Русская революция в феврале 1917 года началась внезапно, как и подобает великим революциям. Неорганизованная толпа, разозлённая лишениями, которые ей пришлось переносить из-за войны, с удивительной лёгкостью сбросила династию Романовых, правившую на протяжении трёхсот лет. Правительство пало практически без сопротивления, так как оказалось изолированным от общественности и не могло ни успокоить, ни подавить оппозицию, которая, не опасаясь, открыто заявляла о полной некомпетентности правящей верхушки. Николай II, последний царь, не мог, да и не хотел решительных перемен. Последнее русское императорское правительство определённо не отвечало требованиям момента и точно было не в состоянии справиться с проблемами, вызванными войной.

Революцию, которую уже давно ждали, хотя, может, и не в такой форме, встретили с большим энтузиазмом и оптимизмом. Народ верил, что это поможет навести порядок, что все болезни страны исчезнут как по волшебству, как только самодержавие будет свергнуто. Русские даже перенесли часть своего энтузиазма на войну, казалось, немцы не могут противостоять народу, сражающемуся за свободу своей страны. В течение короткого периода вся страна наслаждалась хоть и не истинным объединением, то, по крайней мере, его зарождением.

Враги самодержавия, состоящие из либералов, сидящих в Думе, и социалистов, действующих большей частью в подполье, унаследовали власть и авторитет. В своих взглядах на демократию либералы и социалисты имели много общего, и это служило хорошим предзнаменованием. На какое-то время они получили полный контроль над ситуацией. Монархические законы были отменены, так как царизм рухнул, и всё оказалось в полном беспорядке, без ясной политической программы. Также появились левоэкстремистские партии, представляющие большую опасность. В то время в России сторонники большевиков не имели большинства.

Императорская Дума 4-го созыва не подчинилась приказам царя разойтись и избрала Исполнительный комитет, который, в свою очередь, получил название Временное правительство. В сложившейся революционной ситуации такое правительство являлось представителем народа и незамедлительно стало считаться преемником прежнего режима как дома, так и за границей. В новом правительстве доминировали представители Конституционно-демократической партии (кадеты), придерживающиеся умеренных и либеральных взглядов в политике, поддерживающие принципы конституционной формы правления на негостеприимной русской почве. Партия кадетов гордилась поддержкой большинства российских квалифицированных специалистов, буржуазии и некоторых дворян, свободных от предрассудков. Главной фигурой партии являлся не Г.Е. Львов, всегда держащийся в тени, а министр иностранных дел П.Н. Милюков, известный кадетский лидер, историк и публицист. Правительство также поддерживали октябристы, партия демократических реформ, взявшая в качестве названия дату издания царского манифеста (17 октября 1905 г.), который ограничил власть самодержавия. Член этой партии А.И. Гучков, предприниматель и бывший председатель Думы, являлся единоличным лидером октябристов.

Таким образом, Временное правительство не было безоговорочным хозяином положения. Даже до его создания существовали Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Он был образован очень быстро и являлся наследием революции 1905 года, в которой ведущие роли принадлежали рабочим, крестьянам и солдатам. Хотя Совет в столице и был самым важным, вскоре образовались другие Советы по всей стране, на заводах, в деревнях и в воинских частях. Они создавались преимущественно социалистами, представителями интеллигенции, борющимися за права рабочих и крестьян. Самой крупной партией в Совете была партия социалистов-революционеров, опиравшаяся на крестьянские массы. Социально-демократическая партия делилась на два крыла: на умеренных меньшевиков и радикальных большевиков. Петроградский Совет и Временное правительство взаимодействовали через А.Ф. Керенского, занимавшего пост министра юстиции.

Вскоре стало очевидно, что такая ситуация недопустима, умеренные, социалисты и либералы не могли управлять страной как эффективное правительство. Они провалились не потому, что совершили много ошибок (которые, без сомнения, имели место быть), не потому, что были плохими политиками (хотя некоторые из них, может, и были), а потому, что их философия была неуместна в России в 1917 году. Возможно, они смогли бы управлять страной, если бы не война, но в этом случае царя могли и вовсе не свергнуть. То, что привело умеренных к победе, также и явилось причиной их поражения: неразрешимые проблемы страны, вовлечённой в современную войну.

