Артур Конан Дойл известен прежде всего как автор детективных произведений о сыщике Шерлоке Холмсе, а также приключенческих и научно-фантастических романов. Между тем он был еще и видным политическим деятелем Англии, близким к правительственным кругам. Конан Дойл активно отстаивал английские интересы на мировой арене, из-за чего за ним утвердилось прозвище «Патриот», которым он гордился. В начале XX века писатель получил дворянское и рыцарское звание.
В книге, представленной вашему вниманию, собраны наиболее яркие статьи и выступления А. Конан Дойла, посвященные имперской политике Великобритании, отношениям с другими государствами, событиям Первой мировой войны, внутреннему положению английского государства. Что касается прогнозов о будущем развитии мира, то Конан Дойл делал их исходя из неких тайных знаний, которые он получал, по его словам, из «непосредственного, практического спиритизма, который есть единственное противоядие от научного материализма». Удивительно, что многие из этих прогнозов оказались точными.
v. 1.1 — разбивка на главы (torbasow)
Если и есть на земле два народа, в отношениях между которыми дух взаимной учтивости был бы более чем уместен, так это мы и американцы…
Мне приписывают некоторые высказывания относительно Америки, не имеющие ничего общего ни с тем, что в действительности было мною сказано, ни с реальным положением дел. Я обнаружил в Америке немало такого, чему нам следовало бы поучиться.
Что касается улучшения англо-американских отношений, убежден в том, что именно это сейчас и происходит; если и может что-то повредить этому процессу, так поспешные и подчас вредные впечатления разного рода путешественников, которые делают далеко идущие выводы на основании самого мимолетного знакомства со страной, отказываясь понять, что отличающиеся от наших условия могли способствовать развитию совершенно иного типа мышления и незнакомого нам образа жизни.
Исходя из собственного опыта могу сказать, что англичанин, проехав по Соединенным Штатам, возвращается домой под влиянием двух основных впечатлений, совершенно затмевающих прочие. Первое оставляет атмосфера почти чрезмерной доброжелательности, в которой оказывается там английский гость. Второе — это горькие чувства которые испытывает американское общество, в частности пресса, по отношению к нашей стране. Недовольство это тлеет в глубине общественного сознания, и по поводу любого спорного вопроса тут же может вспыхнуть новый пожар. Я был всегда убежден, и сейчас придерживаюсь мнения, что более всего на свете Британской империи угрожает именно дух враждебности, живущий в народе, которому — притом что уже сегодня он достиг величия и силы, — предстоит в будущем подняться к невероятным высотам. Слишком долго наши государственные деятели стояли, обратившись лицом к востоку. Чтобы узреть величайшие опасности и одновременно надежды будущего, им следует повернуться в противоположную сторону.
Что касается причин этой неприязни, то они не столь мелочны, как бы хотелось думать о том англичанину. Чтобы понять отношение американцев к Великобритании, достаточно прочесть школьный учебник американской истории, принимая все его утверждения с теми же верой и патриотизмом, с какими воспринимаем мы все, что в нашей истории связано с Францией. Американская история — во всяком случае, если речь идет о внешней политике, — есть, в сущности, не что иное, как сплошная череда конфликтов с Британией, конфликтов, многие из которых, стоит признать, возникли по нашей вине. Мало кто из нас станет сегодня оспаривать тот факт, что Англия была не права в вопросе о налогообложении, который явился причиной первой Гражданской войны в Америке, или в конфликте с нейтральными судами, явившемся причиной второй.
Из пятисот страниц английской истории войне 1812 года уделено, наверное, страницы две, но это огромная глава в американской истории, и она оставила после себя множество самых горьких воспоминаний. Стоит напомнить и угрюмую позу, принятую Британией, когда США обрели независимость, и постоянные трения в наполеоновскую эпоху, и нападение на американский фрегат со стороны военного корабля с пятьюдесятью орудиями на борту в мирное время.
Затем был послевоенный флоридский спор, и годы правления Эндрю Джексона, — не говоря уже о враждебности нашей прессы по отношению к Соединенным Штатам во время Гражданской войны. После чего возникло еще два ожесточенных конфликта: один касался притязаний штата Алабама, второй — рыболовства в Беринговом проливе, в результате чего были поставлены под сомнение и права американцев на ловлю рыбы у берегов Венесуэлы. Таким образом, с точки зрения американца, вся история Великобритании — это нескончаемые войны с США, и вправе ли мы осуждать его подозрительность, если и сами не изжили ее в себе — по отношению к Франции? Если все мы, как нация, несем определенную ответственность, по меньшей мере, за часть этих печальных исторических казусов, то в еще большей степени мы виноваты (теперь уже каждый в отдельности) за ту антипатию, что питают к нам американцы. За всю историю у нас не нашлось теплого слова, чтобы выразить искреннее восхищение достижениями наших заокеанских братьев, их промышленным прогрессом, героизмом в войне и ни с чем не сравнимыми мирными добродетелями. Увлекшись мелкими придирками, мы не заметили великих свершений. Ползая по полу в поисках пятен от плевков, не заметили движения суфражисток и обретения народом права на образование.
Наши туристы не уставали поражаться тому, что трудящийся американец, овладевший десятком разных профессий, чтобы адаптироваться к нуждам быстрорастущего общества, не обрел манер выпускника Оксфорда или сассекского пенсионера. Они не смогли понять того, что необыкновенные достоинства, взращенные в себе народом благодаря всеподавляющей энергичности и природной жизненной силе, должны обязательно иметь и обратную сторону. Вряд ли среди английских путешественников найдется хотя бы один, кто не нанес бы своими путевыми заметками ущерба отношениям между двумя нашими странами. И это отсутствие понимания и доброжелательности тем более непростительно, что никто не писал об Англии с такой любовью, как Вашингтон Ирвинг, Эмерсон и Холмс.
Каждая из этих причин, личных или политических, сама по себе, возможно, и незначительна, но вкупе с остальными перерастает в масштабы уровня национальной безопасности.
Сейчас среди наших журналистов и общественных деятелей стало принято отзываться об Америке и американцах в самом дружественном тоне, что может возыметь эффект в будущем, если недавние неприятности не ухудшат положения дел. Лишь тот, кто побывал в Америке, способен почувствовать, сколько в этих людях «ангельской» доброты — если воспользоваться выражением месье Бурже. Трудно поверить, что они сохранят неприязнь к державе, народ которой настроен по отношению к ним дружественно. Но тень прошлого все еще разделяет нас, и наверняка пройдет немало времени, прежде чем мы устраним этот барьер.
Тем временем, мне кажется, мы не должны упускать ни малейшей возможности, чтобы демонстрировать наши братские чувства пусть даже самыми незначительными практическими действиями. Можно спорить о художественной ценности Статуи Свободы Бартольди, но нет никаких сомнений в том, что как символ дружеских чувств французского народа она несет свет каждому судну, входящему в нью-йоркскую гавань.Возможности проявить расположение к американскому народу время от времени возникают и у нас. Более всего мне хотелось бы, чтобы в Лондоне образовалось Общество англо-американской дружбы с подразделениями во всех государствах Британской империи. Задачей его стало бы распространение духа доброжелательности, смягчение любых трений, знакомство широкой публики с литературой двух стран, которая сама по себе является сильным аргументом в пользу англо-американского союза, и так далее. Убежден, что создать такую организацию будет легко, и что она послужит достижению величайшей цели — укреплению дружбы между всеми англоговорящими странами.
Я только что прочел в высшей степени учтивое и сдержанное письмо Джеймса О’Доннелла-Беннетта. Будучи весьма благодарен автору за то, что он счел возможным обратиться ко мне таким образом с газетных страниц, я хотел бы все же сказать по этому поводу несколько слов. Речь в письме идет о моей статье в «Дэйли кроникл», озаглавленной «Германская политика: ставка на убийство». Некоторые мои утверждения господин Беннетт высмеивает, об остальных не упоминает вообще — наверное, потому, что ничем не может их опровергнуть.
Сначала я рассказал о минировании морских пространств: собственно, за этим мы застали в первый же день войны корабль «Koenigin Luise», который немедленно потопили. Затем то же произошло к северу от ирландского побережья; всем известно, что лишь предупредительный сигнал с борта британского военного судна спас «Olimpic», который в противном случае подорвался бы вместе со всеми своими пассажирами, как американскими, так и британскими. Когда жертвами подобных акций становятся граждане нейтральных стран (датчане, голландцы, норвежцы), это — убийство, иного слова не подберешь.
Далее я рассказал о бомбардировках мирных городов с моря и воздуха. И здесь, и в Германии всем известно, что Ярмут, Уитби и Скарборо не защищены, а Хартлпул обороняет совсем небольшая батарея. Если последний факт и дает неприятелю повод обстрелять — не саму эту батарею, но густонаселенный город (убив или ранив несколько сотен человек, в том числе 38 детей и лишь 7 военнослужащих), то чем оправдать бомбардировки Скарборо, Уитби и Ярмута? В ходе подлого налета на Ярмут цеппелин сбросил бомбы еще и на мелкие окрестные села, в результате чего погибли пять человек. Если это не убийство, то что же? Во всяком случае, не война, ибо таким образом попираются все ее законы.
Мистер Беннетт говорит, что британцы и сами бомбили Дюссельдорф. Именно так — лучшей иллюстрации мною сказанному трудно сыскать. Да, наши летчики бомбили Дюссельдорф (равно как и Фридрихсхафен), но каждый раз атаковали заранее намеченные стратегические цели (авиационные ангары), коим нанесли, как было признано, весомый урон. Даже враг в своих сводках не попытался обвинить нас в неразборчивом бомбометании. Между тем, приняв на вооружение германскую тактику, мы бы легко забросали бомбами многолюдные улицы Кельна и Франкфурта, также открытые для ударов с воздуха.
Мистеру Беннетту не нравится, что я обвиняю германскую прессу в систематической лжи. Но ведь она объявила Ярмут, Уитби и Скарборо укрепленными городами — если это не ложь, то что же? Разве не германская пресса рассказывает сейчас, как в ходе морского боя неделю назад британцы потеряли тяжелый крейсер и несколько легких кораблей, хотя на самом деле мы избежали всяких потерь? Ложь — неприятное слово, но когда речь идет о заявлениях такого рода, постоянно встречающихся в немецкой прессе, другого не приходит на ум.
Теперь мы подходим к главному вопросу о германских злодеяниях во Франции и Бельгии. Мистер Беннетт пытается оправдать таковые утверждением (в истинности которого не может быть ни малейших сомнений), что и среди немцев попадаются добросердечные люди, которые так милы с населением оккупированных территорий, что даже заводят с ним дружбу. Допускаю, что по своей природе немец вовсе и не жесток; но прусский милитаризм бесчеловечен, и он всю Германию переделал на свой манер.
Мистер Беннетт, с недоверием воспринимающий сообщения о злодеяниях оккупантов, почему-то охотно верит сплетням о том, как их будто бы обстреливали мирные бельгийцы. Сначала даже утверждалось, будто они у раненых выцарапывали глаза; поиск соответствующих доказательств, однако, завершился заявлением главврача из Экс-ла-Шапели о том, что о подобных случаях ему ничего не известно. Не сомневаюсь, что бельгийское правительство предприняло все возможное, чтобы изъять оружие у гражданского населения. Не рискну, подобно иным апологетам, утверждать, будто бы в немцев не было произведено ни единого выстрела, но есть основания полагать, что то были единичные случаи. С другой стороны, ни для кого не секрет, что захватчики устроили массовое уничтожение бельгийских сел, убивая при этом всех подряд — мужчин, женщин, детей, — а свое присутствие на захваченной территории отметили крайней степенью распущенности.
Мистеру Беннетту стоило бы ознакомиться с фактами, приведенными в отчетах Бельгийской комиссии, где есть все — имена, даты, названия городов и сел. Отдельные сообщения о злодеяниях оккупантов здесь, действительно, подвергаются сомнению, что лишь добавляет убедительности документу в целом. Тот факт, что захватчики сохранили городскую ратушу в Лувене, вряд ли уж очень утешил жителей города, седьмая часть которого (по оценке самого мистера Беннетта) была сожжена. Такого рода бесчинства, недопустимые сами по себе, особенно отвратительно выглядят в свете клятвенных обещаний немцев защищать страну, которую они теперь принялись истязать.
Мистер Беннетт, судя по всему, полагает, будто во Франции германские войска вели себя лучше, чем в Бельгии. Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной лежит отчет Французской комиссии, и это — перечень тех же бесчинств со всевозможными подробностями в качестве доказательств. От Сенли до Динана — сплошная история варварства. Насколько мне известно, подобный документ о германских преступлениях в Польше составили и российские власти. Будет ли господин Беннетт утверждать, что и эти официальные документы есть «ложь от начала и до конца»? Не проще ли предположить, что союзники правы в своих оценках и что приведенные факты — следствие прусской идеологии, которая делает ставку на запугивание населения оккупированных территорий с тем, чтобы сделать его послушным орудием в руках захватчиков?
Профессор Бедье опубликовал выдержки из дневников германских солдат, описывающих собственные деяния. Тяжко читать такое. Приведу отрывок, который должен особенно заинтересовать мистера Беннетта, ведь он, похоже, готов чуть ли не восхититься сдержанностью немцев, постановивших сжечь на одной из улиц Динана — подумать только — не все дома, а лишь каждый третий и пятый. Вот что пишет рядовой первого батальона 178-го пехотного полка Филип из Каменца (Саксония) о событиях в деревушке к северу от Динана:
Вот что читаем мы в другом дневнике:
Рядовой Шлаутер из 3-й батареи 4-й гвардейской полевой армии артиллерии пишет:
И далее:
Это, господин Беннетт, тоже, по-вашему, «ложь от начала и до конца»? Или я все-таки был прав, когда писал, что к массовому убийству мирного населения немцы приступили с первых же дней и что злодеяний такого рода Европа не помнит с давних и очень темных времен?…
Трудно даже выработать линию поведения в отношении европейских краснокожих, которые подвергают пыткам военнопленных. Ясно, что сами мы не можем подобным же образом оплевывать, пинать, морить голодом и держать на морозе немцев, находящихся в нашем распоряжении. С другой стороны, бессмысленны и призывы к добросердечию, ибо средний немец имеет то же понятие о благородстве, что корова — о математике. Он искренне не способен понять, например, что заставляет нас с теплотой отзываться о фон Мюллере из Веддингена и других наших противниках, пытающихся в какой-то мере сохранить человеческое лицо. Германская пресса объясняет это отчасти сентиментальностью, отчасти лицемерием. Не сомневаюсь также и в том, что пилоты германских аэропланов, обстрелявшие наши шлюпки в тот момент, когда те пытались взять на борт оставшихся в живых моряков «Блюхера», искренне не догадывались об истинных намерениях спасателей.
Поскольку немцы пытаются представить свое варварское поведение ответом на нашу морскую блокаду, уместно будет заметить, что они не лучше относились к нашим военнопленным и до того, как мы сформулировали свою морскую политику Плененные в Бельгии представители британского Красного Креста свидетельствуют о столь же бесчеловечном к себе отношении. Будучи в силу особенностей национального характера не в силах отплатить врагу той же монетой, мы могли бы ответить иначе — издать массовым тиражом сообщение майора Ванделера, официальные американские сводки, а также статьи, вроде той, что появилась в голландской газете «Tyd», о пытках, которым подверглись трое британских военнослужащих, захваченных на приграничном посту в октябре. Все это следует по официальным каналам распространить в нейтральных странах и среди наших солдат во Франции. Праведный гнев лучше всяких призывов поднимает мужчину на бой, и мы просто обязаны использовать оружие, которое в руки нам вкладывает сам враг. Нашим солдатам (которые, может быть, и не нуждаются в дополнительной агитации) должно быть совершенно ясно, что лучше пасть на поле боя, чем понадеяться на человеческое к себе отношение немца.
Притом что враг наш не знаком с понятием великодушия, он, во всяком случае, крайне практичен. Осознав, что мы используем информацию о чинимых им злодеяниях в военных целях, он (из соображений выгоды, не морали), возможно, и пересмотрит свою политику.
… Мы живем в такое время, когда сохранить руки чистыми можно лишь за счет чужих страданий. Например, отравляющий газ: сам по себе этот способ ведения войны отвратителен, но отказаться от него мы не можем просто потому, что враг продолжает травить им наших людей на фронте. Так же, если превратив в руины несколько германских городов, мы сможем спасти жизни наших сограждан, такая мера, на мой взгляд, будет совершенно оправданна. Думаю, те, кто называют и эту акцию «массовым убийством мирного населения», занимаются демагогией: речь идет о мести за уже совершенные массовые убийства и предотвращении подобных преступлений в дальнейшем. Мы ведь без возражений позволили французским летчикам бомбить Карлсруэ и Штутгарт, причем во втором случае было официально заявлено, что это — ответ на бомбардировку беззащитных городов Франции и Британии. Налет, последовавший сразу же за первым немецким рейдом на Лондон, и был воспринят как реакция на совершенное варварское преступление. Да, это работа, мягко говоря, грязная (хоть и необходимая), но остаемся ли мы чище, позволяя союзнику выполнять ее от нашего имени и при этом объясняя миру, что сами мы, мол, на подобное неспособны, а следовательно, врагу дозволяем и впредь играть жизнями наших сограждан, ничуть не опасаясь за безопасность своих горожан?…
В европейских газетах все чаще появляются достаточно правдоподобные сообщения о том, что германские цеппелины готовятся к еще более масштабным бомбардировкам Лондона. Вопрос о том, как нам встретить эту угрозу, обретает огромную важность.
Против любой попытки нанести налетчикам поражение непосредственно в небе над Лондоном, мне кажется, следует возражать самым решительным образом. Чем сбить цеппелин, обрушив его вместе с грузом взрывчатки на крыши огромного города, лучше уже вынести бомбардировку. Он ведь может упасть не на безлюдный пустырь, а в густонаселенный район, где станет причиной массовой катастрофы. С другой стороны, цеппелин, поднявшийся в воздух, трудно перехватить или как-то остановить, прежде чем он достигнет цели. Боюсь, придется признать: мы не способны ни предотвратить их появление здесь, ни рассчитаться с ними после того, как они сделают свое дело.
Остается единственный метод, и он весьма эффективен. Пресечь такие попытки можно лишь показав, что мы способны на удар возмездия и готовы его нанести. Германский дирижабль, поднявшись с аэродрома на востоке Бельгии, должен проделать как минимум 200 миль в каждый конец. При наличии авиационного центра близ Нанси мы к главным населенным пунктам Германии оказались бы куда ближе. Оттуда до Висбадена 100 миль, до Бонна — 130, до Франкфурта — 140, до Кобленца — 120, до Кельна — 150.
Если Лондон уязвим для ударов с воздуха, то уж эти города — тем более. Мы должны без промедления создать такой авиационный центр, лучшими частями противовоздушной обороны обеспечить ему защиту и через американское посольство в Берлине известить германское правительство о том, что более не намерены терпеть издевательств над своими мирными гражданами и на каждый очередной налет будем отвечать ударом возмездия.
Такая политика, следуй мы ей изначально, сыграла бы профилактическую роль, была бы лучше, чем месть. Но раз уж дело дошло до мщения, пусть ответственность за кровопролитие ляжет на тех, кто нас сознательно на него спровоцировал. Весь мир был свидетелем британского долготерпения. Пришло время во имя наших детей и женщин положить конец злодеяниям. Если при этом погибнут мирные жители, это будет означать лишь, что своими сознательными действиями одни немцы подписали приговор другим.
Бомбардировка городов Германии должна быть неограниченной: вести ее следует вплоть до получения официального обещания полностью отказаться от подобных методов ведения войны. Гунн грозен, лишь когда полагает, будто вправе безнаказанно наводить страх на других. Своим девизом он выбрал выражение «Кровь и железо», имея в виду, что «железо» — его, а «кровь» — чужая. Как только французы произвели ответные рейды на Карлсруэ и Гейдельберг, сразу несколько немецких газет наперебой закричали о том, что такие методы ведения войны бесчеловечны. Более того, немцы действительно отказались от них — но лишь в отношении Франции.
Разумеется, без обсуждения проблемы не обойтись: очевидно, правительство не вправе действовать вопреки общественному мнению. Но опасность надвинулась вплотную, и я вижу только один способ противостоять ей. Если в прессе наметится согласие на этот счет, власти обретут силу для решительных действий. Действуя быстро, мы, возможно, успеем предотвратить катастрофу. Начнем тянуть время — вынуждены будем всего лишь мстить затем за понесенные жертвы.
Недавно мне пришлось беседовать с британским офицером, прошедшим германский плен. Голосом, дрожащим от переполнявших душу чувств, он рассказал мне об испытаниях, которые пришлось вынести ему и его товарищам. Мне приходилось читать о таких вещах, но живой рассказ человека, который испытал это на себе и все видел собственными глазами, производит впечатление, непередаваемое словами. Задолго до того, как он кончил говорить, я и сам уже ощущал дрожь во всем теле.
Этот полковой командир, человек благородный и утонченный, был ранен и пленен в конце 1914 года. В течение двух дней, пока их везли от линии фронта к месту заключения, пленные ничего не ели. Где-то (он полагает, в Кельне) к вагону подкатили передвижную столовую с бачками супа — просто чтобы поиздеваться. Истощенные от голода и ран люди наконец прибыли в город, где находился их лагерь. Ослабленные физически и потрясенные происшедшим, они сгрудились у станции, после своего ужасного путешествия едва держась на ногах. Вот что сам он (с трудом подбирая слова) рассказал о дальнейших событиях: «Пока мы шли по улице, нас непрерывно подгоняли пинками. Среди нас не было ни одного человека, который не получил бы удара под зад». То были британские офицеры — достойнейшие джентльмены, израненные и беспомощные, оказавшиеся в положении, которое веками взывало к благородству победителя! А что делаем мы, схватив на месте преступления немецкого летчика, собравшегося бомбить мирных лондонцев? Скорее везем его кормить горячим ужином!
Этот офицер, как я позже узнал, стал свидетелем ужасного происшествия. В одном из лагерных бараков ночью начался пожар. Ключ от двери, запертой снаружи, найти не смогли. Один из военнопленных, матрос, стал вылезать через узенькое окошко. К нему кинулся охранник — все подумали, чтобы помочь выбраться. Вместо этого он вонзил матросу штык в горло. Очевидцы, среди которых были граждане всех стран-союзниц, рухнули на колени и поклялись Богу, что пока будут живы, не пощадят никого, в чьих жилах обнаружится немецкая кровь. Вправе ли мы осуждать их? Разве на их месте мы не испытали бы тех же чувств?
Зачем, вы спросите, вспоминать подобные эпизоды? Да чтобы понять истину, которую давно уже уяснили немцы: ненависть может быть полезна в войне. Лучше любого другого чувства она отключает разум, оставляя только слепую решительность. Немцы осознали это столь основательно, что теперь вынуждены изобретать самые разнообразные причины для поддержания ненависти к нам, никогда не причинявшим им зла и виновным лишь в том, что историей и географией избраны были стать преградой на пути осуществления германских амбиций. Ради этого они идут на любую ложь, зато укрепляют тем самым дух нации. Мы же, настрадавшиеся от врага, начисто лишенного благородства и человечности, имеем все основания испытывать к нему ненависть, но не предпринимаем почти ничего, чтобы как-то ее распространить и использовать. Силу этого чувства каждый из нас способен осознать, заглянув вглубь своего сердца. Многие из нас смирились бы с заключением мирного соглашения, которое включало бы в себя ряд компромиссов, касающихся границ — при условии сохранности Бельгии. Кто-то пожертвовал бы и Россией, если бы та продолжала упорствовать в своих изменнических настроениях. Но ни один человек, знающий истинное положение дел, не отступится от борьбы до последнего вздоха ради того только, чтобы тех, кто убивал наших женщин и пытал наших военнопленных, постигла суровая и справедливая кара.
Итак, что нам теперь делать? Необходимо выпустить официальное (но написанное живым человеческим языком) заявление, заверенное офицерами, ставшими свидетелями и жертвами злодеяний такого рода. Документ нужно перевести на немецкий и сунуть под нос каждому военнопленному, отбывающему срок в Англии: пусть он хотя бы поймет различие двух культур. В обращении с заключенными немцами мы столь педантично корректны, что когда в самом начале войны я предложил каждую тюрьму снабдить экземпляром «J’accuse», мне всерьез возразили в том смысле, что международное право запрещает всякие попытки обратить военнопленных в свою веру. И это происходило в те самые дни, когда Кейсмент и немцы пытались голодной пыткой заставить ирландских военнопленных выступить против Британии в составе германской армии!
Текст заявления необходимо зачитать по радио в наших оружейных цехах и в казармах. Работники военной промышленности терпят массу мелких лишений, нервы их на пределе. Лишь возбудив сильные первобытные чувства, можно морально поддержать их в труде.
Давайте проиллюстрируем эту и подобные ей истории и в каждом магазине вывесим этот фотографический репортаж. Распространим его в тех районах Ирландии, что контролируются партией Шинн Фейн, в пацифистских гнездах Англии и Шотландии. Ирландец всегда отличался благородством натуры, и я никогда не поверю, что безумнейший из шиннфейновцев способен опуститься до уровня пруссаков и турок, коих полагает своими союзниками. Пусть же взгляд его отдохнет на фотоснимках, показывающих истинные дела его друзей; может быть, после этого он осознает, наконец, на какой почве стоит и чью сторону принял в войне за свободу, развернувшейся на планете. Скотская сущность германской породы, по меньшей мере, дает нам право применить действенное оружие, которое на нынешней стадии войны пришлось бы весьма кстати. Давайте разберем факт за фактом, опишем их кроваво-красными буквами. Оставив в покое единый английский Юг, в проповедях не нуждающийся, развернем пропаганду везде, где заметны следы вражеских интриг — на Тайне и Клайде, в Центральной Англии, но более всего в Ирландии и франкоязычной Канаде. Не станем обращать внимание на пошлых епископов, угрюмых настоятелей и прочих высоколобых господ, выступающих против актов возмездия и проявления воинственности как таковой.
Я с величайшим уважением отношусь к епископу Винчестерскому, но утверждение о том, что ненавидеть следует грех, но не самого грешника, уводит его в такую область метафизики, которая — по крайней мере, для меня — к реальной жизни не имеет ни малейшего отношения. Когда я слышу о том, что немец пинает раненого британского солдата, объектом моей ненависти становится немец, а не пинок. Ненависть к этому человеку, желание покарать его и сообщников — вот что поддерживает меня в борьбе. Утверждаю, что подобные чувства, действуя точно так же на любого британца, являют собой мощную силу, которая в полной мере нами все еще не используется — просто из-за неумения факты подавать так, чтобы их смысл доходил до народа.
Епископ использует затасканный аргумент: мол, раз мы осуждаем поведение немцев, значит, не должны брать с них пример. То же говорилось и по поводу использования отравляющих газов; сегодня ясно, что оппоненты, воспреобладай их взгляды тогда, крайне ослабили бы нашу военную мощь.
И в отношении ударов возмездия с воздуха произносились те же слова. Крайне безответственно осудив таковые, епископы мешали действиям наших военных до тех пор, пока само развитие событий не показало, что нападение — лучшая форма защиты. Но сегодня мы снова слышим тот же аргумент! Ответ на него ясен: да, первым использовать подобные средства нельзя, но раз уж враг их принял на вооружение и извлек из них военную пользу, необходимо либо последовать его примеру, либо смириться с поражением в борьбе за прогресс и свободу.
Пусть грех ляжет на тех, кто вынуждает нас согрешить. Если мы будем вести эту войну, руководствуясь Христовыми заповедями, толку не будет. Подставь мы, следуя известной рекомендации, вырванной из контекста, «вторую щеку», империя Гогенцоллернов уже распростерлась бы по Европе и вместо Христова учения здесь проповедовали бы ницшеанство.
Я всегда был противником принудительной мобилизации, и ход войны лишь укрепил меня в этом убеждении. Тем не менее полагаю, что два лагеря, на которые разделилось общество, смогут найти компромисс — достаточно лишь в чем-то уступить каждой из сторон. Самый ярый приверженец принудительного призыва должен признать, что, как ни прискорбно, в таком случае нация, до сих пор остававшаяся сплоченной, разделится надвое, причем выиграет от этого лишь уклоняющееся от воинской службы ее меньшинство.С другой стороны, пусть и убежденный противник насильственных мер признает: существующая система призыва грешит чудовищными аномалиями. Положение, когда сорокалетний семейный мужчина должен сражаться во Фландрии, а недоросли 23 лет гоняют при этом на велосипедах по Истбурн-парэйд (мне достаточно лишь выглянуть в окно, чтобы их лицезреть), нормальным не назовешь. Стоит лишь каждой из сторон пойти на уступки, возникнет пространство для компромисса; он, как водится, оскорбит в лучших чувствах радикалов с обеих сторон, но поможет нам сохранить единство нации.
Одним из главных аргументов против введения всеобщей воинской повинности в данный момент представляется мне тот факт, что пользы от таковой вооруженные силы получат мало, особенно с учетом суматохи, которая тут же поднимется. Из каких социальных слоев предполагаем мы набирать рекрутов? Затронуть призывом людей, занятых на производстве, было бы чистейшей воды безумием. Промышленность и без того дезорганизована из-за недостатка рабочей силы. Поскольку все ее отрасли взаимозависимы, ущерб, нанесенный одной из них, тут же самым непредсказуемым образом скажется на остальных. Механизм индустрии и так испытывает чрезмерные перегрузки. Между тем на системе производства основывается вся экономика государства, жизненно важная и для нас, и для стран-союзниц. Оторвать рабочего от станка в надежде через полгода сделать из него солдата, в то время как наибольшую пользу стране он принес бы на месте работы, немыслимо. Значит, нужно признать: работники основных отраслей, как непосредственно связанных с военным производством (то есть угольщики, строители, металлурги, железнодорожники, транспортники, кораблестроители, текстильщики), так и производящих экспортные товары или продукцию, позволяющую нам избегать импорта необходимых деталей, и без того служат своей стране эффективнейшим образом. Призвать их на фронт означало бы ослабить нашу военную мощь.
Но после того как мы исключим эту огромную массу рабочей силы из наших расчетов, много ли останется? И стоит ли остаток того, чтобы ради него всю страну перевернуть вверх дном? Прежде всего это люди, занятые распределением материальных благ (сюда можно отнести продавцов с клерками) и сельское население. Насчет продавцов все ясно и так: трудно вообразить себе сегодня полноценного здорового мужчину стоящим за прилавком — наверняка, не устояв перед соблазном, он уже перемахнул через него и устремился искать приключений. В любом случае его на рабочем месте может заменить женщина. Это относится также к официантам и обслуживающему персоналу, в меньшей степени — к клеркам, которые нередко обладают весьма специфической компетенцией, выполняют важные функции в бизнесе и таким образом играют важную роль в обеспечении финансового благополучия не только отдельных фирм, но и страны в целом. Что же касается детей фермеров и вообще сельских работников, то сейчас, когда производство продовольствия признано важнейшим государственным делом, трудно установить, какой процент этих людей можно призвать на службу, не ослабив здесь наших позиций.
Остаются студенты, учителя, творческая и научная интеллигенция, полицейские, работники муниципальных служб и, наконец, небольшая, но, несомненно, достойная порицания часть уклоняющихся. Призыв из этих слоев возможен, но проводиться должен разборчиво — если, конечно, речь не идет о последней группе. Человеческий потенциал нашей страны и без того ослаблен. Стоит ли разрывать нацию пополам только ради того, чтобы уловить в сети людей, сама целесообразность использования которых в армии вызывает сомнения? Неужели нельзя выработать демократический принцип отбора, при котором призыв проводился бы хоть и строже, чем сейчас, но не в такой оскорбительной для работающего человека форме, каковой является всеобщая мобилизация? Все мы согласны с тем, что есть люди (и их немало), которым место на фронте. Но разве нельзя послать их туда, не вызвав при этом раскола нации? Рискну предложить способ осуществления этой задачи.
В каждом приходе (или группе приходов) на основе авторитетной организации (вроде приходского или районного совета) следует создать комитет по мобилизации. В его распоряжение должны поступить списки граждан, подлежащих призыву, причем встретить в них свое имя должен быть готов любой гражданин-патриот. Итак, члены Комитета (пользуясь соответствующими юридическими полномочиями) вызывают к себе интересующего их гражданина и спрашивают, почему он до сих пор не исполнил свой долг. Если тот сошлется на работодателя, необходимо и того вызвать повесткой. Допустим, выяснится, что нет причины, которая мешала бы человеку пойти в армию. Тогда председатель может обратиться к нему со следующими словами: «У нас нет юридического права отправить Вас на фронт. Но мы считаем, что Вы отказываетесь исполнять свой долг, и даем Вам десять дней на то, чтобы уладить свои дела и внести свое имя в мобилизационный лист. Если Вы не сделаете этого, мы вынуждены будем поместить Ваше имя в „черный список“ наряду с теми, кто в решающие дни предал свою страну. Список можно будет увидеть неподалеку от церкви и на стенах общественных учреждений прихода». С теми же словами следует обратиться к хозяину, не отпускающему на фронт работников; появление его имени в «черном списке» вряд ли поспособствует процветанию бизнеса. Думаю, процедура возымеет эффект в отношении как хозяина, так и работника.
Несомненно, такое решение вопроса будет объявлено «притеснением отдельных лиц», но — теми, кто хотел бы «притеснить» всех нас сразу. Чем соглашаться на это, не справедливее ли выявить отдельное «лицо», притеснения заслуживающее? Если этот человек полностью оправдается перед приходским трибуналом, дело на этом будет закрыто. Если нет, ему придется либо исполнить долг, либо взвалить на себя бремя позора. У англосаксов была традиция «принижения» лиц, уклонявшихся от исполнения общественных обязанностей. Я предлагаю всего лишь вернуться к старому и справедливому закону.
Преимущество такой схемы действий состоит в том, что она не предполагает законодательной волокиты. Местному совету потребуются лишь подтвержденное законом право вызывать к себе гражданина и защита от судебных исков, связанных с диффамацией. Какие возможны тут возражения? Наверное, кто-то скажет: такие люди все равно откажутся идти в армию. На это останется лишь один ответ: столь бесчестный человек все равно не стал бы хорошим солдатом.
Должен извиниться, сэр, за длинное письмо, но мне кажется, что вопрос этот очень важен и сопряжен с опасностью. Неразумный подход к его решению может иметь серьезнейшие последствия. Впутываемые сюда экономические аргументы не кажутся мне убедительными, ибо основная масса призывников уже подписала контракты; условия последних мы нарушить не вправе, так что снижение зарплаты коснулось бы только новых рекрутов. Остается надеяться, что компромисс (мной ли предложенный, или другой, более удачный) будет найден, и мы сможем самым эффективным образом использовать боевой потенциал наших людей, позволив каждому исполнить свой долг без всякого принуждения. Последнее всегда было чуждо нашему обществу и породить в нем может лишь самые опасные настроения.
Я с интересом и сочувствием ознакомился со статьей господина Уэллса о возможном развитии хода военных действий, но полагаю, что он с излишней легкостью отмахивается от мысли, что исход войны может быть решен разгромом немцев на полях сражений. При всей своей дальновидности де Блок, предсказавший окопную войну, оказался не в силах предусмотреть ни мощи современной артиллерии, ни разрушительной силы снарядов — иначе он, наверное, был бы сдержаннее в своих выводах.
К концу сентября британские и французские войска оказались на грани истощения, однако ресурсы союзников — как человеческие, так и технические — значительно возрастут к началу весны. Неоценимый опыт отдельных побед также должен сыграть для нас роль путеводной нити. Главное же, наши войска наконец-то получат защитные средства, которые позволят избежать лишних потерь в ходе штурмовых атак. Ответственность за то, что этого до сих пор не случилось, лежит на совести наших армейских организаторов, поскольку проблема обсуждалась едва ли не с первых дней войны. А на исходе 18-го месяца военных действий канадский полковник пишет мне: «Наконец-то наш полк получил около пятидесяти касок. Случись это раньше, сколько жизней было бы спасено!»
Да, сегодня блоковские окопы действительно неприступны, но кто может поручиться, что завтра они не превратятся в опаснейшую ловушку? Прорыв, осуществленный внезапным сосредоточием сил и рассекающим ударом мобильной части, позволит захватить не только десятки, сотни орудий, но и тяжелую артиллерию по всей линии фронта. Единственный маневр способен разорвать фронт пополам, сделав все его позиции уязвимыми. Сейчас война идет под диктовку Блока, но не исключено, что история еще докажет ошибочность его идей. Я, во всяком случае, отказываюсь принять пораженческую доктрину, согласно которой победной в этой войне будет лишь тактика постепенного изматывания противника.
… Неужели нельзя как-то призвать к порядку порочных женщин, которые охотятся в Лондоне за нашими солдатами и заражают их своими болезнями? О том, как эти гарпии (благодаря агитации добросердечных глупцов получившие право свободно заниматься своим грязным делом) заманивают поодиночке солдат к себе в номера, опаивают их отвратительным зельем, которое держат у себя же для этой цели, и затем заражают их, рассказал мне знакомый констебль по особым поручениям, работающий в том районе столицы, где сосредоточены притоны. Мы закрываем музеи (к более жалкой экономии не прибегала, наверное, еще ни одна великая держава), зато двери борделей у нас нараспашку! Молодой человек из дальних краев, получивший возможность первый и, наверное, последний раз в жизни провести несколько дней в самом сердце нации, не увезет с собой впечатлений о шедеврах искусства и античных сокровищах. Зато в клоаку британской столицы его окунут насильно. Отдавая должное Клубу Юнион-Джека, Союзу молодых христиан и другим организациям, пытающимся изменить существующее положение дел, хочу заметить, что это — вопрос законодательства, а не частных инициатив. Мы отплатим нашим колониям черной неблагодарностью, если после всего, что они для нас сделали, вернем им их сыновей больными душой и телом…
Судя по письмам, идущим ко мне сплошным потоком, англичане наконец осознали весь ужас нынешнего положения дел. Для тревоги имеются все основания. Придет время, и братские народы спросят Англию: «Как позаботилась ты о юношах, посланных нами в помощь тебе?» Нелегко же ей будет найти ответ. Сможет ли она, подобно епископу Лондонскому, заявить, что «многие из них сами напросились на неприятности»? Вряд ли это оправдает тот факт, что мы спровоцировали этих солдат, предложив им соблазн, перед которым трудно устоять любому мужчине. «Тротуары полны женщин, поджидающих жертв; многие зазывают к себе мужчин из окон средь бела дня, другие пытаются силой затащить их вовнутрь. Полицейские, которых вокруг немало, похоже, беспомощны…». Что ответим мы гражданам британских колоний, когда те бросят нам укор? Промямлим, что и свою молодежь столь же легко и бессмысленно принесли в жертву пороку? Каким же жалким будет такой ответ!
При всем уважении к епископу Лондонскому, я считаю, что его предложение — считать для солдата заражение венерическим заболеванием нарушением воинской дисциплины — может возыметь на практике опаснейшие последствия. Солдат, естественно, попытается скрыть болезнь и останется в результате калекой. А вот если бойцам в рамках воинской подготовки организовать демонстрацию фотоснимков, иллюстрирующих возможные последствия запущенных венерических заболеваний, это может произвести отрезвляющий эффект. Кроме того, мне представляется очевидным, что любая попытка скрыть болезнь (тем самым подвергнув риску заражения окружающих) должна рассматриваться как уголовное преступление и караться весьма сурово.
С женщинами — другое дело. Я не вполне понимаю епископа, когда он употребляет выражение «по-христиански», одну форму принуждения оправдывая перед другой. Этот неуместный, как мне представляется, оборот лишь запутывает и без того сложный вопрос. Строго говоря, выдворить этих дам из теплых, ярко освещенных залов на заснеженные улицы было бы, и верно, не по-христиански. Тем более, что существуют сомнения относительно эффективности перемещения этих женщин туда-сюда: таким образом можно лишь способствовать распространению заразы по новым районам. Что же касается якобы не оправдавшей себя «концентрационной» практики, то примечательно, что почти все европейские (и христианские, между прочим) народы продолжают ею пользоваться. Думаю, правильнее было бы сказать, что система не оправдала себя лишь отчасти, чему есть две причины: продажность полиции и попустительство местных властей. Не может быть сомнений в том, что болезнь (душевную или физическую) проще лечить под карантином, нежели в условиях, обеспечивающих ей полную свободу распространения.
Однако существующее положение дел требует более быстрых и решительных мер. Продажная женщина — враг нации, и отношение к ней должно быть соответствующим. Необходим законопроект, который бы дал полиции право повсеместно интернировать проституток и содержателей борделей вплоть до окончания войны и далее в течение полугода. Все женщины, признанные опасными, должны быть отправлены в заключение. Необходимо обеспечить им общественно полезную работу с хорошей зарплатой и доброе отношение при строжайшей дисциплине, которую обеспечивал бы женский штат. Таким образом, проклятие пусть временно, но обернется для нас благословением. Мы очистим и улицы Лондона, и нашу совесть, поскольку с полным правом сможем утверждать, что сделали все от нас зависящее. «Я готова была отдать его тело моему королю, но теперь я препоручаю ему и душу сына!».
… Было бы нелишне напомнить, насколько основательно и повсеместно британский солдат превзошел в нынешней войне солдата немецкого.
После насмешек германской прессы над нашими усилиями по созданию армии пришло время обратиться к реальным цифрам. Они, между прочим, свидетельствовали бы в нашу пользу еще более убедительно, если б не потери первой недели войны, когда мы оказались перед противником, численно превосходившим нас в отношении пять к одному.
