своей роли.

– Генри был помолвлен?!

Шейлин постукивает по столу наманикюренными ноготками.

– Ага. Его бывшая выглядела как супермодель. Хотя знаешь что? По-моему, она и была супермоделью. Кажется, они разошлись во время съемок прошлой весной, – она смотрит на меня, – но мы же говорим о Маркусе, да?

Она знающе улыбается, и я чувствую, как угасает мой энтузиазм. Да.

Точно.

– Мне пора возвращаться на съемки, иначе будут проблемы, – говорю я.

– С богом, Жак! – говорит она и продолжает есть сэндвич.

– Жак, можно с тобой поговорить?

Поднимаю глаза. Я устроилась в углу патио, пью виски и валяюсь в одиночестве.

– Ладно тебе, – сказала мне Шарлотта, когда наткнулась на меня на том же месте, – выглядишь сейчас конченой сукой. Расслабься! Повеселись!

– Мне весело, – ответила я тогда, – я так веселюсь.

– Пойди нырни в бассейн. Можно даже без купальника. Что угодно, – умоляла она.

– Шарлотта, – сказала я, глядя ей в глаза, – прекрати. Просто дай мне побыть собой. Это все, что у меня в этом проклятом месте осталось.

Она вздохнула и оставила меня в покое.

Но что-то мне подсказывает, что Маркуса ко мне сейчас подослала именно она.

– Конечно, можно, – легко отвечаю я, но договорить не успеваю, когда он берет меня за руку, поднимает с лежака, переплетая наши пальцы, и ведет к съемочной зоне у кабаны. Я сажусь было рядом с ним на плетеном диванчике, но он нежно затягивает меня к себе на колени.

– Здравствуй, – говорит он.

– Привет, – шепчу я, подаваясь вперед и приникая к его губам. Он не дает мне оторваться и снова привлекает к себе, куда более напористо, его руки одновременно нежны и властны. Я понимаю намек, и мы целуемся, как будто пытаясь поглотить друг друга – уверена, от нас исходит чистая сексуальная химия.

Все это происходит, и я об этом думаю, и сразу понимаю, что Генри где-то рядом. Гадаю вновь и вновь, что же у него на уме.

Обо мне он не думает. Только в рамках увлекательного шоу. Он обо мне совсем не думает.

– Мне это было нужно, – говорит Маркус. Он отрывается от меня и гладит по волосам.

– Значит, соскучился по мне? – я прислоняюсь лбом к его лбу. Я этого хочу. Я могу этого хотеть.

Я этого хочу.

– И по всему, что ты собой представляешь, – шепчет он в ответ, и я снова ничего не могу с собой поделать и задумываюсь над его словами. Над тем, что они значат. Я – настоящая я. Мое тело, мое лицо. Та, кем я притворяюсь с ним?

Кто мог бы скучать по всему, что я собой представляю?

– Как тебе вечеринка? – спрашиваю я, сползая с его колен. Он все еще крепко меня обнимает.

– Я все спрашивал у продюсеров, куда ты пропала. Кажется, это огорчило других девочек.

Я смеюсь, хотя продюсеры не хуже меня знают, что это только больше разозлит других участниц.

– Вы в Чикаго тоже так отдыхаете? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Да, иногда. Лето в Чикаго – лучшие три месяца в твоей жизни.

– Как думаешь, чем бы мы с тобой занимались?

– Покатались бы на лодке, – отвечает он, – потом – в Au Cheval – это бургерная, где нельзя забронировать стол.

– Значит, мы напились бы в соседнем баре, пока ждем столик?

– Именно так! – со смехом отвечает он. – Ты отлично туда впишешься, – он снова целует меня. Легко. – Что бы мы делали в Чарльстоне?

Я молчу с минуту, представляя себя там. Одинокую. Застрявшую. Не знающую, куда податься, как оттуда выбраться. Не знающую, куда податься, чтобы найти свое место.

– Все то же самое, наверное, – говорю я, – но восемь месяцев вместо трех.

Он смеется.

– Ай! Но туше.

– Твоя семья живет в Чикаго? – спрашиваю я, чтобы поскорее отвлечь его от своей жизни. Он рассказывает мне обо всем: о племянницах и племянниках, об ужинах, которые готовит его мама на День благодарения. Он так великолепно прост, так легко любит. Он все, чем я должна быть.

Все, чем я хочу быть.

Рикки приходит украсть его и подмигивает мне – продюсеры заставляют ее сделать это снова для камер.

Я возвращаюсь в свой уголок, но останавливаюсь от того, что вижу. Мой лежак исчез. Бросаю в сторону ближайшего ассистента самый ядовитый взгляд, на который способна, и неохотно двигаюсь к другой кабане, где собралась группа девочек.

– Не против, если я присоединюсь? – мило спрашиваю я.

Я замечаю, как переглядываются Кэди и Ханна, когда Аалия говорит:

– Да, садись, конечно!

– Где ты была? – спрашивает Кэди, оглядываясь на меня.

(По ходу сезона некоторые из девочек, под чутким руководством продюсеров, смекают, что верный способ получить время в эфире – просто виться где-то рядом со мной и периодически меня задирать.)

– Просто, – я переминаюсь с ноги на ногу, заранее зная, что мой ответ неверный, – мне нужно было побыть одной, понимаете?

Аалия смеется в голос.

– Нет, не понимаем! Мы все стараемся получить время с Маркусом, но ты, наверное, уже все захапала.

– Разумеется, – говорит Кендалл. Она снова потягивает свою воду с огурцом. Кендалл очень осторожно подходит к алкоголю. Я почти не вижу ее с коктейлями, особенно до пяти вечера. Думаю, это часть ее стратегии, и мне неплохо было бы тут у нее поучиться.

Но сами знаете. Привычки.

– Да ладно тебе, Кендалл, – вяло отвечаю я и надеюсь, что она поймет, о чем я ее умоляю. Мне нужно отдышаться.

– Чего ты от меня хочешь? – спрашивает она, посмеиваясь, и делает глоток.

Тут мне все становится ясно. Она мило со мной беседовала, но за моей спиной собирала коалицию. Поддерживала слухи. Настраивала других девочек против меня, одну за другой.

Я для нее угроза. Она не может этого допустить.

– Мы не хотим, чтобы ты с нами сидела, – говорит Ханна, очевидно, как голос сопротивления.

Я поворачиваюсь и смотрю ей прямо в глаза, чувствую на себе внимание камеры куда острее, чем за последние несколько дней, даже острее, чем когда целовалась с Маркусом. Уверена, она тоже не забыла о камерах и знает, что это, возможно, ее единственная возможность показать себя.

– Почему? – спрашиваю я. Не собираюсь спускать им это с рук. Хотят фыркать в мою сторону – хорошо, но я так просто не сдамся.

– Потому что ты заносчивая сука, – отвечает Ханна.

Я принимаю удар. Другие девочки смеются, прикрываясь ладонями. Я знаю эту игру и не хочу в нее играть.

– Мы все знаем, что ты только и делаешь, что сидишь на своем троне и говоришь о нас гадости, потому что продюсеры тебя любят, – продолжает Ханна. – Они по-особому к тебе относятся, а ты не можешь даже снизойти до того, чтобы с нами поговорить. Знаешь, что я тебе скажу? Маркусу нравишься не только ты!

Я моргаю – в основном потому, что удивлена всему, в чем меня обвиняют. Это их тоже не устраивает.

– Кончай уже! – требует Ханна. – Скажи что-нибудь. Мы сыты по горло твоими взглядами и закатыванием глаз.

Это почему-то оказывается последней каплей. Я жутко, нечеловечески устала притворяться. Стоит мне хоть ненадолго расслабиться, доверить кому-то частичку своей правды – не считая Маркуса, – это тотчас оборачивается против меня. На миг я забываю свою роль, забываю обо всем, кроме себя, своего провала и неумения находить подход к людям.

Я спокойно к ней поворачиваюсь. Не ей решать, кто я.

– Мне даже говорить ничего не придется, – говорю я, – потому что тут о соперничестве и речи не идет. Ты и я? – Я наклоняю голову и внимательно ее рассматриваю, подмечая каждую деталь: от безобразного контуринга и до нарощенных блондинистых волосенок. – В тебе нет ничего такого, что привлекло бы Маркуса больше, чем любая моя черта. Но я хочу, чтобы ты кое-что поняла: дело не в том, как я выгляжу. Дело в том, как ты себя держишь, и в том, что никогда до конца дней своих не сможешь поддерживать интеллектуальную беседу. Мне трудно даже заставить себя слушать, что ты там лепечешь.

– Боже мой, – шепчет Аалия.

– Сука, – вот все, что говорит мне Ханна со слезами на глазах.

Сука.

Я ненавижу себя за то, что поддалась. Что показала свое истинное лицо. И оправдала все обвинения Ханны.

Сука.

Я поднимаюсь и ухожу из кабаны.

Возвращаюсь в свой уголок, стараясь избегать камер, и надеюсь, молюсь, чтобы никто не заметил. Я стою там в одиночестве, пока оператор не сдается наконец. Тогда я опускаюсь и сжимаюсь в комок. Сижу на бетоне, прижав колени к груди.

Так легко и так сложно – выпускать на волю худшую версию себя. Она всегда рядом, когда я в ней нуждаюсь. Я знаю, что могу сделать с этими девочками. Знаю, на что способны мои слова и взгляды, все во мне. Не с каждой из участниц – у некоторых действительно есть что-то, чего я желаю всем сердцем: их легко любить, они нравятся людям. Но Ханна? У Ханны ничего нет.

Это настолько очевидно.

Но я все равно не должна это говорить. Не должна настраивать их всех против себя, как я умею.

Как мне удалось, когда парень, в которого я влюбилась в колледже, однажды просто исчез, а когда я спросила его почему, ответил, что я его измотала и он устал.

Как мне удалось, когда я не прижилась нигде, даже в том городе, о котором мечтала двадцать пять лет.

Я сижу, обняв себя, и не могу перестать об этом думать. Я так и не выбралась оттуда в конечном итоге. Шоу из этого так себе.

Я его еще не вижу, но все равно узнаю – он всегда рядом, приставлен ко мне, чтобы запечатлеть, что же я сделаю дальше.

Генри опускается на корточки рядом со мной.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, опуская руку мне на плечо.

Я смотрю на него, потом на последовавшую за ним камеру. Жестами показываю, как что-то пишу, и он дает мне свои ручку и блокнот. Я закрываю их собой, чтобы не было видно на камеру, и пишу одно слово. Паникую.

Генри читает это и хмурится. Пишет ответ.

Тебе нужен врач?

Качаю головой. Если меня отправят к местному психиатру, мне крышка.

Наконец он пишет что-то еще и показывает мне блокнот. Я не смогу не дать им увидеть тебя такой.

Я встречаюсь с ним взглядом, и он чуть хмурится. Это почти что момент для нас одних.

– ИВМ, Жак? – говорит он, убирая ручку и блокнот в задний карман.

Делаю глубокий вдох и киваю. Он не тянется ко мне, не помогает подняться, как наверняка сделал бы Маркус, – просто ждет, пока я сама встану на ноги, и ведет меня через патио обратно в дом. Мы заходим в одну из больших комнат для интервью: он, я и оператор. Генри дает мне бутылку воды, и я жадно, благодарно пью. Здесь меня не ненавидят.

Но я все равно задаюсь вопросами: Что все это значит? Что сейчас происходит?

– Так, – наконец говорит Генри, дав мне минутку чтобы собраться, – что случилось, Жак?

Клянусь, в тот момент я готова была его убить, убить их всех. Я под прицелом объектива, меня переполняет паника, от меня не осталось ничего, кроме обнаженных нервов, бессонницы и чувства никчемности. И он все равно здесь, изучает меня, разбирает на части. Как же я его ненавижу.

Отпиваю еще воды. Полощу рот, откидываю голову и сосредотачиваюсь на своей ярости. Отдаюсь ей без остатка. Глотаю и снова гляжу на него.

– Ты был обручен? – спрашиваю я.

Он вздрагивает. Впервые за все время, что мы были на площадке, что-то заставляет его содрогнуться. И я вижу его насквозь: все, что он мне показывал, было обманом. Он притворялся, чтобы заставить меня расслабиться. Прямо сейчас ему некомфортно, и я вижу того, кем он был, того, кем становится, когда уходит отсюда и лишается своей власти.

Он видит, что я это вижу.

Оператор бросает в его сторону быстрый взгляд, замечая перемену. На миг в комнате становится тихо – это та тишина, которой я так хочу, тишина, от которой нам всем хочется умереть.

– Это тебе Шейлин сказала? – спрашивает Генри. Его маска осторожно возвращается.

– Каково это? – отвечаю ему. – Всеми силами стараться помочь двум людям найти любовь, когда твои собственные отношения разваливаются на кусочки?

– Тривиально, – отвечает он, и я его вижу. Вижу его, вижу его, вижу его. Это не должно наполнять меня таким восторгом.

Наклоняюсь вперед, опуская локти на колени.

– Как ее звали?

Я вижу на его лице, что он раздумывает, ответить мне или нет.

– Эванна, – говорит он.

Улыбаюсь.

– Разумеется, – смотрю на оператора, который все еще ждет от меня хоть чего-нибудь, потом снова на Генри. – Ты позовешь замуж только кого-то с именем вроде «Эванна», не так ли? Все остальные тебя недостойны.

– Не очень понимаю, что ты хочешь этим сказать, – он возится с телефоном, который все гудит и гудит. Как всегда.

– Еще как понимаешь. Эванна, похоже, особенная. Ты считаешь себя особенным, так ведь?

– Напомни-ка, кто ведет интервью?

– Ладно тебе, Генри, – еще наклоняюсь вперед. – Так будет честнее всего. Раз уж ты выстраиваешь мою историю любви, я хочу знать, что тебе о любви известно.

Генри заметно сглатывает.

– Мы познакомились на вечеринке для тех, кто в индустрии. После двух лет вместе я сделал ей предложение.

– Она была моделью?

Он думает с минуту и отвечает:

– Да.

Улыбаюсь ему.

– Что случилось?

– Мы не подошли друг другу.

– Почему?

– Потому что иногда так случается, – он вздыхает. – Жак, ты к чему-то ведешь? Почему закончились твои последние отношения?

Сажусь прямо и смотрю в объектив.

– Потому что у меня есть вредная привычка разрушать все, к чему бы ни прикоснулась.

– Хм-м-м, – отвечает он.

– Что тебе больше всего нравилось в Эванне?

Он щурится.

– Она не задавала лишних вопросов.

Легко смеюсь в ответ.

– Скучно.

– Кажется, тебе лучше, – говорит он и собирается подняться.

– Это не так, – отвечаю я. – Подожди, – хватаю его за руку.

Он смотрит на место, где я его касаюсь, и отмахивается.

– Чего ты хочешь, Жак? – спрашивает сквозь зубы.

– Мы с тобой ладим, потому что оба все разрушаем, да? Шарлотта это заметила, поэтому приставила тебя ко мне. Тебе я даю то, чего она не может добиться.

– Да, – прямо отвечает Генри, – именно так. Поздравляю, ты меня раскусила.

Он снова глядит на оператора, и я почти вижу, как он нервничает.

– И это тебя бесит, – говорю, – ты это ненавидишь. Тебя бесит, что ты смотришь на меня и знаешь, что я знаю.

– Я тебя не понимаю.

– Ты не хочешь понимать.

– Ты что, удовольствие от всех этих загадок получаешь?

Я встаю.

– Эванна видела только то, что ты хотел ей показать, и это стало давить на тебя мертвым грузом. Все, что делала она и что делал ты, стало для тебя невыносимым. Тебе пришлось расстаться с ней, потому что иначе ты застрял бы с Эванной на всю жизнь. Притворялся бы тем, другим Генри до конца своих дней, – черт возьми, как же ты ненавидишь этого парня!

Мы стоим лицом к лицу, оба напряженные до предела, как две стрелы, готовые вот-вот сорваться с тетивы.

– Ну как я справилась? – тихо спрашиваю я.

– Семь с половиной баллов из десяти, – бормочет он.

– Ладно, – говорю я, – пойдем.

– Да, – отвечает он, – пойдем.

Мы выходим обратно к бассейну, к нескончаемой вечеринке, туда, где каждый день длится целую вечность.

Я сбрасываю накидку и подхожу к краю бассейна. Смотрю на воду.

– Что ты делаешь, Жак? – окликает меня кто-то из девочек, и я ныряю. Мне наплевать на все. На прическу, на макияж и на этот чертов купальник. Он все равно жутко неудобный.

Доплываю к другой стороне бассейна и опираюсь обеими руками на бетон. Опускаю подбородок на скрещенные руки и наблюдаю за Генри. С меня капает вода.

Он замечает меня. Смотрю ему в глаза и не моргаю.

Он тоже не моргает.

1. Опишите свои последние отношения:

Короткие.

4. Иногда я испытываю переживание выхода из тела.

_ Да

 Нет

17. В среднем, находясь вне дома, я выпиваю:

_ a. 1 алкогольный напиток

 b. 2 алкогольных напитка

_ c. 3–4 алкогольных напитка

_ d. 5+ алкогольных напитков

54. Я контролирую вещи силой мысли.

_ Да

 Нет

77. Испытывали ли вы когда-нибудь желание убивать?

Не припоминаю.

103. Иногда меня посещают мысли о самоубийстве.

_ Да

 Нет

124. Как бы вы охарактеризовали свое среднее потребление алкоголя в неделю?

_ a. Отсутствующее

 b. Обычное

_ c. Умеренное

_ d. Чрезмерное

137. Опишите своего идеального мужчину:

Умный, с чувством юмора, и горячий, если не сложно.

150. Кто ваша звездная влюбленность?

Майкл Стрейхэн.

Вы завершили анкету «Единственной». Пожалуйста, сдайте вашу анкету. На следующей странице вы найдете перечень лабораторий, предлагающих обязательное для участников «Единственной» тестирование на венерические заболевания.

Чуть позже в тот же день вечеринка заканчивается, и нас отправляют переодеваться в платья перед церемонией исключения. Шарлотта отпускает меня немного раньше, чем остальных, и я оказываюсь готова одной из первых. Уверена, теперь шептаться об особом ко мне отношении будут еще больше.

Я спускаюсь на кухню и обнаруживаю там Генри. Он сидит в одиночестве на барной табуретке, в наушниках вместо обычной своей гарнитуры. Сажусь за бар рядом с ним, неловко подбирая юбку своего длинного кремового кружевного платья.

– Что слушаешь? – спрашиваю я.

Он достает один из наушников и протягивает его мне. Вставляю и слушаю. Играет Future. Дальше идет Blink‐182, потом Yellowcard. Taking Back Sunday, Dashboard Confessional, потом, абсолютно не к месту – песня Japanese Breakfast и снова Future.

– Окей, эмо-бой, – бормочу я наконец, улыбаясь.

– Я рос в нулевые. Чего ты от меня хочешь? – говорит он, все еще глядя ровно перед собой. Кажется, мы с ним все еще в ссоре после сегодняшнего.

– Чувак, я знаю, что мы с тобой старые, но когда ты вспоминаешь начало двухтысячных? Все, Фостер, можно сразу сдаваться.

Я вижу, как его гнев растворяется, и он вступает со мной в беседу.

– Знаешь, что заставляет меня чувствовать себя древним стариком в последнее время? Оказывается, мужчины перестали носить носки с костюмами. Все участники приходят в укороченных брюках и без носков. Ну и в чем прикол, спрашивается?

Я смеюсь так громко, что сама пугаюсь, он присоединяется, и мы слушаем очередной куплет в приятной тишине.

– Господи, – говорю я, когда песня заканчивается. – Как же я люблю музыку!

Он оглядывается на меня с усмешкой.

– Это всего лишь плейлист, Жаклин.

– Я не об этом. Я скучаю по… – пытаюсь подобрать слово, достаточно емкое, чтобы описать мои чувства, – искусству, – говорю я наконец, – и по всему, что не связано вот с этим всем. Я хочу лежать одна в своей кровати с собакой и читать. Мне не хватает выходных на диване в компании сериалов от HBO, и можешь считать меня претенциозной, но, черт возьми, как же я рада снова услышать New Found Glory!

– Я играл в группе, по молодости. Мы назывались The 2000s. В основном исполняли каверы, – говорит он, очевидно, больше не в силах сдерживаться.

– Да ты шутишь! – говорю я, радуясь, что узнала о нем что-то новое.

Он качает головой и улыбается так искренне, что я хочу сохранить эту улыбку навсегда, запомнить его в точности таким, во всех деталях.

– На каком инструменте играл?

Он хмурится.

– Не скажу. Тебе придется самой догадаться.

– Да ладно тебе, – говорю я и присматриваюсь к нему под звуки Fall Out Boy в правом ухе. – Солист?

– Да как ты смеешь, – отвечает он.

– Ты был барабанщиком, – определяюсь я.

– Конечно, я был барабанщиком, – соглашается он.

– Боже, – говорю я, – каким ты, должно быть, был красавчиком!

Мы встречаемся взглядами, вроде шутим, но вроде и нет, и мы оба это знаем.

– Хочешь еще что-то спросить? – я замечаю, что он хотел сказать что-то другое, но остановил себя в последний момент.

Качаю головой и снова слушаю музыку. Мне нравится молчать. Нравится, что у нас на двоих одна песня и что мы оба мурлычем, плохо попадая в ритм, и повторяем слова одними губами на особенно напряженных моментах. Мне нравится сидеть с ним рядом, вот так просто, и чувствовать, что смотрю на мир его глазами.

Он выглядит довольным. Думаю, ему это тоже нравится.

Домой отправляют Ханну, и девочки собираются вокруг нее, плачут и обнимают ее на прощание. Она не упускает возможности пройтись мимо меня и смотрит мне прямо в глаза – я догадываюсь, что этот момент будут повторять на экранах приблизительно следующие три месяца. Другим выбывшим девочкам драматических моментов не положено. Их судьба – затеряться в истории настолько, что люди будут гадать: а были они вообще, эти девочки?

Маркус показывается ровно на то время, что занимает церемония исключения, и исчезает снова, оставляя нас полностью неудовлетворенными – метафорически, разумеется. После церемонии продюсеры собирают нас вокруг Бекки и Брендана.

– Ну что, – начинает Бекка, обращаясь к десяти оставшимся участницам. На ней украшенное излишним количеством пайеток платье, три четверти, обнажающее верх живота, с разрезом, демонстрирующим почти всю ее ногу – очевидно, что она нарядилась так на церемонию, чтобы полностью затмить менее ярких участниц.

– Готовы путешествовать?

Девочки визжат немного и замолкают. Такого уровня энтузиазма оказывается недостаточно, и нас заставляют повторить все то же самое, но в десять раз громче для следующего дубля.

– Маркусу не терпится показать вам свой родной город – Чикаго! – объявляет Брендан, и мы снова должны кричать в голос. – Так что собирайте вещи – выдвигаемся прямо сейчас!

Выдвигаемся мы, как спешат сообщить нам продюсеры, совсем не «прямо сейчас». Нас заставляют позировать еще немного, потом говорят, что мы можем поспать три часа, а в Чикаго отправимся на рассвете.

Генри все бросает взгляды в мою сторону. Между нами что-то изменилось, мы оба это знаем. У нас есть выбор: продолжать плясать или прекратить. Я не знаю, что означают оба этих варианта.

– Что? – спрашиваю, когда он опять задерживается на мне взглядом.

Девочки уходят. Некоторые решили не ложиться и пошли выпить перед тем, как нас заберут в аэропорт; Кендалл и еще несколько девочек спешат наверх, чтобы успеть первыми занять ванную и пойти спать.

– Волнуешься? – спрашивает он, пытаясь вернуться в свою старую роль. Но все это позади. Я его знаю, и у него нет надо мной власти. – Перед Чикаго?

Смотрю в окно. В темноте этого не разглядеть, но я легко представляю себе окружающие нас коричневые горы.

– Будет здорово отдохнуть наконец от этого депрессивного пейзажа.

Он смеется, сам того не желая.

– Только ты можешь назвать пейзажи Лос-Анджелеса «депрессивными».

Я не смеюсь, только встречаюсь с ним взглядом на минутку.

– Не только я, – говорю тихо, и мы делим это воспоминание. Яркий день сотню лет назад, за тысячу жизней до настоящего, когда двое незнакомцев встретились в ярко освещенном баре в поисках чего-то другого.

Мое слово сказано. Оставляю его стоять в одиночестве и направляюсь в глубь дома по коридору. Вокруг все тихо. Только я ищу здесь одиночество, среди хаоса, в котором все собираются в Чикаго. Но тут я слышу чьи-то тихие шаги у себя за спиной. Оборачиваюсь.

Он поворачивает ручку двери в ванную у меня за спиной и спешно подносит палец к губам – просит молчать. Берет меня за руку и влечет за собой. Почти отлаженным движением снимает гарнитуру и опускает на раковину, потом, все еще в полной тишине, тянется ко мне. Его прохладные пальцы дотрагиваются до обнаженной кожи моей спины и находят микрофон. Я понимаю, чего он хочет, полностью избавляюсь от микрофона и отдаю его Генри с бешено стучащим сердцем. Он выкидывает микрофон со всеми проводами куда-то в коридор и захлопывает дверь. Действует с уверенностью хирурга, быстро и легко, так естественно, как будто делал это все уже тысячу раз, а потом прижимает меня к стене и приникает к моим губам. Я инстинктивно хватаюсь за его рубашку, одну из сотни его простых футболок, и притягиваю его ближе. Сначала мои руки находят его напряженный живот, потом скользят к спине, и пространство между нами исчезает. Он поглощает всю меня: мои губы, мои ключицы, мою шею – он везде, где мне нужно его внимание. Мы кусаем друг друга в поцелуе, он опирается одной рукой о стену, рядом с моим лицом, а другой путается в моих волосах. Я горю, прикосновения его губ обжигают, все это адски горячо, и в тот момент я хочу всего.

Поцелуй длится две, может быть, три минуты. Он отрывается от меня, тяжело дышит и смотрит прямо мне в глаза. Я смотрю на него в ответ. Единственный звук в этой комнате – наше дыхание.

Он разворачивается и выходит из ванной, на ходу надевая гарнитуру.

В дебютном романе Жаклин Мэттис «Конец пути» есть определенное изящество. Это романтическая история, главная героиня которой, солистка кантри-трио, находит любовь в дороге. Персонажи романа настолько живые, что вот-вот будто сойдут со страниц, а от их взаимодействий разгорается пламя.

Только, увы, это не романтическая история.

Мэттис заигрывает с идеей любви и искусства, и боли, которую они способны причинить, но в итоге, несмотря на интересный подход, слишком увлекается нигилизмом, что наверняка оттолкнет многих читателей. Роман оставляет в ожидании счастливого конца, который никогда не настанет. Сложно не задаться вопросом: а почему нет?

Перелет в Чикаго можно описать одним словом: ад.

Мы теряем два часа из-за бессонной ночи. Продюсеры настойчиво советуют всем хотя бы попытаться поспать во время четырехчасового полета, но для меня это оказывается невыполнимой задачей. Остальные девочки давно уже вырубились, но, как только я закрываю глаза, тотчас раз за разом вспоминаю, как Генри меня целует.

После я просидела на полу в ванной как минимум две минуты, прежде чем кто-то спохватился, что меня нигде не видно.

– Жак! – это Шарлотта за дверью.

Я поднялась, привела себя в порядок и открыла дверь.

– Что ты, черт возьми, делаешь? – требовательно спросила она, протягивая мне микрофон. Я неохотно взяла его из ее рук и засунула за шиворот платья.

– Пользуюсь ванной комнатой, – сказала я.

– А микрофон почему сняла?

Я нахмурилась и всплеснула руками.

– Что, тут даже в туалет спокойно сходить нельзя?

– Не смеши меня, Жак. – Она отвернулась. – На этом шоу туалетами пользуются только из-за слабительных или дизентерии. Если тебе нужно уединиться в ванной, кодовое слово – «салями». – Тут она развернулась к выходу, и бросила мне на прощание: – Осторожнее с микрофоном. Эти штуки жутко дорогие!

Мы приземляемся, и нас сразу везут в бывшее здание Чикагской ассоциации спортсменов – это роскошная шестнадцатиэтажная высотка на Мичиган-авеню, где находится наш отель. На крыше, как вишенка на торте, расположен бар. По прибытии нам дается всего два часа, чтобы заселиться, снять на камеру наши восторги по поводу номеров (это часть договора между шоу и отелем), переодеться, накраситься и, набившись в отельные лифты, подняться на самый верхний этаж за коктейлями и видами на город.

Я смутно припоминаю, что до того, как пришла на шоу, получала от такого удовольствие.

В Cindy’s – так называется бар на крыше – нам, слава всем богам, разрешают заказать себе выпить. Я выбираю пиво Goose Island, к которому прониклась после летнего визита в город на книжную конференцию («Это сколько же калорий, господи!» – говорит Кендалл, увидев, что я пью), и иду с ним в руке к отведенному нам столу.

Я все пытаюсь отыскать взглядом Генри, но его нигде не видно, и я понимаю, что если продолжу в том же духе, то у меня не то что крыша поедет, а весь дом загорится. Мы выпиваем и болтаем, как будто нам очень весело. На мне структурированный красный оверсайз блейзер, одолженный мне Рикки, и черные шорты, на самой Рикки – кожаные легинсы и очень сильно укороченный облегающий розовый топик.

– Наверное, когда умираешь, так себя и чувствуешь, – говорит мне Рикки с улыбкой.

– Хотелось бы мне сейчас быть расслабленной, – отвечаю я.

Рикки делает большой глоток вина.

– Не говори так, – наконец произносит она, ободряюще мне улыбаясь и разрушая напряженную атмосферу.

Это меня удивляет, поэтому я отвечаю просто:

– Извини, – и чокаюсь с ней.

Потом продюсеры заставляют нас всех чокаться. Раз за разом: сначала – когда мы только получаем напитки, еще раз после пары глотков и напоследок, пока не успели еще все допить. К последнему тосту я просто переворачиваю свою пинту и ставлю ее вверх ногами на стол.

– Весьма нахально, – подмечает Шарлотта, и я по-дурацки ей улыбаюсь. От пива и недосыпа я впервые за несколько дней расслаблена, поэтому откидываюсь на стуле, стараясь сохранить его в равновесии на одних задних ножках.

– Где Генри? – спрашиваю Шарлотту.

Она щурится.

– Он сегодня разбирается с локациями. – Она скрещивает руки. – Когда начинаются перелеты, он становится раздражительным.

– По сравнению с тем, какой он обычно?

– У него пока что хороший сезон, – говорит Шарлотта. – В прошлом году он так серьезно порушил наши планы, что я не знала, получится ли спасти ситуацию, но он заслужил свое место.

– Его собирались уволить? – спрашиваю, поворачиваясь к ней лицом.

– Как бы ты поступила? – спрашивает она в ответ, и у меня по спине пробегают мурашки.

– Уволила бы, – говорю я, – потому что знаю, что «хороший сезон» у него потому, что он залез мне в голову.

– О, Жак, в яблочко! – посмеивается Шарлотта. – Ты знала, что Генри к тебе приставили, с третьего дня съемок, когда он сам тебе рассказал. Ты спросила, не пытается ли он зафлиртовать тебя в платье.

– Так и оказалось, – говорю я. Я знала тогда и знаю сейчас, но все думаю: как далеко они готовы зайти, чтобы добиться своего? Позволят ли они ему целовать меня?

Твою мать.

Это шоу сводит меня с ума. Я сомневаюсь в каждом сказанном слове, в каждом поступке, и дело даже не в том, что раньше со мной такого не было – просто раньше я хотя бы знала, что существует версия меня, которую я смогу полюбить. Теперь я не знаю, что реально, а что нет, не знаю, кто я или даже кем я себя считала.

– Милая моя, – говорит она, – у него все хорошо, потому что ты – его девочка, и тебя в конце сезона ожидает помолвка.

Его девочка. Как будто она что-то знает. Его девочка.

Как по сигналу, ровно в этот момент к нашему столу подходит Маркус и его съемочная группа. Мы сидим и тупо смотрим на него с ожидаемым от нас восхищением; интересно, что сегодня его сопровождают не только операторы и продюсеры, но еще и несколько таких же высоких, с сильными чертами лица мужчин разного этнического происхождения, очевидно, чтобы убедить нас, насколько Маркус хороший парень.

– Это что еще за красавчик, – шепчет Рикки мне на ухо, глядя на одного из мужчин.

– Полегче, подруга, – бормочу я в ответ.

Продюсеры устраивают из этого целое представление: Маркус позвал несколько своих самых близких друзей познакомиться с нами, чтобы узнать их мнение.

– С нетерпением жду твоей встречи с девочками, – говорит Маркус своему другу Гранту.

Это все ради шоу, но теперь и мне хочется поговорить со своими друзьями. Пусть мы с Рикки и сошлись легко на фоне общей травмы, она не знает меня так, как Сара, и не может бросать в мою сторону такие же знающие взгляды каждый раз, когда Генри входит в комнату.

Я не успеваю додумать эту мысль, но уже хочу, чтобы Сара в моей голове снова умолкла.

Прия устраивает нас с Шэй и Рикки на балконе с видом на город и озеро Мичиган. Мы притворяемся, что мило беседуем, когда к нам подходят Маркус и Грант.

– Жак, – по команде говорит Маркус, – мне просто не терпелось познакомить тебя с Грантом. Грант, это моя роковая южанка.

– Даже так, значит? – игриво спрашиваю я. На самом деле мне это не очень-то нравится. Звучит как придумка Джанель.

– Маркус так много мне о тебе рассказывал, – говорит Грант, протягивая мне руку. Пожимаю ее. – Ты писательница.

– Виновата.

– О, а это Шэй, – указывает Маркус. Рикки исчезла на задний план.

– Кажется, мы встречались? – Грант протягивает ей руку. Шэй густо краснеет.

– Ой, – говорит она, – да, как дела?

– В порядке, – отвечает он, но я замечаю: когда Шэй принимает его рукопожатие, ее собственная рука дрожит.

– Ну раз вы уже знакомы, представлять вас не нужно. Грант, ты наверняка и сам знаешь, какой Шэй замечательный человек.

– Знаю, – говорит Грант, но его взгляд бегает.

– Здорово снова с тобой встретиться, – сквозь зубы говорит Шэй. – Извините, я отойду ненадолго.

Мы с Маркусом в замешательстве наблюдаем, как она почти бегом направляется обратно в бар, к съемочной группе. Прия хватает Гранта и утаскивает за собой, что-то быстро говоря.

Я оборачиваюсь к Маркусу.

– Что это было? – спрашиваю я.

– Продюсерские козни наверняка, – уверенно говорит Маркус. Поразительно, как быстро он догадался. – Как думаешь, она в порядке?

Я поворачиваюсь к нему лицом и делаю глоток пива.

– Мне кажется, Шэй из таких, кому все как с гуся вода.

– Действительно, – легко говорит Маркус. – Можно попробую?

Он указывает на мое пиво, и я передаю ему стакан. Он отпивает и улыбается.

– У тебя отменный вкус, – сообщает он, возвращая мне стакан. Есть что-то очень личное в том, чтобы вести себя как парочка.

– Соглашусь.

– Я нашел одну из твоих книг, – говорит Маркус. – В магазинчике неподалеку. Джанель не дала мне ее купить, сказала, я этим все испорчу или что-то в этом роде.

– Очень мило с твоей стороны. – Я почти удивлена.

Он поднимает брови.

– Просто я хочу понять изнутри, как работает твой мозг, – говорит он как ни в чем не бывало. – Я прямо вижу, сколько у тебя там вращающихся шестеренок. Просто не терпится на них взглянуть!

Я смеюсь. Мне льстят его слова.

– Ничего интересного там не происходит, не волнуйся.

– Да уж. Сама понимаешь, я не то чтобы поклонник романтики. В основном читаю нон-фикшн.

– Ясно, – отвечаю я, немного сдувшись, – а что именно? Я стараюсь читать всего понемножку, отовсюду черпаю идеи.

– Ну, – он тянет время, – знаешь… всегда так сложно, когда кто-то спрашивает, а? – Он почесывает шею и смеется, так что я пытаюсь кое-как рассмеяться в ответ. Я знаю, чего он от меня хочет: поддержки. – О, а вот и он, – говорит Маркус, хватаясь за спасательный круг в лице вернувшегося Гранта.

– Маркус, можно тебя ненадолго? Приятно познакомиться, Жак.

– Жак, я хочу познакомить тебя с женой Гранта, – торопливо говорит Маркус.

– Ага. Но через минутку, если ты не против, – говорит Грант, а потом Прия уводит меня, чтобы они могли поговорить.

(Когда эпизод выходит в эфир, оказывается, что Шэй и Грант некоторое время встречались в колледже. Они с Маркусом дружили, но не так близко, как нас заставили думать, – Грант работал в далласском офисе компании Маркуса, а продюсеры твердо намерились пробиться через непоколебимую маску Шэй. В интервью она очень много плакала, ей было очень стыдно. Все это было ужасающе интересно и отвратительно. Поверить не могу, что они не попытались провернуть такое со мной.)

Наконец, после нескольких часов съемок, Маркус спрашивает Кендалл, не хочет ли она сходить с ним на свидание. Она, конечно же, хочет. Господи, она поверить в это не может, какое счастье.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза (или не сдерживаюсь, если верить вышедшим в эфир кадрам). Нас заставляют отснять еще несколько ИВМ, а потом – о, блаженство! – наконец отпускают спать.

Шарлотта провожает Рикки и меня до нашего общего номера, но у самой двери говорит:

– Жак, можно тебя на минутку?

Мы стоим перед дверью, и я скрещиваю руки на груди.

– У меня проблемы?

Шарлотта пожимает плечами.

– А должны быть?

Вот что бесит меня в Шарлотте больше всего: никогда не понятно, что именно она знает. Я всегда догадываюсь, что ей известно больше, чем она говорит, но на этом мои знания заканчиваются.

Она – энигма, загадка и уверена в себе так, как отчаянно хочется мне. У Шарлотты все в полном порядке: и жизнь, и семья, и работа. Она видит меня насквозь.

Самое странное во всем этом опыте – моя новообретенная паранойя и то, насколько я стала сомневаться во всем, что раньше считала неоспоримой истиной.

– Жак, мне недолго осталось, – говорит Шарлотта.

Хмурюсь.

– Мои соболезнования?

Она закатывает глаза.

– Я не смогу уехать за границу. Чикаго – последняя остановка для нас с малышом, – говорит она. – Это значит, что дальше ты застряла с Прией и Элоди.

Генри она не упоминает, и меня это беспокоит. Не хочу спрашивать, но меня терзают подозрения: он меня поцеловал, а теперь вдруг загадочно испарился.

– Разве тебе не полагается исчезнуть, не сказав ни слова, в самый неожиданный для меня момент, чтобы выбить меня из колеи?

– Ничего личного, детка, но ты – последний человек, которого мне бы хотелось выбить из колеи. Особенно учитывая, как хорошо все идет у вас с Маркусом.

Я хочу спросить «правда?», но знаю, что так и есть, убеждаюсь в этом каждый раз, когда он на меня смотрит. Почему я пытаюсь все разрушить? Все идет по плану, пусть и не совсем так, как я представляла.

– Как же вам понравилась идея с моей неуравновешенностью, ребята, – говорю я, потому что меня не оставляет мерзенькое предчувствие. Как будто они только и ждут, когда я вдруг лопну, растекусь лужицей на полу и сдамся – им даже не придется посылать за камерами, чтобы это запечатлеть.

– Никто не считает тебя ненормальной, Жак, – говорит Шарлотта и добавляет: – Хотя, – она наклоняет голову, – может, кроме Прии.

– Прия не понимает шуток, – бормочу я, и она смеется.

– Слушай, многие не выдерживают в таких условиях. Это тяжело. Камеры, другие женщины и еще вся эта история с принудительным эмоциональным эксгибиционизмом. Я понимаю. Сама ни за что на это не пошла бы.

Но меня все-таки на это уговорила. Все время сидела чертиком у меня на плече.

– Я все время замечаю такое за участницами, но редко понимаю их так, как тебя.

– Врешь, – говорю я, понимая, что она делает.

– Я знала, что ты это скажешь, – говорит она. – Я тоже сказала бы.

– Кончай уже, Шарлотта. Ближе к делу.

Она сардонически улыбается.

– Тебе нельзя продолжать играть вполсилы, – говорит она. – Пока что тебя спасали химия с Маркусом и твоя задница, но, мягко говоря, если не начнешь стараться – уйдешь домой.

– Возможно, это было бы к лучшему, – говорю я, и в ее глазах загорается любопытство.

– Ты хочешь здесь быть или нет, Жак?

– Я хочу Маркуса, – говорю я и почти верю в свою ложь. – Без всего остального я могу обойтись.

– Маркус в прошлом сезоне то же самое говорил, – отвечает Шарлотта. – Вы с ним идеально друг другу подходите, а ты и не догадываешься.

– Догадываюсь, – говорю я. Прикусываю губу. Мне хочется рассказать ей о том, что я чувствую в последнее время. Может, так я сама смогла бы разобраться в своих переживаниях. – Когда я смотрела прошлый сезон, моя подруга то же самое заметила, потому что увидела, что и я это замечаю. Маркус не доверял ничему из этого – я тоже не доверяю. Он старался себя обезопасить, и я узнала в нем себя.

– В начале я сомневалась, но теперь, кажется, уверена. Я здесь ради Маркуса, – я впервые произношу эти слова вслух и верю в них.

– Хорошо, – говорит Шарлотта, – тогда, думаю, мы движемся в верном направлении, – она тянется и заправляет прядь волос мне за ухо. Шарлотта – крошечная, худенькая женщина, но часть меня готова рухнуть ей в объятия, как будто на ее месте Сара.

Я хочу, чтобы кто-нибудь здесь увидел настоящую меня.

– Кто я, Шарлотта? – спрашиваю у нее.

– В смысле?

– На этом шоу. Для тебя. Кто я? Какова моя роль в этой истории?

– Жак, – она качает головой. – Мы сами большую часть всего этого не знаем, пока не начинается монтаж. Я не знаю, что произойдет. Я еще не знаю, кто ты.

Но я все равно хочу, чтобы она мне рассказала.

– Конечно, не знаешь, – говорю я.

– Поспи немного, – говорит Шарлотта. Я чувствую теплый вес ее ладони на своей руке. – Ладно?

– Генри тоже останется? – спрашиваю и кляну себя, как только слова срываются с моих губ. – Когда ты уйдешь? Ты сказала, Прия и Элоди. Генри не поедет за границу?

Она ободряюще сжимает мою руку.

– Конечно, как я могла забыть Генри? – она улыбается мне, но не так, как раньше. За этой улыбкой что-то скрывается. Узнавание или что-то очень похожее.

(Но тогда я этого не замечаю. Только позже. Вспоминаю, и все становится до невозможности очевидно.)

– Генри не покинет тебя до самого конца твоего путешествия.

 CrotchRocket75

шлюшки Шейлин

Есть еще кто-то, кто думает, что Единственная потеряет рейтинги из-за того, что главным героем в этом сезоне сделали Маркуса, воплощение токсичной маскулинности и газлайтинга? Смотреть тошно на этот кошмар

 EvanisFoine

ты не моя единственная

Люди будут смотреть этот сезон, как все остальные. Если вы не считаете, что противоречия вокруг самомнительного марка привлекут зрителей, у вас всех беды с башкой

 xxxtinabxxx

бичез беллами

О, снова началось. Если так ненавидишь Маркуса, почему бы тебе не покинуть этот саб?

 CrotchRocket75

шлюшки Шейлин

у тебя так едет крыша от средненьких белых парней, что тебе норм этот абьюзивный ублюдок?

 xxx0tinabxxx

бичез беллами

Bbbeehappy

Маркус напоминает мне обо всех моих прошлых токсичных отношениях. Девочкам на этом сезоне стоит быть поосторожнее.

Хотя если он в конце сойдется с жак, эти двое друг друга заслуживают

извините мне не жаль

 xxxtinabxxx

бичез беллами

Жак не достойна Маркуса

Она не достойна даже чтобы на нее кто-то плюнул, если она будет гореть

 lalalalana89

шлюшки Шейлин

Наконец-то мы в чем-то согласны

 CrotchRocket75

шлюшки Шейлин

Снова то же самое – готовы с грязью смешать очередную девушку, чтобы скрыть недостатки Маркуса

 BrendanBecca4eva

настоящая любовь, настоящие звезды

модератор

Окей, закрываем лавочку, здесь становится слишком мерзко

Съемки начинаются в семь утра.

Чем меньше остается девочек, тем жестче становятся расписания – мы должны все время быть под камерами, если не на ИВМ или на свиданиях с Маркусом, то за междусобойчиками: обсуждать Маркуса и всех, кто пытается увести у нас Маркуса, и как нам хочется представить Маркуса своим родным, и обо всех наших опасениях по поводу Маркуса.

На этом этапе даже сам Маркус наверняка от себя подустал.

Генри встречает меня у отеля рано утром. Он здесь, как будто ничего не случилось, и теперь мы с ним оба тут, и все в порядке, и он почти совсем не лез мне в глотку языком. Мне пришлось провести всего десять минут, мастурбируя в душе, но все просто замечательно.

– Как спалось? – спрашивает он.

– Лучше, чем Кендалл, – отвечаю, потому что выглядит она кошмарно. Теперь мне ясно, почему она все время старается поспать как можно больше.

– Я бы на твоем месте прекратил подливать масла в огонь, – говорит он, и я украдкой смотрю на него. На мне микрофон, конечно. На мне всегда микрофон.

– Разве тебя это не должно радовать? Я слышала, ты снова на коне в этом сезоне.

– Ладно тебе, Жак, – отвечает Генри, забираясь со мной и Рикки в машину. Рикки внимательно слушает наш разговор. – Мы же с тобой дружим сегодня, да? – он улыбается – фальшиво, и мы оба это знаем – и захлопывает за собой дверь.

Меня бесит, что приходится ломать голову над тем, что он имел в виду. Я привыкла к некоторой легкости в общении с мужчинами. Я не то чтобы их понимаю, но я знаю, что они сделают, когда и как. С Генри тем первым вечером вышло именно так, но это все еще происходит, он все еще здесь, он поцеловал меня, а теперь – ничего.

Так что я пытаюсь.

– Я сказала Шарлотте, что начну играть серьезно.

Это наконец привлекает его внимание. Он полностью отрывается от телефона и смотрит прямо на меня. На мне один из моих любимых нарядов – широкие белые брюки с завышенной талией и лиловый бархатный топ на бретельках. Мои волосы собраны в хвост, как в тот самый первый вечер, и я все гадаю: заметит он или нет?

– Почему? – спрашивает он.