Система, при которой Временное правительство разделило власть с Советом, получила название — двоевластие. Хотя это не совсем правильно, так как Временное правительство несло всю ответственность, в то время как реальная власть была в руках лидеров Совета, которые могли наложить вето на любой закон, предложенный Временным правительством. Это объяснялось тем, что Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов всегда мог призвать на помощь рабочих и солдат для того, чтобы продемонстрировать свою силу. Таким образом, Временное правительство обладало несравнимо меньшим влиянием и поэтому зависело от политиков-социалистов. А социалисты, в свою очередь, тоже относились к этой власти неоднозначно. С одной стороны, они были довольны ею, а с другой — боялись ответственности. Так как ситуация усугублялась, солдаты и рабочие стали мыслить более радикально, то лидеры Совета были вынуждены принять наиболее радикальную программу, чтобы не потерять своих многочисленных сторонников. Радикализм Совета сделал работу Временного правительства невозможной, и социалисты, сделав неправильные выводы, взяли управление страной в свои руки.

Из всех проблем, что волновали общественность, таких как земельная реформа и какое правительство должно быть в России, самой важной была война. Патриотический энтузиазм, возникший после Февральской революции, оказался недолгим. Крестьяне, одетые в солдатские шинели, устали сражаться: война длилась уже в течение трёх лет без видимых результатов, принося им страдания ради великих целей, которые они смутно понимали. Концепция российских национальных интересов была понятна лишь Временному правительству, средним и высшим классам и интеллигенции, которые считали, что Россия должна оставаться верной своим союзникам. Политики понимали глубину недовольства войной так же плохо, как и царское правительство — настроение народа.

История периода Временного правительства была историей серии кризисов и растущего напряжения. Правительство теряло контроль, анархия распространялась на все сферы национальной жизни, и вскоре стало очевидно, что национальное единение после Февральской революции оказалось просто иллюзией.

Первые беспорядки произошли в мае, когда демонстранты вышли на улицы Петрограда, выступая против политики Милюкова за продолжение войны до победы. Петроградский Совет, поддерживающий демонстрацию, требовал отставки не только Милюкова, но и Гучкова. Новое правительство, где Керенский стал военным и морским министром, включало несколько социалистов и выступало за продолжение войны.

Второй всплеск недовольств был вызван ошибкой Керенского, который одобрил решение Генерального штаба об июльском наступлении. Желание Керенского активных военных действий было частично мотивировано уверенностью, что военные победы остановят процесс распада. Но провал наступления российской армии, который можно было предугадать, привёл к демонстрациям и уличным беспорядкам не только в Петрограде, но и по всей стране. На этот раз правительство смогло использовать представившуюся возможность, заключив в тюрьму нескольких видных большевиков, замеченных в июльских событиях.

21 июля Керенский стал министром-председателем Временного правительства. Он созвал (8–10 августа) в Москве совещание, в котором участвовали все крупные партии правого толка. Но усилия достичь объединения не увенчались успехом из-за мятежа Корнилова, пытавшегося сместить Временное правительство и разрушить систему Советов. Керенский смог помешать своему главнокомандующему, лишь прибегнув к помощи Советов. Правительству удалось победить сначала левых, затем правых, но достигло оно этого ценой потери их поддержки. Правительство стало таким слабым, что, когда большевики недвусмысленно заявили о своём намерении захватить власть в октябре, оно ничего не смогло предпринять против них. Временное правительство исчезло, так же как и царское несколько месяцев до этого.

Было очевидно, что либеральный и демократический режимы провалились, они не смогли справиться с многочисленными проблемами России. Таким образом, зародились силы, которые должны были сражаться в трёхлетней войне. Причины роста правых и левых тесно взаимосвязаны. Большевики собрали последователей, подчёркивая опасность военной контрреволюции и обвиняя правительство в неспособности препятствовать ей. Военные, с одной стороны, оправдывали свой мятеж, упрекая большевиков в предательстве во времена войны, во влиянии большевиков на Советы и на Временное правительство.

До возвращения Ленина из Швейцарии в апреле маленькая группа большевиков в Петрограде не очень отличалась от марксистских коллег, меньшевиков. Наоборот, некоторые большевики искали возможность преодолеть трещину, появившуюся в 1903 году. В первые недели большевики не были против Временного правительства, потому что, как и меньшевики, верили, что Россия ещё не созрела для социалистической революции, и не могли предложить другую альтернативу тому, что наблюдали как буржуазный режим. Когда Ленин предложил новую радикальную программу, он пережил тяжёлое время, убеждая своих последователей в правильности своего решения.