Военнопленных у нас почти вдвое больше: британцев в Германии около 34 тысяч, у нас немцев — около 70 тысяч. Лишь у Монса (когда за одну неделю мы потеряли почти 15 тысяч) немцы захватили в плен значительное число наших солдат. С другой стороны, на Марне, при Лоосе, многократно у Сомма, на Анкре, и теперь у Арраса и хребта Вими мы брали немцев тысячами.
По числу захваченных орудий наше преимущество еще более очевидно. Отступая у Монса, мы потеряли в общей сложности около 60 пушек — в основном у Ле-Като (где потерпели поражение, но не посрамили славы своего оружия). Для того чтобы пересчитать потери, понесенные после этого, хватило бы пальцев одной руки. Два орудия — при Ла-Бассе в октябре 1914 года, четыре — 23 апреля 1915 года во время газовой атаки, возможно еще что-то там и тут. Так или иначе, общие потери тяжелой артиллерии не превысят семидесяти единиц.
Сами же мы только в ходе текущих боев захватили 200 орудий, 140 неприятель оставил при Сомме. В целом мы захватили примерно 400 единиц тяжелой артиллерии против 70 потерянных.
Хорошо было бы обнародовать эти цифры в тех малых нейтральных странах, чья общественность еще не осознала тот факт, что германский солдат встретил, наконец, своего победителя. Суеверное представление о превосходстве прусской военной машины, и прежде основывавшееся на шатком фундаменте, разрушено навсегда.
Отдавая должное некоторым несомненным военным достоинствам неприятеля, мы вправе сделать недвусмысленный вывод: бесстрашные рабы, ведомые хитроумными бесами, могут и должны быть биты свободными гражданами, которых в бой ведут джентльмены.
Как президент Ассоциации по реформе брачного законодательства я получаю немало писем от людей, оказавшихся жертвами известных правонарушений. Набирающее силу общественное движение, надеюсь, встретит понимание со стороны правительства и добьется того, чтобы участь всех сегодняшних разделенных семей была, наконец, решена разводом.
Впрочем, есть тут особая группа страждущих, чья проблема заслуживает самого пристального внимания. Речь идет о британских женах немцев — женщинах, которые вправе (если, конечно, сами того пожелают) освободиться от уз, представляющихся им сегодня ужасными и противоестественными. «Даже в письмах издалека этот человек не может удержаться от оскорбительных замечаний по поводу моей национальности, — пишет мне одна из них. — Я выходила замуж по английскому закону, но теперь, когда он покинул меня, вынуждена подчиняться закону германскому». «Как бы хотелось мне покончить с этой невыносимой ситуацией, когда ты становишься чужой среди своих», — пишет другая.
Неужели горькие слова этих несчастных женщин не будут услышаны в коридорах власти? Германия наверняка примет ответные меры, но если немец-муж в отношении жены-британки испытывает одно только желание развестись, таковому стоило бы лишь способствовать. Главная трудность в этом случае (как и во всех остальных, касающихся развода) заключается в том, что речь идет о сравнительно небольшой группе людей. Если у нашей общественности не хватит воображения (чтобы в полной мере осознать беду) и благородства в стремлении помочь этим женщинам, положение их станет действительно безнадежным.
Аргумент, что жена-британка не вправе покинуть немца-мужа потому лишь, что обе стороны в свое время дали клятву верности, был бы уместен в том только случае, если бы не существовало такого понятия, как развод. Поскольку гражданское законодательство любой цивилизованной страны признает, что при определенных обстоятельствах брачный союз может быть расторгнут, остается лишь установить, является ли противоестественная ситуация, когда женщина вынуждена сохранять брак с врагом, теряя ощущение принадлежности к своему народу, достаточным основанием для развода.
Я не настроен по отношению к немцам враждебно. Но наш народ так пострадал от политики германских руководителей (по сей день не принесших никаких извинений, не говоря уже о возмещении ущерба), что Германия и все, что с нею так или иначе связано, внушает нам ужас. По всей Британии не сыщешь семьи — бедной ли, богатой — которая не понесла бы утрату в этой войне. Нам предложили нелегкий выбор: поступиться национальной честью, нарушив обязательство защищать Бельгию, или пойти на огромные жертвы. Мы избрали путь долга и чести, заплатили за это дорого и не испытываем любви к тем, кто загнал нас в тупик вопреки всем стараниям британских государственных деятелей.
Нынешнее поколение британцев своего отношения к вам уже не изменит. Но, признав ошибки и выразив сожаление по поводу случившегося, вы могли бы сделать, наконец, шаг к примирению.
… Если бы война закончилась для нас поражением и в качестве одного из условий мирного договора немцы потребовали бы выдать им [наших военных], чтобы судить их (по обвинениям, с нашей точки зрения, несостоятельным), мы исполнились бы недовольством, причем надолго. Можно понять поэтому настроения плохо информированной германской общественности. Первейшая задача нашей дипломатии должна состоять в том, чтобы немцы не затаили обиду на многие годы; т. е. найти способ снять напряжение — не в ущерб, конечно же, принципам правосудия.
Что, если бы мы без всякого для себя вреда позволили немцам сохранить лицо, предложив им предоставить одного-двух судей для участия в трибунале? Если мы настоим на том, чтобы эти судьи не были выходцами из юнкерского сословия, они в большинстве случаев наверняка не станут противодействовать ходу судебного разбирательства. В случаях, когда судьи из стран-союзниц будут единодушны, германские возражения не возымеют особой силы; если же мнения в чем-то разделятся — что ж, пусть тогда чаша весов склонится в пользу подсудимого.
Думаю, в любом случае мы должны работать теперь над строительством мирной Европы, которая только и сможет дать нам надежду на финансовую стабильность.
В очень ясном и сильном отчете господина Черчилля об экспедиции в Дарданеллы особого внимания заслуживает один момент. В свое время мы пообещали России в случае успеха отдать ей Константинополь. Подумайте, сколь ужасно было бы наше сегодняшнее положение, если бы мы там одержали победу!
Образ большевистской республики, распростершей крыла от Архангельска до Константинополя, навис бы над нами ужасным знамением!..Но даже если бы победоносная Россия осталась Империей, разве не явилась бы она для нас (в отсутствии германского противовеса) источником новой страшной угрозы? Империя русского милитаризма надвинулась бы на Европу и в любой момент была бы готова на нее обрушиться. Любой исход дела вел бы к появлению новой угрозы для мировой цивилизации, сравнимой с той, которую представляла собой довоенная Германия.
Так что Провидение, как всегда, распорядилось мудро, а мы, в чем-то проиграв, можем утешить себя тем, что победа стала бы для нас равносильной поражению в будущем. Аргументы господина Черчилля в пользу экспедиции грешат, на мой взгляд, одним недостатком: стремясь к сиюминутной выгоде, он не предугадал опасности, которую таил бы в себе успех.
Возможно, в конечном итоге мы только выиграли, получив от истории очередной пример того, как самые хитрые планы человеческие оказываются ничтожны пред волей несравненно более мудрого Высшего Разума.
Известно, что пропаганда всегда была нашим слабым местом. Так, лишь в самом разгаре бурской войны европейские народы начали вдруг узнавать, что Великобритания с полным правом отстаивает там свои интересы. В течение всей мировой войны наша пропагандистская машина также находилась в плачевнейшем состоянии — до того, правда, момента, как управление ею взял в свои руки лорд Нортклифф: он-то и добился здесь максимума эффективности, во многом способствовав достижению конечного результата. К любой работе мы всегда приступаем очень уж медленно. Планы большевиков относительно Индии нельзя сравнивать с военным вторжением; уместнее будет провести аналогию с пожаром в прериях, когда ползущий огонь пожирает все, попадающееся ему на пути.
Единственно верный способ борьбы с таким пожаром состоит в расчистке почвы, лишении огня всякой пищи. С этой целью мы и должны приступить к хорошо продуманной пропагандистской работе. На коренных языках народов Индии нужно просто и честно рассказать о тех ужасах, что обрушились на страны, куда распространилась эта проклятая зараза. С одной стороны, можно подробно описать притеснения татар и других мусульманских народов, с другой — показать разницу между стабильностью и порядком британского правления и той разрухой, которая воцарится на полуострове, если большевистские доктрины будут воплощены здесь в жизнь. Сравнительно небольшая сумма денег, с умом потраченная на эти цели, сможет уберечь нас от большой беды в будущем. Самое же страшное состоит в том, что огонь охватил почву, прежде чем мы приступили к ее расчистке.
Один известный француз заметил, что когда дело доходит до самозащиты, британцы — самый слабый народ в мире. Из ложно понятого самолюбия мы, как правило, не защищаем себя вообще, тем самым как бы признавая справедливость любых нападок. Современники бурской войны вспомнят, как в Европе вследствие дезинформации возникла вдруг опасность появления враждебной нам коалиции. Улучшила же положение дел пропаганда, проведенная частными, а не государственными усилиями, что признавала в те дни вся иностранная пресса.
Этот экскурс в прошлое напоминает нам, насколько важно в эти критические дни разъяснить британскую позицию представителям всех слоев индийского общества. Известно, что ведется агитация за независимость, но что слышим мы о контрагитации, организовать которую, казалось бы, так просто? Спросили ли индийских мусульман о том, насколько они готовы подчиниться законам, которые будут установлены индуистским большинством? Если нет, почему они не скажут об этом открыто? Хотят ли наследные принцы Индии, чтобы их владения стали изолированными островками внутри нового независимого государства? Объяснили ли пенджабцам, что их край, лишившись британской защиты, будет открыт для любого вторжения с севера? Что предпочтут парсеи — стабильность британского порядка или столетний хаос, который воцарится сразу же после нашего ухода? Может быть, 60 миллионов «неприкасаемых» возжаждали вдруг оказаться в полной зависимости от доброй воли браминов? Напомнили ли самим агитаторам о том уроке, что преподнесло всем восстание Моплаха, когда мусульмане, почувствовав безнаказанность, бросились резать не белых людей, но индусов? Все эти козыри в наших руках так и останутся бесполезными, пока мы не выложим их на стол.
… Мне кажется, что вопрос о строительстве спортивного комплекса в Норт-энде содержит в себе два пункта, которым до сих пор не было уделено должного внимания. Первое: важно определить принципы, исходя из которых это мероприятие будет проведено. Второе: следует выяснить, насколько реально будет сделать спортивный комплекс самоокупающимся. Я склонен считать, что сумма, вырученная от взносов за пользование площадками, легко покроет проценты от взятой на строительство ссуды, так что полагаться на и без того раздутый городской бюджет нам здесь не придется. Заявив об этом со всей определенностью, мы успокоим некоторых противников проекта, не без оснований опасающихся понести дополнительные расходы.
Теперь о том, что касается управления спортивным комплексом. Поскольку совершенно очевидно, что сам проект был разработан в интересах многочисленных атлетических клубов города, следует предоставить им право высказаться на сей счет.
Ходят разговоры о том, что это будет открытый для всех желающих парк, посетители которого — от мала до велика — смогут разгуливать, где душа ни пожелает. Если такое решение будет принято, площадка тотчас утратит свой смысл. О каком крикете может идти речь, когда площадка испорчена неопытными игроками? Стоит ли создавать качественный велотрек, если велосипедист вместо того, чтобы свободно мчаться по трассе, будет зорко вглядываться вперед, опасаясь появления перед собой очередного малыша или мамаши с коляской? Для любителей прогулок на свежем воздухе у нас имеются Коммон, Виктория-парк, Портсдаун-хиллс — тут и могут они бродить в свое удовольствие. Все футболисты и мастера крикета оттуда уже сбежали: то же произойдет и здесь, если открыть новый комплекс широкой публике.
Строить спортивные сооружения для атлетических клубов города для того лишь, чтобы поставить их в такие условия, при которых проект потеряет всякий смысл, — это полнейший абсурд. С другой стороны, наладив работу комплекса так, чтобы он приносил реальную прибыль, мы получим все шансы сделать его самоокупающимся.
Давайте построим первоклассную площадку для крикета, оснащенную так, чтобы можно было постоянно поддерживать ее в идеальной готовности, хороший битумный трек для бегунов и велосипедистов, теннисные корты по периметру территории с уютным павильоном и примыкающей к нему будкой привратника. Но обязуем при этом все клубы, которые будут пользоваться этими услугами — футболистов, велосипедистов, бегунов, теннисистов и игроков в крикет, — платить за услуги — либо раз в год, либо в каждое очередное посещение.
Городские спортклубы вовсе и не намерены вынуждать общественность оплачивать их удовольствие. Им нужно лишь иметь свою территорию; они готовы вносить за это такие взносы, которые покроют затраты на погашение годового процента со ссуды. На площадке для игры в крикет — если опять-таки добиться поддержания ее в идеальном состоянии — в следующем сезоне нетрудно будет организовать проведение матчей чемпионата графства. Трехдневное состязание (если предположить, что зрителей сюда будет приходить в среднем по тысяче в день и за вход каждый заплатит шиллинг) должно принести доход в 150 фунтов. Организация нескольких таких встреч (учитывая суммы взносов, вносимых соревнующимися на всех площадках спортсменами) позволит комплексу полностью окупить свое существование.
Вынужден в очередной раз со всей настойчивостью обратить внимание городского Совета на тот факт, что любая попытка превратить парк в место отдыха для горожан и при этом открыть здесь спортивные сооружения в конечном итоге приведет к тому, что гуляющие окажутся в опасности, спортсмены будут недовольны, а город взвалит на свои плечи весь финансовый груз этого предприятия.
Возникает вопрос: почему вообще за строительство комплекса берутся городские власти? Дело это слишком громоздкое, чтобы можно было решить его индивидуальными усилиями. Кроме того, парк станет нашей еще одной достопримечательностью. Никто из налогоплательщиков не сможет утверждать, будто бы он лишен права пользоваться его услугами: пожалуйста, вступайте в свой местный клуб — и доступ к любой из площадок открыт. Если упустить такую возможность сейчас, то спустя год-другой станет ясно, что путь был выбран более дорогостоящий и наименее удобный.
… У нас есть четыре года, чтобы в преддверии Берлинской Олимпиады навести порядок в нашем спортивном хозяйстве. Осмелюсь предположить, что наша цель состоит в том, чтобы направить на игры не просто британскую команду, но сборную Британской империи. Американцы поступили мудро, включив в сборную краснокожих индейцев, негров и даже одного спортсмена с Гавайских островов. Мы же позволяем белым спортсменам наших колоний выступать под чужими флагами.
Не сомневаюсь: обратись мы к ним тактично, они пожертвовали бы случайными почестями со стороны своих стран ради формирования такой сборной, где под общим флагом и в одной форме плечом к плечу с коренными британцами выступили бы африканцы, австралийцы и канадцы.
Я бы пошел еще дальше и задал вопрос: а не поискать ли Империи своих будущих чемпионов среди пловцов из Цейлона и Малайзии, бегунов из Индии и борцов-сикхов? Убежден, что подобный шаг имел бы огромную политическую важность, поскольку команда, под одним флагом сражающаяся за общую победу, явилась бы великолепным символом единства Империи.
… Все согласны в том, что спортсмены у нас есть. Остаются два фактора: финансовый и административный.
Для проведения достойной подготовки к Играм требуются значительные денежные средства. Если общественность не предоставит их, значит, и всю вину за будущий провал возьмет на себя. Думаю, если Олимпийский совет и заслуживает критики, так за то, что не смог установить достаточно тесного контакта с прессой и общественностью; не объяснил суть стоящих задач и не назвал сумму необходимых средств. Не сомневаюсь в том, что наша публика была бы щедрее, если бы ее осведомили о состоянии дел. Неужели мы не сумеем найти богатых людей, которые захотели бы сделать подготовку к Олимпиаде своим хобби и стать финансовыми опекунами сборной? Можно ли найти деньгам лучшее применение?
Наше поражение означает лишь, что теперь необходимо приложить дополнительные усилия, и чем скорее, тем лучше, пока не пропал стимул (каковым явились сами по себе наши неудачи) к сбору значительных денежных средств и обеспечению триумфа нашего флага на Берлинских Играх 1916 года. Я надеюсь уже в ближайшем будущем услышать со стороны влиятельных людей громогласные призывы к созданию таких фондов, а кроме того, обнадеживающие разъяснения относительно того, каким образом они будут использоваться. Если общественность на них не откликнется, значит, национальный интерес к Играм отсутствует и наше положение серьезно. Но я убежден, что это не так и что деньги появятся.
Какие шаги предстоит нам предпринять, заручившись надежной финансовой поддержкой?
1. Главное — создать сборную команду Британской империи: эта идея, обсуждавшаяся на Ваших страницах, судя по всему, встретила всеобщее одобрение.
2. Начиная с этого времени и до самого 1916 года необходимо ежегодно или даже дважды в год проводить свои Игры по олимпийской модели, задействуя в них все олимпийские стадионы и выплачивая победителям щедрые вознаграждения. В провинции и столице игры должны проходить попеременно. Только так мы сможем просмотреть все находящиеся в нашем распоряжении спортивные кадры, а кроме того, дать атлетам привыкнуть к метрическим дистанциям и таким новым для них дисциплинам, как метание диска и копья.
Должен заметить здесь, что имею честь быть президентом небольшого общества под названием Ассоциация легкой атлетики, которая не только пытается способствовать развитию этих несколько противоестественных для нас видов спорта, но и уже добилась обнадеживающих результатов.
3. Мы должны бросить в бой сильнейшие силы. Наши графства направляют лучших спортсменов в сборную Англии; точно так же Бизли, Уимблдон или Хенли не должны утаивать будущих олимпийских чемпионов. Отсутствие в этом году наших теннисистов и яхтсменов заслуживает сожаления. Олимпийские игры должны пользоваться такой всенародной поддержкой, чтобы никому и в голову не пришло помешать нашему на них как можно более полному спортивному представительству В качестве демонстрации общественной поддержки должны быть организованы торжественные проводы и затем встреча олимпийской команды.
4. Участников команды необходимо собрать в тренировочных комплексах задолго до начала Игр, заручившись поддержкой самых опытных консультантов. В течение Игр спортсменам должны быть созданы самые здоровые и комфортабельные условия.
5. В каждом виде спорта наблюдатели должны следить за соблюдением спортсменами правил. Так мы сможем избежать инцидентов, вроде позорной дисквалификации наших всадников.
Насколько мне известно, в течение этой недели должна состояться встреча всех заинтересованных лиц. Остается лишь надеяться, что они найдут возможность обратить общественное внимание на деятельность центрального Олимпийского комитета, сумевшего отчасти преуспеть даже при отсутствии достаточных денежных средств.
Дискуссия о подготовке к следующим Олимпийским играм становится неконструктивной и превращается в свару. Я хотел бы призвать всех заинтересованных лиц: давайте забудем о прошлом и сосредоточим наши усилия на будущем. Попытки каждой из сторон набрать очки в этом соперничестве только отдаляют от нас суть дела. Главный груз вины за прошлые неудачи лежит на беспечной общественности, которая не проявляла к Играм интереса до тех пор, пока наша относительная неудача в Стокгольме не вывела ее из состояния безразличия. Первым делом теперь следует исполниться великодушия, забыть о недавних распрях, выразить по их поводу сожаление и объединиться для бескорыстного следования главной цели — создания условий для эффективного достижения результатов.
Отдавая себе отчет в том, что не являюсь авторитетом в данном вопросе, я имею одно преимущество — полную независимость. Я ни разу не поддержал ни одну из враждующих сторон, не состою ни в каком правительственном органе и не намерен вступать в таковой впредь. А значит, думаю, что имею право высказать свои предложения по поводу организации дела. Ясно, что организационный вопрос должен быть прояснен и утвержден как прессой, так и общественным мнением, прежде чем мы могли бы надеяться, что обращение к последнему за финансовой поддержкой может иметь какой-то успех.
До сих пор Олимпийской Ассоциации приходилось работать, преодолевая общественное безразличие. Она добилась немалого — особенно в деле организации Лондонских Игр, которые, возможно, теперь уже всегда будут проходить по олимпийскому образцу. В число полусотни членов Совета Ассоциации входят руководители или представители практически всех видов спорта. Эта организация, думаю, представляет слишком большую ценность, чтобы можно было ее распустить. Ее следует сохранить хотя бы в качестве последней апелляционной инстанции, правомочной обсуждать и решать любые вопросы, касающиеся олимпийской политики Великобритании.
Однако совершенно ясно, что такое собрание великовато для несения исполнительных функций. Чем меньше совет, тем большую ответственность чувствует на себе каждый его участник, тем весомее результаты его работы. Идеальный исполнительный комитет, как мне кажется, должен содержать в себе ядро из 3–4 человек, входящих в состав сегодняшней Олимпийской Ассоциации, плюс примерно столько же специалистов со стороны; последние должны представлять как университеты, так и популярные атлетические клубы страны, а также деловые круги, со спортивными организациями не связанные. По тому же принципу можно создать различные комитеты с самыми широкими полномочиями, которые занимались бы тренировочным процессом, финансовыми вопросами и так далее. Такого рода организаторской деятельностью могла бы заняться сама Ассоциация, причем незамедлительно.
Я утверждаю: создав практическую организацию такого рода и заручившись поддержкой общественности, мы сможем обратиться к последней за любой суммой без опасения получить отказ. Публика хотела бы знать заранее, что получит за свои деньги. Представив ей четкий план действий и сплоченный членский состав, застрахованный от разногласий, мы преодолеем главное препятствие, отделяющее нас от победы в Берлине.
… Мое внимание привлекла опубликованная недавно статья «Спячка перед Олимпиадой» за подписью «Орион», в которой задаются вопросы, связанные с организацией Олимпийских игр. Большая их часть адресована Олимпийскому комитету, хотя некоторые из них, должен сказать, касаются проблем, получивших уже достаточно полное освещение в ходе нашего общения с прессой.
На вопросы, касающиеся становления нашей организации, я, возможно, смогу ответить лучше, чем кто-либо другой. Во-первых, хотел бы заверить, что ничего тайного в этом деле нет, все факты налицо. Вспоминая о неудовлетворенности британскими показателями на предыдущей Олимпиаде, нам говорят о неспособности Олимпийского комитета добиться лучших результатов. Думаю, что та неудача явилась следствием очень слабой поддержки со стороны общественности и прессы.
Впрочем, в последнее время возникло (и получило достаточно широкое выражение) стремление внести в организацию всего дела некоторые изменения. Будучи заинтересован проблемой и имея свой взгляд на основные направления предстоящей реорганизации, я изложил свои мысли в двух статьях для газеты «Таймс». Последние послужили основой для общения с двумя работниками редакции, а затем моим мнением заинтересовался лорд Нортклифф, который дал понять, что в случае, если мне удастся провести предлагаемые изменения в жизнь, он по мере сил окажет олимпийскому движению поддержку. Должен сразу же заметить, что с самого начала мы ясно заявили о необходимости создать общенародную организацию, которая не обслуживала бы частные интересы, а все сношения с прессой осуществляла бы через централизованное агентство.
Условие (впервые выдвинутое самим лордом Нортклиффом) было полностью выполнено. Лорд Нортклифф не просто пообещал помочь нам в работе с общественностью, но и в истинно спортивном духе предложил финансовую помощь из собственного кармана. Сумма оговорена не была, но предполагалось, что она будет сравнима с той, которую удастся собрать по общественной подписке. Задержка с обращением к общественности была вызвана состоянием финансового рынка в связи с балканской войной: в такой момент с подобными просьбами обращаться к народу было бы неуместно.
Это что касается участия в деле лорда Нортклиффа. Теперь о вопросах, связанных с созданием Комитета. Мои краткие предложения, опубликованные в «Таймс», получили такое одобрение со стороны как частных лиц, так и прессы, что я связался с Олимпийским советом и поинтересовался степенью глубины намеченных изменений, сделав упор на том, что организация уже заручилась определенной поддержкой. Представители Совета отнеслись ко мне с учтивостью, и наши беседы были весьма конструктивными, но поскольку дело оказалось сложным и деликатным, для того чтобы уладить все детали, потребовалось несколько месяцев.
Мы сошлись на том, что общественность (являющуюся основным источником финансовых поступлений) должна представлять половина участников финансового Комитета, который будет контролировать деятельность фонда. Когда встал вопрос об учредителе Комитета, то выяснилось, что существует лишь одна организация, имеющая в этом смысле большую легитимность, чем сам Совет. Однако, ограничив этим выбор общественности, мы превратили бы реорганизацию в фарс. Исходя из требований ситуации, люди, заинтересовавшиеся проблемой (в их числе оказался и я), составили список наиболее приемлемых кандидатов и представили его Совету для критического обсуждения, ему же дав и право наложить вето. Никак иначе поступить было невозможно. В результате и возник Комитет в очень сильном составе (пусть даже мне, его временному участнику, говорить так было бы нескромно). Общественность в нем, как уже упоминалось, представляют мистер Дж. Э. К. Стадд, обладающий огромным опытом не только в спортивных состязаниях, но и в административной работе; член Парламента мистер Г. У. Форстер, также бывший атлет и ныне администратор, мистер Эдгар Маккей, прославленный мотогонщик на водах (он будет исполнять здесь обязанности казначея), мистер Бозанке, игравший за Англию в крикет, и мистер Андерсон, выступавший за сборную Англии на последней Олимпиаде.
К этому списку Совет добавил: мистера Теодора Кука и мистера Робертсона (оба — бывшие олимпийцы), мистера Фишера (почетного члена любительской Ассоциации легкой атлетики) и мистера Херда, в прошлом секретаря Ассоциации пловцов. Эти люди составляют финансовый Комитет, на который возложена обязанность обеспечивать разумную трату средств, пользуясь, разумеется, требованиями и рекомендациями различных государственных спортивных организаций…
Согласен, что общественность — раз уж ее просят поддержать мероприятие общенационального масштаба — имеет право знать о происходящем во всех подробностях. Думаю, однако, что запросы такого рода следовало бы осуществлять в не столь задиристой манере, потому что людям, которые тратят на общественную деятельность время или деньги (а иногда и то, и другое), не слишком приятно получать в награду реплики на уровне, не дотягивающем до самой обычной вежливости.
… С большим интересом я ознакомился с письмом мистера Фредерика Гаррисона о подготовке к Олимпиаде. Разделяя огромное уважение, которое мировая общественность испытывает как к личности мистера Гаррисона, так и к его воззрениям, я надеюсь все же, что некоторые аспекты обсуждаемой нами проблемы либо ускользнули от его внимания, либо дошли до него в неполном виде.
Апелляционный комитет действительно признал сто тысяч фунтов стерлингов непомерно большой суммой. Нами, однако, было ясно заявлено, что непосредственно на подготовку к Олимпийским играм будет направлена лишь небольшая ее часть и что на основе фонда сформируется финансовая основа для общей системы физического воспитания, по отношению к которой критические замечания мистера Гаррисона вряд ли уместны. Не сомневаюсь, что он бы одобрил проект, предусматривающий для малообеспеченных людей возможность заниматься в гимнастических залах и участвовать в игровых видах спорта. На столь раннем этапе развития невозможно привести точные цифры, но в том, что значительная часть фонда будет направлена на эти цели, не приходится сомневаться.
Теперь о расходах, которые неизбежны в преддверии предстоящих Игр. Мистер Гаррисон, судя по всему, полагает, что в составе британской команды будет около ста человек. Если я назову цифру триста, то это будет, пожалуй, ближе к истине. Ведь помимо одиночных соревнований есть еще и командные: футбол, гимнастика, хоккей, стрельба, гребля. Если мы хотим участвовать в Играх по полной программе, то должны быть готовы обеспечить содержание примерно тремстам спортсменам.
Мистер Гаррисон должен согласиться с тем, что люди, которые будут защищать честь нашей страны, не должны взвалить на свои плечи еще и бремя финансовых расходов. Спортсменов необходимо доставить в Берлин и обратно, обеспечить им на время Игр комфортное проживание и правильное питание в условиях постоянного повышения цен. Только на это уйдет не меньше семи-восьми тысяч фунтов. Как еще, полагает мистер Гаррисон, собрать эти деньги, если не прямым обращением к общественности за поддержкой? Может ли он предложить другой путь?
Обсуждая вопрос подготовки к Олимпиаде в целом, мистер Гаррисон мрачно живописует «армию профессиональных тренеров», рыщущую по стране в поисках лучшей молодежи, которую нам придется в течение долгого времени тренировать и содержать. Убежден, что люди, занимающиеся подготовкой к Играм, осудили бы подобное положение дел с той же горячностью и что его опасения на этот счет совершенно беспочвенны.
Никакой «армии» тренеров нет и быть не может. Суть проекта спортивного развития состоит в организации спортивных комплексов там, где они отсутствуют (во всем Лондоне найдется много ли мест, где может провести тренировку метатель молота?), в создании условий для развития зимних видов спорта, закупке оборудования для тех, кто не имеет возможности сделать это самостоятельно, и наконец, в приведении всех видов спорта к соответствию олимпийским критериям. Такое возможно лишь в том случае, если спортсменам за победу в соревновании будут вручаться специально подготовленные медали и призы. Может показаться, будто такая программа развития не предусматривает больших расходов, но это только если рассматривать каждый случай в отдельности. Олимпийскому фонду придется отвечать на запросы из разных концов Великобритании и Ирландии, так что сумма в результате выйдет значительная.
Давайте проследим эволюцию юного спортсмена, в отношении коего у мистера Гаррисона возникает столько неприятных предчувствий. Заметив его (скорее всего, на одном из юношеских соревнований, где такие, как он, не останутся в тени признанных мастеров), представители его любительской организации сообщат о своем открытии общенациональной Любительской ассоциации легкоатлетов, с которой держат прямой контакт. Если спортсмен продолжит выступать успешно, его начнет консультировать один из профессиональных тренеров, каковых по всей стране, возможно, не наберется и полдюжины. Консультации будут касаться в основном поддержания формы — точно так же в крикете любитель получает наставления от профессионала. Заявив о своих претензиях на право представлять страну в своей дисциплине, спортсмен начнет тренировки в составе сборной (как Varsity Blue — в гребле), где его будут курировать уже самые лучшие профессионалы. Все это время (за исключением только последней недели перед началом соревнований) он будет продолжать трудиться на основном месте работы, ни в коем случае не получая никаких дополнительных выплат, прямых или косвенных. Есть ли во всем этом нечто такое, что подтверждало бы унылую перспективу развала легкой атлетики, обрисованную мистером Фредериком Гаррисоном?
Если мистер Гаррисон имел в виду, что нам вообще не стоило бы участвовать в Олимпиаде, то заявив об этом прямо, он обрел бы немало единомышленников. Могу предложить для рассмотрения три возможных для нас пути. Во-первых, опасаясь поражения, можно было бы отказаться от участия в Олимпиаде, предоставив возможность колониям праздновать свои победы под Юнион-Джеком. Мистер Фредерик Гаррисон, как настоящий спортсмен, несомненно, этого бы не одобрил. Во-вторых, можно продолжать подготовку кое-как, от случая к случаю, и после этого скатиться вниз с третьего места, которое мы сейчас занимаем. Наверняка это также не удовлетворило бы мистера Гаррисона.
Остается третий путь: провести подготовку тщательно и умело, выявить все имеющиеся у нас таланты и создать для их развития самые лучшие условия. Взглянув на имена тех, кто взял бразды управления этим процессом в свои руки, мистер Гаррисон должен будет признать: эти люди способны изыскать средства для достижения поставленной цели и истратить их умно, в соответствии с лучшими традициями нашего любительского спорта.
На какие результаты способны наши спортсмены без достаточной общенациональной поддержки, мы увидели год назад в Стокгольме. Несомненно, мистер Гаррисон не хотел бы, чтобы и в Берлине повторилось то же самое. Можем ли мы избежать фиаско, если не приступим к систематической и тщательной подготовке, которая в конечном итоге потребует финансовых затрат?
В надежде на внятный ответ я хотел бы спросить людей, которые чинят нам препятствия в достижении олимпийских целей: готовы ли вы к полному отказу от участия в Берлинских Играх? Но прежде — обратить внимание на три важных момента: предыдущие Игры мы проиграли, нынешние проводятся в Берлине, и все ведущие державы уже заявили о своем намерении принять в соревнованиях самое серьезное участие. Если, учтя вышесказанное, эти люди готовы отказаться от участия в Олимпиаде, я вынужден буду признать их позицию последовательной. Если нет, чего в таком случае они добиваются?…
Подготовка к Олимпиаде идет нарастающими темпами, но и их следует признать недостаточными. Причиной тому, на мой взгляд, стало распространенное мнение, что, поскольку до начала Игр остается три года, проблему можно исключить из числа насущных — времени как будто бы предостаточно. Но это заблуждение.
Время посевной подходит к концу. Когда наступит час жатвы, никакие деньги уже не вернут нам урожая, семена коего не были брошены в почву сегодня. Пройдет три года, и мы, как и все страны мира, живо заинтересуемся величайшим международным соревнованием в Берлине. Сейчас мы должны сделать все, чтобы потом не жалеть о запоздалом начале подготовки к нему.
… Недавно ряд членов Олимпийского комитета, устав наблюдать за тем, как пресса постоянно искажает суть их работы, пригласили спортивных журналистов столицы в Лондонский отель, чтобы обсудить с ними эту проблему. Председатель мистер Стадд и Ваш покорный слуга рассказали о планах Комитета перед лицом зала, в котором собрались его самые суровые критики. Аудитория (которая, повторюсь, насчитывала немало наших постоянных оппонентов) выслушала нас с величайшей учтивостью; после продолжительного обсуждения все сошлись на том, что Комитет находится на верном пути, а члены его при всем желании не могли бы сделать больше того, что сделали, и заслуживают максимальной поддержки. Рискну предположить, что таким был бы вердикт любого непредвзятого критика, получи мы возможность встретиться с фактами лицом к лицу
В силу ли искреннего непонимания происходящего или из-за стремления исказить действительное положение дел пресса весьма помешала развитию фонда и замедлила ход наших спортивных приготовлений. Даже собрав для отправки в Берлин хорошую команду, мы — из-за многочисленных организационных просчетов уходящего года — уже не сможем сделать ее достаточно представительной и подготовленной.
Очевидно, что в отношении к Играм можно выделить три основных подхода. Первый состоит в том, чтобы вообще отказаться от участия в них, что, судя по всему, невозможно. Все спортивные державы (наши колонии в том числе) не только заявили о своей готовности участвовать в Олимпиаде, но прилагают все усилия к тому, чтобы отправить туда своих достойнейших представителей. Наш отказ вызвал бы обоснованно негативную реакцию международной общественности.
Второй подход состоит в том, чтобы, полагаясь по-прежнему на существующие спортивные организации, за поиск финансовых средств для команды взяться в самый последний момент. Именно так мы поступили в прошлом году в Стокгольме. Неужели забыты и унизительный результат, и вопли прессы о том, что подобное впредь не должно повториться? Люди, воспринявшие этот призыв близко к сердцу, очень скоро обнаружили, что более всего им мешает та самая пресса, которая первой и подняла весь шум.
Третий, как мне представляется, единственно возможный и разумный путь состоит в том, чтобы приложить серьезные усилия к усовершенствованию методов подготовки и самым эффективным образом использовать все наши самые сильные стороны. Это, однако, потребует от нас финансовых затрат и организации дела. В качестве достаточной для проведения подготовки в полном объеме была заявлена несколько завышенная сумма в 100 тысяч фунтов, рассчитанная на осуществление программы в общенациональном масштабе. Получив 50 тысяч, мы достигли бы вдвое меньшего, но все равно сумели бы выставить неплохую команду. Даже с 25 тысячами кое-что можно было бы сделать, но это — предел: опускаясь ниже его, мы теряем возможность вести адекватную подготовку. В полной мере осознав этот факт, участники Комитета заявили о возможности самороспуска в том случае, если общественность не поддержит программу хотя бы в таком объеме.
Задаются вопросы: куда будут направлены деньги? Стоит только перейти к практическим мелочам, как необходимость в финансовых средствах становится очевидной. Основных затрат (от 12 до 15 тысячи фунтов) потребует непосредственное содержание спортсменов в Берлине. Кроме того, необходимо найти или создать тренировочный центр (которого в Лондоне до сих пор нет) и привлечь сюда лучшие тренерские силы. Поиск талантов также потребует финансовых затрат: если мы надеемся обнаружить их в частных школах, то сюда должны быть направлены квалифицированные тренеры, способные дать спортсменам все необходимые консультации. Наши школьники систематически обучаются игре в крикет или футбол, но в большинстве своем не имеют ни малейшего представления о том, как правильно бегать или прыгать. К моменту поступления в университеты они приобретают в этом смысле дурные навыки, избавиться от которых уже невозможно.
Необходимо будет провести и поиск спортивных талантов среди самой широкой общественности. Эта задача потребует проведения многочисленных атлетических соревнований по олимпийским видам спорта с вручением дебютантам специальных призов. Каждый спортсмен олимпийского уровня должен поощряться особо — значками или медалями. Опыт общения членов Комитета со спортивными организациями подтверждает: нет такого вида спорта, в котором мы не могли бы улучшить наши показатели посредством финансовых вливаний.
Пресса набросилась на Фонд сразу с двух сторон, выдвинув обвинения, которые противоречат друг другу и в равной степени абсурдны. Одна сторона выразила опасения, как бы чрезмерное финансирование не подстегнуло развитие профессионализма в спорте. Но поскольку средства будут тратиться под наблюдением Комитета теми же любительскими организациями, которые, осуществляя спортивное руководство, и сейчас несут ответственность за любительский статус своих представителей, я не вижу причин опасаться за устойчивость сложившихся здесь традиций.
С другой стороны, часть демократически настроенной прессы раскритиковала Фонд за снобизм: дескать, его поддержкой будут пользоваться спортсмены и без того достаточно состоятельные. Трудно придумать аргумент более извращенный и ошибочный, ведь одна из основных целей Фонда как раз и состоит в том, чтобы предоставить малоимущему спортсмену-любителю те же возможности для самосовершенствования, какими обладает учащийся университета.
Вот так обстоят дела. Обо всем этом говорилось не раз, но общественность, судя по всему, не расстается с привычной апатией в отношении этой проблемы. Через три года, думаю, она спохватится и начнет оплакивать упущенное сейчас время. Между тем Комитет, если не получит щедрую финансовую поддержку, будет распущен, и организация, с таким трудом создававшаяся в течение последнего года, рассыплется в прах…
… По мере ознакомления с тремя письмами, опубликованными недавно в одной из газет, авторы которых защищают действия преподобного Линдсея Янга в отношении Ассоциации молодых христиан Портсмута, я не раз ловил себя на желании вслед за Шекспиром воскликнуть: «Ах, эта песня даже лучше прежней!..».
Сия досточтимая троица могла бы весьма заинтересовать архивариуса. От рассуждений ее участников веет средневековым душком: невольно переносишься в те времена «просвещенного христианства», когда последнее считало своим долгом последовательно бороться с метанием колец, мэйполем и пагубной привычкой к употреблению сливового пудинга на Рождество Христово. Неужто и сегодня страна должна отказать себе в пиве и пирожных — потому лишь, что того хочется господину Янгу, викарию церкви Св. Иоанна? Как вы думаете, когда малые дети начинали резвиться в присутствии Спасителя из Галилеи, он сохранял суровый вид?
До чего же любят словечко «миряне» наши узколобые догматики, начисто лишенные воображения! Вспомним: Христос употреблял его в отношении погрязшего во всевозможных грехах римского проконсула времен становления Империи и саддукеев, которые купались в роскоши, проповедуя при этом воздержание. Можно ли вообразить себе, будто он осудил бы таким же образом в высшей степени серьезных и набожных молодых людей лишь за то, что воображение и интеллект они упражняют в обществе дамы безупречнейшей репутации?
Давайте же вспомним, какую широту взглядов продемонстрировал Спаситель на ячменных полях, и устыдимся наконец нашего придирчивого ворчания. Пристало ль нам лишать этих юношей права называться христианами лишь потому, что они внимали рассказу о жертвенности ребенка, вознамерившегося вселить искру надежды в еще более юное дитя, возлежащее на смертном одре? Об этом, собственно, и идет речь в книге «Billy’s Rose», но, конечно же, г-н Янг не читал ее, считая эту книгу «мирской» и антихристианской.
Возблагодарим же Господа за то, что немногие сегодня разделяют воззрения г-на Янга на христианство. Иначе в поиске новой религии нам пришлось бы выбирать между магометанством и атеизмом.
… Поднимая вопрос о дутых ученых званиях и липовых дипломах, мы делаем большое дело. В любой профессиональной сфере неграмотный специалист, как правило, всего лишь доставляет неудобства; навредить тем самым он способен скорее себе самому, нежели другим. Иначе дело обстоит в медицине. Здесь ошибка в диагнозе или лечении может стоить человеку жизни. Совершенно очевидно, что малообразованному бедняку трудно отличить квалифицированного доктора от мошенника, купившего себе звучный титул. Для защиты интересов этой части населения и следует использовать всю силу воздействия общественного мнения.
Типичным заведением, специализирующимся на выдаче липовых документов, является так называемый Филадельфийский университет. Он был образован кучкой дельцов-бумагомарателей, открывших торговлю поддельными дипломами и дурачивших публику с поразительным успехом, пока правительство Соединенных Штатов не отказало им наконец в поддержке. После чего они открыли агентства в Европе, где и продолжают жульничать.
В результате иному проходимцу достаточно собрать определенную сумму долларов, дабы приобрести ученую степень; честный же специалист для достижения этой цели должен потратить многие годы жизни, не говоря уже о сотнях фунтов стерлингов. Несомненно, врачебная практика с лжедипломом подпадает под действие закона о врачебной деятельности. Последний, однако, работает крайне редко по очень простой причине: чаще всего мошенник предстает перед судом, будучи финансово несостоятельным, и все судебные издержки ложатся на плечи истца. Существует так называемая Ассоциация по защите прав медицинских работников; время от времени ее представители выставляют на всеобщее посмешище какого-нибудь уличенного мошенника и, измываясь над козлом отпущения, надеются отпугнуть остальных.