– Потому что хочу быть хорошей девочкой, – отвечаю я, и он медленно моргает. Сама не знаю, чего добиваюсь. Позлить его хочу? Довести? Порадовать?

– С этим я могу работать, – говорит он и возвращается к своему телефону.

Мы едем через улицы Чикаго к району Голд-Кост. Он знаменит отличными барами и элитными домами из серого камня, а еще я слышала, что этот район иногда называют «Округом Виагры» из-за того, как часто богатые мужчины постарше ищут здесь себе молоденьких женщин. Мы выходим из машины у одной из классических чикагских пиццерий, Lou Malnati’s. Я всю дорогу так сосредоточенно смотрела на руки Генри, непрерывно что-то печатающие, с аккуратно подстриженными ногтями, что разве что дыру в них не прожгла. Два дня назад он касался меня этими руками. Но мне приходится отпустить эту мысль.

Мне приходится отпустить эту мысль.

– Ты в порядке? – спрашивает Рикки, пока мы сидим в машине и ждем дальнейших указаний.

– Не знаю, – говорю я, – наверное. Просто устала после перелета, скорее всего.

– Понимаю, – отвечает она, – сама вот-вот откинусь от джетлага.

– М-хм, – рассеянно говорю я.

После абсурдно долгого часа ожидания (мы всегда ждем) нас провожают в чигагскую пиццерию, где всем восьми девочкам (Юнис и Аалия получили на этой неделе тет-а-теты) сообщается, что на общем свидании мы будем готовить пиццу, и – вы не поверите! – Маркус придет нам помочь.

Я замечаю, что Маркус смотрит на меня, и машу ему рукой. Он машет мне в ответ, и меня бесит, насколько я хотела этой секунды внимания. Я не смотрю на Генри, но и без этого знаю, что от него такого ни за что не дождусь, что мне придется в ногах у него валяться, чтобы получить хоть крупицу внимания. Такой он человек, и это очевидно.

Маркус и какой-то парень из пиццерии говорят нам, что каждая из участниц должна будет испечь свою собственную пиццу, с помощью профи из Lou Malnati’s и самого Маркуса.

– Мне надо знать, из кого получится настоящая жительница Чикаго, – говорит он с противной улыбкой. Мне почти что кажется, что я понимаю его шутку – как нам приходится изворачиваться, чтобы объяснить эти свидания.

Каждой из нас выделяют рабочее место и дают инструкции. Я пытаюсь играть по правилам, но не могу сосредоточиться. Подхожу к Рикки и искренне поражаюсь тому, какой бардак она творит. Меня это вдохновляет.

Снова принимаюсь работать над своей пиццей и демонстративно проливаю на себя маринару – прямо на мой бесценный топик. Выходит немного смешно, и меня заставляют снять с Элоди ИВМ, в котором я над собой смеюсь.

– Тебе не кажется, – спрашивает Элоди, – что то, как хорошо вы сможете приготовить вместе пиццу, многое скажет о вашем успехе в совместной жизни?

Я только моргаю, на миг ошарашенная. Продюсеры обожают давать нам реплики, которые подходят их нарративу, но это одна из худших, что я слышала.

– Элоди, ты серьезно хочешь, чтобы я это сказала?

Ее смешит мое нескрываемое пренебрежение. (Когда этот эпизод выходит в эфир, Энди произносит реплику слово в слово. Потом в замедленной съемке показывают разливающийся на меня соус, три раза подряд, подчеркивая, насколько фальшиво это выглядело.)

– Мы нашли тебе футболку, можешь переодеться, – говорит мне Генри, когда я заканчиваю интервью, и протягивает мне майку. – Кто-нибудь из ассистентов тебя проводит.

Мне жутко не нравятся новые ассистенты. Не потому, что они что-то не то мне сделали, просто я только привыкла к тем, которые были в Лос-Анджелесе, а теперь их нет. Меня окружает еще больше незнакомцев, еще больше неопределенности.

– Не будем ждать, – говорю я. – Надоело ждать. Просто иди со мной.

Он понимает, что я имею в виду, и повинуется, хотя я вижу, как отчаянно он не хочет этого делать.

Мы движемся вглубь здания, в кухню с огромной профессиональной раковиной и посудомоечной машиной. Я приподнимаю топ сзади, чтобы Генри мог снять мой микрофон. Его пальцы ласково скользят по моей обнаженной коже, когда он передает мне его.

– Он выключен? – спрашиваю я.

Он отступает на шаг и долго на меня смотрит.

– Да.

Я стягиваю испачканный топ и бросаю его на пол. Генри отчетливо усмехается и отворачивается от меня.

– Ты меня и не такой видел, – говорю я.

– Не надо, Жак, – вот все, что он отвечает. Я подхожу к мойке, включаю воду и пытаюсь вымыть из волос поселившиеся там кусочки соуса.

– Какого хрена, Генри, – говорю, отворачиваясь от мойки. – Какого хрена.

– Можешь потише? – просит он, все еще глядя в стену.

– Зачем ты это делаешь? Зачем ты… – тут я умолкаю, потому что о таких вещах опасно даже говорить вслух.

– Ты оделась? – спрашивает он. Я натягиваю на себя футболку с логотипом пиццерии.

– Да, – говорю я, и он оборачивается. – Эта футболка до смешного в облипку.

– Мы все еще на этом шоу, – отвечает он, как будто мы застряли в женоненавистнической петле и понятия не имеем, как из нее освободиться. Он рассеянно ерошит свои волосы, и я прямо вижу, как он ищет подходящую фразочку.

– По поводу Лос-Анджелеса. Я не должен был этого делать.

– Зачем тогда сделал?

Он подходит на шаг ближе, наши лица разделяют считаные дюймы.

– Разве ты сама не знаешь?

– Значит, на этом все? – спрашиваю я. – Все кончено?

– Ничто не кончено, – говорит он, – потому что ничего и не начиналось.

– Если меня не подводит память, – отвечаю я, – еще как начиналось, причем трижды.

Он краснеет и отводит глаза.

– Разве оговоренные нами границы не запрещают тебе упоминать то, что произошло до шоу?

– Границы? – с вызовом спрашиваю я. – Какие нафиг границы?

– Мы не подростки. Нельзя просто творить что вздумается.

– Но ты все равно творишь.

– Прости меня, – говорит он, как будто на этом разговор завершен. Он просто взял и решил, что все кончено.

Не знаю, что заставляет меня сказать это. Смешно.

– Кажется, ты не сожалеешь.

– Жак. – Он сжимает меня обеими руками. Его теплая кожа кажется бронзовой на фоне моей, бледной. – Прости меня.

Он отворачивается, и я закипаю от гнева. Не знаю, чего я от него ожидала. Чего хотела добиться этим разговором.

– Почему ты разорвал свою помолвку? – спрашиваю я.

Он замирает, стоя ко мне спиной, глубоко вздыхает, запускает руку в волосы и наконец поворачивается.

– Зачем ты это делаешь?

– Просто ответь мне.

Пожимает плечами.

– Ты была права. Ты это хочешь услышать? Ей надоело мое нытье. Такой ответ тебя устраивает?

Я беру свой микрофон и молча ухожу.

Я здесь ради Маркуса.

Возвращаюсь в помещение, где идут съемки, тихо негодуя. Маркус замешивает тесто для пиццы с Энди, и я направляюсь к Шарлотте.

– Что это было? – спрашивает она, кидая взгляд в сторону Генри.

– Обдумывали стратегию, – отвечаю без раздумий. – Как мы обсуждали. – Протягиваю Шарлотте свой микрофон. – Поможешь с этим?

Она помогает.

– Что собираешься делать? – спрашивает она.

– Я хочу поговорить с Маркусом, – говорю, все еще глядя на то, как он флиртует с Энди. Она отводит от него глаза, не встречается с ним взглядом. Я бы такого не делала. Я бы смотрела прямо ему в глаза – думаю, ему понравилось бы. И он видел бы, чего хочу я, а я – чего хочет он.

Черт возьми, как же я возбуждена.

– Хорошо, – говорит Шарлотта, – тогда пойди и поговори с ним.

– Ты разрешаешь? – спрашиваю, вскидывая бровь.

– Больше скажу: я даю тебе свое благословение, – отвечает Шарлотта, печатая какое-то сообщение. Представляю, что она пишет. Код: красный. Сука двинулась в наступление.

Подхожу к Энди и Маркусу, и чувствую, что камера тотчас обращается ко мне.

– Маркус, – хитро улыбаюсь я, – кажется, я пропустила часть инструкций, когда облилась соусом. Можешь помочь мне, пожалуйста? – заставляю голос звучать как можно невиннее. Работает как по волшебству.

Во время сезона Шейлин я кое-что заметила: Маркус обожает чувствовать, что в нем нуждаются, любит, чтобы ему об этом напоминали. Казалось, он вечно сомневался в ее чувствах, все время пытался осмыслить каждое ее действие, но когда ее внимание было обращено только к нему, сразу раскрывался, как бутончик. Можете сказать, что на «Единственной» такое поведение – нечто само собой разумеющееся, но Маркус особенно ловко подстроился под такие рамки.

Мы подходим к моей раскатанной пицце, и Маркус усмехается.

– Ты, похоже, и одна неплохо справлялась.

Гляжу ему в глаза, широко улыбаясь.

– Я преуспеваю в большинстве своих начинаний, – говорю я, примеряясь к этим словам. В двадцать два я так о себе и думала. Я была талантливой и самовлюбленной, только закончила колледж и пребывала в твердой уверенности, что все остальные девочки, с которыми я училась, мне и в подметки не годятся. Я была уверена, что меня ждет успех, потому что на протяжении двадцати двух лет моей жизни каждый учитель, профессор и взрослый убеждал меня, что все будет именно так.

Вышло все совсем иначе, но я не прочь снова притвориться той девчонкой.

– Отчего-то меня это не удивляет.

– Попробуй, пожалуйста! – прошу я, цепляя пальцем немного моего соуса маринара.

Он опускает на меня взгляд, наклоняется и неторопливо облизывает и обсасывает мой палец. Я улыбаюсь.

– Ну как?

– Это было, – говорит он, пряча за ладонью смех, – потрясающе, на самом деле.

– Я же говорила, – отвечаю я.

– Кажется, я знаю, в чем еще ты очень хороша, – говорит он. Мне даже намекать не приходится.

Маркус снова наклоняется и целует меня, как будто не мог терпеть ни секундой дольше. Я радостно отвечаю на его поцелуй, приподнимаясь на цыпочки. Пусть другие девочки полюбуются!

– Ты мне особенно нравишься в этой футболке, – с придыханием шепчет Маркус мне на ухо, и по моему телу пробегает дрожь.

– Хорошо, хорошо, все эти пиццы надо поставить в печь в следующие десять минут, если хотим уложиться в расписание. Закругляемся! – окликает нас линейный продюсер. Маркус виновато встречается со мной взглядом.

– Похоже, придется отпустить тебя обратно к пицце, – тихо продолжает он. Со мной Маркус всегда разговаривает именно так: негромко, почти интимно, как будто это наш секрет.

– Увидимся позже, – говорю я и целую кончик его носа. (К тому моменту, как этот эпизод выходит в эфир, у меня уже сложилась репутация поехавшей суки, вертящей Маркусом, как ей захочется, поэтому никому и в голову не приходит счесть мои поступки милыми.)

Несколько часов спустя, когда все пиццы приготовлены и не съедены (моя получает первое место за вкус, но в эфир это не попадает, потому что всем плевать), мы все одеты в коктейльные платья. Съемки проходят в украшенном в кубинском стиле баре при другом элитном отеле в Ривер-Норт, очередном шикарном районе к северу от Чикаго-Луп, где полно обновленных складских помещений и тематических питейных заведений. В баре, где мы находимся – аляповатые креслица несусветных цветов, и каждый из залов обклеен яркими обоями.

– Ты пойдешь второй, – сообщает мне Шарлотта. Мы с ней и Генри разговариваем в уголке бара. Обычно здесь жутко темно, если верить Генри, но благодаря съемочной группе сейчас в баре светлее, чем днем.

– Второй? – недоумеваю я. – Почему?

Генри встречается со мной взглядом и ухмыляется, приподнимая брови. Меня бесит, когда он так делает.

– Потому что мы на твоей стороне, – говорит он. – И мы хотели дать тебе провести с ним время наедине, как тебе хотелось.

– Это Генри придумал, – подтверждает Шарлотта, – так что сегодня не ссорьтесь.

Генри, кажется, до невозможности доволен всей сложившейся ситуацией, и меня это злит до глубины души. Я помогаю ему благодаря нашей связи, а он меня просто использует. Мне необходимо снова взять все под контроль!

– Принеси мне виски, – с непроницаемым лицом говорю Генри в надежде стереть с его лица эту знающую улыбочку.

– Шла бы ты, – смеется он. – Попроси кого-нибудь из ассистентов.

– Принеси ей выпить, Генри, – серьезно говорит Шарлотта, и он поднимается без лишних пререканий, на ходу закатывая глаза.

– Значит, слушай, – Шарлотта наклоняется ко мне так близко, как позволяет беременный живот, – никуда сегодня не торопись, ладно? Мы специально отвели время для вас с Маркусом, так что просто пользуйся этим.

– Серьезно? – удивляюсь я, потому что обычно время с Маркусом у нас намеренно отнимают.

– Ага, – отвечает она, – и расслабься, – она откидывается и указывает на Генри, вернувшегося с моим виски. Мы не касаемся друг друга, когда он отдает мне стакан, даже не смотрим друг другу в глаза до неприятности долго. Все оставшееся время я только об этом и думаю.

Несмотря на напутственную речь Шарлотты, с Маркусом мне удается увидеться только через час. Он подходит ко мне и протягивает руку. Его глаза сверкают.

– Позволишь? – спрашивает он, и я охотно беру его за руку, притягиваю к себе, пока мы отдаляемся от группы.

– На этот вечер я запланировал для тебя кое-что особенное, – говорит он. Мы выходим в лобби отеля. – В эту сторону, да, Элоди?

Элоди появляется из воздуха и кивает:

– Ага. Мы сняли для вас номер на втором этаже.

Я шокированно смотрю на нее.

– Номер? – тут я перевожу взгляд на Маркуса. Он выглядит неуверенно. Улыбаюсь.

– Там есть джакузи?

– Ты на «Единственной», – отвечает Элоди, – естественно, там есть джакузи.

Мы поднимаемся на лифте к нашему номеру. Из огромных, во всю стену, окон открывается захватывающий вид на реку и сияющие вдалеке огни города. Полы здесь из наполированного дерева, мебель – кожаная. Совсем непохоже на краску и шпаклевку, на которых держится особняк. Это настоящая роскошь.

Съемочная группа уже расположилась внутри. Они снимают, как мы с Маркусом наслаждаемся видом. Он обнимает меня и опускает подбородок мне на плечо. Оглядываюсь на него.

– Только для меня? – спрашиваю я. Мы с ним оба знаем эту шутку.

Он поворачивает меня к себе лицом и дотрагивается ладонью до моей щеки.

– Я попросил, чтобы это была именно ты, – говорит он, и меня захватывает ощущение сказки, романтики. Я целую его. Огни города сияют на фоне.

Несколько дней назад Элоди попросила меня собрать купальник и отдать ей на хранение. Сейчас один из ассистентов отдает его мне, и я переодеваюсь. Просто и эффектно: ярко-розовое бикини, низ – особенно высокой посадки, почти ничего не оставляет воображению. Маркус не может сдержать улыбку при виде меня, и мы опускаемся в мраморную джакузи в ванной и чокаемся шампанским.

Всю романтику нарушают большой микрофон, камеры и Элоди, стоящая над нами, как смерть с косой. Маркус закидывает руку мне на плечо, и от прикосновения его обнаженной кожи к моей по мне прокатывается волна предвкушения. Он поигрывает со вьющимися волосами, которые мне не удалось собрать в хвост.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

Поднимаю взгляд на его лицо, скольжу по зеленым глазам и сильной линии подбородка.

– О времени, – отвечаю. – О том, как нас учат жаждать его. Воровать его, – пожимаю плечами. – А ты?

Он посмеивается.

– Поверила бы ты, скажи я, что думал о том же?

Самодовольно улыбаюсь. Нас разделяют какие-то дюймы.

– Нет.

– Отлично, – говорит он. – Потому что это не так.

Он сокращает расстояние между нами, его губы накрывают мои, уверенно и жадно. Он поворачивается ко мне всем телом, опускает свой бокал шампанского, затем мой. Его руки скользят к моим бедрам, поднимают меня в воде. Я ахаю от удивления, когда он притягивает меня к себе и я оказываюсь верхом у него на коленях. От соприкосновения наших тел в нас что-то загорается, и я забываю о камерах, растворяясь в этом ощущении. Закрываю глаза, забываю обо всем, кроме нас.

Кто такой Маркус? Звенит у меня в голове досадливо-навязчивая мысль. Кто я такая?

И кто, черт возьми, такой Генри Фостер?

Я не хочу так много об этом задумываться, особенно когда трусь причинным местом о Маркуса и получаю от этого удовольствие. Генри даже нет сейчас рядом. Он где-то еще, где-то в этом здании, а я здесь.

Я отрываюсь от Маркуса.

– Все в порядке? – спрашивает он, глядя мне в глаза.

Еще одна причина любить его, хотеть его. Он спрашивает.

– Да, – говорю я. Откидываюсь назад и сажусь рядом с ним на скамейке в джакузи. Он легонько приобнимает меня, как делаешь с кем-то, о ком заботишься.

– Как дела с остальными девочками? – спрашивает он. Нам пришлось снять личные микрофоны перед тем, как мы залезли в воду, поэтому теперь над нами стоит мужчина с микрофоном на палке. Не привыкни я ко всему этому, это показалось бы очень странным, но моя жизнь давно перестала быть моей, и я с радостью позволила этому случиться.

– Скажем так, – говорю я, долгую минуту подбирая нужные слова: – Я рада покинуть дом.

Маркус кивает и сглатывает.

– Энди говорит, у тебя проблемы с другими девочками.

Поворачиваюсь к нему лицом, опираясь щекой на руку.

– Проблемы? – повторяю я.

– Да, – он пожимает плечами, – если верить ей, ты смеялась над Ханной, когда та отправилась домой. Вроде как ты сделала так, чтобы это случилось?

– Я… Что?! – по-настоящему не понимаю я.

– Не знаю, – признается он, – было похоже, что она услышала это от… – он бросает взгляд в сторону Элоди, и его лицо говорит все, что он не может озвучить, – как будто она услышала это от кого-то еще.

– Значит, Энди хочет от меня избавиться? – Пожимаю плечами. – Какого черта? – Меня наконец это все утомило. – Я ей ничего не сделала. Господи, что же это шоу делает с людьми?

– Эй, – Маркус поднимает руку. – Помни: я был злодеем прошлого сезона. На этом шоу тебя легко подталкивают к плохим поступкам.

Смотрю на камеры и решаю, черт с ним.

– Генри?

– С тобой тоже? – спрашивает он, заговорщически улыбаясь. – Да, этого козла избегай всеми силами.

– Пожалуйста, вернемся к свиданию, – встревает Джанель.

– Нет, – упрямо говорю я, – мне бы хотелось поговорить с мужчиной, с которым я встречаюсь, – гляжу ей прямо в глаза.

Джанель отвечает мне кислой миной, но я смотрю опять на Маркуса, которому, кажется, после этого еще больше понравилась.

– Можно подробнее?

Он только головой качает.

– Ты же его знаешь. Я думал, мы друзья. Думал, он на моей стороне. Дурак. А потом он начал портить мои отношения с Шейлин. Руководил мной, велел рассказывать ей такое, о чем я не вправе был рассказывать. Это он убедил меня обсудить с ней то, что мы переспали, под камерами. Генри заставил меня думать, что я должен наступать себе на горло и делать, что он говорит. Он в этом мастер.

Наклоняюсь поближе.

– Ему так легко дается игра. Ты хочешь ему нравиться.

– Ага, – Маркус опускает голову и улыбается мне, кивая. – А потом он всеми силами старается заставить тебя все разрушить. Я попросил команду и на метр его ко мне не подпускать в этом сезоне.

– Знаешь, – начинаю я. Маркус настолько близко, что я могла бы в него вцепиться. – Я только и слышу о том, как он грандиозно продолбался в прошлом сезоне. Что произошло?

– Достаточно, – влезает Джанель. – Закругляемся!

– Теперь у нас проблемы, – говорит Маркус, касаясь своим лбом моего. Мы смотрим друг другу в глаза. Мы признали Генри, и у него теперь куда меньше власти над нами.

Маркус ненавидит Генри, и от этого мне тоже легче.

Я снова подаюсь навстречу губам Маркуса, скольжу пальцами по его щеке. Он подхватывает меня и снова сажает себе на колени.

– Ла-а-адно, – тянет Джанель. – Мы все поняли.

Но мы не обращаем на нее внимания. Рука Маркуса скользит по моему бедру, дразняще касается линии, где бикини встречается с кожей. Его большой палец скользит под ткань. Мне почти физически больно чувствовать его возбуждение прямо под собой и не иметь возможности ничего с этим сделать. Я поглощаю его, прижимаюсь так близко, как мне позволяют.

– Эм, ну, – говорю я, на момент отрываясь от его губ и бросая взгляд в сторону Джанель, – можно нам на пять минут остаться одним?

Она смотрит на меня со сталью в глазах.

– Нет.

Маркус припадает к моей шее, потом кладет голову мне на плечо, чтобы тоже уставиться на Джанель.

– Пожалуйста? – просит он. Когда она смотрит на него, ее взгляд смягчается.

– Две минуты, – наконец отвечает она.

А потом все они как по волшебству испаряются. Они, мать их, уходят!

Все происходит с безумной скоростью. Я хватаю Маркуса за руку и отодвигаю в сторону трусики своего бикини, позволяя его теплой ладони касаться своей кожи.

– Скорее, – шепчу ему, и его зрачки расширяются от осознания того, что между нами происходит. Он дотрагивается до меня, и я закусываю губу, чтобы не шуметь.

Я хватаюсь за его бедра, спешно помогаю ему привстать со скамьи и стягиваю с него плавки, обнажая его тело, твердое, будто вырезанное из камня, и невероятно, восхитительно прекрасное. Мы неловко меняем позу: мои колени оказываются прижатыми к скамье, и он толкается в меня одну-две-три восхитительных секунды, а потом мы отрываемся друг от друга, напуганные стуком в дверь.

Вот уж действительно, на полшишечки.

Несколько секунд я думаю о своем безрассудстве. Но нас всех проверяли на венерические заболевания, прежде чем допустить до участия в шоу (Шарлотта рассказывала, как однажды им пришлось сообщить кому-то из участников, что его исключили из шоу по причине сифилиса), а еще мне несколько лет назад имплантировали спираль. Я и не такое делала.

Прижимаюсь лицом к груди Маркуса, прямо над бьющимся сердцем, и легонько посмеиваюсь, пока он натягивает плавки, а я поправляю бикини. Уж лучше бы ничего совсем не произошло, чем вот так вот. Судя по сдавленным ругательствам, доносящимся от Маркуса, он со мной согласен. Мое желание только растет.

– Это ты, Жак, – вдруг шепчет он мне на ухо. По мне пробегает дрожь. – Ты – мой выбор.

Я поднимаю взгляд, смотрю прямо ему в глаза, и думаю: Все кончено. Мне наконец-то удалось.

Я сделала невероятную глупость и пришла на это шоу, перевернула всю свою жизнь с ног на голову после самой ужасной неудачи, что я только могла себе представить. Встретила этого мужчину и только что трахнулась с ним за пятнадцать секунд в джакузи в безвкусном номере какого-то отеля, на шоу, которое покажут по телевизору на всю страну, а теперь он сказал мне, что выбирает меня.

Какого черта?

Но в то же время почему бы, мать его, и нет?

– Отправь Энди домой, – шепчу я в ответ, опьяненная победой и отчаянной мстительностью одновременно. – Сегодня.

Он только целует мою шею.

[Энди и Маркус вместе сидят на фоне драпированной стены в кубинском баре отеля в районе Ривер-Норт в Чикаго. Энди явно в замешательстве, потому что тем вечером она уже провела с Маркусом время наедине, а другим девочкам, к величайшему их сожалению, сообщили, что вечер завершен, когда Жак наконец вернулась со своего двухчасового свидания с Маркусом.]

Маркус: Как тебе Чикаго?

Энди: О, очень нравится! Я так давно хотела сюда съездить. Наверное, будет слишком, если я скажу, что хотела бы жить здесь?

Маркус, с улыбкой: Думаешь, справишься с нашими зимами?

Энди берет его за руку: С подходящим человеком.

Маркус, не выдавая даже намека на переживания: Энди, я очень много думал на этой неделе. Все становится очень серьезным.

[Энди кивает. Крупным планом: Маркус скользит большим пальцем по ее костяшкам, гладит ее руку.]

Маркус: Нам было весело, но я не уверен, что вижу совместное будущее со всеми из вас. А для меня это очень важно, понимаешь? И раз я этого не вижу… это ведь цель моего путешествия.

[Энди кивает, заметно озадаченная.]

Энди: Я вижу нас вместе, Маркус. Я хотела подождать с этим, но после сегодняшнего, кажется, не смогу больше терпеть. [Энди глубоко вздыхает.] Маркус, я люблю тебя.

[Рука Маркуса замирает.]

Маркус: Я… просто мне кажется, некоторые отношения развиваются быстрее других. У нас осталось совсем немного времени, и думаю… Энди, извини меня, но, кажется, нам с тобой не по пути. Понимаешь?

[Энди вырывает свою руку.]

Энди: Но когда мы разговаривали сегодня, ты сказал…

[Маркус тяжело вздыхает.]

Маркус: Прости меня.

[Энди начинает плакать.]

Энди: Я не понимаю. Ты сказал, что чувствовал что-то настоящее. Что изменилось? Что я сделала?

Маркус, все еще непоколебимо: Я должен следовать зову сердца.

[Энди уже не сдерживается и всхлипывает.]

Энди: Чт-что я сде-сде-сделала?

Маркус: Могу я проводить тебя на выход?

– Представляешь, что случилось с Энди? – спрашивает Рикки. Ее симпатичное личико смотрит на меня с подушки кровати напротив. Оставшиеся девять девочек только что целый час провели у бассейна, обсуждая участь Энди, и Кендалл все это время сверлила меня взглядом.

Все жутко рассердились, что все время с Маркусом на общем свидании досталось мне – это, очевидно, в мои планы не входило. Но шок от внезапного ухода Энди становится главным предметом разговора, когда мы возвращаемся, и продюсеры задают оставшимся девочкам наводящие вопросы о том, что же случилось между нею и Маркусом.

– Постойте, – спросила Элоди, как будто и правда не в теме, – разве вам не казалось весь день, что у Маркуса с Энди все серьезно?

Она пыталась меня спровоцировать, и мне хватало ума, чтобы это понять. Я не виновата, что Энди распускала язык и Маркус от нее избавился. К тому же я все еще упивалась чувством своей победы.

– Это просто доказывает, что мы не можем знать наверняка, что думает Маркус, – охотно сказала Рикки.

– Жак, а ты что думаешь? – с намеком спросила Элоди.

– Маркус здесь, чтобы найти жену, – ответила я, прекрасно понимая, что этим только больше разозлю Кендалл, – Энди ему не подошла. Но он считает, что с одной из нас у него есть шанс. Дело закрыто.

– Чем вы с Маркусом занимались все это время? – спросила меня тогда Кендалл. – Причем так долго, что никто из нас с ним так и не увиделся.

Обычно такой вопрос заставил бы меня ощетиниться. Я бы отметила, что это все спланировали Шарлотта и Генри, а не я. Я попыталась бы проявить великодушие.

Но вместо этого я ей просто подмигнула.

– И все-то тебе расскажи. – (В эпизоде моя реплика сопровождается зловещей музыкой, но если честно, как по мне, так это один из моих лучших моментов за весь сезон. Одна пользовательница TikTok со мной согласилась и сказала своим подписчикам: «Говорите, что хотите, но я готова умереть за Жак Мэттис. Вот настоящая сука, которой искренне плевать на всех. Леди Макбет с Лордом на побегушках. КОРОЛЕВА. Я за нее рада, пусть всех порвет».)

Кендалл закатила глаза и отвернулась от меня. (Потом, в своем интервью, она сказала, что уверена: я была в этом как-то замешана. Наверняка Элоди ей прямо все и сказала.)

Когда нас наконец отпустили с междусобойчика, я втайне улыбалась про себя всю дорогу до номера. Рикки этого не упустила.

– Энди дотыкалась в улей палкой, – объясняю я. – Она сказала Маркусу, что я злорадствовала о том, что Ханну отправили домой, но он ей не поверил. – Почему-то из-за того, что он не повелся на ее россказни, я еще более уверена в своих чувствах к Маркусу. – Он не видел себя с кем-то, кто готов оболгать других, – пожимаю я плечами.

Рикки вздыхает и мечтательно на меня смотрит.

– Он о тебе очень заботится, так ведь?

Я смеюсь, вдруг чувствуя себя очень неловко из-за своей победы.

– Он и о тебе заботится. Иначе тебя бы здесь не было.

– Это другое. Мы все знаем, что реальные шансы есть только у тебя и Кендалл. Но это не страшно, – она застенчиво мне улыбается, – Генри уже предложил мне «Единственную под солнцем».

– Рикки Ли в поисках любви этим летом на моем экране? – говорю я с напускным восторгом. – Поверить не могу!

Она смеется, как обычно, откидывая голову назад. Рикки во всем такая: полностью открытая, добрая и остроумная.

– Рикки, – говорю я, когда наш смех, вызванный, вероятно, недосыпом, наконец стихает, – что ты только во мне углядела? Все остальные меня терпеть не могут.

– Не знаю, – отвечает Рикки, растягиваясь на кровати и складывая руки за голову. Потом она признается: – Ты напоминаешь мне мою старшую сестру.

Улыбаюсь, сама того не желая. Иногда мне сложно принимать что-то, что хотя бы напоминает доброту.

– Как ее зовут? – спрашиваю я.

– Софи, – отвечает Рикки.

– Сколько ей лет?

– Ей… эм… – Рикки сглатывает. – Ее больше нет. Не стало в прошлом году. Ей было двадцать восемь.

Я не из тех, кто запросто обнимается, и понятия не имею, что делать, если люди при мне плачут, но почему-то сейчас я не раздумывая забираюсь к ней в кровать и прижимаю ее к себе. Так мы и лежим: она плачет, а я держу ее в своих объятиях.

Я никогда бы не встретила Рикки, если бы не это дурацкое шоу, никогда бы не сблизилась с ней вот так, не будь мы в этой абсурдной ситуации, и в этот момент я понимаю, что странным образом благодарна судьбе за эту возможность.

– В общем, – говорит Рикки, немного успокоившись. Ее мягкие волосы, собранные в пучок, щекочут мне руку, – я не знаю. Я места себе не находила, когда она умерла. Бросила учебу после ее первой ходки в рехаб и так туда и не вернулась. Переехала в Санта-Монику, чтобы быть ближе к ней, а потом просто там и осталась. В моей жизни были только фитнесс-тренировки и вечеринки, понимаешь? Мне отчаянно не хватало чего-то. Это шоу предложило мне что‐то, а еще им нужна была азиатка, чтобы поддерживать образ инклюзивности, знаешь?

– Ты куда больше, чем просто все это, – говорю я.

– Ну что поделаешь, – она шмыгает носом, – Софи было плевать, что о ней говорят, прямо как тебе, но мне кажется, ее это все равно ранило. Иногда я думаю: что, если она так стыдилась своей зависимости, что просто не выдержала? Это же совсем не похоже на Софи. Софи Ли – идеальная, отличница и красавица.

– Мне так жаль, Рик, – говорю я. Мне хочется сказать, что я ее понимаю, но это не так. Что все мои проблемы, когда она потеряла самого любимого человека на свете?

– Я вижу ее в тебе, знаешь? Прочная снаружи, но мягкая, как маршмеллоу, внутри.

– Эй, – я целую ее темную макушку, – не обвиняй меня в таких преступлениях.

– Как думаешь, напишешь об этом когда-нибудь в своих книгах? – спрашивает Рикки.

Я фыркаю. Звук выходит настолько неженственный, что мы обе снова начинаем хихикать.

– Знаешь, я думала, может, наберусь здесь вдохновения или что-то в этом духе, но теперь мне кажется, что вспоминать все это будет как отковыривать корку от незажившей раны. Уж очень много здесь произошло такого, о чем мне не хочется больше думать.

– Но здесь же все про любовь, – говорит она со слабенькой улыбкой и такой надеждой, на которую способен только в двадцать с небольшим, – как в твоих книгах.

– Может быть, – уклончиво отвечаю я. Поднимаюсь на локоть и смотрю на нее, – я сама даже не знаю, почему вдруг стала писать о любви. Я никогда не страдала романтикой. – Она ничего не говорит, и я позволяю мыслям выбраться наружу. – Мне кажется, обычно, когда говорят об историях любви, думают о чем-то простом: двое людей встречаются, влюбляются, ссорятся, но в конце снова сходятся, так? Но на мой взгляд, здесь куда больше смысла. Это истории о сложностях человеческой натуры, о том, что в каждом из нас есть и хорошее, и плохое, и эти качества сосуществуют в одном человеке, и самый великодушный из твоих знакомых может в отношениях придерживаться невероятно токсичных взглядов, или о том, как можно желать не тому человеку оказаться с кем-то, кто идеально ему подойдет, и рассмотреть все грани их личности. Мне нравится, как это все бьет по живому.

– Ты все это продюсерам сказала? – спрашивает Рикки.

– Не-а, – отвечаю, – я сказала им то, что они хотели услышать.

– Куплю твою книгу, когда вернусь домой, – говорит Рикки. – Я пыталась найти ее в аэропорту, но… – она умолкает.

– Ага, там ты меня не найдешь. На полках неудачников не держат.

– Ты не неудачница, – с упреком говорит она.

Нет, я как раз самая что ни на есть. Всю жизнь была.

– Она выбирает свою карьеру, – говорю я Рикки. – Главная героиня моей первой книги. Выбирает карьеру, а не любовь. Глупо. Никому это не понравилось, и я не знаю, на что я рассчитывала.

Рикки сглатывает.

– У меня вечно не складывается. В любви, – закусываю губу. – Даже когда пишу. Во втором романе я пыталась все исправить, но это уже никого не волновало.

– Вы с Маркусом поженитесь, – говорит она, – я вижу это в его взгляде, когда он смотрит на тебя. Ты и есть любовь.

Я ласково ей улыбаюсь.

– Без тебя я тут долго не продержалась бы, – говорю.

– Знаю, – бормочет она в меня, и я смеюсь.

Так мы и засыпаем, переплетенные между собой. Кажется, сестры делают именно так. Я все думаю: я строила из своей жизни величайшую трагедию апатии моего поколения, а обо всех других девочках думала как о недалеких инфлюенсершах, отчаявшихся моделях-неудачницах и актрисах в поисках работы, но вот есть Рикки, она бежит от проблем посерьезнее и как-то ухитряется не оставлять за собой при этом выжженную землю.

Я бы убила, чтобы стать такой же притягательной, как Рикки, и не причинять при этом боль всем, кто меня окружает.

Не знаю точно, во сколько я слышу стук в дверь (из номера убрали все часы, чтобы нам было легче ехать крышей), но на улице еще темно. Звук настолько удивляет меня, что я чуть не грохаюсь с кровати на пол, но Рикки даже не ворочается – видимо, она слишком устала и выгорела, чтобы ее такое беспокоило.

– Если за дверью камера, – вслух обращаюсь к себе, – возможно, мне придется выйти в окно.

Но за дверью оказывается всего лишь Генри. Всего лишь Генри, какой-то маленький и потерянный без обычной свиты из операторов, ассистентов и продюсеров.

– Еще пять минуточек, – бормочет Рикки, переворачиваясь на другой бок.

– Чего тебе? – спрашиваю, приваливаясь к двери.

Генри сглатывает. Его взгляд перемещается на спящую Рикки, потом обратно на меня.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит он.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

Я высовываю голову в коридор и оглядываюсь. Никого.

– У меня свидание, что ли? – спрашиваю я.

– Нет. Просто накинь что-нибудь. Никто тебя не увидит, – говорит Генри. На нем джинсы, толстовка и пальто. – Если можешь, то побыстрее.

– Ага, – говорю я. – Секунду. На меня не набросится вдруг камера, так ведь?

Генри качает головой.

– Поднимайся на лифте в Cindy’s.

– А в номер я как вернусь?

К моему ужасу, как только мы сюда приехали, нам сообщили, что ни мне, ни Рикки ключ-карты от номера не полагаются. Нам позволено покидать номер только для съемок и с разрешения продюсера.

– Я об этом позабочусь, – говорит он.

Я отворачиваюсь и закрываю дверь. Его требования меня уже раздражают.

– Нам нужно вставать? – спрашивает Рикки, пока я вытаскиваю из сумки свитер. Одежда на все случаи, на любую погоду, две сумки на человека – так нас проинструктировали.

– Пока нет, – говорю я, – наверное, я им зачем-то нужна, – морщусь от своей лжи.

– Я тебе даже не завидую, – зевает Рикки и почти сразу снова засыпает.

Я выхожу из номера и иду к лифту. Чувствую себя почти голой, потому что на мне только моя одежда – никаких микрофонов, никаких камер, только я одна. Нажимаю кнопку «Вверх».

На крыше мне приходится идти через внешний бар к самому краю, где меня ждет Генри. Он стоит ко мне спиной, силуэт на фоне панорамы ночного Чикаго: сплошь мерцающие огни и вода, которой нет конца. Я подхожу ближе, встаю рядом с ним и прислоняюсь к стеклянной стенке. Он на меня не смотрит.

– Сложно было по-настоящему насладиться видом, когда вокруг было столько камер, – говорю я.

Городские огни сияют все так же ярко, озерная гладь покоится в ночной тишине. Откуда-то издалека доносится рев сирены «Скорой помощи». Где-то еще проносится поезд. Я вспоминаю, каково это – каждую ночь засыпать под колыбельную города.

Генри посмеивается. Его рука касается моей, и звук расходится по мне вибрацией от места нашего соприкосновения.

– А что, можно чем-то вообще наслаждаться, когда они рядом?

Я не отвечаю, он тоже молчит. Мы просто стоим рядом.

– Что мы здесь делаем? – спрашиваю я наконец.

Генри все смотрит на озеро.

– В те две минуты, что вас сегодня оставили одних в джакузи, у вас с Маркусом был секс?

Я немного медлю, прежде чем ответить.

– Совсем немножко.

Он смотрит на меня, и наши глаза встречаются. Я начинаю смеяться, вскоре он ко мне присоединяется. Мы стоим вдвоем на краю мира, посреди ночи в Чикаго, и смеемся. Двое неудачников, легко узнающих друг друга.

– Жак, тебя за это сожрут, – говорит он все еще радостно, когда наше веселье утихает.

– Как же. Не подождала с сексом до одобренных продюсерами ночевок. Да у нас, считай, и не было ничего!

– Ты же понимаешь, что они продолжили снимать, даже когда оставили вас одних?

(Точнее говоря, они снимали только приоткрытую дверь. Ни Маркуса, ни меня видно не было, но можно было расслышать плеск воды и шепот – любезно снабженный субтитрами. Но этого намека было достаточно.)

– Черт, – говорю я, опуская голову. – Знаешь, наверное, в глубине души понимала, но гормоны разыгрались…

– Да, – отвечает Генри, больше не скрывая усмешки, – знаю.

Я закусываю губу, замечая, как быстро мы с ним снова стали на короткой ноге. Есть что-то почти неприятное в том, насколько легко он возвращается ко мне. В том, что я хочу видеть его рядом.

– Не делай со мной этого, – говорю я, поворачиваясь к нему и убирая волосы от лица, – не манипулируй мной. Даже при помощи таких небольших моментов, которые ты находишь для нас.

– Это называется «быть продюсером», – спешит он меня поправить, – и ты знала, на что подписываешься.

– Ты поцеловал меня, – говорю я, – это часть твоих продюсерских обязанностей?

Он отворачивается и снова смотрит на город.

– Мне казалось, мы договорились притворяться, что ничего не случилось?

– Мы ни о чем не договорились, потому что ты со мной, считай, не разговаривал! – всплескиваю я руками. – Абсолютно все, что ты делаешь – часть какого-то твоего плана, и я вечно на это ведусь. Знаешь, как меня это бесит?

– Я читал твой файл, – отвечает Генри, – так что да, я прекрасно знаю, насколько тебя это бесит.

– Да пошел ты, – бросаю в ответ, – Маркус тебя ненавидит. Это ты забыл упомянуть. Тот факт, что ты больше не его продюсер, потому что он тебя ненавидит. Потому что с ним ты вытворял все то же самое, что делаешь со мной.

Выражение его лица меняется, становится почти обеспокоенным. Он подходит немного ближе и говорит:

– С тобой все иначе, обещаю.

– Значит, ты и правда ему все испортил? Скажи, это ты велел ему обсуждать на камеру, что он переспал с Шейлин?

– Господи, да успокойся ты! – говорит он, тоже повышая голос. Мы наконец можем высказать друг другу все, о чем невозможно говорить в окружении камер. – Маркус сам себе все испортил с Шейлин. Не все, что я делаю – часть какого-то гребаного плана. Я живой человек!

– Ага, потому что у меня полно причин думать, что все, что между нами было, ты делал не для того, чтобы добиться от меня увлекательного шоу!

– Ты права, – Генри отталкивается от парапета крыши, – я заранее трахнул тебя, потому что такова моя продюсерская стратегия.

– Да кто ты, в конце концов?! – с вызовом спрашиваю я. – До хрена очаровательный продюсер, скупящийся на комплименты, пока не добьется ровно того, чего хочет, или какой-то приунывший парнишка из Калифорнии, который терпеть не может свою работу и самого себя, и весь мир впридачу? Скажи мне, Генри, что здесь, мать твою, происходит и почему ты вытворяешь все это со мной?!

– Не стоит, – говорит он, – влюбляться в Маркуса.

– Господи, да ты нам обоим саботаж устраиваешь!

– Ага, потому что делать мне нечего, только саботировать Маркуса, чтоб его, Беллами! Обойдусь, спасибо, – шипит Генри, – но приложил ли я все усилия, чтобы не дать ему стать главным героем в этом сезоне? Да. Из личных соображений? Тоже да.

– Так в чем дело? – спрашиваю, скрещивая руки на груди. – Ты ему что, завидуешь? Может, он с твоей невестой переспал?

Генри, не скрываясь, закатывает глаза.

– Еще чего. Ты мыльных опер пересмотрела.

– Может… – я облизываю губы и позволяю себе проникнуться этой мыслью. Хотя бы просто чтобы позлить его, – может, ты завидуешь ему, потому что он… со мной.

В ответ на мои слова Генри расплывается в улыбке. Мы даем сказанному улечься. Он глядит на меня, как будто только что все понял.

– Ты хочешь, чтобы я ревновал тебя, так ведь?

– Что? – быстро отвечаю я. И потом: – Генри, зачем ты заявился ко мне в номер посреди ночи, когда вокруг нет камер?

Он разворачивается и молча идет к барной стойке. Козел.

Иду вслед за ним. Бар сам по себе спроектирован так, чтобы в зал проникало как можно больше света: покатая стеклянная крыша опускается на все четыре стены с кирпичными акцентами для создания чикагской атмосферы. Вся мебель здесь из покрытого лаком дерева, изящная; у окон – ряды гирлянд, а с потолка свисают шарообразные лампы. Сейчас они не работают, но ночного освещения достаточно, чтобы я отлично видела Генри.

Он наклоняется через огромную барную стойку у стены напротив входа, цепляет бутылку Woodford Reserve, не скупясь наливает нам виски в стаканы для воды и подталкивает один из них в мою сторону.

– Мы староваты, чтобы столько пить, – говорю, отпивая из стакана.

– Кажется, я понял, почему мне так нравятся южанки: в их компании я пью куда больше бурбона, – он косится в мою сторону. Сажусь рядом с ним, прямо на барную стойку, и болтаю ногами.

– Значит, тебе южанки нравятся?

Он звякает своим стаканом о мой. Воздух между нами будто наэлектризован, мы оба это знаем. Так же, как знаем, что все слова Генри в пиццерии о том, что между нами все кончено – чушь собачья. Я отдаюсь моменту.

– Раз уж ты знаешь обо всех моих злоключениях, расскажи мне о каком-нибудь своем проступке? Так будет честно.

На минуту Генри задумывается, откинувшись на стойку и сжимая губы. Я замечаю, как вся его осанка вдруг меняется, когда он наконец вспоминает подходящую историю.

– Ну, слушай. Однажды, – говорит он, – я целых три часа промучился с одной девочкой, потому что она не расплакалась после того, как ее отправили домой. Джон буквально велел мне не возвращаться на площадку, если не заставлю ее плакать.

– Гонишь, – говорю я.

– Я абсолютно серьезен, – отвечает он, но при этом смеется. – Она была не из тех, кто плачет, – нет, и все тут. По-моему, ей даже не нравился главный герой. Так что мне пришлось использовать фокус, которому меня научил один из старших продюсеров: потереть под глазами халапеньо, чтобы самому расплакаться, мол, меня настолько огорчило, что она разочаровалась в отношениях. Мы выпили по четыре шота, и мне наконец удалось выбить из нее слезу, когда речь зашла о ее дедушке, – его голос становится тише, – который покончил жизнь самоубийством, – заканчивает он и опускает виски. – Под конец я и сам по-настоящему плакал, потому что… – он поднимает на меня взгляд и качает головой. – Потому что, не знаю, у меня в мозгу что-то закоротило.

– Каждый день тебе приходится быть и наименее, и наиболее человечной версией себя, – говорю я.

Он немного думает и кивает.

– Рассказывай, – говорит он, забираясь на стойку рядом со мной, – зачем ты трахнула Маркуса?

– Не знаю, – я делаю глоток бурбона и смотрю прямо перед собой, – я всегда так делаю, когда чего-то хочу.

– Из-за Энди? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я, – это само собой вышло.

Черт, он и об этом знает.

Значит, ему известно еще кое-что.

Это ты, Жак.

Но он меня не об этом спрашивает.

– Почему ты меня хочешь? – спрашиваю я. – Как ты думаешь?

Он допивает бурбон, что требует некоторых усилий, потому что его там все еще больше половины.

– Ну как сказать, – говорит он, со звоном опуская стакан на стойку. – Думаю, причин несколько. Тот факт, что я единственный человек, у которого на данный момент есть ключи от бара, и я уже выпил три стакана бурбона, наверняка играет немаловажную роль.

– Ага, – соглашаюсь я.