Сущность ленинского понимания политической ситуации была в том, что революция могла и должна была стать «глубокой», и тогда бы не существовало никаких компромиссов с буржуазией. Это значило, что большевики должны бороться с системой двойной власти и выступать за то, чтобы вся власть принадлежала Советам. Взгляды Ленина могли быть ошибочны с точки зрения марксистской идеологии, но он больше думал о власти, чем о чистоте доктрины. Когда Ленин убедил своих последователей в том, что целью партии должна быть власть, большевики всё ещё были в меньшинстве не только в стране, но и в Советах. Поэтому взять власть можно было, только приобретая новых последователей и союзников. Привлекая солдат и крестьян на свою сторону, он пообещал им то, чего они хотели: землю и мир. Без колебаний Ленин адаптировал аграрную платформу партии социалистов-революционеров, которую он, как и большинство марксистов, называл раньше буржуазной, так как она признавала личную собственность у крестьян. В прошлом большевики продвигали идею национализации, а не раздачу земель. Летом 1917 года насильственный захват помещичьих земель крестьянами стал происходить все чаще и чаще, большевики поддерживали крестьян и приветствовали распространение анархии.

Открытое порицание Лениным войны было политически весьма выгодным. Недовольство затянувшейся войной становилось все сильнее, и большевики были единственными выступавшими за немедленное её прекращение. Для Ленина уже не было обратного хода. С 1914 года он пропагандировал превращение империалистической войны в гражданскую. Он считал себя сторонником мировой революции. Без колебаний он принял помощь Германии, которая способствовала его возвращению из эмиграции, а также оказала финансовую поддержку его партии[2].

Ему казалось, что временные интересы Германской империи и вечные чаяния мирового пролетариата будут улажены новой революцией в России. Он думал, что события в России станут началом цепной реакции революций по всему миру, поэтому немецкое содействие не имело для него большого значения.

Этот аспект тактики Ленина определил взгляд его оппонентов на большевизм. Для многих россиян сотрудничество с врагом в годы войны выглядело государственной изменой. В 1917 году[3], в первый год Гражданской войны, антибольшевистское движение было склонно смотреть на большевиков не как на утопистов и социалистов-мечтателей, а как на купленных немецких агентов. Для них война с немцами на фронте и борьба с большевиками в городах России были одним и тем же делом.

Энергичные действия правительства против большевиков, последовавшие за июльскими днями, моментально ослабили большевистских последователей. После провала Корниловского мятежа им удалось в первое время переманить на свою сторону решающее большинство в Московском и Петроградском Советах. С этого времени распад Временного правительства стал вопросом времени. 25 октября Ленин, в конце концов, достиг своей цели.

Анархия распространялась, и опасность, что шатающееся Временное правительство рухнет, росла. Зародилась правая оппозиция, организованная офицерами[4].

Те же самые люди, которые хотели уничтожить Советы и свергнуть Временное правительство в 1917 году, оказались единственными, кто был способен организовать Добровольческую армию и возглавить антибольшевистское сопротивление в Южной России во время Гражданской войны. Для них события 25 октября не были переломным моментом, они этого ожидали, и для них это стало всего лишь поводом сменить тактику в продолжающейся войне. Особые черты русского офицерского корпуса, неожиданные обстоятельства начального периода войны оставили свой отпечаток на всей Гражданской войне.

Когда офицеры оказались в окопах Первой мировой войны, русская армия существовала по военным законам 1874 года, которые составляли важнейшую часть Великих реформ правления Александра II. Реформы ввели воинскую обязанность для всех, несмотря на социальный статус.

Внедрение принципов универсальной военной службы было большим шагом на пути к созданию современного общества в России, что являлось необходимым для обороноспособности страны. Но закон о всеобщей воинской повинности сам по себе не мог сделать русскую армию такой же эффективной, как европейские. Эта реформа была частичной, так как демократические принципы законопроекта не были реализованы всецело. Мужчины из высших слоёв общества могли найти множество путей, чтобы избежать службы в армии, а если всё-таки и служить, то очень недолгое время. Главной причиной слабости армии была отсталость самой России. У крестьян не было опыта обращения с современной техникой, несколько заводов не могли производить достаточно военного оборудования, а транспортная система страны не обеспечивала военные перевозки.

^{Офицер русской императорской армии. Начало XX в.}

Русская аристократия XIX века не демонстрировала такой же заинтересованности в военной карьере, как немецкая или французская; карьера в армии и жизнь в высшем обществе не была одинаковой в глазах общественности, и офицеры не пользовались авторитетом. Также они получали настолько маленькое жалованье, что Деникин называл их «интеллигентным пролетариатом». Низкий уровень жизни, небольшие привилегии и антивоенные настроения интеллигенции сделали призыв в армию таким сложным, что там никогда не было достаточно офицеров. Согласно британскому военному атташе в России, сэру Альфреду Ноксу, в январе 1910 года было 5123 свободной командной вакансии. Ситуация немного улучшилась в годы, предшествующие войне, но в июле 1914 года недокомплект оценивался в 3 тысячи человек.