Однако популярная пресса тут — самый лучший метод борьбы; она-то и способна, подняв проблему, раскрыть глаза доверчивым простофилям, потенциальным жертвам такого рода мошенничества. Вышесказанное вовсе не означает, что я пытаюсь как-то сравнить качество британских и американских дипломов. Ученая степень респектабельного заокеанского колледжа всегда пользовалась в Англии заслуженным уважением, и каждый из нас почел бы за честь назвать своей alma mater научную школу, взрастившую таких светил, как Гросс, Сэйер и Остин Флинт.
Мы протестуем здесь лишь против порочной практики получения ученых степеней обманным путем, позволяющей жуликам прикрыть громким званием собственное невежество и получить таким образом право решать вопросы, связанные с жизнью и смертью, будучи совершенно к тому неподготовленным.
Мне кажется, что идея генерала Говарда о мемориале королевы Виктории в форме бюста или скульптуры заслуживает общественной поддержки. Я знаю, в наш век практицизма трудно организовать дело, которое не даст немедленной выгоды, но если и простительно проявить нам немного сентиментальности, так именно сейчас, в канун 50-летия Викторианской эпохи. И портсмутский госпиталь, и Колониальный институт простоят сотню лет, но многие ли из потомков, проходя мимо этих зданий зададутся вопросом, по какому поводу были они воздвигнуты? А статуя с соответствующей надписью сама расскажет свою историю: пока цел будет сам гранит, она останется олицетворением той любви, которую питают славные жители нашего города к Королеве, деятельность которой может служить примером любому ее преемнику на монаршем поприще. Вряд ли будет преувеличением сказать, что со времен Эдуарда-Исповедника не было в Британии монарха, который вел бы столь добродетельный образ жизни, оказывая самое благотворное влияние на граждан в их семейной и общественной жизни.
Вот почему уместно было бы отдать дань уважения непосредственно Ее Величеству, ведь здания, в честь Королевы воздвигнутые, — это дар, скорее, городу и нации, нежели ей самой.
Верность Королеве не есть прерогатива определенной партии (в чем можно было убедиться на днях в демократическом Бирмингеме), и либералам нужно в первую очередь отдать должное государыне, чьими главными принципами всегда были следование Конституции страны и воле народа, что представителями последнего и было признано.
Могу предложить в заключение, чтобы статуя украсила собой новый зал городской ратуши. Сумма, требующаяся для ее возведения, столь незначительна, что никоим образом не скажется на прочих проектах, о которых широкая общественность уже осведомлена.
Несмотря на то, что время от времени тот или иной представитель партии противников вакцинации решается выразить свои взгляды в прессе, эти периодические вылазки редко приводят к дискуссии, поскольку изначальная ущербность их позиции всякий ответ делает необязательным. Но любое чудачество может считаться безвредным вплоть до каких-то пределов; когда чудак начинает призывать невежественных людей забросить профилактическую санитарию, погрузиться в состояние блаженного неведения и ждать, пока сама жизнь не накажет их за ошибку, возникает реальная опасность для общества в целом.
На карту поставлены важнейшие принципы, и люди, суть прогресса узревшие в возвращении к тому, что творилось в темные времена, до рассвета медицинской науки, должны понимать, какую берут на себя ответственность.
Например, возражения полковника Уинтля против прививок сводятся к следующему: вакцина, дескать, «аморальна», неэффективна и даже вредна. Рассмотрим все пункты обвинения, уделив морали место, какого она по праву заслуживает. Итак, поступает ли правительство аморально, принимая на вооружение процедуру, которая (как свидетельствуют научный и повседневный опыт) способствует сохранению здоровья людей и росту продолжительности жизни? Аморально ли подвергнуть ребенка временному испытанию с тем, чтобы защитить его от смертельной болезни? Разве хотя бы в этом случае цель не оправдывает средство? Или столкнуть полковника Уинтля с путей, по которым к нему приближается поезд, тоже было бы аморально? Если так, остается лишь молить Бога о том, чтобы Он уберег нас от морали. Логика полковника сродни доводам тех представителей шотландского духовенства, что протестовали против использования хлороформа. «Боль ниспослана нам Провидением, поэтому обезболивание есть грех», — заявляли досточтимые отцы Церкви. Похоже, и полковник Уинтль склонен считать, что оспа ниспослана нам Провидением, и грех пытаться предотвратить это зло. Достаточно лишь установить факт наличия эпидемии и более уже ничем не волновать население.
Второй вопрос: была ли профилактика оспы успешной? Вот уже почти сто лет метод вакцинации находится в поле зрения общественности. За это время он многократно обсуждался в научных кругах и медицинских журналах, оценивался статистикой, одним словом, проверялся и так и эдак. В результате все, кто так или иначе соприкасался с болезнью, пришли к единодушию, редко встречаемому в медицинской науке. Гомеопаты и аллопаты, отечественные и иностранные специалисты — все нашли здесь для согласия почву. Вряд ли мнение отдельных дам и пациентов районной больницы города Саутси, которых цитирует полковник Уинтль, перевесит консенсус, установившийся в научных кругах.
Нынешнее гигиенически образованное, привитое поколение вряд ли в силах осознать, сколько бед приносила оспа нашим недавним предкам. В первые годы правления короля Георга, отмечает Маколей, ни одно объявление о поиске пропавших родственников не обходилось без упоминания главной приметы: «лицо изъедено оспой». Такие лица встречались повсюду: в городе и деревне, в сельском домике и королевском дворце. От оспы умерла Мария, жена Вильгельма Третьего. Эпидемии опустошали целые районы. А в наше время врач может жизнь прожить, не столкнувшись с этой болезнью. В чем же причина столь удивительных перемен? Люди, пожившие при старой системе и на себе ощутившее эффект дженнерианского нововведения, отвечают на этот вопрос без малейших сомнений. Собственно, премия в 30 тысяч фунтов, врученная в 1802 году Дженнеру, была собрана его благодарными согражданами, всю ценность открытия осознавшими на свежем контрасте.
Насколько я понимаю, противники вакцинирования пытаются объяснить удивительное снижение числа заболеваний оспой тем, что сам характер болезни будто бы претерпел изменения. Но это — умозрительное предположение, не подкрепленное фактами. Известно, что прочие инфекционные заболевания не изменили характеристик, да и оспа восстанавливает себя в правах с прежней силой там, где ей способствуют антисанитария или преобладание единомышленников полковника Уинтля. Не сомневаюсь, что недавняя мини-эпидемия в Портсмуте обрела бы гигантский масштаб, если бы только нашла для себя благодатную почву в массах непривитого населения.
В специализированной лондонской лечебнице за пятьдесят лет непосредственного контакта с оспой никто из врачей, хирургических сестер, медперсонала не заболел ни разу. Вряд ли стоит даже упоминать о том, что все они периодически получали прививки. Интересно, члены комиссии, организованной Обществом борьбы с вакцинацией, будь они не привиты, долго ли бродили бы по палатам, оставаясь здоровыми?
Большая часть «последствий» (которые полковник Уинтль называет «неописуемыми») относится к разряду воображаемых ужасов. Конечно, у нас есть слабые дети, которые заболеть могут и от загноившегося укола булавкой. Вполне возможно, что кто-то из опрошенных пациентов районной больницы вспомнил случай такого рода. Подобное случается крайне редко: я проработал пять лет в одной больнице, три — в другой, шесть лет здесь, и встретил лишь одного человека, который заболел от прививки, правда, он тут же и выздоровел. Вообще, некоторые родители выработали странную привычку объяснять все, что бы ни происходило с их детьми, будь то коклюш или перелом ноги, воздействием вакцины. Из такой среды и мобилизует своих сторонников партия врагов прививки. В заключение хотел бы подчеркнуть, что вопрос этот столь важен, а иммунитет наш против оспы в данный момент столь основателен, что для обоснования каких бы то ни было перемен необходимы очень веские доводы. Впрочем, если аргументы оппонентов столь слабы, что они вынуждены обосновывать их соображениями морали, значит, постановлению о всеобщей вакцинизации населения отмена пока не грозит…
Второе письмо полковника Уинтля представляет собой набор статистических данных и цитат, из которых одни вообще не имеют отношения к делу, а другие подтверждают ту самую истину, которую он пытается опровергнуть. Если действительно все сходятся на том, что в период с 1815 по 1835 год лиц, изъеденных оспой, в Британии стало намного меньше, не уместно ли будет предположить, что именно в это время открытие Дженнера начало приносить первые плоды? Полковник Уинтль, судя по всему, пытается доказать, что спад оспы в те самые годы, когда профилактическое лечение стало массовым, есть результат чистого совпадения. Медики, однако, видят тут причину и следствие; весь последующий опыт лишь утверждает нас в этом мнении. Полковник полагает, что, поскольку отдельные вспышки оспы все же имеют место, систему вакцинации следует признать неудачной. Но ведь наоборот, эти-то мелкие эпидемии и свидетельствуют в пользу вакцинирования самым убедительным образом: статистика ясно показывает, насколько уровень смертности зависит от степени привитости населения. Люди, не получившие прививок, и заболевают быстрее, и тяжелее переносят болезнь. Шеффилдский случай, описанный в статье за подписью «Здравый смысл», всего лишь в очередной раз замечательно подтверждает известную истину.
Степень защиты, обеспечиваемая прививкой, находится в прямой зависимости от основательности вакцинирования. Поскольку даже самый отъявленный противник прививок не решится утверждать, будто больницы фабрикуют статистику исходя из каких-то собственных интересов, приведу результаты двадцатилетних наблюдений Марсона за лечением оспы в одной из клиник. Если и это не убедит полковника Уинтля, не знаю, какие еще ему нужны доказательства. Одного взгляда на таблицу достаточно, чтобы увидеть, в какой мере степень привитости больных соответствует уровню смертности.
Из пациентов, получивших четыре прививки, умерли 0,5 %; получивших три прививки — 1,9 %; две — 4,7 %; одну — 7,7 %; из тех, что утверждали, будто получили прививку, но отметины не имели, — 23,3 %; из не привитых — 37 %.
Итак, мы видим, что уровень смертности колеблется в диапазоне от менее чем 1 % у пациентов, прошедших вакцинацию правильно, до 37 % у последователей полковника Уинтля. Напомню, что эти данные — результат наблюдения не за единственной эпидемией (которая может протекать и под воздействием субъективных факторов): они представляют собой среднестатистическую оценку положения дел в Лондоне. Можно было бы проиллюстрировать вышесказанное и другими примерами, но человека, которому мало этих цифр, не убедят и никакие другие.
Замечая, что эпидемиям оспы особенно подвержены Лондон и Ливерпуль, полковник Уинтль и отсюда выводит аргумент против прививки. Между тем причина проста: в этих двух городах наибольший процент мигрирующего населения, и следовательно, именно здесь постановление о всеобщей вакцинации труднее всего воплотить в жизнь. Никакое усердие не поможет медслужбам полностью искоренить оспу в большом портовом городе, куда постоянно прибывают иностранцы и моряки.
Наши оппоненты не устают кричать, что вакцина — это яд. Разумеется, но то же можно сказать про опий, дигиталис или мышьяк — ценнейшие лекарственные препараты. Суть медицинской науки и состоит в том, чтобы научиться слабыми ядами побеждать яды смертельные. Уж на что опасен вирус бешенства, но и его Пастер сумел использовать для лечения гидрофобии.
В отношении осложнений, возникавших после прививок, можно сказать следующее: врачи сегодня прекрасно осознают, насколько важно использовать чистейшую лимфу, и готовы честно признать, что в прошлом халатность в этом вопросе действительно иногда приводила к несчастью. Подобные случаи столь же досадны, сколь редки, и сейчас делается все, чтобы исключить возможность передачи инфекции через лимфу. Как я уже отмечал в предыдущем письме, есть дети, заболевающие от укола иголки; у них прививка может способствовать развитию какого-нибудь наследственного заболевания. Подобные единичные случаи (даже если бы они и происходили еженедельно, как утверждает полковник Уинтль) есть капля в море того добра, что несет нам вакцина. Сегодня, если ребенок, получивший прививку, спустя какое-то время почему-либо умирает, противники вакцинации тотчас усматривают тут причину и следствие. Конвульсии (от глистов ли, прорезывающихся зубов или при болезнях мозга) также объявляются результатом «этого грязного ритуала» (как принято выражаться в этих кругах).Хотел бы сказать в заключение, что никто не может запретить полковнику Уинтлю иметь по данному вопросу личное мнение. Но, мобилизуя себе через прессу последователей из числа тех, кому не терпится войти в те самые 37 % больничной статистики, он не только противоречит гигантскому фактическому материалу, собранному людьми, непосредственно занимавшимися болезнью, но и берет на себя большую ответственность. Только очень сильный аргумент может оправдать стремление непрофессионала противоречить врачам в медицинском вопросе, и даже его следует использовать с величайшей осторожностью, когда речь идет о здоровье общества. Что, если бы я начал вдруг решительно и безосновательно высказываться относительно стрельбы из винтовки или о траектории полета снаряда? Полковник Уинтль, как артиллерист, мог бы с полным правом потребовать разъяснений относительно того, с какой стати у меня сформировались те или иные убеждения. Основная тенденция развития медицинской науки (о чем можно судить по работам Пастера и Коха, Бурдона-Сандерсона и Туссена) состоит в переходе к профилактической вакцинации, преграждающей путь инфекции. Противодействуя этой тенденции, полковник Уинтль, как бы сам он этого ни отрицал, пытается бороться с прогрессом и пропагандировать ошибочные представления.
Тем, кто хотел бы ознакомиться с фактами, на которых основывается практика вакцинации, я порекомендовал бы книгу «Факты о вакцинации», опубликованную Национальным обществом здравоохранения в Лондоне.
… Мы хотим задаться вопросом: нельзя ли (например, массовым выражением негодования) изменить хоть что-то в нелепой системе расчета подоходного налога? В настоящий момент этот процесс разделен на две стадии, которым соответствуют желтый и голубой налоговые листы. На желтом листе вас просят указать сумму дохода, причем под несколькими хитроумно сформулированными заголовками, явно рассчитанными на то, чтобы заполняющего анкету запутать. Сделав это, вы возвращаете документ, будучи в полной уверенности, что налог заплатите на указанную сумму, которая, как вы точно знаете, является верной.
Тут-то и начинаются проблемы с голубым листом. Получив его, вы обнаруживаете, что господин оценщик с необъяснимой дерзостью проигнорировал указанные вами цифры и налог исчислил из произвольной суммы, которую выдумал сам. Получается, налог этот взимается не с реального вашего дохода, а с той суммы, которую, как считает некто, вам полагается зарабатывать. Пусть бы тогда этот неизвестный с самого начала указал на бумаге цифру, соответствующую его домыслам: это избавило бы нас от фарса с желтым листом, а главное, сэкономило бы время и нервы. Ведь чтобы аккуратно заполнить форму, требуется время, и уж конечно, человека нервирует, когда кто-то за глаза объявляет его обманщиком.
При этом вас уверяют, что вы вправе подать апелляцию. Но что это означает на деле? Да то, что вам, как преступнику перед судьями, придется предстать перед представительной группой горожан и пройти унизительное испытание, открывая для придирчивого внимания посторонних частные счета и личные проблемы. Господин оценщик, беря на себя смелость изменить сумму, указанную в налоговом листе, прекрасно знает, что 9 из 10 человек предпочтут смириться с несправедливостью, нежели бороться с нею таким способом. Помню, несколько лет назад, сочтя очередную догадку господина оценщика совсем уж оскорбительной, я потрудился-таки подать апелляцию. Разумеется, я доказал правильность первоначально указанной цифры, но теперь точно знаю, что даже сумма, в три раза ее превышающая, не заставит меня повторить этот опыт.
Если господин оценщик полагает, будто поступившие к нему данные не соответствуют действительности, пусть он на себя и возложит бремя опровержения. Игнорируя же сообщение налогоплательщика и заставляя его либо смириться с несправедливостью, либо пройти через унизительную процедуру, он ведет себя возмутительно. Думаю, общественность сможет положить конец этому безобразию, лишь в полный голос выразив свое к нему отношение.
Мне пришлось подождать, пока не спадет ажиотаж вокруг избирательной кампании, прежде чем обратиться к избирателям центрального района по поводу недавней предвыборной гонки.
Наверняка те, кто следил за событиями в этом избирательном округе, помнят, как утром в день выборов на стенах появились триста плакатов, утверждавших, будто бы я — папский заговорщик и эмиссар иезуитов, призванный вести подрывную работу среди прихожан-протестантов. Нет сомнения в том, что эти плакаты, встречавшие рабочих, когда те утром шли на работу, нанесли мне значительный ущерб. Если я добавлю, что оказавший решающее влияние на ход выборов плакат не содержит в себе ни слова правды, то станет ясно, что инцидент являет собой пример вопиющего общественного скандала. В самый последний момент, когда не оставалось времени для опровержения с моей стороны, избиратели оказались вдруг под воздействием злобного и клеветнического заявления.
Я никогда не стал бы афишировать свои религиозные взгляды, но тема была поднята настолько недвусмысленно, что теперь этого невозможно избежать. Позвольте мне раз и навсегда прояснить свою позицию.
Я не являюсь последователем Римской католической церкви; более того, не был им со школьной скамьи. В течение двадцати лет я страстно выступал в поддержку полной свободы совести и считаю, что любая заскорузлая догма недопустима и в сущности антирелигиозна, поскольку голословное заявление она ставит, вытесняя логику, во главу угла, чем провоцирует озлобленность в большей степени, нежели любое иное явление общественной жизни. Нет, наверное, ни одной книги, в которой я не пытался бы выразить это свое убеждение; одна из них — «Письма Старка Монро» — целиком посвящена этой теме.
Если я добавлю, что посещаю в Лондоне церковь мистера Войзи на Своллоу-стрит, то станет очевидно, насколько терпим я в своих религиозных взглядах, основывающихся на почтительном теизме, а не на учении той или иной секты. Думаю, самый благоприятный с точки зрения счастья человечества ход развития религиозной мысли в будущем состоит в том, чтобы представители различных вероисповеданий обратили свое внимание на имеющуюся между ними общность вместо того, чтобы делать упор на разделяющие их догматические и ритуальные элементы, к сути христианства не имеющие никакого отношения.
Вот и все о предмете, к обсуждению которого мне не хотелось бы возвращаться. Мои давние связи с Католической церковью не оставили во мне никаких горьких чувств по отношению к этому глубокоуважаемому институту, в рядах которого состоят самые благочестивые люди из тех, что встречались мне на жизненном пути. Вспоминая собственный опыт недавнего прошлого, я могу достаточно ярко представить себе, каким клеветническим нападкам они подвергаются. Но каждый человек несет в себе собственные душу и разум; руководствуясь их зовом, он и должен идти вперед. Этот прямой путь открылся передо мной с той поры, как я оставил позади детские годы.
Таковы мои религиозные убеждения; пусть теперь читатели сами судят, насколько несправедливы были обвинения, использованные в этих оскорбительных плакатах. В высшей степени авторитетные источники проинформировали меня о том, что недавно принятый Закон о противоправных действиях от 1895 года предоставляет мне реальный способ юридического воздействия на нарушителей. Однако, как бы ни наказали теперь человека, несущего ответственность за появление плакатов, ничего этим уже не исправишь. Я предпочел бы огласить факты в надежде, что это само по себе предотвратит повторение столь вопиющего безобразия.
… Один критик, великодушно снизошедший до оценки моей книги «Великая бурская война», утверждает, будто бы мой план реорганизации армии состоит в том, чтобы создать хорошо обученные войска численностью в 100 тысяч человек для защиты домашних территорий, и задает уместный в таком случае вопрос: каким же образом будет тогда осуществляться защита Империи?
Выдвинутый мною план подразумевает нечто совершенно противоположное. Я предлагаю выставить сто тысяч хорошо обученных и высокооплачиваемых солдат для обороны имперских границ, оставив дома лишь гвардейцев и артиллерию. Пусть ответственность за защиту острова возьмет на себя миллион волонтеров, полицейских и свободных стрелков; поднять их на вооруженную борьбу будет не так уж трудно, если общественность поймет, что при обороне страны ей придется полагаться исключительно на собственные силы. Это позволит нам укрепить свои позиции как дома, так и за рубежом и обеспечит на случай войны огромный резерв живой силы; людей, имеющих представление о пользовании оружием, можно будет очень быстро превратить в хороших солдат.
Остается лишь пожалеть о том, что наша молодежь увлечена играми и стрельбой в кроликов, хотя могла бы внести свой вклад в укрепление обороноспособности державы. Очень многие — не считая вступивших в добровольческие соединения — смогут легко научиться стрелять из винтовки, если мы приложим хотя бы минимум усилий к тому, чтобы обеспечить им такую возможность. Без особых затрат мы сделаемся непобедимыми на собственной территории, если встряхнемся от старомодного представления о дисциплинированном солдате, который, кстати, и сам никогда не признает, что боевым духом можно всегда компенсировать недостаточность боевой подготовки.
… Я прочел все, что было по этому вопросу опубликовано, и в результате стал сторонником как принципа внутриимперской взаимности в торговых отношениях между странами, так и протекционизма, считая все же, что последнее гораздо важнее.
До сих пор мне не приходилось встречать такого заявления, в котором обе позиции были бы представлены объективно — так, чтобы читатель имел возможность их сопоставить. Так что автор, которому удастся изложить суть спора без спешки, рассудительно и бесстрастно, думаю, выполнит тем самым задачу национальной важности.
В поддержку принципа свободной торговли можно было бы сделать упор на такой аргумент: действительно, в ситуациях, когда закон затрагивает финансовые интересы, возникает опасность коррупции в среде политиков, этот закон принимающих. Подобные обвинения уже выдвигались в адрес государств, пользующихся протекционизмом. С другой стороны, мне не приходилось слышать о том, что приверженность такого рода торговой политике вызвала бы в Германии или Швеции катастрофическое падение нравов.
Второй аргумент состоит в том, что Британская империя, сейчас и без того не пользующаяся в мире особой симпатией, возбудит против себя открыто враждебные настроения, если установит в двусторонней торговле тарифные пошлины. В таком случае все страны мира объединились бы в устремлении помешать Империи расширить свои границы. Для тех, кто подобно мне считает обширность ее достаточной, это не Бог весть какое зло, но все же провоцировать к себе открытую враждебность не хотелось бы.
Есть и другое существенное соображение: в течение последних 60 лет мы практиковали принцип свободной торговли и на нем построили всю нашу коммерческую систему функционирующую в целом успешно.
Все это не вызывает сомнений. Оставаясь несмотря на это протекционистом, я хотел бы изложить и позицию противоположной стороны. Прежде всего, нам предстоит как-то отреагировать на заявление Канады о том, что она готова заключить двустороннее торговое соглашение с третьей стороной в случае, если такого соглашения не заключим с ней мы.
В течение многих лет упадок наших импортных показателей компенсировался ростом импорта колониальных товаров. Если и последний также придет в упадок, серьезные потери в торговле со странами остального мира ничем возмещены быть не смогут, и это нанесет нам тяжелый ущерб. Если исключить из экспортных показателей торговлю углем (а экспортировать уголь — значит транжирить имеющийся капитал), то выяснится: доходы от продажи наших товаров европейским странам упали со 100 миллионов фунтов стерлингов (в 1872 году) до 79 миллионов — в 1902-м. Такой тридцатилетний итог мог бы иметь катастрофические последствия, если бы за тот же период доходы от экспорта в колонии не возросли бы с 60 до 108 миллионов фунтов. Я снова утверждаю: эти торговые связи необходимо сохранить, ибо наше коммерческое могущество зависит только от них. Если сохранение этих связей сопряжено с принятием нами каких-то условий, значит, эти условия нам придется принять.
Нам говорят: пытаясь получить свои 200 миллионов от торговли со странами Империи, мы рискуем потерять значительную часть из тех 800 миллионов, что составляют товарооборот с остальными странами мира. Это, на первый взгляд, весьма тревожное заявление не выдерживает серьезного анализа. Все, что только могло нанести ущерб нашим торговым отношениям с иностранными державами, уже было сделано. Имеющиеся показатели в любом случае останутся на прежнем уровне, если, конечно, мы не обложим пошлиной сырье, увеличив тем самым его себестоимость. На этот шаг мы идти не должны: он противоречит нашим интересам. Остается импорт, который приносит нам около 500 миллионов фунтов стерлингов. Какая же доля этой суммы окажется под угрозой?
Около 160 миллионов фунтов стерлингов приходятся на ввоз хлопка из Америки, льна из России и конопли с Филиппин: пошлины тут для нас смерти подобны. Остается сумма в 350 миллионов.
100 миллионов мы получаем за ввозимую в нашу страну готовую продукцию. Суть позиции протекционистов состоит в предположении, что, пожертвовав этой суммой торгового оборота, мы, скорее, укрепим свое экономическое положение — поскольку сможем предложить собственным гражданам новые рабочие места, а значит, и дополнительные денежные средства в форме зарплаты. Думаю, что сторонники свободной торговли, призвав даже на помощь всю свою изворотливость, не сумеют меня убедить в том, что, выплачивая 1000 фунтов стерлингов парижскому производителю автомобилей и внося их в сумму импортного оборота, я приношу больше пользы своей стране, чем когда выписываю чек бирмингемскому промышленнику и тем самым снижаю показатели на ту же сумму. Между тем бесчисленные сделки такого рода и составляют львиную долю от этих 100 миллионов.
Остаются те 220 миллионов фунтов стерлингов, которые мы платим за ввозимые продукты питания: вот так еще недавно ужасавшие нас 800 миллионов сократились уже до вполне приемлемой суммы. Колониальный импорт таких продуктов, как овес и ячмень, ничтожно мал; предметом дискуссии могут стать лишь пшеница, маис, вино и мясо. Признаюсь в том, что не вижу способа обложить эти продукты пошлиной, не подняв цену на них pro tanto, однако — на какую тысячную пенни поднимется стоимость пшеничного батона вследствие введения 5-шиллинговой пошлины, — этого я высчитать не сумел. Достаточно сопоставить, с одной стороны, все эти потери, с другой, — поддержку собственного сельского хозяйства, возмещение убытков Ирландии (аграрной стране, весьма пострадавшей от проводимой нами политики свободной торговли) и перспективы установления взаимовыгодных торговых связей с колониями (вроде уже существующих между странами Содружества), чтобы понять: на этом направлении и следует нам сконцентрировать усилия.
Недавно мое внимание привлекла заметка в газете о том, что о процветании провинции Хоуик-Бороуз свидетельствует факт роста банковских сбережений его жителей. Мне же кажется — люди предчувствуют наступление тяжелых времен. Многие предприятия работают в полсмены; население трех городов, если сравнивать с данными предыдущей переписи, уменьшилось на 5 тысяч человек. При всем желании этот факт вряд ли удастся связать с ростом общественного благосостояния. Как можно говорить о процветании торговли шерстью (неважно, какой именно ее отрасли), если мы ежегодно ввозим текстиля и пряжи на 12 миллионов фунтов стерлингов? Поскольку сумма нашего экспортного товарооборота со странами, не входящими в состав Империи, составляет всего около 7 миллионов фунтов, трудно даже придумать более весомый аргумент в пользу протекционизма. Всего лишь сохранив два своих рынка, внутренний и колониальный, мы смогли бы улучшить имеющийся торговый баланс, не продав никому ни ярда…
Утверждений о «процветании» Хоуик-Бороуз я не приемлю всего лишь на том основании, что они не соответствуют действительности. Я только что вернулся оттуда, и могу заявить: существующим положением дел не удовлетворены ни рабочие, ни работодатели. О том, что вся шерстяная промышленность Южной Шотландии находится в плачевном состоянии, свидетельствует хотя бы тот факт, что число занятых в производстве рабочих упало здесь с 40034 в 1891 году до 24906 в 1901 году В одном только Галашилсе потери рабочей силы составили 30 процентов. Торговля идет плохо; положение дел если и меняется, то к худшему Многие предприятия работают в полсмены. Но вынуждая своих соотечественников либо эмигрировать, либо работать на полставки, мы при этом беспошлинно ввозим шерстяных изделий в таком количестве, производство которого могло бы обеспечить работой 200 больших заводов и 50 прядильных фабрик. Такие цифры приводит Чарльз Джон Уилсон из Хоуика, авторитетный специалист по данному вопросу. Разве тот факт, что страны, препятствующие нашему экспорту, наводняют наш рынок собственной продукцией, тем самым изгоняя британцев с рабочих мест, не противоречит здравому смыслу и нашим понятиям о справедливости?
Мне кажется, в заметке о процветании как в капле воды отразились все просчеты и иллюзии сторонников свободной торговли. Всего лишь на основании отчетных документов одного только Хоуикского банка была выдвинута самонадеянная теория, к истинному положению дел не имеющая ни малейшего отношения. Автору статьи я посоветовал бы приехать в Хоуик-Бороуз и рассказать рабочим, получающим половинную зарплату, об их исключительном процветании; хотя лучше бы ему от этого воздержаться — люди там живут практичные, они не верят в абстракции…
Есть тут один набивший оскомину аргумент: если мы, дескать, увеличим производство здесь, значит, вынуждены будем сократить его где-то в другом месте. В действительности мы сократим при этом разве что финансовые потери да число граждан, эмигрирующих из страны. Главная задача нации, как мне кажется, состоит в том, чтобы покрепче держаться за внутренний рынок. Потому что любой рост производства здесь повлечет за собой рост смежных отраслей — это необходимо хотя бы для оплаты дополнительно произведенной продукции. Допустим, хоуикский твид продается в Шеффилде: значит, должен быть увеличен и объем выпуска шеффилдской стали — только в этом случае здешний рабочий сможет купить себе шерстяное изделие. А вот от продажи того же твида в Льеже если и выигрывает, то лишь одна группа британских рабочих. Давайте же вновь восстановим внутренний рынок: тогда только мы сможем достичь такого положения в торговле, какое вот уже двадцать лет наблюдается в Германии и Америке.
Печально сознавать, что в 1901 году наши экспортные показатели по шерсти остались на уровне 1859 года, ничуть не изменившись по прошествии 42 лет. При нынешней скомпрометировавшей себя системе в стране существует одна процветающая отрасль торговли — каменноугольная; она-то и загоняет наших граждан под землю, вынуждает заниматься всю жизнь нездоровым и неквалифицированным трудом, расточает государственный капитал и предоставляет сырье нашим же конкурентам, позволяя соперничать с нами в тех специфических отраслях торговли, где мы некогда преуспевали.
… В настоящее время, в соответствии с нашим высокоморальным законодательством, алмазы, бархат, шелк и автомобили ввозятся в страну свободно, в то время как чай и сахар страдают от жестоких пошлинных обложений. И все это, по-видимому, — в силу каких-то моральных принципов, позволяющих нам чувствовать себя выше соседей. Но вообще-то ситуация выглядит несколько странно.
Наш рост уровня заработной платы выглядит неубедительно: ситуация тут напоминает анекдот про хвастуна, который рассказывает всем, что получает по 8,5 шиллингов в день, признаваясь затем неохотно, что рабочий день у него на неделе — единственный. Из сумм, приведенных в статистических данных, касающихся торговли шерстью — а я с положением дел в этой отрасли знаком наилучшим образом, — следует ежегодно вычитать как минимум четверть. От неполной загруженности страдают и другие промышленные отрасли.
Общая сумма экспорта и число занятых рабочих рук в этой старейшей отрасли британской промышленности на протяжении последних 20 лет постоянно падали.
Человек, который что-то производит — будь то мануфактурщик, индивидуальный ремесленник или фермер, — уже потому хотя бы, что он приумножает наше национальное богатство, имеет больше оснований рассчитывать на наше сочувствие к его интересам, чем потребитель, который может оказаться паразитом или трутнем. Страна способна просуществовать без последнего, но не обойдется без первого. Хотя мне кажется, что здесь вообще не сталкиваются ничьи интересы, ведь когда за стволом дерева осуществляется надлежащий уход, ветви и листья могут сами позаботиться о себе.
Чем же может похвастаться страна, живущая при системе, соответствующей столь высокой морали? Двенадцатью миллионами граждан, живущих на грани голода, и наивысшим среди высокоразвитых стран уровнем эмиграции, если верить цифрам, приведенным лидером партии радикалов. Каков, вы полагаете, уровень морали и цивилизованности на дне нашего общества? Квалифицированный рабочий — будь он ткач на шелковой фабрике, жестянщик или стеклодув — теряет квалификацию, а лишенный работы — опускается на дно общества…
В заключение несколько слов вот о чем: существует представление, что за все те изделия и продукты, что ввозятся в нашу страну и лишают наших людей рабочих мест, мы получаем что-то взамен. Ничего подобного. Если бы это было так, экспорт и импорт у нас находились бы в равновесии: сейчас же второй почти в два раза превышает первый. Половина нашего импорта являет собой выплату процентов за капитал, а также финансовые услуги, такие, например, как морские перевозки. Эти деньги мы получим в любой форме и очень легко. Если мы затрудним импорт готовой продукции, обложив ее тарифной пошлиной, это обернется для нас увеличением ввоза пищевых продуктов и сырья, а нам и требуется именно это. В настоящее время мы приносим в жертву труд бедняка ради интересов капиталиста, и так будет до тех пор, пока мы не перестанем покупать то, что способны произвести сами. Движение за тарифную реформу, как никакое другое, защищает истинные интересы демократии.
Сторонники свободной торговли утверждают, что введение тарифа приведет к повсеместному росту цен. Я не считаю, что десятипроцентная пошлина на готовые изделия повлечет за собой какое бы то ни было подорожание, и надеюсь, что конкуренция на внутреннем рынке сохранит цены на прежнем уровне. Но предположим на минуту, что все у нас действительно подорожает на десять процентов; ведь эти деньги останутся в национальной казне и снимут налоговое бремя с плеч граждан — то есть им же вернутся. В Америке не существует подоходного налога, очень невысоки прямые налоговые ставки — а все благодаря тарифу.
Корреспондент «Дэйли мэйл» Джордж Э. Белл, жалуясь на якобы имеющий место упадок британской расы (заявление это представляется мне совершенно безосновательным), одну из причин такового формулирует следующим вопросом: «Развод: разве не он губит дела сердечные?».
Мистеру Беллу должно быть известно, что английские бракоразводные законы — самые консервативные и с точки зрения реформатора-европейца могут считаться реакционными; соответствующее шотландское законодательство куда либеральнее.
Не знаю, действительно ли мистер Белл убежден, что в интересах общества принуждать к совместной жизни до самой смерти — нормальную женщину и идиота, законопослушную гражданку и уголовника, отбывающего тюремное наказание, достойного мужа и жену-дипсоманку Или, может быть, он полагает, что ситуация, когда 100 000 пар живут раздельно, будучи не вправе заключить новые союзы, способствует укреплению общественной морали?
Я считаю, что существование в нашем обществе огромной массы «холостяков поневоле» подрывает основы морали и, кстати, оказывает самое пагубное влияние на темпы рождаемости, о чем сегодня все пишут как о национальной катастрофе. Я считаю, что муж и жена, чей брак не сложился, имеют право на раздельную жизнь, а затем — по истечении какого-то срока — и на развод.
Действительно ли в корне проблемы преобладают религиозные соображения? В ходе работы комиссии мы получили на этот вопрос утвердительный ответ: аргументы против реформы носили в основном богословский характер. А недавно из Индии пришло убедительное доказательство того, насколько глупо обустраивать свою жизнь на основе священных текстов. Выяснилось, что миллионы вдов погибли в ритуале сати напрасно: в ранних священных инструкциях слово «алтарь» было неверно истолковано и превратилось позже в «огонь». Этот ужасный пример убедительно показывает, сколь опасно пользоваться древними изречениями на незнакомом языке, относящимся к иным культурным условиям. Следование им нередко противоречит здравому смыслу и может навлечь несчастья на современных мужчин и женщин.
Не пора ли здравому смыслу вступить в союз с правосудием и положить конец бессмысленному анахронизму?
В конце концов, насущные нужды дня сегодняшнего для нас важнее, нежели предписания древних, в основном, как сейчас уже признано, не имеющие никакого отношения к условиям современной жизни…
Не меньше любого священнослужителя я желаю влюбленным, соединившимся благословенными узами брака, оставаться в нем навсегда. Трудно, однако, смириться с мыслью о том, что Господь Бог захотел бы насильно удерживать в брачном союзе безумцев, пьяниц и садистов, которые истязают друг друга, детей своих и всех окружающих. Цитата из какой-то речи на Трентинском соборе 1545 года — не самое лучшее утешение мужу, судьбой осужденному на пожизненное одиночество с неизлечимо безумной женой, или женщине, которую муж-хулиган постепенно вгоняет в могилу.
Наконец, правильно ли, что развод разрешен богатым и запрещен бедным? Ясно, что сейчас дело обстоит именно так. Средняя стоимость бракоразводного процесса — двести фунтов…
… Я только что прочел в газете статью мистера Бернарда Шоу о гибели «Титаника». Автор заявляет, что целью его является установление истины, и всех вокруг обвиняет в обмане. Между тем я не припомню статьи, в которой было бы столько лжи. Просто не укладывается в голове, как можно сейчас писать о подобном событии в столь развязном и легкомысленном тоне.
Рассмотрим его заявления по отдельности. Мистер Шоу очень хотел бы (ради доказательства собственного ложного утверждения, что на месте катастрофы люди не проявили должного героизма) при помощи цифр показать, что женщин не пытались спасти в первую очередь. Для рассмотрения он берет лишь одну, самую маленькую шлюпку которая была спущена на воду при специфических обстоятельствах, в свою очередь ставших предметом расследования. На том лишь основании, что в ней находились десять мужчин и две женщины, он делает вывод: героизм и благородство, дескать, отсутствовали, и все разговоры о том — ложь. Но мистер Шоу знает не хуже меня, что уже в следующей лодке из 70 пассажиров было 65 женщин. И он не может не знать о том, что управление всеми спущенными на воду шлюпками было затруднено как раз из-за недостатка мужчин-гребцов. Итак, для того чтобы создать у читателя ложное впечатление, он сознательно выбирает для примера одну шлюпку, прекрасно зная, что речь ведет об исключении, не отражающем ситуацию в целом. Допустимы ли в споре такие приемы, и разве имеет автор после этого право обвинять современников в дезинформации?
В своем следующем пассаже он пытается всячески очернить капитана Смита — вновь прибегая к любимому методу ложной предпосылки. В данном случае ложная предпосылка состоит в том, что общественность, сочувствующая капитану Смиту, якобы тем самым оправдывает его навигационные ошибки. Сегодня никто (не говоря уже о самом Бернарде Шоу) не станет защищать решение капитана пойти на неоправданный риск. Сочувствие вызывает лишь поведение старого моряка, который, допустив единственный ужасный промах, сознательно пожертвовал жизнью, отдал спасательный пояс, до последнего пытался спасти жизни тех, кого невольно подверг опасности, и доплыл с ребенком до шлюпки, взобраться в которую сам отказался. Таковы факты. Что же касается утверждения мистера Шоу, будто катастрофу сегодня воспевают как триумф британской навигации, то оно доказывает лишь, что громкая фраза для него важнее истины. «О нем пишут, как никогда не писали о Нельсоне», — замечает он. Если мистер Шоу укажет мне хотя бы на одну статью ответственного журналиста, где о капитане Смите писалось бы в тех же тонах, что и когда-то о Нельсоне, я внесу сто фунтов на счет Фабианского общества.
Следующая инсинуация господина Шоу (тем более злостная, что выражена лаконично) касается офицеров, которые, якобы, не исполнили до конца свой долг. Суть обвинения, судя по всему, состоит в приведенных тут же словах Лоу, обращенных к мистеру Исмэю, который попытался воспрепятствовать спуску шлюпки. Я же считаю, что эпизод, в котором подчиненный столь резко обращается к управляющему директору Линии, чьи действия (как ему кажется) мешают спасению человеческих жизней, являет собой прекрасный пример выполнения офицером своих обязанностей. Шестой офицер погиб вместе с капитаном: полагаю, даже мистер Шоу не мог бы потребовать от него большего. Что касается остальных, то я нигде не читал и не слышал о том, чтобы кто-то из них дал повод для критики. Мистер Шоу, чтобы хоть к чему-то придраться, рассказывает о том, как один из офицеров разрядил револьвер в воздух, отпугивая иммигрантов, намеревавшихся взять шлюпку штурмом. То, что это были иностранцы, подтверждают несколько свидетелей. Неужели мистер Шоу полагает, что такую попытку не следовало пресечь? В таком случае в чем суть его нападок?
Наконец, мистер Шоу пытается очернить прекрасный эпизод с поведением оркестра, утверждая, что тот подчинился приказу, направленному на избежание паники. Даже если и так, разве это в чем-то преуменьшает мудрость приказа или мужество музыкантов? Предотвратить панику как раз и было необходимо; прекрасно, что нашлись люди, которые сумели сделать это именно таким образом.
Что же касается общего обвинения в том, что случай с «Титаником» используется для прославления британского характера, то мы, как нация, утратили бы силу, если бы перестали отдавать дань восхищения проявленным в высших формах мужеству и дисциплине. О каком-либо самолюбовании, однако, тут не может быть и речи: поведение американцев-мужчин (в особенности ненавистных всем миллионеров) также получило наивысшую оценку в прессе и вполне вписалось в общую картину человеческого героизма.