– Не стоит забывать и обо всей этой фишке «дохрена очаровательного продюсера», которую ты так ловко подметила. За мое время на шоу у меня было множество возможностей переспать с участницами, но я ими не пользовался, потому что хотел считать себя одним из хороших парней. Ты, разумеется, прекрасно знаешь, что эта работа не оставляет ни малейшей возможности оставаться хорошим человеком, так чего же я, собственно, ждал все это время?

Я киваю.

– Понятно.

– Ну, и конечно, как ты там сказала? – спрашивает он, поворачиваясь ко мне и наклоняя голову.

– Приунывший парнишка из Калифорнии, – подсказываю я.

– Ага. Вот это вот. Это моя сущность вроде как? Поэтому, значит, я желаю тебя с мрачным, разъедающим отчаянием, только подкармливающим мою самоненависть.

– Ага, – киваю я и гляжу на него. – Все сходится.

Мы сидим в тишине и перевариваем. Наши плечи соприкасаются, и я слышу наше дыхание. Меня это бесит. Я от этого с ума сойду.

– Короче, – говорит он наконец, – мы это сделаем или нет?

Залпом допиваю свой бурбон.

– Я уж думала, ты никогда не попросишь.

Как по сигналу, мы оба поднимаемся на колени, разворачиваясь друг к другу лицом и сталкиваясь. Мои руки незамедлительно скользят к его пальто и снимают его, пока он впивается в мои губы.

Я всем телом чувствую, как колотится мое сердце: животом, кончиками пальцев, головой. Ощущаю это как звонок будильника, как шот эспрессо, как холодный душ с похмелья. Это такое же чувство, как когда встречаешь девчонку, с которой не виделась несколько месяцев, узнаешь ее и вдруг понимаешь: это же ты и есть.

Руки Генри скользят вверх по моим ребрам, мучительно и неспешно. Он задирает мой свитер как можно выше и припадает губами к моему животу, потом к обнаженной груди. Его прикосновения обдают жаром мою холодную кожу.

Я полностью стягиваю свитер, и тогда он прокладывает дорожку из поцелуев вверх по моей шее, чуть прикусывая, пока не возвращается к моим губам. Я прижимаюсь грудью к его толстовке.

В первый раз мы спешили, как будто наше время вот-вот истечет, как будто нам никогда не будет его хватать, но теперь нам плевать на то, как мы должны себя вести, и мы просто позволяем себе этот момент, как два избалованных ребенка, наконец решивших больше ни с кем не делиться.

Он снова скользит руками по моему телу, ниже и ниже, и спускает с меня легинсы. Я неловко опускаюсь на стойку и снова ищу опору, чтобы он мог полностью избавить меня от них. Генри нависает надо мной, снова прикусывает мою кожу и привлекает ближе к себе за шею.

– Генри, – говорю я между поцелуями.

– М-м?

Не успеваю я ответить, как его рука вдруг оказывается у меня между ног. Один палец, затем второй. Я ахаю и вздрагиваю, отрывисто хватая ртом воздух.

– Что? – снова спрашивает он и толкается глубже. Так глубоко, что я вздыхаю, прежде чем могу ответить.

Закусываю губу и пытаюсь вспомнить слова.

– Сними, – выдавливаю я, пока его пальцы движутся все быстрее, – свою одежду.

– Ой, блин. Точно!

Он спрыгивает с бара, избавляясь от толстовки с футболкой так быстро, что едва успевает приземлиться, и тянется к пуговице на джинсах. Я приподнимаюсь на локтях и со смехом за ним наблюдаю. Мне нравится смотреть на его грудь, на его плоский живот – видно, что он посещает спортзал, но без фанатизма.

Меня многое в себе смущает, но нагота? Наготы я абсолютно не стесняюсь.

Он торопливо снимает штаны и тянется к боксерам, но я его останавливаю.

– Постой.

Он замирает как был: руки на резинке трусов. Я вижу, насколько ему не хочется, чтобы я заканчивала свою мысль.

– Что такое?

Я чувствую, как взлетает моя бровь.

– Сегодня днем ты на меня даже смотреть не мог, – он не сводит с меня глаз, ожидая, пока я перейду к делу. – Ты что, хочешь меня только потому, что я дала Маркусу?

– Ты была моей задолго до того, как отдалась Маркусу, – отвечает он, слишком быстро и язвительно, как будто уверен в правдивости своих слов. Как будто думает, что я и сейчас его.

Я смеюсь.

– Значит, это еще один способ взять меня под контроль?

– Жак, – он тяжело вздыхает, – я здесь не как твой продюсер. Все это не имеет никакого отношения к сраному шоу!

– Но это не может быть взаправду, – бросаю я в ответ, – это ведь против правил!

Он беспомощно на меня смотрит.

– Похоже, что меня это волнует? – окидывает себя жестом. – Или ты думаешь, что для меня все это хорошо закончится?

Я подаюсь вперед и соскальзываю на пол. Поднимаю свои легинсы и натягиваю их.

Он сглатывает.

– Ты не понимаешь. Я такое не практикую, Жак. Если бы мы не встретились раньше, между нами сейчас ничего бы не происходило. Ты видела меня вне шоу, а потом видела здесь – вот разница между тобой и всеми другими участницами, которые делали мне авансы!

– Значит, ты с любой переспал бы? – с вызовом спрашиваю я. – Трахал бы сейчас Кендалл, если бы встретился тогда в Chalet с ней?

– Я не это имел в виду, – говорит он, а я надеваю обратно свитер. – Просто… Я не знаю, как это делать. Не знаю даже, стоит ли.

– Тогда я сделаю этот выбор за нас двоих, – скрещиваю руки, наконец полностью одетая. Во мне борются ярость и желание, и разочарование, о котором я предпочитаю слишком не задумываться. Два начала, два не оправдавших ожидания конца. – Проводи меня обратно в мой номер.

Он одевается молча.

Ей тридцать, и ее это волнует. Слишком привлекательна, но при этом на удивление смешная. НАЧНЕТ МУТИТЬ ВОДУ ПРИ МАЛЕЙШЕЙ ПРОВОКАЦИИ.

Отчаявшаяся? Рассказчица?

Трагическое прошлое – смерть старшей сестры от передоза. Чуть что – сразу в слезы. Любит выпить, фитнес и говорить о своих ненастоящих сиськах. К чертям выбесит некоторых в особняке.

Пьяная девочка! (Зрители будут с нетерпением ждать ее возвращения в «Под солнцем».)

Бухгалтерша – не позволяйте ей говорить о работе, это СКУКА СМЕРТНАЯ. Много плачет, верит почти всему, что слышит (от вступления в QAnon[28] ее отделяет один неправильный пост на «Фейсбуке»[29]). Недостаточно умная, чтобы намеренно создавать драму, но явно достаточно тупая, чтобы создавать ее случайно. Возможно, к ней стоит приставить Шарлотту.

Большой потенциал главной героини. Умная, смекалистая. Понятная средней Америке. Выигрышная для дайверсити.

На следующее утро я просыпаюсь слишком рано и, одетая и накрашенная, разговариваю сейчас с девочками о Маркусе.

Междусобойчики стали неотъемлемой частью моей жизни, такой же, как зубная нить и морковные палочки. Я не вижу в таких вещах особого смысла, но обязана ими пользоваться. Обычно я помалкиваю, если только не остаюсь с кем-то один на один. Чем меньше нас остается, тем сложнее мне сливаться с мебелью.

Часовой разговор, кажется, наконец близится к завершению, когда Элоди задает разрушительный вопрос:

– А что бы вы подумали, если бы кто-то вышел за рамки путешествия, чтобы добиться своего?

– В смысле? – спрашивает Кендалл, вдруг оживившись. У меня кровь стынет в венах: я понимаю, к чему ведется разговор.

Элоди невинно пожимает плечами.

– Не знаю, например, если бы кто-то сблизился с Маркусом не так, как другие девочки.

Кендалл потягивает свою ненаглядную водичку с огурцом, причмокивает, а потом откидывается в кресле и скрещивает ноги.

– Что ты знаешь, Элоди?

– Хочешь сказать, типа, – начинает Кэди, – если бы кто-то переспал с Маркусом?

Я почти сдерживаюсь, но все-таки говорю:

– Ну раз никто до сих пор не поделился трогательной историей о своей девственности, думаю, справедливо сказать, что мы все заинтересованы в том, чтобы переспать с Маркусом. Не понимаю, каким образом нас касаются чужие интимные отношения.

Кендалл смеется.

– Жак, ты что, спала с Маркусом?

Отпиваю немного вина, которое взяла просто для вида, и усмехаюсь, потому что больше мне ничего не остается, собственно.

– Думаю, ты-то с ним точно не спала, – говорю я.

Шэй в открытую фыркает. Кендалл делает еще глоток воды с приподнятой бровью. Она знает. Они все знают.

– Мы видели Маркуса на сезоне Шейлин, – встревает Кэди, – он точно сексуально мотивирован.

– Как думаешь, им можно манипулировать при помощи секса? – спрашивает Элоди.

– Маркус – взрослый человек, – говорю я. – Мне кажется, он в состоянии решать сам за себя.

– Жак, что ты сделала? – любопытно спрашивает Кендалл.

– Ты это серьезно? – обращаюсь я к Элоди, которая строит из себя образец невинности.

– Жак сама решает, что рассказать о своих отношениях с Маркусом, – отвечает она. – Мы все понимаем, что сейчас отношения с Маркусом выходят на новый уровень. Есть здесь кто-то, кто волнуется, что недостаточно продвинулся? Что скажешь, Грейс-Энн? – И разговор переходит на другую тему.

Когда Элоди отпускает нас, я иду на перекур с некоторыми девочками, но с небольшим отставанием, чтобы не делить с ними лифт. Когда я выхожу в лобби, Кендалл, только что вручившая кому-то из ассистентов список всего, что ей необходимо, меряет меня удивленным взглядом.

– Ты-то что здесь забыла? – спрашивает она. – Ты же не куришь?

– Подышать вышла, – просто отвечаю я.

Она смотрит на меня.

– Как думаешь, Маркус и правда переспал с Шейлин?

Вопрос застает меня врасплох, не только своей внезапностью, но еще и тем, что спрашивает она об этом меня. Я особенно не задумывалась над этим, только мимоходом, пока смотрела сезон. Шейлин было стыдно за свой поступок, да, но я была в полной уверенности, что она все отрицала, чтобы сохранить отношения с Бентли, жутким ревнивцем.

– Да, – говорю я.

– Хм-м, – вот все, что она отвечает.

– Тебе что-то известно? – спрашиваю я.

Она тяжело вздыхает.

– Иди уже, кури.

Со значительно подпорченным настроением выхожу из отеля и в сторону, где народ разделился на дымящие разнообразными сигаретами группки. Подхожу к ближайшей ко мне парочке – Кэди и Аалии.

– Стрельнешь? – спрашиваю я Кэди.

Она смотрит на меня уничижительным взглядом, но сигарету все-таки протягивает. Они с Аалией о чем-то перешептываются – вероятно, Кэди делится с ней последними новостями. Чуть поодаль разговаривают Прия и Брендан. Вот уж интересный дуэт.

А потом я замечаю Джанель. Она курит одна, и я подхожу к ней.

– Жак, – говорит она. Мы стоим и смотрим на серую чикагскую улицу, покрытую грязными лужами после утренней грозы.

– Джанель, – отвечаю я. Мне о ней почти ничего не известно, только что некоторые члены съемочной группы иногда зовут ее заклинательницей главных героев.

– Не знала, что ты куришь, – говорит она, затягиваясь.

– Я не курю, – признаюсь я, протягивая ей свою сигарету. Джанель со знанием дела подносит к ней зажигалку, и я вдыхаю, чтобы сигарета загорелась. Втягиваю дым и выдыхаю его, так и не проглотив. – Но иногда очень хотелось бы.

– Жуткая привычка, – отвечает она с хитрой улыбкой и прячет зажигалку в карман. – Стресс замучил?

– Что-то в этом духе, – соглашаюсь я.

– Ты сильная, – говорит она.

Я некоторое время обдумываю ее слова, притворяясь, что курю.

– Ты на самом деле ничего обо мне не знаешь, – говорю ей.

У нее вырывается смешок.

– Не-а, – отвечает она, присматриваясь. – Только, что ты не умеешь курить.

Приподнимаю бровь, легко улыбаясь.

– Как тебя сюда занесло? – спрашиваю я.

– Я хотела, – она наклоняет голову и говорит с ироничной ноткой, – стать писателем. Даже отучилась на это.

– О, – говорю я, потому что не знаю, что еще ответить.

– А ты на кого училась?

– На рекламщика, – самокритично улыбаюсь я. – Думала, что никогда не смогу зарабатывать достаточно, чтобы поддерживать писательскую карьеру. В чем-то я оказалась права, – тушу свою бесполезную сигарету о бетонную стену у себя за спиной. – Ты написала что-нибудь?

– Половину сценария, – отвечает Джанель, – а потом меня взяли на одно реалити-шоу о встречах выпускников. Дальше все пошло в гору.

– Тебе это нравится?

– Нравится? – она улыбается. – Я обожаю это дело!

– Ну да, наверное, так столько историй рассказываешь.

– Что-то в этом духе, – кивает она, бросая сигарету на землю. – Увидимся позже, Жак?

Она оставляет меня одну, смотреть на ненавидящих меня девочек, глядящих на меня в ответ.

Следующим вечером Рикки вместе с Грейс-Энн уходят на свидание, по итогам которого одна из них узнает, что не единственная, и присоединится к Энди и еще одной девчушке – Майли или Мисси, что-то в этом духе, – которую исключили вчера вечером. Не стану врать, я волнуюсь за свою лучшую подругу, за свою единственную подругу, и мне совсем не хочется, чтобы она ушла домой. Не надо быть экспертом по отношениям, чтобы заметить, что у них с Маркусом практически ничего общего, мягко говоря, и ее двадцать два года жизни в Калифорнии разительно отличаются от его тридцати четырех лет в Чикаго.

Скорее всего, ее спасет тот факт, что Грейс-Энн настолько скучная, что от нее мухи мрут. (Доказательством этому служит тот факт, что за ужином Рикки немного перебрала вина и задремала, пока Грейс-Энн что-то рассказывала, а Маркус счел это очаровательным, а не абсурдным. Хотя мне все еще кажется, что он оставил Рикки ради меня.) Не думаю, что, когда шоу выйдет в эфир, Грейс-Энн удостоится больше пятнадцати минут экранного времени, пока складывается финальная семерка. Камеры любят Рикки, да и продюсеры тоже.

По крайней мере, так мне сказала Шарлотта.

Она заходила ко мне чуть раньше, просто проведать. От этого «проведать» у меня волосы дыбом встали: я будто знала, что у нее есть какие-то скрытые мотивы (я всегда подозревала их наличие), но не понимала, какие именно.

– Есть какая-то неизбежность во всех отношения здесь, не думаешь? – сказала я ей.

Она сидела напротив меня, на кровати Рикки, и в ответ на мои слова наклонила голову – не скептически, а с искренним любопытством.

– В смысле?

– И ты, и я, и все остальные прекрасно понимают, что Маркус никогда не женится на Рикки. Это очевидно. И давай начистоту: я знала, что Шейлин выберет Бентли в прошлом сезоне. Я знаю, что и вы это знали. Но вы все равно внушаете нам всем, что Маркус влюблен в каждую из нас, даже если в глубине души мы знаем, что это не так, – это не важно. Важна история, которую мы для себя сочиняем и в которую нам хочется верить. Вы только предоставляете нам возможность.

Шарлотта ласково улыбнулась.

– И во что же тебе хочется верить, Жак?

В то, что я не полное ничтожество, подумала я. Но вслух сказала другое:

– Я хочу верить в сказки. Поэтому и пишу о любви. Мне не хватает той детали в мозгу, от которой хочется стать героиней любовной истории, поэтому я их сочиняю и надеюсь отыскать себя.

– Пожалуй, что так, – немного подумав, сказала Шарлотта.

Она заметила, что в последнем аэропорту я купила пять новых книг (Мхаири Макфарлейн, Бору Чон, Робинн Ли, Кайли Рид и Эдриэнн Бродер), но не попыталась их у меня конфисковать, за что я осталась ей благодарна. Может, она подобрела от своей беременности.

Сейчас я читаю одну из этих книг – ту, которую, судя по аннотации, восторженно рекомендовала писательница, с которой я периодически сталкивалась в литературной тусовке Нью-Йорка. Она так и не запомнила мое имя, сколько бы раз мы ни встречались. Таков был мой трагический изъян: я недостаточно успешная и недостаточно симпатичная в общении.

Я заметила, что Генри утащил Аалию и Кендалл на междусобойчик, поэтому знала, что его не было на свидании втроем. Я стала понимать, что в этом сезоне продюсеры, казалось, стараются держать Генри и Маркуса как можно дальше друг от друга, что на самом деле было не лишено смысла. Интересно, не был ли Маркус истинной причиной, по которой Генри не хотел возвращаться на «Единственную» в этом сезоне? У него явно нет никаких проблем со всеми остальными мерзостями, которые он делает день за днем.

Что же такое сделал Маркус, что так задело тонкую душевную натуру Генри?

У меня есть бокал вина и уйма пустого времени. Иду в ванную, наношу на лицо маску и по пути обратно к кровати замечаю кое-что на углу тумбы, где обычно должен бы стоять телевизор, если бы его не изъяли из номера до нашего прибытия. Это папка, и лежит она подозрительно далеко от края.

Мне знакома эта папка. Шарлотта держала ее в руках, когда зашла ко мне в комнату. Я настороженно поднимаю ее и читаю, что написано на обложке.

Я прекрасно знаю: что бы я там ни прочитала, меня это не обрадует. Знаю, что от этого в глубине души буду себя ненавидеть, как когда отправляешь кому-то рассерженное электронное письмо, а потом с ужасом ждешь ответа. Но я все равно открываю папку.

Сначала идет расписание съемок, с пометками. Канкун. Париж. Сент-Этьен-Вале-Франсез. Перечеркнутые названия других отелей, домашние адреса, список арендных компаний. Чувство тревоги и неизбежности, когда я вижу адрес своих родителей, записанный, предположительно, неаккуратным почерком Шарлотты.

Следующий раздел – номера комнат всех участниц и продюсеров, а также съемочной группы, в большинстве своем остановившейся неподалеку, в отеле попроще.

А потом я дохожу до истинного содержания папки. Целые страницы информации о каждой участнице. Шарлотта тщательно прошлась через списки и отметила всех покинувших шоу жирными красными крестами. Листы бумаги с нашими короткими биографиями и небольшим фото в правом верхнем углу усыпаны нацарапанными ее рукой заметками на полях.

Кто-то другой, чей почерк отличается от почерка от Шарлотты, приписал зеленым маркером вверху страницы, даже до наших имен, прозвища для каждой из девочек. Я прихожу к выводу, что эти приписки были здесь с самого начала, потому что ими обозначены все, даже те, которых выгнали в первый же вечер (одна даже подписана как «ПУШЕЧНОЕ МЯСО»). Некоторые девочки претерпели трансформации: их прозвища были вычеркнуты и записаны по-новому. Кэди из «МАНИПУЛЯТОРШИ-ИНФЛЮЭНСЕРА» сделалась «ДУШОЙ И СЕРДЦЕМ» – вероятно, причина мне станет понятной через несколько месяцев, когда шоу выйдет в эфир. Рикки прошла через несколько изменений: из «ПЬЯНИЦЫ» в «ПЛАКСУ» и обратно в «ПЬЯНИЦУ».

А вот и я. Мой титул, очевидно, не изменился с первого вечера.

Я кручу это в голове, читаю наискосок, какие еще здесь пометки. Слишком много пьет. Это кажется слегка несправедливым, потому что здесь все пьют не просыхая, но допустим. Мелочная. Наверное. Как хотите. Завышенная самооценка. Черт, мать их. Дерьмо! Всю жизнь стараешься не обращать внимания на то, что о тебе думают, и вот, приплыли, называется. Вот так вот обо мне думают.

И все это в точности совпадает со всеми моими подозрениями на свой счет.

Только почему-то больше всего меня ошарашивает последний комментарий. Этого удара я не ожидала. Жак Мэттис считает себя особенной – так пусть чувствует, что она особенная.

И я узнаю этот почерк. Идеально круглые «о», так и не соединяющиеся «к». Прямо как на заметке, которую он написал мне тогда у бассейна.

Генри. Это его почерк.

Сама себя за это ненавижу, но чувствую, что на глаза у меня наворачиваются слезы. Резко захлопываю папку и швыряю ее через всю комнату, срываю с лица маску. Меня наполняет ярость. Я так зла, и мне так по-глупому больно. Я ни капельки не изменилась – все та же сучка, не умеющая общаться с людьми, и теперь миллион человек в миллионе домов возненавидят меня, и, знаете, что самое страшное? Я об этом даже не догадывалась.

Тоже мне, шанс начать заново.

Я должна была стать простой девчонкой – из тех, с которыми хотят переспать парни и с которыми хотят дружить другие девочки, – но так ею и не стала, как бы ни старалась. Я всегда оставалась тем человеком, который из кожи вон лезет, чтобы понравиться, и всех только бесит.

Я выхожу из комнаты – плевать, что дверь за мной захлопывается. Номера комнат выжжены в моем сознании наравне со всеми словами, написанными обо мне. Я у его двери, колочу в нее, и я не знаю, что я сделаю, кем стану, если он мне сейчас не откроет.

Генри открывает дверь. Я бросаюсь в слезы.

– Жак? – спрашивает он, потом хватает меня и затягивает в номер, закрывая за мной дверь на замок. – Что случилось? – спрашивает он.

Интересно, чего ему стоит сейчас сдержаться и не пойти искать ближайшего оператора?

Что ты обо мне думаешь? Спросила бы я, если бы могла говорить. Достойна ли я, чтобы меня любили?

Да нет, конечно. Никогда не была.

Запоздало отталкиваю от себя Генри, и он примирительно поднимает руки.

– Осмелюсь спросить: как ты нашла мой номер?

– Стерва, – говорю я, икая от глупых слез, – стерва! Вот кем я для вас всех была, с самого начала!

Генри широко распахивает глаза.

– Откуда ты…

– Ты даже не пытаешься отрицать! – кричу я. – На что я, черт возьми, подписалась? Кем я подписалась здесь быть?

– Жак, – говорит он. – Послушай.

– Я задолбалась выслушивать все, что ты, мать твою, говоришь. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Боже, – прячу лицо в ладонях. Вот чего они хотят. Такую меня. Я отвратительная и неуравновешенная, и меня невозможно любить. – В чем смысл всего этого? Почему? – умоляюще спрашиваю я.

– Жак, – повторяет он, делая шаг вперед и обхватывая мои плечи. Я пытаюсь вывернуться, но он не отпускает меня, пока я не поднимаю на него взгляд и не встречаюсь с его темными карими глазами. – Посмотри на меня. Говори со мной. Нахрен это шоу.

Я моргаю, и по моей щеке скатывается слеза.

– С какой стати я должна тебе верить? «Жак Мэттис считает себя особенной – так пусть чувствует, что особенная». Думаешь, я не знаю, кто это написал? Как ты это разглядел? Как?

– Я написал это, потому что хотел в это поверить. Хотел обращаться с тобой как с любой другой участницей, – пристыженно отвечает он.

– Я так долго это скрывала, а ты взял и раскрыл меня в одном предложении, Генри.

Его пальцы все еще сжимают мои запястья.

– Это просто бумажка. Это не ты.

– Это то, как ты меня видишь, – я снова плачу, а может, никогда и не переставала. – Как вы все меня видите. Это моя история. Стерва. Я никогда не была ничем больше.

– Эй, – шепчет он, касаясь моей щеки. Я раскрыла ему все карты, высказала все, что скрывала. Одна мысль проносится в моей голове с бешеной, сокрушительной скоростью: «А ведь это сработало. Все, что он делал – сработало». – Помнишь, как мы встретились?

Я помнила. Он в двух табуретах от меня в неоправданно дорогом баре в Санта-Монике. Я ничего о нем не подумала, хотя все в нем было так привлекательно, как будто он был создан именно для того, чтобы попасть во все мои слабости.

– Ты хотел меня трахнуть, – говорю я. – Совсем как Маркус, – отвожу глаза, но его руки не покидают моего лица. – Вот дерьмо, – бормочу я.

– Я подумал тогда, что никогда раньше никого так не желал. Никогда не хотел так долго смотреть на женщину.

– Ты собирался жениться на модели, Генри.

– Я подумал: «Эта женщина видит меня насквозь», – а я настолько устал от себя.

– Я не видела тебя насквозь, – говорю я. – Просто старалась побыстрее затащить тебя в койку.

Моя кожа хранит тепло его прикосновения.

– Я сжег бы все это здание дотла, чтобы снова оказаться там, забыть всю эту ерунду, – говорит он. – Ты такая умная, и так боишься себя и всех окружающих, когда бояться тебе нечего. Ты этого пока не поняла.

Я снова смотрю на него через слипшиеся от слез ресницы.

– Ты был готов сжечь абсолютно все с того момента, как я впервые тебя увидела.

– Поняла наконец, – говорит он, смахивая слезинку с моего лица, – да?

– Ты меня сейчас продюсируешь? – шепчу я ему.

Мы так близко. Легко могли бы залезть друг в друга, и нам бы стоило это сделать. Я готова.

– Не знаю. Работает? – отвечает он.

Я привстаю на цыпочки и целую его, стремительно и неистово.

Люби меня, умоляют мои губы и тело. Люби меня. Пожалуйста, люби!

– Хорошо, – говорит он, и я понимаю, что в своем отчаянии и тревоге произнесла все это вслух, и он согласился. Не знаю даже, кто из нас хуже.

Мы останавливаемся и смотрим друг на друга, два полнейших неудачника. В этот раз мы точно знаем – когда пересечем эту черту, обратной дороги уже не будет, ни профессионально, ни эмоционально. И решаем в один и тот же миг, что нас это устраивает.

Я прижимаю Генри к стене его номера, рядом с тумбой, на которой, между прочим, есть телевизор. Мои пальцы находят пуговицу на его джинсах и стягивают их вниз. Руки дотрагиваются до него, уже твердого, и мое холодное прикосновение заставляет его ахнуть.

Его руки скользят под мое платье, к нагим бедрам, и он толкается мне навстречу, легко разворачивает и меняет нас местами. Его пальцы сжимают ткань моих трусиков, тянут их вниз и тотчас входят в меня. Теперь моя очередь ахать. Прижимаюсь головой к стене и смотрю в белый потолок отельного номера, и позволяю себе просто быть, впервые за несколько недель. Просто быть собой, в лучших и худших своих проявлениях.

– Давай, – я смотрю Генри прямо в глаза между вздохами, – ты же можешь лучше, я знаю.

Он со стоном стягивает с меня белье и бросает его на пол, а потом подхватывает под ноги и прижимает к стене. Мы тремся друг о друга обнаженной кожей. Он так близко, а потом уже во мне.

Напряжение никуда не исчезает, но это похоже на вздох, на облегчение, как будто наши тела стремились вновь пережить это чувство с тех пор, как впервые его испытали, а мы лишали их этой возможности; его руки по обе стороны от меня, и стена, впивающаяся мне в ягодицы, кажутся скорее наградой, чем сожалением. Мы как два наркомана, отказавшихся навсегда от трезвой жизни, и мне не верится, что я готова была никогда больше не испытывать этот кайф.

Генри прикусывает мое плечо, когда кончает – не сильно, но я все равно чувствую боль, так же остро, как чувствую себя живой. Он отпускает меня, и я устало опускаю ноги на пол, но тут он снова находит меня пальцами и помогает мне тоже достичь разрядки – с закрытыми глазами и сотрясающим тело вздохом. Наконец-то.

Когда я открываю глаза, меня встречает все такой же белый и невыразительный потолок.

Я тяжело дышу и указываю в сторону ванной:

– Мне надо… – начинаю я. Генри кивает, все так же молча, и я подбираю с пола трусы и иду в ванную, где справляю нужду.

Пока мою руки, рассматриваю себя в зеркале, в большой, яркой, чистой ванной. Дотрагиваюсь до темного пятна на плече, где явно скоро расцветет синяк. Придется иметь это в виду, когда буду подбирать наряды на следующие несколько дней.

Я уже вернулась в игру, снова думаю о шоу. Подумываю над тем, чтобы выиграть. Подумываю над тем, чтобы выиграть Маркуса.

«Я не должна быть такой тощей», – думаю я, рассматривая свое тело. Я хочу есть. Я хочу есть, я выгляжу изможденной, и я все еще стерва.

Может, это и к лучшему, что все об этом знают.

Когда я возвращаюсь, Генри сидит на краю кровати и что-то листает в телефоне. Я сажусь рядом, так близко, что мы друг друга касаемся.

– Привет, – говорит он, опуская телефон.

– Кажется, – говорю я, – мы нехило облажались.

– Ага, – соглашается он. Мы сидим и пялимся перед собой, пока Генри наконец не нарушает молчание: – Хочешь поговорить об этом?

– Да не особо.

– Понял.

– Я могу… – говорю, делая руками какие-то неловкие пассы, но вскоре сдаюсь. – Еще?

– Тут такое дело, – начинает Генри, почесывая затылок, – я вроде как живу здесь не один, а с другим парнем из съемочной группы, и если он вернется, а мы…

– Да, – признаю я проблему. «Сжечь дотла», называется. – Ладно, – я хлопаю руками по обнаженным ляжкам и встаю. – Я тогда пойду, наверное.

– Когда ты говоришь «пойду»…

– Хотела ли я сказать, что тебе придется проводить меня до номера, потому что ты контролируешь абсолютно все аспекты моей жизни? Да, – подтверждаю его догадку.

Он улыбается сам себе и выуживает из бумажного завала на тумбочке ключ-карту. Мы оба идем к двери, но тут я останавливаюсь.

– Генри, – говорю я. Он у меня за спиной, но я не оборачиваюсь. – Я не хочу, чтобы меня возненавидела вся Америка. Я и без этого достаточно себя ненавижу, понимаешь?

– Это все ерунда, просто тут так принято, – отвечает он. – Мы приписываем участницам роли, на которые они подходят. Истории меняются, ничто не высечено в камне.

– Моя не изменилась, – говорю я.

Я чувствую его за своей спиной, как холодное дуновение. Он приникает губами к моему плечу, прямо к синяку, и легко касается моих бедер руками. На миг я закрываю глаза и отдаюсь ощущениям.

– Тебе не обязательно продолжать играть, – говорит он, сжимая мои бедра. – Это все не настоящее. Маркус… – Он не договаривает.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Его пальцы все еще легко меня касаются.

– Что – Маркус?

Генри убирает руки и опускает глаза на паркетный пол под нашими ногами, на свои кроссовки за пятьсот долларов, в которых он меня трахнул. Берет себя в руки, и снова глядит на меня.

– Он не собирался делать предложение Шейлин.

– Что?

– Он сам испортил отношения с ней, состроил из себя жертву, чтобы получить главную роль в этом сезоне. У него и в мыслях не было делать ей предложение.

– Потому что он сообразительный. Он знал, что Шейлин его не выберет, и таким образом не стал посмешищем.

– Почему ты так думаешь? – спрашивает Генри. – Она умоляла его остаться. Буквально на куски разрывалась.

– Она переспала с ним? – спрашиваю я в ответ. – Зачем врать о таком, если она собиралась выбрать Маркуса?

– Потому что ей было стыдно. Нас не касалось, спала она с ним или нет. И для протокола: я до сих пор не знаю наверняка, было у них что-то или нет. Это знают только они вдвоем.

– Ой, ну вот кто бы говорил, – отвечаю я. – Ты же сам заставил Маркуса об этом рассказать. И на шоу уж точно хотели заставить нас думать, что она с ним спала!

– Черта с два я заставил Маркуса это сделать! Шейлин согласилась прийти на шоу только при условии, что мы не будем обсуждать, что происходит на ночевках. Для нее это было очень личное. Маркус отошел от сценария. Я никогда ему не доверял. Я сделал его в том сезоне, сделал так, чтобы Шейлин в него влюбилась, а он использовал все это против нее.

– Ты сам-то себя слышишь? – говорю я. – Маркус всегда был только собой. – Но когда я произношу эти слова, то задумываюсь: а был ли он собой когда-нибудь? Прокручиваю свой каталог моментов с Маркусом и то, как мне нравится его телесность.

Возможно, Маркус никогда не существовал вне моего воображения. Он всегда казался мне прямолинейным, но это не всегда совпадало с реальностью. Была в нем некоторая отстраненность, от которой мне хотелось, чтобы он меня заметил. Но, возможно, он просто играл свою роль, так же как я.

– Мне кажется, ты сама в это не веришь, – говорит Генри, наблюдая, как я прихожу к тому же выводу, что и он.

– Маркус через столько всего прошел, – не могу сдержаться и пытаюсь его оправдать, ничего не могу с собой поделать. Всего полчаса назад он занимал основное место в моих мыслях. – У его отца рак. Его это серьезно подкосило.

– Верь во что хочешь. – Что-то меркнет в его глазах от этих слов, ревность или досада – не знаю.

– Верю, – говорю я. – Верю. У Маркуса не было власти. Ни у кого из нас ее нет.

На секунду прислоняюсь к двери и наблюдаю за ним. Мне всегда нравилось, как выглядит Генри, с первой нашей встречи. Ни один из главных героев «Единственной» не обладал такой внешностью, как Генри, к сожалению. Он держался с какой-то сутулой, непринужденной элегантностью, в своих повседневных футболках и идеально подогнанных по фигуре джинсах и в запредельно дорогих кроссовках. Темные волосы, густые брови и ленивая, жестокая улыбка.

Он устало смотрит на меня, потом на свои часы.

Я задумываюсь над тем, как Генри попытался бы удержать кого-то рядом. У него не вышло бы, как бы он ни старался. Он не умеет подпускать к себе, всегда держит на расстоянии. Между ним и бесконечностью лежит пропасть, такая же, что разделяет его и меня.

Нельзя сказать, что я присматривалась к нему как к партнеру; скорее гадала, посмотрел бы он на меня так в реальной жизни?

– Генри, – говорю я и притягиваю его к себе за футболку так близко, что наши лица в каких-то дюймах друг от друга, и мы почти соприкасаемся лбами – еще один момент близости. – Сейчас было бы самое время сказать: «Верь мне, Жак».

– Я не ввязываюсь в заведомо проигрышные игры. – Его голос низкий, заряженный энергией.

– Нет. Это скорее мой удел, так ведь? – говорю, дожидаясь, пока Генри обогнет меня и откроет дверь.

[Шейлин и Маркус сидят на диване в гостиной, обставленной в стиле модерн.]

Шейлин, чуть не плача: Я не понимаю, Маркус. Зачем ты сказал, что мы переспали? Да еще и [она опускает тон] при всех.

Маркус: Не делай этого со мной. Не смей этого делать.

Шейлин: Как мне тебе доверять? Разве я могу теперь быть уверена, что ты не вынесешь на люди все наши интимные моменты? Разве могу быть уверена, что ты меня не обманешь?

Маркус, саркастично улыбаясь: Значит, теперь ты зовешь меня не заслуживающим доверия лжецом?

Шейлин, не сдерживая слез: Это было личное. Для меня было важно, чтобы оно оставалось только между нами.

Маркус: Ты скрытничаешь, Шейлин. Как нам с тобой двигаться дальше, если мы не можем в открытую говорить о личном? Ты всегда знала, кто я.

[Маркус говорит с кем-то за кадром.]

Маркус: Я уже собрал вещи.

Шейлин: Постой. Пожалуйста, подожди!

[Маркус поднимается с дивана и выходит на балкон с видом на сказочный зимний пейзаж Шотландии. Шейлин плачет так сильно, что на миг не может подняться. Она немного берет себя в руки и смотрит на того же человека за кадром.]

Шейлин: Разве так можно? Просто уйти?

[Нет ответа.]

[Маркус, на улице, с опущенной головой, глядит на пейзаж.]

Маркус: Поверить не могу, что так вышло.

[Протирает лицо, хотя на нем ни слезинки. Шейлин появляется у него за плечом. Она немного успокоилась, несмотря на растекшуюся от слез тушь. Она дотрагивается до его руки, и он напрягается.]

Шейлин: Маркус, пожалуйста. Пойдем обратно в гостиную. Давай все обсудим.

[Маркус отдергивает свою руку, идет к ближайшему стулу и садится, все так же пряча лицо в ладонях.]

Маркус, сдавленно: Я не хотел этого.

[Шейлин опускается на колени рядом с ним, легко его касается. Она снова не сдерживает слез.]

Шейлин: Умоляю тебя. Умоляю, останься.

Маркус: Я не знаю, сколько еще отцу осталось жить, но он сквозь свои страдания встретился с тобой. Я оставил его, чтобы быть здесь, и ради чего? Ради кого-то, кто даже честности мне дать не может? Кто не любит меня по-настоящему? Так, как мне нужно?

Шейлин, сквозь слезы: Я могу. Я буду. Пожалуйста, дай мне шанс! Останься. Я исправлюсь!

[Маркус поднимает глаза и решительно качает головой.]

Маркус: Разве я слишком о многом просил?

Шейлин: Я стану кем хочешь. Я научусь, чего бы ты ни хотел! Если дело и правда в физической близости…

Маркус, зло: Дело не в этом. Дело в том, что ты не позволяешь мне даже в открытую об этом говорить!

Шейлин: Но мы ведь говорили, разве нет? Без камер? Мне казалось, мы друг друга поняли.

[Маркус встает и уходит с балкона. Шейлин остается одна и плачет на коленях.]

Рикки возвращается только после трех часов утра, и я готова разрыдаться. Пока она умывается перед сном, я оставляю папку в коридоре, прислонив к двери. Наутро ее там уже нет.

– Мы идем в номер Кендалл, – говорит Шарлотта, заявившись к нам где-то после десяти. Рикки и я заказали себе большой завтрак в номер, и его остатки валяются у двери. – Возьми с собой книжку, – продолжает Шарлотта. Рикки поднимается с постели, но она ее останавливает: – Только Жак.

Все это вызывает у меня подозрения (и Генри здесь вовсе ни при чем, говорю я себе), но я делаю что мне велено и следую за Шарлоттой в номер Кендалл. Вместо Кендалл меня ожидают Кэди, Генри и съемочная группа. Все они стоят вокруг красного бархатного диванчика.

– Что это все такое? – спрашиваю я.

– Мы хотели дать вам возможность обсудить ваши разногласия, – говорит Шарлотта.

Кэди мгновенно прихорашивается и перекидывает волосы через плечо. Я вздыхаю.

– Ладно. Если от этого станет меньше скандалов.

– Жак, – говорит Генри, и я вспоминаю: когда слышала это от него в прошлый раз, он прижимался ко мне всем телом. – Просто сядь на диванчик и читай свою книгу, а Кэди дотронется до твоего плеча. Постарайся выглядеть как можно естественней. – Он похлопывает по дивану, и я фыркаю.

– Естественно. Ага.

Но мы все равно действуем по плану, как две никудышные актрисы в сериале с ужасным сценарием. Стерва, значит, думаю я, чувствуя на себе их взгляды. Я вам покажу стерву.

– Можно тебя на минутку? – спрашивает Кэди, переигрывая для камер.

– Придвигай табуретку, – говорю, указывая на пустое место на диване и загибая уголок страницы в своей книжке (конечно, Жак не уважает книги, пишет в Сети какой‐то двинутый зритель, когда эпизод выходит в эфир).

– Я хотела поговорить с тобой о том, что случилось с Энди, – говорит Кэди, усевшись и глядя на меня.

Я щурюсь.

– Меня же здесь даже не было, когда Энди отправили домой.

– Ты знаешь, о чем я, – отрезает Кэди, повышая голос, – ты сказала Маркусу от нее избавиться!

– А она говорила Маркусу избавиться от меня, – бросаю в ответ и сразу жалею о том, что сказала. Веду себя как в средней школе.

– Мы просто честно рассказали ему, как ты ведешь себя с другими людьми, – говорит Кэди. Она явно долго репетировала этот спич. – Ты вертишь им как хочешь, а теперь и мной пытаешься манипулировать.

– Это, – говорю я, – просто уморительно.

– Тебе и правда плевать на всех, кроме себя, а?

Вздыхаю и смотрю на Шарлотту.

– Это обязательно? – спрашиваю я.

– На меня смотри! – требует Кэди.

Я поднимаюсь.

– Нет! – не могу больше сдерживаться. – Мне не обязательно на тебя смотреть. Это все – бред полнейший. Маркус – взрослый человек. Ты вроде бы тоже. Энди ни с того ни с сего стала на меня нападать. У поступков есть последствия!

Кэди тоже встает.

– Потому что ты ужасная! Ты даже не извинилась!

– Ой, да повзрослей уже! – говорю, подбирая книгу и отчаянно оглядываясь на Шарлотту и на комнату, в которой заперта. – Ты мне безразлична, потому что ведешь себя как в детском садике. Выпусти меня, – говорю Шарлотте.

– Не очень продуктивно вышло, – отвечает она. Кэди спешно удалилась в ванную.

– А должно было? – спрашиваю я. Генри стоит рядом с ней и усмехается. Придурок.

– Мы сейчас приведем еще несколько девочек для разговора. Никуда не уходи, – говорит Шарлотта, и мне остается только плюхнуться обратно на диванчик и ждать.

– Не смотри так на меня, – бросаю Генри, когда он собирается уйти вместе с Шарлоттой.

– Знаешь, – хитро говорит Генри, – если будешь продолжать в том же духе, точно попадешь в финал. Ты этого хочешь?

– Да, – упрямо отвечаю я, хотя это совсем не так. Чем ближе я схожусь с Генри, тем больше убеждаюсь, что мне нужно сматываться отсюда, пока не рвануло.

Обратно в свой номер меня отпускают только через два часа, и хотя он все еще похож на тюрьму, так куда лучше, чем нескончаемые разговоры о Маркусе.

Я прошу разрешения на душ перед вечерними съемками (да, совсем как военнопленный). Генри провожает меня до номера и заходит внутрь вместе со мной, закрывая за собой дверь.

– Отвратительно получилось, – говорю я, стягивая футболку через голову. Его пальцы незамедлительно дотрагиваются до оставшегося на моем плече после прошлой ночи синяка.

– Ты нормально держалась, – он тоже снимает рубашку, а я избавляюсь от сапожек на каблуке и принимаюсь за пуговицу на штанах.

– Иногда я забываю, как хорошо мне дается сучье поведение, – говорю ему. Снимаю свои крашеные джинсы и тянусь к застежке на его брюках, расправляюсь с ней, пока он целует меня, заворачивая мои волосы в узел и нежно его потягивая.

– Но ты нравишься мне такой, – шепчет он.

Мы делаем воду в душе настолько горячей, насколько можем терпеть, и выходим через десять минут – большего мы не можем себе позволить. Я заворачиваю волосы в полотенце, а Генри вынимает из-под раковины фен.

– Как думаешь, мне стоит уйти? – спрашиваю я. Наши отражения в одних полотенцах смотрят на нас из зеркала.

Он ненадолго выключает фен.

– Что?

– С шоу, – поясняю я. – Самоустраниться, как Маркус?

– Нет, – просто отвечает он, встречаясь со мной глазами в отражении, – не сейчас, по крайней мере. Если хочешь самоустраниться, то сначала нам придется привести в порядок твой имидж.

На этом, очевидно, он считает проблему решенной и продолжает сушить свои волосы, избавляясь от любых улик, указавших бы на наш совместный душ. На большее у нас не остается ни времени, ни тишины.

Церемония исключения начинается примерно в четыре часа, в отведенном нам помещении рядом с баром на втором этаже отеля. В это сложно поверить, но эти церемонии – самое скучное из всей скукоты, которой нас заставляют тут заниматься. Мы просиживаем часами, обычно еще и в неудобной одежде, ради пяти минут общения с Маркусом.

Прия серьезно разговаривает о чем-то с Кэди. Я сажусь напротив. Мне уже скучно. Сказать, что я раздражена от того, что мне придется снова взаимодействовать с Кэди после утреннего происшествия, – ничего не сказать, но я решаю проявить великодушие и говорю:

– Мне нравится твое платье.

– Ага, – фыркает Кэди. – Как же.

– Это не было агрессивным утверждением, Кэди.

Она смотрит мне в глаза.

– Мы тебя насквозь видим, – отчего-то эти слова действуют мне на нервы куда сильнее, чем все, что было сказано утром. Я чувствую на себе взгляд камеры и знаю, что это пойдет в эфир.

– И что же вы видите? – спрашиваю и смотрю на нее в упор.

– Ты думаешь, что выше правил. Что ты особенная.

– Но я и правда особенная, – не могу сдержаться я. Стерва.

Кэди качает головой.

– Ты насквозь фальшивая, – она пытается уйти, но Прия кладет руку ей на плечо и усаживает ее обратно на диван.

– Вам нужно об этом поговорить, – спокойно говорит она. Я стараюсь испепелить ее взглядом.

– Расскажи Жак, какие именно ее поступки тебя так огорчают, – продолжает Прия.

Кэди молчит секунду, потом другую, и я осмеливаюсь предположить:

– Что, дело в самом факте моего существования и в том, что я отказываюсь просить за это прощения?

– Ты хочешь, чтобы тебя ненавидели, – выпаливает Кэди, и, сдается мне, она не так уж далека от правды. Саморазрушение – хорошо знакомая мне песенка.

На этом я умолкаю, и через некоторое время Маркус приходит за Кэди.

Несколько минут спустя Генри падает на диван рядом со мной.

– Только посмотри на себя, – говорит он, небрежно закидывая руку мне на плечо. Он делает это с такой легкостью, что заставляет меня задуматься.

– Ага, – говорю я.

– Уже знаешь, что скажешь Маркусу? – Он отпивает из моего стакана. Раньше я за ним такого не замечала, кажется.

– Как тебе мое платье? – спрашиваю в очевидной попытке его спугнуть.

– Оно даже не входит в первую десятку всего, что мне в тебе нравится, – без раздумий говорит он. Я понимаю, что такое беззаботное обхождение – что-то новое. Так он ведет себя с другими девочками. Раньше между нами всегда было напряжение; он избегал меня, осторожничал. Теперь на моем месте могла бы оказаться любая из тех, с кем он заигрывает. – Готова играть в шаффлборд[32], когда придет твоя очередь? Ты любишь соревноваться, я подумал, тебе такое подойдет, так ведь?

Поднимаю бровь.

– Да?

– Ладно, – говорит он, глядя на меня. Щурится. – С твоими волосами происходит что-то странное.

Я не удивлена. Я как минимум раз десять за последнюю минуту проводила по ним руками – так тревожно мне стало от переменившейся атмосферы.