Вечная нехватка офицеров давала возможность мужчинам из непривилегированных сословий подняться вверх и, служа в русской армии, обрести социальную стабильность. Армия также привлекала сыновей солдат, которые тоже могли дослужиться до высоких чинов. Сословная разношёрстность офицерского корпуса была очевидна. Наблюдатели часто удивляются тому, что главные основатели Добровольческой армии — генералы М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин — происходили из бедных семей. Но в этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что при царе служили десятки других людей с похожим происхождением. Факт, что лидеры Белого движения не были аристократами, мог иметь огромное значение для Гражданской войны. Корнилов и Деникин могли воззвать к крестьянам, делая упор на своё происхождение[5].

То, что это не удалось и позволило большевикам представить их как представителей класса эксплуататоров, было очень весомым первым политическим промахом Белого движения.

Те офицеры, что происходили из бедных семей, вскоре переставали иметь что-либо общее с обычными невежественными крестьянами, из которых состояла армия. Как командиры, они должны были обучать солдат, но это обучение было очень поверхностным во времена царской России. Устройство армии способствовало тому, что простые люди и офицеры жили как будто в разных мирах. Офицеры и солдатская масса искусственно разделялись. Офицеры часто унижали своих подчинённых, которые, в свою очередь, питали ненависть к ним, что и вылилось в восстание 1917 года.

Пока армия обладала высокой мобильностью, было бы преувеличением говорить, что социальные особенности и связи были не важны для быстрого успеха. Императорскую гвардию, например, берегли для того, чтобы дать жизнь новому поколению аристократии. Служба в гвардии была более приятной, чем в армейских частях, и карьера гвардейца продвигалась гораздо быстрее. Понятно, что некоторых это возмущало. Враждебность между гвардией и армейскими офицерами была настолько сильна, что пережила даже революцию 1917 года. В антибольшевистской армии Деникина гвардейцы всё так же продолжали получать привилегии, что порождало ненависть и зависть армейских офицеров.

Николаевская академия Генерального штаба давала высшее военное образование в России. Академия была основана, как и многие военные учреждения в России, по немецкому образцу. Только лучшие офицеры, после нескольких лет службы в полку, могли поступить в эту академию. Ежегодно из 150 выпускников только 50 лучших получали назначение в Генеральный штаб, а остальные отправлялись в свои полки. Практически все главнокомандующие русской армией во времена мировой войны и Добровольческой армией были выпускниками Академии Генерального штаба. Эти выпускники поддерживали кастовый дух и берегли важные командные посты для следующих выпускников. Безусловно, офицеры Генерального штаба были наиболее талантливыми в русской армии, тем не менее, другие офицеры завидовали их быстрому продвижению по службе. Так как многие высокие посты были заняты офицерами из Генерального штаба или гвардии, армейские офицеры чувствовали себя обделёнными.

Помимо военных предметов, в училищах Академии Генерального штаба изучали множество других дисциплин, в том числе историю и литературу. Строгий режим того времени прилагал огромные усилия, чтобы предотвратить распространение антиправительственных идей в военных организациях, иногда это доходило до абсурда. Например, в юнкерских училищах современная русская литература не преподавалась, так как её идеи считались идеологически опасными.

Несмотря на тот факт, что в военных учебных заведениях училась молодёжь из тех же социальных слоёв, что и в других образовательных учреждениях, и изучали они примерно те же предметы, атмосфера в них была иной. В то время термин «интеллигенция» не был синонимом радикализма, но, тем не менее, интерес среди студентов к социальным и политическим проблемам был очень высок, и революционная и антимонархическая агитация играла в студенческой жизни важную роль. Конечно, для этой агитации не было места в военной среде.