Вызывает сожаление, что человек, несомненно талантливый, использует свой талант для того, чтобы оклеветать и опорочить собственный народ. Не говоря уже о том, что написанное им причинит лишние страдания людям, на чью долю выпало уже и так достаточно горя.
С большим интересом и некоторым сочувствием я ознакомился с выступлением мистера Уэллса по поводу рабочих волнений. Внимая его призыву ко всем гражданам подумать над этой проблемой самостоятельно, я хотел бы изложить собственные мысли на этот счет.
Каждый раз, завершая чтение очередного социологического трактата мистера Уэллса, я прихожу в некоторое умственное возбуждение. Его ясность видения и энергичная выразительность оказывают стимулирующее воздействие на интеллект. Тем не менее я постоянно ловлю себя на несогласии с автором; не стал исключением и данный случай. Мистер Уэллс производит впечатление человека, который во время прогулки по саду может, например, заявить: «Мне не нравится это фруктовое дерево. Плодоносит не лучшим образом, не блещет совершенством форм. Давайте-ка его срубим и попробуем вырастить на этом месте другое дерево, получше».
Того ли ждет британский народ от своего гения? Куда естественнее было бы услышать от него: «Мне не нравится это дерево. Давайте попробуем улучшить его жизнеспособность, не нанеся повреждений стволу. Может быть, удастся заставить его расти и плодоносить так, как нам того бы хотелось.
Но не будем уничтожать его, ведь тогда все прошлые труды пропадут даром, и неизвестно еще, что мы получим в будущем». Так рассудил бы человек практичный и мудрый.
Сейчас мы стоим перед выбором: позволить ли срубить древо государственного устройства или взяться за его совершенствование в надежде поразить успехами мир? Но действительно ли мы находимся перед лицом столь серьезного кризиса? Разве это явление в течение всей нашей истории не повторялось периодически? Готов признать, что сегодняшние волнения характерны большей, чем прежде, массовостью, но уж во всяком случае по интенсивности они уступают многому из того, что бывало прежде. Если бы мистер Уэллс жил в годы восстаний луддитов, первых тред-юнионистских бесчинств и особенно чартистских бунтов, он увидел бы нечто куда более серьезное, чем то, что мы сейчас наблюдаем. И, тем не менее, каждый раз старое дерево, претерпев мелкие подрезания, разрасталось вновь, становясь крепче прежнего. Есть ли сегодня основания опасаться каких-то роковых последствий? В прежние времена ситуация предрасполагала к взрыву, поскольку государство всем своим весом пыталось налечь на предохранительные клапаны общества. Сейчас, когда избирательное право обрели самые широкие слои населения, общественное недовольство может быть выражено в процессе голосования, не обязательно в насильственных действиях. Конечно, следствием выборов также могут стать действия, но — постепенные и законные, не выходящие за конституционные рамки.
Я согласен с мистером Уэллсом в том, что у рабочих многих профессий есть основания для недовольства: цены растут быстрее заработной платы. Однако те же бедствия испытывают люди, формально не являющиеся пролетариатом, — государственные служащие, отставные военные, все, кому приходится жить на небольшой и негибкий доход. Положение этих людей усугубляется еще и необходимостью сохранять видимость благоденствия ради того, чтобы остаться в своем сословии. Печально, что дела обстоят таким образом. Возможно, причиной всему перепроизводство золота и падение цены на него; возможно, и нет. Под силу ли нам сократить выпуск золота? Задача представляется немыслимой. Где же тогда искать выход?
Мистер Уэллс предлагает в качестве спасительной меры переход к коммерческому партнерству рабочего и работодателя. Такое решение было бы по меньшей мере несправедливо, поскольку оставило бы в стороне те общественные слои, которые в не меньшей степени страдают от существующего положения дел, но данной мерой оказались бы незатронутыми. Между тем при ближайшем рассмотрении предлагаемая схема обнаруживает в себе множество недостатков. Она применима в стабильной, монопольной системе производства — например, газодобывающей промышленности или на железнодорожном транспорте. Но как быть тем многочисленным концернам, которые не имеют прибылей и терпят одни только убытки? Должен ли рабочий получать полную зарплату плюс процент от прибыли процветающего предприятия и, сохранив зарплату, отказаться от финансовой ответственности за убыток, возложив ее на капиталиста, в случае, если производство окажется убыточным? Будет ли это справедливо? Думаю, радости и тяготы рабочий должен нести вместе со своим предприятием, а раз так, в среднем крайности уравновесятся, скорее всего, оставив его ни с чем. У меня нет на этот счет определенных статистических данных, но создается впечатление, что если собрать все компании, функционировавшие в течение последнего десятилетия, и из суммы прибылей процветающих предприятий вычесть сумму убытков, которые понесли остальные, то разница в лучшем случае окажется мизерной и для рабочего несущественной. Мистер Уэллс, судя по всему, слишком полагается на собственные впечатления и опыт. Я, со своей стороны, могу сказать, что дважды пытался открыть дело, потерял в общей сложности около двадцати тысяч фунтов, не получил ни пенни и, несомненно, разорил бы своего работника, если бы тот предложил мне разделить процент прибыли. Полагать, будто мой личный опыт являет собой исключение из правил, у меня нет оснований. Итак, что происходит с прожектом, обещающим трудящемуся долю от произведенного им продукта? На практике он рассыпается в прах.
Способен ли Парламент предложить панацею? Не вижу, как можно было бы парламентскими средствами влиять на факторы столь общего свойства, как спрос и предложение (а именно они регулируют стоимость рабочей силы). Парламент может принять закон о минимальной заработной плате, но если завысит ее значение, то вызовет спад производства и инфляцию, в результате чего искусственно раздутая обещанная сумма лопнет, как пузырь. И все же во власти Парламента спасти британского рабочего, по-прежнему остающегося беззащитным в соперничестве с дешевым рабским трудом, который практикуется во многих странах мира. Тут, как мне кажется, и кроются корни проблемы, которая остановила рост заработной платы. Эта мера уже предлагалась пролетариату первыми государственными деятелями нашего века, но тогда рабочие отвергли ее, позволив политиканам одурачить себя. Теперь ответственность за положение дел лежит и на их плечах.
Что еще можно сделать? Мистер Уэллс полагает, будто отказ от нашей партийной системы приведет к каким-то сдвигам. Мне кажется, в его рассуждениях преобладает дух ворчливого недовольства. Вспомним слова Великого Герцога: «Нам следует укреплять традиции королевского правления». Возможно ли такое в рамках обрисованной мистером Уэллсом аморфной, управляемой лишь экспертами, общественной системы, которая подвержена постоянным внутренним конфликтам? Только соперничество двух партий, каждая из которых борется за голоса избирателей, гарантирует последним возможность удовлетворения их нужд. Деятельность Парламента, может быть, действительно заблокирована интересами бизнеса, но такая мера, как деволюция (имевшая место в Ирландии), несомненно, должна всего лишь расчистить почву для дальнейших внутригосударственных социальных реформ.
Если не считать вопроса о заработной плате (рост которой, как мне представляется, может быть обеспечен только введением тарифа), я во многом согласен с мистером Уэллсом. Необходимо улучшить жилищные условия низших классов, особенно в сельской местности, где положение в настоящий момент катастрофическое. Если наконец рассеются когда-нибудь сгустившиеся над нами германские тучи, первейшей заботой нашего правительства должно стать уменьшение текущего процента страхования, съедающего значительную долю национального бюджета. Должен признать также, что я целиком поддерживаю проведение земельной реформы. Десяток прибыльных ферм куда милее моему взгляду, чем даже красивейший поместный парк или живописный выгон. Мы не можем себе позволить на нашем маленьком острове такую роскошь, пусть даже она и казалась бы нам восхитительной.
Мистер Уэллс проявляет справедливую строгость в отношении праздных богачей, но не сгущает ли он краски? Наверняка же, среди представителей зажиточного сословия сегодня найдется куда больше серьезных людей, готовых служить своему Отечеству, чем это было в известные нам по литературным произведениям времена бесчисленных скачек и картежных оргий с неизменными тремя бутылками в день. Рабочий человек, видя проезжающий автомобиль, знает, что из тысячи фунтов, которые заплатил за него владелец, около пятисот отправилось в карман его, рабочего, братьев по классу. Призвать таких владельцев к бережливости и экономии, означало бы навлечь бедствия на Бирмингем, Ковентри и другие центры автомобилестроения. Мне представляется, что меры такого рода не столько помогут избежать трудовых конфликтов, сколько уменьшат количество рабочих мест.
Мистер Уэллс позволяет себе пророчествовать, рискну и я ступить на ту же неблагодарную почву Предвижу что в ближайшем будущем волнения успокоятся — как успокаивались они и прежде. Наш пролетарий, будучи человеком интеллигентным и образованным, поймет, что жизнь сама представляет ему немалые компенсации. В наше время хороший ремесленник зарабатывает больше, чем клерк, продавец или священник, и доход высококвалифицированного рабочего иногда выше, чем доход ученого или государственного служащего. Рабочий понимает: его успех на рынке труда всецело зависит от его способностей, и нет таких вершин в общественной иерархии, которых он не смог бы достичь, проявив достаточно энергии и смекалки. Я не верю в опасность, которая заставила бы нас с мистером Уэллсом забросить рукописи и отправиться в угольные шахты. И не боюсь революционных перемен. Потому что наш рабочий знает: он, как и любой другой гражданин, живет в соответствии с определенными общественными законами, и не в его интересах подрывать благосостояние своего государства, подпиливая ветвь, на которой он сам сидит.
… Если уже сейчас не предпринять самых решительных мер для приостановления роста цен на товары первой необходимости, в стране произойдет взрыв насилия. Человеку нужно как-то жить, а нынешние безумные цены делают эту задачу практически невыполнимой.
О чем думают власти? Что заставляет их молчаливо потворствовать горстке спекулянтов, ставя под угрозу национальную безопасность? Тех, кто извлекает выгоду из продажи предметов первой необходимости, не так уж много, их нетрудно сыскать. Для доказательства их вины не потребуется продолжительного расследования, и если у нас (по недосмотру законодателей) нет закона, по которому можно было бы назначить им адекватное наказание, значит, такой закон следует принять и немедленно запустить в действие. Достаточно к десяти преступникам, пойманным с поличным, применить высшую меру, чтобы ситуация чудесным образом изменилась к лучшему
В качестве примера, иллюстрирующего чудовищность существующего положения дел, расскажу о состоянии, в котором находится овощное хозяйство, снабжающее продуктами Лондон, — благо здесь у меня имеются факты из первых рук. Итак, производитель привозит свою продукцию в Ковент-гарден и получает за вилок капусты (или пучок салата) 1—1,5 пенса. Соответствующая магазинная цена колеблется от 8 пенсов до 1 шиллинга, а кое-где оказывается и выше, ибо наглая алчность не знает себе пределов. С того момента, как производитель получил свои деньги (вполне, надо сказать, небольшие — эта сумма была бы еще незначительнее, если бы резко не возросли его расходы, в частности на топливо), только два человека прикасались к продукту. Оптовик, скупающий овощи в 3—4 часа утра в Ковент-гардене (или ином рынке), и розничный продавец, берущий их у него несколько часов спустя, — вот кто должен разделить между собой всю ответственность. Эти двое ничего не производят; они лишь передают из рук в руки то, что вырастили и сохранили другие, но цену при этом взвинчивают в четыре, а то и в 6–8 раз.
Главный преступник в данном случае — оптовик, который (перепродавая огромные партии за считанные часы) уже от малой надбавки имел бы хороший барыш. Но малым он не довольствуется и за один вилок присваивает себе больше, чем платит производителю, который приложил к труду все свое умение и взял на себя весь риск. Купленное за 1—1,5 пенса оптовик перепродает за 3—4 пенса — в этом и кроется, на мой взгляд, корень зла. Владелец магазина (который в большинстве случаев может считаться сообщником преступления), по крайней мере, хоть чем-то рискует — продукт может испортиться, спрос на него упасть, и так далее. Но гигантским прибылям посредников, несомненно наживающих на этом несметные богатства, не может быть ни малейшего оправдания. Может быть, они станут утверждать, что сумма наценки предопределена их собственными расходами? В таком случае рынок в Ковент-гардене следует упразднить, а на его месте — создать государственное торговое предприятие. В распоряжении правительства есть немало армейских снабженцев, прекрасно сведущих в коммерции. С их помощью мы легко компенсируем исчезновение перекупщика (который к тому времени должен будет переселиться в тюремную камеру) и улучшим систему торговли. Горстки неподкупных британских офицеров с неограниченными полномочиями будет достаточно, чтобы немедленно наладить дело.
Между тем останутся три вопроса, требующих немедленного решения. Во-первых, специальным декретом следует объявить, что лица, уничтожающие продукты питания ради поддержания высоких цен, будут караться строжайшим образом. Во-вторых, необходимо наказывать и тех, кто препятствует доставке на рынок товаров, обладающих спросом. Известны случаи, когда после попыток навести порядок на рынке товар исчезал вообще. Обыватель начинал роптать: вот, дескать, к чему приводит постороннее вмешательство в баланс спроса и предложения, — хотя реальной помехой нормальным рыночным отношениям являлись здесь как раз преступники, получавшие незаконные прибыли и вынуждавшие народ мириться с вымогательством. Наконец, третья и главная задача состоит в том, чтобы установить законный процент прибыли, полагающийся оптовику с продавцом, а всех нарушителей отправлять за решетку. Недавно введенный штраф в несколько шиллингов не столько препятствует преступной деятельности, сколько ее провоцирует.
… Хотел бы добавить еще несколько слов по вопросу о спекуляции. Спекулянты-оптовики, утверждающие, будто всего лишь взимают комиссионные, пытаются пустить нам пыль в глаза. Собственно, действуют они и так и эдак — как им удобнее. Но комиссионные могут быть столь же обременительны, как прямые поборы, и взимающий их опять-таки ничем не рискует. Согласно находящемуся передо мной счету со спиталфилдского рынка (я, разумеется, в данном случае критикую систему в целом, а не конкретное место торговли), мелкий торговец зеленью выплатил 40 % комиссионных, то есть продал на 5 шиллингов, а получил из них 3, из которых должен будет оплатить ренту и трудовые расходы. И это при том, что человек, который ничего не произвел, а только передал товар из рук в руки, получил почти столько же. Могу отправить вам этот документ, но стоит иметь в виду, что перекупщик — опасный тип, и производитель рискует многим, переходя ему дорогу. «Проще сразу будет забросить участок», — так сказал один из людей, предоставивших мне информацию.
А вот что пишут покупатели. «Я не могу найти капусту дешевле 8 пенсов, — пишет мне малообеспеченная женщина с Лэдброук-стрит, чей кормилец погиб на войне. — Самая мелкая цветная капуста стоит шиллинг». Ее письмо датировано 11 июля — тем самым днем, когда я услышал от владельца отеля, что нигде нет капусты дешевле 6 пенсов. И надо же — наши начальники от торговли заявляют о своем «глубоком негодовании» по поводу того, что я вскрыл эти факты! Если все эти джентльмены срочно не возьмутся за исправление дел в своем прогнившем хозяйстве, силу «глубокого негодования» народа им очень скоро предстоит испытать на собственной шкуре.
Убежден, государство навлекает на себя большие беды, потворствуя спекулянтам-перекупщикам и алчным торговцам, которые готовы всех нас уморить голодом ради наживы. Сегодняшнее положение дел видится мне мрачным предзнаменованием. Когда один патриотически настроенный социалист вздумал поднять вопрос о спекулянтах перед демократическим собранием, товарищи по партии самым настоятельным образом отговорили его от этой затеи. «Если до наступления зимы цены хотя бы останутся на нынешнем уровне, значит, пробил час, которого мы ждали пятьдесят лет», — так сформулировал общее настроение его более радикальный сподвижник, призвавший не осуждать спекулянтов вообще.
Мы навлекаем на себя беду, — и ради чего? Чтобы позволить горстке проходимцев втиснуться между производителем и потребителем, прикарманив незаконную прибыль? В отношении их должны быть незамедлительно приняты самые суровые законы.
Не бывает ли иногда так, чтобы умершие возвращались в наш материальный мир с краткосрочным визитом? Даже скептичный и рациональный д-р Джонсон держится по данному поводу мнения, что утверждать обратное — значит оспаривать неизменное и постоянное согласие свидетельств всех времен и народов, потому что как самые варварские, так и самые цивилизованные из них сообщали о появлениях умерших и верили в них. Он же добавляет, что сомнение отдельных придир едва ли в состоянии опровергнуть бесспорное для многих, тем более что некоторые из тех, кто отрицают появление призраков на словах, подтверждают его своими страхами на деле.
Неведомое и удивительное окружает и подталкивает нас со всех сторон. Оно роится над нами и кругом нас в неясных и переменчивых формах, как темных, так и ослепительно ярких, но которые все указывают нам на ограниченность того, что мы называем «материей», и на главенство духовности, которою нам следует дорожить, если только мы не желаем утратить связь с сокровенно-подлинными основами жизни.
В мире сем я вижу крепкие основания для надежды, а что касается мира грядущего, то я твердо верю, что все будет к лучшему Я готов принять все, что ни сочтет нужным уготовить нам Верховный Владыка — от полного исчезновения до вечного блаженства.
Но многое в перспективах этого мира настраивает сердце человеческое на поющий лад. Добро оказывается всегда поверх зла, как масло поверх воды в бутылке. Человечество неуклонно развивается. Совершается все меньше преступлений. Роль образования и культуры все возрастает. Люди грешат меньше и думают больше. Когда мне встречается какой-нибудь малый грубой наружности, я не могу удержаться от мысли, что он и ему подобные суть представители вида, который скоро исчезнет с лица земли, как то когда-то случилось с динозаврами. Но мне кажется, что в интересах зоологических наук нам следует сохранить несколько экземпляров Билла Сайкса, дабы дети наших детей могли видеть, что это был за человек.
И затем, чем более мы прогрессируем, тем наша склонность к прогрессу усиливается. Наше продвижение вперед происходит не по арифметической, а по геометрической прогрессии. Мы содержим в себе всеохватывающий интерес ко всему капиталу знания и добродетели, накопленному от начала времен. Предполагается, что между эпохами палеолитического и неолитического человека умещается около 80 тысяч лет. И все же за это время человек только и смог сделать, что научился обтачивать каменные орудия вместо того, чтобы обкалывать их. Но за время жизни наших отцов каких только изменений не свершилось? Железная дорога и телеграф, хлороформ и электричество. Нынешние десять лет значат больше, чем прежние десять тысяч, не столько за счет обострения нашего интеллекта, сколько потому, что знание, которым мы располагаем, указывает нам путь к гораздо большему Первобытный человек шел медленно и постоянно спотыкаясь, мы же стремительно идем вперед к неведомой нам цели.
И хотел бы я знать, в чем она состоит, эта цель! Разумеется, я говорю о нашей жизни в здешнем материальном мире. С тех самых пор, как человек впервые нацарапал иероглифы на остраконе или накалякал письмена краскою на листе папируса, он наверняка должен был так же страстно желать узнать это, как и мы сегодня. Я полагаю, что нам сегодня известно немного больше, чем им. У нас есть временной отрезок протяженностью более трех тысячелетий, из коего мы можем рассчитать путь, по которому пойдут наши потомки. Но вот только обольщаться не стоит: этот временной отрезок такой крошечный в сравнении с протяженностью эпох, которые Провидение употребляет для исполнения Своих замыслов, что наши расчеты и выводы касательно Его деятельности скорее всего окажутся эфемерны.
Разумеется, примесь догматизма неизбежно присутствует, коль скоро мы беремся определять законы касательно своего будущего развития; ибо как мы можем знать, что природою для нас не предусмотрены фазы, о которых у нас нет и понятия? В конце концов, несколько секунд представляют гораздо больший отрезок дня, чем средняя продолжительность нашей жизни применительно к периоду, в течение коего продолжается известное нам время существования мира. Но если бы человек жил только несколько секунд в течение этого дневного времени, а также его сын и сыновья его сыновей, то что бы их объединенный опыт, после сотен поколений, мог сказать им о таком явлении, которое мы называем ночью? Так что вся наша история и знание никак не гарантируют нас от того, что мир не предназначен для прохождения через какие-то состояния, о которых мы не можем составить себе никакого понятия.
Поглотит ли цивилизацию варварство? Вот в чем вопрос. Прежде это уже случалось, потому что цивилизации прошлого были лишь крошечными искрами, вспыхнувшими во мраке. Но наша цивилизация, скорее всего, не исчезнет, а вырастет и усложнится. Человек покорит воздушные просторы и морские глубины. Успехи профилактической медицины искоренят болезни и приведут к тому, что причиной смерти останется только старость. Образование и более социалистическая организация общества покончат с преступлениями. Англоговорящие нации объединятся с центром в Соединенных Штатах. Постепенно европейские государства последуют их примеру. Война сделается редкой, но зато, наверное, более ужасной. Современная форма религий упразднится, но суть ее останется, так что единая, вселенская вера будет воспринята всей цивилизованной землею. Эта вера будет проповедовать доверие к Руководящей Силе Вселенной, но и тогда мы будем знать об этой Силе не больше, чем теперь.
Мы знаем, что многие постоянные явления Вселенной не являются случайностью. Не случайность, что небесные тела, вращаясь по своим орбитам, не сталкиваются друг с другом. Не случайность, что семя обладает приспособлением, перемещающим его на подходящую почву. Не случайность, что существо приспособлено к среде, в которой оно обитает. Покажи мне кита, одетого в толстое пальто из жира, и мне не нужно уже другого доказательства существования высшего замысла. Но в согласии с логикой, как кажется мне, все должно быть либо замыслом, либо случайностью. Я не вижу, как можно было бы провести прямо через всю Вселенную раздел и сказать, что все по правую сторону является случайностью, а все по левую предопределено. Нам пришлось бы тогда утверждать, будто вещи, принадлежащие к одному и тому же классу, в действительности разделены непроходимой пропастью и что менее важные регулируются, тогда как более высокие нет. Поясню: мы будем вынуждены допустить, что число сочленений на задней ноге у блохи подразумевает прямое вмешательство Творца, тогда как несчастный случай, в результате которого в театре погибла тысяча людей, зависел от падения на пол восковой спички и был непредвиденным изъяном в цепи жизненных событий. Так вот, мне представляется, что подобное немыслимо.
Очень поверхностный довод сказать, что если человек фаталист, то он поэтому перестанет бороться и будет покорно дожидаться того, что ему пошлет судьба. Утверждающий это забывает, что среди прочих предопределенных вещей есть и та, что мы, люди северных рас, будем бороться и не будем сидеть сложа руки. Но после борьбы, когда человек сделал все, что знал и мог, и когда, несмотря на это, ожидаемый результат не наступает, пусть он выждет лет десять прежде, чем утверждать, что это невезение. Тогда, скорее всего, полученный итог окажется основной линией его судьбы, которая действует ради определенной цели. Иной человек теряет богатство, но зато приобретает серьезность. Другой теряет зрение, но это ведет его к духовности. Мы думаем, что смело идем своим путем, тогда как на самом деле нас все время держит за руки великая длань Всевышнего.
Еще шестьдесят лет назад столь проницательный мыслитель, как лорд Бругэм, заметил, что в ясном небе скептицизма он усматривает лишь одно плывущее по нему облако, и это — современный спиритуализм. Данное сравнение странным образом перевернуто: было бы гораздо вернее сказать, что в затянувших небосвод облаках скептицизма усматривается лишь один просвет, и это именно современный спиритуализм, но в конечном итоге его слова лишь показывают, что он понимал грядущую важность этого движения. Рескин, ум ничуть не менее выдающийся, заметил однажды, что его уверенность в бессмертии целиком основывается на фактах, установленных спиритизмом. Можно назвать десятки, сотни знаменитых имен, поддержка которых безусловно облагораживает любое дело на Земле и носители которых подписались бы под этим же утверждением. Эти люди как бы высочайшие горные пики, на которые в первую очередь падает свет занимающейся зари, но в конечном счете рассвет разгорится до такой степени, что самое незначительное возвышение на земной поверхности окажется охвачено им. Давайте же повернемся к этому свету лицом и присмотримся к названному движению, которое вполне определенно предназначено в такой степени революционизировать человеческую мысль и деятельность, как то до сего времени во всю христианскую эпоху не удалось сделать никому другому.
Это движение, которое призвано придать жизнеспособность нынешним мертвым и холодным религиям, называется «новейшим спиритизмом». «Новейший» (или «современный») — слово, указывающее на то, что само по себе явление в той или иной форме существовало и раньше и, стало быть, старо, как мир. Во все времена, как бы оно ни было затемнено выражающими его формами, оно было той самой сердцевиной, тем духовным пламенем, которое пылало в глубине всех религиозных идей, и оно же пронизывает собой всю «Библию» из конца в конец. Но слово «спиритизм» было так опошлено профанами и шарлатанами, что почти хочется заменить его каким-либо другим термином (например, «духовная религия») и тем очистить сам предмет от старых предрассудков наподобие того, как месмеризм после многих лет гонений получил быстрое признание, когда сменил название, став именоваться гипнотизмом. С другой стороны, нельзя забывать, что многие отважные первопроходцы сражались под этим знаменем и, не страшась поставить под удар свою профессиональную карьеру, свои достижения и даже свою репутацию как людей здравомыслящих, публично защищали то, что они знали как истину.
Их отважная, бескорыстная преданность делу Спиритизма не могла не дать своих плодов и много сделала для очистки имени, за которое они боролись и страдали. Именно они вынянчали Учение, которое обещает стать не новой религией — уж слишком оно велико, чтобы вписаться в подобные рамки, — но фундаментальной частью всего общечеловеческого достояния знаний и мудрости. Однако усовершенствованный Спиритизм будет, по всей вероятности, так же мало похож на Спиритизм 1850 года, как современный локомотив — на котелок с кипящей в нем водой, что, однако, не помешало последнему ознаменовать собой эру паровых машин. В конечном счете Спиритизм скорее станет доказательством и основанием всех религий, чем религией самой по себе. У нас и так уже слишком много религий и слишком мало доказательств.
Легко высмеивать летающие столы и дрожащие стены, однако это были самые доступные и естественные объекты, способные отобразить на материальном уровне действие силы, недоступной человеческому восприятию. Рассудок, остававшийся глухим к возвышенным рассуждениям, проснулся и обнаружил новые направления для исследований, столкнувшись с простейшими, но при этом совершенно необъяснимыми фактами. Можно назвать эти явления детской чепухой, однако они выполнили свое предназначение: потрясти до самых основ мировоззрение тех ученых-материалистов, кто войдет с ними в непосредственный контакт. Их надо рассматривать не сами по себе, а как простейшие средства, способные направить мышление по новому пути. Эти пути вели прямиком к осознанию жизни духа после смерти тела.
Мы можем спросить, почему столь серьезные результаты возникают из столь незначительных источников? Именно этим вопросом задавались высокомерные философы Греции и Рима, когда красноречивый проповедник Павел вместе с рыбаком Петром и их полуграмотными учениками отвергли все их многомудрые теории и с помощью женщин, рабов и иудеев-раскольников низвергли их старые языческие верования. Ответом на это может быть лишь то, что у Провидения есть собственные пути достижения нужных целей и что Оно редко сообразуется с нашими представлениями о подобающем и пристойном.
Читатель вправе воскликнуть: «Разве мы вернулись в эру чудес?» Никаких чудес не бывает. Все, что мы увидели и о чем сообщают источники прошлого, есть не что иное, как проявление действия законов, еще не открытых нами. Мы уже начали понимать, чего можно ожидать при подобных явлениях, а чего нет, и ограничения эти столь же жестки, как если бы речь шла о явлениях из области физики. Следует соблюдать здравомыслие и не примыкать ни к тем, кто не верит ни во что, ни к тем, кто готов поверить слишком многому. Постепенно туман рассеется, и мы увидим очертания берегов, скрытых до поры от нашего взора. Когда иголка впервые подпрыгнула, притянутая магнитом, это не было нарушением закона тяготения. Это было лишь локальное проявление более сильного взаимодействия. Так же можно расценивать и случаи действия психической силы на материальном уровне. Если бы Хоум усомнился в своих возможностях или если бы кто-то нарушил спокойную обстановку его окружения, то он бы упал на землю. Когда Св. Петр утратил веру, вода тут же накрыла его. В течение многих веков одна и та же причина приводила к одному и тому же следствию. Духовная сила не покидала нас на протяжении веков, и то, что было дано древней Иудее, не отнято и у современной Англии.
Надеюсь, с моей стороны не будет самонадеянностью утверждать, что эволюция моей исследовательской мысли не была слишком уж скороспешной и что на ней не лежит печать легковерия, так как это два воистину глобальных обвинения, выдвигаемых против нас оппонентами. Она, напротив того, оказалась слишком неспешной, ибо я был преступно медлителен, помещая на весы справедливости любую мелочь, которая могла бы оказать на меня влияние. Не разразись мировая война, я, скорее всего, так и провел бы жизнь лишь на подступах к истинным психическим исследованиям, высказывая время от времени свое симпатизирующее, но более или менее дилетантское отношение ко всему предмету — как если бы речь здесь шла о чем-то безличном и далеком вроде существования Атлантиды или о какой-то абстрактной полемике. Но пришла Война и принесла в души наши серьезность, заставила нас пристальнее присмотреться к себе самим, к нашим верованиям, произвести переоценку их значимости. Когда мир бился в агонии, когда всякий день мы слышали о том, что смерть уносит цвет нашей нации, заставая молодежь нашу на заре многообещающей юности, когда мы видели кругом себя жен и матерей, живущих с пониманием того, что их любимых супругов и чад более нет в живых, мне вдруг сразу стало ясно, что эта тема, с которою я так долго позволял себе заигрывать, была не только изучением некоей силы, находящейся по ту сторону правил науки, но что она нечто действительно невероятное, какой-то разлом в стене, разделяющей два наших мира, непосредственное, неопровержимое послание к нам из мира загробного, призыв надежды и водительство человеческой расе в годину самого глубокого ее потрясения. Внешняя материальная сторона этого предмета сразу потеряла для меня интерес, ибо когда мне стало понятно, что он несет истину, то исследовать снаружи здесь стало нечего. Бесконечно большее значение явно имела его религиозная сторона. Так, сам по себе телефонный звонок есть сущая безделица, но он ведь признак того, что с вами желают говорить, и тогда может оказаться, что с помощью телефонного аппарата вы узнаете нечто для себя жизненно важное. Похоже, все спиритические явления, и большие и малые, являются своего рода телефонными звонками, которые, невзирая на свою сугубо материальную природу, кричат роду человеческому: «Прислушайтесь! Пробудитесь! Будьте готовы! Вот подаются вам знаки. Они приведут вас к посланию, которое желает передать вам Господь». И важно само послание, а не эти знаки. По всей видимости, некое Новое Откровение готовилось быть переданным человечеству, хотя и можно сказать, что оно пока находится только на стадии Иоанна Крестителя по отношению к учению Христа, и никто не может еще сказать, сколь велика окажется полнота и ясность этого Нового Откровения.
Удовлетворимся ли мы тем, что будем созерцать эти явления, не обращая никакого внимания на то, что явления эти значат, словно группа дикарей, изумленно глядящих на радиоаппарат и нисколько не интересующихся содержанием передаваемых им сообщений, или же мы со всей решимостью возьмемся за осмысление этих тонких и едва уловимых высказываний, пришедших к нам из загробного мира, и за построение такой религиозной концепции, которая будет основана на посюстороннем человеческом разуме и потустороннем духовном вдохновении? Эти явления уже переросли пору детских игр, они покидают возраст спорных научных новшеств и принимают (или примут) очертания фундамента, на котором будет построено вполне конкретное здание религиозной мысли, в некоторых своих частях воссозданное из материала старых зданий, в других же строящееся из совершенно нового материала.
Физическим основанием всякой психической веры является то, что душа представляет собой полный дубликат тела, походящего на нее в мельчайших деталях, хотя и построенного из гораздо более плотного материала. В обычных условиях оба этих тела настолько переплетены, что присутствие более тонкого из них вовсе не замечается. Однако при смерти (а при наличии определенных условий и при жизни) эти тела разделяются и могут быть увидены раздельно. Смерть отличается от условий отделения тонкого тела при жизни лишь тем, что между двумя телами происходит полный разрыв и жизнь полностью переносится в более легкое тело, тогда как более грубое, подобно кокону, который скинула с себя находившаяся в нем личинка, распадается и исчезает. Вот только мир человеческий, с большой торжественностью погребая кокон, мало, увы, заботится о том, что сталось с пребывавшей в нем более благородной частью. По мнению многих, наука не признает этого положения, и потому утверждать его, с чьей бы то ни было стороны, является чистейшим догматизмом. Действительно, наука, которая не изучила фактов, не признает этого положения, но мнение такой науки, безусловно, не имеет никакого значения или уж во всяком случае обладает куда меньшим весом, нежели мнение тех, кто психические явления изучал.
Да и что такое наука? Наука — это лишь согласие мнений ученых между собой, и история показала, что наука весьма медлительна и неповоротлива, когда речь идет о необходимости принять истину. Наука двадцать лет не желала признавать Ньютона и его законы. Наука математически доказала, что корабль из железа не сможет плавать, и наука же заявила, что пароход никогда не пересечет Атлантику.
Спрашивается, каким весом может обладать такого рода наука? Она — те же самые теологические предрассудки, из-за которых церковники, современники Галилея, отказывались взглянуть в телескоп, к которому приглашал их великий астроном.
Настоящая наука — та, которая изучила факты, она — единственный значимый авторитет, а мнение ее представителей по данному вопросу практически единодушно. Знаменитый математик профессор Огастес де Морган как-то заметил, что спиритизм можно считать заблуждением или шарлатанством ничуть не в большей степени, нежели философию, ему противостоящую.
Если скептики и отрицатели перестанут верить в непогрешимость своих методов и обратят взор свой к Востоку — прародине всех великих идей, — то они найдут там школу философов и ученых, которые, работая по совершенно иным направлениям и принципам, чем их братья на Западе, еще тысячу лет назад опередили последних по всем основным направлениям знания.
Спиритическое движение встретило горячее сочувствие и жестокое противодействие с самого начала. Сегодняшняя наука укоренилась в материализме и, столкнувшись с совершенно новым и неожиданным предложением, отбросила все собственные же весьма достойные аксиомы. Так, Фарадей заявил, что, приступая к новому предмету, следует a priori составить мнение о том, что возможно, а что нет! Гексли сказал, что потусторонние сообщения, даже если они подлинны, «интересуют его не больше, чем болтовня церковных служек в притворе храма». Дарвин сказал: «Боже нас упаси верить во что-то подобное!» Герберт Спенсер также высказался против этой темы, хотя и признал, что у него не нашлось времени с ней познакомиться.
Профессора Роберт Гэр и Горас Грилей были среди просвещенного меньшинства, которое удостоверилось в истине, стоящей за этим движением, и потому приняло его сторону.
Облик движения не раз искажался многими прискорбными происшествиями, что может объяснить, но никак не извинить то упрямое неприятие, которое оно встретило в столь многих кругах. В действительности это неприятие главным образом основывалось на абсолютном материализме эпохи, не желавшем допускать, будто в настоящее время могут существовать такие условия, которые признаны для далекого прошлого. Когда таким людям приходится сталкиваться с фактами, подтверждающими реальность жизни после могилы, жизни, в каковую они по долгу службы провозглашают себя верующими, то они болезненно морщатся, с отвращением отдаляются и объявляют такие факты невозможными.
В целом я склоняюсь к мысли, что все эти полные сомнений и нерешительно настроенные ученые, имеющие, кстати, собственные исследования, достойные внимания, попросту ограничили круг своего чтения и свое мышление объективной стороной вопроса и не осознают, какое огромное количество доказательств имеется с его субъективной стороны, дающей нам точную картину потусторонней жизни. Эти ученые пренебрегают документами, не имеющими объективной доказуемости, и недостаточно, на мой взгляд, понимают, что общая согласованность свидетельств, равно как и сам факт идентификации свидетеля, являются объективным доводом истинности.
Некоторые к тому же усложняют дело, предсказывая существование в природе какого-то четвертого измерения, но сам термин является абсурдом, как абсурдны все термины, не находящие соответствующего впечатления в человеческом мозгу Нам и без того хватает тайн, ждущих от нас своего разрешения, чтобы беспричинно создавать еще и новые. Если твердое тело проходит сквозь твердое, то, разумеется, проще предположить, что совершается это за счет дематериализации и последующего синтеза — это, по крайней мере, процесс, который укладывается в человеческой голове, — нежели приводить объяснение, которое само нуждается в еще более сложном объяснении.
Сейчас мы располагаем большим опытом относительно феноменов такого рода и с известной степенью достоверности можем определить, что именно произошло в Гайдсвилле в 1848 г. Мы знаем теперь, что эти явления подчиняются закону и определенным условиям так же, как и все явления во Вселенной, хотя в ту пору они и представлялись публике событием изолированным и исключительным. С одной стороны, имелся полуматериальный, привязанный к земле дух низкой степени развития, которому, для того чтобы обнаружить свое присутствие, был необходим медиум. С другой стороны, наличествовал хороший медиум для производства физических феноменов — явление довольно редкое. В результате спиритические проявления возникают почти с той же неизбежностью, с какой при должном соответствии между электрической батареей и проводом проскакивает искра. В настоящее время профессором Кроуфордом в Белфасте проводятся спиритические эксперименты, в которых такого рода следствие и причина чередуются в должной последовательности, что подробно представлено им в двух его последних книгах: «Реальность спиритических явлений» и «Эксперименты в области спиритической науки». Там он, в частности, показывает, что происходит действительное уменьшение веса тела медиума в прямом соответствии с происходящими спиритическими явлениями. Весь секрет медиумизма с материальной стороны данного явления заключается, по всей видимости, в энергии, совершенно не зависящей от воли самого медиума, который пассивно отдает какую-то часть собственной телесной субстанции для использования ее потусторонними операторами. Почему одни люди обладают этой энергией, а другие нет? Мы не знаем этого — точно так же мы не знаем, почему у одних есть музыкальный слух, а у других нет. И то, и другое появляется у нас и не находится в прямой связи с нашим нравственным обликом и темпераментом. На первых порах была обнаружена медиумическая способность для совершения физических проявлений, и общественное внимание сосредоточилось на движущихся столах, на самостоятельно играющих музыкальных инструментах и прочих сугубо материальных проявлениях потустороннего влияния, сильных своей неоспоримостью. К сожалению, разного рода мошенники очень быстро научились этим явлениям подражать. Но с той поры мы узнали о существовании множества других форм медиумической способности, столь отличных одна от другой, что обладатель одной из них оказывался совершенно бессилен в проявлении остальных. Автоматическое писание, ясновидение, спиритическая фотография, прямой голос и многое-многое другое — все эти явления, когда они подлинны, являются выражением одной и той же энергии, которая течет по разным каналам. Все эти проявления входили в «свод даров», способностями к производству которых в первые времена христианства обладали его последователи. Злокозненному распространению имитации спиритических явлений, несомненно, долгое время содействовала необходимость темноты, провозглашенная ранними экспериментаторами. Но с той поры, как величайший медиум всех времен Д. Д. Хоум благодаря исключительной силе своей энергии оказался способен данным требованием пренебречь, соблюдение темноты не является более принципиальным положением. В то же время факт, что темнота скорее, чем свет, и сухость скорее, чем влажность, благоприятствуют хорошим результатам, был с избытком удостоверен, и он указывает на то, что эти явления подчиняются определенным физическим законам. Наблюдение, сделанное много позднее, согласно которому беспроводный телеграф (другая эфирная сила) в два раза успешнее действует ночью, нежели днем, может служить подтверждением выводов ранних спиритов; в то же время их утверждения об относительной безвредности для спиритических проявлений красного света имеют соответствующую аналогию в работе фотографа.
Мне думается, что культом спиритических сеансов сильно злоупотребляют. Если вы уже имели раз возможность убедиться в истинности этих явлений, то физические сеансы сделали свое дело, и тот, кто тратит время на то, что бегает от одного сеанса к другому, подвергает себя опасности стать всего лишь простым охотником за острыми ощущениями. Здесь, как и во всяком культе, есть опасность, что форма заслонит собою суть, и в погоне за физическими доказательствами человек может забыть, что настоящая цель этих сеансов, как я пытаюсь показать, состоит в том, чтобы дать нам уверенность в будущем и духовные силы в настоящем для того, чтобы достичь должного понимания преходящей природы материи и всезначимости того, что нематериально.
Все складно расписанные теории о подсознательном разлетаются в прах перед простым утверждением незримого существа, заявляющего: «Я есмь дух. Я — Инесса, твоя сестра».
Я пожимал материализовывавшиеся руки.
Я вел длинные беседы с прямым голосом.
Я ощущал специфический озонообразный запах эктоплазмы.
Я слышал пророчества, которые вскоре сбывались.
Я видел образ «умершего», запечатленный на фотографической пластине, которой не касалась ничья рука, помимо моей.
Я получал через руку моей жены исписанные блокноты, содержавшие информацию, выходившую за пределы ее сведений.
Я видел, как по воздуху летают тяжелые предметы, которых не касалась человеческая рука и которые меняли направление движения, покорные воле незримых операторов.
Я видел духов, гуляющих по комнате в полумраке и присоединяющихся к разговору присутствующих.
Я знал женщину, не обладавшую никакой художнической техникой и тем не менее быстро нарисовавшую под водительством духа-художника картину, висящую теперь в моей гостиной и которую немногим из живущих и здравствующих художников удалось бы улучшить.
Я читал книги, которые могли бы исходить только от величайших мыслителей и ученых и которые все же были написаны необразованными людьми, действовавшими как медиумы незримых умов, столь явно превосходящих их собственный. Я опознал манеру и стиль умершего писателя, которого бы не смог так скопировать ни один пародист, причем строки эти были написаны именно его почерком.