– Подожди-ка, – говорит он, тянется и запускает руки мне в волосы. Я замираю, а он полностью их распутывает. – Вот, так лучше, думаю.

– Жак? – Я оборачиваюсь. Маркус стоит у дивана. Бросаю взгляд обратно и вижу, что Генри скрылся из кадра и сидит на корточках по другую сторону дивана. Быстро оборачиваюсь к Маркусу. Он хмурится. – Можно тебя? – спрашивает он.

А потом нас заставляют повторить, чтобы выглядело «более реалистично». Он снова в костюме, на этот раз – в голубом, подчеркивающем его глаза. Его волосы художественно взъерошены.

Он берет меня за руку, и я тяну его в сторону стола для шаффлборда, легко возвращаясь в роль и кокетливо бросая ему вызов. Он соглашается на игру и подносит мою руку к губам, целуя тыльную сторону. Так нежно, так куртуазно! Меня затягивает в это представление, в магию «Единственной».

– Как твоя неделя? – спрашивает Маркус, скользя пальцами по столу для шаффлборда, пока мы занимаем позиции.

– Чудесно, – вру я. – Мне всегда нравился Чикаго.

– Город тебе к лицу, – говорит он. – Какой цвет выберешь?

– Красный, – отвечаю я и тянусь за первым диском. Мы отделяем все красные от синих.

– Дамы вперед, – говорит Маркус.

Я решительно опускаю свой диск на полированную поверхность, целюсь рукой и толкаю через весь стол с элегантностью взбешенного быка. Диск ожидаемо перелетает через штрафную линию.

– Полегче, фам-фаталь!

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Генри. Он последовал за нами и стоит теперь за кадром.

– Силу не рассчитала.

Маркус тоже смотрит на Генри, весьма мрачно. От их дуэли взглядов у меня волосы на затылке дыбом встают.

– Твоя очередь, – говорю я.

Маркус поворачивается ко мне как ни в чем не бывало. Он легко запускает свой диск по столу, но тот, как и мой, перелетает штрафную линию.

– Трагедия, – говорю я, увлекаясь.

– Не хочешь заключить пари? – говорит Маркус. – Если выиграю я, мы найдем способ провести вместе больше времени.

– Серьезно? – спрашиваю. Насколько мне известно, такие решения не зависят от Маркуса.

– Что скажешь, Фостер? – говорит он, не отрывая от меня глаз.

– Посмотрим, – отвечает Генри.

– Тогда я спрошу Джанель, – улыбается Маркус.

– Жак нельзя доверять, – говорит Генри.

– От меня одни проблемы, – соглашаюсь я, цепляясь за мысль. Мы с Маркусом смотрим на Генри, но он ничего не отвечает. Немного погодя я запускаю еще один диск по столу и пересекаю двухочковую линию.

– Это я знаю, – говорит Маркус, цепляя мой подбородок и глядя на меня сверху вниз. – Хороший удар.

Поднимаюсь на цыпочки и легко его чмокаю.

– Думаю, пока будешь бить, тебе стоит сосредоточиться на мне. Кто знает, что я иначе подумаю?

– О, – говорит он, поворачивая меня так, что я оказываюсь спиной к столу. – Военная тактика, значит?

Он запускает диск по столу, не сводя с меня глаз, и промахивается.

– Так нечестно, – теперь он прижимает меня к столу, упираясь руками по обе стороны от меня.

– Сам знаешь, – отвечаю я, – в любви и на войне все средства хороши.

– Да, пожалуй что так, – говорит Маркус, наклоняясь ближе. – Кажется, я это в какой-то книге прочитал.

Он снова целует меня, теперь уже крепче, хватает мои бедра и усаживает меня на край стола для шаффлборда. Камера подходит ближе, и мы выполняем наш трюк, как дрессированные обезьянки. Я забываюсь на миг, но только на миг.

– Так, не забываем о расписании, – окликает Генри. – Пойдем.

Маркус отрывается от меня, потом снова целует. Я смотрю на Генри через его плечо. По нему не понять, что он думает, – возможно, ему и вовсе наплевать.

Черт с ним. В эту игру могут играть двое.

Маркус помогает мне спуститься со стола, и я возвращаюсь к другим девочкам.

Церемония исключения начинается еще через три часа. Маркус называет имена, но меня не зовет. Я стою как дурочка.

Он доходит до последнего имени, и я серьезно нервничаю. Остались только я, Кэди и Аалия. Умом я знаю, что он выберет меня. Очевидно.

Мое сердце бешено бьется. Маркус возится с последним приглашением, пока Брендан говорит что-то серьезное о том, что больше приглашений не осталось.

– Жак, – наконец говорит Маркус. Я делаю шаг вперед, и он протягивает мне бумагу. – Примешь мое приглашение остаться еще на неделю?

– Наверное, – отвечаю я.

– Лучшее напоследок? – предлагает он, почти не раскрывая губ и наклоняясь ко мне.

– Справедливо, – соглашаюсь я и возвращаюсь к остальным. Кэди мечет молнии мне в спину.

– Дамы, извините, но если вы не получили приглашения остаться, вы – не его единственная, – говорит Бекка. Девочки принимаются обнимать Аалию и Кэди, потом перемещаются ближе к Маркусу, чтобы прощаться.

Сначала все тихо. Маркус шепчет что-то Аалии, обнимает ее, и оборачивается к Кэди, обнимая и ее тоже. Но когда Прия подходит к Кэди, чтобы проводить ее на выход, все вдруг меняется.

– Вы это серьезно? – с вызовом спрашивает Кэди, сбрасывая с себя руку Прии. Винни, своего рода на все руки мастер, который все время на площадке и легко мог бы сойти за вышибалу, учитывая его внушительные габариты, незаметно подходит к ней поближе, прячась за огромным растением в горшке.

– Не пойду я с тобой! Я ни с кем из вас никуда не пойду! ХВАТИТ МЕНЯ СНИМАТЬ! – Она вся в мыле и теперь плачет. Камеры ловят каждую секунду происходящего. Кэди поворачивается к Прии и, видимо, пытается взять разбег, но Винни перехватывает ее. – Ты сказала, он меня выберет! – кричит Кэди, размахивая руками. – Сказала, он мне предложение сделает!

Джанель хватает Маркуса под руку и выводит его из комнаты, пока другие продюсеры собираются вокруг Кэди, чтобы ее успокоить.

Шарлотта появляется рядом со мной, как по волшебству. Она презрительно глядит на Кэди и говорит:

– Можно тебя проводить до номера?

Я киваю.

Когда мы заходим в лифт, она поворачивается ко мне.

– Когда там со всем разберутся, тебя, скорее всего, попросят на ИВМ.

– Очевидно, что на этом этапе люди очень много всего чувствуют, – безэмоционально отвечаю я.

– Да, – говорит Шарлотта. – До конца сезона такое не прокатит. Тебя будут пытать интервью весь день, пока не начнешь давать что-то, с чем можно работать.

– Мне казалось, я и так даю? – спрашиваю я.

Шарлотта пожимает плечами.

– Послушай, – говорит она. – Я знаю, что все время скидывала тебя на Генри.

Я ничего не отвечаю, просто смотрю перед собой с каменным лицом.

– Я хочу дать ему возможность поработать со следующей главной героиней сезона. Думаю, он отлично справился бы.

– Почему бы тогда не дать ему главного героя в этом сезоне?

– Ты сама знаешь почему, – говорит Шарлотта. Двери лифта раскрываются. Она выглядывает, проверяет, все ли чисто, и ведет меня к номеру.

Я захожу в комнату, Шарлотта – вслед за мной. Она закрывает дверь и поворачивается ко мне лицом.

– Мне не положено с тобой такое обсуждать, – говорит она, и я знаю, что сейчас мне будут врать, – но ты не думала стать главной героиней в следующем сезоне? Автор бестселлеров по версии New York Times, Жаклин Мэттис, наконец находит свою собственную историю любви. Даже продавать ничего не придется.

Я закусываю губу. Идея меня интересует, хотя мне того и не хотелось бы. Одни только продажи книг – достаточная причина. Не говоря уж о том, что так я аккуратно покину шоу, получу настоящие деньги на банковский счет и подольше буду на слуху. Самой большой проблемой стало бы мое увлечение и взаимодействие с Генри Фостером, но, может, я что-нибудь придумала бы. Потом я кое-что вспоминаю.

– Разве я не ваша злодейка? – спрашиваю я. Она знает – она сама оставила мне папку.

– На данный момент – да, – отвечает она. – Они склоняются к тому, чтобы смонтировать из тебя злодейку, но монтаж легко изменить, и в моих силах сделать так, чтобы это случилось. – Они. Как будто она тут ни при чем.

Провожу босой ногой по полу рядом с туфлями.

– Похоже на угрозу.

Шарлотта усмехается.

– На реалити-шоу все угроза.

– Думаешь, Маркус меня не выберет? – невинно спрашиваю я.

Шарлотта пожимает плечами.

– Может. Может, нет. Но ты подумай об этом. К тому же, – она улыбается шире, – он ведь совсем не твой типаж, да?

Я не отвечаю, и она смотрит на меня, сквозь меня, как будто видит все, что я не говорю. Затем она разворачивается и уходит, не сказав ни слова.

Немного позже возвращается Рикки в сопровождении Прии. Последнюю, кажется, совсем не задел срыв Кэди. Сомневаюсь, что это был первый такой случай, в котором она замешана.

Еще час спустя к нам стучится Генри и уводит меня на ИВМ, как мне и было обещано. По пути в комнату для интервью я спрашиваю, будто невзначай:

– Шарлотта не говорила с тобой о том, чтобы ты продюсировал меня как главную героиню в следующем сезоне?

Генри смотрит на меня, хмурясь.

– Нет.

– Она говорит, Маркус – не мой типаж. Это что за дела? Разве она не должна убеждать меня, что он – любовь всей моей жизни?

Генри останавливается и хватает меня за руку, чтобы и я остановилась.

– Что именно она тебе сказала? – спрашивает он.

Я вкратце пересказываю ему наш разговор, и он глубоко вздыхает.

– Она нас продюсирует, – безжизненно говорит он.

– Что?! – спрашиваю я.

– Шарлотта. Она продюсирует нас с тобой.

– Почему? – спрашиваю я. – Она знает?

Он качает головой.

– Возможно. Не знаю. Может, она просто подозревает что-то, но не уверена, как далеко мы зашли. Черт, – говорит он. – Не верь ничему, что она тебе говорит, Жак. С этого момента. Серьезно.

Он опускает взгляд на телефон и корчится.

– Нам нужно в комнату для интервью, иначе нас станут искать. – Он снова движется, но я стою как стояла.

– Подожди, – говорю я. – Что же нам делать?

Генри оборачивается со скорбным выражением лица.

– Молиться, – говорит он, глядя мне в глаза, – что у нее скоро начнутся схватки.

«Привет, Жак, это Шарлотта. Знаю, ты, наверное, не хочешь со мной сейчас говорить, но несколько человек связались со мной и упомянули, что от тебя ни слуху ни духу. Скорее всего, ты подумаешь, я звоню тебя отчитать и напомнить про обязательства по контракту и дальше по списку, но ты умненькая девочка, так что я уверена, что ты появишься до того, как дело дойдет до суда. Я звоню в основном потому, что мне не хватает наших разговоров, и я надеюсь, что с тобой все в порядке. Можешь говорить обо мне что хочешь – зная тебя, на слова ты не поскупишься, – но я и правда хотела помочь тебе найти любовь. Возможно, методы я для этого выбрала не самые верные, но мне хочется верить, что однажды, когда все это закончится, мы сможем стать друзьями, пускай и абсолютно вне контекста «Единственной». Да, я периодически совершаю очень стремные поступки, но кто из нас без греха? Мы с тобой из особой породы, Жак.

Короче, я звоню не как продюсер, а от себя самой. И, знаешь, поверь. Я тебя понимаю. Даже если никто больше не понимает. В общем, я и так уже заболталась, и кто-то из моих детей плачет, поэтому оставлю тебя вот с чем: надеюсь, ты в порядке и веришь в светлое будущее. Не важно, со мной или без меня».

Сообщение удалено.

На следующее утро Шарлотта исчезает.

Удачно дойти до конца. Буду скучать, целую, – гласит записка, которую она оставила мне на двери.

– Как думаешь, с одним Генри будет лучше или хуже? – спрашивает Рикки. Я отклеиваю заметку от двери и складываю вдвое.

Щурюсь на нее.

– А ты как думаешь?

– Вы все время друг другу глазки строите, – говорит Рикки. Она, как всегда, заталкивает вещи в свой чемодан единым мятым комком. Мне каждый раз больно на это смотреть.

– Глазки? Какие еще глазки?

Рикки широко улыбается, сжимая в руке две пары кружевных трусиков и облегающее платье.

– Как будто у вас на двоих невероятно смешная шутка, и вы никому больше ее не рассказываете.

– Ну, – говорю я, – это не так.

А может, и так. Я только не уверена, чья эта шутка.

– Ты ему нравишься больше всех нас, – говорит она.

– Неправда. – Мои сумки уже собраны и стоят у двери, как всегда.

– И Маркусу тоже, – продолжает Рикки. – Мы уже устали во всем проигрывать Жак, – смеется она.

– Ой, да заткнись ты, – говорю, кидая в нее пустую пластиковую бутылку. Я попадаю по тумбочке, и бутылка падает на пол. Какой-то части меня, впрочем, это весьма по душе, но это далеко не лучшая моя сторона и идти у нее на поводу не следует. Я нравлюсь Генри, я нравлюсь Маркусу, я чувствую, что в чем-то преуспела. Я либо крышей еду, либо абсолютно нормальная.

– Задумываешься когда-нибудь о Маркусе? – спрашивает Рикки. – О том, что к нему испытываешь?

Все ответы у меня прямо на кончике языка. Я готова рассказать Рикки о нас с Генри, признаться во всех своих чувствах, спросить, что она об этом думает. Я не уверена, не разрушила ли то, что было у нас с Генри, когда отдалась своим желаниям, как обычно. Может, для него это всегда был только запретный плод, а теперь Генри готов двигаться дальше. Логично же, нет? Вполне совпадает с тем, кем должен быть Генри.

Я не знала, совпадает ли это со мной.

– Не знаю, Рик. Я обо всем этом задумываюсь. Любая задумалась бы.

Она опускается на пол и всем весом наваливается на чемодан в попытке его застегнуть. Я, не задумываясь, подхожу и сажусь сверху, скрестив ноги, чтобы ей легче было его закрыть. С титаническими усилиями она доводит-таки молнию до конца и торжественно вскидывает руки.

– Ну хоть одну настоящую любовь я здесь нашла, – говорит Рикки, протягивая мне руку, чтобы помочь встать с пола.

– Ты такая романтичная, – отвечаю ей.

– Просто пообещай, что пригласишь на свадьбу.

– Давай не бежать впереди паровоза.

Она с намеком поднимает бровь.

– Ты не спросила, на свадьбу с кем.

– О, очень смешно, – говорю, опуская глаза на наручные часы. – Между мною и Генри ничего нет. Он придет с минуты на минуту.

Мы с Генри теснимся в крошечном туалете в аэропорту, и между нами определенно что-то происходит.

– Так мы в клуб десятитысячников[34] вряд ли попадем, – бормочу я Генри. Он отрывается от меня. Мы с ним выглядим весьма растрепанно.

– Что, туалеты в О’Хэйре для тебя недостаточно романтичны? – с улыбкой спрашивает он. Я принимаюсь заправлять рубашку в юбку – и да, юбку я надела из стратегических соображений. Пока все разбежались по аэропорту в поисках еды, я задержалась в книжном, а Генри остался со мной. Поесть нам не удалось, но зато получилось скрыться с глаз.

– Чувствую себя десятиклассницей, – говорю, расчесывая волосы пальцами.

Генри приподнимает бровь, вдевая ремень в джинсы.

– Ты таким занималась в десятом классе?

– Нет, – отвечаю я, – но очень хотела. Ты меня видел? Я кошмар на нервах. Разве похоже, что в десятом классе я была крутой?

Генри смеется и смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и я представляю, как отражаюсь в его глазах.

– Слушай, – говорю я, когда он приобнимает меня и подтягивает ближе к себе, – что мы делаем?

Мы прижимается друг к другу грудью. Дышим в унисон, и мне так хочется урвать немного больше времени, потому что я боюсь, что он вот-вот исчезнет, покинет меня.

– Что-то нехорошее, – отвечает он, все еще играя проказника.

– Нет, – говорю я, снова отдаляясь, – то есть да, – уступаю, – но куда нас это заведет?

– Не знаю. Туда, где на нас не распространяется произвол законов «Единственной», наверное.

– Не слишком продуктивно.

Генри поднимает обе брови.

– Если хочешь, могу ставить тебе оценки после? И домашку задавать? Зануда.

– Боже, – говорю я. – Ты в старшей школе был крутым парнем, да?

Он широко улыбается.

– Виноват, – глядит на часы в телефоне. – Пора идти к гейту. Мы и так надолго пропали.

Так мы и уходим, ничего не решив и даже не обсудив.

Мы уже почти у гейта, когда Генри невзначай говорит:

– Я вчера разговаривал с твоей мамой.

Я останавливаюсь на ходу.

– Что?

Он делает еще несколько шагов вперед, потом замечает, что я остановилась, и оборачивается, небрежно перекидывая сумку через плечо.

– Через неделю начнутся родные города.

– Генри, – говорю я. – Маркусу никак нельзя встречаться с моими родителями.

– Потому что?.. – начинает он, как будто пытается подвести меня к чему-то.

– Потому что я трахаюсь с тобой. Очевидно, – отвечаю я, глядя на гейт. Нас видно, но не слышно, потому что мы не повышаем голоса.

– Что? – спрашивает он, как будто бы в искреннем удивлении. – Разве мы не решили, что тебе пока не время уходить с шоу?

– Разве? – спрашиваю, как будто мы с ним на разных языках разговариваем. – Ты серьезно веришь, что сумеешь исправить все, что я натворила?

– Думаю, попробовать стоит, – говорит он, – чтобы ты наверняка получила от всего этого хоть какую-то выгоду.

Мы слишком близко, буквально в шагах от самолета в Канкун, и я не могу сказать ему все то, что хотела бы. Что это, и что ты чувствуешь, и хочешь ли ты меня, и что случилось, и то, что с нами происходит – это лучшее или худшее в наших жизнях?

Идет посадка на самолет, и я не уверена. Я ни в чем не уверена.

– Если я останусь, – начинаю я, но потом останавливаюсь, – мы продолжим в том же духе?

– Генри! Жак! – это Элоди, высунулась из коридора и окликает нас. – Скорее, посадка уже заканчивается!

Генри не обращает на нее внимания.

– Просто мне кажется, то, что между нами – это другое. Это не шоу.

Мой мозг с безумной скоростью пытается представить, что же Генри видит между нами.

– Я понятия не имею, что мы, по-твоему, делаем.

– Слушай, – говорит он, и сейчас со мной точно разговаривает Генри-с-«Единственной», – я тебе обещаю, мы во всем разберемся и вытащим тебя с шоу, не обозначив при этом у тебя на спине новую мишень. Но сейчас не время.

– Это ты сейчас продюсируешь или мы просто разговариваем? – спрашиваю я.

– Все сразу. Это моя работа.

– Ой ли? – спрашиваю я. – А на мой взгляд, границы как-то подстерлись.

Голос Элоди внезапно звучит по громкой связи. Она стоит возле агента на выходе на посадку, в руках у нее рация.

– Мы улетим без вас, – грохочет ее голос.

Несколько агентов у соседних стоек оглядываются в замешательстве.

– Дело не во мне. Ты чего-то хочешь, – говорю я, поправляя сползшую с плеча дорожную сумку. – Не знаю, чего именно, но и ты сам, кажется, не знаешь.

Он глядит на меня поверх солнцезащитных очков.

– Мы не можем сейчас в этом разбираться.

– Но десять минут назад могли.

– Хватит, – говорит он.

– Нет, – отвечаю я. – Я просто останусь здесь. Не хватит.

Он поправляет очки, то ли засомневавшись вдруг в том, как их носить, то ли застряв в петле.

– У нас нет сейчас времени это обсуждать.

– А когда оно у нас будет?

– Не знаю, ладно?

– Нет, – отвечаю, – не ладно.

Бросаю взгляд на выход, где теперь уже Прия спорит с бортпроводником, который пытается закрыть двери.

– Если ты не сядешь в самолет, меня могут действительно уволить, – механически говорит Генри. Его голос звучит как у робота, и я задумываюсь, а есть ли ему вообще разница?

Подхожу к нему ближе, неподобающе близко, учитывая, что мы у всех на виду.

– Давай уйдем. Прямо сейчас, ты и я, вместе. Что скажешь? – Это вызов, и Генри сразу это замечает.

– Кто из нас теперь играет в игры?

Я молча сверлю его взглядом.

– Мы разберемся, – говорит он. – Прошу тебя, Жак.

Снова гляжу на гейт. Прия говорит по телефону, Элоди примирительно улыбается служащим авиакомпании. Обхожу Генри и направляюсь к выходу не оглядываясь.

ДЖУЛИЯ: С вами снова «Одна из Единственных»! Сегодня у нас в гостях очень интересный персонаж. Поприветствуйте Мариссу Рэйберн, главную героиню двадцать третьего сезона «Единственной»!

МАРИССА: Очень приятно быть с тобой в этой студии, Джулия!

ДЖУЛИЯ: Ладно, Марисса, мы с тобой давно не виделись, так и не терпится поболтать, но для начала обсудим-ка последний эпизод. Столько всего произошло!

МАРИССА: Этот сезон тебя, наверное, выматывает, Джулия! Шоу снова на коне.

ДЖУЛИЯ: Точно! Наверное, это лучший сезон со времени твоего! Тут есть все: и злодейка, и любовь, и девочки, с которыми хотелось бы подружиться.

ДЖУЛИЯ: Начнем вот с чего: до эпизода в родных городах участниц всего неделя. Как думаешь, кого оставит Маркус?

МАРИССА: Да ладно, Джулия. Сезон уже можно заканчивать. Кольцо достанется Жак.

ДЖУЛИЯ: А-а-а! Думаю, ты права. Но как же ее срыв, который все время показывают в анонсах? Я серьезно думаю, что она самоустранится.

МАРИССА: Использует против Маркуса его же прием?

ДЖУЛИЯ: Значит, ты думаешь, он намеренно все разрушил с Шейлин в прошлом сезоне?

МАРИССА: О, я в этом абсолютно уверена, но еще я думаю, что именно поэтому они с Жак идеально друг другу подходят. Оба увлекаются саморазрушением и от этого хотят друг друга еще больше.

ДЖУЛИЯ: Интересно.

МАРИССА: Многие говорят, что им уже тошно от шоу про Жак, но должна признаться: на мой взгляд, это захватывающий этюд на тему реалити-телевидения. Она просто разваливается на кусочки у нас перед глазами.

ДЖУЛИЯ: О, давай об этом поподробнее! Ты была и участницей, и главной героиней – каково это? Почему, как думаешь, это так на нее влияет?

МАРИССА: Жак – явный невротик, по ней видно. Она слишком много задумывается обо всем, а когда вдобавок к этому кто-то все нашептывает тебе на ухо и подливает масла в огонь, мир вокруг тебя начинает рушиться.

МАРИССА: Конечно, это не снимает с нее ответственности за ее действия, но она в стрессовой ситуации, и ей явно не хватает эмоциональных сил, чтобы оттуда выбраться.

ДЖУЛИЯ: И почему Маркус этого не замечает?

МАРИССА: [Смеется.] О, но в этом вся прелесть: Маркус наслаждается зрелищем.

ДЖУЛИЯ: Столько интересных мыслей сегодня, просто праздник какой-то!

МАРИССА: Я знаю, что никто не хочет этого слышать и это ничего не изменит, но перестаньте травить девочку в Cети. У нее и без вас проблем по горло.

ДЖУЛИЯ: Не представляю, сколько ненависти выливается на участниц онлайн.

МАРИССА: И не надо представлять, если хочешь, я покажу тебе свои входящие. Все благодаря тому, что я стала первой чернокожей главной героиней.

ДЖУЛИЯ: Отвратительное поведение.

МАРИССА: На этом этапе я уже привыкла.

МАРИССА: Но вот что я тебе скажу: судя по анонсам на следующие несколько недель, дальше будет хуже.

В Канкуне невероятно солнечно – не удивлюсь, если от этого мне скоро станет тошно. В дождливом, холодном Чикаго сидеть в четырех стенах было почти нормально. Теперь же перспектива бесконечных интервью в темных комнатках и периодических прогулок в лучших традициях конных выставок кажется еще более безрадостной.

Мы прибываем на место. Всех нас заставляют переодеться в купальники и уводят по очереди снимать, как мы прогуливаемся по пляжу. Я смотрю на солнце, как мне велено, и ветер треплет мои волосы. Поворачиваюсь к камере, чувствуя на обнаженной коже жар солнца. На мне зеленый купальник с топом из искусно переплетенной ткани, который мне немного маловат – подарок из набора, который нам выдали по приезде. На участке пляжа, расчищенном для съемок, только я и съемочная группа. В другой жизни, наверное, здесь было бы спокойно, но сейчас я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

– Что-то ты недостаточно тоскливо выглядишь, – говорит Генри, смеясь. Я с каменным лицом показываю ему средний палец и отворачиваюсь, пробуя другую позу для камеры. Несколько членов группы присвистывают и смеются, но я не даю им того, чего они хотят и что улучшило бы им настроение. Я не улыбаюсь.

– Друзей ты так не заведешь, – говорит Элоди, поправляя мою прическу и заново завязывая купальник.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Ты сюда не дружить пришла, – улыбается она.

– Пожалуйста, не пытайся меня подбадривать, – говорю ей. – Я устала, я не в духе, мне все это надоело.

– На этом этапе сезона все так себя чувствуют. Выглядишь прекрасно, если тебе от этого станет легче.

– Конечно, – говорю я, – я три месяца ничего не ела, сделала «утонченный» ботокс, избавилась ото всех волос на теле, удалила из соцсетей все свои плохие фото с незапамятных времен и теперь шикарно выгляжу в бикини, только здесь всем на это плевать. Ах, какой восторг!

– Главное, что у тебя боевой настрой, – не задумываясь отвечает Элоди. – А теперь улыбнись, – говорит она, сама улыбаясь мне яркой улыбкой, и возвращается к Генри. Они тотчас начинают о чем-то перешептываться, и от этого я почему-то впадаю в еще более глубокое отчаяние.

Съемки заканчиваются, и меня отвозят обратно в дом, где мы остановились. Это вилла, расположенная совсем недалеко от океана. Мы все еще спим по двое в комнате, чтобы все остальные помещения можно было оборудовать для ИВМ и междусобойчиков. Здесь мне и впрямь начинает казаться, что стены крошечной спальни, украшенной безвкусными картинами с пляжем, давят на меня. Время сжимается и поглощает само себя, а я все так же не знаю, чего хочу. Генри – не мой, да и Маркус тоже, не по-настоящему. Открываю книги и тупо в них гляжу. Пытаюсь составить текст у себя в мыслях, выразить словами все, в чем не могу признаться вслух, но никак не могу сосредоточиться.

Я крашусь, потому что день еще не окончен. Мои руки отчего-то стали дрожать, кажется, но я не уверена. Я устала. Я механически укладываю волосы и подвожу глаза. Из зеркала на меня глядит кто-то чужой.

(Я могла бы уйти тогда – меня, вероятно, отпустили бы. Надо было позволить себе это, но я продолжила идти дальше. Сама вырыла себе яму, да еще какую глубокую.)

Мы играем в карты, когда приходит первое приглашение на свидание в Мексике. Кендалл зачитывает его вслух, и я с удивлением слышу свое имя.

– Жак, – читает Кендалл, – наши отношения достигли новых высот, – она опускает приглашение на стол, – снова.

Я сразу оглядываюсь на Рикки, которая так ждала своего первого свидания тет-а-тет, но она мне только грустно улыбается.

– Мне так жаль, – говорю ей.

Она пожимает плечами в свойственной ей манере.

– Ты не виновата, – отвечает она.

Я смотрю на Генри. Он, разумеется, смотрит на меня.

Он молча отводит глаза; Шэй говорит ему что-то, и он смеется в ответ своим фальшивым смехом.

– Жак? – говорит Рикки, и я снова поворачиваюсь к ней. Она с любопытством меня разглядывает.

Поднимаюсь.

– Ну тогда я пошла собираться.

Мы с Маркусом направляемся на джипе в скалистую местность в нескольких часах от Канкуна. Едем по грунтовой дороге, болтаем и смеемся, когда за звуком колес нам удается хоть что-то расслышать. Маркус то и дело касается моего бедра, меняя передачи. От каждого прикосновения у меня в голове будто что-то замыкает. Мне отчаянно хочется нежности, хочется, чтобы обо мне заботились, просто и без затей, и я все еще чувствую это от его касаний. Возможно, моя жизнь должна быть именно такой, и мне стоило бы жить как другие девочки: с искуственными волосами и отшлифованной кожей, вечно на грани голодного обморока, но зато внешне красиво, незатейливо и легко. Возможно, Генри – это моя попытка вернуться к старым, ужасным привычкам: есть пиццу посреди ночи и злоупотреблять бурбоном, и искать внимания умных, недоступных мужчин.

Ни то ни другое очень уж выигрышным сценарием мне не кажется, но я хотя бы знаю, сколько разрушений второй вариант привнес в мою жизнь.

В конце дороги мы выходим из джипа и идем к пешей тропе. Джанель в деталях описывает наш маршрут и бодро говорит, убирая карту в карман:

– Хорошая новость вот какая: мы пока не потеряли тут ни одного главного героя.

– Ну мы хотя бы знаем, что если сгинем тут, то и вас с собой заодно утащим, – говорю я. Кажется, Джанель считает мои слова угрозой. Ах, если бы!

Мы с Маркусом начинаем нашу прогулку, и он сразу же хватает меня за руку. Для такого здесь жарковато, но я все равно позволяю ему тянуть меня за собой и восхищаюсь тем, как хорошо выглядят его натренированные руки и икры в походном снаряжении. Я рада оказаться на воздухе, вне четырех стен, рада заниматься чем-то полезным и реальным. Я двигаюсь, я заливаюсь потом, и от этого чувствую себя настоящей, даже в окружении съемочной группы.

Сообщаю об этом Маркусу.

– Понимаю, – отвечает он, – меня бесили ограничения по времени для тренировок, когда я был участником. «Сорок минут в отельном спортзале». – Он прав. Это в особняке мы были вольны делать что вздумается – хоть в доме, хоть у бассейна. В Чикаго все изменилось.

– Но дело ведь не только в этом, правда? – легко говорю я. Как обычно, чувствую на себе взгляд Генри. Теперь, когда мы лишились Шарлотты, он рядом со мной чаще, чем в самом начале съемок, и у меня мурашки по коже от осознания, что он все время поблизости. Я чувствую, что он следит за мной, и не знаю, что это значит, хотя прекрасно понимаю, что наблюдать за мной – буквально его работа. – Быть участником означает лишиться личности. Это все – дышать свежим воздухом, напрягаться, двигаясь к цели – это ведь не просто тренировка, так ведь? Здесь чувствуешь себя собой, в собственном теле. Чувствуешь, что все под твоим контролем. Это иное. Это свобода.

Маркус смеется.

– Иногда я волнуюсь, что ты для меня слишком глубокая.

Его слова почти заставляют меня отшатнуться. Можно без этого, Жак? И надо тебе так обо всем морочиться? Забудь об этом, Жак. Я слышала это и от парней, и от тех, с кем просто спала, и от мужчин, которым я неизменно надоедала – неважно, спустя несколько часов, или дней, или даже недель. Это всегда отталкивало от меня людей.

Да, мне нравится смотреть на Маркуса, но что нам с ним делать вместе? Разве с ним можно просто сесть и поговорить о чем-то, кроме его тренировок? Не уверена.

Кажется, Маркус понимает, что сболтнул лишнего. Он притягивает меня поближе, скользит пальцами по тонкой ткани моей рубашки и останавливается рукой на моем бедре.

– Я так рад быть здесь с тобой, – говорит он мне, стараясь как можно скорее реабилитироваться. – С другими девочками так не выходит. У нас с тобой что-то особенное.

– Ага, – на автомате соглашаюсь я.

– К слову о девочках, – продолжает он, – как там домашние трагедии?

– Домашние трагедии? – повторяю я. – Мы все еще об этом?

Он пожимает плечами.

– Я переживаю за тебя.

– Другие девочки тебе тоже об этом рассказывают?

– Иногда, – непринужденно отвечает он. – Некоторым приходится сложнее, чем другим.

– Ну, – отмахиваюсь я. – Не мне.

Его пальцы ловко скользят под мою рубашку, касаются кожи моей спины. Я содрогаюсь.

– Вот это моя девочка, – говорит он.

Девочка. Вечно девочка.

Для оператора, парня по имени Хосе, прогулка превращается в настоящий ад, и мы несколько раз останавливаемся, чтобы дать ему утереть пот и попить водички.

– Это была плохая идея, – замечает Генри, глядя на часы.

– Ну уж этого-то тебе не занимать, – говорит Маркус, сверкая глазами.

Генри не обращает на него внимания.

– Джанель, как думаешь, может, отказаться от кадра с дрона? Похоже, мы не укладываемся в расписание.

– Да ни за что, – говорит Джанель, – мы в лепешку расшиблись, чтобы все для этого подготовить.

– Вот ведь змея подколодная, – голос Маркуса просто сочится ядом, как и всегда, когда речь заходит о Генри. С каждым новым разговором он все больше и больше переходит на личности.

– Не знаю насчет змеи, – говорю, оглядываясь, но не так долго, чтобы привлечь внимание, – он манипулятор. Все они этим увлекаются.

Маркус смотрит на меня, приподняв бровь.

– Генри манипулирует иначе. Он живет ради обожания девочек. – Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде полыхает что-то такое, из-за чего мне кажется, будто он хочет сказать что-то еще, но тут нас окликает Джанель:

– Ладно! Давайте доведем все до конца. Еще минут пятнадцать в гору, и мы дойдем до места для съемок с дрона.

Хосе бормочет «сука», и мы снова идем.

Когда добираемся до вершины тропы, времени наслаждаться прекрасным видом почти не остается, но я все равно пытаюсь закрыть глаза и хоть на миг проникнуться этим. Вдох, выдох. Вот мое место во времени и пространстве. Солнца сейчас не видно из-за облаков, но внизу сквозь качающиеся от легкого ветерка деревья виднеется река. Здесь царит нетронутый покой.

– Так красиво, – говорю я Маркусу.

– Ты тоже, – выдает он в ответ, и теперь нам по контракту положено целоваться или что-то подобное. Мы существуем в плоском романчике.

Тут, как по сигналу, начинается дождь, и хаос удваивается. Ассистенты торопятся снять с нас микрофоны, чтобы они не сломались от воды. Джанель все равно требует свой кадр с дрона, и всем приходится разойтись, чтобы освободить под это место. Впервые за все шоу мы с Маркусом по-настоящему наедине. Нас снимает дрон.

Я поднимаю взгляд на Маркуса. Его руки обнимают меня, и я чувствую, как в нем что-то меняется, будто температура падает.

Он наклоняется ближе. Нас разделяют какие-то дюймы. В его глазах я вижу нежность.

– Я знаю, что ты трахаешься с Генри, – говорит он.

Мне стоит всех сил не отшатнуться от него.

– Что? Почему ты это говоришь?

– Туалет в аэропорту? – говорит он. – Довольно смело, Жак.

Меня удивляет его прищуренный взгляд, внезапно куда более острый, чем я замечала. Сжимаю губы и всматриваюсь в него. Камеры фиксируют каждую секунду.

– Ты от меня многое скрывал.

– С тобой хотя бы весело, – говорит Маркус, – но серьезно, из всех вариантов – Генри?

– Мне нужно уйти домой.

– Да ни за что, – отвечает Маркус, сохраняя приятное выражение лица, чтобы съемочная группа ничего не заподозрила.

– Значит, ты и вправду козел, как писали в интернете, – шепчу ему в ответ.

– Или герой, – отвечает он. – Зависит от точки зрения.

У меня по спине пробегают мурашки. Я понимаю, насколько все это время его недооценивала. Каждый его шаг был просчитан наперед, как и говорил Генри, а теперь моя судьба в его руках.

Гул дрона стихает. Через несколько секунд все взгляды снова будут обращены к нам.

– Ты же меня даже не хочешь, – говорю я. Это и вопрос, и утверждение.

– Я не решил еще, – отвечает он. – В джакузи мне с тобой очень понравилось.

– Окей! На этом все, – кричит Джанель, – давайте убираться отсюда к чертям.

Маркус наклоняется и снова меня целует. Мне даже в голову не приходит отвернуться.

За окном, под усыпанным звездами небом, в свете полной луны, лениво покачиваются пальмы.

– Жак, ты меня вообще слушаешь?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на Генри. Мы с ним возвращаемся в основное здание курорта, к которому относится наша вилла, сидим рядом на пассажирских сиденьях черного седана, за рулем – один из мексиканских ассистентов. На мне оранжевое платье с опасно высоким разрезом сбоку, которое я купила онлайн за двести долларов.

– Что? – спрашиваю и сама себе кажусь пьяной.

Генри поворачивается и смотрит прямо на меня. Я замечаю, что он не пристегнут, и никак не могу выбросить эту деталь из головы.

– Все в порядке? – спрашивает он. Я судорожно думаю, что могу ему ответить при работающем микрофоне.

– Ага, – говорю, обнаружив только тупик. – Я в порядке.

– Это из-за Чикаго? – спрашивает он, и я понимаю, что он имеет в виду: «Это из-за меня?» Усмехаюсь.

– Нет, – говорю я холодно и отворачиваюсь от него. – Дело не в Чикаго.

Стол для нашего с Маркусом романтического ужина накрыт на балконе ресторана с видом на лагуну. Все столики здесь из лакированного дерева, стулья – плетеные, и атмосфера в целом весьма расслабленная.

Когда мы приходим, Маркус смеется над чем-то с Джанель. Его взгляд загорается при виде меня, и я впервые осознаю, что причина этому – не какие-то романтические чувства. Просто он сгорает от нетерпения, дождаться не может всего веселья, которое ему доставит играть со мной в свои игры.

– Как тебе сегодняшнее свидание? – спрашивает он, когда камеры начинают снимать. Он небрежно берет с подноса перед собой устрицу, как будто забыл о правилах. Как будто нам можно есть под камерами. Он отделяет тело от раковины и жадно его всасывает, запивая большим глотком белого вина.

Я тихо сижу и наблюдаю за ним, чувствуя себя будто животное, прячущееся от хищника, но быстро прихожу в себя, когда он опускает створку раковины обратно на стол.

– Весьма познавательно, – наконец отвечаю я.

Он хватает еще устрицу со счастливым лицом.

– Согласись? Мне нравится быть с тобой вместе. Нравится, что ты испытываешь мои границы на прочность.

Мои мысли словно кружатся водоворотом вокруг его слов, затягиваемые все глубже и глубже в воронку. Я вот-вот начну паниковать. Только я могу спасти себя из этой ситуации.

– Только вот… – начинаю я. Бросаю взгляд на камеры, на ассистентов, на продюсеров. Все они следят за нами. Всегда есть план побега – у самого Маркуса тоже был такой план. – Меня… Кое-что беспокоит.

Клянусь, я вижу, чего ему стоит сдержать улыбку, и абсолютно точно чувствую, как окружающие наклоняются поближе.

– Беспокоит? – повторяет Маркус, вытирая руки о салфетку.

Я вновь окидываю камеры взглядом.

– Они, – отвечаю. – Реальность, – продолжаю, – и что бы это ни было. Идея замужества всего через несколько недель меня пугает.

– Думаю, замужество всегда тебя пугало, – легко отвечает Маркус. Он близок к правде, но, скорее всего, он еще и надо мной насмехается.

– Тебя тоже, – отвечаю, ни секунды не задумываясь.

– Ребята, – начинает Джанель. Ее настораживает, куда движется наш разговор, и она хочет взять нас под контроль.

– Не останавливай их, – это Генри, я знаю. Но из-за ослепительного света, направленного на нас с Маркусом, я не могу его разглядеть. – Продолжайте! – окликает он нас.

– Признаюсь, – говорит Маркус, – в прошлом, возможно, я из-за этого немного паниковал. Но тогда было не мое время. И не мой человек.

– Расскажи мне что-нибудь обо мне. – Я наклоняюсь вперед, кладу локти на стол и опираюсь подбородком на руки.

Он облизывается, как будто перед ним сочный стейк.

– Кажется, это тест, Жак.

– Так и есть, – говорю я.

– Так, – снова встревает Джанель, – может, на минутку поговорите с продюсерами?

Мое сердце бешено бьется. Маркус встает и бросает салфетку на свой стул. Я ему больше не интересна.

Генри и Прия перешептываются, то и дело бросая в мою сторону взгляды. Я встаю, отодвигая свой стул, и незаметно выскальзываю из туфель на каблуке. Стремительно ухожу в противоположном от них направлении, пока никто не заметил, что я делаю. Чувствую, что за мной идет кто-то с камерой, держа осторожную дистанцию. Добираюсь до перегородки, разделяющей ресторан и бассейн, подбираю юбку платья, перекидываю ногу через барьер и прыгаю. И бросаюсь бежать, едва приземлившись.

– Жак? – наконец окликает меня кто-то. – Жак!

Теперь я чувствую, что они меня преследуют. Мой побег лишен смысла, но зато теперь у меня есть цель. Оглядываюсь на следующую за мной камеру. Не понимаю пока, хорошо это или плохо.

– Оставьте меня в покое! – бросаю себе за спину, пробегая бассейн и направляясь дальше, к пляжу. Наконец мне оказывается некуда бежать, а Генри спешит за мной в куда более повседневной одежде. Он хватает меня за руку и смотрит на меня. Мы не были с ним так близки с того раза в аэропорту в Чикаго, когда он позволил Маркусу нас поймать.

На минуту я останавливаюсь, пытаюсь перевести дыхание и говорю ему:

– Я ухожу.

Он тоже тяжело дышит.

– Я заметил.

– Отпусти меня, – говорю я. – Я хочу уйти.

Вырываюсь из его хватки и ухожу от него дальше по берегу, хотя деваться мне некуда. Я могу исчезнуть.

Генри идет за мной, в нескольких шагах позади.

– Почему ты хочешь уйти?

– Это все обман, – бросаю через плечо. – Все ненастоящее.

– Судя по твоему поведению, – продолжает Генри, – паникуешь ты из-за чего-то другого.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Он знал, какой эффект на меня произведут его слова, но все равно стоит от меня на расстоянии, чтобы не попасть в кадр. От меня это не ускользает.

– В чем же тогда дело, Генри? – спрашиваю я. Поверить не могу, что он решил, будто это из-за него. – Ты думаешь, что мне не стоит уходить, или не хочешь, чтобы я ушла?

Меня находит луч прожектора. Очень яркий.

Он сует руки в карманы.

– Если ты собралась уходить, то хоть поговори об этом.

– Маркус все знает, – говорю я. – Знает, кто я на самом деле.

Он едва заметно содрогается. Думаю, он услышал, что я хотела сказать, но не хотел бы этого слышать.

– И кто ты на самом деле?

– Ты и так знаешь, – тихо отвечаю я. – Сучка из Нью-Йорка, которая желает не того, что надо. Маркус это видит. Увидел сегодня, и в Чикаго, и в аэропорту. Я сказала, что хочу уйти. Теперь ты знаешь почему. Маркус тоже знает. Дай мне уйти.

Генри моргает и хмурится. Он все понимает. Делает глубокий вдох.

Мое сердце колотится. Я вижу, что Генри видит меня, и, дура, заранее по нему скучаю, но уж лучше быть где угодно, только не здесь.

Он опускает взгляд и тихо говорит:

– Я постараюсь, – снова встречается со мной глазами, и я вдруг вижу его сидящим через стол от меня в баре, темнобрового, созданного из радости и печали. – Но это не от меня зависит, Жак.

– Это что это тут у нас происходит? – уж очень радостно окликает нас кто-то. Бестелесный голос ступает на свет. Это Бекка, в костюме-двойке с узором из пальм. – Можно тебя на минутку, Жак?

Генри в последний раз встречается со мной глазами, потом мы друг от друга отворачиваемся. Я протираю глаза, как будто плакала – на самом деле ничего подобного я не делала, но нельзя отходить от роли. С этого шоу все время кто-то уходит, главное – хорошо отыграть.

Я ничего не отвечаю Бекке.

– Ты не против вернуться на патио? – спрашивает она. Я отрицательно качаю головой.

– Ладно, – говорит она, – тогда займемся этим здесь!

– Чем займемся? – спрашиваю.

– Жак, – говорит она продюсерским тоном, – в отличие от остальных я знаю, как тебе тяжело. Я была на твоем месте.

– Сомневаюсь. – Кто-то из съемочной группы перетащил сюда осветительное оборудование, и мы с Беккой сияем, как при полуденном солнце.

Она улыбается мне как давней, очень близкой подруге.

– Маркус сейчас плачет, он знает, что ты можешь уйти. – О, готова поспорить, что так и есть. Он выжмет из этого все, что только можно. – Он не понимает, откуда взялись твои сомнения.

– Маркус и сам этого не хочет, – говорю ей.

– Если бы ты его видела, ты бы так не говорила, – безмятежно отвечает Бекка.

– Я хочу домой.

– Ты думаешь, мы не отпустили бы тебя, если бы думали, что ты и правда этого хочешь? Но ты впервые об этом говоришь. Ты была счастлива, Жак. Знаю, тебе страшно. Это нормально! Нам всем на каком-то этапе становилось страшно.

– Мне не страшно, – резко отвечаю я, и все мои слова кажутся ложью. – В таких условиях невозможно найти любовь. Это все иллюзия.

– Я замужем уже шесть лет, – говорит Бекка, – мы с Бренданом вот-вот заведем семью, – она кладет ладонь на свой плоский живот. – Это для тебя достаточно реально?

Ищу в ее глазах подтверждение тому, что услышала. Боже. Бекка только что разрушила мою попытку бегства новостью о своей беременности. Теперь мне ясно: меня отсюда ни за что не выпустят.

– Разве ты не устала от всего этого? – не могу не спросить я.

На миг ее маска спадает, и она и впрямь выглядит усталой. Но тут она снова нацепляет яркую улыбку.

– Ты согласна поговорить с Маркусом? – спрашивает она, снова твердо следуя своей роли. – Перед тем как уйдешь?

Я почти готова умолять ее не заставлять меня это делать, но не могу настолько унизиться. Я и так чувствую, что надо мной висит лезвие гильотины.