Было бы неправильно утверждать, что офицерам прививался дух легитимизма или правой идеологии: они были политически пассивны. Деникин, проницательный и сочувствующий наблюдатель, писал:

«Эти молодые люди [офицеры] пытались преодолеть все мировые проблемы, но делали это очень простым способом. С незапамятных времён они усвоили базовые вещи… Система ценностей для офицеров была предопределена как непоколебимый факт, не вызывающий ни сомнений, ни разногласий. «За веру, царя и отечество». Часто это превращалось в анекдоты, часто правдивые, но не ставящие под угрозу саму идею. Отечество воспринималось с пылкостью и страстностью, как единый организм, включающий в себя страну и людей, без анализа, знания его жизни, без копания в тёмных глубинах его интересов… Молодых офицеров едва ли интересовали социальные вопросы, которые они считали чем-то странным и скучным. В жизни они их просто не замечали; в книгах страницы, касающиеся социальных прав, с раздражением переворачивались, воспринимались как нечто, мешающее развитию сюжета… Хотя, в общем, и читали они не много».

Разногласия между офицерским корпусом и радикальной и либеральной интеллигенцией, которые продолжались десятилетиями, усугубились во время войны и революции, нанося вред всем сторонам, а также были нерациональными и абсолютно ненужными. Это явилось результатом не столько различной идеологии и целей, так как офицеров мало интересовала политика, а скорее результатом предубеждений и недопонимания. Интеллигенция, хорошо знакомая с западноевропейской историей, провела неправильную параллель между русскими и европейскими офицерами. Так как немецкие и французские офицеры часто бывали политически активны, интеллигенция относилась к пассивным русским офицерам с недоверием. Военные люди не выносили этого и отплачивали тем же. Офицеры, недолюбливая интеллигенцию, неодобрительно относились к политике вообще. Недостаток элементарного понимания политических проблем и недоверие к политикам — вот что характеризует каждое действие руководства Белого движения во время Гражданской войны. Результат оказался пугающим.

Два месяца спустя после начала войны, в октябре 1914 года, русская армия насчитывала 2 миллиона 711 тысяч солдат и 38 тысяч офицеров. К маю 1917 года их число возросло до 7.292.600 солдат и 133 тысячи офицеров. Потери армии были гигантские: согласно оценке генерала Н.Н. Головина, количество захваченных в плен, раненых и убитых было 7 миллионов 917 тысяч; из них 107 тысяч офицеров. Из этих данных видно, что состав армии и офицерского корпуса сильно изменился во время войны. В кампаниях 1914 и 1915 годов большая часть офицеров выбыла из строя: весной 1915 года только одна треть офицеров из кадровой армии служила в пехоте. Офицеры запаса и солдаты, в основном образованные, прошедшие ускоренное обучение, пополнили офицерский корпус, осуществив необходимую замену убитых и раненых. Запасные офицеры получили неполную подготовку перед войной, одного года действительной службы было достаточно для того, чтобы стать офицером.

Новые офицеры в огромной мере впитали в себя дух офицерского корпуса. Генералы, задающие тон, происходили из кадровых командиров. Но большой наплыв новых людей внёс эмоциональные изменения в настроение офицерского корпуса. Эти люди были ближе к образованному обществу и обладали иным командным духом. Когда генералы влезли в политическую авантюру в период Временного правительства, новые офицеры не изъявили большого желания последовать за ними. Лидеры антибольшевистской армии во время Гражданской войны пожинали плоды офицерского разочарования: немногие, ставшие офицерами после 1914 года, хотели воевать под началом Алексеева и Корнилова. Возможно, одним объяснением этого нежелания является недостаток единства и сплочённости офицерского корпуса, появившийся в ходе войны и после революции.

Очень сложно оценить качество военной подготовки русских офицеров по итогам действий армии в мировой войне. Когда русская армия встретилась с немецкой, такой же по численности, она потерпела поражение. Очевидно, что качество командования являлось только одним фактором, и точно не самым главным, повлиявшим на исход сражения. Недостаток оружия, невысокая подготовка русских солдат (которые часто не могли справиться с элементарными машинами) и огромные проблемы материально-технического обеспечения помешали бы любому гениальному тактику справиться с немецкой армией.

Офицеры из Верховного командования приняли Февральскую революцию с неожиданным хладнокровием. Генерал М.В. Алексеев[6], начальник штаба Верховного главнокомандующего (1915–1917), помог убедить своего монарха отречься от престола.

Главнокомандующие пятью фронтами — великий князь Николай Николаевич, генералы А.Е. Эверт, В.В. Сахаров, Н.В. Рузский и А.А. Брусилов — поддержали Алексеева. Генерал А.Г. Корнилов[7], назначенный, одним из последних указов царя, командующим Петроградским военным округом, продемонстрировал мало преданности императорской семье: наделённый большой властью, именно он произвёл арест царицы.