Я слышал пение, находящееся за пределами наших земных возможностей, и я слышал свист, который производился без паузы, необходимой нам для взятия воздуха.
Я видел предметы, бросаемые издалека и попадающие в комнату с запертыми дверями и окнами.
Если бы человек мог видеть, слышать и чувствовать все это и тем не менее оставаться неубежденным в реальности незримых разумных сил вокруг себя, то у него были бы веские причины сомневаться в здравости собственной психики. Почему он должен обращать внимание на болтовню безответственных журналистов или на то, как качают головой не имеющие в этом деле никакого опыта ученые после всех тех доказательств, которые ему удалось собрать самому? В данном вопросе они по сравнению с ним всего лишь дети и должны сидеть у ног его.
Я хотел бы уверить читателя в том, что эти страницы были написаны человеком, не жалеющим своих сил для того, чтобы на собственной практике познать Учение. Что касается обвинений в излишней доверчивости, которые выдвигают все кому не лень в адрес людей, высказывающих позитивное мнение по поводу этого предмета, автор может торжественно заявить; за всю свою долгую карьеру исследователя он не может припомнить ни одного случая, когда ему пришлось бы признаться в собственной ошибке или удостоверить реальность событий, признанных впоследствии обманом. Доверчивый человек не смог бы посвятить двадцать лет чтению и экспериментам перед тем, как составить свое окончательное мнение.
Вопрос этот, однако, не таков, чтобы можно было обсуждать его неким отвлеченным и безличным образом, как то имеет место, когда говорят, например, о существовании Атлантиды. Это тема интимная, глубоко личная и жизненно важная в высшей степени.
Феноменологический аспект Спиритизма, по мнению ведущих спиритов, не составляет главной его части. Гораздо важнее суть полученных сообщений: физическая смерть — всего лишь этап перерождения духа, жизнь духов во всех отношениях можно считать человеческой; приятное дружеское общение неотъемлемо от этой фазы жизни, и духи совершенно не хотят вернуться к своему прошлому состоянию. Они с удовольствием общаются со своими земными друзьями, желая убедить их в том, что после распада тела жизнь продолжается, в то же время духи заявили о том, что они не обладают даром пророчества.
Уже давным-давно мой ум нашел достаточно подтверждений истинности многого, что представляется на первый взгляд невозможным и невероятным. В свое время у меня появился пространный рассказ, полученный с помощью столоверчения, об условиях жизни в потустороннем мире. Детали излагаемого показались мне невероятными, и я отложил отчет в сторону, и однако оказалось, как я вижу теперь, что все детали того описания полностью согласуются с другими откровениями этого рода. То же случилось и с посланием, автоматически написанным г-ном Губертом Уэйлзом. Он бросил его в ящик стола, сочтя не заслуживающим серьезного рассмотрения, и лишь потом выяснилось, что оно также вполне гармонирует с остальными.
Если бы только было можно представить единственного человека, который бы открыл мир бесплотных духов и объявил о нем всему человечеству, то его как открывателя новых миров пришлось бы поставить впереди Христофора Колумба, впереди апостола Павла как учителя новых религиозных истин и впереди Исаака Ньютона как исследователя законов Вселенной.
Если мысль, дух, разум человека могут действовать в отдалении от тела, то, стало быть, они, до известной степени, есть нечто отдельное, отличное от тела. Почему же в таком случае дух не может существовать сам собой даже тогда, когда тело уже погибло? С теми, кто недавно умер, проявления эти выражаются не только в виде действия мысли на расстоянии, но и приобретают внешность умерших, доказывая тем, что проявления эти осуществляются чем-то в точности таким же, как тело, но все же действующим вне его и его переживающим.
Теперь, сказав о духовном теле и указав, что его присутствие отрицается лишь представителями одной-единственной системы взглядов, давайте обратимся к тому, что происходит в момент смерти в соответствии с наблюдениями ясновидцев, по нашу сторону, и согласно посмертным рассказам самих умерших, по другую. Наличие подобной двусторонней гарантии при согласовании деталей картины дает основание считать полученные сведения истиной.
При безболезненном и естественном процессе умирания более легкое тело высвобождается из более тяжелого и медленно выходит из него, пока не окажется целиком рядом с ним, сохраняя за собой тот же ум, те же эмоции, те же очертания, что и тело, лежащее на смертном одре, сознавая всех присутствующих рядом и не имея возможности дать им знать о себе, за исключением тех случаев, когда среди них оказывается человек, обладающий более тонким духовным зрением и называемый ясновидящим. Как, спросим мы, более тонкое тело может видеть без естественных органов зрения? А как жертва гашиша видит свое бесчувственное тело со стороны? У духовного тела есть свои способности восприятия, которые дают ему такую возможность. Больше мы ничего сказать не можем. Ясновидящему новый дух видится как туманная фигура. Зрению обыкновенного человека он недоступен. Другому духу он, без сомнения, представляется нормальным и вещественным, как мы представляемся вещественными друг другу. Есть указания на то, что со временем духовное тело становится более тонким, а это значит, что к материальному оно ближе всего в момент смерти или сразу вслед за нею, чем по прошествии ряда месяцев или лет. Стало быть, появления умерших наиболее зримы и чаще всего наблюдаются во время смерти; молекулы их эфира, если позволительно так сказать, все еще обременены той материей, от которой они только что отделились.
Что происходит с духовным телом, этой драгоценной ладьей, несущей в себе нашу суть в плавании по неизведанным морям, после отделения его от более грубой материи? Очень много сообщений, устных и письменных, дошло до нас, в которых подробнейшим образом описываются переживания и впечатления людей в мгновение смерти и сразу же вслед за ним. Устные сообщения поступают от трансовых медиумов, органы речи которых в течение сеанса оказываются под контролем потусторонних умов. Сообщения, автоматически написанные, получаются в результате аналогичного воздействия на пишущую функцию человеческого тела. При этих словах критик закономерно и вполне разумно возразит: «Какая чепуха! Как вы можете проверить это утверждение медиума, если он сознательно или бессознательно претендует на водительство извне?» Это здоровый скептицизм, и им должен руководствоваться всякий экспериментатор, исследующий нового медиума. Доказательства должны содержаться в самом сообщении. Если их в нем нет, то мы, как всегда, должны принять естественное объяснение, нежели то, которое требует очень многих допущений.
Бытует мнение, что компиляция — утомительный процесс, который должен скорее раздражать составителя, чем удовлетворять его. Если представить себе земного писателя, получающего материал для своей книги по междугородней телефонной связи, то с теми же трудностями сталкивается и оператор автоматического письма. И все же, несмотря на отсутствие авторства, повествования во многих случаях получались довольно логичными, впечатляющими и чрезвычайно интересными. Их трудно назвать древними, так как в них описан сегодняшний день и грядущие перспективы нашей жизни.
Некоторые утверждают, что эти повествования очень отличаются друг от друга. Я так не считаю. После внимательного прочтения многих томов посмертных рассказов и великого множества рукописей, полученных в частном порядке от некоторых семей и скрытых от посторонних глаз, я был поражен обнаруженными в них совпадениями. То тут, то там истории напоминали одна другую, порой попадались и откровенные исповеди, отмеченные печатью сенсуализма, но в основном описания были рассудительны, разумны и в целом не противоречили друг другу, даже если расходились в деталях, поскольку описания жизни каждой конкретной личности, конечно же, имеют свои особенности. Представим себе жителя планеты Марс, которого ознакомили бы с описанием жизни крестьянина-индуса, эскимосского охотника и профессора Оксфордского университета. Вышеозначенный персонаж усомнился бы в том, что подобные несхожие жизнеописания принадлежат людям, живущим на одной планете. Этой проблемы нет в загробном мире: насколько нам известно, там не существует таких контрастов. Можно сказать, что характерной особенностью земной жизни является смешение разных социальных типов, имеющих различный уровень духовного опыта, и полное несовпадение этого опыта с человеческой природой. Небеса отличаются от преисподней. В нашем мире человек имеет возможность превратить жизнь — свою и окружающих людей — в рай, пусть даже и на короткое время. Однако не стоит забывать и о том, что существует много путей превращения мира в сносное подобие ада, хотя трудно отрицать, что в определенные моменты человечество нуждается в чистилище.
Итак, какова же эта новая жизнь в описании тех, кто перешел порог смерти? Попытаюсь ответить на этот вопрос.
Все сообщения о потусторонней жизни разнятся между собой в подробностях; я полагаю, однако, что и большинство рассказов о нашей жизни на земле в подробностях согласуются друг с другом ничуть не больше, но все же, в общем, между ними есть определенное сходство; то же самое и здесь.
Мы не так уж много знаем о грядущей жизни, чтобы брать на себя смелость описывать ее с такой же исчерпывающей точностью, как, к примеру, маленькую цветочную клумбу посреди площади. Вероятно, что те посланцы, которые возвращаются к нам, находятся на более или менее одинаковом уровне развития и представляют ту же самую жизненную волну, откатывающуюся от наших берегов. Сообщения обыкновенно приходят от тех, кто скончался недавно, и, как и следовало бы ожидать в таком случае, постепенно ослабевают. В этой связи уместно отметить, что, согласно преданиям, явления Христа своим ученикам или Павлу происходили только первые несколько лет после его смерти и что среди ранних христиан нет больше никаких утверждений или упоминаний о том, будто они видели его позднее. Словом, все наши взгляды исходят от одного поколения, и поэтому мы не можем считать их окончательными, но лишь предварительными и частичными. Однако хотя картина, даваемая нами, и может оказаться неполной, все же такова, как она есть, она весьма последовательна, логически выдержана и чрезвычайно интересна, поскольку затрагивает нашу собственную участь и участь тех, кого мы любим. В этом смысле сообщения представляются мне в высшей степени ободряющими, утешительными, будь то касательно нашей собственной судьбы или же судьбы наших друзей.
Отошедшие в один голос указывают, что переход обычно легок и в то же время безболезнен и сопровождается необъятным ощущением мира и покоя. Человек обретает себя в духовном теле, которое является точной копией его физического тела, исключая его болезни, слабости и уродства, которым новое тело не подвержено. Тело это стоит или витает близ старого тела и одновременно сознает его и окружающих людей. В этот миг покойник ближе к материи, чем он будет когда-либо позднее, а потому именно в эту пору происходит большая часть случаев, когда мысли его обращаются к кому-либо из живых, находящемуся в отдалении, и когда духовное тело его устремляется вместе с мыслями и является этому человеку. Такие появления происходят чаще всего в мгновение смерти, когда новое духовное тело еще настолько близко к материи, что глаза сочувствующего человека могут его воспринять, чего, однако, уже не сможет случиться впоследствии.
Все же сравнительно с общим числом смертей подобные случаи крайне редки. В основном я склонен объяснять это тем, что умерший человек слишком озабочен собственными необычными впечатлениями и переживаниями, для того чтобы много думать о других. Вскоре он, к своему изумлению, обнаруживает, что хотя он и пытается сообщаться с теми, кого видит, однако его эфирный голос и эфирные прикосновения равно не способны как-либо воздействовать на человеческие органы, настроенные лишь на более грубые возбудители. Это благодатный предмет для размышлений и исследований, хотя ни более полное знание о световых лучах, которые, как мы знаем, существуют по обе стороны спектра, ни о звуках, существование которых мы можем доказать вибрациями мембраны, несмотря на то, что звуки эти слишком высоки для того, чтобы быть воспринятыми нашим слухом, не продвинут нас ни на шаг в психическом знании. Поэтому, оставив все это в стороне, давайте проследуем за судьбой отошедшего духа.
Теперь он уже сознает, что в комнате рядом с людьми, которые были здесь при его жизни, есть еще и другие, которые представляются ему столь же вещественными, как и живые, и среди них он узнает знакомые лица и чувствует, как ему пожимают руку и целуют в уста те, кого он когда-то любил на земле и потом потерял. Затем вместе с ними и с помощью и под водительством некоего лучезарного существа, которое стояло тут же и ожидало вновь прибывшего, он, к своему удивлению, устремляется сквозь все препятствия и материальные преграды навстречу своей новой жизни.
Это вполне определенное утверждение, и рассказ этот повторяется всеми, одним за другим, с настойчивостью, которая внушает доверие. Все это сильно разнится от любой старой теологии. Дух не есть падший или отверженный ангел, но просто сам человек со всеми его достоинствами и недостатками, мудростью и глупостью, так же как и его внешностью. Вполне можно поверить, что самые пустые и глупые люди, потрясенные столь необычным и страшным испытанием, будут до такой степени напуганы, что сразу и вдруг переменятся: но впечатления скоро притупятся и изгладятся, и тогда былой нрав этих людей утвердится и в новых условиях, и глупцы останутся глупцами, что подтверждается также и некоторыми результатами спиритических сеансов.
Далее, прежде чем вступить в свою новую жизнь, дух должен пережить пору сна, бессознательности, которая может длиться самое разное время, вообще едва существуя у одних и растягиваясь у других на недели и месяцы. Мне думается, что продолжительность этого сна определяется общей суммой беспокойств и умственной перенапряженности в земной жизни, так как более длительный отдых предоставляет большие возможности к забвению их. Это, конечно, лишь простое предположение, но налицо полное согласие мнений относительно существования такой полосы забвения после первых впечатлений духа от новой формы его жизни и прежде, чем он приступит к своим новым обязанностям.
Пробудившись от этого сна, дух слаб, как бывает слабо новорожденное дитя. Силы, однако, скоро возвращаются, и начинается новая жизнь. Это подводит нас к рассмотрению проблемы рая и ада. Не существует ада как места особого и постоянного. Но идея искупления, очищения страданием, т. е. чистилища, подтверждается сообщениями с того света. Без такого наказания в мире не было бы справедливости, ибо невозможно помыслить, чтобы, к примеру, у Распутина и у отца Дамиана была та же самая участь. Наказание вполне определенно и очень серьезно, хотя в своей наименее суровой форме оно сводится к тому, что более грубые души находятся в более низких областях и с тем знанием, которое им там определили их земные деяния, но для них также есть надежда, что искупление, а также помощь Высших Духов поднимут их на более высокую ступень развития. Высшие Духи посвящают часть своей деятельности этому делу спасения.
Оставив, однако, в стороне области испытания и искупления, которые, быть может, следует рассматривать скорее как больницу и школу для слабых душ, нежели как тюрьму для отбывающих свой срок преступников, скажем, что сообщения с того света все согласуются друг с другом в том, что условия жизни в потустороннем мире в высшей степени приятны. Они согласуются в том, что сходное и единородное притягивается и что те, кто любят друг друга или имеют общие склонности и интересы, объединяются и живут вместе, что жизнь полна интереса и деятельности и что духи не желают возвращаться назад на землю. Все это, конечно, известия в высшей степени радостные, и я повторяю, что это отнюдь не туманная вера или смутная надежда, но неоспоримые факты, основанные на законах очевидности, согласно коим, если множество независимых друг от друга свидетельств дают сходные утверждения, то утверждения эти имеют право считаться истиной.
Теперь позвольте мне вкратце изложить, в чем суть этих утверждений. Умершие говорят, что они в высшей степени счастливы и не желают возвращаться назад. Они среди друзей, которых они любили когда-то в земной жизни и затем потеряли; друзей, которые встретили их на пороге нового мира при их смерти, и вот теперь они продолжают свой жизненный путь вместе. У них весьма много там самых разных занятий, близких им по духу Мир, в котором они обретают себя после смерти здесь, очень похож на мир, покинутый ими, но все в нем как бы настроено одной октавой выше, чем у нас. Мелодия играется на октаву выше, но ритм при этом остается прежним, соотношение нот также не изменилось, но общий итог оказывается другим; так и с переменой мира. Каждая земная вещь имеет там свой эквивалент. Скептики потешались по поводу наличия в том мире спиртного и табака, но ведь если все вещи воспроизводятся там, то было бы упущением, коли бы эти не воспроизводились на том же основании. Если бы ими злоупотребляли, как это происходит здесь, то это было бы действительно дурным известием, но ничего подобного не сообщалось, и в столь долго подвергавшемся пересудам послании Рэймонда на возможность их производства указывается не как на привычную практику, но скорее в юмористическом ключе, что может служить примером возможностей, имеющихся в потустороннем мире. Хотел бы я знать, был ли среди множества духовных особ, воспользовавшихся этим пассажем, дабы атаковать само по себе Новое Откровение, хоть один человек, который вспомнил о том, что другой и единственный в своем роде пример, связывающий спиртное с потусторонней жизнью, принадлежит самому Христу, когда он говорит: «Сказываю же вам, что отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего».
Однако данный вопрос не более чем деталь, а обсуждать детали в предмете столь огромном и столь плохо различимом — занятие всегда неблагодарное. Самая мудрая женщина, которую я знал, как-то сказала мне: «Там могут и вполне должны быть весьма удивительные вещи, потому что если бы факты той жизни были сообщены нам прежде, чем мы вступим туда, мы бы никогда не смогли в них поверить». Самая простая идея о грядущей жизни заключается в том, что там получают развитие дары, коими мы обладаем уже сейчас. Есть там сфера деятельности для человека действия, интеллектуальная работа для мыслителя, художественная, литературная, драматическая и религиозная для тех, чья Богом данная сила направлена в эту сторону. Все, что мы имеем в нашем мозгу и характере, мы уносим с собой туда. Никто не может быть настолько стар, чтобы ему не стоило учиться, потому что выученное он сохранит.
В том мире у любви нет физической стороны, как и нет деторождения, однако союз супругов, любящих друг друга, там более близок, а говоря вообще, между полами существуют более глубокие дружба, симпатия и товарищество. Каждый мужчина или каждая женщина рано или поздно находят свою духовную «половину». Души детей вырастают до взрослого состояния, так что мать, потерявшая девочку двух лет от роду и умирающая двадцатью годами позже, находит взрослую дочь двадцати двух лет, дожидающуюся ее прихода. Старение, возникающее главным образом за счет механического обызвествления наших артерий, исчезает, и каждый индивидуум достигает своего естественного роста и наружности, отмеченной совершенной мужественностью или женственностью. Пусть ни одна женщина не оплакивает свою утраченную красоту и ни один мужчина — утраченную силу тела и ума. Все это они вновь обретут по ту сторону завесы. Ибо нет там ни уродства, ни телесной немощи, все находится в норме и достигает своего наивысшего развития.
Всякий дух во плоти переходит в следующий мир точно таким, каков он есть, без каких-либо изменений. Смерть безболезненна. Люди одеваются, как и следовало ожидать, поскольку нет никаких причин отказываться от скромности и приличий в новых условиях. А тело наше там представляет собой точную копию нашего земного в его наиболее прекрасную пору, т. е. молодые мужают, а старики молодеют, и все таким образом пребывают в поре наибольшего расцвета сил. В их мире нет телесной боли, но могут быть душевные муки. Жизнь имеет большое сходство с жизнью на земле в ее лучшем виде. В том мире жизнь преимущественно духовная так же, как в этом она телесная. Всепоглощающие заботы о еде, деньгах, всевозможные вожделения, боль и тому подобное исходят от тела и потому там отсутствуют. У них есть удовольствия — музыка среди них. Музыка, искусства, интеллектуальное и духовное знание значительно обогатились, и развитие их продолжается.
Духи живут семьями и сообществами, поскольку, как и следовало ожидать, все сходное стремится к соединению, и мужской дух находит свою настоящую подругу, хотя там и нет сексуальности в грубом смысле слова и нет деторождения. Мужья и жены необязательно встречаются, но те, что действительно любили друг друга, непременно встречаются вновь.
Так как связи сохраняются и остаются на том же уровне, следует ожидать, что нации пока еще грубо разделены между собой, хотя язык больше и не является препятствием, поскольку средством общения служит мысль. Человек там знает больше, чем знал при жизни. Духи пользуются превосходной справочной библиотекой либо же обладают невероятной памятью, производящей нечто вроде всеведения. Это мир света и смеха. Общие условия жизни намного счастливее, чем на земле. Духи счастливы и не желают возвращаться на землю. Ими руководят Высшие Существа, у них нет ни богатых, ни бедных, они едят пищу.
Духи молятся и умирают в своем мире прежде, чем вступить в другой. Среди них есть католики, протестанты, буддисты и магометане, но все живут одинаково. Все признают, что ни одна земная религия не имеет преимуществ перед другой, но что характер и утонченность определяют все. В то же время все согласны с тем, что всяческих похвал достойны религии, учреждающие молитву, отстаивающие чистоту и благородство души, внушающие презрение к мирским делам. В этом смысле — и ни в каком ином, — как опора для жизни духовной, любая форма религии может кому-нибудь подойти. Если вращение латунного цилиндра наводит тибетца на мысль, что есть в мире нечто более высокое, нежели его горы, и нечто более ценное, чем его яки, то на данном уровне и это уже хорошо. Мы не должны быть слишком взыскательны в таких вещах. Но если даже человек и не верит в Бога, то он не будет за это страдать в следующей жизни, хотя, правда, и не достигнет в ней высокого положения. Молитва, однако, великолепная вещь, так как она поддерживает нас в соприкосновении с миром духов.
Продолжительность жизни в их мире меньше, чем на земле. Все утверждают, что жизнь по ту сторону продолжается ограниченное время, после чего они переходят в другие стадии существования, но между теми стадиями, по-видимому, больше общения, чем между нами и Страною Духов. Низшие не могут подниматься, но высшие могут спускаться по своему желанию.
«Они обладают телом, которое хотя и невосприемлемо нашими органами чувств, для них тем не менее так же вещественно, как для нас наше; тело это основано на важнейших особенностях нашего земного тела, но в его улучшенном, идеализированном виде. У них нет возраста; они не ощущают боли; среди них нет ни богатых, ни бедных. Они одеваются в одежды и едят пищу; они не спят, хотя и говорят о том, что время от времени погружаются в полубессознательное состояние, которое они называют „сном“, состояние это — оно мне знакомо — приблизительно соответствует гипноидальному трансу. После некоторого периода времени, который обыкновенно короче, чем средняя продолжительность жизни здесь, на земле, они переходят в какую-то следующую стадию существования. Люди сходных мыслей, вкусов и чувств стремятся друг к другу и живут вместе. Супруги не обязательно воссоединяются, но любовь мужчины и женщины продолжается и свободна от всего, что здесь у нас препятствует ее полному выражению. Сразу же после смерти человек погружается в полубессознательное состояние покоя, длительность которого у разных людей различна. Они не способны испытывать телесную боль, но временами бывают подвержены душевным мукам. Мучительная смерть совершенно неизвестна. Принадлежность к той или иной вере не создает различий в положении на том свете, и вся их жизнь в целом в высшей степени счастлива, и никто там даже не в состоянии себе помыслить, чтобы он вдруг пожелал вернуться на землю. Мне ни разу не встретилось само по себе слово „работа“ как таковое, но было много указаний на разного рода интересы, которые их занимают. Вероятно, это другой способ говорить то же самое. У нас „работа“ обычно означает „средство к существованию“, а это, как мне доподлинно известно, не имеет места у них, поскольку все их жизненные потребности как-то „предугадываются“ самым таинственным образом. Они говорят, что все, что мы любим и что необходимо для нашего счастья на земле, сопровождает нас и в той жизни. Не встретилось мне также и никаких определенных сведений о каком-либо „временном наказании“, но у меня есть указания на то, что люди там начинают свою жизнь на том умственном и нравственном уровне, с которым они покидают землю; и так как их счастье основывается главным образом на симпатии, то те, кто приходят туда с низким уровнем нравственного развития, поначалу длительное время бывают лишены возможности оценить это счастье и наслаждаться им».
Прежде чем оставить этот раздел темы, я должен сказать еще пару слов об облике эфирного тела. Это тело — само совершенство. И иначе не могло бы и быть в наши дни, когда такое множество наших героев было покалечено в войнах. Невозможно покалечить эфирное тело, любые увечья его физического собрата его никак не затрагивают. И первые слова, которые на недавнем сеансе д-ра Абрахама Уоллеса сказал один пришедший дать о себе весть дух, были: «У меня снова есть левая рука». Родимые пятна, уродства, слепота и прочие несовершенства никоим образом не являются постоянными и исчезают без следа в той счастливой жизни, что нас ожидает. Таково Учение из мира загробного: совершенное тело ожидает каждого.
«А как же, — скажет критик, — описания, данные ясновидящими, или вообще видения, когда можно было увидеть старика-отца, одетого в старомодный наряд другой эпохи, или бабушку с кринолином и шиньоном? Это что, небесные одеяния?» Дело в том, что такие видения не являются самими духами, они лишь образы, проекции, которые создаются перед нами или направляются духами в наш мозг или мозг ясновидящего с целью облегчить узнавание. Отсюда седые волосы и отсюда же старый наряд. Когда действительно видят живого духа, он является в совершенно другом облике, облаченный в развевающиеся одежды — в таком виде традиционно описывали ангелов, — и он воспринимается как живое существо, которое своей окраской и текстурой недвусмысленно указывает на духовные условия своего существования, и, вероятно, его форма есть не что иное, как конденсация ауры, окружающей нас при земной жизни.
Это мир всеобщей симпатии. Лишь те, кто соединены ее узами, встречаются там. Там нет ни мрачного мужа, ни ветреной жены, чтобы докучать невинному супругу. Все лишь услада и покой. Жизнь в том мире — длительный и целительный отдых после нервного напряжения материальной жизни и перед новыми испытаниями в будущем. Обстановка домашняя и интимная. Сообщества счастливых душ живут в уютных усадьбах со всей приятностью, какую доставляют музыка и красота. Восхитительные сады, прекрасные цветы, зеленые рощи, прелестные озера, животные — домашние любимцы — все с малейшими подробностями описано в посланиях путешественников-первопроходцев, которые наконец смогли дать о себе весть тем, кто остался копошиться позади, в нашем старом блеклом доме. Нет там ни бедных, ни богатых. Профессионал может продолжить там заниматься своим ремеслом, но занимается он этим только ради того удовлетворения, которое приносит хорошо выполняемая работа. Каждый служит сообществу по мере своих сил, и их навещают посланцы вышних сфер, кого в Священных Писаниях именуют ангелами, дабы направлять обитателей того мира и помогать им. Но надо всеми, наполняя все своей аурой, пребывает великий дух Христа — самое душа разума, справедливости, сочувственного понимания, предметом предпочтительной заботы коего является планета Земля со всеми ее мирами. Это место духовной радости и веселья. Есть в том мире всевозможные виды игр и спорта, за исключением всего того, что может причинить боль низшим формам жизни. Пища и питье в грубом смысле не существуют, но, как кажется, там имеются удовольствия вкуса, и это отличие порождает неясность, не дающую толком понять смысл посланий по этому поводу Но выше всего стоят ум, энергичность, сила характера, сила духа, и если они устремлены к добру, они делают человека лидером там, как и здесь. Бескорыстие, терпение и духовность в том мире, как и в нашем, определяют душе более высокие места, причем последние нередко достигаются благодаря тем самым невзгодам нашей жизни, которые представляются нам здесь такими бессмысленными и жестокими, но на самом деле являются для нас благоприятной возможностью ускорить свое духовное развитие, без чего наша материальная жизнь была бы бесплодна и напрасна.
Новое Откровение упраздняет идею о гротескном аде и фантастическом рае, вводя вместо них концепцию постепенного восхождения по ступеням существования без чудовищной перемены, которая бы во мгновение ока превращала нас из человека в ангела или демона. Эта система взглядов, хотя и отличается от предшествующих идей, не идет, как мне кажется, радикальным образом против старых форм веры. На старинных картах их составители имели обыкновение помечать белые пятна, указывающие на неисследованные районы, надписями: «здесь живут антропофаги», «здесь владения людоедов» или «место произрастания мандрагоры». Так и в нашей теологии имелись плохо изученные области, которые по общему согласию были оставлены незаполненными, ведь ни один человек в здравом уме не верил в тот рай, что описан в наших книгах псалмов — этакую страну музыкальной праздности и бесплодного монотонного поклонения. Стало быть, внося ясность об обитателях этих неведомых пространств, новая система ничего не упраздняет. Мы просто стираем на наших теологических картах белые пятна, нанося соответствующие рисунки и надписи.
Вполне можно, однако, спросить: допустим, существование такой жизни и такого мира, как они были описаны, вполне удостоверено, но что происходит тогда с теми, кто не заслужили столь благоприятной доли? Что послания из мира иного говорят по их поводу? Но здесь как раз и не следует быть слишком категоричными, потому что нет смысла заменять одну догму другой. Можно дать лишь общий смысл такой информации, достоверность которой нам вполне гарантирована. Естественно, что те, с кем мы вступили в контакт, являются теми, кого мы в подлинном смысле слова можем назвать блаженными, потому что если к вызыванию духов подходить в почтительном и религиозном духе, на наш призыв закономерно откликаются именно такие души. То, что имеется множество менее удачливых, чем они сами, явствует из их постоянных намеков на возрождающую и возвышающую миссионерскую деятельность, которая входит в число их занятий. Они, по-видимому, спускаются в низшие области и помогают их обитателям достичь той степени духовности, которая позволит им перейти в высшую сферу. Это напоминает то, как если бы студент старшего курса приходил в класс к студентам младших курсов для того, чтобы провести занятия с отстающими. Такое понимание дает прояснение замечанию Христа, когда он говорит, что в раю больше радости по поводу спасения одного грешника, нежели прихода девяносто девяти праведников, ибо скажи он это о земном грешнике, то тот определенно должен был бы стать праведником в этой жизни и тем перестал бы быть грешником прежде, чем достиг бы рая. Но если говорить о грешнике, спасенном из низшей сферы и перенесенном в более высокую, то слова эти точно описывают происходящее.
Теперь несколько слов по поводу текстуры духовного тела, которая представляется нам призрачною, эфемерною. Не следует забывать, что все зависит от соотнесения со своим окружением. Если б мы могли помыслить мир, который был бы в тысячу раз плотнее, тяжелее и темнее нашего, мы ясно увидели бы, что для своих обитателей он будет казаться таким же, каким нам кажется наш, при условии, что сила и ткань в нем будут находиться в том же соотношении. Если, однако, обитатели такого мира соприкоснутся с нами, то мы покажемся им существами в высшей степени воздушными, живущими в какой-то странной атмосфере света и духа. Они, быть может, не вспомнят, что и мы чувствуем и действуем так же, как они, при условии, что наше существо и окружение гармонируют и соотносятся друг с другом.
А теперь давайте рассмотрим другой случай — с жизненным слоем, который настолько же превосходит наш, насколько мы превосходим мир свинцовых людей. Нам тогда также покажется, что люди эти, эти «духи», как мы их называем, обитают в мире туманов и теней. Мы не учитываем при этом, что и там все находится в соответствии и гармонии, и поэтому область, в которой духи живут и движутся и которая кажется нам миром иллюзий и грез, для них так же реальна, как для нас реальна наша планета, а духовное тело настолько же вещественно для другого духа, как наше земное тело вещественно для других людей.
Есть еще и другой вопрос, заслуживающий того, чтобы быть здесь рассмотренным, поскольку на первый взгляд он, пожалуй, способен даже ужаснуть, хотя все же и поддается анализу, коль скоро мы за него возьмемся. Я имею в виду постоянное утверждение из потустороннего мира о том, будто новоприбывшие не знают, что они умерли, и что проходит много времени, иногда слишком много, прежде чем они окажутся способны это понять. Они все согласны с тем, что подобное состояние замешательства и неопределенности очень вредно для духа и тормозит его развитие и что некоторое знание этой первостепенной истины на земле есть единственный способ уберечь себя от поры тоски и отчаяния в загробной жизни. Не приходится удивляться тому что они, оказавшись в условиях совершенно отличных от тех, к которым их готовило любое из научных или религиозных учений на земле, воспринимают свои новые необычные ощущения как странный сон, и чем более правоверны или материалистичны были их взгляды при жизни, тем труднее им окажется принять эти условия со всем тем, что они налагают. По этой самой причине и еще по некоторым другим данное Откровение крайне необходимо всему человечеству. Достижением наименьшей практической важности будет хотя бы то, что и людям преклонного возраста придется понять, насколько им еще необходимо развивать свой ум: ведь если у них и не окажется времени применить свои знания в этом мире, то они останутся при них как неотъемлемая часть их умственного богатства в последующей жизни.
Такова в общих чертах потусторонняя жизнь в простейшем своем выражении, ибо на самом деле она отнюдь не проста, и мы улавливаем лишь слабые отблески бесконечных кругов внизу, спускающихся во мрак, и бесконечных кругов вверху, восходящих к Божественному сиянию, которое развивает, определяет и оживляет все и вся.
Что касается больших подробностей относительно потусторонней жизни, то ими, вероятно, даже лучше и пренебречь по той простой причине, что это большие подробности. Мы все вскоре узнаем их сами, и одно лишь праздное любопытство побуждает нас спрашивать о них сейчас. Ясно одно: в том мире существуют духи и более высокой организации, для которых синтетическая химия — та, которая не только создает материю, но и изготовляет из нее предметы — является делом привычным. Во время некоторых сеансов мы видали их за работой в нашей грубой среде, на которую настроены наши материальные ощущения. Если они могут создавать видимые предметы даже в земных условиях, в ходе некоторых наших сеансов, то чего тогда только ни ожидать от них в их собственной среде, когда они работают над сотворением эфирных предметов? Вообще говоря, можно сказать, что духи в состоянии воссоздать любой предмет, аналогичный уже существующему на земле. То, как они это делают, возможно, остается предметом догадок и размышлений для менее развитых духов точно так же, как для нас предметом догадок и размышлений являются достижения современной науки. Ведь если бы вдруг какой-то обитатель нечеловеческого мира вызвал одного из нас и попросил его объяснить, что такое тяготение или что такое магнетизм, то как бы беспомощно мы выглядели!
Вступив таким образом в контакт с дорогими нам умершими, мы, естественно, начинаем спрашивать их, как обстоят их дела и каковы условия их существования. Это вопрос чрезвычайной жизненной важности, ибо не приходится сомневаться, что то, что вчера случилось с ними, завтра произойдет и с нами. И тут их ответ переполняет нас величайшей радостью. В Новом Откровении человечеству нет ничего важнее этого. Оно отметает все ужасные страхи и домыслы, основанием которых является больное воображение и неистовая восточная фразеология. Мы приходим к тому, что здраво, к тому, что исполнено меры, к тому, что разумно, нам открываются бесконечность эволюции и Благость Божья. И не было на свете иных сознательных богохульников, которые бы так глубоко оскорбляли Божество, кроме тех экстремистов (независимо от того, были ль они кальвинистами, католиками, англиканцами или иудеями), которые своим искаженным умом рисовали неумолимого истязателя в качестве Управителя Вселенной!
Истинность того, что нам сообщается о потусторонней жизни, по самой своей природе никогда не может быть установлена абсолютным образом. Тем не менее она гораздо больше к полной доказанности, чем у любого предшествующего ей религиозного откровения. Налицо неоспоримый факт, что эти отчеты смешаны с другими, касающимися нашей нынешней жизни, которые зачастую оказываются абсолютно верными. Если дух в состоянии сообщить нам истину о нашем мире, то трудно предположить, что он находится в полном заблуждении по поводу своего собственного. Затем опять-таки есть большое взаимное сходство в отчетах такого рода, хотя происходить они могут от людей весьма далеких друг от друга. Таким образом, хотя они и не являются, если использовать современный жаргон, «вполне удостоверенными», тем не менее они удовлетворяют всем требованиям правдивости. Целый ряд книг, привлекших к себе куда меньше внимания, чем они того заслуживают, дают описание будущей жизни со всевозможными подробностями. Таких книг не найти в привокзальных киосках или в обычных библиотеках, но сам факт их регулярного переиздания говорит о том, что есть гораздо более глубокая читающая публика, которая достает то, чего хочет, вопреки всем искусственным препятствиям.
Спириты имеют одно из величайших преимуществ перед древними служителями промысла Божьего: впервые установив контакт с умами, населяющими потусторонний мир и посещающими иногда человечество, они прежде всего поинтересовались условиями их жизни там и тем, каким образом влияют на нее поступки человека в земной жизни. Ответы на эти главные вопросы в основном подтверждают взгляды, которых всегда придерживались те или иные религии, и показывают, что путь к вечной благодати лежит через добродетель. Прослеживается в них и определенная система взглядов, проливающая свет на интуитивную космогонию древности. Она описана во многих книгах, посвященных тем, кто прошел испытание новой жизнью. Не следует забывать, что многие из этих книг принадлежат перу отнюдь не профессиональных писателей. Примером могут быть произведения, написанные посредством автоматического письма, когда «писатель» лишь фиксирует сообщения, передаваемые бесплотными умами. Встречаются, правда, среди них и произведения, отмеченные писательским или компиляторским талантом.
В трехуровневой иерархии загробного мира наличествуют существа, не утратившие полностью связи с землей. Хотя они и поменяли свое бренное тело на эфирное, но пребывают где-то близко от нашего мира — то ли в силу своей вульгарной натуры, то ли из-за преобладания у них мирских интересов. Организация этих потусторонних форм настолько примитивна, что они могут даже внедрять себя в сознание тех, кто не обладает даром ясновидения. Существование этого несчастного класса мятущихся духов объясняет появление привидений, призраков, видений и пользующихся дурной славой мест, которые сопутствовали человечеству в любую эпоху. Эти существа, насколько мы можем судить, долго не могут встать на путь духовного служения, колеблясь между добром и злом. Только после того, как ослабевает земное притяжение, они начинают свое новое существование.
Те, кто по-настоящему решил изменить свой прежний духовный статус, вскоре оказываются в том жизненном пространстве, которое соответствует состоянию их духа. Наказанием за жестокость, жадность, фанатизм и легкомыслие становится помещение их в круг себе подобных и в миры, погруженные если не в полный мрак, то в туманную мглу, призванную олицетворять их духовное развитие. Но такое окружение не бывает постоянным. Те, кто не предпринимают попытки к духовному совершенствованию, могут оставаться в сумрачных мирах неопределенное время, тогда как другие, внявшие наставлениям духов-направников, вскоре начинают бороться за восхождение в иные, более просветленные сферы. Из собственного опыта по общению с духами в семейном кругу я узнал, как войти в контакт с существами, блуждающими во тьме, и испытал чувство удовлетворения, получив от них благодарность за то, что открыл им глаза на причины их незавидного положения и показал путь к выходу из него.
Нужно сказать слово и по поводу страха перед демонами и злыми духами, который, по видимости, обладает большим весом в глазах некоторых критиков разбираемого вопроса. При более пристальном взгляде на эту эмоцию, заботящую главным образом ретивых последователей Церкви, обнаруживается, что она таит в себе нечто эгоистичное и трусливое. Эти злонамеренные создания в действительности являются нашими братьями, отставшими, правда, от нас в развитии, но они идут к той же цели, что и мы, а задержались в развитии они, быть может, по причинам, частичную ответственность в коих могут иметь земные условия нашего существования. Наши сострадание и симпатия должны обратиться к ним, и если такие существа в самом деле проявятся на сеансе, то истинно христианское отношение к ним, на мой взгляд, будет состоять в том, чтобы увещевать их и молиться о них, дабы помочь им в продвижении по их трудному пути. Те спириты, которые поступали с ними таким именно образом, при последующих их проявлениях могли заметить происшедший в них прогресс. В «Проблесках последующей жизни» адмирала Азборн-Мура можно найти поразительные записи одного американского спиритического кружка, члены которого целиком посвятили себя миссионерской деятельности этого рода. Есть определенный смысл верить в то, что существуют формы несовершенного развития, которым в гораздо большей степени могут оказать помощь на земле, нежели через чисто духовные влияния потустороннего мира, по той, быть может, причине, что эти существа гораздо ближе к земному уровню, нежели к духовному.
Такие духи являются постоянной угрозой человечеству. Если защитная аура человека окажется нарушенной, они могут стать паразитами, подчинив себе своих хозяев. Возможно, что наука будущего выявит еще немало случаев необъяснимой мании, бессмысленного насилия или неожиданных склонностей к дурным привычкам, вызванных указанной причиной. Она также может являться дополнительным аргументом против применения смертной казни, так как она усиливает ожесточение преступника и — как следствие — приумножает силы зла. Изучение данного феномена осложнено существованием среди мятущихся духов мыслящих форм и форм, обладающих памятью, причем не все из них являются носителями зла. Например, возможно, что духи монахов, посещающие святые места в Гластонбери, могут быть привязаны к старой обители благодаря верности своему обету.
Если о положении связанных с землей духов нам известно очень мало, то еще менее осведомлены мы о кругах наказания. Несмотря на свою сенсационность, повествование мистера Уарда «Ушедшие на Запад» кажется более сдержанным и достоверным, чем книга преподобного Вэйл-Оуэна «Жизнь по ту сторону завесы». Сохранились также описания видений Сведенборга в «Спиритизме» Эдмондса и другие труды. Отсутствие информации из первых рук объясняется тем, что, к сожалению, в отличие от Гамлета мы не можем напрямую общаться с обитателями этих низших сфер. Мы знаем об этом понаслышке от Высших Духов, которые ведут миссионерскую деятельность среди низших существ. Трудности и опасности, сопутствующие им, сродни тем, с которыми сталкиваются добровольцы, пытавшиеся на земле обратить в христианство представителей черной расы. Мы читаем о сошествии Высших Духов в низшие сферы, об их битвах с силами зла, о князьях тьмы, которые безраздельно властвуют в своем царстве — в этой грандиозной клоаке, куда постоянно стекаются психические нечистоты. Но миссионерская деятельность Высших Духов имеет целью не наказание, а исцеление. Можно сказать, что низшие сферы — суть безликие залы ожидания (госпитальные палаты для больных душ), где духовный опыт призван вернуть страждущим здоровье и счастье.