Меня провожают обратно на патио, где Маркус сидит на ступеньках, сгорбившись, как будто там и рухнул. Вокруг него все обставлено для беседы, так что я сажусь рядом с ним на ступеньку. Он берет меня за руку, не спрашивая.

– Бекка сказала, ты хочешь поговорить, – с серьезным лицом говорит Маркус. В этот момент я ему почти поражаюсь. Он куда лучший актер, чем я.

– Ты думаешь уйти?

Я пытаюсь быть дипломатичной.

– Это все слишком, Маркус. Если кто меня и поймет, так это ты.

Он сжимает мою ладонь. С трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать ее у него. Слышу его голос у себя в голове: Я знаю, что ты трахаешься с Генри.

– Что случилось? – спрашивает он. Я смотрю ему в глаза и вдруг понимаю, что они никогда не совпадали с выражениями его лица. Неужели это его эндшпиль? Чтобы я во всем призналась на камеру? Чтобы закрепила за собой роль злодейки?

– Осталось всего несколько недель, – говорю я. Это близко к правде. – И мне кажется, что сегодня мы с тобой впервые по-настоящему рассмотрели друг друга.

Теперь мне все видно. Что ему это нравится. Нравится, что это все фарс. Разыгрывающийся спектакль доставляет ему удовольствие.

– Но разве, – он касается моей щеки. Смело. – Разве не в этом весь смысл? Мы люди непростые, Жак. Мы испытываем друг друга на прочность. Я именно это и ищу: такие отношения, в которых все время раскрываешь новые грани партнера.

Я выдыхаю. У него холодные руки. Генри где-то поблизости, я это знаю.

– Когда страсти пылают слишком жарко, есть шанс, что в конце останется только пепел, – шепчу я. Микрофон душит меня, как удавка. Мрачно, торжественно говорю: – Маркус, думаю, мне стоит уйти.

– Но я не хочу, чтобы ты уходила, – отвечает он звенящим голосом. Мне ясно, что он имеет в виду. – Что мне сказать, чтобы убедить тебя? Что будет несправедливо по отношению к нам обоим, если мы не дадим тому, что между нами, по-настоящему расцвести? Что мне плохо от одной только мысли, что тебя не будет рядом? Я не знаю, что со мной от этого станет. Не знаю, что сделаю. Может, уйду за тобой. Может, меня это сломает. И тебя тоже, возможно.

Значит, вот его план. На миг его глаза смотрят мне за плечо. Туда, где стоит Генри.

Я совсем не думаю о камерах, но в то же время только о них и могу думать. Маркус вот-вот предоставит этому шоу лучший момент сезона, если не десятилетия, за счет моей репутации и карьеры.

Я притворяюсь, что немного смягчилась.

– Мне страшно, – признаюсь я. Маркус как раз из тех парней, которые обожают такое слышать.

Его указательный палец скользит по моей щеке, туда, где покоится его ладонь.

– Знаю, – говорит он. Его лицо в опасной близости от моего, и мы оба подаемся друг другу навстречу. – Останься. – Звучит как угроза.

Я сокращаю расстояние между нами и целую его, не желая уступать ему хотя бы в этом. Он отвечает на поцелуй. Этим я признаю свое поражение, так что напоследок я кусаю его нижнюю губу. Он не отрывается, даже наоборот – затаскивает меня к себе на колени. Мы целуемся, пока Джанель не велит ему прекратить. Какая-то часть меня знает, что мне должно быть противно, но я потеряла себя: учитывая, насколько я его ненавижу, жестокость этого поцелуя казалась чем-то правильным. Он отрывается по команде Джанель, отдаляется, все еще глядя мне в глаза.

– Очень хорошо, Жак, – шепчет он. – Почти сработало.

– Не благодари, – пресно отвечаю я.

– Ну и ну, ребят, – говорит Джанель. – Это было что-то электрическое! Вы двое умеете устраивать отличное шоу. Аплодисменты! – Нам и правда аплодируют. Я проведу всю ночь в ИВМ, объясняя это представление. Моя попытка уйти обернулась против меня – Маркус приложил все усилия.

Отличное шоу. Для них всех только это и существовало. Я знала, что такое создавать момент – знала еще до того, как пришла сюда. Я все время писала их и даже не задумывалась, каково это – прожить один из этих моментов. (Я много думала об этом в следующие несколько месяцев, пока смотрела, как все это разворачивается на экране. О боли, с которой отдаешься своим худшим порывам, а потом смотришь, как их показывают как «хорошее шоу». О том, как ты наблюдаешь за реакцией всего мира на твои поступки, за тем, как весь мир восстает против тебя.)

– Нам надо поговорить, – бормочу я Генри по пути обратно на виллу. – Наедине.

– Я постараюсь, – говорит он. – С этим не так легко будет разобраться.

– Маркус… – начинаю я. Маркус знает.

– Знаю, – просто отвечает Генри, отводя от меня глаза.

Аалия: боже, жесть, а не эпизод

Ханна: сука жак снова наносит удар

Юнис: Что ВОТ ЭТО было, Рикки? Она говорила тебе, что хочет уйти?

Энди: w t f

Энди: Ей настолько отчаянно нужно внимание

Юнис: Я знаю, что никто не хочет этого слышать, но мне становится ее жалко. Про нее столько грязи в интернете

Энди: как по мне, она это заслужила

Алиана: Рикки, ты с ней не связывалась?

– Жак, когда ты последний раз спала? – это голос Кендалл. Ее холодные пальцы без разрешения касаются моего лица, вертят и так и сяк, наблюдая.

– В Чикаго, – говорю, сама не зная, ложь это или нет.

– Что с тобой происходит? – спрашивает она. Я ем свой завтрак – одно вареное яйцо за белой мраморной стойкой на кухне нашей виллы. Поблизости даже нет камер. Она просто интересуется.

– Я перестала спать, – говорю, сосредотачивая все внимание на чистке яйца и не глядя на нее. Я все проигрываю в голове свидание с Маркусом. Гадаю, что могла бы сделать иначе, чтобы освободиться.

– Все мы перестали, – трагически говорит она. – Чувствую, как будто из меня всю суть высосали.

– Звучит неприлично, – отвечаю я, отковыривая последний кусочек скорлупки и откусывая верхушку яйца. Я наконец смотрю на нее.

– Я скучаю по Шарлотте, – говорит Кендалл, и я не понимаю: это она меня так на разговор вывести хочет? Может, ее Генри надоумил. – Она всегда меня предупреждала об отвратительно ранних побудках.

– Ага, – соглашаюсь я. У Кендалл на этой неделе повторное свидание тет-а-тет. Всем и так понятно, что мы с ней проходим в эпизод о родных городах. – Мы отписали всю свою жизнь, даже об этом не задумавшись.

– Мы продали свои жизни за славу, – поправляет меня Кендалл. – Нужно быть идиотом, чтобы не понимать, на что подписываешься в этом шоу в наше время. А ты, Жаклин Мэттис, – она указывает на меня пальцем, – совсем не идиотка.

– Прекрати, иначе я могу подумать, что тебе нравлюсь, – отвечаю я.

Она пожимает плечами.

– Как думаешь, есть способ перехитрить продюсеров? – спрашиваю ее.

– Можешь попробовать, но ты за это заплатишь. Как там звали ту девочку, которая пару сезонов назад встретилась со своим победителем без камер? Тамара? Ее даже до родных городов не допустили. Готова страдать?

Я нахожу в себе немного старой враждебности и улыбаюсь.

– Разве я когда-то не страдаю?

– Тогда всегда целься в новичков, – говорит Кендалл. – Обычно именно они лажают.

Я не отвечаю, просто выкидываю остатки своего скудного завтрака в мусорку.

Вечером Рикки совершает героический подвиг и уговаривает Прию заказать нам пиццу. Кендалл уехала на свидание, и на вилле нас осталось четверо: Рикки, Шэй, Юнис и я. Мы сидим вместе с продюсерами и отрываемся. Я съедаю четыре куска пиццы, с жадностью всасывая жир.

– А где Генри? – спрашивает Рикки. Его и правда было видно подозрительно редко в последние несколько дней, и я изо всех сил стараюсь не думать об этом.

– Он пытается закончить с организацией для родных городов, – объясняет Прия, потягивая диетическую колу.

– Странно, что все почти кончилось, – говорит Рикки.

– Кончилось? – посмеивается Прия. – Нам еще больше месяца съемок предстоит. Говори за себя.

– Я имела в виду вот эту часть, наверное. Когда мы все вместе. Не знаю. – Рикки пожимает плечами. – Я буду по вам скучать. Буду скучать по друзьям. Здесь я впервые за долгое время почувствовала, что могу думать о чем-то кроме сестры.

Я беру Рикки за руку. Элоди знающе улыбается.

– Ну что, еще по одной? – спрашиваю, поднимая свой пустой стакан из-под виски. Все согласно кивают, и я отправляюсь на кухню, чтобы обновить наши напитки. Я разливаю не скупясь.

Через два часа все пьяные в стельку. Прия пьяная, Рикки пьяная, Элоди пьяная, Шэй пьяная. Юнис была пьяной, но сказала, что отойдет в туалет, полчаса назад и так и не вернулась.

– Господи, – говорю я, – как же я напилась.

– Я так напилась! – говорит Шэй, поднимаясь. – Я спать.

– Я тоже. – Прия окидывает нас взглядом, как мать-наседка. – Девочки, завтра ранний подъем.

– Рикки, – я небрежно тянусь к ней и хватаю за предплечье, – пойдем еще выпьем на пляже. Я хочу тебе кое-что рассказать.

Прия смотрит на нас, и я замечаю, как она встречается взглядом с Элоди. Джекпот, говорят они друг другу.

– Я еще выпью, – говорит Элоди.

– Во-от, правильный настрой! – отвечаю я, подскакивая, наверное, на две октавы выше своего обычного голоса. Хватаю бутылку водки и выхожу на крыльцо. Элоди, Рикки и оператор следуют за мной.

– Выпьем за настоящее веселье! – говорю я, наливая всем чистой водки и немедленно выпивая.

У Элоди раскраснелись щеки. Она, наверное, примерно ровесница Рикки, ей лет двадцать пять, но личико у нее совсем детское. Она симпатичная – недостаточно симпатичная для «Единственной», правда, но для реальной жизни – вполне.

– Что ты делаешь в реальном мире, Элоди? – спрашиваю, наливая ей еще водки.

Она улыбается мне, откидываясь.

– Я сама из Вирджинии. За «Кавальерс».

– Бу-у, – улыбаюсь я.

– Мне нравится хайкинг, я скучаю по зиме, но неплохо держусь на серфе.

– Крутая, – говорит Рикки. Она приваливается к Элоди, как кошка. – Элоди решила записаться на мои курсы, когда пойдем домой, так ведь?

– А Жак тоже пойдет? – спрашивает Элоди.

Пожимаю плечами.

– Посмотрим. Может, я больше в Калифорнию ни ногой, когда шоу кончится.

– Вот сейчас обидно было, – говорит Рикки.

Я чмокаю ее в щеку.

– Здорово видеть, что ты опять улыбаешься, Жак, – говорит Элоди заплетающимся языком. Мне ее почти жалко, но я все равно подливаю ей еще водки. – Я за тебя беспокоилась.

– За меня? – невинно спрашиваю я. – Но я же не из тех людей, за кого стоит беспокоиться.

Элоди хмурится.

– Конечно.

Я разливаю снова, и снова, и снова и раз за разом выливаю свои шоты, но все равно невнятно что-то говорю и притворяюсь, что вот-вот оброню что-нибудь сочное.

– На месте Маркуса, – говорит Рикки значительно позже, – я бы женилась на Жак.

– Ты такая дурочка, – смеюсь я. – Я бы женилась на тебе.

– Может, нам плюнуть на все и выйти замуж? – говорит Рикки.

Я смотрю на Элоди.

– Колись, Элоди, – говорю, пробуя воду, – кто нравится Маркусу? Серьезно.

Я смотрю на оператора, но он ничего не делает. Он здесь, чтобы продюсеры им руководили.

– Ну-у-у, – тянет Элоди и показывает пальцем на меня. Она подмигивает. – Хорошая попытка!

– Что насчет Кендалл? – не отступаю я.

– Боже, Кендалл! В ее родном городе будет просто кошмар.

– М-м, – говорю, не испытывая удачу.

– Почему? – спрашивает Рикки, делая мою работу за меня. Пока Элоди отвлекается на нее, я подливаю ей еще водки.

– Ее отец умер, когда ей было пять лет. С матерью она не разговаривает, а мы собираемся свести их вместе, да еще и с ее отчимом, которого она до жути ненавидит, – говорит Элоди. – Боже. – Она откидывает голову.

После этого я все-таки выпиваю.

– Безудержное веселье, – бурчу себе под нос.

– Бедная Кендалл, – трезво говорит Рикки.

– Согласись, а? – говорит Элоди и хихикает. – Ну и нажралась же я. Я не должна была напиваться.

Ночь тиха, вокруг нас почти ничего не происходит. Кендалл еще не вернулась со свидания, а может, и вернулась, не знаю. Все, кто может спать, спят, но мы все еще тут, где-то вне времени и пространства.

Я смотрю на Рикки. Она заснула в своем кресле. Всецело сосредотачиваюсь на Элоди, с ногами устраиваясь в своем садовом кресле.

– Ты же была в Шотландии в прошлом году, – говорю я, – так ведь?

– В Шотландии? – не понимает Элоди.

– Маркус и Шейлин, – просто отвечаю я.

Она на миг задумывается.

– О. Да. Я была там, когда они расстались.

Подбираю ноги поближе, опускаю подбородок на колено и смотрю на нее. Как я и надеялась, она начинает рассказывать:

– Генри всегда был с Маркусом. Всегда. Шарлотта думала, он слишком старается, но без Генри Маркус просто затыкался. Даже говорить, считай, не мог. Как будто ему скучно было или что-то такое.

– Почему? – спрашиваю я.

Элоди пожимает плечами.

– Шейлин была готова выйти за него замуж, я уверена.

– За Маркуса?

Она кивает.

– Ага, кажется, все уже было решено. – Я смотрю на нее не отрываясь и пытаюсь понять, как я могла так ошибиться, как могла настолько неправильно считать ситуацию.

– В общем, – продолжает она, – всем было ясно, что Маркуса куда больше интересовала главная роль, чем Шейлин. Прия и Шарлотта заключили с ним сделку за спиной у Генри, чтобы он сказал, что они переспали. Что потом было! Генри как с цепи сорвался – Шейлин была его любимицей. Его за это чуть не уволили.

Я медленно киваю.

– А потом, летом, она пыталась наложить на себя руки, настолько на нее все ополчились в Сети. – Элоди облокачивается на свое кресло и чуть не падает. Я даже не пытаюсь ей помочь, только обдумываю и продолжаю.

– Шейлин пыталась покончить жизнь самоубийством? – шокированно спрашиваю я.

– Джон все уладил, и она вернулась, так что… – Элоди вздыхает и пожимает плечами.

– Почему злодейка – это я? – спрашиваю тихо. – Если все это существует?

Элоди следит за мной, делает еще глоток водки. Я представляю ее в Санта-Монике, в клубе с друзьями, слишком пьяную и раскрывающую все тайны. Вот где мы сейчас.

– Ты не очень милый человек, Жак, – говорит она.

– Справедливо, – прижимаюсь щекой к ноге. Моя кожа все еще липкая от влажности в воздухе, даже посреди ночи. – Я тебе нравлюсь? – спрашиваю.

– Да, – отвечает она.

– Потому что ты пьяная?

– Ты успешная и красивая и слишком грустная, чтобы этим наслаждаться. Америка такое ненавидит, – она икает. – Извини.

– Мне кажется, Америка такое любит. Нам нравится упиваться своими несчастьями, мы просто терпеть не можем, когда кто-то еще делает так же.

– Все не настолько глубоко, – говорит она. Ее веки трепещут. Все вокруг нас становится серым и оживает. – Что ты там хотела сказать Рикки в любом случае?

Я долго смотрю на нее, бледную, совсем молодую и слишком пьяную, чтобы отдавать себе отчет в том, что говорит.

– Неприятно, скажи? – говорю наконец. – Когда тебя одурачивают.

– Что? – спрашивает она, поднимая взгляд, и в этот момент у нее за спиной открывается стеклянная дверь.

– Жак, – говорит Генри. Похоже, он в ярости. Элоди наклоняется, и ее тошнит прямо на его ноги.

– Доброе утро, – говорю я.

Приглашение достается мне последней. Опять. Это так утомительно, но, очевидно, на этом этапе зрители должны так яро желать мне уйти домой, что продюсеры хотят, чтобы они мечтали об этом каждую церемонию исключения (спойлер: так и есть). Против меня выставили мою дорогую Рикки. Она сжимает мою руку, когда Маркус называет мое имя.

Я подхожу и принимаю из его рук приглашение. Маркус мне еще и подмигивает.

– Мне не терпится встретить твою семью, Жак, – говорит он. – Надеюсь, ты не слишком будешь скучать по своей подруге.

А потом он сообщает Рикки, что она, к сожалению, не его единственная.

Брендан улыбается, глядя на нас двоих в своем дурацком розовом костюме, как будто нам всем очень весело, хотя на самом деле Маркус только что лишил меня еще одной фигуры на доске.

Я разворачиваюсь и подхожу к Рикки. Обхватываю ее руками и крепко обнимаю.

– Люблю тебя, – говорю я.

Она грустно улыбается.

– Но не настолько, чтобы меня не использовать, так ведь? – шепчет она, и я не успеваю ничего ответить, потому что ее тотчас уводят. С пустым лицом гляжу ей вслед.

– Поздравляю, Жак, – говорит Кендалл.

– Готовься, – отвечаю я, – они собираются стравить тебя с отчимом.

Кендалл хмурится, но вокруг слишком шумно и слишком много всего происходит, чтобы она могла ответить.

– Давайте-ка соберемся и поднимем бокалы шампанского, – говорит Прия, подзывая Кендалл, Шэй и Юнис и выдавая нам пресловутые бокалы. Элоди я сегодня нигде не видела.

– За четверку финалисток! – говорит Маркус, и мы чокаемся.

– Выпьем за любовь! – эхом отзываются другие девочки.

– Жак… – Я не успеваю даже пригубить свое шампанское, когда рядом со мной возникает Прия. – С тобой кое-кто хочет поговорить. Мы отвезем тебя в отель, где живет съемочная группа, потом вылетаешь в родные города. Ты готова?

Я озадаченно соглашаюсь. Все мои сумки уже собраны, так что я просто иду за Прией к микроавтобусу. Она сажает меня в машину, и Генри, появившись из ниоткуда, садится рядом со мной.

– Что происходит? – спрашиваю я, когда дверь захлопывается и мы трогаемся с места. – У меня неприятности?

Он глядит на меня, приподняв бровь.

– А ты что думаешь?

– Боже, какая скука, – говорю, откидываясь на подголовник. Генри не выражает ни согласия, ни несогласия, так что по пути в отель мы молчим. Когда мы наконец добираемся до курорта, он помогает мне вылезти из микроавтобуса. Я все еще в вечернем платье после церемонии исключения – ох, черт, это же платье Рикки, надо будет его ей вернуть! Генри ведет меня к лифту и с силой нажимает на кнопку с цифрой четыре.

– Просто, – говорит он, когда двери лифта снова открываются. – Ничего не говори, – непонятно заканчивает он.

– Ага, потому что я в этом так хороша.

Он поворачивает в коридор с бежевым ковром и ярко-синими обоями с узором из кокосовых пальм и останавливается у одной из дверей. Стучится.

Несколько секунд спустя дверь открывается. За ней оказывается частично разобранная продюсерская комната, вся заставленная телевизорами и стульями. Ассистенты снуют туда-сюда, разбирая оборудование. В углу, не занятый ничем, кроме своего телефона, сидит белый мужчина средних лет, крупного телосложения, но не настолько, чтобы говорить о лишнем весе. Когда мы с Генри заходим, он тотчас глядит на нас.

– Дайте нам минутку. Uno minuto, – говорит он ассистентам. Темноволосая женщина в черной шапке жестом велит всем покинуть комнату и удаляется сама, закрыв за собой дверь.

– Мисс Мэттис, – говорит мужчина, убирая телефон и поднимаясь на ноги. – Наша звездочка. Ничего, если я буду звать тебя Жаклин?

– Можно просто мисс Мэттис, – отвечаю я.

Он смеется, и я чувствую, как напрягается Генри. Что, это все? Меня сейчас расстреляют?

– Жак, это Джон Апперсон. Он создатель и исполнительный продюсер «Единственной», – говорит Генри. Уточнять ему было не обязательно: я прекрасно помню наш разговор в особняке в Лос-Анджелесе несколько недель назад.

– Я бы сказала, что рада знакомству, но… – пожимаю плечами.

– А ты веселая, – улыбается Джон. Есть в его внешности что-то прилизанно-голливудское: ему под пятьдесят, у него волнистые русые волосы – явно пересаженные. На отечном от злоупотребления алкоголем лице – дизайнерские очки в темной оправе.

– Генри упоминал, что вам нравятся горячие злые женщины.

– Это один из наших общих интересов, – говорит Джон. Смотрю на Генри и вижу, что его щеки раскраснелись. – Но ты перешла за грань дозволенного.

– За какую именно, интересно, – говорю я.

Генри бросает в мою сторону взгляд. Я чувствую, как он нервничает, умоляет меня заткнуться к чертям.

– Он имеет в виду Элоди, – говорит Генри.

– Что бы еще он имел в виду? – легко отвечаю я, не отрывая глаз от Джона.

– Прекрати валять дурака, – говорит мне Джон, переходя к делу. Он не выглядит рассерженным, скорее как отец детей-подростков, который сыт по горло нашими выходками. – Мы все еще можем исправить твою ситуацию. Ты писательница, для тебя из всех участниц в этом году наше дело выгоднее всего. Видит бог, чертовы вымирающие издательства тебе такой отличной рекламы не сделают. Дай мне тебе помочь.

Молчу, как будто обдумываю его предложение.

– Мне вашей помощи уже на всю жизнь хватило. Нет, я, пожалуй, буду теперь играть по своим правилам.

Джон хмурится.

– Нам придется уволить Элоди. Ты же это понимаешь?

Я скольжу пальцами по одному из стоящих рядом приборов, задерживаюсь на колонке. Должно быть, так они нашептывают продюсерам информацию в гарнитуры. Кто-то не обратил на Элоди достаточно внимания прошлой ночью.

– Ей было что сказать. Очень много интересных деталей о Маркусе и Шейлин. Думаю, публике захочется их услышать.

– Ты подписала договор о неразглашении! – рявкает Джон.

– Я не думаю, что вы ее уволите, – говорю, игнорируя его. – Но с другой стороны… – смотрю ему прямо в глаза, – вы запросто пожертвуете женщиной ради этого шоу, разве нет?

– Жак, – шипит Генри.

– Ой, милый, – оборачиваюсь к нему и хватаю за руку, – неужели папочка разозлился?

– Хватит, – говорит Генри. Я вижу, насколько ему стыдно. Он отдергивает свою руку.

Джон уже выглядит не таким веселым.

– Сможешь контролировать ее еще месяц, Генри? – спрашивает он, как будто меня здесь нет.

– Жак не дурочка, – отвечает Генри, – она закончит сезон и будет помалкивать.

– Еще как будет, – говорит Джон, снова глядя на меня, – если не хочет, чтобы ее засудили за нарушение условий контракта.

– Нам необязательно враждовать, – говорю я. – Можете просто выгнать меня. Я могу сохранить в тайне, что узнала о Шейлин.

– Дай-ка я тебе кое-что растолкую, деточка, – говорит Джон, – у тебя здесь никакой власти. Ты уйдешь домой, когда мы скажем. Так что держи рот на замке и устраивай хорошее шоу, иначе тебе будет в десять раз хуже. Потому что мы сейчас ступили на очень темную дорожку, и правила придумывать не тебе.

Я смотрю на него. Глаза жжет от невыплаканных слез. У меня столько козырей, но я все равно знаю, что он прав. Я отписала свою жизнь. Так что вместо этого я отвечаю:

– Делайте что хотите.

– Мы могли бы друг другу помочь, – говорит Джон с очевидным разочарованием.

Я молчу.

– Иди, – он указывает на дверь, – и да поможет господь Маркусу Беллами, если он выберет тебя. Генри, останься.

– Дождись меня, – Генри хватает меня за руку и не дает сразу сбежать. – Это всего на минуту.

Его голос мягок, но Джон все равно нас слышит, видит, как Генри меня трогает.

Я выхожу из комнаты и приваливаюсь к противоположной стене. За дверью Джон повышает голос, но я не могу разобрать, что он говорит.

Где-то минут через десять Генри выходит и поправляет надетый поверх футболки пиджак. Он смотрит на свои дорогие кроссовки, как будто собираясь с мыслями, а потом снова глядит на меня.

– Ну, – говорит он, – поздравляю, ты облажалась.

– Ага, – соглашаюсь я, – что теперь?

Он опускает голос.

– Почему ты сразу в Канкуне мне не сказала, что Маркус сказал тебе, что все знает?

– Потому что я тебе не доверяю, – ни на миг не задумываясь, отвечаю я. Это правда только отчасти, но я не готова в этом признаваться.

Выражение его лица не меняется.

– Тогда я еще мог бы тебя вытащить, если бы знал. Если бы ты сначала со мной поговорила. Продюсеры не любят таких сюрпризов.

– А если бы я ушла? Тогда тебе было бы легче?

– Конечно, Жак. Не спрашивай глупостей. От твоего подхода к вопросу у нас прибавилась еще сотня проблем. Маркус знает и жаждет крови, а Джон угрожает засудить тебя за нарушение договора о неразглашении. Ты мне не доверилась, и вот куда тебя это привело.

– Я просила тебя уйти! – кричу я. Мы оба затихаем и варимся в своем гневе.

Наконец он говорит ровным голосом:

– Твоя просьба была не всерьез. Ты меня испытывала, и ты знала, что я провалю испытание.

Тогда я озвучиваю мысль, которая не дает мне покоя уже несколько дней:

– Почему тебя это волнует?

Генри сглатывает. Мой вопрос повисает в воздухе сейсмическим сдвигом.

– После той катастрофы с Маркусом я поклялся, что ни за что больше не сближусь настолько ни с кем из участников, и посмотри, сколько дров я уже успел наломать.

Кажется, он просит прощения. Возможно, так и есть. На миг мы умолкаем, потом я говорю:

– Я знаю, почему ты не узнал меня тогда, в баре в Санта-Монике.

– Потому что я не запоминаю лица, – непоколебимо, как будто мы все время об этом и говорили, отвечает он.

– Потому что ты не видишь ни в ком из нас настоящих людей. Здесь так нельзя. Только поэтому ты и можешь тут работать.

Он не спорит со мной, просто выглядит немного ошарашенным.

– Ну что теперь будем делать? – спрашиваю я, понимая, что ответить ему нечего.

Он глубоко вздыхает.

– Я всеми силами постараюсь вытащить тебя отсюда, не навредив тебе еще больше.

Я приваливаюсь к стене, закрываю глаза и позволяю его словам впитаться. Больше мы ничего не говорим.

У нас была возможность, но теперь ее нет.

Была возможность, но мы ее упустили.

Рикки, в бикини, пьет из кокоса: Скоро будет жарко!

[В лучших традициях характерного для шоу китча начинает играть какая-то банальная мелодия из семидесятых. Выбывшие участники и участницы «Единственной» встречаются и пьют вместе. Энди знакомится с Джоном Майклом Рестоном, чудаковатого вида мужчиной, ставшим обладателем восьмого места из сезона Шейлин.]

Энди: Что-то в Джоне Майкле меня очень привлекает.

[Кэт Батлер из сезона Амара выходит на пляж.]

Кэт, улыбаясь: Сучка вернулась!

Голос за кадром: Будет еще безумнее, чем обычно!

[Кадры Рикки в компании трех разных мужчин: с одним она под водопадом, с другим на пляжном пикнике, с третьим – в постели на пляже. Наконец, кадры, на которых она плачет в знаменитом баре «Под солнцем».]

Рикки, всхлипывая: Я правда думаю, что люблю его.

Аалия: Не в обиду ей будет сказано, но эта девочка влюбляется в каждого встречного.

Джон Майкл: Ради нее я на все готов.

[Энди всхлипывает.]

[Хенрик из сезона Шейлин идет напролом через пляж и вызывающе приближается к участнику за кадром.]

Хенрик: Хочешь, пойдем выйдем, а, брат?

Голос за кадром: Не упустите ни секунды драмы в восьмом сезоне «Единственной под солнцем», премьера во вторник, сразу после финала «Единственной».

Дом.

Как много в этом слове.

Дом – это место, которое я вечно покидала. Которого избегала. Это забавные анекдоты холодными нью-йоркскими вечерами про инсценировки Гражданской войны (хотя я не знаю никого, кто был бы свидетелем хотя бы одной) и про жутких реднеков (на самом деле это просто мальчишки в камуфляже, плюющиеся табаком). Но теперь дом – это и правда дом, он определяет мою личность.

Дом оказался тем местом, куда я вернулась.

Мой родной город дальше всего от Лос-Анджелеса по сравнению с городами других девочек, поэтому там мы снимаем в первую очередь.

Когда я узнала, насколько мало времени в действительности проведу с близкими на этом свидании, я была разочарована, но не удивлена. Мы с Прией летим в Шарлотт, едем три часа до Чарлстона и заселяемся на ночь в отель. Я встречаюсь с Маркусом, несколько часов провожу в кругу семьи, а потом мы возвращаемся в Шарлотт. В мой фермерский домик с двумя спальнями на окраине Чарлстона мы так и не наведываемся. Вместо этого меня ждет подставной дом в Фолли-Бич, снятый продюсерами.

Я скучаю по родным. По маме, удивительно оптимистичной, но при этом прямолинейной; по папе, спокойному и строгому; по брату, который всегда готов пошутить или выпить; даже по его невесте, Эйлин – она куда дружелюбнее меня, но ведет себя тихо и уверенно улыбается. Я не разговаривала с ними с момента, как уехала на съемки. Они восприняли это как очередную мою причуду – я всегда была авантюрной белой вороной в семье коренных южан. Вечно вытворяла что-нибудь странное и неожиданное. Но я все равно с трудом понимаю, как моя семья, мои люди, могут существовать в том же мире, где обитают Маркус и Генри. Не знаю, как буря внутри меня соотносится с настоящими людьми, которые знают меня как я есть.

В день свидания в родном городе на мне джинсы и укороченный топик, и в окружении привычного говора и летних платьев я почти чувствую себя в своей тарелке.

Мне сказали, что я встречаюсь с Маркусом на пляже. Мы погуляем и поедим в ресторане – очевидно, это подлинное отражение моей жизни. Я однажды упомянула при Генри, что мне нравится гулять по пляжу и ужинать в одиночестве, потому что так, один на один с собой, нахожу некоторое умиротворение. Очевидно, он и это решил мне опошлить.

Мы идем к площадке, Прия на ходу смотрит что-то в телефоне.

– Можешь сделать с Маркусом обнипрыг, когда придем на место?

Я оборачиваюсь на нее:

– Это что еще за неведомая сила?

Прия тяжко вздыхает, как будто смертельно устала, и наконец смотрит на меня. Брендан шагает рядом с нами: он здесь, чтобы снять открывающие кадры эпизода. Его неестественно-гладкое лицо сияет под ярким солнцем Каролины. Мы идем по улочке к пляжу, мимо припаркованных на лужайках у домов автомобилей.

– Да ладно тебе, Жак, ты наверняка это видела! – жизнерадостно говорит Брендан. – Это прыжок с разбегом в объятия. Ты бежишь навстречу Маркусу, он поднимает тебя, ты обхватываешь его ногами? Обнипрыг! Очень здорово смотрится на камеру.

– Нет, – говорю я, – не думаю.

Прия снова вздыхает. Лицо Брендана делается пустым.

Я стою одна на пляже, и когда Маркус меня видит, он улыбается так лучезарно, что я почти забываю, насколько отравлены наши отношения, как будто бы это был просто сон. Это к лучшему, потому что иначе мне не хватило бы сил ни улыбнуться в ответ, ни ответить на его поцелуй, когда он заключает меня в объятия под шум накатывающих на берег волн. Впрочем, никаких «обнипрыгов» не происходит.

– Жак, – говорит он, – Жак, Жак, Жак, Жак, – будто это мантра, будто он поверить не может, что ему предоставлена радость называть меня по имени.

Удивительно, насколько мне от этого больно.

Выдаю ему подготовленную речь – про пляж, про город («Такой же красивый, как ты», – говорит он. Господи, как же я устала от этой фразочки!). Мы беремся за руки и гуляем. Я чувствую границу между мной настоящей и мной с «Единственной», идущей по пляжу, что-то говорящей и послушно играющей свою роль. Чувствую границу между мужчиной, который держит меня за руку, и тем, который ненавязчиво угрожал меня уничтожить в горах Мексики.

В ресторане я потягиваю пиво и игнорирую свой гамбургер.

– Рассказывай, с кем я сегодня познакомлюсь? – спрашивает Маркус.

Ни с кем, хочу сказать я. Руки прочь.

– С моей мамой, Кэрол, и папой, Кевином. С братом Остином и его невестой Эйлин.

– Есть что-то, что я должен о них знать? – спрашивает Маркус.

– Просто не показывай никаких позитивных эмоций в адрес того, как играют в футбол «Геймкокс», и все будет отлично, – пожимаю плечами я и сразу понимаю, что в эфир это так и попадет. Я, вся из себя крутая девчонка, горячая, но непринужденная, в джинсах, пью пиво и говорю о футболе, а Маркус завороженно смеется в ответ. Выкуси, Гиллиан Флинн![38]

Час спустя мы встречаемся в доме, где моя семья абсолютно точно не живет. Дом расположен на береговой линии – очевидно, чтобы поддержать мой образ расслабленной, беспечной девчонки с пляжа. Маркус принес по букету для мамы и Эйлин и заявляет, что нервничает.

– М-м, – кое-как отвечаю я и замечаю, как он сверкает глазами.

Мама и оператор встречают нас у дверей, и она тотчас меня обнимает. Я не могу сдержать слез, как и подобает неуравновешенной суке, которую из меня состроило это шоу.

– Ой, милая, – говорит она, гладя меня по спине. – Я так по тебе скучала. Маркус! – Она замечает его у меня за спиной. – Ох, божечки, а вот и ты! Заходите, пожалуйста.

Она затягивает меня в прихожую, и я избавляюсь от дурацких слез. Мама восторженно обнимает Маркуса. На ней очень симпатичное синее платье с цветочным узором. Должно быть, она думает, что я иду к победе. Ее отчаянное желание, чтобы я нашла уже себе кого-нибудь, наконец, затмевает любые намеки на рациональное мышление.

Когда мне официально предложили участвовать в шоу, я тянула, как могла, с тем, чтобы рассказать об этом матери. Позвала ее поужинать и вывалила на нее новость за ее вторым коктейлем.

– Куда-куда ты собралась? – спросила она.

– Ну, знаешь, – я чувствовала, что вся краснею, как девочка-подросток, признающаяся, что ей нужны противозачаточные, – на главное романтическое реалити-шоу страны.

Она поставила свой коктейль на стол, а потом рассмеялась:

– Ты?

Я поморщилась.

– Не пойми меня неправильно, – поспешно заверила мама, – это… ну это уже что-то. Я и не знала, что ты настолько озаботилась поисками партнера. – «Партнера». Этому словечку она научилась на ежемесячных собраниях книжного клуба – «так вежливее, на всякий случай», объяснила она.

– Мама, нет, – сказала я, – все не так, как ты думаешь. Это хороший пиар. Для моей книги и для моей карьеры. Писать я не могу, так что нужно делать хоть что-нибудь.

– О. Значит, дело в… издательстве, – она посмотрела на свой коктейль и сделала еще глоток. – Знаешь, милая, это слегка эксцентрично, – сказала она наконец.

– Это всего на двенадцать недель, – ответила я, – максимум.

– Но ты же попробуешь? – спросила она тогда со странной надеждой в глазах. – Найти любовь?

Я сглотнула.

– Моя цель – не в этом, – сказала я. Она пронзительно на меня взглянула, как будто собиралась сказать что-то еще. Мы с мамой часто ссорились, когда я была младше – уж слишком разные у нас с ней приоритеты в жизни, но с тех пор она старалась по мере сил быть более современной в своих взглядах. Но я все равно знала, что иногда ей просто хочется, чтобы я была хорошей южной девочкой, как она в свое время.

– Ну ладно, – наконец сказала она и перевела разговор на приближающуюся свадьбу моего брата.

Когда мы прощались перед моим отлетом в Калифорнию, она сказала мне только, чтобы я не позорила семью.

– А где все? – спрашиваю я, стоя посреди украшенной в морском стиле прихожей и вовсю позоря семью.

– О, они все в гостиной, – отвечает мама, – твой отец… скажем так, он поставил нас в довольно интересное положение.

Я поднимаю бровь и следую за мамой и съемочной группой в ярко освещенную гостиную. Комната просто огромная, просторная, с ярким декором и белыми акцентами, и с балконом на втором этаже. Папа, Остин и Эйлин сидят перед телевизором, у папы и Остина в руках бурбон, у Эйлин – бокал розового шампанского. Генри сказал, они пытались уговорить Сару и Джоша прилететь из Калифорнии вместе с малышом, но в ответ на предложение попасть в телевизор Сара только усмехнулась.

– Малышка Жак! – восклицает папа, поднимаясь с дивана и обнимая меня. На этот раз мне удается совладать с эмоциями, и я спешно представляю всех Маркусу. У него, очевидно, не возникает никаких проблем с тем, чтобы очаровать мою семью легкими улыбками и быстрыми словами. Я задумываюсь о том, что мне говорил Генри: он подстраивается под людей. Я замечаю это, проблесками. Он говорит с мамой про декор, потом с братом о студенческом футболе, потом обсуждает с Эйлин розе и концерты на открытом воздухе и все время кажется абсолютно искренним. В прошлом сезоне меня тронуло, как он общался с Шейлин – с чувством, но при этом будто бы немного отдаленно, открыто говоря о своих проблемах.

Сейчас мне не хочется слишком уж думать об этом. Больше не хочется. Теперь я знаю, кто он на самом деле.

– Игра только закончилась, – говорит папа. – Я прямо сказал: уйди они в овертайм, придется перенести съемки.

– Брендан сказал, мы победили, – говорю я.

– Еще как! – соглашается папа. – Я сказал: в доме творите что хотите, но игру я посмотрю. Они тоже втянулись в конечном итоге. – Он указывает на кого-то у меня за спиной. Я оборачиваюсь и вижу Генри.

– Что, болеешь теперь за Клемсон? – спрашиваю я.

– Больше всех, – кивает он. Я замечаю, что язык у него при этом заплетается. – Твой папа – лучше всех, Жак.

Папа радостно хлопает его по плечу.

– Генри не так уж плох для голливудского парня, – говорит он со своим сильным южным акцентом.

Наклоняю голову и присматриваюсь к нему.

– Генри… ты что, пьян?

Он расплывается в улыбке:

– Хорошая была игра. И бурбон хороший. – И добавляет, будто оправдываясь: – Большинство ребят из съемочной группы тоже пьяные!

– Это… правда, – соглашается папа, почесывая подбородок, как будто сам не знает, как же так вышло. Я смотрю на Остина за отцовской спиной. Он встречается со мной взглядом и кивает. Эйлин рядом с ним смеется.

– Ладно, – говорит мама, растягивая слова, как папа. – Я как раз приготовила всяких закусок. Мы их еще называем тейлгейт[39] –закусками, Маркус.

Маркус охотно улыбается.

– Мэм, я родом из округа «Большой Десятки»[40], меня от тейлгейтинговых закусок за уши не оттащишь.

Мама умиляется, и я знаю почему. Маркус очарователен и хорош собой: с сильным подбородком, до смешного широкоплечий и высокий. Последние два года моей жизни были чередой катастроф, а теперь у меня есть это. Она ни за что не признается, но именно такого мне и желает.

Наконец мы вшестером, плюс Генри, Брендан, операторы и все остальные, перемещаемся на кухню, собираемся вокруг островка и притворяемся, что едим халапеньо попперс.

– Где вы двое были? – спрашивает мама, привлекая к себе внимание камер.

– Посмотрим-ка, – говорю я, – в особняке в Лос-Анджелесе, и в Малибу тоже, в Канкуне…

– В Чикаго, – любезно подсказывает Маркус. Наши взгляды встречаются, и я киваю.

– Точно, в Чикаго.

– Может, пока Генри навеселе, он поделится вашей следующей остановкой? – говорит Эйлин, заговорщически улыбаясь. Она смотрит «Единственную» и, в отличие от брата и родителей, знает достаточно, чтобы понимать, в чем заключается работа Генри.

– Увы, но в этой просьбе мне вам придется отказать, – отвечает он.

– Ты всегда становишься Шекспиром, когда напьешься? – не могу не подколоть я.

Он отвечает слегка заторможенно:

– Смотри, мы все нашли общий язык, пока ты была на свидании, Жаклин! – Мои родные так на него смотрят, что я понимаю: он прав. Маркус выглядит слегка раздраженным, а Прия анализирует ситуацию.

– Так, сейчас снимем несколько бесед тет-а-тет по группам. Жак, давай начнем с тебя и твоей мамы? Кэрол, если не возражаете, просто попросите Жак на камеру пойти поговорить.

Мама светится.

– Жак, милая, пойдем-ка поболтаем на воздухе? – она берет свой стакан, я – свой, и мы уходим. Я улыбаюсь Маркусу через плечо. Генри бросает нам вслед:

– Замечательно получилось, Кэрол! У вас талант!

– Какой очаровательный юноша, – говорит мама, хлопая меня по плечу. У меня волосы дыбом встают, но я ничего не говорю. Мы выходим на освещенное тысячами ватт крыльцо и садимся на небольшие садовые качели. Учитывая такое странное местоположение, скорее всего, продюсеры привезли их с собой.

– Отлично выглядишь, солнышко, – говорит мама. Это ложь. Я выгляжу уставшей и слишком худой, и мне это известно, потому что я разглядывала себя в зеркале значительно дольше, чем должна бы.

– Я так рада тебя видеть, – говорю я, снова чувствуя, что вот-вот расплачусь.

– Знаю, милая, знаю, – говорит мама и обнимает меня. – Расскажи мне о Маркусе.

Я не могу найти слов, потому что сказать мне про него нечего, разве что попросить маму не заставлять меня о нем говорить.

– Он очень… В Маркусе есть что-то особенное. Между нами… с самого начала был какой-то магнетизм.

Мой мертвый тон заставляет ее озадаченно нахмуриться.

– Кто ты, когда вы вместе? – спрашивает она.

– С ним? – переспрашиваю, пытаясь хоть за что-то зацепиться в этом разговоре. – Думаю, само собой очевидно, что в таких необычных обстоятельствах все было непросто. Даже грязно. – В этот момент я понимаю, что мне станет значительно легче, если я буду рассказывать о Генри. Если совсем забуду о Маркусе. Опускаю глаза на качели и представляю его, четко и ясно. – Но знаешь, когда мы вместе, я совсем не боюсь быть собой, не думаю все время, как бы заставить его меня полюбить. На этом шоу очень сложно говорить правду, потому что тебя вечно окружает сказка. Но с ним я чувствую нечто большее. Кажется… мы по-настоящему понимаем друг друга. – На этих словах я бросаю взгляд на камеру. Завороженная Прия молча направляет мое внимание обратно на мать.

– Ты его любишь? – спрашивает мама. Я тотчас заглядываю ей в глаза, удивленная вопросом. Ей наверняка велел это спросить кто-то из продюсеров – скорее всего, Прия, но когда я встречаюсь с ней взглядом, то вижу: ей тоже любопытно. Она моя мама, она меня любит. Она хочет знать, последовала ли я ее совету. Не отчаялась ли найти любовь.

Я прикусываю губу и совсем не думаю, что говорю, когда отвечаю машинально:

– Конечно, я его люблю.

Я знаю, что мама всей душой хочет в это верить, но она выглядит опасливо-удивленной.

– Ты его любишь? – беззлобно спрашивает она. – Это на тебя не похоже.

– Я знаю, что вам всем это поначалу казалось моей безумной прихотью, – говорю ей. И вы были правы, твердят мои глаза. – Но здесь для меня все прояснилось. Я наконец увидела себя. Думаю, мне не хватало этой ясности.

Мама берет мою ладонь в руки. Ее глаза сияют.

– Лишь бы ты была счастлива, Джеки, – она целует мою руку. – Я так тебя люблю, родная.

Я опускаю голову и смаргиваю слезу.

После нескольких пересъемок Прия отправляет маму обратно в дом с одним из ассистентов. Она смотрит на меня как будто мы подруги или, возможно, будто она для меня материнская фигура.

– Жак, у вас с мамой вышла прекрасная беседа, – говорит Прия.

– Да, знаю, – отвечаю с мертвым взглядом.

Прия неуютно переминается с ноги на ногу, чувствуя, что переступает черту.

– Тогда ты знаешь, о чем я тебя попрошу, – все равно говорит она. Я не отвечаю, поэтому она продолжает: – Признайся Маркусу в любви. Он все еще беспокоится, что ты не подпускаешь его к себе до конца. Когда ты наконец открылась матери, как не смогла бы открыться никому, кроме нее, было очень красиво. Так ты станешь понятнее зрителям. Человечнее.

– Только вот я не человек. Жалко, правда? – говорю я. Беру свой стакан и возвращаюсь в ярко освещенный дом.

Все повторяется с папой, потом с Остином и Эйлин. Я варюсь в осознании своего поступка, в том, как я все испортила, и лунатически о чем-то разговариваю, а потом настает очередь моих близких допрашивать Маркуса тет-а-тет.

Когда Остин и Эйлин выходят с Маркусом на крыльцо, ко мне подкрадывается Генри.

– Чего тебе? – спрашиваю, ощущая, что он маячит рядом, как призрак.

Он шепчет, почти не раскрывая губ:

– Ты что, сказала маме, что любишь Маркуса?

Оборачиваюсь к нему.

– Давай позже об этом поговорим?

– Прия с ума сойдет, если ты не признаешься ему до конца вечера, – говорит Генри. В его голосе не хватает чего-то, его обычного манипуляторского шарма, что ли? Передо мной только голая правда: Генри и его работа.

– Знаешь, думаю, это ее личная проблема, – говорю я. – Ты не привез мою собаку, хотя обещал.

(А вот Шэй в ее городе ждала ее собака. Видимо, продюсеры решили приберечь такую фишку для более популярной участницы.)

– Я пытался уговорить Джона, – отвечает он, – но после случая с Элоди…

– Ладно. – Не смотрю ему в глаза, просто гляжу куда-то в даль.