Единство Верховного командования в решении отказаться от противостояния было серьёзным: только генерал граф Келлер и хан Нахичеванский, два командующих корпусами, предложили своим войскам подавить революцию. После победы революции генерал Келлер предпочёл уйти в отставку, а не присягать Временному правительству.

Несмотря на известные монархические настроения, офицеры приняли революцию. И сделали они это не из-за республиканских убеждений. Попытка подавить революцию ради непопулярной императорской семьи противоречила их понятию патриотизма, так как они верили, что гражданская война, которая была бы неизбежна, уничтожила бы способность России противостоять внешним врагам. Они пожертвовали царём, чтобы продолжать войну.

Если бы царь решил продолжать борьбу, то, возможно, нашлось бы много офицеров, поддержавших его, даже если бы противостояние было неизбежным. Но царь принял новый режим спокойнее. После отречения от престола он обратился к своим войскам так:

«Выполняйте свой долг, защищайте наше великое Отечество, подчиняйтесь своему командованию, слушайте Временное правительство. Помните, что пренебрежение дисциплиной играет на руку нашим врагам».

Несмотря на быстрое принятие офицерами революционных изменений, перспективы удачного сотрудничества между ними и новым режимом сначала были очень туманными. Недолюбливая офицеров, социалистические лидеры Советов, имеющие большое влияние на Временное правительство, рассматривали саму революцию как достояние. «Революционные демократы», так они сами себя называли, верили в две вещи: в продолжение войны и в гениальную социальную и политическую революцию. Они хотели преобразовать армию, следуя демократическим принципам. И в этом преобразовании они надеялись найти лекарство от всех болезней армии, которые становились все более и более очевидными. Они наивно полагали, что русские солдаты, став свободными, будут воевать лучше. С другой стороны, офицеры сразу забыли, что дезорганизация армии была и до начала войны, и обвинили в этом новый режим. Каждое проявление несостоятельности армии они воспринимали как доказательство губительного влияния новых реформ. Каждый, кто воспринимал свержение монархии как необходимую цену за успешное продолжение войны, почувствовал себя обманутым. Так как состояние армии ухудшалось, отношения между офицерами и представителями нового режима усугублялись взаимными обвинениями. За день до отречения Николая, 14 марта, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов издал приказ № 1. Хотя приказ относился только к петроградским гарнизонам, его непосредственное влияние ощутила на себе вся армия. Приказ объявил, что в политических выступлениях воинские части подчиняются не офицерам, а Советам, в армии отменяются сословные титулы офицеров, вводится выборность командиров, солдатам предоставляются гражданские политические права, в ротах, полках создаются солдатские комитеты. Он позволял солдатам подчиняться приказам Военной комиссии Государственной думы, только если они не противоречат приказам Петроградского Совета (Временное правительство в то время ещё не было сформировано).

Из всех проектов Петроградского Совета этот был самым сомнительным. Троцкий назвал его «единственным достойным документом Февральской революции», в то время как офицеры считали, что публикация этого приказа будет способствовать разрушению армии. Значение этого документа всё же преувеличено. Без сомнения, весь он пронизан духом неприязни к офицерам. И во время революционных событий в Петрограде офицеры просто-напросто потеряли контроль над своими солдатами и не могли восстановить авторитет. Никто не мог этого сделать за них.

Приказ № 1 был только первым шагом изменения порядка в армии, за ним вскоре последовали другие. 28 марта обнародована Декларация о правах солдат, заканчивающаяся следующим: офицеры потеряли право иметь денщика, а право муштровать ограничено, в то время как солдатам было разрешено носить гражданскую одежду вне дежурства и получать почту и литературу без цензуры.

Следующий шаг по демократизации армии был предпринят Временным правительством, которое учредило комиссию под начальством бывшего военного министра генерала А.А. Поливанова, чтобы определить ход дальнейших реформ. Комиссия утвердила большинство реформ, предложенных Советом. Чтобы легче провести их в жизнь, правительство устроило чистку Верховного командования: за несколько недель 150 офицеров оправились в отставку. Чистка имела сомнительные результаты: министерство уволило неспособных и тех, кто не желал сотрудничать с новым правительством, но в то же время Ставка (штаб главнокомандующего) и командующие фронтами провели свои чистки. Часто генералы и полковники увольнялись за то, что имели дружеские отношения с солдатскими комитетами, и Ставка считала их подхалимами. Нужно признать, что состав офицерского корпуса после чистки остался практически таким же, как и был до этого.