Наша информация не будет полной, если мы не окинем взглядом более высокие сферы, которые, кажется, являются отражением счастья и красоты духовного развития своих обитателей. Если вспомнить, что понятие «духовное развитие» включает в себя доброту и бескорыстие, то становится ясным, в каком направлении должен идти процесс духовного роста. Этот процесс не зависит от интеллекта, хотя союз интеллекта с духовными качествами способствует формированию более совершенных существ.
Условия жизни в загробном мире изображаются в невероятно радостных тонах, и это только естественное отражение милосердия и справедливости Верховного Ума, позаботившегося о том, чтобы нормой посмертной жизни было именно счастье. Особый воздух, пейзажи, дома, местность, занятия жителей загробного мира — все это описано детально и с комментариями, которые безусловно убеждают в его реальности. Хотя эти описания представлены в иносказательной форме или в виде аналогий, я склонен принимать их на веру. Так, я верю в то, что «Саммерленд» (Summerland — Страна Вечного лета. —
Духовные небеса кажутся нам сублимированной эфирной копией Земли и земной жизни, но жизни более возвышенной и качественной. «Как на Земле — так и на небесах», — сказал Парацельс, и его слова стали лейтмотивом истории Вселенной. Тела и их духовные или интеллектуальные качества, по его представлению, остаются неизменными в результате перемещения из одного вселенского пространства в другое. Не изменяется также и его форма, за исключением того, что молодой и старый приобретают зрелую наружность (в земном понимании этих слов). Приняв во внимание это утверждение, мы должны признать и логически вытекающий из него вывод о том, что и все их окружение подобно земному: занятия и в целом система жизни должны быть такими, чтобы предоставить личности возможность для проявления ее талантов. Художник без искусства или музыкант без музыки — фигуры, безусловно, трагические. Подобные ограничения губительны для человечества. По ту сторону границы земного мира существует очень сложное по своей организации общество, в котором каждая личность находит себе занятие, приносящее ей удовлетворение. Иногда личности предоставляется выбор. Так, в «Истории Лестера Колтмэна» покойный студент пишет: «Через некоторое время после смерти я был поставлен перед выбором: музыка или наука. После серьезных размышлений, я предпочел сделать музыку своим хобби, а главные силы направил на занятие наукой во всех ее проявлениях». После такого заявления естественно возникает желание получить более детальное описание содержания и условий этих научных занятий. Лестер Колтмэн сообщает следующее: «Лаборатория, в которой я работаю, предназначена для исследований паров и жидкостей, образующих тот барьер, который мы смогли бы преодолеть посредством усиленного изучения и экспериментов. Мы уверены, что в результате этих исследований нами будет найдено заветное „Сезам, откройся!“ к вратам, отделяющим землю от наших сфер».
Лестер Колтмэн предоставил полное описание своей работы и условий, в которых она проводилась. Его можно цитировать как наиболее типичное. Он говорит:
А вот еще одно описание:
Встает вопрос: «Каким же образом спиритическое Учение заменит собою устоявшиеся старые религии и различные философские системы, которые оказывали столь сильное влияние на поведение людей?». На это ответим прежде всего тем, что Новое Откровение будет фатальным лишь для одной из этих религий, или, если угодно, философских систем: для материализма. Я говорю это вовсе не потому, что питаю какие-то враждебные чувства к материалистам, которые, на мой взгляд, как организованная группа, серьезны и моральны, быть может, как никакая другая; но просто само собой разумеется, что коль скоро дух может существовать и действовать без материи, то сам принцип материализма рассыпается во прах, повлекая за собой крушение вытекающих из него теорий.
Давайте обратимся к пунктам, в которых это Новое Откровение должно преобразовать христианство. Прежде всего я должен высказать истину, которая и так должна быть слишком очевидной для многих, как бы она ни осуждалась некоторыми: христианство должно измениться или погибнуть. Таков закон жизни: вещи и явления либо приспосабливаются, либо погибают. Христианство и без того уже слишком долго медлило с переменами, оно медлило до той поры, пока церкви его наполовину не опустели, пока главной опорой его не сделались исключительно женщины и пока образованная часть общества, с одной стороны, и самый бедный класс его, с другой, — как в городе, так и в деревне — не отвратились от него. Давайте попытаемся обрисовать причину происходящего, ведь последствия налицо во всех ветвях христианства и происходят из одного глубоко лежащего корня.
Люди отходят от Церкви, потому что они не могут искренно верить в те факты, которые представляют им в качестве истинных. Их разум и чувство справедливости оказываются одинаково уязвлены. Нельзя увидеть справедливости ни в искупающей силе жертвоприношения, ни в Боге, который может быть умилостивлен такими средствами. Помимо того, многим непонятны такие выражения, как «отпущение грехов», «очищенье кровью Агнца» и тому подобное. Пока еще мог стоять вопрос о «падении человека», подобным фразам могло быть какое-то объяснение, но когда стало вполне ясным, что человек никогда не «падал», когда благодаря своему теперешнему более полному знанию мы смогли шаг за шагом проследить развитие человеческого рода, пройдя от пещерного и кочевого человека назад, в глубь незапамятных времен, в которые человекообразная обезьяна медленно развивалась в обезьяноподобного человека, мы, оглядываясь назад на эту бесконечную вереницу жизней, знаем теперь, что человечество все время именно поднималось, совершенствуясь от одного поколения к другому. И в его истории нет никаких следов падения. Но если не было «падения», что остается тогда от искупления, воздаяния, первородного греха, от большей части мистической христианской философии? Если прежде она даже и выглядела настолько разумной, насколько неразумной предстает сейчас, то все равно она совершенно расходится с фактами.
Опять же, слишком большое значение было придано смерти Христа. Не такая уж это и редкость — умереть за идею. Каждая религия равным образом имела своих мучеников. Люди постоянно умирают за свои убеждения. Тысячи наших молодых людей делают это в настоящее время во Франции. Поэтому смерть Христа, сколь бы возвышенной она ни была в изложении «Евангелия», приобрела, по-видимому, неоправданную значимость, как если бы это был какой-то уникальный в человеческой истории феномен — умереть, совершая реформу. По моему мнению, слишком много внимания уделено смерти Христа и слишком мало — его жизни, ибо именно в этой последней заключается истинное величие и настоящий урок. Это была жизнь, которая даже в тех ограниченных воспоминаниях, что дошли до нас, не содержит в себе ни единой черты, которая не была бы прекрасной, жизнь, полная естественной терпимости к другим, всеохватывающего милосердия, умеренности, обусловленной широтой ума, и благородной отваги; жизнь, устремленная всегда вперед и вверх, открытая новым идеям и все же никогда не питающая горечи в отношении тех идей, которые она пришла упразднить, хотя порой даже и Христос теряет терпение из-за узости ума и фанатизма их защитников. Особенно привлекает его способность постичь дух религии, отметая в сторону тексты и формулы. Больше ни у кого и никогда не было такого могучего здравого смысла или такого сострадания слабому. Именно эта восхитительная и необычная жизнь является истинным центром христианской религии.
Вообще говоря, человеческая неразборчивость, путающая Творца Вселенной с кротким иудейским философом, прямо-таки поразительна. Но я хотел бы привлечь внимание еще и к другому факту. Ведь если бы Христос был всего лишь хрупким смертным, вроде нас, то его жизнь была бы исполнена для нас гораздо более глубокого смысла. Она тогда бы могла служить идеалом, достичь которого мы бы стремились. А если, с другой стороны, его природа была столь принципиально отлична от нашей, что он и мы находимся на качественно несовместимых уровнях, то его существование теряет для нас всю свою «соль». Для меня совершенно очевидно, что при таком взгляде на вещи, его жизнь утрачивает для нас всю свою красоту и не содержит никакого нравственного урока. Если он был Богом, тогда он не мог грешить, и больше здесь говорить не о чем. Потому что обычному человеку, который не Бог и не Божий сын, который грешит по своей природе, совершенно нечему научиться на примере жизни, подобной этой. Нам говорят, что он победил грех — теологи обыкновенно считают, что повторение цитаты или фразы может служить аргументом. Легкая же победа! — скажем на это мы. Римские императоры, как известно, в боевом облачении и в полном вооружении спускались иногда на цирковую арену и бились с каким-нибудь несчастным гладиатором, обряженным в свинцовую фольгу, проткнуть которую не составляло ни малейшего труда. Согласно расхожим понятием о жизни нашего Учителя, он противостоял искушениям мира сего с таким преимуществом, что те оказывались для него всего лишь бессильной бронею из свинцовой фольги, а не теми грозными противниками, каковыми они являются для нас. Признаюсь, что лично я больше симпатизирую слабостям Христа, нежели его добродетели и мудрости, так как они, полагаю, гораздо ближе мне, принимая во внимание мою собственную слабость. Может быть, «слабость» — не совсем подходящее слово, и лучше сказать «наиболее человечные черты». И это — его упрек сибаритам. Разгон, который он учинил торговцам в храме. Вспышки его негодования и гнева в адрес фарисеев. Его довольно неразумное раздражение против смоковницы за то, что она не приносит плодов зимой. Его вполне человеческое недовольство женщиной, которая суетится, когда он говорит. Его согласие с тем, что благовоние лучше было использовать на него, чем употребить деньги, коих оно стоило, на оказание помощи бедным. Его сомнения в себе накануне перелома — все это позволяет мне увидеть и любить в нем человека.
Жизнь Христа в этом мире, насколько можно судить, составила 33 года, тогда как с момента его ареста и вплоть до воскресения прошло менее недели. И тем не менее вся христианская система предпочла вращаться вокруг его смерти, уделяя лишь второстепенное внимание прекрасному уроку его жизни. Слишком большой вес был придан одной и слишком мало внимания уделено другой, ибо его смерть, сколь бы прекрасна и возвышенна она ни была, ни в чем не превосходит смерть десятков тысяч людей, которые умерли за идею, тогда как его жизнь, в которой постоянно присутствуют милосердие, широта ума, бескорыстие, мужество, разум и устремленность в будущее, абсолютно уникальна и сверхчеловечна. Даже по тем отрывочным дошедшим до нас, много раз переведенным с языка на язык записям из вторых рук у нас возникает впечатление, которого не может вызвать ничья другая жизнь. Это впечатление наполняет нас чувством крайнего благоговения. Наполеон, незаурядный знаток человеческой природы, сказал о нем: «Христос стоит совершенно особняком. Все связанное с Ним поражает меня. Его ум изумляет меня, Его воля парализует меня. Невозможно делать сравнения между Ним и кем-либо из людей. Поистине Он не от мира сего. Чем ближе я к Нему приближаюсь и чем пристальнее в Него всматриваюсь, тем сильнее все, с Ним связанное, оказывается выше моего разумения».
Именно эта чудесная жизнь, ее пример и влияние были действительной целью схождения столь высокого духа на нашу планету. Если бы род людской серьезно сосредоточился на жизни Христа вместо того, чтобы теряться в тщетных мечтах об искупительных жертвах и вымышленных падениях со всей их мистической и сомнительной философией, то как сильно бы сегодня отличался уровень человеческой культуры и счастья от того, что мы имеем сейчас! Эти теории из-за их неразумности и безнравственности оказались главной причиной того, почему лучшие умы так часто отворачивались от христианской системы и провозглашали себя материалистами. Они, замыкаясь на том, что в этой системе оскорбляло их стремление к истине, отбрасывали с ним вместе и то, чтобы было одновременно и истинно, и прекрасно. Смерть Христа была достойным венцом его жизненного пути, но именно свою жизнь он оставил нам в качестве основания для постоянной религии человечества. Все религиозные войны, непрерывная, длительная вражда между частными лицами и бесчисленные беды сектантских раздоров по крайней мере свелись бы к минимуму, а то и вовсе бы избежались, если бы неприукрашенный пример жизни Христа был взят в качестве эталона религии и человеческого поведения.
Но есть и некоторые другие соображения, которые следует учесть, изучая жизнь Иисуса и ее силу в качестве образца [поведения]. Одно из них в том, что самым существенным в его жизни было критическое отношение к современной ему религии. Свой могучий здравый смысл и мужество Христос употреблял на то, чтобы разоблачать ханжество и указывать лучший путь. Именно по этим чертам можно узнать подлинного последователя Христа, и ничто так не далеко от него, как молчаливое принятие учений, которые даже по наружности своей насквозь лживы и порочны, потому что являются нам облеченными признаками власти.
Сила иудейских книг для тогдашних евреев оказывалась столь подавляющей, что святость их не могли поколебать даже описки и орфографические ошибки, внесенные в них при переписывании скрибами и оберегавшиеся после этого с величайшим тщанием. Какой иной авторитет имеем мы теперь, кроме жизни Христа, способный для нас сравниться с теми священными книгами иудеев? Если бы Христос был иудейским ортодоксом и обладал тем качеством, которое перед нами зачастую превозносят как «наивную детскую веру», то само христианство не могло бы возникнуть — это простой, очевидный факт. Пусть же реформаторы, которые любят Христа, мужаются, когда полагают, что действительно следуют по пути Учителя, ибо Христос ни разу не сказал, будто Откровение, которое он дал миру и которое столь несовершенно было применено к делу его последователями, будет последним Откровением, которое получит человечество на этой планете. В наши дни столь же великое Откровение было явлено из Центра всякой истины, и оно окажет такое же глубокое влияние на человеческий род, как и христианство, хотя до сей поры и не появилось никакой главенствующей фигуры, чтобы придать веса его наставлениям. Подобная фигура уже появилась однажды, когда пришло время, и я нисколько не сомневаюсь, что это может случиться и еще раз.
Спириты рассматривают земную жизнь Христа и его смерть скорее как пример, нежели как искупление. Каждый человек отвечает за свои собственные грехи, и никто не может сложить с себя ответственность за их искупление, надеясь, что кто-то другой ответит за них. Ни тираны, ни преступники не могут изменить свою участь, даже прибегнув к какому-либо моральному трюку или к так называемому раскаянию. Хоть искреннее раскаяние и может помочь им, но они все равно платят за содеянное по полному счету. В то же время милосердие Бога более велико, чем может представить себе человек, и каждое возможное смягчающее обстоятельство — искушение, наследственность или влияние окружения принимаются во внимание до того, как наступит час наказания. Такова позиция спиритических Церквей.
Спиритов как в Великобритании, так и в других странах можно разделить на тех, кто до сих пор испытывает глубокий пиетет к ортодоксальной Церкви, и тех, кто образовал свои собственные церкви. У последних в Великобритании насчитывается более 400 мест для собраний, проходящих под эгидой Национального союза спиритов. Спиритическая догма весьма гибка: в то время как большинство спиритических Церквей — унитарные, наиболее показательное меньшинство придерживается все-таки христианских взглядов. На первый взгляд, позиции этих Церквей совпадают по крайней мере по семи основополагающим принципам:
1) признание Бога-Отца;
2) признание братства всех людей;
3) общение со святыми и с ангелами-хранителями;
4) продолжение жизни человека после физической смерти;
5) личная ответственность человека;
6) воздаяние как за грехи, так и за благие дела;
7) совершенствование, к которому стремится душа.
И все они, за исключением пятого, сочетаются с привычными воззрениями на христианскую мораль.
Поражает то, что в ранних церковных документах, особенно в записях Отцов Церкви, повсюду встречаются сообщения о психическом учении, которое было весьма распространено в то время, и его практическом воплощении. Ранние христиане жили в тесном контакте с миром духов. Их абсолютная вера в новое учение и преданность ему основывались на позитивных знаниях каждого из них. Они считали не подлежащим обсуждению тот факт, что смерть — это всего лишь переход к другой, бесконечной и содержательной жизни, который можно было бы более точно определить словом «рождение». Поэтому они не страшились смерти и желали ее гораздо больше, чем доктор Ходсон, когда тот воскликнул: «О, я жду этого с нетерпением!». Подобное отношение к смерти никак не влияло на их земную жизнь, что отмечали неоднократно даже их враги. Если мысленно отправиться в отдаленные уголки Земли, то можно с грустью констатировать, что после принятия христианства и вплоть до наших дней многое там изменилось не в лучшую сторону, потому что христианство, которое они приняли, утратило свой непререкаемый авторитет и убедительность, составлявшие его славу в прежние дни.
Кроме свидетельств ранних Отцов Церкви мы располагаем сентиментальным наследием ранних христиан, которое они оставили на надгробиях в римских катакомбах. Интересная книга об останках ранних христиан, захороненных в Риме, принадлежит перу преподобного Спенса Джонса, настоятеля собора в Глостере, которому пришлось заниматься этими удивительными по своей патетичности надписями. Они имеют неоспоримое преимущество перед всеми другими документальными свидетельствами той эпохи, поскольку подлинность их очевидна. Доктор Джонс, изучивший сотни их, говорит: «Ранние христиане говорят о мертвых так, будто они живы. Они продолжают общаться с усопшими». Это совпадает с точкой зрения современных спиритов, но Церковь отказалась от нее давным-давно.
Могилы ранних христиан, захороненных в катакомбах, представляют странный контраст с могилами язычников, соседствующих с ними. Последние всегда говорят о смерти, как о свершившемся и окончательном факте, ужасном и бесповоротном событии. «Прощай навсегда!» — вот что является итогом их жизни. Христиане же, наоборот, убеждены в счастливом продолжении жизни. «Эгип, ты будешь жить вечно», «Виктория, покойся с миром и с Христом», «Пусть Господь укрепит твой дух», «Твоя жизнь — в Боге» — эти надписи достаточно убедительно доказывают, что новый и бесконечно утешительный взгляд на смерть снизошел на человечество.
Можно отметить, что захоронения в катакомбах доказывают простоту и доступность раннего христианства. Эти качества были характерны до той поры, пока эта вера не «обросла» разнообразными сложными понятиями и абстрактными терминами, которые распространились из Греции и Византии. Они не принесли миру ничего, кроме вреда. Символ, доминирующий в катакомбах, — Пастырь Божий, заботящийся о бедных и беззащитных своих овцах (идея, близкая сердцу человечества во все времена). Усыпальницы первого века нашей эры не содержат ни одного упоминания о кровавом жертвоприношении или девственном рождении. Вы найдете там лишь атрибуты доброго Пастыря, якорь надежды, ладонь мученика и рыбу — словом, все те «шарады и ребусы», которые олицетворяли имя Христа. Все это указывает на примитивный характер религии. Христианство находилось в расцвете, пока оно было религией бедных, простых людей. Именно богатые, властные и сильные мира сего привели христианство в упадок, усложнили и разрушили его.
Изучение надписей на гробницах, однако, не позволяет сделать каких-либо заключений об их психическом характере. Для этого нам придется обратиться к Отцам доникейской поры, и здесь мы находим такое множество сведений, что из них можно составить целую книгу. Проникновение в смысл этих сообщений потребует соответствующей перестройки нашего мышления и усвоения непривычной лексики: например, «пророчество» следует понимать как медиумизм, а «ангел» в нашем представлении — Высший Дух, или направник.
Теперь проанализируем несколько типичных цитат из великого множества сообщений.
Блаженный Августин в своем труде «De cura pro Mortuis» говорит: «Духи умерших могут быть ниспосланы живым, они могут раскрыть им будущее, которое они узнали от других духов, или от ангелов (духовных наставников. —
Блаженный Августин вновь обращается к этому вопросу в своем труде «О Граде Божьем», где говорит о практике, которая позволяла эфирному (неземному) телу человека общаться с духами и высшими направниками посредством видений. Сегодня мы называем таких людей медиумами — это название определяет их посредническую позицию между телесными и бестелесными существами.
Св. Климент Александрийский делает сходные намеки, и Бл. Иероним в своей полемике с Вигилантиусом Галльским также оставил похожие упоминания. Это, однако, происходило в более поздний период — после Никейских соборов.
Автором книги «Пастырь» считается Герма — личность до конца не установленная. По некоторым сведениям, он был другом Св. Павла и прямым учеником апостолов. Впрочем, точное установление авторства не имеет большого значения; книга определенно написана кем-то из ранних христиан и отражает идеи, которые превалировали в то время. В ней говорится: «Дух не отвечает всем, кто его испрашивает, не отвечает он и обычным людям. Дух, который был послан Богом, должен говорить не по желанию человека, а по дозволению Господа. Когда человек, которому явился дух от Господа (т. е. дух-наставник. —
Это в точности совпадает с нашим личным психическим опытом, с тем, что мы испытываем во время удавшихся сеансов. Мы не призываем духов, как говорят невежественные критики, мы не знаем, что нас ждет, но мы молимся, читаем «Отче наш» и ожидаем развития событий. Затем избранный с позволения Господа дух приходит к нам и говорит или пишет через медиума. Герма, как и Августин, не приводит никаких подробностей, позволяющих сделать вывод, будто он имел личный опыт в проведении спиритических сеансов.
Толкования Оригена также во многом напоминают психическое Учение. Мы могли бы продолжить наши ссылки, но остановимся, пожалуй, на краткой цитате, взятой из его дискуссии с Цельсом: «Многие люди вошли в лоно христианства несмотря на то, что их души неожиданно чувствуют перемену в себе после общения с неким духом, снизошедшим к ним во сне или наяву». Именно таким путем лидеры материализма (и среди них доктор Эллиотсон) возвратились к вере в жизнь после смерти и определили свое отношение к этой жизни через изучение доказательств психического свойства.
Именно ранние Отцы Церкви наиболее определенно высказались по поводу этой проблемы и были ближе всего к ее психическому источнику. Так, Иреней и Тертуллиан, жившие в конце II столетия, писали о психических явлениях, хотя Евсевий позже скорбел о том, что они не приемлемы для Церкви. Иреней писал: «Мы слышали о многих собратьях по церкви, обладающих пророческими (медиумическими —
Когда Тертуллиан выступил с опровержением взглядов Марциона, он использовал спиритические возможности для проверки истинности аргументов спорящих сторон. Он утверждал, что подобные таланты проявятся в великом изобилии и упомянул о трансречевых сообщениях, о пророчествах и откровениях, проливающих свет на скрытую от глаз истину Сегодня все это вызывает насмешки и осуждается современными священнослужителями, а в 200-м году подобные способности поощрялись христианством. Тертуллиан в своем труде «De Anima» («О Душе») сообщает: «Среди нас сегодня находится сестра, обладающая природным даром Откровения. Она получила его от духа в церкви во время службы во славу Воскресения Господня, во время которого она испытала экстаз. Она разговаривала с ангелами (так он называет Высших Духов. —
Еще одним источником информации об устройстве ранней христианской Церкви являются «Апостольские постановления». В действительности они не принадлежат перу апостолов, но такие исследователи, как Уистон, Краббе и Бунзен, утверждают, что по крайней мере семь из восьми книг подлинные и относятся к доникейскому периоду, а именно к началу III столетия. Изучение их привело к открытию малоизвестных фактов. Во время церковной службы использовались ладан и кадильница, которые присутствуют и в современном католическом богослужении. Священники и епископы были женатыми людьми. Существовала система негласного бойкота тех, кто нарушил церковные правила. Если кто-либо из священников продвигался по церковной лестнице, используя мирские связи, то его лишали сана. Верховенство епископа или Папы принималось безоговорочно. Вегетарианство и полный отказ от вина не одобрялись и даже наказывались. Последнее особенно удивительно: возможно, такие установления были направлены против ересей, связанных с этими привычками. Священник, которого заставали в таверне, временно отстранялся от службы. Всем священнослужителям — согласно иудейской традиции — разрешалось есть только бескровное мясо. Пост соблюдался строго: один день в неделю (как правило, по четвергам) и 40 дней в Великий пост.
Все эти древние документы пролили свет на споры о «даре», то есть о разных формах медиумизма, и на его психические корни. Тогда, как и ныне, медиумизм облекался в разные формы, как-то: речь, исцеление, предсказания и тому подобное. Гарнак пишет, что при каждой христианской церкви раннего периода числились три женщины: одна — для исцеления и две — для предсказаний. Этот вопрос подробно рассмотрен в «Апостольских постановлениях». Во избежание их самовозвеличивания над теми, кто не обладал подобным даром, они не получали никаких привилегий, ибо талант и добродетель не всегда совпадали.
Сами эти явления, как и в современном Спиритизме, способствовали обращению неверующих. Их целью было «не дарование преимуществ тем, кто обладает подобными способностями, но убеждение неверующих, тех, кого слово не может убедить в силе знамения. Кого-то могут смутить подобные знамения, но не нас — верующих, а скорее неверующих, иудеев и язычников».Далее следует описание этих разнообразных талантов, которые при внимательном рассмотрении похожи на современные формы медиумизма: «Не каждый из тех, кто подает эти знамения и совершает чудеса, может судить тех верящих, кто не удостоился того же дара. Дары Божии, которые Он передал через Христа, различны: этот человек получает один дар, а тот — другой. Некоторые могут обладать словом мудрости (речь в трансе. —
Те, кто не состоит в рядах спиритов, могут поинтересоваться, обнаружены ли упоминания о подобных духовных проявлениях в других Церквах, происшедших от одного раннехристианского корня? Да, присутствие высшего духовного начала признавалось всегда. Так, в «Рукоположении в сан епископа» мы находим следующие слова: «Святой Дух всегда с нами, так же как и духи праведников и духи-хранители». В целом, насколько я могу судить, мы сегодня более близки к полному пониманию психических явлений, чем авторы «Постановлений», которые, возможно, уже отошли от непосредственного общения со святыми, характерного для I века. Есть основание поверить в то, что психическая сила неизменна, что она набегает как волна прилива, но мы не знаем, насколько долго она сохраняет свою мощь.
Некоторые могут заметить, что поскольку наши знания о событиях, связанных с историей ранней Церкви, очень ограниченны, возможно, полезно было бы вступить в связь с некими высшими духовными умами, которые принимали участие в тех событиях и могли бы обогатить наши знания, предоставив нам новую информацию. На самом деле такая информация уже содержится во многих вдохновенных рукописях, и даже если доказательства, приведенные мною, подвергнутся уточнению, все равно они дают возможность проследить историю вопроса и показать всему миру, насколько тесна связь между сообщениями из потустороннего мира и религией. Не так давно были обнародованы две пространные рукописи, написанные рукой леди-медиума мисс Камминз, находившейся в полубессознательном состоянии и писавшей при этом со скоростью 2000 слов в час. Одна рукопись представляла собой описание миссии Христа Филиппом Евангелистом, а вторая — дополнения к «Деяниям апостолов», принадлежавшие, как утверждалось, руке Клеопы, который трапезничал с воскресшим Христом в Эммаусе.
Насколько мне известно, никто из критиков Спиритизма не изучал рукопись, написанную от имени Филиппа, но ее внимательное прочтение убеждает в безусловных достоинствах этого документа. Рукопись ясно и последовательно объясняет многие факты, приводившие в недоумение исследователей. История с рукописью Клеопы, однако, более примечательна, и я склонен признать ее наиболее значительным документом во всей истории движения, имеющим сверхъестественное происхождение. Она была передана доктору Остерлею — капеллану епископа Лондонского — одному из выдающихся авторитетов церковных традиций и истории. Доктор утверждал, что рукопись несет все признаки принадлежности ее руке современника эпохи, тесно связанного с кругом апостолов. Многое указывало на высокую эрудицию автора: например, использование имени первосвященника иудея Ханаана, известного англоязычным читателям под именем Анания; это обстоятельство служило также доказательством подлинности рукописи.
Обе рукописи, по мнению автора, представляют собой неоспоримое подтверждение реального общения с духами, и это невозможно отрицать.
Не презирайте скромных начал, которыми явились «пляшущие столы» или «летающие бубны», каким бы злоупотреблениям и имитациям эти явления ни подвергались, но помните, что падение яблока позволило открыть закон всемирного тяготения, котел с кипящей в нем водой дал человечеству паровую машину, а подергивание лягушачьей лапки направило исследовательскую мысль по новому пути, приведшему нас к открытию электричества.
Можно возразить, и многие так и делали — как скептики, так и сами спириты, — что столь эксцентричные физические эффекты бесполезны и несерьезны. Есть много сторонников этого мнения, однако есть и много других, чьи мысли созвучны словам мистера П. Б. Рэндалла:
«Виноваты не бессмертные, а мы сами, ибо каков спрос — таково и предложение. Если до нас не достучаться одним способом, то прибегают — и успешно — к другому: мир вечной мудрости показывает племени слепцов столько, сколько оно способно воспринять, и не больше. Если в интеллектуальном плане мы — младенцы, то должны довольствоваться ментальным пюре до тех пор, пока не станем способны к принятию более твердой пищи. И раз убедить людей в истинности вечной жизни способны лишь спиритические трюки и фокусы, то они и оказываются явлены людям. Зрелище радужной руки, появившейся в присутствии трех тысяч человек, способно за десять минут взволновать больше сердец, глубоко впечатлить и дать веру в загробную жизнь большему количеству людей, чем это под силу целому полку священников, который бы трудился пять лет».
Наши оппоненты утверждают, будто стуки в Гайдсвилле не открыли ничего чудесного. Я же полагаю, что, открыв наличие разума, существующего отдельно от обычной материи, они уже открыли кое-что чудесное — воистину самое чудесное и удивительное из того, что удалось узнать нашему веку Я согласен с тем, что многие проявления кажутся ребяческими, но если взглянуть на силу, стоящую за ними, их вызывающую и производящую, то они тогда перестают быть таковыми и становятся вместо этого отправной точкой важнейших размышлений и экспериментов. Обращение было сделано к невежественному и материалистическому поколению, и, чтобы вывести людей из их ограниченного самодовольства, потребны были именно такие грубые и примитивные явления. Нам бы показалось лучшим, если бы некий архангел появился на Трафальгар-сквер и сделал соответствующие заявления, но я подозреваю, что проблема была намеренно затемнена, дабы нам иметь заслугу в применении своих умственных сил и терпения.
Странность, характеризующая, впрочем, дух той эпохи, состоит в том, что участники сеансов редко задумывались о религиозном смысле этого явления: в своих вопросах они чаще всего просили назвать второе имя своей бабушки или сообщить точное число своих дядьев. Даже самые серьезные люди задавали совершенно никчемные вопросы, и никому не приходило в голову, какие перед ними открываются возможности для серьезного обоснования религиозных верований.
С тех пор мир сильно изменился: добывается больше угля и железа, развивается промышленность, изобретены страшные орудия войны. Но можем ли мы сказать, что мир в такой же степени продвинулся в спиритическом Учении и стал более почтительно относиться к тайнам невидимого мира? Под руководством философии материализма человечество движется по ложному пути. Чем дальше, тем все более и более ясно, что путь этот — путь страданий, и человечество должно приступить к постижению этих тайн или погибнуть.
Мистер Джером К. Джером сравнил наши современные чудеса с теми, что описываются в «Новом Завете». Но я полагаю, что это все те самые чудеса. За исключением «воскресения из мертвых», я не могу назвать ни одного чуда в «Новом Завете», которое бы не было авторитетно заверено как имевшее место при спиритических опытах.
Я сам на практике сталкивался с такими явлениями, как порывы ветра, языки пламени и прямой голос. Что же до налета «забавности», лежащего на наших современных чудесах, и отсутствия такового на чудесах евангельских, то все зависит от настроя, в котором описывается какое-либо событие. Я не сомневаюсь, что если бы некий циничный журналист рассказывал истории о хлебах и рыбе или о Гадаринских свиньях, то он вполне мог бы сделать их уморительными, хотя на самом деле это не отражает сути происходящего.
Многие писатели говорили о том, что современные психические исследования представили в новом свете библейские сказания.
В «Новом Завете» имеется множество эпизодов, которые можно взять в качестве отправных пунктов, чтобы проследить близкую аналогию между аномальными явлениями, ознаменовавшими первые годы христианства, и теми, что поставили в затруднение сегодняшний мир в связи с современным Спиритизмом. Многие из нас охотно допускают, что постоянные требования христианства к человеческой расе вызваны его специфическими доктринами, которые совершенно независимы от чудес, единственное назначение коих имело целью оказать впечатление на ничем не пробиваемое самодовольство бездуховной расы и тем самым с силой направить внимание тогдашних людей к новой системе мысли, предлагаемой христианством. Совершенно то же самое можно сказать и о современном Откровении. Демонстрация силы, простирающейся за пределы человеческих возможностей и человеческого опыта, есть не более, чем способ привлечь внимание. Если повторить где-то уже использованное мною сравнение, то все эти явления не более, чем скромный телефонный звонок, возвещающий, что нам имеют сообщить нечто чрезвычайно важное. Применительно к Христу Нагорная проповедь была куда более значима, чем все множество совершенных им чудес. То же самое можно сказать о посланиях из мира потустороннего: они бесконечно важнее, чем какие-либо явления, их сопровождающие. Вульгарный ум может выставить историю Христа в весьма вульгарном свете, если он настаивает на чуде с хлебами и рыбой. Так же точно вульгарный ум может овульгарить психическую религию, настаивая на движении мебели и летающих бубнах. В каждом из этих случаев чудеса и явления — лишь неоспоримый знак способности, самая суть которой находится на более высоких планах бытия.
Во второй главе «Деяний Апостолов» констатируется, что они, христианские вожди, были единодушно вместе. Словосочетание «единодушно вместе» как нельзя более удачно передает наличие симпатии, которая всегда присутствует в спиритических кружках как средство, способствующее достижению наилучших результатов, и как раз симпатия настойчиво игнорируется определенным классом исследователей. Затем «внезапно сделался шум с неба, как бы несущегося сильного ветра», а потом «явились им разделяющие языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них». Здесь вполне определенный и ясный перечень весьма характерной последовательности явлений. Давайте же сравним с ним результат, полученный профессором Круксом в ходе его исследований в 1873 году Он принял тогда против возможного подлога все меры предосторожности, какие ему мог подсказать богатый опыт наблюдателя и точного экспериментатора. В опубликованных им заметках сообщается: «Я увидел светящиеся точки, метавшиеся по комнате, а затем поместившиеся на головах присутствующих». Или вот еще: «Этим движениям, и то же самое я могу поистине сказать о каждом роде явлений, обыкновенно предшествуют порывы холодного воздуха, порой усиливающиеся до настоящего ветра, который сдувал у меня со стола листы бумаги…»
Итак, разве не странно, что мы сталкиваемся лицом к лицу не только с теми же самыми явлениями, но и что эти явления проявляются в той же самой последовательности: сначала порывы ветра, а после огни? При нашем незнании законов эфирной физики, незнании, которое понемногу начинает рассеиваться, мы можем лишь сказать, что в данном случае перед нами имеются определенные указания на некий общий закон, который увязывает воедино оба этих эпизода несмотря на разделяющие их девятнадцать веков. Чуть ниже в «Деяниях» сообщается, что «дом сотрясся, где они находились». Многие современные наблюдатели психических явлений были свидетелями вибрации стен комнаты, как если бы мимо проезжал грузовой автомобиль. Именно на такие ощущения, по всей видимости, намекает св. Павел, когда говорит: «Наше Евангелие явлено вам не только в славе, но и в силе». Проповедник Нового Откровения может с полным основанием сказать то же самое. Так, по поводу знаков, явленных в день Пятидесятницы, я могу истинно сказать, что испытал их все на собственном опыте — внезапный холодный ветер, колышущиеся туманные языки огня — при медиумическом содействии г-на Феникса, психика-любителя из Глазго.
Невозможно дать никакого философского объяснения явлений, известных как спиритические, которое бы не показало, что все они, несмотря на различия в форме их проявления, происходят из единого центрального источника. Св. Павел, по видимости, не раз утверждает это, когда говорит: «Но все тот же самый дух совершает сие, разделяясь для каждого человека многажды по желанию». Разве наша сегодняшняя теория, которую нам диктуют факты, может быть выражена в более сжатом виде? Апостол перечислил различные дары, и мы обнаруживаем, что они весьма близки к уже известному нам. Во-первых, есть «слово мудрости», «слово знания» и «вера». Все это, будучи взято в связи с Духом, по видимости, служит указанием на более высокий характер сообщений, приходящих из мира иного. Затем следует целительство, которое все еще практикуется при определенных условиях в высшей степени сильным медиумом, обладающим способностью передавать энергию, при этом он отдает ровно столько, сколько слабый получает, что подтверждается словами Христа: «Кто коснулся Меня? Много добродетели (т. е. энергии. —
Таким образом, явления, связанные со становлением христианства, и те, которые заявили о себе в современном духовном движении, вполне аналогичны. При рассмотрении дара учеников, как сообщают о том Св. Матфей и Св. Марк, единственным дополнением к достигнутому в наши дни является только воскрешение из мертвых. Если бы кто-нибудь из учеников Христовых действительно поднялся до такой высоты силы, когда жизнь, действительно угасшая, была бы возрождена, то он, несомненно, далеко бы превзошел все то, что сообщается в анналах современного медиумизма, но такое оказалось под силу только их великому Учителю. Ясно, стало быть, что такая способность должна быть чрезвычайно редка, иначе бы она была использована ранними христианами для оживления тел их мучеников, попыток к чему, по всей видимости, даже не предпринималось. Для Христа такая способность, без сомнения, допускается; более того: в описании воскрешения, проведенного Христом, имеются незначительные штрихи, придающие ему исключительную убедительность в глазах исследователя психических явлений. Так, при описании воскресения Лазаря, произошедшего после того, как он пролежал четыре дня мертвый, — поистине самое изумительное чудо Христово — сообщается, как Христос приближался к краю могилы: он стонал. Почему стонал он? Ни один исследователь «Библии», по-видимому, не смог дать удовлетворительного ответа на этот вопрос. Но всякий, кто слышал, как стонет медиум в момент, предшествующий исключительно сильному проявлению медиумической энергии, увидит в этом пассаже тот самый штрих практического знания, по которому он может судить о достоверности описываемых событий. Само чудо, добавлю я, от того ничуть не становится менее чудесным и все равно находится за пределами человеческих возможностей, потому что оно произведено за счет раздвижения рамок естественного закона, и это раздвижение отличается своей степенью от того, что мы можем сами удостоверить или тем более совершить.
Хотя наши современные проявления никогда не достигали степени явлений, упоминаемых в библейских записях, они имеют некоторые особенности, о которых не сообщается в «Новом Завете». Яснослышание, т. е. способность слышать голос духов, присуща обоим, а вот «прямой голос», т. е. слышание голоса, который все присутствующие могут услышать своими материальными ушами, — это теперь хорошо удостоверенный феномен, о котором гораздо реже упоминалось в старые времена. Также и спиритическая фотография — явление, когда фотокамера запечатлевает то, что не может видеть человеческий глаз, — служит, естественно, новейшим свидетельством. Ничто не является уликой для тех, кто не изучает улик, но я готов под присягой удостоверить, что лично мне известно несколько случаев, когда образ умершего, получившийся на негативе, не только не составляло труда опознать, но он также совершенно отличался от любой фотографии, сделанной при жизни.
Что касается методов, посредством которых ранние христиане общались с духами, или со «святыми», как они называли умерших единоверцев, то об этом у нас, насколько мне известно, свидетельств не имеется, хотя слова Св. Иоанна: «Братия, не всем духам верьте, но испытуйте духов, от Бога ли они», очень ясно показывают, что общение с духами было занятием привычным и что ранним христианам, как и нам, в процессе общения досаждали вторжения нежелательных духовных сущностей. Некоторые исследователи полагают, что «Ангел Церкви», о котором упоминается в выражениях, наводящих на мысль, что речь идет о человеке, был на самом деле медиумом, освященным для содействия той или иной конгрегации верующих. Поскольку у нас имеются ранние указания на наличие епископов, дьяконов и других церковных лиц, то трудно сказать, кем еще мог быть этот «ангел». Это, однако, может оставаться чистым предположением.
Другое предположение, которое, быть может, окажется куда более плодотворным, касается принципа, в соответствии с которым Христос избрал двенадцать своих главных последователей. Из всего множества народу он выбрал двенадцать человек. И почему именно их? Не в связи с умом и образованностью, ведь Петр и Иоанн, самые выдающиеся из них, нарочито описываются как «неученые и темные люди». Не в связи с их праведностью, ибо один из них оказался большим негодяем, и все они оставили своего Учителя в его нужде. Не в связи также с их верой, ибо верующих было много. И тем не менее ясно, что они были избраны в согласии с неким принципом подбора; ибо они призывались по одному или по двое. В двух случаях это были пары братьев, как если бы некоторый семейный дар или особенность могли лежать в основании выбора.
В конце концов, нет ничего невозможного в том, что дар этот был психической способностью и что Христос, как высший носитель этой способности, когда-либо появлявшийся на Земле, желал бы окружить себя другими ее обладателями, наделенными ею в меньшей степени. Он бы сделал это по двум причинам. Первая: психический кружок является огромным источником энергии для того, кто сам психик, что постоянно подтверждается и нашим собственным опытом: сочувственное и готовое к помощи окружение создает атмосферу, благоприятную для проявления психических способностей. До какой степени Христос был чувствителен к такой атмосфере, нам показывает замечание евангелиста о том, что когда Христос прибыл в свой родной город, жители которого не могли отнестись к нему серьезно, то он оказался не в состоянии произвести никакого чуда. Вторая причина может заключаться в том, что он мог желать, чтобы ученики действовали как его заместители: как при его жизни, так и после смерти, и что для этого были необходимы определенные психические способности, данные от природы.