Генри вздыхает. От него пахнет алкоголем. Он уходит из комнаты, оставляя меня в одиночестве. Я прислоняюсь к прохладной мраморной столешнице, закрываю глаза и дышу. Чувствую на себе чей-то взгляд, открываю глаза и вижу у открытой задней двери своего брата. Остин молча на меня смотрит, нахмурившись. Он тихо закрывает за собой дверь и присоединяется ко мне у островка.

– Ты сама не своя, Жак, – говорит он минуту спустя. Я смотрю на него, краснея. – Скажи, все это делает тебя счастливой?

Я сглатываю всю правду, которую хотела бы ему рассказать. Потому что я выжата до последней капли, потому что они все здесь, а я всегда выжата.

– Думаю, я могла бы стать счастливой, – отвечаю, – это моя дорога обратно в Нью-Йорк.

– Не уверен, что телешоу может так легко тебя изменить, – говорит он. – Ты никогда не даешь себе передышки. Подумаешь, не писала давно. Ничего страшного. Нет ничего плохого в том, чтобы вернуться домой.

– Что ты рассказал Маркусу? Обо мне?

Остин еще сильнее откидывается на столешницу. На его губах играет легкая улыбка.

– Я рассказал ему ту историю про свой аппендицит. Помнишь? Эйлин училась за границей, а родители тогда уехали в отпуск. Я рассказал ему, что ты всю ночь провела у моей постели в больнице. Рассказал, что ты из таких людей.

Я чувствую, что вот-вот расплачусь, и сдерживаю слезы. Это не постановка, мы не играем на камеру, но мы все еще не одни.

– И что сказал Маркус?

Остин щурится, изображая, как выглядит Маркус, когда притворяется искренним. Выходит у него так себе.

– Он любит тебя за это.

Я смеюсь.

– Прекрати, – говорю в ответ на его явное передразнивание. – На самом деле на шоу я многое о себе узнала. – Это, по крайней мере, правда. – Там все недостатки на виду, и примерно тридцать человек с радостью тебе все про них расскажут.

– Звучит кошмарно, – говорит Остин.

Смотрю на него.

– Так и было.

– Значит, это твой выбор? – спрашивает он. – Маркус.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

– Возможно.

Еще одна причина для моей публичной казни, когда шоу закончится.

Час спустя мы наконец-то, слава богу, сворачиваем этот балаган. Мои родные сидят в гостиной, и я чувствую, как утекает мое время. Я исчезаю.

Эйлин куда более расслаблена, чем в начале съемок, и познает тот же урок об алкоголе и «Единственной», что и я.

Она говорит не задумываясь:

– Давай, Маркус, расскажи нам, что тебе больше всего нравится в Жак?

Он кажется заметно выбитым из колеи от ее слов. Несколько секунд он смотрит на меня, и мы все видим, как вращаются шестеренки у него в голове.

– Она просто такая… – начинает он, все еще улыбаясь своей пустой улыбочкой, – с ней легко общаться, как будто она одна из парней. И она такая красивая.

Генри усмехается, и мы все удивленно поворачиваемся к нему. Мои глаза широко раскрываются.

– Это все? – спрашивает он. – Ни слова о том, что она невероятно умна? О ее язвительном чувстве юмора? О том, что она совершенно точно самая интересная из всех участниц?

Маркус восторженно смеется.

– О, ты теперь и на камеру хочешь, да? – мило спрашивает он у Генри. – Может, на свидание ее еще позовешь?

Эйлин так высоко поднимает брови, что они почти скрываются в ее волосах. Мама и папа переводят взгляд с Генри на Маркуса и на меня. Черт.

Генри несколько секунд с вызовом смотрит прямо в ошеломленные глаза Маркуса, а потом говорит:

– Хорошо. Думаю, здесь мы закончили. Извините, мне нужно отлучиться.

Съемочная группа начинает собираться, а я как можно ненавязчивее поднимаюсь и следую за ним. После такой демонстрации, кажется, невозможно спрятаться. Генри стоит в темном коридоре, уткнувшись лбом в стену.

– Первое правило бойцовского клуба: никогда не выпивай с моим отцом, – говорю я. – Ты все еще пьяный?

Он поворачивается и смотрит на меня, прижимаясь щекой к стене.

– Трезвею. Болезненно, – отвечает он. Его симпатичное лицо размазывается по обоям. – Пора научиться вовремя закрывать рот.

– Всем нам.

– Я ненавижу все это, Жак, – говорит он.

– Что? – спрашиваю я. Он смотрит на мой микрофон, потом снова мне в глаза. Отлипает от стены.

– Ничего, – говорит он мне тогда. – Давай уже закончим этот богомерзкий вечер, вернемся в Шарлотт и пойдем спать.

– Справедливо, – соглашаюсь я, – только пообещай, что не заставишь меня признаваться.

Он почти незаметно, самую малость, сползает по стене. Все еще прислоняется к ней и смотрит на меня так, что я на сто процентов уверена: он хочет прижать меня к этой стене и повторить ту ночь в Чикаго.

Он качает головой.

– Не надо, – произносит одними губами.

Я протягиваю ему руку, он хватается, но упускает. Одновременно уходим в противоположных направлениях.

Я обнимаю их всех, прежде чем уехать. Эйлин, и Остина, и маму с папой.

Мама не отпускает меня дольше всех и говорит, держа мое лицо в ладонях:

– Не позволяй никому решать за тебя, кто ты такая, Жак, – она прислоняется своим лбом к моему.

Я вдыхаю ее запах: духи и ополаскиватель для белья.

– Люблю тебя, – говорю я. Это все еще что-то значит. Я приберегла это для них. – Я люблю вас всех.

Маркус идет со мной до машины, в которой мне предстоит сейчас уехать, чтобы камеры это сняли. Его пальцы легко касаются моих.

– Твои близкие куда приятнее, чем ты, – говорит он с улыбкой.

– Мне говорили.

– Жестоко, не так ли? – говорит он. – Расставаться с тобой.

Мы смотрим друг на друга. Между нами все еще есть некоторый жар, другого рода испытание, и впервые после Мексики меня не воротит от его поцелуя.

Я сажусь в машину, рядом с Генри. К моему удивлению, напротив нас сидит Прия. Это явно не к добру.

– Пожалуйста, скажи, что на этом все, – говорю я, скорее Прии, чем Генри.

С минуту Прия ничего не отвечает, только смотрит на меня с чем-то почти убийственным в глазах.

– На этом все, – говорит она. – Между вами все кончено.

Я смотри на Генри, приподнимая бровь, но он ко мне не поворачивается. Впрочем, мой жест обращает гнев Прии в его сторону.

– Ты, – начинает она осуждающим голосом, – всегда считал себя выше правил, но никогда не был глупым. Боже, да ты буквально облизывался на нее при всей ее семье!

Генри сидит, потупив взгляд. Он не отвечает.

– Тебе не надоело еще играть за патриархат, а, Прия? – спрашиваю я.

– Ты явно просто хочешь, чтобы мы все тебя ненавидели, – говорит Прия, незамедлительно набрасываясь и на меня. – Я не ради таких уродов месяцами не вижу родных. Саморазрушайся на здоровье, но в свое свободное время, потому что у меня все это уже поперек горла стоит! Мне тошно от вас обоих! Мир не вращается вокруг вас. Нам нужно делать шоу, и вы двое – не главные персонажи. Так что прекратите.

– Значит… мы… больше не вместе? – наконец выдавливаю я из себя. Генри все еще молчит.

– Мы не идиоты, – говорит Прия. – Все прекрасно знают, что только Генри может от тебя хоть чего-то добиться. Нам осталось снимать две с половиной недели, и, если вы не возьмете себя в руки, я с превеликим удовольствием лично доставлю вам повестки в суд, на которые вы оба напрашиваетесь. Серьезно, Генри, я – Глас с небес, ты меня слышишь?

Генри наконец поднимает глаза и отвечает с незамутненным выражением лица:

– Понял.

– А моя любимая, милейшая участница? Готова поспорить с подписанным контрактом?

Я глубоко вздыхаю. Если честно, я просто хочу спать.

– Ладно, – говорю я, – как скажешь. Мы и так на полшага от преисподней. Что еще может произойти?

Ответом мне служит тишина.

Мы с Генри возвращаемся в Шарлотт в четыре утра и за всю дорогу не говорим друг другу ни слова. Через пять часов невпечатляющего сна кто-то стучится в мою дверь. Я долго размышляю, открывать ли, но все-таки сдаюсь. Как я и думала, это Генри.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю с вызовом. – Самолет же только завтра?

– Мы с тобой нахрен отсюда сваливаем, – говорит он. – Одевайся. В купальник и что-нибудь спортивное.

– И в чем подвох? – подозрительно интересуюсь я. После вчерашнего разноса от Прии я понятия не имею, чего ожидать.

– Это твой выходной, – сообщает мне Генри. – Съемочная группа уехала в другой город.

– Джон это одобрил? – не могу не спросить я.

– В пекло Джона, – отвечает Генри. – Я для него за годы сделал больше чем достаточно. Я уже давно это спланировал, и Шарлотта все одобрила несколько недель назад. Пошли.

Я все смотрю на него, вспоминая каждое его предательство. Он замечает, что я мешкаю.

– Это не уловка, Жак, – наконец говорит он, – выбирай: будешь весь день сидеть в номере или отправишься в менее замкнутое пространство? Поверить не могу, что мы дошли до такого.

– Ну, – все-таки отвечаю я, – дошли же. Дай мне пятнадцать минут. И не смей меня обманывать.

Он кивает, я захлопываю дверь у него перед носом и иду одеваться. Мне отчаянно хочется надеть что-нибудь небрежное, что-нибудь, что позволило бы мне как можно сильнее отдалиться от девчонки, которой я была последние несколько недель, но увы: учитывая ограничение на багаж, возможности взять с собой что-нибудь хоть немного непривлекательное у меня не было. Я решаю не краситься, собираю волосы в скучный хвост, надеваю шляпу и солнечные очки из спонсорских подарков с начала шоу.

Когда я спускаюсь, Генри ждет меня в лобби и ничего не говорит, только достает телефон и вызывает такси. Я вспоминаю прошлую ночь, его пальцы, выскальзывающие из моих, и несбывшееся обещание. Потупленный взгляд, с которым он выслушивал разнос от Прии. Я не знаю, чего от него хочу – чтобы он прекратил быть таким трусом? Чтобы продолжал прятаться за ледяной маской?

Не важно. Сегодня новый день моей жизни, и на эти сутки я свободна от «Единственной». Я согласна и на это.

Национальный центр рафтинга находится в двадцати минутах от нашего отеля, в небольшой роще рядом с шоссе. Парковка почти полная, несмотря на раннее время и будний день.

Генри покупает билеты, предположительно – своей рабочей кредиткой от «Единственной». Он передает мне мой браслет и спрашивает:

– С чего хочешь начать?

Я рассматриваю все варианты. Канатная дорога, рафтинг, веревочный городок, каяк. Наконец я указываю на описание в брошюре, которую ухватила на стойке регистрации.

– Скалолазание, – говорю я. – Без троса, над бассейном.

– Агрессивно, – нейтрально отмечает он, и я не могу сдержать улыбки.

Генри упомянул по пути, что обычно участникам полагается свободный день перед съемками в родных городах, но, раз я была первой, мне выпал день после. В прошлом сезоне, по его словам, они с Маркусом ходили смотреть, как играют «Кабз».

– Ну и денек, наверное, выдался, – сказала я в ответ.

Генри только пожал плечами, сидя на заднем сиденье такси.

– У нас с Маркусом было много общего. Не знаю. Это было сложно.

Я привалилась к окну.

– Ага.

Я не могу сдержать переполняющее меня счастье. Я всего лишь одно лицо в толпе незнакомцев, на воздухе, пронизанном запахом цветов и хлорки и жизни. Я могу быть кем угодно, даже Жак Мэттис. Я помню ее, она дорога моему сердцу.

Скалодром нависает под углом прямо над бассейном, и чем выше ты поднимаешься, тем более отвесной делается стена. Чувствую себя слабой, когда начинаю с первой стены, третьей по сложности, а мое тело работает не совсем так, как мне помнится. Ноги и руки плохо меня слушаются.

Я забираюсь где-то на две трети, а потом падаю и погружаюсь в бассейн. Плыву к лестнице и выбираюсь из воды. Возвращаюсь в очередь, как мазохистка. Собираюсь всем телом, всем духом и устремляюсь к единственной цели: я поднимусь на эту третью по сложности стену любой ценой.

Добираюсь до вершины и перехожу к следующей стене. Покоряю ее и двигаюсь дальше. Оказываюсь за Генри в очереди к седьмой стене.

– Хочешь пойти первой? – спрашивает он. Я качаю головой и сосредотачиваюсь на стене, выстраиваю план в голове, от одного выступа к другому, куда ставить ноги, где поменять.

Генри подходит к стене, цепляется босыми ногами за выступы странной формы, мышцы его обнаженных рук напрягаются от усилий, которых ему стоит взбираться вверх. Я почти не думаю о нем, только о том, как движется его тело, как он продумывает свои шаги. Я собиралась использовать свою массу, чтобы подтянуться к высокому выступу по левую сторону стены, а он тянется направо, и меня восхищает, как он это делает, и меняю свою стратегию. Он застревает на месте, где приходится менять ноги, теряет хватку и падает в воду, по ходу падения выпрямляя тело насколько может, как учил инструктор. Он подплывает к лестнице и вылезает из бассейна.

Я взбираюсь по стене, слежу за ногами, прижимаюсь к скалодрому насколько могу. Пару лет назад я несколько недель встречалась с писателем-путешественником, который очень любил скалолазание. Брал меня с собой в зал, научил, как двигать бедрами, чтобы придать себе импульс, как найти вершину стены. Я стала ходить в зал, когда знала, что его там не будет, тренировалась, чтобы впечатлить его при следующей встрече. Он оказался не из впечатлительных – это я поняла довольно скоро, продвигаясь на более и более сложные склоны, но еще я поняла, что меня это не слишком и волновало. Я пыталась привыкнуть к жизни в мире, где тренировки и успехи не влекли за собой оваций ликующей толпы, но со скалолазанием мне было легче. Сама стена поздравляла меня раз за разом, когда мои руки касались полосы, сообщающей, что я достигла вершины. Ты молодец, Жак, будто шептала она. Ты справилась.

На секунду вспоминаю того парня, пока поднимаюсь по стене. Я перестала ходить в зал, когда мы расстались, – слишком дорого и слишком много шансов снова с ним столкнуться. Но я помнила удовлетворение, с которым взбиралась. Помнила, каково это – решать стену, как загадку, обхитрять ее, побеждать и видеть, как она за меня рада.

Я борюсь с гравитацией, поднимаясь все выше. Мое сознание чисто, сосредоточено на задаче передо мной. На месте, где Генри пришлось сложно, я меняю ноги, как он до меня, напрягаюсь изо всех сил, чтобы не соскользнуть руками с выступов. Раскачиваюсь, чтобы придать себе импульс, и дотягиваюсь ногой до выступа. Мне удается подтянуться достаточно, чтобы схватиться рукой за следующий выступ, и я прижимаюсь всем телом к стене и тянусь правой ногой, наконец поднимаясь выше. Дальше все относительно просто, и я с глубочайшим удовольствием дотрагиваюсь до вершины. Вот это – я. Я могу быть такой.

Я позволяю себе упасть в бассейн и ухожу глубоко под воду, наслаждаясь прохладой, избавляющей меня от липкого пота. На миг задерживаюсь в глубине, чувствую, как ноют все мои мышцы, как тянет мое плечо, и только потом поднимаюсь на поверхность за воздухом. Плыву к бортику, вылезаю из бассейна, обхожу заборчик и покидаю эту зону. На выходе меня ожидает Генри. Он выглядит глуповато, со своей закрытой улыбкой. С меня капает вода, а я просто стою и смотрю на него.

– Что? – наконец спрашиваю я, и с этим словом что-то во мне раскрывается. Я не могу остановиться и тоже улыбаюсь.

С минуту мне кажется, что он сам не знает, что мне ответить, но тут он отрывает от меня глаза и качает головой.

– Ты меня переплюнула, – говорит он.

– Ты сам напросился, – отвечаю я.

– Правда, – соглашается он, снова глядит на меня и кивает.

– Было весело, – говорю я, и такая перемена в моем настроении его, кажется, радует. Я больше не хочу его игнорировать. Хочу притвориться, что последних двух недель не было, что не было никакой «Единственной» и мы с ним ничем не отличаемся от любых двух людей в этом парке. Что мы с ним – просто два человека.

– Давай-ка, – говорю я, – ты купишь мне сейчас бутылку воды, а потом займемся паддлбордингом?

– Звучит как план, – соглашается он.

Мы с Генри идем по петляющей дорожке на другую сторону центра и останавливаемся у берега реки, где берем в аренду доски для паддлбординга. Большинство людей, кажется, отплыли немного от берега и остановились, но перед нами целая река («Просто не заплывайте дальше моста», – велел нам инструктор), и я гребу подальше от толпы.

Мы доплываем почти до самого моста, и я глубоко вдыхаю чистый воздух. Останавливаюсь, опускаюсь на колени и откидываюсь так, что лежу на доске с согнутыми коленями. Рядом со мной Генри садится на своей доске и опускает ноги в воду. Я смотрю в небо, такое голубое и бесконечное.

– Я и забыл, – спустя минуту говорит Генри.

– Х-м-м? – отвечаю я.

– Какая ты на самом деле. Я давно тебя такой не видел. С Чикаго, наверное.

– Ага, – холодно отвечаю я. – Интересно, кто же в этом виноват?

– Я, разумеется, – неубедительно говорит он.

Его ложь и моя отстраненность повисают между нами в воздухе, но наконец я не выдерживаю.

– В чем твоя проблема? – пресно спрашиваю я.

– Можно конкретнее?

– В Чикаго ты сказал, что отчаянно желаешь вместе со мной спалить это шоу дотла, а потом что ты сделал? Запаниковал? Получил по рукам и вернулся в строй?

– Я работаю здесь уже двенадцать лет. Мои отношения с «Единственной» – самые продолжительные за всю мою жизнь. – На миг он умолкает, потом говорит: – Жарко. Я в воду.

Он соскальзывает с доски. Вода доходит ему до груди.

Мы оба в спасательных жилетах, так что он ложится на воду, облокотившись о свою доску.

– Рассказывай, каким ты был до шоу?

– Чувствую себя как будто на собеседовании.

– Тогда впечатли меня.

– Не знаю. – Он легонько плещет в меня водой, я отвечаю тем же. – Ты знаешь, каким я был.

– Скрытным манипулятором с уродскими наклонностями?

Генри смеется.

– Как скажешь. – Он откидывает голову. Его темные волосы мокнут и прилипают ко лбу. – Я перевелся сюда после первого года учебы, с Восточного побережья. Думал, мне поможет немного сменить обстановку.

Гляжу на него через плечо.

– Ты не похож на ребят с Восточного побережья.

Он вздыхает и почти говорит что-то, но останавливается.

– В конце концов я вернулся домой, – отвечает он. – Очевидно. А потом все как-то само собой произошло. Я ни к чему такому не стремился. Оно просто случилось.

– А ты позволил этому случиться, – продолжаю я. У меня по спине стекают ручейки пота, и мне приходится сильно напрягаться, чтобы концентрироваться. Есть какое-то рисковое чувство в том, чтобы слишком уж погружаться в историю Генри. Я вечно там теряюсь. Мне нравится слушать его, когда он говорит со мной, и себя, когда ему отвечаю.

– Позволил. Я не… по крайней мере, не намеренно. На каком-то этапе я просто перестал пытаться вернуть управление машиной.

– И оказался здесь, – заканчиваю за него.

Он складывает руки и опускает на них подбородок. Наблюдает за мной.

– Похоже, что так.

Мне хочется скрыться, и от жары, и от его напряженного взгляда. Я неловко плюхаюсь в воду, снимаю спасательный жилет и ныряю. Живо поднимаюсь обратно на поверхность и убираю мокрые волосы от лица.

– Почему ты выбрал именно это место? – спрашиваю, плывя обратно к доске.

– Из-за того, что ты сказала тогда Маркусу на свидании, – говорит он, как будто это что-то очевидное, – о том, что, когда ты гуляешь на свежем воздухе, ты снова чувствуешь себя человеком.

Поразительно, какой эффект на меня оказывают его слова. Я вспоминаю тот момент, вспоминаю внезапное осознание, что я существую, что я не персонаж шоу, а настоящая, живая личность, думающая, чувствующая, страдающая. Помню, как от этой мысли у меня перехватило дыхание. Я существую! Я существую. В этот момент мое глупое сердце готово разорваться, и я вдруг выдыхаю, сама того не желая. С этим выдохом я будто бы избавляюсь от всего, что произошло за последние две недели, и с трудом сдерживаю водопад слез, наворачивающихся мне на глаза. Кладу руку себе на грудь и заталкиваю остаток обратно. Генри смотрит на мост позади нас и дает мне этот момент уединения. Это слишком личное.

Я сглатываю комок в горле. Жду, пока ко мне вернется умение связно говорить.

– Ты должен уйти с шоу.

Он дает словам впитаться.

– Мне кажется, ты не понимаешь, – говорит он.

Эта сцена до неправильности проста: два человека плывут по течению в тени эстакады тихим осенним днем в Каролине. Полная противоположность «Единственной», где повсюду вычурные декорации и бессмысленные клише.

– Я бы хотел уйти ради тебя с шоу. Сделать из этого большой жест.

– Ой, да заткнись ты, – говорю я. – Я даже не имела в виду, чтобы ты это делал ради меня. Так тебе самому будет лучше.

Он встречается со мной пронзительным взглядом.

– А что потом?

– Учись быть счастливым, – говорю я, подтягиваясь на доску и прижимая колени к груди. Сохну на солнце. Он ничего не говорит.

Так мы и сидим молча. Потом я снова встаю на доску и гребу к уединенной бухточке. Я ложусь и греюсь на солнце, сняв с себя жилет. Генри следует за мной, садится рядом, немного позади меня. Его лицо скрывается за солнечными очками. Его кожа сияет на свету. Я часто представляю его таким, со скрытой улыбкой на губах.

– Можно задать тебе вопрос? – спрашивает Генри. Я молчу, и он продолжает: – Что здесь происходит?

– Не знаю, – отвечаю я. Сосредотачиваюсь на скрывшем солнце облачке. Прищуриваюсь и пытаюсь сообразить, есть ли вообще какое-нибудь сжатое объяснение этому.

– Для большинства уравновешенных людей я всегда оказывалась слишком сложной. Я чертовски хотела быть успешной, но еще больше мне хотелось казаться успешной – вот что мною двигало. Когда у меня этого не выходит, я обращаюсь к мужчинам и алкоголю. Иногда это кажется мне порочным кругом.

– И кто я? – спрашивает он. – Алкоголь? Мужчины? Или круг?

– Мне кажется, я тебя люблю, – говорю я, бросая взгляд в его сторону. – Или что-то в этом роде. Думаю, ты меня тоже любишь, но, может, и нет? С тобой не понять, ты включаешь и выключаешь свои чувства, как лампочку.

– Ну, знаешь, нам все равно крышка. – Он наклоняется вперед и приваливается лбом к моему плечу. Я выдыхаю. Я знала, что он не сможет признаться. – Я не хочу продолжать так же.

Он легко касается губами кожи моего плеча и ждет, как я отреагирую.

– Да? – Я тянусь и запускаю пальцы ему в волосы, наконец пересекая черту.

– Да.

– Я бы ушла с тобой, – говорю я, – после Чикаго. Я вроде была не серьезна, но и наоборот.

– Думаю, я это знал, – признается он. – И не смог отпустить.

Я задумываюсь.

– Но меня отпустить ты смог бы?

– Не знаю, – говорит он. – Я пытался, разве нет?

– Почему Маркус? – задаю вопрос, не дававший мне покоя с Мексики. – Почему он стал для тебя последней каплей? После всего, что ты делал на шоу?

– Маркус? – он вздыхает и проводит руками по волосам, прежде чем начать. Снимает очки, дает мне взглянуть ему в глаза. – Когда мы начали съемки в прошлом году, Маркус нравился всем, с кем только ни говорил, но на экране это совсем не работало. Мне потребовалась где-то неделя, но я наконец понял, в чем причина: он подстраивался под своего собеседника. Ему удавалось идеально отразить любого человека, и поэтому он нравился людям. Он знал, чего они хотят, потому что, по сути, становился ими. Продавец из него был отличный. Так что я сделал самый логичный вывод – посоветовал ему стать мной. Под конец сезона я уже не мог просто велеть ему признаться Шейлин в своих чувствах, я должен был объяснять ему, что он чувствует, но как же он был хорош! Ему отлично удавалось озвучивать мои слова так, что они казались правдой. Черт, да практически все, что он говорил, казалось более искренним, чем любое сказанное мною слово. И это меня серьезно подкосило. Что я мог просто вложить ему свои мысли, и из него с ними выходил лучший человек, чем я.

– Неправда, – говорю я.

– Еще как правда. Тебе с ним поначалу тоже было легче, так ведь? Я этого терпеть не мог. Что ты с ним вместе. Потом не мог терпеть, насколько сам одержим этим. Он использовал то, что я ему дал, чтобы сделать больно Шейлин, а теперь использовал то же самое против тебя. Мне от этого тошно было.

Мы смотрим друг на друга, и я знаю, что он тоже сейчас гадает, о чем я думаю. Мы всегда гадаем. Наконец я говорю:

– Почему ты не мог раньше мне это сказать?

– Моя мама умерла, – отвечает он как-то сдавленно и продолжает после слишком долгой паузы: – Ты спросила, как я дошел до жизни такой? Моя мама умерла, и я от горя начал работать на «Единственной».

– Вот это твоя трагическая история? – знаю, что звучит это очень черство, но скольких участников и участниц с такой же историей он продюсировал на этом шоу?

– Думаешь, я не знаю, насколько это слабо? Думаешь, я просто так не люблю о себе говорить? Все, что ты кому-то расскажешь, будет использовано против тебя, – говорит он. – Это первое, чему я научился на «Единственной». Так что нет, я не говорю о своей мертвой матери. – Он делает глубокий вдох, берет себя в руки. – Это был рак, если тебе интересно. Поджелудочной.

– Мне жаль, – бесполезно, запоздало говорю я.

– Мне тоже, – он смотрит перед собой, и у него дергается челюсть. – Та женщина, сильная, умная, яркая женщина, которая меня вырастила, угасла и обратилась в ничто. Мне все время приходилось ей лгать, говорить, что она выглядит будто идет на поправку, и от этого мне стало казаться, что обман делает больнее обманщику, нежели обманутому. Но как я мог о таком говорить? Я мог только не вылезать с площадки «Единственной» и питаться чужими эмоциями и алкоголем, пока не начал чувствовать себя на краю человечности. Мне приходилось играть, когда покидал площадку, понимаешь? На шоу были только эмоции и проецирование, и… – он качает головой, – и как-то так вышло, что я растерял все остальное по пути.

Я почти смеюсь.

– Чертова ирония, – говорю, – наслаждаешься чужой болью, потому что только так можешь позволить себе ее чувствовать.

– Это бред. Называть смерть матери поворотным моментом в моей жизни. Знаешь, что хуже всего? Под конец меня сломала даже не ее смерть, а ожидание. Я был студентом на другом краю страны, пил, принимал наркотики и, честно говоря, спал с невообразимо большим числом девчонок, а потом она заболела, и я вдруг вернулся в эту забытую богом пустыню. Она так долго умирала. Плакала каждую ночь, твердила, что хочет домой, в Малайзию. Перестала говорить по-английски, чтобы я не понимал ее – замечательная вышла смесь боли и стыда. У нее выпали все волосы, мне приходилось ее мыть, и я ничего не испытывал, когда видел ее голой, или когда она ходила под себя, или глядя на то, как отец спивается до смерти вместо того, чтобы помочь. Я даже научился готовить пан ми[42], как ей нравилось раньше. Она съедала немного, улыбалась, говорила, какой я хороший сын, а потом ее этим тошнило. Она знала, что умирает, и я тоже знал. Она была готова уйти, но не могла. За две чертовы недели до конца она прекратила есть. Пить. Говорить. Она продолжала жить, но от нее ничего не оставалось, и от этого почему-то было только хуже. Потому что вдруг она перейдет в следующую жизнь только с этими остатками? Это несправедливо.

Он проводит свободной рукой по лицу, почти царапая, оставляет темно-красные полосы на коже. Я представляю, как он делает то же самое двенадцатью годами раньше, на другом солнечном пляже, в одиночестве. Хватаю его за руку и не даю пустить кровь. Он сжимает мою ладонь.

– Это просто, – говорит он, – отдать им свои чувства. Легко сказать: «Эй, помнишь, как твой дед покончил с собой? Ты не смотрела тогда на свою кожу с мыслью: а не разрезать ли мне ее, чтобы посмотреть, есть ли там внутри еще кто-то живой?» А потом притворяться, что эта идея не имеет ко мне никакого отношения. Она всегда принадлежала им.

Тишина вокруг нас кажется живой, дышит, как будто не может без этого. Я чувствую свое сердцебиение там, где соприкасаются наши руки, где он держит меня, как будто боится, что я его отпущу.

Я глубоко вздыхаю.

– Это ты, – говорю, принимая осознание. – Речь Маркуса об умирающем отце. Ты научил его, как и что сказать.

Он пристыженно пожимает плечами.

– Я узнал в нем себя, и он говорил со мной о раке своего отца так долго, что под конец я почти не мог дышать, потому что вернулся в прошлое, заново переживал мамину смерть. Я был так уверен, что смогу помочь ему, что ему будет легче, чем было мне.

– Почему ты не сказал мне об этом? – спрашиваю, сжимая его руку. Он сжимает мою в ответ. Смотрит мне в глаза. – Ты же знал, что я из-за этого чувствовала к Маркусу, но все равно позволил мне думать, что это его рук дело? Даже после всего?

– Хочешь сказать, ты бы мне поверила? – спрашивает он. – Что бы я тебе ни ответил, ты не смиришься с тем, кто я на самом деле.

– Ответ неверный, – говорю я.

– Нет, – отвечает он, – я и не думал, что верный.

– Хорошо.

– Ты права, знаешь? – говорит он. – На мой счет. У меня как будто выключатель для этого. Для любви? Наверное. Не знаю.

Он на меня не смотрит. Хочет, чтобы я все сказала за него, а я не могу.

Я двигаюсь к нему по песку, забираюсь к нему на колени. Его пальцы скользят в мои волосы, убирают их от лица.

– Почему? – спрашивает он.

– Потому что… – сглатываю, – потому что мое сердце болит при виде тебя.

Его губы накрывают мои, больше не мешкая. Рука забирается под завязки моего бикини. Я прижимаюсь к нему, нависаю над ним. Есть в этом что-то иное, открытое, как будто мы связаны как никогда раньше. Его ногти скользят по моей спине, не царапают, но напоминают, как он впился в меня зубами в Чикаго.

Он подается мне навстречу, и я чувствую бешеный ритм его сердцебиения. Его свободная рука забирается в мои трусики, и его пальцы тотчас находят мое самое чувствительное место. Он легко привлекает меня к себе, отвлекает от того, что творит его рот, входит и выходит, пока у меня не сбивается дыхание.

– Не кончай пока, – шепчет он мне на ухо.

– Не указывай мне, – умудряюсь ответить я, но все равно позволяю ему взять контроль. Генри вжимает меня в песок, скользит языком от пупка к самой кромке трусиков, от которых он живо избавляется, и слизывает воду с моей кожи. Он упирается плечами в мои бедра и проникает в меня языком. Больше жара, больше влажности. Я хватаюсь пальцами за его бронзовые обнаженные плечи, сжимаю, впиваюсь ногтями до крови и наконец кончаю, прижимаясь к нему и содрогаясь.

Он кладет лицо мне на живот. Я пытаюсь перевести дыхание. Делаю несколько вздохов и даже не думаю останавливаться, не могу этого и представить. Тяну его за волосы, велю подняться по мне, а потом переворачиваю нас. Возвращаю себе контроль. Стягиваю с него плавки, обнажая его эрекцию. Дотрагиваюсь до него везде, сначала только руками, потом – губами, провожу по всей длине языком, прежде чем взять его в рот. Его тело напрягается подо мной.

– Не кончай пока, – с широкой улыбкой говорю я, когда он начинает извиваться.

Генри закрывает глаза и откидывается головой на песок.

– Не тяни, – выдыхает он.

Приближается ко мне, грудь к груди, и жадно стягивает с меня купальник.

– Это публичное место, Жаклин, – шепчет.

С улыбкой отрываюсь от него и ныряю обратно в воду, зная, что он последует за мной. Я не ошибаюсь. Он в воде по пояс, легко входит в меня, и у меня на миг перехватывает дыхание. Я смотрю, как запекается кровь у него на коже, а он входит и выходит – и сам не отдается ощущениям, и мне не дает, пока наконец ни он, ни я не можем больше терпеть. Мы трахаемся как двое сломленных людей с разбитыми сердцами, которые не могут толком ни уступить, ни отпустить.

Когда все кончено, я падаю на него. Мы с ним липкие от пота, дышим отрывисто, а наши лица и волосы и все, что выше талии, – в песке. Я с головой ухожу под воду. Мои волосы снова намокают и теряют весь объем. Генри плывет за мной, хватает сзади и прижимается своим обнаженным телом к моему.

– Эй, – спрашиваю шепотом, – что-то не так?

Он прижимается щекой к моему теплому плечу и смеется.

– Прости меня, – говорит он, но не объясняет за что.

[Рекламный перерыв заканчивается. Бекка и Брендан улыбаются на камеру. Они сидят в двух креслах, друг напротив друга, на приподнятой платформе, лицом к лицу с участницами. Их улыбки окостенелые от количества ботокса, которым накачаны их лица.]

Бекка: Добро пожаловать на «Откровения» 32-го сезона «Единственной». С нами снова прекрасные участницы сезона.

[Камера оборачивается и показывает всех участниц. Они сидят в два ряда, каждая в красивом платье, по порядку, в котором покинули шоу. Рикки занимает последний стул в нижнем ряду как последняя выбывшая участница на момент выхода «Откровений» в эфир. Зрители довольно аплодируют.]

Брендан: Думаю, нельзя и дальше игнорировать слона в комнате.

[Аалия прикрывает лицо, она уже смеется.]

Бекка: Вот именно! Давайте поговорим о девочке, которую все так любят ненавидеть. Жак Мэттис.

[Зрители неодобрительно гудят. Начинается монтаж: Жак выходит из лимузина и кричит приветствие Маркусу.]

Ханна, за кадром: Она такая расчетливая.

Жак, во время интервью: Другие девочки? Я о них совсем не думаю.

[Клип быстро показывает, как Жак наезжает на Стейшу на первом свидании, говорит Ханне, что той ни за что с ней не сравниться, и отмахивается от Кэди во время ее последней коктейльной вечеринки.]

Жак, у бассейна в особняке, ночью: Ты должен мне такое говорить, чтобы я не потеряла интерес к этому дурацкому шоу.

Кендалл, рыдая во время интервью: Она просто ужасна!

Жак, снова у бассейна: Кажется, я плохой человек.

[Кадр меняется: Жак плачет во время интервью в Канкуне.]

Жак: Видимо, я просто очень хочу быть любимой.

[Маркус, во время интервью в родном городе Жак.]

Маркус: Две другие девочки уже признались, что любят меня. Жак – пока что нет. [Застенчиво улыбается.] Наверное, она хочет, чтобы я понервничал, как всегда.

[Шэй, у бассейна, в окружении других девочек.]

Шэй: Как думаете, на что она готова ради победы?

[Кадр меняется: закрытая дверь, плеск воды, затем – шепот, на экране субтитры.]

Жак, шепотом, за кадром: Отправь Энди домой. Сегодня.

[Черный экран, затем – обратно к девочкам на сцене. Некоторые ухмыляются, некоторые выглядят удивленно. Ханна одними губами говорит: «Вау».]

Бекка: Энди, хочешь начать?

[Энди сглатывает, будто готовясь что-то сказать, но останавливается, прижимая руку к груди. Кэди нежно поглаживает ее по плечу.]

Энди: Мне было очень тяжело снова переживать свое расставание с Маркусом, потому что на экране видно, насколько я была тогда потрясена. Это было как гром среди ясного неба, а теперь, когда я знаю, какие негативные намерения это вызвали? Мне просто очень, очень тяжело.

Брендан: Что бы ты сказала Жак, будь она здесь сегодня?

Энди: У твоих действий есть последствия. Мы не фигуры на доске, чтобы так от нас избавляться.

Ханна: Жак ни за что не хотела видеть в нас всех людей, а теперь требует, чтобы мы ей сочувствовали из-за того, как она выглядит на шоу? Меня это убивает. Мы все видели!

Рикки, оборачиваясь к Ханне, сидящей в ряду за ней: Жак никого не просит ей сочувствовать. Насколько мне известно, она вообще ни слова не сказала с премьеры шоу.

Кэди: Потому что она слишком большая трусиха, чтобы взглянуть в лицо своим поступкам.

Рикки: А может, потому, что, вопреки всем вашим обвинениям, она пришла на шоу не ради подписчиков в «Инстаграм»?[43]

Аалия: Да ладно, Рикки. Не надо ради Жак с цепи срываться.

Грейс-Энн: Мы все слышали, что ты ей сказала на прощание. Она сказала, что тебя любит [Бонни ядовито усмехается], а ты ответила: «Но не настолько, чтобы меня не использовать». Что это вообще значит? Что она тебя заставила сделать?

[Рикки отворачивается и скрещивает руки на груди.]

Рикки: Разве ты не ушла домой в четвертом эпизоде?

[Толпа ликует.]

Брендан: Но это интересный вопрос, Грейс-Энн! Рикки, не хочешь рассказать, что произошло между вами с Жак? Может, скажешь еще что-нибудь в защиту подруги?

[Рикки поджимает губы, тщательно все обдумывает.]

Рикки: На этом шоу всем приходится несладко, но я знала, что Жак всегда будет на моей стороне. Она всегда готова заступиться за тех, кто ей дорог, но ей сложно доверять другим людям.

Рикки: Обо всем остальном лучше пусть расскажет она сама.

[Под жиденькие аплодисменты камера возвращается к Бекке, прекрасной и беременной, одетой в оранжевое платье-кафтан. Она кивает.]

Бекка: Отлично сказано, Рикки.

[Бекка и Брендан представляют следующий сегмент: неудачные дубли.]

На следующее утро я просыпаюсь в номере Генри, прижимаясь к нему всем телом. Мы оба голые. Я не раздумывая седлаю его и опускаю руки ему на живот.

– Доброе утро, – бормочет он, не открывая глаз. Я приникаю губами к его груди, приваливаюсь к нему головой. – Кажется, в прошлый раз мы с тобой совсем не так проснулись.

– Стокгольмский синдром, – бормочу в ответ, и он смеется, запуская руки мне в волосы. – Мне надо вернуться в свой номер и успеть принять душ до вылета.

– Не сейчас, – он притягивает меня к себе, хотя я и не пыталась уйти.

– Ладно, – отвечаю я, – но если хочешь целоваться, то дай мне сначала почистить зубы.

– Подожди-ка, – говорит он, поднимая вибрирующий телефон. Мы видим имя на экране. Шарлотта. Он велит мне быть потише, как будто я сама не знаю, и отвечает на звонок.

– Генри, – ее знакомый голос как старый друг. Точно стокгольмский синдром.

– Доброе утро, – жизнерадостно говорит Генри. – Разве ты не должна сейчас рожать?

– Не ломай комедию, – раздраженно отвечает она. – Дай мне поговорить с Жак.

Он встречается со мной глазами, и мы молча пялимся друг на друга. Нам крышка. Между нами всеми, включая Шарлотту, повисает молчание.

– Все не… – начинает Генри и кажется куда худшим обманщиком, чем он есть на самом деле.

– Боже, да просто дай ей трубку, – перебивает его наконец Шарлотта. – Мне до лампочки, ясно? Передай ей телефон.

Он безмолвно повинуется.

– Ну, – говорю я в трубку, помолчав немного.

Я слышу, что она улыбается.

– Так и знала! Все поняла, когда позвонила в твой номер, а ты не ответила.

Вздыхаю.

– Ну хоть это немного утешает. Я думала, ты все знала еще в Чикаго.

– Ага, в Чикаго я уже догадывалась. Начала догадываться уже на пятый день, когда ты стала изливать ему душу. Мне за это платят. Если бы я не догадалась, пришлось бы искать другую работу.

– И что теперь? – интересуюсь я. Генри легко проводит пальцем по моему бедру, и по мне пробегает дрожь. Интересно, хорошо ли это для него? Что больше не нужно притворяться. Может, теперь мы с ним снова сможем дышать.

– Ну, – говорит Шарлотта, – будь я на месте, я бы сделала из вас двоих главную историю сезона, но меня там нет, и я не смогу объяснить Джону, что делать, он все испортит. К тому же вы настолько не умеете это скрывать, что он наверняка уже что-то подозревает, но не знает наверняка. В отличие от меня. На твоем месте я бы серьезно подумала, что ты хочешь получить в итоге. Тебя сожрут, если всплывет правда.

Я смотрю на Генри. Он старательно притворяется, что ничего не слышит.

– Знаю, – говорю, и меня снова душит веревка на шее. Скоро я вернусь к Маркусу, вернусь на «Единственную».

– Все еще не веришь, что я на твоей стороне? – спрашивает она.

Сглатываю.

– Я не уверена, – признаюсь ей.

– Ну уже прогресс. Но с Прией будь поосторожнее. Она хочет сделать себе имя, и если узнает, то у нее получится. Она нацелилась на повышение.

– Мы были неосторожны, – говорю я. Пальцы Генри замирают.

– Да, – говорит Шарлотта, – очевидно. Просто закончи сезон. Не дай им заснять вас на камеру, ради всего святого. А потом делайте что хотите. На этом проклятом шоу случались вещи и пострашнее.

– Маркус знает, – сообщаю ей.

– Ну, – говорит она, делая глубокий вдох. – Дерьмово.

– Но он не хочет со мной расставаться.

Шарлотта тяжело вздыхает.

– Маркус сам не знает, чего хочет, кроме внимания. Раз он позволяет, лови волну.

Крепко сжимаю телефон.

– Хочешь поговорить с Генри? – спрашиваю я.

– Нет, с Генри я могу поговорить когда угодно. Тебе пора возвращаться в свой номер.

– Ладно, – говорю и чувствую себя ребенком, которого отчитывает мать.

– Увидимся на «После Единственной», – говорит Шарлотта.

– Жду с нетерпением, – бормочу в ответ.

– Что, не спросишь? – говорит она.

– О чем?

– Ладно, – говорит Шарлотта. – У меня родилась девочка.

Вечер следующей церемонии исключения выдается самым холодным на моей памяти. Никто из девочек не делится подробностями о своих свиданиях, по крайней мере – со мной. Мы сидим перед Маркусом и камерами, трясемся и ожидаем свою судьбу. На мне облегающее кобальтово-синее платье с тонкими лямками и разрезом до бедра. Я берегла его на конец сезона, но когда увидела себя в зеркале и поняла, как потрясающе выгляжу, то не почувствовала ничего. Между дублями мы надеваем куртки, но этого недостаточно, и холод пробирает нас до костей. Я смотрю на Маркуса и всем сердцем желаю ему страданий, мечтаю с воплем сбежать от всего этого.

Свобода была так близко. У воды, с Генри, в двадцати пяти сотнях миль отсюда, я была готова сбежать.

Теперь девочка, которую я отыскала в себе тем днем, кажется мне дальше далекого.

– Жак, – зовет Маркус, размахивая приглашением остаться, и я улыбаюсь, предавая саму себя. Я победила. От меня ничего не осталось, но зато я продолжаю лидировать в игре.

Возвращаюсь на место и мельком смотрю на Генри, который старательно за мною не наблюдает.

– Кендалл, – говорит Маркус, и она выдыхает, вся затянутая в черно-белое платье, потрясающе смотрящееся на ее миниатюрной фигуре. Мне в голову приходит дурацкая мысль: будь мы подругами, я бы попросила ее одолжить мне это платье.

Бекка и Брендан выходят на сцену в парных оранжевых костюмах и торжественно говорят, что одна из оставшихся участниц – не единственная Маркуса. Затем Маркус называет имя Шэй, и Юнис выглядит сокрушенной. Я не знаю ее, не буду тосковать по ней, как по Рикки, но так я на шаг приближаюсь к концу.

Ужас облегает меня, как вторая кожа, когда мы пьем за тройку финалисток.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает Шэй. Маркус и Кендалл разговаривают с группой продюсеров.

– Просто… немного расклеилась, – вру я.

– Понимаю, – говорит она, – от всего этого устаешь не на шутку, правда?

Я не отвечаю. Уже поздно заводить друзей, которые помогли бы мне на пути.

– Что теперь? – спрашиваю у Прии, когда она проходит мимо меня.

– Теперь? – отвечает она. – Париж.

СРОЧНЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ТИРАЖ ПОПУЛЯРНОГО ИЗДАНИЯ: в связи с растущими заказами через Readerlink и Amazon допечатывается 50 000 экземпляров романа «Конец Пути» Жаклин Мэттис, плюс 20 000 дополнительных обложек для дальнейших изданий.

Отправить со складов к прямым поставщикам и покупателям не позднее конца пятницы.

ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ НА РОСТ ЦЕНЫ: раньше $15,99, теперь $18,99

Мы летим негуманным ночным рейсом из Лос-Анджелеса в Атланту, оттуда – в аэропорт Шарль-де-Голль в Париже. Нас сажают вместе с продюсерами, так что мне хотя бы удается вытянуть ноги, тут они не поскупились. За время в пути я успеваю целиком прочитать «Доводы рассудка», мой книжный эквивалент уютного пледа. Мы с Кендалл и Шэй грузимся в микроавтобус и едем, вместе с Прией и Генри, в наш отель недалеко от парижского округа. Каждой из нас предоставляется собственная комната, с холодильником, душем и одной раковиной. Для наших обычных междусобойчиков есть отдельная комната. Здесь мы с Кендалл и Шэй можем разговаривать и снимать дополнительные материалы, но даже это строго регулируется продюсерами. Я разговариваю с Кендалл, когда Шэй отправляется на свидание с ночевкой, а через два дня, когда настает очередь Кендалл, разговариваю с Шэй. Парижа мы не видим. Не гуляем по улицам, не уезжаем на весь день в Версаль, хотя Генри обещал, что постарается добиться разрешения свозить нас туда в один из свободных дней.