В поисках панацеи серьёзные изменения произошли и в Верховном командовании. До того как царь отрёкся от престола, Верховным главнокомандующим был великий князь Николай Николаевич, но, так как революция в Петрограде приняла радикальный поворот, стало очевидно, что ему невозможно оставаться на своём прежнем посту. При сложившихся обстоятельствах премьер-министр Львов попросил Алексеева взять на себя эти обязанности, которые и так фактически он и выполнял. Алексеев согласился без энтузиазма: у него было плохо со здоровьем, он оценивал ситуацию реально и был настроен пессимистично. Временное правительство назначило генерала А.И. Деникина[8] начальником штаба, что сильно оскорбило Алексеева, так как решение приняли, не посоветовавшись с ним.

Несмотря на такое невпечатляющее начало, Алексеев и Деникин понравились друг другу и хорошо сработались. Деникин желал лишь одного: чтобы Верховный главнокомандующий чувствовал всю ответственность за своих подчинённых.

Корнилов считал своё назначение командующим Петроградским военным округом катастрофой. Ему пришлось управлять самыми дезорганизованными, недисциплинированными войсками в русской армии, где Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов имел больший авторитет, чем он. Вскоре у него произошёл конфликт с одним из лидеров Совета, и он потерял его доверие. Когда в начале мая демонстранты требовали отставки Милюкова, Корнилов хотел разогнать толпу при помощи своих солдат, но Совет отменил его приказ. После этого инцидента Корнилов не захотел оставаться в Петрограде и попросил А.И. Гучкова, военного министра, перевести его. Корнилов покинул столицу с горькими воспоминаниями и твёрдым убеждением, что только радикальными методами можно избавиться от того, что он называл анархией. Алексеев только что освободил генерала Н.В. Рузского, командующего Северным фронтом, от его обязанностей за «подхалимство», которое он объяснил желанием Рузского тесно сотрудничать с комитетами и комиссарами. Гучков хотел, чтобы Корнилов занял место Рузского, но Алексеев был так категорически против этого назначения, что даже угрожал отставкой. Так как Алексеев знал Корнилова лишь поверхностно, его несогласие не могло носить личный характер, он просто думал, что более молодой и менее опытный генерал не будет хорошим командующим. Без сомнения, этот инцидент сделал дальнейшее сотрудничество двух генералов очень сложным. Корнилов, будучи очень тщеславным человеком, не смог забыть этого. Он принял командование 8-й дивизией, чей командир, генерал Каледин, был уволен генералом Брусиловым, главнокомандующим Юго-Западным фронтом, за то, что отрицал демократизацию.

В начале июня Временное правительство отправило в отставку Алексеева, поставив на его место генерала Брусилова, который был более всех других генералов оптимистично настроен касательно боеспособности революционной армии. Но ни реформы правительства, ни частые изменения руководящего состава не могли задержать процесс развала армии. Дисциплина ухудшалась, и порой доходило до того, что приказы не выполнялись вообще, а количество дезертиров росло невероятно.

Плохо спланированное наступление, начавшееся 2 июля, стало важной вехой для русской армии. На активные действия частично вдохновила идея, что победа поднимет боевой дух армии. Наступление провалилось по двум причинам: из-за плохого планирования операции, но в основном из-за того, что русские солдаты отказались наступать. После незначительных успехов благодаря численному превосходству войскам вскоре пришлось отступить, и отступление это было стремительным. Временное правительство проиграло. Вместо того чтобы устранить дезорганизацию армии, новое наступление лишь усилило её.

Отношения между солдатами и офицерами усугублялись. Старая ненависть слуг к господам, крестьян к помещикам вылилась и на офицерство. Ни Советы, ни Временное правительство не агитировали солдат против командования; ненависть не нуждалась в этом. С первых дней революции солдаты не повиновались, а иногда и убивали своих офицеров, таких случаев становилось все больше и больше. Солдаты — крестьяне в форме — видели в своих начальниках уменьшенные копии эксплуататоров, сторонников ужасной войны, препятствие революции, которая должна принести избавление от страданий. Офицеров воспринимали как контрреволюционеров даже до того, как они стали отрицать цели и задачи революции. При таких обстоятельствах большевикам не стоило труда убедить солдат в том, что их командиры хотят возрождения монархии.

Как офицеры могли бороться с этим? Как они могли защитить себя? Чтобы обвинить невежество крестьян, неспособность царя управлять войной, которая принесла столько горечи и страдания России, требовалось чёткое понимание сложной политической ситуации и почти святое мученическое принятие несправедливой ненависти солдат. Вместо этого офицеры возложили ответственность за все свои проблемы на Временное правительство и Советы.