На тесную связь, существовавшую, по-видимому, между апостолами и чудесами, указывает в своей интересной работе, выпущенной в свет в виде небольшой книги под названием «Иисус из Назарета» д-р Абрахам Уоллес. Вполне определенно, что ни один из евангелистов не сообщает ни о каких чудесах помимо экзорцизмов до того времени, пока Христос не начал собирать свой кружок. В этом кружке наиболее, по всей видимости, были одарены в психическом плане трое: Петр и двое братьев-рыбаков, сыновья Зеведеевы — Иоанн и Иаков. Эти трое и созывались всякий раз, когда была нужда в создании наиболее благоприятной психической атмосферы. Следует вспомнить, что когда дочь Яира восстала из мертвых, это случилось в присутствии и, возможно, не без содействия трех названных ассистентов. Опять же при Преображении: невозможно читать отчет об этом удивительном проявлении, не вспоминая на каждом шагу о своих собственных спиритических занятиях. Этот вопрос опять-таки замечательно разбирается в «Иисусе из Назарета», и было бы только хорошо, если б эта небольшая книжка с ее ученой интонацией, широтой взгляда и психическим знанием оказалась в руках каждого читающего «Библию». Д-р Уоллес указывает на то, что самое место — горная вершина — с чистым воздухом и невозможностью помех идеально подходило для манифестации такого рода; что дремотное состояние апостолов является полной аналогией того, что ощущают члены психического кружка, вносящие свою долю психической энергии; что преображение лица и сияющие одежды — хорошо знакомые явления; и, наконец, самое главное, что возведение трех алтарей лишено всякого смысла, тогда как сооружение трех шатров (или кабинетов), при альтернативном прочтении, — одного для медиума и по одному для каждой из материализованных форм, создаст абсолютно достаточные условия для получения самых совершенных результатов.
Данное объяснение Уоллеса является характерным примером работы современного ума и современного знания, выхватывающих лучом своего прожектора событие, остававшееся прежде в тени.
Есть много других менее значительных пунктов, которые, по-видимому, приводят историю Христа и апостолов в очень тесное соприкосновение с современными психическими исследованиями и являются большой поддержкой точности значительной части повествования «Нового Завета». Самым впечатляющим эпизодом, на мой взгляд, являются действия Христа, когда ему был задан вопрос, требовавший незамедлительного решения, а именно об участи женщины, уличенной в прелюбодеянии. Что же он сделал? То, чего меньше всего можно было ожидать или придумать в подобном случае: прежде, чем ответить, он наклонился и что-то написал пальцем на песке. Второй раз уже он делает это, когда ему задают коварный вопрос. Может ли кто из теологов дать объяснение такому действию? Я дерзну выдвинуть утверждение, что среди многих форм медиумизма, коими Христос владел в самой высшей форме, естественно, было и автоматическое письмо, через каковое, призывая подотчетные ему великие силы, он получал требуемый ответ. Охотно допуская, что природа Христа была сверхъестественна в том смысле, что по своим качествам он стоял выше и за пределами обычного человечества, можно все же задаться вопросом, насколько эти силы всегда вмещались в его человеческом теле и сколь часто он обращался к духовным ресурсам за своими телесными пределами. Если бы он говорил единственно из своего человеческого тела, он, несомненно, оказался бы подвержен ошибкам, как и все мы, ведь рассказывается же, как он спрашивал самаритянку о ее муже, на что она ответила, что у нее никогда не было мужа. В случае же с женщиной, застигнутой в прелюбодеянии, можно объяснить его действие, лишь предположив, что он мгновенно открыл канал к надчеловеческому знанию и мудрости, что и дало сразу решение в пользу милосердия и терпимости.
Интересно проследить, какое впечатление эти явления или рассказы о них производили на тогдашних правоверных иудеев. Большая часть из них откровенно не верила в них, в противном случае они не преминули бы стать последователями Христа или, по меньшей мере, относились бы к такому чудотворцу с уважением и восхищением. Нетрудно представить, как они качали бородатыми головами, как заявляли, что с такими вещами им сталкиваться не приходилось, и, может статься, указывали на какого-то местного фокусника, который не очень честно заработал несколько динариев, подражая тем же явлениям. Были, правда, и другие, которые не могли отрицать, потому что либо видели сами, либо встречались с теми, кто видел. Такие резко заявляли, что все шло от дьявола, лишая тем Христа одного из самых сильных доводов, основанных на здравом смысле — качестве, в котором у него не было равных. Те же два класса оппонентов — скептики и дьяволоборцы — противостоят сегодня и нам.
Воистину ничто не ново под луной, и все возвращается на круги своя…
Быть может, сказанного достаточно, дабы показать читателю, что возможно выдвинуть такой взгляд на жизнь Христа, который будет строго согласовываться с самым современным психическим знанием и который, вместо того чтобы упразднить христианство, лишь продемонстрирует поразительную точность некоторых дошедших до нас деталей и подтвердит новейший вывод, гласящий, что те самые чудеса, которые были камнем преткновения для многих честных, серьезных умов, в конце концов могут предложить какие-то весьма неоспоримые и убедительные доводы в пользу истинности всего новозаветного повествования. И эта ли линия мысли заслуживает огульных осуждений и анафем, сыпящихся на нее теми, кто претендуют говорить от имени религии? В то же время, хотя мы приносим поддержку «Новому Завету», было бы неправильно, если бы те или другие замечания этого рода цитировались как утверждение в поддержку его буквальной точности. Из идеи о его буквальной точности в прошлом произошло много зла. В самом деле, было бы хорошо, хотя это и недостижимо, если б оказалась предпринята по-настоящему честная, сделанная с открытым умом попытка выполоть из этой записи очевидные подлоги и вставки, ее искажающие и снижающие ценность тех частей, которые действительно стоят выше подозрений.
В полной мере признавая прекрасные плоды каждой веры, которые могут служить лишь доказательством врожденной доброты цивилизованного человечества, нам приходится сказать, что христианство, вне всякого сомнения, потерпело жестокую неудачу и распалось и что этот распад стал явлен каждому после ужасной катастрофой, которая случилась с миром. Может ли самый оптимистичный апологет утверждать, будто это удовлетворительные плоды религии, столько столетий безраздельно господствовавшей в Европе? Кто из ее воспитанников оказался хуже — прусские лютеране, баварские католики или народы, взращенные в традициях православия? И если у нас, в Западной части Европы, дела обстоят чуть лучше, то не заслуга ли это в большей степени нашей более старой и высокой цивилизации, равно как и более свободного политического устроения, удержавших нас от всех жестокостей, эксцессов и безнравственностей, которые ввергли мир назад в темные века? Недостаточно сказать, что они случились вопреки христианству и что поэтому христианство не подлежит осуждению. Правда, что учение Христа не подлежит осуждению, ибо при передаче оно часто искажалось. Но христианство взяло под контроль нравственную жизнь Европы и должно было стать движущей силой, которой надлежало обеспечить, чтобы моральные устои не рассыпались на куски при первом же натяжении. Ибо с этих позиций следует судить христианство, и приговор может быть только один: оно потерпело неудачу Оно не было активной контролирующей силой над умами людей. А почему? Такое могло случиться только потому что в нем не хватало чего-то существенного, чего-то важного. Люди не принимают его всерьез. Люди не верят в него. Во множестве случаев его служба сводилась к словоизлияниям, а как раз значение слов в наше время в серьезной степени ослабло.
Мужчины, в отличие от женщин, как в высших, так и в низших классах общества, в большинстве случаев перестали проявлять живой интерес к религии. Церкви утратили власть над народом — и утратили ее очень быстро. Маленькие внутренние кружки, созывы, комитеты, ассамблеи еще собираются, обсуждают и принимают решения все более узкого характера. Но народ идет своим путем, и религия мертва везде, где ее могут заместить интеллектуальная культура и хороший вкус. Но беда в том, что когда религия мертва, активизируется материализм, а о том, что он может произвести, мы можем судить на примере довоенной Германии.
Сейчас, стало быть, религиозным корпорациям не время обескураживать своих слепых приверженцев; вместо этого нужно серьезно рассмотреть, хотя бы ради самосохранения, как они могут приблизиться к общему уровню человеческой мысли, оказавшейся теперь так высоко над ними? Я утверждаю, что Церкви могут добиться большего, чем только достичь уровня — они могут вести за собой. Но для этого Церковь должна, с одной стороны, иметь твердую решимость отрезать от своего тела все отмершие ткани, безобразящие его и служащие только обузой. Она должна устранить все, что в ней противоречит разуму, и приспособиться к требованиям человеческого ума, который отвергает, и совершенно прав, отвергая многое из того, что она ему предлагает. В конце концов, она должна собрать свежие силы, вобрав в себя всю новую правду и всю новую энергию, которые в избытке предоставляются новой волной вдохновения, ниспосланной в мир Богом и которую человечество, обманутое и смущенное мнимой мудростью, принимает с таким упрямым и настойчивым неверием. Когда Церковь совершит все это, она обнаружит не только то, что она ведет мир с очевидным правом на лидерство, но и то, что после долгих блужданий она вернулась наконец к своему Учителю, учение которого она так долго искажала.
Психическая сила во всем многообразии своих проявлений встречается именно в бедных кварталах, но это определенно было ее главной особенностью еще с самого начала: рыбаками, плотниками, погонщиками верблюдов — вот кем были пророки во времена античности. В настоящее же время самые высшие психические дары в Англии встречаются среди рудокопов, разнорабочих, грузчиков, барочников и уборщиц. Колесо истории, таким образом, вертится, и все повторяется в нашей жизни.
Медиумическая способность вырабатывается и развивается упражнением. Можно почти сказать, что она «заразна». Это именно и имелось в виду в раннехристианской Церкви под «рукоположением». Оно означало передачу способности к «сотворению чудес». Мы теперь не можем делать это так быстро. Однако, если человек, будь он мужчина или женщина, принимает участие в спиритическом сеансе с желанием развить в себе эту способность и, в особенности, если сеанс этот происходит в присутствии настоящего медиума, то не исключена вероятность того, что силы проявят себя.
Но при некоторых обстоятельствах это их проявление может оказаться даже хуже фальшивого медиумичества, потому что оно может быть употреблено во зло. Уверяю вас, что разговоры о черной магии и злых сущностях не порождение предрассудка. Такие вещи действительно случаются и сосредоточиваются вокруг нечистого медиума. И вы можете тогда попасть в такую область, каковая сродни общепринятым понятиям о колдовстве. Кстати сказать, я довольно хорошо знаком с «историей колдовства» и могу заверить, что главной особенностью судебных процессов Средневековья была неграмотность и общая беспристрастность свидетелей, а отнюдь не их лжесвидетельства. В психическом мире подобное стремится к подобному себе, и вы в таких случаях получаете то, чего вы достойны. Среди спиритов считается чуть ли не аксиомой, что характер духов, проявляющихся во время спиритического сеанса, является в значительной мере выражением общей интеллектуальной и моральной природы участников сеанса. Если вы сидите за спиритическим столом со злыми людьми, то к вам придут и злые посетители. Так что есть в этом деле и опасная сторона.
Но что, скажите, в нашем мире не имеет своей опасной стороны, будучи неумело применено или доведено до крайности? Между тем эта опасная сторона существует совершенно отдельно от правоверного Спиритизма, и наше знание — самый действенный способ противодействия ей. Я считаю, что ведьмы и колдуны Средневековья — вполне реальные факты и что самый лучший способ дать отпор таким приемам — это культивировать высокие стороны души. Пустить же это дело на самотек — значит оставить данную область силам зла.
Кто-то, возможно, примется доказывать, будто предмет, таящий в себе подобные возможности, лучше вообще не трогать. Ответом на это, вероятно, может служить то, что злотворные проявления, по счастью, оказываются весьма редки, в то время как утешение, ежедневно доставляемое общением с духами, осветило новым светом не одну тысячу жизней. Мы ведь не прекращаем исследование неведомой земли из-за того, что там порой попадаются зловредные существа. Точно так же, повторяю, и здесь: отказаться от изучения этой области значило бы оставить ее во владении этих самых сил зла и вместе с тем лишить самих себя того знания, которое помогло бы нам понять образ действия этих сил и свести на нет их усилия.
Говорю об этих злых силах, потому что мы постоянно приходим в соприкосновение с ними. И когда происходит вторжение таких сил, мы совсем не стремимся обязательно отделаться от них. Встреча с ними — часть нашего дела, предмет особых наших забот. Если мы можем помочь какому-либо низшему духу, то помогаем ему; а сделать это нам возможно, лишь побуждая его рассказать нам о своих заботах. Многие из них отнюдь не злы. Это лишь бедные, невежественные существа, развитие которых застопорилось и которые страдают от последствий узких и ложных взглядов, привитых им ранее в нашем земном мире. Мы стараемся помочь им — и нам это удается. Мы знаем, что это нам удается, потому что со временем они сами сообщают нам об этом, и развитие их продолжается. Такие методы часто используются нашими сторонниками. Кружки спиритов, занимающиеся подобной душеспасительной деятельностью, именуются «кружками духовного спасения».
В чрезвычайно интересном случае, который был тщательно изучен исландским Обществом психических исследований в Рейкьявике, некая грозная и привязанная к земле сущность сама же объяснила, что в бытность свою человеком она была рыбаком весьма грубого и вспыльчивого нрава, покончившим жизнь самоубийством. Она подчинила себе медиума, буквально поработила его и последовала за ним на сеансы, проводимые Обществом, где неописуемо перепугала всех собравшихся, пока не была экзорцирована особыми средствами.
Обстоятельный отчет об этом случае приведен в «Протоколах» американского Общества психических исследований, а также в «Сайик ризеч» за январь 1925 года, являющемся органом Психического колледжа. Исландия, следует заметить, — страна весьма продвинутая в психической науке, и соотношение между численностью ее населения и представившимися возможностями убедиться в продолжении нашего посмертного существования, вероятно, таково, что ставит ее впереди любой иной страны. Епископ Рейкьявикский является председателем Психического общества, что, несомненно, должно послужить уроком нашим английским прелатам, отмежевание коих от всякого изучения данного предмета находится на грани непристойности. Ведь предмет этот имеет самое непосредственное отношение к природе души человеческой и ее участи в Мире Ином, и тем не менее среди духовных наших пастырей приверженцы этих исследований встречаются гораздо реже, нежели среди представителей любых иных профессий.
Что касается жизни после смерти, то нам могут возразить, будто религиозная вера уже дала нам уверенность в бессмертии души. Однако вера, как бы ни была она сама по себе прекрасна в отдельно взятом человеке, как явление коллективное всегда была палкой о двух концах. Все было бы хорошо, если б всякая вера походила на другую и если бы предчувствия и наития человеческой расы были постоянны. Но мы знаем, что это не так. Верить — значит сказать, что вы абсолютно убеждены в истинности вещи, именно истинность которой вы как раз и не можете доказать. Один говорит: «Я верю в то», другой: «Я верю в это», но ни один не имеет свидетельств своей правоты и не в состоянии ее доказать. И однако люди постоянно спорят как на словах, так и (в старые времена) на деле. Если один физически сильнее другого, то он устраивает гонения на своего оппонента, с тем чтобы обратить его в «истинную», т. е. в свою веру. Потому только, что вера Филиппа II была сильнее и понятнее (ему), он счел вполне естественным убить сто тысяч нидерландцев в надежде на то, что все остальные их земляки обратятся в его, «истинную», веру. А если бы вместо этого было признано, что у нас нет никакого права провозглашать истинным то, истинность чего мы не можем доказать, то мы тем были бы вынуждены наблюдать факты, рассуждать по поводу их, и тем самым, возможно, достигли бы общего согласия. Именно в этом, в частности, и видится особая ценность спиритического движения. Его основание опирается на более твердую почву, чем только священные тексты, предания и предчувствия. Это религия с двойной точки зрения, религия в самой современной форме выражения, ориентированная на оба мира — этот и иной, тогда как старые верования сводились лишь к преданиям одного.
Некоторые из моих преподобных критиков не преминули повторить старую позорную историю об американских психиатрических больницах, якобы битком заполненных спиритами. В этой сказке нет ни слова правды. Единственные статистические данные, которые я смог обнаружить, собраны д-ром Юджином Кроуэллом, обследовавшим психиатрические больницы Новой Англии, где спиритизм — явление вполне обыкновенное, и установившим, что из 16 000 душевнобольных спиритами являются только четверо, а 222 оказались (я очень сожалею) священнослужителями. Утверждение о том, будто спиритизм сильно содействует умопомешательству, является полнейшей неправдою. Разумеется, существует определенный склад ума, который легко выводится из равновесия любой формой религии. Но религиозная мания поражает обыкновенно тех, чьи верования отмечены унынием, как, например, вера в предопределение. Спиритизм же есть вера, исполненная счастья, и за сорок лет исследований мне не встретилось ни единого человека, который бы как-то пострадал от него.
Что же до утверждений других клерикалов, будто спириты выказывают неуважение к Богу и Христу, то заявления эти обусловлены полнейшей неосведомленностью в данной области, свойственной столь многим из этих джентльменов, вся работа которых, однако, по словам преподобного Оуэна, состоит лишь в том, чтобы как раз в этих самых вещах хорошо разбираться. Истинный Спиритизм не принадлежит ни к какому вероисповеданию, но лежит в основе всех религий, и его в равной мере могут исповедовать англиканец, католик, сектант и даже унитарий. При этом индуист и мусульманин могут быть спиритами точно так же, как и христианин. Компромисс не может быть достигнут единственно с материалистом, поскольку наши взгляды диаметрально противоположны.
Наши противники, полагая, что они нас тем сильно затруднят, всегда укрываются за двумя родами возражений. Первое, это то, что факты, на которые мы опираемся, недостоверны или ложны; на это я уже дал ответ. Второе, то, что мы затрагиваем предмет запретный, который нам следует немедленно оставить. Поскольку я основывался на точке зрения относительно материалистической, то такое возражение никогда меня не волновало; но тем, кого оно смущает, я бы посоветовал принять во внимание следующие соображения. Основное из них то, что Бог не давал нам способностей, ограничивая нас в употреблении, которое мы можем им найти. Сам по себе факт нашего обладания ими является доказательством того, что наш неотъемлемый долг изучать и развивать эти способности. Правда то, что здесь, как, впрочем, и повсюду, мы можем совершить злоупотребления, если потеряем чувство меры. Однако я повторяю, что обладание этими способностями, как таковое, является веской причиной того, что пользование ими законно и обязательно.
Следует также напомнить, что этот вопль о «запретном знании», подкрепленный более или менее удачно подобранными цитатами, всегда раздавался только затем, чтобы остановить всякий прогресс человеческого знания. Он прозвучал когда-то в адрес новейшей астрономии, и Галилей должен был отречься от своих взглядов. Он звучал в адрес Гальвани и электричества. Тот же аргумент был употреблен и против Дарвина, которого бы, несомненно, сожгли, живи он несколькими столетиями раньше. То же заклинание звучало, и когда Симпсон применил хлороформ при родах, ведь в «Библии» сказано: «В болезни будешь рожать детей». Воистину к доводу, который выдвигается столь часто и столь же часто оказывается несостоятельным, нельзя относиться очень уж серьезно.
В конце концов, насущные нужды дня сегодняшнего для нас важнее, нежели предписания древних, в основном, как сейчас уже признано, не имеющие никакого отношения к условиям современной жизни. Серьезная мораль не может основываться на зыбучих песках теологии; в ее основе должна находиться забота о здоровье общества.
Тем, для кого теологический аспект является камнем преткновения, я советую прочитать две коротких книги, каждая из которых написана служителями Церкви. Одна из них — «Идет ли Спиритизм от Дьявола?» преподобного Филдинг-Оулда. Другая — «Наше „Я“ после Смерти» — принадлежит перу преподобного Артура Чамберса. Могу еще порекомендовать сочинения преподобного Чарльза Туидэйла, посвященные этой теме. Позволю себе также добавить, что, когда я впервые публично высказал свои взгляды по данному поводу, то одним из первых сочувственных откликов стало полученное мною письмо от покойного архидиакона Уилберфорсского.
Есть некоторые теологи, которые не только противятся Спиритизму как культу, но и идут дальше, утверждая, что феномены и послания исходят от демонов, принимающих личину умерших, которых мы знаем, либо утверждающих, будто они являются небесными учителями. Трудно предположить, что те, кто высказывает подобные утверждения, хотя бы раз лично наблюдали, сколь ободряющее, утешительное действие сообщения эти оказывают на тех, кому они адресованы. Рескин заявил, что его убежденность в грядущей жизни пришла к нему от Спиритизма, хотя он и добавляет к этому (что совершенно нелогично и неблагодарно с его стороны), что, раз убедившись в ее реальности, он не пожелал больше иметь к этому никакого отношения. Однако есть многие — quorum pars parva sum, — кто без всяких оглядок могут заявить, что они повернулись от материализма к вере в будущую жизнь, со всем, что она с собой налагает, благодаря только глубокому изучению Спиритизма. И если именно в этом заключается результат дьявольских трудов и стараний, то можно только сказать, что дьявол этот — работник весьма неловкий, ибо результаты, достигнутые им, слишком удалены от того, к чему он по природе своей должен был бы стремиться.
Странно видеть, как некоторые спорщики настаивают на дьявольской природе спиритического общения. Неужели же им не приходит в голову, что если бы это дьявол учил человечество, то он неизбежно стремился бы внушить нам мысль, что нам целиком следует сосредоточиться на делах житейских и выжать из них последнюю каплю наслаждения, потому что после этого, якобы, нет уже ничего и что поэтому не надо бояться никакого возмездия? Разумеется, менее всего он стремился бы проповедовать, что после смерти жизнь наша продолжается и что качество этой будущей жизни определяется нашим поведением здесь. Если бы вместо того, чтобы использовать эвфемизм «домашний дух», люди заменили его «ангелом-хранителем», то они получили бы более ясное представление о том, что на самом деле значит Спиритизм. «Библия» также сделалась бы более понятной, если бы люди осознали, что «пророк» был передающим медиумом, а «ангел» — высоким духом. Тогда бы старые записи пришли в соответствие с современной мыслью и люди бы поняли, что Бог не мертв и не дремлет, но что Он и сегодня трудится ради воспитания Своих бедных детей человеческих, как делал Он это в стародавние времена.
Никогда еще, по моему мнению, в истории мира не было эпохи, когда Божественное откровение проявлялось бы более явно, чем ныне. Но довольно обыкновенная ошибка человеческая состоит в том, чтобы возвеличивать и идеализировать то, что далеко, и недооценивать то, что близко. Через сто или двести лет сегодняшнее спиритическое движение будет рассматриваться с уважением, как один из величайших поворотных пунктов в истории человеческой мысли.
Когда мы взираем на грех в свете знания, даваемого современной наукой, с присущей современному сознанию мягкостью, а также с характерным для него чувством справедливости и соразмерности, то грех перестает быть той чудовищной тучей, которая омрачала все зрение средневековому теологу. Человек был гораздо более жесток и непреклонен по отношению к самому себе, нежели то может позволить Себе милосердный Бог. Правда, что после всех дедукций, которые необходимо сделать при таком понимании, остается еще многое, что указывает на необходимость индивидуального усилия, а также на возможность сознательной слабости воли и преступной испорченности характера, когда грешник, говоря словами Горация, «зрит высшее и ему рукоплещет, но влечься к низкому не перестает». Но когда, с другой стороны, мы делаем скидки — а разве может наше человеческое прощение идти в какое-либо сравнение с прощением Божьим? — на грехи, которые являются неизбежным производным недостаточного развития, на грехи, которые обусловлены наследственностью и врожденной болезненностью, а также на грехи, которые заложены в сугубо физических причинах нашего существования, то общая сумма активного греха значительно уменьшается. Можно ли, например, вообразить, чтобы Провидение, всемудрое и всемилосердное, как то провозглашается каждой верой, могло наказывать злополучного негодяя, который вынашивает преступные мысли в своей низколобой голове? Ведь врачу порой достаточно бросить беглый взгляд на черепную коробку, чтобы предсказать преступление. В своих худших формах любое преступление — от Нерона до Джека-Потрошителя — было плодом абсолютного умопомешательства, и те ужасные национальные пороки, на которые делался намек, по-видимому, служат недвусмысленным признаком коллективного национального безумия. Вполне определенно, стало быть, есть надежда, что нет никакой надобности в грозной преисподней для дальнейшего наказания тех, кто были жестоко обделены на земле. Некоторые из наших умерших заметили, что ничто не удивило их до такой степени, как выбор тех, кому в том мире было оказано наибольшее уважение, так что ни в коей мере, разумеется, не оправдывая порока, вполне можно представить, что человек, чье органическое устроение с непреодолимой силой ориентирует его именно в эту сторону, по справедливости может рассчитывать на соболезнование и симпатию. Возможно даже, что такой грешник, если он не настолько глубоко погряз в пороке, как был бы должен, стоит выше, чем человек, родившийся праведным и им оставшийся, но к концу жизни нисколько не улучшившийся. Ведь первый продвинулся в своем развитии, а второй нет. Но самый обычный недостаток, тот, носители которого заполняют собой духовные госпитали иного мира и который служит временной преградой естественному счастью посмертной жизни, это грех Томлинсона из поэмы Киплинга, самый обыкновенный порок в респектабельном британском обществе — грех светской условности, грех недостатка сознательного усилия и грех недоразвитости, суррогата духовности, сдобренных самодовольством и удобствами жизни. Это человек, вполне удовлетворенный тем, что перепоручил заботу о своем спасении какой-либо Церкви или более высокой силе без упорного труда своей собственной души, именно такой человек находится в поистину смертельной опасности. Все Церкви, как христианские так и нехристианские, хороши, пока они побуждают активную духовную жизнь индивидуума, и все они пагубны с момента, когда позволяют ему думать, будто через какую-то форму церемонии или какой-то особый фасон веры он сможет добиться для себя малейшего преимущества перед своим соседом или тем или иным образом может обойтись без своего личного усилия, которое является единственной лестницей на небеса.
Это, разумеется, в равной мере приложимо к сторонникам Спиритизма, как и всякой другой веры. Если вера не утверждается делами, то она тщетна. Можно весьма удобно прожить эту жизнь, следуя без вопросов в процессии за каким-либо уважаемым лидером. Но умирают не в процессии, умирают в одиночестве. И тогда именно приходится в одиночестве принимать тот уровень, который уготован трудами всей жизни.
Каково же наказание для неразвитой души? Таково: она должна быть помещена там, где она будет развиваться; сожаление и грусть при этом, по всей видимости, всегда будут неизменным уделом таких душ. Несомненно, наш жизненный опыт подсказывает нам, что невыносимо самодовольные и антипатичные люди смягчаются, характер их достигает красоты, а мысль — милосердия, когда жизнь достаточно долго и достаточно сильно обрабатывает их в своем горниле. В «Библии» говорится о «тьме внешней, где плач и скрежет зубовный». «Библия» — книга восточной поэзии, и зачастую она оказывала дурное влияние из-за нашей привычки читать ее и понимать буквально, как если бы то была западная проза. Когда житель Востока говорит о стаде в тысячу верблюдов, он вместо этого обязательно скажет, что верблюдов так много, как волос на голове или звезд на небе. Именно в этом духе скидки на восточную манеру выражать мысли и следует подходить к тем зловещим и ужасным описаниям, которые омрачили жизнь столь многим впечатлительным детям, а столь многих серьезных взрослых поместили в дома умалишенных. Новое Откровение учит нас, что действительно существуют места «тьмы внешней», но как бы темны ни были эти неудобные залы ожидания, из них из всех в конечном счете открывается путь на небеса. Это конечный путь следования всей человеческой расы, и не будь оно так, то было бы упреком Всевышнему. Мы не можем выдвигать догматических утверждений о мирах искупления, но у нас есть очень ясное учение о том, что они существуют и что «ничейная земля», отделяющая нас от собственно рая, то «третье Небо», на которое был вознесен Св. Павел, — странное непродолжительное переживание, выпавшее ему при жизни, — является тем самым местом, которое соответствует астральному плану у мистиков и «тьме внешней» в «Библии». Здесь томятся те самые привязанные к земному духи, мирские интересы коих обременили их и совлекли вниз, пока всякое духовное побуждение в них не угасло. Это люди, жизнь которых была сосредоточена на деньгах, на светском честолюбии или чувственном удовлетворении. Человек, одержимый единственной идеей, если только эта идея не была духовной, также наверняка попадет туда. И совсем необязательно для этого быть злым человеком, ведь брат Джон из Гластонбери, так сильно любивший свое великое аббатство, что никогда не мог расстаться с ним, тоже находится среди духов, привязанных к земному. К самым материальным и наиболее выраженным категориям духов относятся те из них, которые вращаются очень близко к нашей материи и оказывались видны даже людям, не обладающим сильным психическим зрением. Насколько мы можем судить по известным нам материальным законам, управляющим той материей, призрак, вероятно, никогда бы не смог проявиться, если бы находился в одиночестве. Субстанция, необходимая для его появления, извлекается им из самого зрителя; озноб, шевеление волос и другие неприятные симптомы, на которые жалуются в таких случаях, в значительной мере обусловлены внезапным покушением на жизненные силы зрителя. Это, однако, уже теоретические рассуждения и отстоят весьма далеко от отношений психической науки и религии, рассмотрение которых было целью настоящих страниц.
Во все времена любая попытка как-то расширить горизонты мысли и раздвинуть сферу приложения милосердия в истолковании отношений между человеком и его Создателем всегда встречала решительное противодействие со стороны церковников. Однако история учит, что этому противодействию никогда не удавалось остановить постепенное высвобождение человеческого разума из железных оков ритуала и догмы; самое большее, что ему иногда удавалось сделать, — это слегка затормозить подобное высвобождение. Мы в наш век достаточно удачливы уже тем, что и в самом духовенстве, на всех ступенях его иерархии, имеются люди, которые признают, что их религии должны становиться более терпимыми и выказывать более понятливости, если только они не хотят, чтобы цивилизованный мир от них полностью отвернулся.
Но тот, кто знает, сколь велик процент самых серьезных и мыслящих людей в нашей стране, уже вышедших за пределы догматической веры, согласится, что такой исход ни в коей мере не является невероятным.
Слово «религия» по ходу полемики постоянно используется там, где, как мне кажется, было бы более уместным употребить термин «ритуал». Религия есть связь между каждой человеческой душой и Создателем, и внешним выражением ее являются поступки индивида. Все канонические предписания, ритуалы и догмы являются орудиями души в ее развитии. До тех пор, пока они содействуют этому развитию, существование их оправдано. Но как только их содействие прекращается, они становятся окаменелыми формами, препятствующими нормальной жизни и росту, и тогда существованию их нет уже никакого оправдания.
Но всегда «по плодам их узнают их», и если применять именно этот критерий, то необходимо признать, что Англия сделала значительные шаги вперед по пути улучшения и поэтому стала более религиозной в истинном смысле слова.
О каких, спрашивается, «благочестивых днях» скорбят здесь некоторые? Те ли это, что были отображены Хогартом и описаны Филдингом? Когда еще Англия была столь рассудительна, столь разумна, столь благовоспитанна, столь процветающа и трудолюбива, как сегодня? Что же до упадка этих форм и церемоний, то, невзирая на то, что многие оплакивают их, другие могут видеть в этом упадке только зарю более здоровых, добрых и милосердных дней. Я верю, что наши потомки, оглядываясь на наш век, не только будут видеть в нем век тьмы и предрассудка, но и признают за ним значительный прогресс по сравнению с еще более темными веками, ему предшествовавшими.Настаивать на догме и ритуале, или «религии» в смысле, в котором ошибочно употребляют это слово, — значит неизбежно приводить человечество к вечному расколу на соперничающие фракции, поскольку невозможно себе даже представить, будто какая-то одна секта окажется в состоянии поглотить все другие. Мы все как бы стоим на палубе нашего небольшого земного корабля, плывущего по космическому морю с приданным ему компасом. Но по опыту мы ведь знаем, что нет двух людей, которые бы одинаково видели и читали показания компаса. Божественный Создатель действительно даровал нам такой компас, и это есть разум — благороднейшая из всех человеческих способностей. И разум этот говорит нам, что если только каждая секта ослабит непреклонность своей доктрины и станет настаивать на пунктах, которые объединяют ее с соседями, вместо того чтобы подчеркивать и усиливать те, что ее изолируют, то появится определенная надежда на постепенное примирение теологических разногласий, которые, как я уже сказал, не имеют никакого отношения к истинной религии и были на протяжении всей человеческой истории только источниками кровопролития и всяческих бедствий, причем в гораздо большей степени, чем все иные причины их, вместе взятые.
Я не верю ни во что способное ограничить силу и доброту Всевышнего. И моя церковь всегда при мне. Кирпичи и известковый раствор не воздвигнут лестницы на небеса. Вместе с Христом я верю, что сердце человеческое — лучший храм Всевышнего. И мне очень жаль, что кто-то по данному поводу не согласен с основателем христианства.
Мне представляется, что в значительной части материалов, публикуемых в связи с религией, настойчиво просматривается одно и то же заблуждение. И заблуждение это заключается в постулате, будто любая форма ритуала, включая сюда и ритуал хождения в большое каменное здание с целью причащения к великому Незримому, имеет некоторое отношение к истинной религии.
Урок, который преподала мне сама жизнь, гласит, что это совершенно не так. Я знал самых восхитительных людей, которые ходили в храм, и я знал самых дурных людей, которые делали то же самое. Я знал самых восхитительных людей, которые туда не ходили, и я знал самых дурных, которые также воздерживались от этого. Мне ни разу не встретился человек, который был бы добр потому только, что он ходил в церковь, или зол потому, что не ходил туда. И тем не менее в большинстве опубликованных статей такого рода практика расценивается как признак возрастания или убывания религии. Но между этими вещами нет никакой связи.
Действительными признаками возрастания истинной религиозности в обществе являются:
1) наличие более мягкого и вместе с тем более широкого взгляда на эти темы, что позволяет людям, независимо от их веры, жить в мире, дружбе и милосердии;
2) улучшение криминальной статистики;
3) снижение потребления спиртного, являющееся показателем того, что человек обретает больший духовный самоконтроль;
4) уменьшение числа незаконных связей, являющееся показателем того, что человек обретает больший контроль над своей животной природой;
5) появление большего интереса к чтению, к посещению лекций, к занятию наукой, являющееся показателем того, что ум берет перевес над телом;
6) увеличение счетов в сберегательных банках, говорящее о бережливости и самоотречении;
7) процветание торговли, являющееся свидетельством большей деятельности и эффективности;
8) увеличение числа благотворительных учреждений и проявление со стороны человека чувства ответственности перед животными.
Такого рода практические показатели, которые действительно отражают происходящий прогресс, гораздо более ценны, чем сугубо поверхностные оценки, затрагивающие соблюдение ритуала, которое может идти, а может и не идти в ногу с качеством жизни.
Спиритизм, несомненно, наиболее важное дело на свете и заслуживает того, чтобы ему уделили время. При этом людей следует порицать только за то, что они пренебрегают им, но не за то, что подходят к нему с осторожностью. Я повторил бы здесь от собственного имени слова Теккерея. Он сказал одному оппоненту: «То, что Вы говорите, совершенно естественно, но если бы Вы видели то же, что довелось видеть мне, Вам бы пришлось изменить свое мнение». Нам следует приноравливать свои теории к фактам. Мы же до сей поры приноравливали факты к своим теориям. Если Вы пока еще не среди наших сторонников, то это и совершенно правильно с Вашей стороны. Чтобы понять это учение, Вам нужно время. Мне самому на то понадобилось много лет. Сейчас же для меня нет ничего важнее этого, потому что я знаю, что здесь истина. Ведь знать — не то же, что верить. Спиритизм неисчерпаем. Это понимаешь, когда начинаешь его постигать. В нем десятки разных, достойных изучения областей. Когда вещи эти коснутся лично Вас, тогда только Вы и сможете понять и оценить всю их силу.
Я много выступаю с лекциями. Но у меня никогда нет желания обратить аудиторию в свою веру Я вообще не склонен питать доверие к подобным внезапным обращениям. Все это мелко и поверхностно. Я стремлюсь единственно к тому, чтобы представить людям дело с наибольшей ясностью. Я просто говорю им всю правду, как она есть, и объясняю им, почему мы знаем, что это правда. На этом моя задача, собственно, и исполнена. Люди могут после этого принять предложенное мною или его отвергнуть. Если они мудры, то они непременно исследуют пути, мною указанные. Если же мудрость им несвойственна, то они просто упустят свой шанс. Я не хочу оказывать на них никакого давления или обязательно превращать их в своих сторонников. Это, в конце концов, их дело, а не мое. Как тонко подметил Лабрюйер: «Нужно стремиться лишь к тому, чтобы мыслить и говорить согласно истине, без всякого желания привить наши вкусы и убеждения другим: предприятие сие и без того грандиозно».
Наука постепенно выметает из мира застарелую паутину предрассудков и суеверий. Мир походил до этого на старый, запыленный чердак, и вот в него ворвалось солнце и заполнило весь его светом; носившаяся при этом в воздухе пыль начала постепенно оседать на пол. И все же, что касается до науки и ученых, я могу сказать только одно: именно научное мышление лежит в основании всего нашего материализма. Сколь велика могла бы быть наука, если бы только она смогла осознать собственную ограниченность! Показателен сам по себе факт, что многие ученые мужи, когда оказываются затронуты их симпатии и предрассудки, демонстрируют самое смехотворное пренебрежение ко всем собственным принципам. Между тем среди принципов науки нет другого более непререкаемого, чем тот, что всякий вопрос должен быть всесторонне рассмотрен прежде, чем его можно будет признать несостоятельным. На примере беспроводной связи или летательных аппаратов тяжелее воздуха мы могли в последние годы наблюдать в суждениях ученых самые неприличные несообразности. Опаснее всего заявлять a priori, что какая-то вещь совершенно невозможна. Тем не менее — это ошибка, в которую впал чуть ли не каждый критик, выступающий от лица науки. Такие ученые пользовались авторитетом, который они заслуженно приобрели в освоенной ими специальности, для того чтобы подорвать доверие к области, в каковой они ничего не смыслят. Сам по себе факт, что человек был крупным авторитетом в физиологии или физике, никоим образом не делает его авторитетом также и в области психической науки.
В мире науки полным-полно глупцов и разных болванов, лишь тормозящих мировой прогресс. Они признаются в том, что ничего по данному поводу не читали, и я уверен, ничего также не видали. И тем не менее они используют положение и имя, приобретенное ими в других материях, для того чтобы дискредитировать множество людей, которые, как бы к ним ни относиться, несомненно, весьма серьезны и вдумчивы.
Наука очень помогла нам в создании комфорта, но еще вопрос, отвечает ли данный комфорт нашим действительным задачам в этой жизни. Несомненно то, что обыкновенно он был нашим бедствием, потому что комфорт этот назывался «прогрессом», и тем у нас создавалось впечатление, будто мы действительно движемся вперед, «прогрессируем», тогда как на самом деле мы не только топчемся на месте, но и неуклонно сползаем назад.
На это, разумеется, могут возразить: «А беспроволочный телеграф? А сигнал SOS на море? Разве это не служит благу человечества?» Я целиком согласен, порой все это оказывается и впрямь очень удачно. Я ценю, например, свою электрическую настольную лампу, а она ведь продукт науки. Наука дает нам, как я уже сказал, комфорт, а подчас и безопасность. И тем не менее я не склонен превозносить ее и ее дары, потому что она затемняет и искажает самое для нас жизненно важное, именно — цель нашей жизни и наши задачи в ней. Мы были помещены на этой планете не за тем, чтобы ездить на автомобиле со скоростью 50 миль в час, или чтобы перелетать Атлантику на самолете, или посылать в другой конец Земли сообщения по проводам или без оных. Все это лишь украшения и удобства нашей жизни, но не более того. Однако наши ученые настолько приковали все наше внимание к этим украшениям, что мы, хлопоча с ними, забыли за этим занятием главную цель, ради которой мы здесь.
Не то важно, с какой скоростью вы едете, но цель вашего путешествия. Не то важно, посредством каких технических ухищрений вы посылаете свое сообщение на расстояние, а то, сколь значимо само ваше сообщение. И тогда выясняется, что этот так называемый «прогресс» на каждом шагу оказывается нашим бедствием. И все же до тех пор, пока мы пользуемся словом, мы будем путать этот мнимый прогресс с реальным прогрессом и воображать при этом, будто заняты тем, ради чего Бог послал нас в сей мир, а посланы мы сюда были за тем, чтобы готовиться к следующей фазе жизни. Есть подготовка ума, а есть подготовка духа, и мы пренебрегаем обеими. Стать на старости лет лучше и добрее, изжить в себе эгоизм, расширить свой умственный кругозор, сделаться сердечнее и терпимее — вот зачем мы здесь находимся, вот каковы задачи нашей жизни. Наш мир, вся наша планета — это фабрика душ, но она пока что выпускает скверную продукцию.
Несомненно, прежде мир человеческий был более жесток, чем сейчас, но ведь никогда у него не было и таких преимуществ, как у нас, и все же никогда ранее столько образованности, знания и так называемой «цивилизации» не превращалось во зло. Мы научились строить воздушные корабли. И мы пользуемся ими на то, чтобы бомбить города. Мы научились плавать под водой. И это умение пригодно нам лишь на то, чтобы убивать моряков и топить корабли. С помощью химии мы приобрели власть над материей. И мы пользуемся ею, чтоб изготавливать взрывчатые вещества и отравляющие газы. Наше положение все ухудшается. В настоящее время каждая нация на земле строит тайные замыслы о том, как ей лучше всего отравить и извести все остальные. Разве Бог для этого сотворил нашу планету, и насколько вероятно, что Он позволит миру и далее идти в тартарары?
Наибольшая опасность для человека или нации наступает тогда, когда интеллектуальная сторона оказывается более развитой, нежели духовная. А разве не таково положение в сегодняшнем мире? Наши духовные проводники говорят о том, что все чаши вышнего терпения переполнены. Есть война, голод, мор, землетрясения, наводнения и иные напасти, но все завершится в мире, в неописуемой радости и красоте.