Моя жизнь сжимается. Она состоит из средненького номера в отеле, продюсеров, Генри и двух прекрасных девочек, с которыми мы поочередно исчезаем.

Когда я впрягалась во всю эту историю, я думала – идиотка, – что так хотя бы на мир посмотрю, освобожусь от замкнутости, которую начала чувствовать в жизни. Вместо этого я заперта в крошечной комнате. Какая непревзойденно жестокая шутка.

Вчера Генри вытащил меня немного прогуляться с еще одним членом съемочной группы, у которого был выходной. Я была настолько сосредоточена на том, как мы с Генри выглядим со стороны, что ни о чем другом думать не могла. Сегодня последний день перед моим свиданием с ночевкой, и Генри приносит мне новую книгу, уже в который раз за неделю. Небольшой утешительный приз.

– Это ты, – говорю, когда он заходит ко мне с сумкой на плече и закрывает за собой дверь.

– Это всегда я. – Он достает из сумки бутылку красного вина, которую купил мне на одном из парижских рынков, и новую книжку. Это роман Кертис Ситтенфилд, и я его уже читала, но Генри хотя бы знает, что мне нравится.

– А где мой фромаж? – спрашиваю я.

– Мило. Только я знаю, что ты почти ничего не ешь. У тебя в холодильнике уже два фромажа, а вчерашний багет вовсю черствеет. Хочешь, я все это принесу, и мы перекусим?

Я откидываюсь на диван и складываю руки на груди.

– Кто вообще может есть в таких условиях?

Он молчит, только вздыхает, подходит к холодильнику и кладет туда пару бутылок воды.

– Что ты сегодня делала? – Я слышу его вопрос, но не могу отвести глаз от своих ладоней, от своих рук. Какой же жалостливо-маленькой и слабой я выгляжу и чувствую себя сейчас! Пытаюсь сделать глубокий вдох, но у меня не выходит. На глаза наворачиваются слезы. Я тянусь рукой ко рту, пытаюсь заставить себя вдохнуть, выдохнуть – хоть что-нибудь. Теперь я действительно не могу дышать, мое тело физически отражает мои мысли, как будто у него больше власти, чем у меня.

– Эй, – Генри опускается передо мной на корточки, обхватывает мои запястья. Я все еще пялюсь на них. – Жак.

Машинально шарахаюсь от него. Генри отпускает мои руки, но не уходит.

– Жак, послушай меня, – говорит он, опуская ладони на мои бедра. Я задыхаюсь на вдохе и не поднимаю голову.

– Дыши, – говорит он, слегка сжимая меня пальцами. Я концентрируюсь на боли, хрипло дышу и как могу сдерживаюсь, чтобы не расплакаться при нем. – Ты в порядке.

– Я, – начинаю, но не могу договорить. Еще один поверхностный вдох, – я не в порядке. – Прижимаю ладонь к груди и опускаю руки.

– Ладно, – соглашается он, – ты не в порядке.

Смотрю в его темные глаза, на его спокойное лицо. И думаю: он видел такое уже тысячи раз. У тысячи участниц.

Той ночью, в его номере в Шарлотт, он смотрел на меня точно так же. Открыто. Не боясь, что нас поймают. С каким-то первобытным выражением в глазах, когда запускал пальцы в мои волосы. Мы занимались сексом, а потом пили красное вино, запутавшись в его простынях.

– В общем, – сказал он тогда, – мой отец свалил во Вьетнам буквально через полгода после маминой смерти и еще через месяц женился на моей ровеснице, – он перестал гладить меня по обнаженной спине и сделал эффектный жест рукой, – короче, моя мачи[46] – мамина сестра – позвонила мне в жутчайшей истерике, когда об этом услышала.

Я поднялась на локти, лежа грудью на подушке, и посмотрела на него.

– Почему же ты тогда остался в Лос-Анджелесе?

Он пожал плечами:

– Понятия не имею. Наверное, было неплохо жить где-то, где все напоминало мне о маме. Сложно объяснить, но в первые несколько лет мне это было необходимо. Плюс работа. Так было легче. Я полностью погрузился в работу.

– Понимаю, – сказала я, хватая свой бокал с тумбочки.

– Помнишь «семейные обстоятельства» в день, когда мы должны были познакомиться? Мне пришлось лететь во Вьетнам, потому что мой отец напился в баре, подрался с кем-то, а потом заявил жене, что пойдет топиться в Южно-Китайском море. Как любой нормальный уравновешенный человек, знаешь.

– Ой, – сказала я. – Соболезную.

– Я тоже, – с горечью ответил он. – А теперь рассказывай свою печальную историю. Нью-Йорк.

– Мое падение, – ответила я.

Он приподнял бровь:

– Но Нью-Йорк же был твоей землей обетованной?

– Ага, – сказала я, отрываясь от вина и кивая. – Поначалу. И опубликованный роман был моим горшком золота по ту сторону радуги. Чтобы не смешивать метафоры.

– Ни за что, – усмехнулся он. Я выудила из-под себя подушку и ударила его. – Эй! – Он навалился на меня сверху, притворяясь, что борется, а потом привлек меня к себе за подбородок, наклонился и поцеловал. – Так что там с Нью-Йорком? – переспросил он.

– Как ты можешь в такой момент думать о Нью-Йорке? – шепнула я в ответ, убирая с его лба темную прядь волос.

– Расскажи мне, – сказал он. – Расскажи мне без камер.

Эти его слова что-то для меня значили.

– Нью-Йорк был моей Страной Чудес. На каждом углу новая кроличья нора, и я думала, что исследую их все. Стану сотней тысяч разных людей, напишу миллион разных историй. Не буду такой, как все остальные.

– И?

– И… – я рассмеялась, – все равно стала. Вышло очень утомительно. Я ничем не отличалась от любой другой одинокой девчонки в Нью-Йорке, которой всю жизнь твердили, что она не похожа на других, что она – особенная.

Он придвинулся ко мне поближе, обнимая меня одной рукой и нависая надо мной, облокотившись о кровать.

– Чего вообще хорошего в том, чтобы быть особенным? – спросил он.

– Ну, – я легко улыбнулась, – я смотрела это шоу. Разве это не верный способ завоевать девушку?

Он рассмеялся и снова поцеловал меня.

Тот вечер в номере как будто существует в своем собственном измерении, куда можно добраться только через червоточину, которой мне, увы, скорее всего, не воссоздать. Вот о чем я размышляю, сидя в этом крошечном французском номере, как в ловушке.

– Что, если я просто сделаю это? – говорю я, когда мой пульс немного успокаивается. – Сознаюсь во всем, пока Маркус на нас не донес? – неровно вздыхаю.

Сложно не заметить, как он дергается.

– Хочешь доиграть до конца?

– Не знаю, – говорю я. Он поднимается на ноги и идет к холодильнику. Возвращается и вручает мне бутылку воды. Я беру ее, делаю большой глоток и только потом снова на него смотрю. – Хочу ли?

– Ты говоришь, мы с тобой… – Он оглядывается, как будто ожидает, что кто-то сейчас выскочит из какого-нибудь потаенного места за мебелью.

– Мы с тобой… – говорю я.

– Ага, – отвечает он. – Вот именно. Чего, в таком случае, ты этим добьешься?

Его вопрос заставляет меня опешить. Когда я вообще в последний раз думала, что добьюсь в этом бедламе чего-то, кроме боли и стыда?

– Не знаю, – признаюсь я. – Избавлюсь от этого кошмара.

– И окажешься посреди нового, – быстро отвечает Генри. – Просто… Мне кажется, что так ты себе только хуже сделаешь, Жак. Войдешь в историю как та девчонка, которая трахнула продюсера на «Единственной». Это не ты. Ты – автор. Ты из тех женщин, на которых равняются другие женщины.

– Говорит продюсер, которого я трахнула, – отвечаю я.

Генри смотрит на меня и медленно сглатывает.

– Не поддавайся на его блеф. Пережди. Не будет же он делать тебе предложение, просто чтобы мне насолить.

– Ты в этом так уверен? – спрашиваю. – Как по мне, так он уже предостаточно сделал, только чтобы тебе насолить.

– Маркус слишком озабочен своим имиджем, чтобы пойти на такое. Он хочет как можно дольше оставаться на слуху, а это возможно только с по уши в него влюбленной девочкой. Всем прекрасно видно, что это не ты. Продолжай играть, дай ему себя бросить и выиграй. Книжные продажи, сочувствие – и не идя при этом на шаг, который, я знаю, тебе совсем не хочется делать. Ты не хочешь светить на публику грязным бельем.

Я чувствую, как уступаю, поддаюсь этой идее, идее снова стать собой. Жаклин Мэттис, автор бестселлеров по версии New York Times.

Ее никогда не существовало, но, боже, как я об этом мечтаю!

– Хорошо, – говорю я. – Ты прав. Это была плохая идея. Главной героиней они меня ни за что не сделают, но, возможно, у меня еще есть шанс получить из этого бардака хоть что-то, прежде чем забуду наконец обо всей этой франшизе.

Протягиваю ему пустую бутылку, и он ее забирает.

– Думаю, тебе нужно сделать еще кое-что, – говорит Генри.

– Я слушаю, – отвечаю.

Он сглатывает, как будто собирается с духом.

– Ты должна сказать Маркусу, что любишь его, – говорит он.

Его совет заставляет меня отшатнуться.

– Разве мы не обсуждали только что, как я собираюсь уйти с шоу?

Он кивает – видимо, ожидал такой реакции.

– И, если меня не подводит память, мы пришли к выводу, что тебе пока что лучше здесь задержаться. На самом деле это правильный ход по нескольким причинам – когда еще от тебя избавиться, если не после твоего признания в любви? С точки зрения повествования это успех. Выйдет красивое шоу, и остальные продюсеры от нас отстанут.

На этом этапе я сама поднимаюсь, иду к холодильнику и достаю пиво. Опираюсь о столешницу и размышляю. На минуту прикладываю холодную бутылку к шее, чтобы прочистить мысли и собраться.

– Подходящая концовка для злодейки, правда? Она находит любовь, но тут настает момент расплаты.

– Видишь? – отвечает Генри. – Мы с тобой все еще рассказываем одну и ту же историю.

Смотрю на наши руки на столешнице в крошечной кухоньке, так близко, что мы почти касаемся друг друга.

– А потом? – спрашиваю я.

– Нам придется продержаться еще две недели. А потом разберемся, как подать все остальное. Наша цель – выбраться из этой истории и при этом не спалиться на весь чертов мир и не навлечь на себя весь гнев «Единственной» как учреждения, потому что тогда тебе придется в сто крат хуже, чем сейчас. Ты сама понимаешь.

Я закусываю губу и внимательно рассматриваю отклеивающиеся обои на противоположной от него стене.

– На этом этапе шоу участникам и так непросто, даже без наших дополнительных трудностей. Без нас. То, что ты сейчас чувствуешь – нормально, а вот вся эта ерунда со мною и Маркусом, разумеется, нет.

Я наблюдаю за ним. Он смотрит на меня, просчитывает мои ходы. Я просчитываю его ходы в ответ.

Звонко опускаю бутылку из-под пива на столешницу.

– Хорошо, – говорю я, – ты прав. Я это сделаю. Но не смей со мной играть, Генри.

– Было бы неплохо, поверь ты наконец, что я на твоей стороне.

Я опрокидываю бутылку, и она катится по столу, приземляясь в раковину.

К. Данкан

«Поймай мою любовь» – уже в магазинах!

Окей, объявляю начало просмотра недели ночевок на «Единственной» в прямом эфире

Аника К. Райт

Автор серии бестселлеров «В твоих объятиях»

Вино разлито. Попкорн готов.

Бринн Райли

Пишу книжки и все такое

маркус и жак стопроц чпокнутся, да?

Аника К. Райт

Что значит «чпокнутся»? ДА ОНИ УЖЕ!

К. Данкан

Жак отымела эту платиновую важину

Энни Кейт

«Звезды Техаса в ночи», «Огни Род-Айленда», «Последняя остановка – Каролина»

Черт, я только включила. Отстаю!

К. Данкан

Чуваки, только зацените этот фасон костюма Маркуса!

Бринн Райли

как по мне, он на маньяка смахивает. Почему он вечно так улыбается?

Аника К. Райт

О! А вот и наша любимица!

Энни Кейт

Мне очень нравятся Шэй и Кендалл. Все еще не понимаю, что Маркус нашел в Жак.

К. Данкан

ахахах не говори так про любимицу Аники!

Аника К. Райт

НЕТ НУ сейчас ее книга продается, и народ наткнулся на список рекомендаций, который она составила пару лет назад, а там есть моя книжка. Авторская солидарность, все такое.

Бринн Райли

Жак всегда одевается как злобная сучка, обожаю как она верна эстетике

К. Данкан

Ее книга на самом деле очень умно написана

Мне стало любопытно, можете меня засудить

Все еще думаю, что это не романтика, а что-то с элементами романтики. Когда они в конце все-таки расстались, у меня сердце разбилось, но при этом было такое пронзительное чувство. А вторая книга продолжает идею с тем, что каждая женщина делает свой собственный выбор, или что-то в том же духе

Бринн Райли

Подруга выйдет из этого в полном порядке. Человеком, который сказал, что любая реклама – хорошая, был, вероятно, агент жак мэттис

Энни Кейт

Черт, простите, у меня только загрузились сообщения!

Мне кажется или Жак пьяная?

Наше с Маркусом свидание с ночевкой начинается с турне по Парижу, включающего в себя довольно много перемещений на машине. Мы останавливаемся у Триумфальной арки и смотрим на нее, теплые руки Маркуса уверенно опускаются мне на бедра. Как только мы заканчиваем с обязательным оханьем и аханьем, нас везут в Лувр (в сам музей мы не заходим, Прия сказала, что мы должны уловить «вайбы» Моны Лизы от одной только прогулки рядом. Эти кадры в эфир все равно не попадают). Потом останавливаемся и выпиваем вина в уличном кафе (к нам ненадолго присоединяется весьма кстати проходившая мимо парочка, которой по виду лет за семьдесят, и мы наскоро беседуем с ними о секретах продолжительных отношений).

Несмотря на все происходящее, в кафе мне впервые удается представить, на что был бы похож Париж в моей реальной жизни. Я сидела бы на террасе кафе с чашкой кофе и наблюдала бы, как снуют туда-сюда мопеды, как петляют по дорогам среди потрясающей архитектуры аккуратные машины. Все парижане в кафе дымили бы, как паровозы, распивали вино и презрительно глядели бы на нас – туристов. Пытаюсь представить себя здесь вместе с Генри, но вижу, как он наблюдает за нами из-за камеры в поношенной футболке, и это кажется мне невозможным. Я заметила, что он весь день старательно избегал смотреть на меня – из-за Маркуса, с его самолюбием. Ненавижу видеть его за работой.

А потом мы с ним оказываемся в машине, на пути обратно в отель, чтобы я могла переодеться перед ужином, и я чувствую прикосновение его пальцев на своей спине. Он меня утешает.

На ужин я иду в платье, оставленном мне Рикки. То, что я надеваю именно его на свидание, кажется мне и знаком солидарности, и предательством одновременно. Платье темно-синее, с высоким горлом и полностью открытой спиной («Спереди серьезное, сзади – вечеринка», – как сказала Рикки, смеясь).

Мы с Генри подъезжаем к Эйфелевой башне.

– Немного заезжено, не считаешь? – спрашиваю я, но думаю совсем не об этом. На самом деле я думаю, что ожидала разочароваться в Эйфелевой башне, но ошибалась. В ночи, освещенная тысячами огоньков, она захватывает дух. Я хотела бы выразить это чувство словами, позволить себе быть собой, но не могу. Не здесь. Не сейчас.

Генри, ничуть не впечатленный, говорит:

– Ты знаешь, что делать. – Я собираюсь выходить из машины. – Просто притворись, что очень впечатлена тем, как Маркус все спланировал.

Он говорит все это как будто очень устал. Я вот точно устала, и еще как.

Съемочная группа выставляет нас на позицию перед башней и дает сигнал начинать.

– Чудесно выглядишь, Жак, – вот первое, что говорит мне Маркус, когда камера начинает снимать.

– Это ты чудесно выглядишь! – отвечаю я, нацепив фальшивую улыбку. Он целует меня, и у меня все лучше и лучше выходит притворяться, что так и должно быть. Я привыкла писать истории, но теперь история – это я сама.

Мы поднимаемся на лифте в ресторан, и я рассыпаюсь в благодарностях за то, что Маркус все это для меня устроил. (Когда я смотрю эпизод, то думаю только, насколько глупо, насколько абсурдно все это звучит. Я знаю, что Маркус ничего не планировал, зрители тоже это знают, но я все равно играю.)

Мы с Маркусом садимся за стол, как обычно, и, как обычно, притворяемся, что еды перед нами не существует. Выглядит аппетитно – мидии на пару с белым вином, мини-стейки с картошкой фри, но нас вечно заставляют за ужином сосредотачиваться исключительно на разговоре, так что на еду времени не остается. Да и аппетита у меня нет в любом случае.

– Я хотел бы кое о чем с тобой поговорить, – начинает Маркус, и я понимаю, что любые его слова сейчас будут на самом деле принадлежать Джанель.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Я знаю, что проникся к тебе очень глубокими чувствами, Жак, возможно, куда глубже, чем к кому-либо до тебя. – Мое сердце вот-вот выскочит из груди, как будто это взаправду. – Но я чувствую, что нас все еще что-то разделяет. Какая-то стена. Мне казалось, что после встречи с твоей семьей я все пойму, но как будто бы теперь еще более озадачен.

Не знаю, почему я говорю это. Может, из-за того, насколько я сломанная и уставшая.

– Полная бессмыслица, согласись? – Опускаю взгляд на еду, беру вилку и ковыряюсь в тарелке. Он терпеливо ждет, пока я продолжу. – В моей жизни нет никаких проблем, но со мной самой что-то не так.

Он берет мои руки в свои, настойчиво вытягивая меня из задумчивости, и на долю секунды я вспоминаю, что мне так нравилось в Маркусе. Он не мешкает, действует быстро и решительно. За его словами, за его действиями никогда не скрывалось множество значений.

Конечно, это совсем не так. Но на поверхности тебе никогда не приходится сомневаться, чего он хочет, если он чего-то захотел. Нет поводов беспокоиться, кем он будет сегодня или завтра, потому что он постоянен. Всегда на виду.

– Я не это хотел сказать, – говорит Маркус.

– Да, – соглашаюсь я, – но услышала я именно это. Я хочу верить в любовь, но не верю. Не верю, что достойна быть любимой.

Я моргаю, и по моей щеке бежит слеза. Он осторожно вытирает ее подушечкой большого пальца и нежно меня целует.

– Я всегда, – говорю, и мой голос ломается, – бросаю первой, пока не бросили меня. Долгое время только это одно приносило мне радость.

– Я никуда не собираюсь, – говорит Маркус, бережно обрамляя мое лицо ладонями. – Поверь мне.

Я начала с чего-то пугающего, но все-таки нашла дорогу. Подвела разговор к тому, что должна сказать. Мне это отлично удается.

Мое тело предает меня, и я смотрю на Генри. Его лицо будто высечено из камня, и я не понимаю, что это значит, поэтому делаю как планировала.

– Маркус, – говорю, закрывая глаза и глубоко вздыхая. – Я люблю тебя.

Я боюсь открывать глаза, боюсь того, что могу увидеть, и практически убеждена, что с меня слезла вся кожа.

– Эй, посмотри-ка на меня. – Я слушаюсь. Он улыбается. – Я люблю тебя, Жаклин Мэттис.

Его теплые губы накрывают мои, и я представляю, что это происходит не со мной.

Я получаю приглашение остаться на ночь – было бы удивительно, если бы я его не получила, – и продюсеры отвозят нас обратно в отель, где для нас уже снят номер. Маркус наливает нам по бокалу красного вина.

– Я так долго ждал этого момента, – он пристально на меня смотрит. Мы чокаемся. Представление закончено, и мы выходим из ролей.

– Наконец-то, – говорю я, – мы с тобой останемся наедине.

Он улыбается.

– Сможем по-настоящему узнать друг друга.

Мы целуемся на камеру, настолько безрадостно, что мой сексуальный аппетит следует примеру обычного и гибнет в муках, а потом Джанель наконец говорит, что они отсняли все, что нужно. Она заказывает пиццу, и мы все – Маркус, я, продюсеры, съемочная группа, – собираемся и едим, пьем вино и пиво и просто треплемся.

Я разговариваю с парнями из съемочной группы, когда Генри ненавязчиво присоединяется к беседе. Парни уходят, и он окидывает меня долгим взглядом.

– До чего же тебе не идет одежда.

– Ты хоть иногда думаешь другими частями тела? – шепчу ему в ответ.

– Чаще, чем хотелось бы, – отвечает он и делает глоток.

– Зачем ты со мной флиртуешь? – оглядываюсь по сторонам, чувствую, что мы ходим по лезвию бритвы.

– Потому что я знаю, что мне придется оставить тебя с ним, и от этого не в восторге, – отвечает он.

– Тебе понравилось, что я сделала? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит он, замечая мою враждебность, – разумеется, не понравилось.

– Разве от моих душевных излияний у Джона не случился монтажный стояк? – Сама не знаю, зачем его так песочу. Сама же на это согласилась. Только вот до смешного часто жалею о вещах, на которые соглашаюсь.

– Жак, – говорит Генри, опуская голову к моей. Больше, впрочем, он ничего сказать не успевает, потому что рядом с ним появляется Маркус и обхватывает меня рукой.

– О, – говорит Маркус, – моя подружка и ее продюсер.

– Развлекаешься? – спрашивает Генри, засовывая руки в карманы.

– И скоро выйду на новый уровень, – отвечает Маркус, сжимая меня крепче. – Я спросил Джанель, не пора ли уже сворачиваться.

Генри смотрит на часы и кивает.

– Да. Черт, уже так поздно.

– Я в Париже, – говорит Маркус. – Сон в наши планы не входит, а, Жак?

Я щурюсь.

– Не перегибай палку, Маркус. Тебе не идет.

Он смеется.

Команда начинает прибираться и расходиться. Мы с Генри смотрим друг на друга, почти не скрываясь, хотя должны бы.

А потом Генри уходит. Все уходят. Дверь закрывается, и в номере остаемся только мы одни.

– Наконец наедине, – говорит Маркус, небрежно прислоняясь к только что закрытой двери. Он смотрит на меня. – Чем хочешь заняться для начала?

Мое сердце колотится. Я так долго ждала этого момента. Возможности наконец, наконец побыть наедине с Маркусом.

– Во что ты, черт возьми, играешь? – спрашиваю я.

Он отталкивается от двери и непринужденно пожимает плечами.

– Я не очень хорошо умею строить планы. – Он кладет руки в карманы. – Ты все еще того, да? С Генри?

Я густо краснею.

– А тебе какая разница?

– Да ладно тебе, Жак, – говорит он, приближаясь ко мне и убирая волосы от моего лица. Я не отшатываюсь. Близость весь день кажется мне обязательной частью программы. – Помнишь, я тебе нравился раньше?

– Мне нравился кто-то похожий на тебя, разве не так?

– Как скажешь. – Он убирает руку, мне даже не приходится его просить. – Так происходит со всеми. Мы находим тех, кто похож на тех, кого мы могли бы полюбить. В этом суть «Единственной».

– Шейлин всегда была не в твоем вкусе.

Он пожимает плечами.

– А мне это откуда знать? – Он смотрит на меня с прищуром. – У нас будет секс?

– Нет, – говорю я, – но ты и сам это знал, так ведь?

– Мне понравилось в первый раз, – говорит он. – Тебе так уж точно понравилось.

– Ага, – говорю я, – нам было хорошо вместе, – а теперь осторожнее; кажется, пока что все идет неплохо. – Только все это в прошлом. Отправь меня домой, Маркус.

– Генри, – говорит он. – И надо было тебе выбрать сраного Генри. Почему не Брендан или, не знаю, кто-то из осветителей? Мне не так уж важно, с кем ты трахаешься, Жак.

– Значит, это личное? Из-за Генри?

Он хмурится.

– Да. Ты просто застряла посреди всего этого, а мне весело. – Он с минуту обдумывает свои слова. – Можешь просто сознаться во всем на камеру и выпутаться. Продюсерам это понравится.

Я слышу свою идею из его уст и понимаю, насколько плохо она звучит.

– Тебе это понравится. Твои рейтинги взлетят выше крыш, и все будут тебе так сочувствовать.

– Ты только что дала мне убедительную причину раскрыть тебя.

Вздыхаю.

– Просто сделай это. Что бы ты ни задумал, сделай это уже и прекрати мучить нас обоих. – Я знаю, что он не отступится. Я предпочла ему другого, и Маркус постарается скрыть это от публики.

Он садится на кровать и начинает разуваться.

– Я еще не решил, как именно поступить.

– Две девочки, которые хотят быть с тобой, или я. Чего тут решать?

Он откидывается на кровать, сложив руки за голову.

– Кендалл, которая здесь исключительно ради победы, и, если честно, мне не очень-то интересна, и Шэй – скажем так, меня очень-очень попросили оставить ее на шоу подольше, чтобы она стала следующей кандидаткой на главную роль. Шоу гонится за общественным одобрением. Так что ты запросто оказываешься самой интересной личностью.

– И какая история более удовлетворительна? Та, в которой мне разбивают сердце, или… – Я умолкаю, не хочу произносить это вслух, потому что тогда все сбудется.

– Или та, где двое бунтарей вместе уезжают в закат, – заканчивает он за меня. – Знаю, ты говоришь, что я тебе больше не нравлюсь, Жак, но мы с тобой очень похоже мыслим.

– У Генри столько самоненависти, что хватило бы на небольшую страну. Тебе совсем не обязательно из кожи вон лезть, чтобы ему досадить.

– Мне не обязательно ничего делать, – бросает Маркус. – Не обязательно заниматься ничем из этого. Тебе тоже. Только взгляни на нас. Мы привлекательные. Мы запросто находим романтических партнеров, так почему же мы тут?

– От отчаяния, – безэмоционально говорю я.

– За деньгами, – отвечает он. – Неужели Генри и правда заставил тебя поверить, что он себя ненавидит? Он презирает всех нас. Он пятнадцать лет только и думал, насколько он умнее, чем мы, только мы уходим с шоу и зарабатываем в разы больше, получаем больше внимания, чем он. Поэтому нас все время возвращают на шоу – хотят посмотреть, получится ли наверняка испортить нам жизнь в следующий раз. Нахрен его. Будь ты умнее, встала бы на мою сторону.

– Ага, твое снисхождение меня прямо покорило, – говорю я, но его слова цепляются за что-то у меня под кожей. Маркус ошибается, но не во всем.

– Что между вами с Генри произошло вообще? – не могу удержаться я. Хочу услышать, как он об этом расскажет.

– Да ладно, он же наверняка тебе все рассказал, – отвечает Маркус, но потом улыбается сам себе: – Хотя нет, наверное. Это не в его стиле. Он все еще винит меня во всем, что случилось с Шейлин, так ведь?

– В общем и целом да.

– Шейлин может говорить что хочет; мы с ней знаем, что произошло. Но Шарлотта и Прия пообещали мне главную роль, если скажу на камеру, что мы переспали, а мне совсем не улыбалось становиться чьим-то мужем в захолустном городке на Среднем Западе. Не знаю, с чего Генри все еще так бесится. Ну то есть знаю, но это потому что он думает, что всегда получает что хочет, но, как только я начинаю активно участвовать в игре, все сразу становится «нечестным».

Я не отвечаю, и он продолжает.

– Не верь даже на минуту, что у вас все по-настоящему, – говорит он, – с Генри. Сейчас ты можешь видеть во мне врага, но он против нас. Я тебе гарантирую, ты знаешь обо мне больше, чем о нем.

– М-м, – бормочу в ответ, отхожу в сторону и снимаю свитер. Остаюсь в черном лифчике. Маркус смотрит на меня, приподняв бровь.

– Ты же знаешь, как он играет? Рассказывает, что его отец – алкоголик, и характер у него довольно суровый. Мы благодаря этому сошлись. Он приносит с собой бурбон к бассейну в особняке, чтобы поговорить с тобой наедине. Рассказывает, что играл в группе, и убеждает тебя, что вы друзья.

Я сглатываю. Моя кровь вскипает, и я отворачиваюсь от Маркуса, чтобы он не заметил, как я во всем разбираюсь.

– Понятия не имею, о чем ты, – вру я. Он замечает мою ложь.

– Из нас с тобой вышла бы хорошая пара, – он поднимается с кровати и встает у меня за спиной, – мы отлично смотримся вместе. Одни только подписчики в соцсетях того стоят. Если обручимся года на два, можешь даже оставить себе кольцо. Продашь его потом, деньги разделим.

– Тебе так легко удается непринужденная жестокость. Не думаю, что ты – идеальный партнер, – говорю я, натягивая футболку. Я все еще прячу лицо. – Потому что ничто не исправит того, что ты сделал с Шейлин.

– Шейлин меня не понимала. У нее голова была набита дурацкими идеями о том, какими должны быть отношения, и теперь мы расхлебываем последствия ее решений. Мы понимаем друг друга, Жак.

Я молчу, позволяя тишине в комнате давить на меня.

– Я хочу спать, – говорю я наконец, залезая в кровать и все еще избегая его взглядом. Впрочем, я все равно позволяю ему устроиться рядом, чувствую его вес. Через три часа сюда заявятся операторы, чтобы снять наше утро. Может быть, если я закрою сейчас глаза, то смогу проснуться и забыть все это как страшный сон.

Я все думаю: а что, если он прав? Что все это закончится, и окажется, что я ошиблась? Что мне только казалось, что ясно все вижу, а на самом деле Генри все это время руководил мною из тени?

И тогда я стану такой же пустой, как Маркус.

Когда ее отправляют домой, Шэй принимает это с честью.

Церемония исключения проводится под Парижем, потому что, по словам Генри, снимать в городе им было позволено всего несколько дней. Здесь не то чтобы очень холодно, но я все равно мерзну в своем розовом платье с длинным рукавом, плиссированной юбкой и глубоким вырезом. Открытая кожа покрывается мурашками.

Маркус провожает Шэй до машины, и, после еще одного богомерзкого фальшивого тоста за двойку финалисток, ассистенты наконец отводят нас с Кендалл к нашим машинам. Я не ожидаю, что мы будем разговаривать, но она спрашивает:

– И что только они все в тебе нашли?

Я скучающе вздыхаю.

– Кто?

Она глядит на меня, поджимая губы.

– Маркус, – говорит она. – Рикки. Генри.

Удивительно, что я ничего не потянула в шее, учитывая, как резко я к ней оборачиваюсь. Но на ее лице нет эмоций. Она не выспрашивает подробностей о нас с Генри. Она ничего об этом не знает. Так что я отвечаю:

– Наверное, все из-за того, что я говорю, что думаю, а не играю в дурацкие игрища.

– Ты все воспринимаешь слишком близко к сердцу, – говорит Кендалл, изучая ногти. – Все язвишь и злишься и параллельно ненавидишь всех тех, кто не соответствует критериям личности согласно Жак Мэттис.

– Это еще что такое?

Мы стоим вдвоем и ждем машины, и я чувствую себя как выжатый лимон. Мы следим друг за другом, ожидаем, пока другая изменится, или попросит прощения, или сделает хоть что-нибудь, но все равно остаемся теми же людьми в тех же абсурдных обстоятельствах.

– Как думаешь, кого он выберет? – спрашиваю я.

Она чуть улыбается, закрыто, и снова на меня смотрит.

– Тебе-то какая разница? – спрашивает она в ответ. – Ты здесь только чтобы продавать книги.

Jane Austen lover4

★ ★ ★ ★ ★

Из принципа не собираюсь это читать. Жак Мэттис страшная сука на «Единственной»

Skelly

★ ★ ★ ★ ★

Жак продает свои отмененные книжонки на «Единственной»:

[gif-ка с мультяшной лисой, наряженной как попрошайка и трясущей пустой жестяной кружкой]

stealth cow

★ ★ ★ ★ ★

Как же мне надоела главная героиня и ее плохие решения. У нее даже жизнь не тяжелая. Главный мужской персонаж – нормальный, наверное, и в некоторых местах было горячо, но я не собираюсь тратить с трудом заработанные деньги на истории о мелочных сучках, страдающих от экзистенциальной тоски!!!!! Концовка НЕ СТОИЛА путешествия.

– Маркус сделает тебе предложение, – сообщает мне Генри. Я сижу в своем коттедже в тени Севенн. Абсурдная новость для абсурдного места: за панорамой окон сплошь синее небо и горные вершины, увенчанные снежными шапками. Генри только вошел, и его голос звучит мрачно, намекает на скрываемый им гнев. Он встает у меня за спиной, и мне приходится неловко вывернуться, чтобы поднять глаза на его взволнованное лицо.

Я молчу. Вчера продюсерская команда отвезла меня в отель в Шантийи, где, в подготовленном помещении, я познакомилась с родителями Маркуса: с отцом, который перешел в ремиссию, и матерью. Они показались очень приятными людьми, и от всего происходящего мне сделалось тошно. Потом мы отправились на последнее свидание, включавшее в себя прогулку на воздушном шаре среди захватывающих видов и пикник в одном из самых красивых мест, что мне доводилось видеть. Я возненавидела каждую секунду этого свидания.

К неизбежному решению Маркуса сделать мне предложение я готовилась с самого нашего разговора в Париже.

– Наверное, проверяет нас на прочность, – наконец отвечаю я, беру журнал и листаю страницы. Все статьи – на французском, так что да, он нужен мне только в стервозных целях.

Генри обходит мое кресло и становится передо мной.

– Кажется, ты меня не до конца поняла. Шоу на этом закончится. Он сделает тебе предложение. Если откажешь, он будет играть грязно и запросто раскроет все наши секреты. Согласишься – вы станете знаменитой парочкой. Получится чертов бедлам.

– Возможно, это к лучшему, – говорю, перелистывая страницу. – Отлично скажется на моей карьере, разве нет?

– Да что на тебя нашло? – спрашивает Генри. Я чувствую, как он сверлит меня взглядом, мне даже смотреть на него не приходится. Он кладет руку на журнал и останавливает меня. – Ты что, хочешь, чтобы Маркус сделал тебе предложение?

Захлопываю журнал и бросаю на кофейный столик. Поднимаю глаза.

– С каких это пор тебя волнует, чего я хочу?

Он озадаченно на меня пялится.

– Ты продюсер, – говорю я, – используй свои продюсерские навыки, чтобы Маркус выбрал Кендалл.

– Ты что, серьезно? Маркус выберет тебя, просто потому что мы с тобой вместе.

– И что же я, по-твоему, должна делать? – спрашиваю, сложив руки на груди. – Чего это ты вдруг разволновался?

– О чем ты сейчас?

– Я? О прошлой неделе. О том, как раз за разом умоляла тебя отпустить меня с этого шоу. Теперь дело уже пахнет керосином, ты рискуешь по-настоящему меня потерять и вдруг сделался ой каким заботливым!

Его лицо меняется, на миг теряя весь гнев.

– Я всегда заботился о тебе, – говорит он.

– Но недостаточно. Не настолько, чтобы отказаться от своей истинной любви. Этого шоу.

– Это бред, и ты сама это знаешь. – Он отворачивается от меня и садится на банкетку у одного из громадных панорамных окон. Он живописен в своей задумчивости. Я смотрю на него, такого уязвимого, пускай всего на миг, и почти теряю боевой запал.

– Я не знаю, почему хотел, чтобы ты осталась, – наконец признается он, поднимая на меня глаза.

– Потому что ты знал, что так получишь отличное шоу.

Он выдыхает.

Я поднимаюсь с кресла и подхожу к Генри, сажусь к нему лицом, подбирая одну ногу и свешивая другую. Мы снова так близко.

– Взгляни на меня, – говорю, цепляя его за подбородок. Он сглатывает и поворачивается ко мне. Я чувствую, как бьется его сердце.

– Признайся, что не хочешь, чтобы я с ним обручалась, – говорю я, чуть подаваясь вперед. – Скажи мне отказать ему. Скорее всего, он нас раскроет, но разве это не лучший из возможных исходов?

– Что это? – устало спрашивает Генри, хмурясь. – Какой-то ультиматум?

Я сохраняю нейтральное выражение лица.

– Нет, Генри. Это простая просьба. Скажи, что не хочешь, чтобы я обручалась.

Он отводит взгляд и отдаляется.

– Зачем ты это делаешь?

– Почему ты не можешь сказать такую простую фразу? – спрашиваю я.

– Потому что это меня не касается! – Он не то чтобы кричит, но его голос достаточно громок, чтобы заставить меня дернуться и подняться с места.

– Естественно, это тебя касается! – кричу я, и назревающий конфликт доставляет мне удовольствие. – Господи, Генри, после всего, что с нами было, я всего-то попросила тебя сказать: «Жак, я не хочу, чтобы ты с ним обручалась», – а ты не можешь.

– Могу, – настаивает он.

– Но не скажешь.

– Не вижу в этом смысла. Не знаю, куда это приведет.

Качаю головой.

– Какой же ты трус. Ничего не сделаешь, если у тебя нет как минимум трех путей отступления.

– Ты меня не понимаешь, – говорит он тише, мягче. – Мне просто нужно немного подумать. Все разворачивается совсем не так, как я представлял.

– Потому что ты нас больше не контролируешь! – кричу в ответ, ни капельки не успокоившись. – Тебе всегда нужно время, чтобы вернуть нас на путь, который ты спланировал, но теперь я – настоящий человек, и решаю сама за себя, и Маркус тоже, и тебя это не устраивает.

Я возвращаюсь к креслу, в котором сидела, когда он пришел, прижимаю ноги к груди и сжимаюсь.

– Может, нам с Маркусом суждено быть вместе, потому что мы оба наконец раскусили твой обман.

– Жак, – начинает он, но даже мне ясно, что говорить он не хочет.

– Пошел. Прочь. – Снова беру журнал и жду его возражений.

Он не возражает. Ждет, наверное, две минуты, по продюсерской привычке, не передумаю ли я, не скажу ли еще чего-нибудь. Я молчу, так что он уходит, и я слышу, как за ним захлопывается дверь.

Я в одиночестве.

День моей помолвки начинается как обычно.

Солнце встает на востоке и заливает светом домик во французской сельской местности, но я все равно не спала. Пью свой кофе, завернувшись в одеяло и сидя у окна, просто наблюдая. В таком виде встречаю заявившихся ко мне Генри и Джона, а также команду стилистов и визажистов, впервые с первого вечера в особняке.

– Ты сделала это, Жак, – говорит Джон.

– К твоему вящему ужасу, – почти не ядовито отвечаю я.

Джон не спорит.

– Любовь – это хаос, – говорит он. – Я рад за тебя. Мне от этого только легче живется. Обожаю счастливые концовки.

Делаю большой глоток кофе.

Интересно, каково было другим женщинам, оказавшимся на моем месте? Возможно, от неопределенности было бы только хуже. Верить, что тебе сделают предложение, и оказаться брошенной – или, быть может, осознать после помолвки, что согласилась выйти замуж за незнакомца, но так увлеклась моментом, что этого и не заметила.

Я точно знаю, на что иду.

А потом я думаю о Кендалл, вероятно, в таком же коттедже, как и я сейчас, в компании Прии, наверное, и еще кого-то из исполнительных продюсеров. Она пойдет первой, проигравшие всегда начинают, так что, скорее всего, начала собираться еще раньше меня. Наблюдала, наверное, как встает солнце, с огуречной водой в руке и после восьмичасового сна. Она будет уверена в себе – это одна из черт, которые мне в Кендалл нравятся, хотя саму Кендалл я недолюбливаю.

Я хотела надеть свое красное платье с первого вечера – было бы символично, но мою идею моментально отбросили.

– Это не любовный роман, – говорит Джон с долей презрения. Генри молчит все утро и сейчас тоже ничего не говорит.

Так что меня наряжают в белое платье с глубоким v-образным вырезом, доходящим почти до пупка. Даже в белом я не выхожу из роли женщины в красном.

Я стою у двери, при полном параде. В реальной жизни я никогда так не выгляжу, даже не мечтала об этом никогда. Генри стоит рядом, и впервые за утро мы с ним оказываемся наедине. Его взгляд прикован ко мне, и я смущенно делаю глубокий вдох.

– Послушай, – начинаю я.

– Я не хочу, чтобы ты обручалась, – говорит он.

В этот момент что-то происходит. Что-то настолько незаметное, что я наверняка упустила бы, если бы не провела большую часть последних двух месяцев с ним вместе, если бы не выискивала в нем все время хоть что-нибудь настоящее. Его лицо искажает неприкрытая, искренняя боль – я видела его таким лишь однажды, тогда, в Шарлотт. Он выглядит так, когда наконец позволяет себе что-то чувствовать.

– Слишком поздно, – говорю, не задумываясь, что меня могут услышать. – Но ты это знал.

Он качает головой, приглаживает волосы.

– Не поздно. Поверь, не поздно. Прости меня.

Я подбираю небольшой шлейф своего платья и готовлюсь выйти за дверь, где меня ждут Бекка и машина. Успеваю сделать всего два шага, когда он говорит еще что-то.

– Не делай этого.

Оборачиваюсь на него через плечо, пожимаю плечами и ухожу.

Машина отвозит нас к вертолету, на котором мы летим к дорожке, ведущей на вершину горы, где должна состояться помолвка. Я вдруг понимаю, насколько безразличны мне стали такие вещи – вертолеты и шато во Франции. Пытаюсь заставить себя получить от этого удовольствие. Наслаждаться слишком узким белым платьем, которое меня заставил нацепить Джон. Пальцев на ногах я не чувствую уже больше месяца благодаря всем каблукам, которые ношу. Но мне все равно больно.

Я чувствую себя зияющей раной. Возможно, это единственно логичная концовка.

Мы приземляемся. Генри подставляет мне руку, когда я выхожу из вертолета, и, сама того не желая, ведь я уже упустила свой момент, я заглядываю ему в глаза. В них не видно ни намека на его чувства, как, наверное, и во время дюжины других помолвок.

– ИВМ? – спрашивает он.

– Разве я не могу послать вас всех напоследок и отказаться?

– Последний день съемок, а ты все бросаешься на людей.

– На этом этапе я точно никому уже не понравлюсь.

– Ты нравишься мне, – говорит Рене, наш французский оператор.

Улыбаюсь ему, наклонив голову.

– Другие операторы никогда не разговаривали, Рене, – говорю ему.

Он пожимает плечами.

– Я француз, – просто отвечает он.

– Сюда, – говорит Генри, указывая на подготовленное для съемок место с видом на прекрасное голубое небо и возвышающиеся вдали горы. – Это ненадолго.

– На тебя непохоже, – ровно говорю я, но даже этим его не пронять. И с чего я так разочарована?

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Генри, когда все готово.

Мы оба истощены, как же мы истощены! Но я хочу устроить шоу. Надо постараться и выдать что-нибудь хорошее напоследок.

– Я будто бы всю жизнь ждала такого человека, как Маркус, – говорю я. – Я искренне верю, что наше путешествие, которое началось двенадцать недель назад, на этом не кончается, и все еще живо представляю момент нашей первой встречи. Думаю, я уже тогда все знала.

– Что знала? – спрашивает Генри.

– Я знала, что мы с ним – из одной породы людей. Мне потребовалось время, чтобы это понять, чтобы разобраться в своих чувствах, но теперь у меня нет ни тени сомнения. – Смотрю прямо в объектив. – Я этого достойна, – говорю я.

– Ты можешь просто ответить «нет». – Маска Генри исчезает. Он почти в отчаянии.

– И что дальше? – спрашиваю.

– Мне продолжать снимать? – спрашивает Рене.

Ко мне спешит Прия, и все снова приходит в движение.

После интервью я подбираю шлейф платья и вместе со всеми поднимаюсь в гору. Замечаю Маркуса, когда между нами где-то пятьдесят ярдов. Он стоит в окружении своей команды. На нем угольно-серый костюм, пиджак расстегнут, под ним – белая рубашка на пуговицах, без галстука. Высокий, подтянутый, прямо как сказочный принц. Вы не поверите – он улыбается.

Я почти поддаюсь дурацкой сказочной атмосфере.

Вспоминаю, как в первый вечер в особняке увидела его и почти клюнула. А теперь все, кто это увидит, тоже клюнут.

Я играю свою роль.

пятница 15:22

Анонимно, пожалуйста. Вы не поверите, но знакомый моего знакомого работает на «Единственной» и рассказывает, что в этом сезоне одна участница сблизилась – не на шутку – с продюсером. Да-да, вы не ошиблись – злодейка, которую все так любят ненавидеть, собственной персоной, завела на съемках роман с продюсером. Этот сезон все сочнее и сочнее.

Я видела это. Я все видела.

Каждое сообщение в «Инстаграм»[51], каждый пост в Reddit, каждую статью, каждый гребаный ролик в TikTok.

Я начала смотреть шоу про выживание.

Не те, где кучка людей собирается в кружок и все болтают, уминая третий за день кокос, и каждый при этом только и думает, как бы избавиться от остальных, нет, я смотрела программы, в которых человека бросают одного в глухом лесу и обещают миллион долларов, если этот человек продержится там целый год. Реально жесткие штуки, но при этом очень честные и не притворяющиеся чем-то еще.

Кажется, они близки мне по духу.

Я в своей квартире в Чарлстоне, которую сняла перед тем, как уехать на шоу. В моей гостиной темно. Я улеглась под одеялом со своим псом и смотрю, как парень в телевизоре пытается устроиться на ночлег при температуре ниже нуля, да еще и со сломанным пальцем, и тут кто-то звонит мне в дверь. Я чуть из кожи не выпрыгиваю, а Янк принимается лаять, как будто вот-вот настанет конец света. С бешено бьющимся сердцем смотрю в глазок, в полном убеждении, что это какой-то суперфанат «Единственной» явился без предупреждения по мою душу посреди буднего дня.

За дверью стоит Рикки.

Я открываю.

– Ты в порядке? – спрашивает она с приподнятой бровью, едва меня видит.

Ее волосы недавно были окрашены, а сейчас подстрижены короче, чем когда я видела ее в последний раз. Она загорелая, с макияжем, а на мне пятнадцатилетняя дырявая футболка и накинутый на плечи плед с эмблемой Клемсона.

– В… порядке ли я? – повторяю и даже не удивляюсь, что она стоит у меня на пороге.

– Справедливо, – ни с того ни с сего говорит она, протискивается мимо меня в прихожую с чемоданом на колесиках и закрывает за собой дверь. Она идет через коридор и прямиком в гостиную. Ее взгляд находит экран телевизора. – Почему этот грязный мужик плачет?

Следую за ней и гляжу через ее плечо. Янк весело кружит у ее ног, и Рикки наклоняется, чтобы его погладить.

– Если он в ближайшее время не найдет теплое убежище для ночлега, он рискует умереть. Эх, видно, даже месяц не протянет, – говорю, а мужчина на экране сворачивается на земле и поправляет камеру, чтобы снять видеодневник.

Рики жалостливо на него глядит. Она опускает ладонь мне на руку.

– Почему бы тебе не сходить в душ, а я пока закажу пиццу? – спрашивает она. – И давай выключим телевизор?

Пожимаю плечами.

Через час мы сидим у меня на кухне и едим пиццу из пиццерии на моей улице. Рикки запомнила, что я люблю пиццу с умопомрачительным количеством красного перца, поэтому попросила прислать дополнительные пакетики.

– Как там Лос-Анджелес? – интересуюсь я.

– Хорошо. Занятия фитнесом тоже, от спонсоров, если честно, у меня теперь отбоя нет. – Она хмурится, глядя на выражение моего лица. – Эй! Мне надо как-то зарабатывать. О, а еще я встречаюсь кое с кем со своих уроков.

– О?

– Он очень спортивный. Тебе бы понравился.

– Ой, – я посмеиваюсь. – Сколько мы с тобой прожили вместе? Я думала, все о тебе знаю! Это… новое открытие? Ты фанатка качков?

– «Качков»? – смеется Рикки. – Господи, насколько же ты миллениалка!

– Ага, – соглашаюсь я и тоже смеюсь. – Факт.

Веселье стихает, и я вижу, что Рикки заметила окружающий нас декор: грязную посуду в раковине и расставленные по всей кухне засохшие растения.

– Как часто ты выходишь из дома? – спрашивает она, как будто заранее знает, что я отвечу.

– Нет уж, спасибо. Не хочу украшать собой весь «Инстаграм»[52], – отвечаю я, опуская свой кусок пиццы. – Только этого мне не хватает.

Кто-то из соседей увидел, как я выгуливаю Янка в трениках, и сделал фотку – фотка засветилась на TMZ. Даже не считая того, что меня сфотографировали в настолько потрепанном виде, мне стало не по себе от того, как близко к моему дому было сделано фото.

Рикки пожимает плечами и наклоняет голову, как будто уступает.

– Ну что, как пишется?

– А смысл? – спрашиваю я. – Кому захочется читать мою книгу?

– Ой, да ладно тебе, Жак! – раздраженно говорит она. – Ты не можешь навечно запереться дома. Сара буквально позвонила мне и умоляла к тебе приехать, потому что из десяти сообщений, которые она тебе отправляет, ты отвечаешь разве что на одно.

Сара писала, что связалась с Рикки через личные сообщения в соцсетях, но я не ожидала, что она отправит за мной поисково-спасательную группу.

– Тебе не обязательно было участвовать в моей личной жизни, – говорю я и делаю большой глоток старого выдохшегося «Спрайта», который отыскала в холодильнике. – Учитывая, как мы с тобой расстались, я не думала, что тебе вообще было до меня дело.

– Не притворяйся дурочкой, – говорит Рикки, твердо и уверено, потому что не хочет со мной спорить. – Из-за тебя уволили Элоди, а мне нравилась Элоди. Ты нравилась ей. Я бы ни за что не согласилась помочь тебе ее унизить.

– Элоди сделала бы с каждой из нас то же самое, ни на секунду не задумываясь, – отвечаю я. Она написала мне на прошлой неделе. Я заблокировала ее номер.

– Может быть, – говорит Рикки, – но все равно, это стоит разговора.

– Тебя продюсеры подослали, так ведь? Я уже сказала им, что приду на проклятое шоу-после-шоу. Я не хочу судиться.

– Шарлотта не уверена, явишься ты или нет, – признается Рикки, – но я здесь не за этим. Я здесь, потому что переживаю за тебя. Ты, если не забыла, моя подруга как-никак.

– И ты все еще веришь, что они – твои друзья? – с сомнением спрашиваю я. Отталкиваю от себя еду. – Я не голодна.

– Ешь, – говорит она.

– Не могу.

– Я предпочитаю считать свои отношения с продюсерами взаимовыгодными, – говорит Рикки. – Если я им нравлюсь, мне достается хороший монтаж. Хороший монтаж означает, что я больше зарабатываю. Я популярная участница. Они хотят, чтобы я вернулась на шоу.

– Пока что, – бормочу я.

– Ну в этом я сама виновата.

Я фыркаю и отковыриваю пепперони от пиццы.

– Я знаю, что это несравнимо по масштабу, но я понимаю, каково тебе в интернете. Я, наверное, целый час плакала, когда в первый раз получила расистский комментарий под фоткой.

– О Рик, – я на миг покидаю свой пузырь страдания и беру ее за руку, – конечно, и тебе досталось. Мне так жаль.

– Ничего страшного. Я всегда с тобой, – говорит она, наклоняясь ко мне и сжимая мою руку. – Пойду с тобой на «После Единственной», чтобы тебе не пришлось идти одной. И да, продюсеры меня попросили, но я сама хотела, чтобы не бросать тебя.

Я глубоко вздыхаю и крепче сжимаю ее ладонь.

– Это унизительно, – говорю я.

– Это все ради шоу. Это игра. Достаточно иметь хотя бы половину мозга, чтобы это понять, – она завершает свое утверждение, агрессивно кусая пиццу и отпуская мою руку.

– Как по мне, так все вполне реально, – говорю ей. На миг мы просто замираем в тишине моего дома и слышим только, как клацают по кухонной плитке коготки Янка, снующего между нами.

– Он был в Мексике? – спрашиваю я наконец. Рикки была там зимой, на съемках «Единственной под солнцем».

Рикки хватает салфетку и озадаченно на меня смотрит.

– Генри? – Я киваю. – Нет. Элоди сказала, он вернулся из Франции в тот же день, когда ты закончила съемки, и подал заявление об увольнении. Даже не помогал с монтажом сезона.

Я сползаю по стулу, не в силах найти слова. Мое сердце колотится. Эта новость повисает между нами, заставляет весь мир искривиться.

Между нами двадцать пять тысяч миль, а я все равно представляю его на пляже, в одиночестве.

– Ты с ним разговаривала? – спрашиваю ее.

– Ну да. На дне рождения Элоди. Он заскочил ненадолго. Сказал, что много времени посвятил тому, чтобы узнать себя получше. Ты его знаешь, он всегда такой загадочный, ухмыляющийся и горячий.

Еще как знаю.

– Он про тебя спрашивал, – чуть улыбается Рикки.

Ее слова действуют на меня как удар под дых, и я чуть ли не шепотом отвечаю:

– Спрашивал?

Сама я, разумеется, с ним не общалась. Я не могу. Мне слишком больно и, учитывая, что он тоже на контакт не шел, думаю, он оставил все это в прошлом. Начал новый сезон, новую историю.

– Жак, – говорит Рикки, наконец отодвигая от себя коробку с пиццей, складывая салфетку и опуская ее на тарелку. – Ты что, серьезно думаешь, что я не заметила, как вы друг друга раздеваете взглядом? Или что ты выходила из номера в Чикаго? Что произошло?

Вздыхаю.

– А ты как думаешь? Оказалось, что «Единственную» он любил больше, чем меня.

Она садится прямо и кивает.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь? Серьезно? Типа, что у вас с Маркусом вообще происходит?

– Мы с Маркусом переждем бурю в СМИ, а потом тихонько расстанемся, – говорю ей. Я месяцами только об этой концовке и думаю.

Рикки кивает с безучастным видом.

– Что дальше? – спрашивает она.

Я задумываюсь на минутку и пытаюсь вспомнить, когда за последние месяцы, в водовороте перелетов и ссор и бесконечных церемоний исключения, я в последний раз чувствовала себя счастливой.

– Понятия не имею, – признаюсь я.

Все подходит к концу – это меня и обнадеживает, и пугает до смерти одновременно. Я снова накрашена для сцены, на мне, наверное, самое неудобное на сегодняшний день белое платье («Да ладно тебе, ты же помолвлена», сказала Шарлотта). Я за сценой, пока зрители в аудитории смотрят последний эпизод «Единственной» в прямом эфире.

Контракт обязывает меня выйти и встретиться с публикой, которая меня ненавидит. Мне пора бы уже свыкнуться с ненавистью, выработать иммунитет после всего, что видела в интернете, но я все еще не свыклась.

– Выглядишь прекрасно, – врет мне Шарлотта, почти дружески касаясь моей руки. – Все будет хорошо.

Ее слова немного меня утешают.

– Там будет хуже, чем на «Женских откровениях»? – спрашиваю я.

Она фыркает.

– Нет, конечно. Ты влюбленная, ты собираешься замуж, и главное – ты здесь, чтобы постоять за себя. Это твое торжество. Уверена, тебе дадут возможность объясниться, но на этом все.

Я смотрю прямо перед собой.

– Я не собираюсь объясняться.

– Естественно, – говорит Шарлотта с неприкрытым раздражением. – Так было бы слишком просто. Не дай бог, зрители еще встанут на твою сторону!

Мы смотрим, как на телеэкране за сценой появляется лицо Кендалл во Франции, яркое, прекрасное и увлажненное.

– Не знаю, – говорит она с таким блеском в глазах, что я почти ей верю. – После нашего свидания я правда чувствую, что Маркус – мой человек.

Родители Маркуса уже успели высказаться о том, как им нравится Кендалл. Со мной, вы не поверите, им оказалось сложно найти общий язык. Во время тех разговоров я жутко психовала и мечтала оказаться где угодно, только не там. Мне постоянно напоминали, как серьезно его семья относится ко всему происходящему, а для нас с ним это была просто небольшая извращенная игра.

А теперь на экране Кендалл поднимается на ту же гору, где мы с Маркусом обручились. Я автоматически опускаю глаза на кольцо у себя на пальце, которое до этого было на хранении у продюсеров. Верчу его туда-сюда и смотрю, как оно блестит. Оно действительно красивое: винтажное, изящное, в лучших традициях ювелира, с которым сотрудничает «Единственная», с камнем изумрудной огранки в 3,25 карата, в окружении двадцати семи круглых бриллиантов, а на серебряном кольце сверкает еще шестьдесят семь. Я подозреваю, что кто-то из продюсеров настойчиво посоветовал Маркусу выбрать для меня что-нибудь классическое.

Мне почти тошно смотреть на Кендалл. Она выходит на сцену до меня, а потом покажут, как Маркус делает мне предложение. Когда эти кадры выйдут в эфир, все узнают, что спойлеры не врали, как все и подозревали неделями. Злая Ведьма Юга получила кольцо. Мне предстоит еще много раз появляться на публике и играть возлюбленную.

– Слушай, – говорит Шарлотта, глядя прямо на меня, – тебя, скорее всего, спросят про таблоиды. Тут я ничего не смогу поделать.

– Ага, ты, невероятно сильный продюсер этого шоу, ничего не сможешь поделать? – спрашиваю я.

– Жак, я не хочу кокетничать, но иногда приходится расхлебывать кашу, которую завариваешь, – с этими словами она уходит.

– Я так удивилась, – вещает со сцены Кендалл, – после всего, что было с Жак, видимо, она – его единственная. Иногда люди так непредсказуемы, правда? – Она заискивающе улыбается, и публика меня освистывает. – Знаете, я буду в порядке и искренне желаю Жак и Маркусу счастья, что бы ни произошло в конце. Для меня это такая же загадка, как и для всех.

Врет и не краснеет. Она прекрасно знает, что мы обручились.

– Но у тебя есть и другие интересные новости, да, Кендалл? – спрашивает Бекка.

– Ну-у-у-у, – тянет Кендалл. – Видимо, пора все вам рассказать!

– Или еще лучше, – подхватывает Брендан, – давайте покажем трейлер!

Кендалл появляется на экране в изумрудно-зеленом платье на белом фоне и хитро улыбается. Вокруг нее падают лепестки роз.

– На этот раз, – говорит она, подбрасывая лепестки, – моя очередь.

Я смотрю тридцатисекундный трейлер сезона Кендалл и чувствую, как моя душа покидает тело. Камера возвращается к ней, и она вся сияет под гул аплодисментов. Как она и хотела.

Она готова пройти через это снова, думаю. Даже учитывая, что монтаж был к ней добр, после всего, что было, она готова снова пройти через это?

Прия сидит рядом со мной и что-то листает в телефоне.

– Я думала, Шэй станет главной героиней? – спрашиваю ее.

Она усмехается.

– Ее кандидатуру не одобрили сверху. Хотели кого-то более близкого публике. Она, на их взгляд, больше подходит для «Единственной под солнцем».

За всю историю шоу на «Единственной» было всего четыре главных героя афроамерикаского происхождения: три женщины и один мужчина; два латиноамериканца – мужчина и женщина, одна главная героиня-азиатка и ни одного азиатского главного героя. Последней чернокожей героиней была Бриана Смит, ветеринар из Джорджии, и это было три сезона назад. Очевидно, власти предержащие решили, что пока что рановато возвращаться на эту дорожку.

– На хрен это шоу, – говорю я, глядя на себя в зеркало. Я – лицо этого сезона.

Странно наблюдать, как Маркус делает мне предложение на экране. Я даже сама себе верю, когда отвечаю ему «да», вся в слезах, беру его лицо в ладони, и целую его, и пью шампанское. Но зрители все равно решат, что это неискренне, как и все мои поступки за сезон, и возненавидят это точно так же. Знаете, что лучше всего? Они абсолютно правы.

– Я все-таки получила кольцо, – хвастаюсь я на камеру в заключительных кадрах. К тому моменту я уже сильно напилась. – Мне наконец достался парень!

Тут моя маска сползает, и на камере видно, как я умираю внутри.

– Окей, шоу начинается, – говорит Прия, поднимаясь на ноги и помогая мне встать. Она подводит меня почти к самой сцене, и мы ждем, пока линейный продюсер велит мне выходить. Я просто стою, и тут ко мне спешит Маркус. Он хватает меня за руку, сжимает ее, видимо, из солидарности.

Мы с ним провели вместе четыре ночи в шато, когда съемки закончились – финальной паре дали возможность наконец провести время наедине.

В первый вечер, после того, как мне вернули телефон и велели позвонить семье и сказать, что я обручилась, я напилась в стельку.

– Рад за тебя, – сказал мой брат. Прозвучало искренне.

– Мы рады, что Маркус станет частью семьи, – вторила ему мама.

Продюсеры и команда остались с нами в тот вечер, пили вино всю ночь напролет, отмечая еще один успешный сезон. Ни он, ни я не пытались их разубедить. Я подозреваю, что Маркус не хотел отвечать за свои поступки, как и я. Генри, разумеется, с нами не было. Прия сказала, он решил улететь пораньше.

Где-то в третьем часу ночи, когда все наконец разошлись, я начала целовать Маркуса, залезла к нему на колени, как будто вот-вот сольюсь с ним воедино. Разумеется, я была пьяна и пыталась понять, выйдет ли у меня воссоздать ту версию себя, с которой я начинала этот путь. Смогу ли я снова желать его. Получить из этого хоть немного удовольствия.

Некоторое время он не сопротивлялся, но остановил меня, когда я потянулась к его ремню.

– Тебе не обязательно это делать, – сказал он.

У меня к тому времени уже заплетался язык.

– Почему?

– Не хочу тебя трахать, пока ты думаешь о нем, – мрачно ответил он.

Так он меня и оставил: распластавшейся на диване и рыдающей. На каком-то этапе я там заснула и проснулась где-то к полудню, агрессивно больная.

– Давай просто продержимся, пока за нами следит пресса, – сказал он мне тем вечером, пока я лежала на том же месте на диване, – а потом определимся, что будет выгоднее всего для нас обоих.

Остаток недели и запланированные выходные «счастливой парочки» мы, во всем практичные, провели в состоянии достаточно дружелюбного перемирия – смотрели Netflix и заказывали еду навынос.

Все это время он активно общался со зрителями в соцсетях, охотно комментировал сезон и притворялся, что тоже жутко удивлен выходками Злодейки Жак. Я же сделала два поста в «Инстаграм»[53], как велел мой договор, а потом отключила комментарии и следила только за худшими тегами (#сукажак, #монстрмэттис, #жакуродина). Одновременно с этим стали уверено расти продажи моей книги, но мне это никакого удовлетворения не доставило. Мой агент меня кинул за пару месяцев до того, как я пошла на шоу, и я даже получила несколько добрых электронных писем от парочки других агентов. Я ни на одно не ответила.

Мы с Маркусом были вместе в те выходные, когда вышел последний эпизод Энди, и он ни на миг не отлипал от телефона.

– Ты начинаешь плохо влиять на мой имидж.

Я в тот момент вовсю уплетала пад тай.

– Может, ты ошибся с выбором.

– Я правда собирался оставить Энди до того, что произошло в джакузи, но тебя я хотел больше, Жак, – сказал он. – Поэтому сделал как ты просила.

– Дохотелся, – ответила я, и он нахмурился.

– Напишу что-нибудь о том, как много решает монтаж, наверное, – вздохнул он.

– Напиши, – пробормотала я, доливая себе вина и глядя на часы.

Теперь, в идеально сидящем костюме, с идеальной улыбкой, он снова предстает воплощением идеального американского парня с головы до ног.

– Давай устроим хорошее шоу, – говорит он с улыбкой. Его это все еще устраивает. Его все устраивает.

В студии продюсеры возвращаются к Бекке и Брендану, которые изображают свои самые радостные физиономии.

– Добро пожаловать на «После Единственной»! Давайте вместе поприветствуем нашу недавно обручившуюся парочку – Маркуса и Жак!

Мы выходим на сцену, держась за руки, и направляемся к диванчику напротив Бекки и Брендана под звуки оглушающих аплодисментов. На несколько мгновений я чувствую тепло, чувствую, что в безопасности. Наверное, так они себя ощущают, избранные.

Поправляю свое белое платье и сажусь напротив Брендана и Бекки, гляжу в их накачанные ботоксом лица. Бекка сияет в третьем триместре своей беременности. На ней идеально сидящий черный комбинезон. Я вижу, что оба ведущих искренне за нас рады, и чувствую себя почти виноватой за то, что подвела этих абсурдных людей.

– Начнем с главного, – с энтузиазмом говорит Бекка. – Поздравляем вас!

– Спасибо, Бекка. Словами не описать, насколько мы счастливы, – отвечает Маркус. Я пресно улыбаюсь рядом с ним.

– А теперь по порядку, – начинает Брендан, – непросто, наверное, было смотреть этот сезон?

– Временами, – признается Маркус, – но в то же время это такой подарок: снова наблюдать, как развивалась наша любовь. Когда-нибудь мы сможем разделить этот подарок с нашими детьми.

Он сжимает мою руку, и мы встречаемся глазами. Я улыбаюсь, но почти сразу отвожу взгляд и снова гляжу на свои колени. Прия стоит прямо за камерой и готова подсказывать Бекке и Брендану сколько придется.

– А тебе, Жак? – спрашивает Бекка. – Некоторые вещи наверняка было сложно видеть.

Я сглатываю и изображаю раскаяние.

– Я не все смогла посмотреть, если честно, – отвечаю я, – стало слишком тяжело.

– Как думаешь, тебя справедливо представили в этом сезоне? – спрашивает Брендан, углубляясь в тему. Им нужно дать публике то, чего она хочет.

Я делаю паузу, как будто действительно обдумываю, что мне ответить.

– Все, что я сказала, я действительно произносила на каком-то этапе, – допускаю я. – Иногда я не это имела в виду, иногда мои слова лишали контекста, но так работает это шоу. Его цель – рассказать историю. Просто иногда ты не понимаешь до самого конца, что ты в этой истории – злодейка.

Зрители притихают, ловят каждое мое слово. Я этого не планировала, по крайней мере, не так, но я все-таки подготовилась. Я знала, что меня ждет разъяренная толпа.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Брендан.

Я глубоко вздыхаю и готовлюсь произнести весь монолог, которого от меня хотят, попросить прощения за все и гляжу в зрительский зал.

– Я… – Я замечаю его. Вот он, во втором ряду, в рубашке на пуговицах и бежевом пиджаке, волосы прилизаны. Глядит на меня.

Генри, чтоб его, Фостер.

– Жак, – подталкивает меня Бекка, – ты что-то говорила?

Я оборачиваюсь к ней, качаю головой и будто бы стряхиваю с себя сон. Он здесь, он смотрит на меня.

– Бекка, – снова начинаю я, отпуская руку Маркуса, – что мы все здесь делаем?

– Извини? – не понимает она.

– В смысле, – говорю я, – зачем? Буквально, зачем все это происходит?

– Мы собрались, чтобы отпраздновать ваши с Маркусом отношения, – говорит Брендан. Его глаза находят кого-то из продюсеров. Но мы не уходим на рекламу, конечно же. Это отличное шоу. Им нужно увидеть, чем все кончится.

– Но это не так, правда? – спрашиваю с бешено бьющимся сердцем. – На самом деле мы собрались, чтобы напомнить всем, насколько они меня ненавидят и как несправедливо, что я сижу здесь, когда Кендалл разбили сердце. Только и Кендалл не очень-то страдает, а? Кендалл только что выиграла джекпот!

– Жак, – остерегает меня Маркус.

– Вы здесь, чтобы расспросить меня о слухах из интернета. Чтобы сжечь меня за все мои грехи. А я здесь, потому что, если бы не пришла, меня бы засудили.

– Думаю, время рекламной паузы, – радостно говорит Бекка. – А когда мы вернемся, то узнаем, какие у Жак и Маркуса планы на будущее.

Я встаю. Генри тоже поднимается со своего места и застегивает пиджак на одну пуговицу. Он похож на сон или, может, на кошмар. Я физически ощущаю пробегающий по толпе шепоток. За нами следят. Ну их к черту. На этом этапе я с радостью отыграю злодейку.

– Все еще! – говорю, стремительно повышая голос и глядя на него в упор. – Ты все еще здесь!

– Жак, успокойся, – говорит Шарлотта, спешно подходя ко мне и придерживая руками.

– Он и на чертово шоу вернулся? – с вызовом спрашиваю я, указывая на Генри, пробирающегося через толпу под напряженными взглядами. – Вы его под камеру пустить собрались?

Генри стоит прямо передо мной, живой, во плоти. Я была уверена, что никогда его больше не увижу.

– Ты все еще здесь, – говорю я шепотом.

– Дай мне с ней поговорить, – обращается Генри к Шарлотте.

Я делаю шаг назад, смотрю на Шарлотту.

– Серьезно, Шарлотта? Ты меня снова провела! – Она не смотрит мне в глаза, а я мрачно посмеиваюсь. – Доверять тебе, значит? Ты только ждала удобного момента!

– Мы получаем чего хотели, – отвечает Шарлотта, не скрываясь.

– Отвали, Шарлотта, – бросает ей в ответ Генри.

– Я хочу уйти отсюда, – требую я.

Прия выглядит крайне раздраженной, но смотрит на непоколебимое выражение лица Маркуса и пожимает плечами.

– Интервью на тебе, Маркус. Мы вернем ее, когда она успокоится.

– Пошла ты, Прия.

Генри явно не меньше моего надоел весь этот фарс, потому что он хватает меня за руку и утаскивает с площадки, через кулисы, в какое-то хозяйственное помещение, и закрывает за собой дверь на замок.

– Ты в прямом эфире, Жаклин.

Я ничего не могу с собой поделать и пожираю его взглядом – вот уж не думала, что снова это сделаю! Лицо Генри такое же, как всегда: четко выверенное, отчетливое, но выражение при этом отсутствующее. Я готова до конца жизни смотреть только на это лицо, меня бы это вполне устроило. Возможно, я могла бы умереть прямо сейчас, и все наконец закончилось бы, и я навсегда сохранила бы в памяти его лицо.

Последнее счастливое воспоминание. Последнее предательство.

– Выглядишь отвратительно, – говорю я.

– Ты тоже не бутон, – отвечает он, и я понимаю, что он не смог сдержаться.

– Еще одна последняя афера, – говорю я, – ты явился, чтобы сломать меня напоследок. Когда, по-твоему, будет достаточно? – Я сжимаю руки в кулак, крепко, впиваюсь ногтями в ладони. Чувствую, что вот-вот расплачусь, поддамся чувствам, сдамся.

– Я здесь тоже из-за контракта, – говорит Генри. – Таков был договор, когда я уехал из Франции. Меня отпустят, когда сезон официально закончится. Сюрприз – для монтажа я им не понадобился, а в аудитории во время финала – обязательно.

– Скажи, неприятно быть чьей-то пешкой, а? – не могу удержаться я.

Он сглатывает и кладет руки в карманы.

– Можешь мне не верить, но я на самом деле не хотел снова делать тебе больно.

У меня вырывается смех.

– Ты даже в этом не можешь удержаться от предвзятости, что ли?

– Ладно, – резко отвечает он, – я не сопротивлялся, потому что хотел снова тебя увидеть. Какая-то часть меня опасалась, что ты пошла на эту самоубийственную миссию с Маркусом, чтобы мне что-то доказать, а я не хочу, чтобы ты это делала. Так что вот он я.

– Это не твой выбор! – кричу я в ответ. – Должна же я хоть что-то получить за все свои страдания!

– Значит, ты делаешь это на своих условиях, а не из-за шоу.

– Шоу всегда выигрывает, – устало говорю я, – ты и сам знаешь.

– Я… – начинает он, как будто ведет к чему-то, к ссоре, но потом останавливается и приваливается к этажерке у себя за спиной.

– Не в этот раз, – говорит он, убирая волосы от лица.

– Ты нашел, что искал, Генри? – спрашиваю я.

– А ты как думаешь? – тихо отвечает он.

– Давай на этот раз, – отвечаю в тон, – ты не будешь меня заставлять озвучивать твои чувства за тебя?

Он глубоко вздыхает, кивает и говорит:

– Я хочу этого. Хочу тебя. Куда больше, чем шоу. Больше, чем все что это шоу когда-либо мне давало.

Я сглатываю.

– Все еще слишком поздно? – спрашивает он, отступая на шаг. Я тянусь к дверной ручке у себя за спиной и до боли сжимаю холодную медь.

– Прямо сейчас? – спрашиваю я хриплым голосом. – Да. Да, знаешь, не самое подходящее время.

Он наблюдает за мной.

Я жду минуту, другую, наконец тихо открываю дверь и направляюсь обратно к сцене, мимо Прии, которая пытается меня остановить. Маркус все еще что-то вещает, когда я заявляюсь прямо на площадку. Кто-то даже ахает из зала.

– Жак! – взволнованно говорит Бекка. – Ты в порядке?

– Я так не могу, – говорю я. – Извините. Мне это не нужно. – Снимаю кольцо и кладу на столик перед Маркусом. Гляжу прямо в камеру. – Твоя мечта сбылась, Америка! Или не сбылась, потому что, если хочешь знать, я ненавидела себя задолго до того, как это стало твоим развлечением. – Затем я перевожу взгляд на Маркуса и смотрю ему прямо в глаза. – Удачи, Маркус. Ты умеешь делать прекрасное шоу.

Зрители сидят в ошарашенном молчании, но я представляю, как где-то смеется Джон Апперсон. Отличное шоу.

Проходя мимо Шарлотты по пути со сцены, я просто говорю ей: «Не благодари». Она знающе улыбается. За сценой меня почти сразу же встречают Рикки и Сара – они пришли со мной в качестве моральной поддержки.

– Охренеть, – говорит Рикки.

– Ты в порядке? – спрашивает Сара.

Я смеюсь, снимаю туфли и параллельно расстегиваю молнию на платье.

– Пойдем-ка выпьем.

Согласно нашим источникам, после грандиозного расставания Жаклин Мэттис и Маркуса Беллами в прошлом месяце во время эфира «После Единственной» Маркус сосредоточился на себе, проводит время в кругу близких друзей и тренируется. Ходят слухи, что ему, возможно, предложили участвовать в следующем сезоне «Танцев со звездами», и, согласно инсайдерской информации, нас может ожидать еще один сезон «Единственной» с ним в главной роли. Америка молится, чтобы в этот раз ты не ошибся с выбором, Маркус!

Тем временем о Жак Мэттис ничего не слышно, включая какие-либо новости о ее романе с одним из продюсеров «Единственной», Генри Фостером. Согласно нашим источникам, Фостер покинул шоу после драматического финала «После Единственной». По словам зрителей, присутствовавших во время записи эфира, он увел Жаклин Мэттис со сцены после ее срыва, за чем и последовало расставание в прямом эфире.

Сейчас мы готовимся к сезону «Единственной» с Кендалл Дайер в главной роли. Хотя финал сезона Маркуса поднял рейтинги до высочайших значений, в целом популярность некогда успешного телешоу уверенно падает, и, согласно нашим источникам, в скором будущем программу может ожидать переход на стриминговые платформы.

Продюсерская студия находится в Бербанке. Услужливая ассистентка в рубашке на пуговках и юбке-карандаше предлагает мне воду, кофе, газировку и, почти с отчаянием, алкоголь.

– Это все-таки встреча в четыре часа дня, – говорит она, будто прощает мне еще не совершенные грехи. Я знаю, что она смотрела шоу и все знает.

– Если уже десять утра, а я еще не начала пить, то в чем смысл тогда?

Она смеется, как будто никого смешнее меня в жизни не встречала, и оставляет меня одну в конференц-зале со стеклянными стенами. Ее смех эхом разносится вслед за ней. Я опускаю глаза на телефон, подумываю написать сообщение, но останавливаюсь.

Опускаюсь на средний из пяти стульев со стороны стола, откуда видно окно. Стеклянные двери у меня за спиной распахиваются, впуская в комнату Шарлотту и Прию. Я встаю и обнимаю их, как они привыкли. Никаких обид. Это просто шоу-бизнес.

– Жак, только посмотри на себя! – говорит Шарлотта, держа меня на расстоянии вытянутой руки буквально. – Отлично выглядишь! Я так рада, что ты смогла прийти.

Улыбаюсь.

– Да, у Рикки было грандиозное открытие новой студии, и я не могла такое пропустить.

– Я видела твою первую книгу в списке бестселлеров, – говорит Прия, направляясь к противоположной стороне стола и улыбаясь. Она все-таки получила свое повышение, как и хотела. – «Конец пути».

– Ага, – говорю я, как будто это мелочи, и сажусь обратно. Шарлотта присоединяется к Прии. – Здорово получать позитивные импульсы. Я даже из дома иногда выхожу.

– Умничка, – с восторгом говорит Шарлотта, – я-то думала, ты строишь козни, раз пришла сюда и мило беседуешь с нами, но я вижу, что ты идешь на поправку.

Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю, как Шарлотта наблюдает за мной. Опускаю руки на стол, чтобы дать понять, что скрывать мне нечего.

– Вы знаете, зачем я здесь. Я знаю, что всех из нашего сезона заверили, что они свободны от договора о неразглашении. Я была паинькой и играла по правилам. Отпустите меня.

Наши договоры включали целый год неразглашения, и этот период мог быть продлен на усмотрение продюсеров.

– Жак, – начинает Прия, тем же тоном, каким всегда говорила со мной на съемках – как будто я адское отродье, которое необходимо успокоить, – ты сама понимаешь, почему это для нас щекотливая тема, учитывая ситуацию с Маркусом и Генри.

Я невыразительно моргаю.

– Не говори с ней свысока, – говорит Шарлотта, вечно хороший коп. – Жак, я не буду тянуть. Мы продляем твой договор о неразглашении еще минимум на год. Уверена, ты понимаешь.

Моя улыбка слегка колеблется, и я смотрю на них обеих. Хотя я именно этого и ожидала, от мысли о вечном моратории на разговоры о шоу мне становится плохо.

– Я надеялась на другой ответ, – говорю я. – Как-то это все похоже на репрессии, вам не кажется? Особенно учитывая, что к ситуации с Генри и Маркусом я не имела никакого отношения.

Шарлотта поджимает губы.

– Я помню это немного по-другому.

Я прикусываю губу и смотрю на свои розовые ногти на фоне стола. Потом поднимаю глаза.

– Слушайте, – говорю я, заметно оживляясь, – а у вас еще остался тот изюм в йогуртовой глазури, которым меня в прошлый раз угощали?

Я помню маленькие мисочки, которые они принесли с кухни и поставили передо мной, пока я собеседовалась. Я съела одну, две, три изюминки, а потом сдерживалась, как могла, думая о красном платье для первого вечера.

– Да, – озадаченно отвечает Прия, – принести тебе?

– Большую миску, если можно, – откидываюсь на спинку стула. Прия поднимается и выходит из комнаты.

– Во что ты играешь, Жак? – спрашивает Шарлотта с улыбочкой, когда Прия скрывается с глаз.

– Может, я просто по тебе соскучилась, – дразню я, скрещивая одетые в джинсы ноги и сверкая красными туфлями.

Шарлотта глядит на мою обувь.

– Смотришь новый сезон?

Главный герой там какой-то парень, которому отказала Кендалл. Не смотрю, разумеется.

– Ни за что не упустила бы, – легко отвечаю я. Прия возвращается с моей миской изюма в йогуртовой глазури. Она опускает угощение передо мною, и я жадно беру три сразу и отправляю себе в рот, пока она садится.

– В последнее время я часто думаю о нашем сезоне, – говорю им. Обе внимательно наблюдают, как я лакомлюсь изюмом. – Тогда все казалось таким суровым, правда?

– Мы предоставили тебе терапию, – говорит Прия с опасной ноткой в голосе. Ага. Терапия после «Единственной», с психотерапевтом, которого выбрали продюсеры. Откуп. Уступка. Возможно, признание вины в том, что со мной случилось. И гарантия, что я не последую примеру Шейлин.

– Ага, – говорю я, – молодцы какие. Дали мне достаточно передохнуть. Шарлотта все обещала, что я приду к этому – сбылось наконец, видимо.

– Продажи книг тоже этому поспособствовали, – услужливо встревает Шарлотта.

– Вот именно, – соглашаюсь я и ем еще изюминку.

– И что теперь? – спрашивает Прия.

Я начинаю что-то говорить, но мешкаю и останавливаюсь.

– Ты подумала над нашим предложением? – слишком уж нетерпеливо говорит Прия.

Предложение я получила от Прии два месяца назад. Кругленькая сумма денег за то, чтобы я вернулась в новом сезоне «Единственной». В главной роли. Раз уж я одиночка, зрители спят и видят мое возвращение. Нынешняя группа девочек, судя по всему, рейтинги совсем не повышала.

В каждом сезоне должна быть настоящая сука.

Шарлотта глядит на меня со здоровой долей подозрения и не дает мне возможности ответить.

– С чего бы тебе вдруг на это соглашаться, после всего, что ты мне сказала после шоу? По-моему, ты минимум два моих номера заблокировала.

Я глубоко вздыхаю и обдумываю следующий шаг.

– Ну, – начинаю я, – прежде чем я хоть что-то подпишу, вы, разумеется, поднимете мой оклад на пятьдесят тысяч долларов. И я попрошу указать в договоре, сколько раз в эфире должно быть упомянуто полное название моей последней книги. А еще я хочу, чтобы мой договор о неразглашении аннулировали, – делаю паузу, – но охотно подпишу новый.

Прия улыбается, Шарлотта – нет. Она сидит и внимательно за мною следит.

– Ты согласна снова через это пройти? – спрашивает она.

– Ага, – отвечаю, – на таких условиях я сделаю все, что вы попросите.

Облокачиваюсь на разделяющий нас стол, переплетаю пальцы, опускаю на руки голову и смотрю обеим продюсерам в глаза.

– Шарлотта, не ты ли меня убеждала, что однажды все окупится? Я наконец получаю от этого пользу. Я хочу еще только одну вещь.

В этот момент в дверь заглядывает Джон Апперсон. Он полон энергии – а может, просто под кайфом. Его солнечные очки надеты на лоб, демонстрируя смешные бледные пятна на загорелом лице, а еще он в шортах.

– Слышал, к нам в офис Жак Мэттис наведалась! – рокочущим голосом говорит он.

– Джон, – улыбаюсь я.

– Ты согласилась? – спрашивает он, заходя в помещение. Я виделась с ним всего полтора раза, и те во время шоу, но посмотреть на него сейчас, так мы просто лучшие друзья.

– Жак собиралась назвать нам свое последнее условие, – нетерпеливо говорит Прия.

– Я хочу, чтобы Кендалл пришла на шоу, чтобы дать мне совет, – откидываюсь на стуле и хищно улыбаюсь. – Хочу, чтобы она увидела, как я процветаю.

Отношения Кендалл на шоу не протянули даже до финала. Ее слезное расставание засняли на камеру: выяснилось, что у ее избранника дома была другая девушка.

Джон в восторге.

– Конечно! Ты должна напоследок утереть Кендалл нос. Я знаю, она согласится.

– Ну тогда… – Я беспечно пожимаю плечами, на этот раз идеально играя свою роль. Ту роль, которая всегда мне полагалась. – Похоже, мы с вами в деле.

Джон и Прия прямо светятся от счастья, но Шарлотта не спешит радоваться. Наконец, смерив меня в последний раз взглядом, она принимает решение. Видит что-то в моих глазах.

– Я сейчас подготовлю бумаги, – говорит она мне.

Я вхожу в дом и бросаю ключи на стеклянный столик. На улице уже холодает, и меня так и тянет надеть свою любимую толстовку с логотипом университета Южной Калифорнии и устроиться в кресле с отличной книгой.

Мне всегда нравилось в Венис-Бич.

Янк подбегает ко мне с плюшевым жирафом в зубах, и я почесываю его за ушком.

– Это ты? – Я слышу голос, пока снимаю свои красные туфли. Иду в кухню, откуда меня окликнули, и останавливаюсь в дверях, смотрю на него, восхитительно-высокого и изящного. Он просто воплощенная простота, в своих спортивных шортах и старой футболке, стоит у мраморного кухонного островка и нарезает лук.

– Это я, – отвечаю.

Генри улыбается и поднимает на меня глаза.

– И как? – спрашивает он.

Смеюсь.

– Как по маслу!

– Я знал! – Он опускает нож, подходит ко мне, наклоняется и целует, прижимая к дверному проему и ненавязчиво опуская руки мне на бедра. Я снова смеюсь, и он присоединяется ко мне, глядит на меня.

– Мне все-таки пришлось упомянуть Кендалл. Для них мизогиния – как свечка для мотылька. Сразу же принесли мне бумаги и освободили от договора о неразглашении. Юристы готовят мой договор на главную роль.

– Как хорошо, что ты так много писала, – говорит он, касаясь моего лица.

– Ты и правда чертовски хороший продюсер, – шепчу в ответ.

– Не говори такого, – просит он, – иначе мне придется целый сеанс это обсуждать с психотерапевтом.

– Сейчас я отправлю письмо, – говорю я, – и приду помочь с готовкой.

– Не переживай об этом, – отвечает он. – Лучше откупори бутылку шампанского. Я закончу с ужином, и будем праздновать.

Я выхожу из кухни в гостиную, все еще улыбаясь до ушей, и подхватываю на ходу свой компьютер. Плюхаюсь на диван, устраиваюсь поудобнее: кладу голову на подлокотник и вытягиваю ноги.

Открываю ноутбук и начинаю письмо своему новому агенту.

Свободна от договора о неразглашении. Скоро пришлю рукопись книги.

Нажимаю «Отправить», захлопываю ноутбук и сижу в тишине. Слышу, как готовит Генри, как семенит по плитке Янк. Это живая тишина.

Я дышу.

Жаклин Мэттис зла не на шутку. Но возможно, она наконец обрела покой.

Вызвавшая немало споров участница 32-го сезона популярного романтического реалити-шоу «Единственная» описывает свою жизнь на шоу и проливает свет на манипуляцию и унижение, которым подвергаются участники во время съемок, как многие давно подозревали.

Мемуарам добавляет скандальности тот факт, что Мэттис пишет о своем романе с одним из продюсеров шоу (реальные имена умалчиваются в целях защиты конфиденциальности всех причастных, но, по слухам, этим продюсером был Генри Фостер, покинувший шоу после сезона Маркуса Беллами, где Мэттис была участницей), а также о махинациях самого главного героя «Единственнной».

Отличительной чертой «Не Единственной» является подход Мэттис к повествованию: она хочет, чтобы в ней видели нечто большее, чем просто злодейку, но при этом не скрывает своих недостатков. Нельзя сказать, что она ни о чем не жалеет, но автор точно и остро рисует картину женоненавистнической реальности телевизионных шоу знакомств, зачастую пагубно влияющих на психику участников и участниц. Параллельно с этим Мэттис примиряется с собой, даже если это означает принятие отведенной ей роли злодейки.

Вы будете рады увидеть, как Мэттис наконец получает свой счастливый конец.

(Первый тираж: 250 000 экземпляров)

ШС

кому: Жаклин Мэттис

Привет! Отправляю тебе самоуничтожаемое письмо, и, если расскажешь кому-нибудь об этом, я до гробовой доски буду все отрицать.

Я прочитала твою книгу, вышло весьма неплохо. Больше всех мне понравилась я, и меня радует, что ты хотела со мной дружить. Знаешь, от чистого сердца, пускай ты мне все равно не поверишь, я тоже была бы рада стать твоей подругой. Жак Мэттис не так частно встречаются на шоу. Извини, что из тебя выходит такая отличная сука! Но я и сама оказалась бы в той же роли, будь я на шоу! Поэтому ты моя любимица.

Пишу в основном чтобы поздравить тебя с успехом. О тебе говорили сегодня утром на Good Morning America, рассказывали, что твоя книга бестселлер в двенадцати, что ли, странах – я всегда тебе именно этого и желала! Первая строчка в списке New York Times! Уже пять недель подряд!! Куда там Маркусу Беллами (кстати: я слышала, он провалился на «Танцах со звездами» уже во втором раунде, переехал в Лос-Анджелес, чтобы продолжить карьеру «инфлюенсера», и его единственный спонсор – какая-то мобильная карточная игра. Фу!). И, слушай, неприятно, конечно, что ты использовала нас, чтобы выкрутиться из договора о неразглашении, но, как говорит молодежь, респект, сеструха.

Короче! У меня ребенок воет. Твое нарушение договора все еще слегка чудовищно, но, уверена, ты все это обсудила со своим издателем, и мы все просто продолжим плыть по течению. Это отличная реклама для шоу, смекаешь? Я сто лет пыталась убедить в этом Джона.

Люблю, целую, увидимся в суде, и все такое. Шарлотта

Отметка времени: спустя тринадцать месяцев после финала «Единственной»

[Фото полароидной карточки, на котором изображены два человека в баре с грязного вида стойкой и дрянными, очень жесткими стульями. Генри Фостер, в профиль, обнимает Жак Мэттис и целует ее в щеку, а Жак Мэттис в упор глядит в камеру и показывает ей средний палец.]

Фото не подписано.

Что я могу сказать? Еще одна книга закончена, и, разумеется, сейчас время раздать СТОЛЬКО роз.

Моя глубочайшая благодарность моему агенту, Саре Лэндис, которая порой верила в эту книгу даже больше, чем я.

Рейчел Кахан. Благодаря ее острому редакторскому взгляду мои самые любимые части этой истории сделались еще сильнее. Я премного благодарна ей за ее поддержку и страсть.

Каждое шоу нуждается в отличной команде за кадром – с изданием книги то же самое. Дайан Стердж создала фантастический внутренний дизайн книги и помогала мне вплоть до смайликов. Ариана Синклер не давала нам сбиться с пути. Также я очень благодарна Эрике Тсан, Бриттани ДиМэр, Дженнифер Харт и Клиффорду Хэйли за их поддержку.

Спасибо Эми Лукавикс, Кортни Саммерс и Кейтлин Уорд за то, что читали ранние версии рукописи – все, что я не смогла включить в текст, навеки живет в нашей электронной переписке. Я очень признательна Морин Гу за бесценные комментарии. Море любви моей ведьмочке, Дие Мишра – у нас всегда будет Франция! И, конечно же, всем тем писателям, благодаря которым я не сошла с ума среди издательского хаоса: Сомайе Дауд, Кейт Харт, Мишель Крис, Веронике Рот и Каре Томас.

Мы с Джейми, Кайлой и Сарой Б. не одну ночь провели за изучением «Холостяка». Спасибо за сыр, вино и мемы. А также спасибо Саре С., Саре У. и Эрин – просто за то, что они отличные друзья.

Как обычно, сердечки моим замечательным родителям, Бобу и Пэм Девор, и брату и сестре, Дрю и Шамбе Девор.

И, наконец, обратимся к слону в комнате – к тому шоу, которое все мы продолжаем смотреть, и сами не понимаем почему. «Холостяк». Да, я знаю о нем куда больше любого нормального человека. Этим я обязана ОГРОМНОМУ количеству источников, которые я изучила. Начнем с главного: «Я пришла не дружить: Признания злодейки с реалити-шоу» Кортни Робертсон. Считается, что это лучшие мемуары о «Холостяке», и я всецело с этим согласна. Также мне очень помогли книги «Холостяцкая нация: Внутри мира любимой тайной слабости Америки» Эми Кауфман и «Первый Раз: как я нашел себя, пока искал любовь на реалити-шоу» Колтона Андервуда, а также отрывки из «Это неправильно: создавая счастливые концовки на разбитых сердцах» Энди Дорфман и «Боже, благослови этот ужас: Как научиться жить и смеяться сквозь лучшее (и худшее) в жизни» Ханны Браун. Очень полезными для меня оказались многие подкасты «холостяцкой нации», в том числе «Милая Шенди» (и фантастический блог Шарлин Джойнт «Все милые панды»), «Игра Роз», «Холостяцкая вечеринка» и завершившийся, но не забытый подкаст «Распуская языки с Оливией Кариди». По ходу работы над книгой я ознакомилась также с большим количеством интервью, но этот список послужит отличным введением в вопрос. Всем участницам и участникам шоу знакомств, прошлым и будущим, чьи истории питали меня на пути: с богом и удачи вам!

В процессе изучения неромантических реалити-шоу мне посчастливилось ознакомиться с книгой Мишель Зонер «Рыдая в H Mart», которая ранила меня до глубины души в самый подходящий момент. И, конечно же, я не стала бы собой без множества поп-панк‐групп из двухтысячных, благодаря которым девчонка из Южной Каролины смогла почувствовать, будто катается по побережью Малибу.

Наконец, спасибо огромное ВАМ, моим чудесным читателям, благодаря которым все это становится возможным. Примете мою розу?

Лори Девор – автор четырех романов. Она окончила Клемсонский университет и периодически может быть замечена за выкрикиванием ценных указаний во время спортивных мероприятий Клемсона. В свободное время ей нравится читать на пляже, злоупотреблять телевизором и проводить время с псом Ригли дома в Чарлстоне, Южная Каролина. «Это все монтаж» – ее первая книга для взрослой аудитории.