Я получил указание распространять послание всюду, где, на мой взгляд, есть уши, чтобы услышать. Наши наставники желают, чтобы человеческая раса постепенно поняла реальное положение вещей, с тем чтобы избежать потрясения или паники. Я один из тех многих, что выбраны нести людям благую весть.
Ситуация теперь достигла апогея. Самая идея прогресса была извращена, материализирована. Она связана с тем, чтобы быстро ездить, быстро передавать информацию, строить новые машины и механизмы. Все это лишь ублажение самого заурядного честолюбия. Подлинный же прогресс — это прогресс духовный. Человечество уделяет ему внимание только на словах, а на деле бежит ложною дорогой материального знания. Даже в области психических исследований существует особая порода психических изыскателей, совершенно не способных воспринять самое очевидное. Они злоупотребляют своими умственными задатками, силясь найти окольный путь, в то время как пред ними лежит прямая и свободная дорога, по которой они никак не желают идти. Когда человеческая раса начнет наконец свое продвижение в это новое для нее царство, данные интеллектуалы составят ее абсолютный тыл.
Высший Разум признает, что среди всей апатии, охватившей человечество, имеется также и много честного сомнения, переросшего допотопные религии и имеющего право на более свежие свидетельства, а не на те только, что были даны человечеству в античности. И вот свежие свидетельства эти были явлены нам, и они сделали жизнь после смерти столь же ясной и ослепительной, как ясно и ослепительно лишь солнце на небесах. И это-то свидетельство было высмеяно учеными, осуждено Церковью, сделано предметом насмешек для прессы и с презрением отброшено в сторону. Это было последним и крупнейшим промахом человечества. Положение сделалось безнадежным. Ситуация вышла из-под контроля. После того, как дар небес был отвергнут, возникла нужда в самых крутых мерах. И гром грянул. Десять миллионов юношей остались лежать убитыми на поле брани, а двадцать миллионов других оказались искалеченными. Это было первое предупреждение Бога человечеству. Но и оно было оставлено без внимания. Все тот же тупой материализм, как и ранее, возобладал. Тем не менее снова человечеству были предоставлены годы на то, чтобы одуматься, но никаких перемен ни в чем так и не оказалось видно. Напротив того, к старым порокам нации добавили вороха новых, а всякий порок ведь необходимо требует своего искупления. И вот Россия стала выгребной ямой. Германия и не думала раскаиваться в своем поистине чудовищном материализме, ставшем первопричиной войны. Испания и Италия погрузились во мрак атеизма и предрассудка. Франция осталась без религиозного идеала. Англия оказалась во власти смятения и путаницы, переполненная твердолобыми сектами, напрочь лишенными силы и мысли. Америка злоупотребила предоставленными ей прекрасными возможностями и вместо того, чтобы стать младшей и любящей сестрой истерзанной Европе, затормозила в ней всякое экономическое восстановление, требуя денег; она обесчестила подпись собственного президента, а также отказалась присоединиться к Лиге Мира, в которой сосредоточилась тогда вся надежда на будущее и выживание человечества. Все, таким образом, прегрешили, но некоторые больше других, и кара всем будет отмерена в точной пропорции.
И кара сия грядет. Под руководством философии материализма человечество движется по ложному пути. Чем дальше, тем все более и более ясно, что путь этот — путь страданий, и человечество должно приступить к постижению этих тайн или погибнуть.
Вот в точности слова, которые меня просили Вам передать:
«Мы не хотим, чтобы люди пугались, но чтобы они начали изменяться, развиваясь по более духовной линии. Мы не собираемся докучать людям, мы стремимся лишь подготовить их, пока еще не поздно. Мир не может продолжать жить той жизнью, какой жил ранее. Иначе он разрушит самого себя. И прежде всего мы должны развеять темную тучу теологии, зависшую между человечеством и Богом.
Скоро придет день, когда вся истина станет ясна, и все эти извращенные Церкви будут сметены с лица земли вместе со своими жестокими доктринами и карикатурами на Бога, каковые они распространяют. Любовь! — это и все, что требуется. Какое значение, во что вы верите, если только вы сами добры, кротки и бескорыстны, как Христос был кроток, бескорыстен и добр в давние времена?
Откройте людям всю правду о смерти. Бог желает, чтобы они ее знали. Именно за этим Он и позволяет нам общаться с вами. Смерти нет. Это то же самое, как если бы вы просто перешли в другую комнату. Попав сюда, вы оказываетесь не в состоянии поверить в то, что вы уже умерли. И мы тоже не могли поверить в это. Скажите людям всю правду! О, насколько же она важнее всего, о чем вы говорите между собою. Если бы ваши газеты — хотя одну неделю — уделили столько внимания психическим темам, сколько посвящают его футболу, то правда о жизни после смерти стала бы известна всем.
Когда мы говорим о материальном или механическом прогрессе, мы не можем не понимать, что прогресс этот ложный — это не настоящий прогресс. Если вы сконструировали автомобиль для того, чтобы проехать на нем тысячу миль в год, а затем придумали новый — для того чтобы в следующем году можно было проехать уже две тысячи миль, то не думайте, что достигли тем вершины прогресса! Мы же хотим для вас прогресса истинного: чтобы вы поняли силу разума и духа, удостоверились в том, что мир духов реально существует.
Мы можем оказать неоценимую помощь в достижении настоящего прогресса, если только люди всей Земли помогут нам в этом, но мы не можем навязывать свою помощь силой тем, кто не готов принять ее. Это ваша задача — подготовить людей к этому. Некоторые из них безнадежно невежественны, но мы должны заронить в них семена прогресса, даже если не сможем увидеть их всходы.
Духовенство ограничено в своих идеях и повязано системой, которая, на наш взгляд, давно устарела. Воздействовать на людей устаревшими взглядами — это все равно что пытаться накормить их вчерашним обедом. Мы хотим свежей духовной пищи, нас не устраивают объедки. Мы знаем, насколько совершенен и велик Иисус, прекрасно ощущаем его силу и любовь. Он может помочь всем нам, но Христос всегда разжигал в наших сердцах яркий костер, а не ворошил старые угли.
Вот, чего мы хотим — огня энтузиазма, который будет разожжен на алтарях Знания и Воображения. Многие люди пытаются быть энтузиастами, используя свое воображение, но не знают того, что воображение — лишь врата познаний. Церкви дано право учить людей, но она не может осуществить его.
Кто-то должен показать, как действует спиритическое Учение на практике. Тот мир, в котором вы живете, предоставляет вам единственную возможность воплотить свое знание и веру в действии. На нашем духовном уровне знание и вера — это дело, а не теория, и оно сразу дает плоды. К сожалению, многие на Земле на словах согласны с этим, но дальше слов не идут. Церковные проповедники учат, но не могут подкрепить свое учение реальными делами. В этих целях иногда бывает полезна даже простая грифельная доска, в которой мы зачастую так нуждаемся. Вы должны не только читать лекции, но и — для большей наглядности — отображать свои тезисы на грифельной доске. Таким образом, физические явления могут совершить переворот в сознании.
Нам трудно бороться за нашу веру, потому что против нас выступает мощная коллективная сила. Но когда наступит переворот в сознании людей и они отринут свое невежество и тупой антагонизм, это немедленно расчистит дорогу значительно более полному проявлению наших сил, чем те, которые мы можем продемонстрировать на сегодняшний момент.
На преодоление этой стоящей перед нами стены мы тратим более девяноста процентов наших сил. На что они уходят? На поиски слабых мест в стене невежества, которая разделяет нас. Многие из вас подтачивают и крушат эту стену со своей стороны, чтобы помочь нам пробиться сквозь нее. Вы помогаете нам, потому что не вы выстроили эту стену. Пройдет еще немного времени — и мы разрушим ее и объединимся. И это будет кульминацией всех усилий: мы увидим встречу духа и материи».
Вот что мне было велено передать Вам. Распространяйте эту весть всюду, где только могут быть души, способные воспринять ее. Говорите им: «Покайтесь! Переделайтесь! Настало время».
Пусть все исследователи никогда не отчаиваются в возможности получения личных доказательств продолжения жизни после смерти, но упорно продолжают работу, невзирая на любое количество неудач, пока наконец убежденность не придет к ним. А она непременно придет. Пусть исследователь сперва заслужит успех своим терпением и серьезностью — и он достигнет успеха. Но, самое главное, пусть каждый искатель истины помнит, что явления — это лишь средство для достижения цели, само по себе не имеющее смысла и полезное лишь в силу того, что оно дает нам уверенность в существовании жизни после смерти, и к этой жизни мы должны подготавливать себя, изгоняя прочь все наши низменные животные чувства и поощряя возвышенные благородные порывы. Если человек переступает порог сеансной комнаты не с этими мыслями, то весь сеанс опускается до уровня театра или цирка, т. е. делается обычным прибежищем для увеселения глупого и праздного любопытства. Пусть человек осознает, что душа человеческая, выходя из телесной оболочки, определяет свою судьбу в точном соответствии со своим состоянием; что это состояние зависит от общего итога его дел и мыслей при жизни в теле; что всякий злой поступок запечатлевается в духе и влечет за собой соответствующее ему наказание с тою же определенностью, с какою человек, шагнувший из окна третьего этажа, упадет на землю; что ни запоздалое раскаяние, ни какие-либо уловки не помогут злодею укрыться от последствий его собственных действий, и что закон этот претворяется сам собою и неотвратимо. Таков, я думаю, урок, преподанный нам Спиритизмом, а всяческие явления и феномены — лишь свидетельства истинности этого ключевого, наиважнейшего факта.
Некоторые из интересующихся Спиритизмом утверждают, что публикация предсказаний, касающихся будущего нашего мира, в тех случаях, когда такие предсказания могут встревожить людей, должна решительно пресекаться. Это вопрос, о котором я много с тревогою думал, поскольку я не только получал такие пророчества, сделанные в очень настойчивой и детализированной форме, но и большое число независимых подтверждений, поэтому мне трудно усомниться в том, что за всем этим лежит некоторая основательная истина.
Наш собственный рассудок всегда должен быть последней инстанцией в суждениях о такого рода вопросах, но нельзя всецело отметать и взгляды, выдвигаемые нашими незримыми коммуникаторами, в особенности, когда другие их сообщения указывают на их мудрость и познания. Если сведения, сообщаемые ими, мы принимаем серьезно, то так же серьезно мы должны отнестись и к их советам о том, как сообщения эти использовать.
Верно ли, ошибочно ли — лишь будущее может показать это, но они утверждают, что определенные изменения, духовные и физические, вскорости произойдут на Земле. И изменения эти должны быть вызваны ослаблением материализма и усилением духовности — словом, более серьезной оценкой целей человеческого существования. Если послания из мира потустороннего в какой-то степени содействуют этой перемене в мышлении, то ясно, что они не могут быть целиком пресечены.
Опять-таки они заявляют, что если бы такие события произошли внезапно и стремительно и оказались бы для нас совершенно неожиданными и необъяснимыми, то они нанесли бы гораздо более сокрушительный удар по человеческому уму — именно в силу своей непредвиденности. Поэтому хотя бы самое смутное предвидение их должно у нас существовать, и конечная цель, к которой все это сводится, должна быть нами понята. Цель эта, как объясняется в посланиях, исключительно благотворна, сколь бы мучительным ни показалось применяемое к нам лечение, ибо ею является исцеление человечества, которое пробудит его от сонной болезни, во власти каковой оно в настоящее время находится.
Поэтому я полагаю, что мы не можем легкомысленно отмахиваться от предлагаемых ими выводов, а это проявится как раз в том, что мы не будем поднимать по этому поводу сенсационных споров, но спокойно подготовимся вместо этого к тому, чтобы там, «где есть ухо, чтобы услышать», произошла соответствующая передача информации, а также общее и постепенное распространение новостей и доказательств среди тех, кто может вести и поддерживать людей в случае какого-либо космического кризиса.
Иногда я получаю и более решительные советы. «Внедрите эти идеи в сознание людей, и пусть они живут в них. Неважно, если это их испугает: они сонны и погружены в летаргию». Хотя я и чувствую, что время для таких действий еще не пришло, тем не менее, этот совет моего главного информатора является путем, которым мне следует идти. Я надеюсь, что, прочитав это, многие осознают, что решение такого вопроса не настолько просто, как им бы хотелось, и не зависит исключительно от нас самих.
Некоторые люди не являются сторонниками общения с умершими по той причине, что это якобы препятствует продвижению отошедших. Но этому нет ни малейшего доказательства. Утверждения самих духов говорят как раз об обратном: они заявляют, что общение с теми, кого они любят, очень помогает им и придает сил. Не так много, на мой взгляд, существует трогательных в своем простом юношеском красноречии страниц, как те, на которых Рэймонд описывает чувства погибших на войне юношей, желающих послать весть родным и встречающих постоянной помехой этому стену невежества и предрассудка в умах последних. «Вам мучительно думать о том, что сыновья ваши умерли, и все же множество людей думает именно так. Мне еще более мучительно слышать, как мальчики говорят мне, что никто больше не хочет с ними разговаривать. Это ранит меня очень больно».
Положение в целом сводится, на мой взгляд, к следующей альтернативе: либо надо предположить, что случилась неимоверная, невероятная, массовая эпидемия сумасшествия, охватившая два поколения и два континента и поражающая мужчин и женщин во всех остальных отношениях в высшей степени здоровых; либо же приходится допустить, что за несколько лет из Божественного источника до нас дошло Новое Откровение, которое далеко превосходит самые крупные религиозные события, происшедшие после смерти Христа, ибо Реформация была всего лишь оживлением омертвелого католицизма, тогда как данное откровение напрочь изменяет лицо самой смерти и всю судьбу рода человеческого. Между этими двумя предположениями нет места колебаниям: мнение, согласно которому Спиритизм лишь обман да ложь, не выдерживает никакой критики и не может устоять перед очевидностью. Либо явное безумие, либо же идейная революция, позволяющая нам бесстрашно смотреть смерти в глаза и являющая собой для нас великое утешение в ту годину, когда те, кого мы любим, уходят от нас в мир иной.
Люди самых высоких моральных качеств не только в этой стране, но и в Америке, Франции, Германии, России и Италии подтвердили наблюдения друг друга, и многие, бывшие поначалу материалистами, смогли впервые получить более широкое представление о Вселенной благодаря именно психическим исследованиям. Некоторые смогли прийти к таким результатам благодаря вере, но поскольку разные религии ведут человека по разным направлениям, то ему оказывается затруднительным узнать, какой же из них он должен следовать, если только он не достаточно самонадеян, чтобы поверить, будто ему посчастливилось родиться именно там, где религия исповедуется истинная.
Лично я не знаю, не ведаю ни одного весомого довода в пользу продолжения нашей жизни после смерти (ведь все аналогии, имеющиеся в природе, на первый взгляд дают нам доводы как раз против такого ее продолжения), помимо того только, который доставляется нам опытами в психических исследованиях. В самом деле, можно сказать, что единственный убедительный ответ материализму заключается именно в феноменах Спиритизма.
Эта тема имеет глубокое религиозное значение. Есть, на мой взгляд, нечто крайне удивительное в том, что Церкви проявляют так мало интереса к психическим исследованиям. Этот предмет затрагивает самые основы существования Церкви. Это единственный путь доказать самостоятельность души, и по меньшей мере он означает собой возможность ее существования отдельно от органов тела. Если мы признаем факт, что привязанный воздушный шар может висеть в воздухе и быть отдельным от того, к чему он привязан, то нетрудно сделать и следующий шаг, признав существование этого шара и после того, как привязывающая его к земле нить оборвется. Самые последние успехи знания — а каждый такой успех воистину возобновленное Божественное Откровение — дает нам причины для уверенности в том, что это так и есть. Мейерс, Герней и Ходсон — такие же посланцы истины из Мира Потустороннего, как Исайя или Амос, но только по британской моде они говорят холодно и ясно, не прибегая к страсти и декламации, украшающей речь на Востоке. Их послание коснулось слуха многих и укрепило их дух, но оно, как мне кажется, не оказало никакого прямого религиозного влияния, чего мы вправе были бы от него ожидать. Лично мне не известен ни один довод в пользу сохранения нашей индивидуальности после смерти, помимо фактов, доставленных психическими исследованиями. Но они настолько сильны, что должны перевесить все прочие, подобно тому как положительное всегда должно перевешивать отрицательное. Одна сотня тщательно наблюденных, изученных и удостоверенных фактов будет всегда более убедительна, нежели миллион отрицаний, не подкрепленных исследованием.
Многие спириты придерживаются той точки зрения, что со времени, как мы узнали все эти утешительные и восхитительные вещи (а мир человеческий предпочитает по-прежнему их игнорировать и не принимает в расчет наших доказательств), мы имеем право довольствоваться своей собственной счастливой уверенностью. Такая точка зрения представляется мне безнравственной.
Если Бог послал на Землю некое новое великое послание, исполненное огромной радости, то тогда долг для всех нас, кому оно было ясно открыто, передать его людям, каких бы трудов, лишений, времени и денег это нам ни стоило. Откровение это дается нам не для эгоистического удовольствия, но для общего утешения. Если больной отказывается от врача, то ему нельзя помочь, но ему по крайней мере должно быть предложено лекарство. Это новое знание очистит и уже очищает землю и революционизирует человеческие взгляды по всем вопросам, за исключением только основ морали, которые незыблемо покоятся на христианских принципах. Все современные изобретения и открытия погрузятся в незначительность рядом с теми психическими фактами, которые в скором времени станут довлеть над общечеловеческим умом.
Предмет был затемнен открыванием всевозможных боковых выходов — некоторые из них довольно интересны, хотя и не имеют жизненно важного значения, другие же совершенно к делу не относятся. Есть целый класс исследователей, которые любят блуждать вокруг да около и тянуть других за собой, если те достаточно слабы, чтобы принять такое водительство. Подобного рода исследователи постоянно силятся найти объяснения, выходящие за пределы возможностей их собственного ума, и никогда не могут согласиться с тем, что простое и очевидное объяснение также может оказаться истинным. Все горе таких исследователей идет от их ума, ибо они пользуются им для того, чтобы избежать прямого пути и протоптать какую-то странную окольную тропу, в конце концов заводящую их в тупик, и это в то самое время, как прямой и честный ум твердо держится широкой дороги знания. Когда я встречаю людей подобного типа и затем общаюсь со скромными конгрегациями религиозных спиритуалистов, то всегда думаю о словах Христа, в которых он благодарит Бога за то, что Тот открыл вещи эти младенцам и сокрыл их от ученых и мудрых, которые себе на уме. Я думаю также об изречении барона Рейхенбаха: «Научный скептицизм может иногда превзойти в глупости даже тупость невежды».
Можно помимо того вспомнить и слова великого пионера английского Спиритизма, сэра Вильяма Баррэта: «Скептицизм, в высокомерии своем отказывающийся признать существование множества фактов, происходящих у него перед глазами, никак не может претендовать на звание здорового. Такой скептицизм нуждается во вмешательстве врача».
Закрытый ум — это признак, по которому узнается душа, прикованная к земле, а это последнее обстоятельство неизбежно означает мрак и страдания в будущем. Если вам известно о надвигающейся опасности — вы можете избежать ее. Если же вы ничего не станете делать, то подвергнете себя серьезному риску. Тут уж потребен некий Иеремия или Савонарола, для того чтоб прокричать это в уши миру. Необходима совершенно новая концепция греха. Конечно, едва ли стоит смотреть сквозь пальцы на сугубо плотские слабости человечества, слабости тела, но они не самая серьезная часть человеческой порочности, которая ожидает своей расплаты. Гораздо более серьезными пороками являются закрытость ума, узость кругозора, фанатизм, материализм — словом, грехи не тела, но духа, ибо они действительно постоянны и обрекают человека на пребывание в самых низших слоях и самых низших мирах, пока он не извлечет в них свой урок.
Чем труднее снести стену человеческой апатии, невежества и материализма, тем сильнее оказывается вызов, брошенный нашему мужскому началу и побуждающий нас нападать и вновь нападать с тою же настойчивостью бульдога, с какою Фош атаковывал немецкие позиции.
Но как я могу знать, что есть истина, спрашивают меня. Да никак не могу. Но зато я знаю, и очень хорошо знаю, что истиной не является. И это, определенно, уже немало. Неправда то, что великий Вселенский Ум, спланировавший все и вся, был бы способен исполниться зависти и мести, а также жестокости и несправедливости. Это чисто человеческие свойства, и книга, приписывающая их Предвечному, не может быть «богодухновенной», но также должна быть чисто человеческого происхождения. Неправда, что законы Природы могли оказаться произвольно нарушенными, что змеи говорили, что женщины превращались в соляной столб, что жезлами добывали воду из скал. Мы должны честно признать, что такие утверждения, услышь мы их впервые не детьми, а взрослыми, неизбежно вызвали бы у нас только улыбку. Неправда то, будто бы Источник всякой мудрости и здравого смысла мог наказать весь род людской из-за незначительной ошибки, совершенной когда-то человеком, уже давно умершим, и затем усугубить столь чудовищную несправедливость, переложив ответственность за все обиды на плечи одного-единственного безвинного козлика отпущения. Разве мы не видим, до какой степени подобная концепция лишена справедливости и логики, не говоря уже о милосердии? Как могли мы до такой степени ослепнуть? Отвлекитесь на минуту от подробностей, всмотритесь в идею, лежащую в корне общепринятой веры. Разве эта идея совместима с бесконечной мудростью и милосердием Создателя? А если нет, то что тогда остается ото всех догм, таинств, символов, ото всей системы, построенной на этом основании из песка и пыли? Мужайтесь, друзья мои! Грядет минута, и все будет откинуто в сторону. Так человек, когда силы к нему возвращаются, отбрасывает палку, которая была ему верной опорой в дни бессилия. Но на этом перемены для него не закончатся, потому что, перестав ковылять, он сможет не только ходить, но и бегать. Нет предела его возможностям — не может его быть, так как вопрос касается Беспредельности. Все это, хотя и представляется сегодня слишком смелым, через тысячу лет будет выглядеть реакционно и вполне консервативно.
Каждая ветвь христианства представлена в наших рядах, зачастую это оказываются и священнослужители самого разного ранга. Но в описаниях потустороннего мира, данных в Священных Писаниях, нет ничего определенного. Информация же, которой мы располагаем, описывает небо как мир, наполненный радостным трудом и не менее радостной игрой со всеми родами умственной и физической деятельности, вынесенной из земной жизни, но перенесенной на более высокий уровень: небо искусства, науки, мысли и ума, созидания, борьбы со злом, домашнего уюта, цветов, далеких путешествий, спортивных игр и состязаний, соединения душ, полной гармонии. Вот что описывают нам наши «усопшие» друзья.
С другой стороны, мы слышим от них, и иногда напрямую, о разного рода «адах», каковые суть не что иное, как временные области очищения. Мы слышим о туманах, мраке, бесцельных блужданиях, умственном смятении, угрызениях совести. «Наше положение ужасно», — написал мне один из них на недавнем сеансе. Вещи эти и реальны, и живы, и вполне удостоверены для нас. Вот почему мы являемся огромной силой для воскресения истинной религии, и вот почему духовенство берет на себя тяжелую ответственность, когда оно выступает против нас.
Конечный результат нашего воздействия на научную мысль невообразим. Единственное, что вполне определенно, так это то, что источники всякой силы будут усмотрены скорее в духовных, нежели в материальных причинах.
В религии, быть может, можно видеть немного более ясно. Теология и догма исчезнут. Люди поймут, что такие вопросы, как число лиц в Божестве или непорочное зачатие, не имеют никакого отношения к развитию человеческого духа, которое является единственной целью жизни. Все религии станут равны, ибо все они воспитывают души кроткие и неэгоистичные, каковые суть избранницы Божьи. Христианин, иудей, буддист и магометанин соответственно сбросят различия своих учений и будут следовать собственным верховным Учителям по общему пути нравственности и забудут свою былую вражду, которая сделала религию скорее проклятием, а не благословением мира.
Мы будем в тесном соприкосновении с потусторонними силами, и знание вытеснит ту веру, которая в прошлом воткнула в землю дюжину различных указательных столбов с тем, чтобы они предопределяли путь по соответствующему числу разных направлений.
Таким будет будущее, насколько мне удается его разглядеть сквозь отделяющее нас от него расстояние. И все это вырастет и расцветет из семени, которое уже посажено и за которым мы сейчас ухаживаем, и которое поливаем посреди холодных порывов ветра этого враждебного мира.
Я питаю самое высокое уважение к человеческому телу и считаю, что оно было опорочено и оклеветано богословами и святошами: «наша грубая оболочка», «наша недостойная смертная плоть» — такие и другие подобные им выражения, на мой взгляд, являются скорее богохульством, чем благочестием. Не хвала Творцу поношение Его творения…
Мне, как медику, довелось однажды иметь дело с дерматоидной кистой, и я остался под неизгладимым впечатлением. Эти кисты представляются мне одной из мельчайших трещинок, через которую можно глубоко заглянуть в тайну лабораторий природы. Пациент пришел ко мне с вздутием над бровью. Вскрыв его, полагая, что это нарыв, я обнаружил внутри немного волос и рудиментарную челюсть с находящимися в ней зубами. Подобные случаи в хирургии не редкость, и нет такого музея патологии, в котором не имелось бы тому примеров.
Но о чем это нам говорит? Столь удивительное явление должно иметь глубокий смысл. И он, по моему мнению, может состоять лишь в том, что каждая клетка в теле обладает определенной латентной силой к воспроизводству всего индивидуума, вернее сказать, его физической оболочки, часть которой она составляет. И, может быть, при каких-то особых обстоятельствах, связанных, например, с какими-то нервными возбуждениями, одна из этих микроспопических единиц телесной структуры берет и вдруг делает неуклюжую попытку в данном направлении.
Я считаю, что в будущем человечеству предстоит открыть несколько плазматических форм разной степени активности, что приведет к возникновению новой науки, лучшим названием для которой будет «плазмология». Я также убежден, что все психические явления во внешней среде, включая ясновидение, станут предметом исследования ученых-плазмологов. Я уверен, что все явления такого свойства, происходящие через посредство медиума, имеют один источник. Так, ясновидящий медиум может так же успешно «излучать» подобную субстанцию, которая образует вокруг него особую атмосферу, позволяющую духу проявляться перед тем, кто обладает необходимой силой восприятия. Подобно метеориту, который, пронзая атмосферу Земли, вспыхивает на мгновение, дух, проникающий в психическую атмосферу эктоплазмы, становится заметным для медиума лишь на краткий миг. Подобные рассуждения выходят за пределы известных нам теорий, но Тиндаль показал, как такие гипотезы могут дать ростки истины. Причина, по которой одни люди могут видеть призраков, а другим это не дано, кроется в том, что некоторые призраки при своем проявлении облачаются в покровы эктоплазмы, а другие — нет.
Одна из любопытных особенностей теологического склада ума состоит в неспособности удержаться от заявлений, которые основываются на спорной предпосылке, полагая ее заранее для себя разрешенной. Я должен также отметить, что некоторые из моих преподобных критиков, по всей видимости, унаследовали духовный дар прорицания, поскольку они нападают на меня прежде, чем узнают, что я скажу.
Некоторые из церковнослужителей называют меня агностиком. Какою бы ни была моя личная вера, этот вопрос представляет для других микроскопический интерес. Но поскольку слово сказано, то я должен заявить, что не являюсь агностиком, хотя и выказываю к этой школе мысли то уважение, которое питаю ко всем серьезно мыслящим людям. Я сторонник христианской системы в ее простейшей и наименее догматической форме, поскольку в целом она есть самая благородная школа мысли, выработавшаяся по ходу развития земного человечества, хотя она и была настолько сильно обременена фанатиками и формалистами, что порой вообще затруднительно увидеть ее первоначальные черты. Не бритая голова, но всеохватывающее милосердие в сердце составляет суть этой веры. Я являюсь также убежденным теистом и глубоко верю в непосредственное влияние, которое Направляющая Сила оказывает на дела этого мира. Высшая вера и высшая наука для меня сливаются воедино.
Я страстно выступаю в поддержку полной свободы совести и считаю, что любая заскорузлая догма недопустима и в сущности антирелигиозна, поскольку голословное заявление она ставит, вытесняя логику, во главу угла, чем провоцирует озлобленность в большей степени, нежели любое иное явление общественной жизни. Нет, наверное, ни одной книги, в которой я не пытался бы выразить это свое убеждение. Я терпим в своих религиозных взглядах, основывающихся на почтительном теизме, а не на учении той или иной секты. Думаю, самый благоприятный с точки зрения счастья человечества ход развития религиозной мысли в будущем состоит в том, чтобы представители различных вероисповеданий обратили свое внимание на имеющуюся между ними общность вместо того, чтобы делать упор на разделяющие их догматические и ритуальные элементы, к сути христианства не имеющие никакого отношения.
Наконец, я должен сказать, что не верю в то, будто Божественное Послание человеческой расе было раз и навсегда передано две тысячи лет назад, но считаю, что каждое произведение в прозе или стихах, при условии, что оно содержит в себе нечто полезное для индивидуальной души, является в определенном смысле посланием Мира Иного — посланием, которое растет и развивается, как то и положено всему живому.
Свои размышления на эту тему мне бы хотелось дополнить словами поэта, созвучными с тем, что было сказано выше: «Все системы и школы нашей мысли преходящи: оне приходят в свой день и затем исчезают. Но все оне суть искры, вспыхивающие от света Твоего, ибо Ты, Господь, ярче их всех».
Каждый из нас идет своей дорогой. Почему я должен обращать других в свою веру? Мне не хотелось бы ради абстрактной истины лишать других людей их детской веры, которая облегчает им жизнь и делает ее богаче. В своих бессвязных записках я дал бы неверное понятие о себе, коли вы смогли бы углядеть в них ожесточение против общепринятых форм веры. Я далек от того, чтобы утверждать, будто они все ложны; и я гораздо лучше выражу свою позицию, если скажу, что все они истинны. Провидение не пользовалось бы ими, не будь они наиболее подходящими и в этом смысле божественными орудиями. Но то, что они содержат окончательную истину, это я отрицаю, с этим я согласиться не могу. Более простая и более вселенская вера займет их место, когда ум человеческий созреет для такой перемены. И я верю, что эта новая религия будет основываться на тех критериях абсолютной и доказательной истины, о которых я говорил. Но старые религии до сих пор более подходят к складу некоторых умов и возрастов. Если они достаточно хороши для Провидения, дабы пользоваться ими в Своих целях, то они достаточно хороши и для нас, чтобы мириться с ними. Нам остается только ждать выживания самой истинной. Если и казалось, что я говорю что-то против них, то на самом деле я говорил против их сторонников, желавших бы ограничить благодать Всевышнего лишь незначительной группой своих приверженцев или тех, кто желает замкнуть религию за Великой Китайской стеной, не позволяя ей принять в себя новооткрывшиеся истины и без всякой надежды на развитие в дальнейшем. Именно с такими людьми первопроходцы прогресса не могут заключить перемирия.
Известный английский поэт, литературный критик, тонкий мыслитель Джеральд Массей в следующих выражениях высказал свое отношение к Спиритизму: «Спиритизм стал для меня, как и для многих других, истинным расширением моего умственного горизонта и пришествием Неба, превращением веры в действительные факты; без него жизнь всего более походит на морское плаванье, совершаемое при задраенных люках в темном и душном трюме корабля, в коем единственным светом, доступным взору путешественника, будет одно только мерцанье свечи; и вот как будто этому путешественнику вдруг позволили великолепной звездной ночью выйти на палубу и впервые увидеть величественное зрелище свода небесного, пылающего мириадом огней во славу Творца».
Если бы человек мог видеть, слышать и чувствовать все это и тем не менее оставаться не убежденным в реальности незримых разумных сил вокруг себя, то у него были бы веские основания сомневаться в здравости собственной психики. Тот, кто видел, хотя бы смутно, сквозь завесу, руки, протянутые ему из загробного мира, и кто касался их, хотя бы слегка, тот действительно победил смерть. Есть нечто более сильное, чем просто вера, и это — знание. Так вот, я утверждаю эти вещи, потому что у меня есть знание о них. Я не ВЕРЮ, я ЗНАЮ.
Можно было бы на этом поставить точку. В своем повествовании я предпринял попытку показать, как вполне материальные знамения, дарованные невидимыми правителями Земли, утолили жажду вещественных доказательств, в которых так нуждалось мыслящее человечество. Эти материальные знаки сопровождались спиритическими сообщениями, возвращавшими нас к великим и простым религиозным истинам, к огню вдохновения, вспыхнувшему некогда ярким пламенем вероучения и угасшему со временем. Человечество утратило контакт со сверхъестественными силами, окружавшими его, и стремление к познанию оказалось в тисках сомнений, ограничивающих способность к восприятию нового учения. Спиритизм — величайшее движение, возникшее за последние два столетия — избавил человечество от той тьмы, в которую оно было погружено. Учение придает людям новые силы и раскрывает безграничные перспективы, простирающиеся далеко за пределы человеческого влияния. Уже виден пик этой вершины, и солнце озаряет наши земные долины светом истины.
Когда я размышляю о будущем человеческой расы, мне вспоминается, как однажды, стоя среди холодного и унылого нагромождения скал и снега на вершине альпийского перевала, я смотрел вниз на раскинувшийся вдали ландшафт Ломбардии, купавшейся в лучах солнечного света. Великолепная панорама голубых озер и зеленых холмов тянулась в бесконечную даль и расплывалась в золотистом тумане, окутывавшем далекий окоем. Точно так же у самых наших ног сейчас лежит Земля Обетованная, в сравнении с которой, когда мы достигнем ее, земля нашей нынешней цивилизованной жизни покажется нам скудной и бесплодной. Уже авангард наш преодолел перевал. И ничто не препятствует нам теперь достичь этой чудесной страны, горизонты которой вполне явственно раскинулись перед взором тех, кто открыл свои глаза, дабы увидеть мир, нас ожидающий.
Человек идет из тьмы в свет. Пробыв некоторое время в свете, он идет опять во тьму. Наши дни кратки, не будем же тратить этих дней попусту. Немного их в нашем распоряжении. Помните ли, что говорит Петрарка: «Начинающему жизнь кажется бесконечной, а уходящему в вечность она представляется ничтожеством». Каждый день, каждый час нашей жизни должен проходить в служении Творцу. Мы должны развивать все начатки добра, заложенные в нашей душе. Что такое наши горести, тревоги и болезни? Это — облака, которые закрывают солнце только на одно мгновение. Суть жизни заключается в том, чтобы сделать хорошо то, что ты был должен сделать. Вот где вечность, вот что переживет века. Итак, не давай себе отдыха. Успеешь отдохнуть, ибо смертный час недалек.
Свыкнитесь с неоспоримой очевидностью и примите ее. Расширяйте и одухотворяйте свои мысли. Плоды этого покажите в своей жизни. Отсутствие эгоизма — вот движущая сила всякого нравственного развития. Осознайте не как вопрос отвлеченной веры, но как осязаемый предмет, столь осязаемый и явный, как, например, улицы города, по которым вы ходите, тот факт, что мы ступаем в иную жизнь, в которой счастье станет доступно всем, и что счастье это может быть задержано или даже отнято у нас лишь безумием и эгоизмом в течение этих немногих скоротечных лет. Проникнитесь этой величественной истиной!
Большой жизненный опыт и таинственность всегда пробуждают у женщины интерес и в конце концов любовь.
В искусстве раскрытия преступлений первостепенное значение имеет способность выделить из огромного количества фактов существенные и отбросить случайные.
В необычности почти всегда ключ к разгадке тайны.
В собаках как бы отражается дух, который царит в семье. У злобных людей злые собаки, опасен хозяин — опасен и пес. Даже смена их настроений может отражать смену настроений у людей.
Во всем надо искать логику. Где ее недостает, надо подозревать обман.
Возьмите себе за правило никогда не оглядывайтесь назад, всегда смотрите только вперед, где вас ждет великий подвиг.
Вся моя жизнь — сплошное усилие избегнуть тоскливого однообразия будней.
Вы смотрите, но вы не замечаете, а это большая разница.
Где нет пищи воображению, там нет и страха.
Гений — это бесконечная выносливость.
Героем можно быть везде.
Глупец глупцу всегда внушает восхищенье.
Голова предназначена не только для украшения, ею иногда надо думать.
Дружба между мужчиной и женщиной не делает чести мужчине и лишает чести женщину.
Если вы исключите невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось.
Если опасность можно предвидеть, то ее не нужно страшиться.
Если факт на первый взгляд противоречит всей последовательности умозаключений, это означает лишь то, что оно имеет какое-то иное толкование.
Жажда власти над душой человека бывает не менее сильной, чем стремление к физическому обладанию.
Жан-Поль как-то очень тонко и глубоко заметил, что истинное величие человека заключается в понимании собственной ничтожности. Это подразумевает, что умение сравнивать и оценивать само по себе является доказательством внутреннего благородства.
Женские глаза говорят лучше слов.
Женщин вообще трудно понять. За самым обычным поведением женщины может крыться очень многое, а ее замешательство иногда зависит от шпильки или щипцов для завивки волос.
Жизнь несравненно причудливее, чем все, что способно создать воображение человеческое.
Заставлять мозг работать, когда для этой работы нет достаточного материала — все равно, что перегревать мотор. Он разлетится вдребезги.
Знаемое меньше терзает нас ужасом, чем недомолвки и домыслы.
Знаете, ведь «чтобы узнать человечество, надо изучить человека».
Истинный мыслитель, увидев один-единственный факт во всей полноте, может вывести из него не только всю цепь событий, приведших к нему, но также и все последствия, вытекающие из него.
Какими ничтожными кажемся мы с нашими жалкими амбициями и желаниями по сравнению с силами, управляющими мирозданием!
Каков смысл этого круга несчастий, насилия и ужаса? Должен же быть какой-то смысл, иначе получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо. Так каков же смысл? Вот он, вечный вопрос, на который человеческий разум до сих пор не может дать ответа.
Любовь — это вещь эмоциональная, и, будучи таковой, она противоположна чистому и холодному разуму.
Месть не приносит удовлетворения, если твой враг не знает, кто сразил его.
Мне кажется, что своей верой в божественное провидение мы обязаны цветам. Все остальное — наши способности, наши желания, наша пища — необходимо нам в первую очередь для существования. Но роза дана нам сверх того. Запах и цвет розы украшают жизнь, а не являются условием ее существования. Только божественное провидение может быть источником прекрасного. Вот почему я и говорю: пока есть цветы, человек может надеяться.
Мы не вольны в нашей любви, но управлять своими поступками в нашей власти.
Не важно, сколько вы сделали. Главное — суметь убедить людей, что вы сделали много.
Не вынюхивай предательства там, где ничего подобного нет.
Незаметно для себя человек начинает подгонять факты к своей теории, вместо того чтобы строить теорию на фактах.
Нет ничего более неестественного, чем банальность.
Нет такой комбинации событий, для которой человеческий ум не мог бы подобрать объяснение.
Ни одна цепь не прочнее своего слабейшего звена.
Ничего так не обманчиво, как слишком очевидные факты.
Общее правило таково — чем страннее случай, тем меньше в нем оказывается таинственного.
Опасно отнимать тигренка у тигрицы, а у женщины ее заблуждение.
От дикого до ужасного только шаг.
Отбросьте все невозможное — то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни оказался.
Поистине чудовищем должен быть человек, если не найдется женщины, которая оплачет его смерть!
Посредственность не знает ничего, что выше ее самой; но талант мгновенно распознает гений.
Простое объяснение всегда приходит в голову в последнюю очередь.
Пусть добрую, тихую, терпеливую мать-природу презирают и поносят, но приходит время — и она прижимает к груди свое самое заблудшее дитя.
Работа — лучшее противоядие от горя.
Ручьи могут течь из одного источника, и все же иные бывают чистыми, а иные — мутными.
Самая отчаянная опасность лучше верной смерти.
Самая смелая фантазия не в силах представить себе тех необычайных и диковинных случаев, какие встречаются в обыденной жизни.
Самое главное, имея дело с простыми людьми, не давать им понять, что хочешь что-то узнать у них. Стоит им это понять, сейчас же защелкнут створки, как устрицы. Если же выслушивать их с рассеянным видом и спрашивать невпопад, узнаешь от них все, что угодно.
Сколько зла на свете, и хуже всего, когда злые дела совершает умный человек!
Скрытое несчастье — лучше публичного позора.
Скупость сушит душу, а расточительность топит ее.
Солдатская работа — хорошая школа для того, кто захотел стать отважным и приобрести военную мудрость.
Строить предположения, не зная всех обстоятельств дела, — крупнейшая ошибка. Это может повлиять на дальнейший ход рассуждений.
Так уж положено: молодость веселится, старость бранится.
То, что изобретено одним человеком, может быть понято другим.
Только болван может воображать, будто если в мирное время приучить человека быть трусом, так тот на войне станет вести себя как лев.
Человек должен обставить чердачок своего мозга всем, что ему, вероятно, понадобится, а остальные знания он должен сложить в чулан при своей библиотеке, откуда может достать их в случае надобности.
Человек, который любит искусство ради искусства, самое большое удовольствие зачастую черпает из наименее значительных и ярких его проявлений.
Чем нелепее и грубее кажется вам какая-нибудь деталь, тем больше внимания она заслуживает. Те обстоятельства, которые на первый взгляд лишь усложняют дело, чаще всего приводят вас к разгадке.
Чем проще преступление, тем труднее докопаться до истины.
Чистая совесть — превосходное снотворное.
Эмоции враждебны чистому мышлению.
Я всегда придерживался мнения, что мелочи существеннее всего.
Я никогда не делаю исключений. Исключения опровергают правило.