Это было нечестно, так как «революционные демократы» были заинтересованы в сохранении армии. Это правда, что идея социализма не сработала, и только идеалисты с абсолютным непониманием армии и войны могли думать, что это сработает. Эти люди хотели заслужить доверие солдат, удовлетворив некоторые их требования. Но сказать, что такие методы были непрактичны, не то же самое, что сказать, будто у офицеров было лучшее решение. Насильственный метод, используемый офицерами с самого начала, был таким же нереальным, как и выполнение требований солдат. Так как если бы офицерам удалось заставить солдат выполнять приказы с самого начала, то Февральская революция не случилась бы. Заблуждения и метания офицерства стали более понятны благодаря делу Корнилова: когда насилие даёт такой же маленький результат, как и социалистическая агитация, когда некоторые офицеры последовали за ним, но этого оказалось недостаточно.

Для социалистов революция была настолько важна, насколько была важна победа в войне. Но для двух этих целей нужно было предпринять разные шаги, а социалисты не могли определить приоритеты. Офицеры не понимали дилемму социалистов, для них всё, что противоречило интересам войны, считалось предательством. С их точки зрения, позиция большевиков имела столько же смысла, сколько и позиция Керенского. Брусилов писал:

«Я могу понять отношение большевиков, когда они говорят «конец войне», «мир сразу и за любую цену», но я не понимаю тактику социалистов-революционеров и меньшевиков, которые, с одной стороны, хотят уничтожить армию, так как боятся угрозы контрреволюции, что говорит об их непонимании менталитета войск, а с другой — хотят удачного исхода войны».

Сходство во взглядах офицеров и большевиков стало тем фактом, что многие офицеры императорской армии, среди них генерал Брусилов, считали приемлемым присоединиться к Красной армии во время Гражданской войны. После Октябрьской революции многие офицеры стали относиться к большевизму как к угрозе будущему России и в результате присоединились к Белому движению; но, даже сражаясь с армией Ленина, у некоторых из них не развилась ненависть к Ленину и его товарищам. И когда генерал Алексеев написал Брюсу Локкарту весной 1918 года, что он скорее будет сотрудничать с Лениным, чем с Савинковым и Керенским, это не было просто словами.

В революционной обстановке 1917 года было совершенно естественно, что офицеры решили создать свою группу давления; они оказались медлительнее всех остальных группировок из-за того, что действия Совета походили на методы «революционной демократии». Необходимость согласованности действий становилась все более и более очевидной. Она вылилась в национальную офицерскую организацию, что впоследствии превратилось в постоянный институт. Казаки, георгиевские кавалеры и пленные, сбежавшие из вражеских лагерей, также входили в эту группу. Во времена мятежа Корнилова все эти организации его поддерживали, позднее они все сыграли большую роль в формировании Добровольческой армии.

В 1917 году офицеры ещё не стали контрреволюционерами, так как не хотели полного возвращения к самодержавию, они лишь отрицали порядок, рождённый революцией. Примером их стали генералы, которые твёрдо и бескомпромиссно противостояли Временному правительству. Деникин, будущий лидер Белого движения, первый заслужил уважение политиков правительства благодаря своим стремительным действиям. В мае Деникин стал главнокомандующим Западным фронтом, в июле — Юго-Западным. В этой должности он участвовал в совещании в Ставке всех главнокомандующих 19 июля при Керенском. Длинная речь Деникина обо всех изменениях, произошедших в армии в марте, была, возможно, самой смелой и агрессивной. Он хотел отменить основные наказания, которые были введены, не иметь дела с комиссарами, вернуть былую власть офицерам и запретить в армии политическую деятельность. Корнилов, который не смог присутствовать на этой встрече, позднее написал Деникину: «Я прочитал доклад, который вы сделали для Ставки 19 июля, с глубоким и искренним удовлетворением. Я поддерживаю этот доклад обеими руками. Я снимаю перед вами шляпу и восхищаюсь вашей твёрдостью и смелостью. Я твёрдо верю, что с помощью Всевышнего мы удачно справимся с задачей перестройки нашей дорогой армии и возвращения её былой мощи».

Генерал Корнилов — вот кто стал великим героем разочарованных офицеров. Его взлёт был невероятно стремительным: он командовал 8-й дивизией в течение месяца, он возглавлял Южный фронт только десять дней и уже 19 июля заменил генерала Брусилова и стал Верховным главнокомандующим русской армией. В свете дальнейших событий поддержка, которую он получал от политиков, кажется феноменом: сначала Гучков, затем Керенский поддерживали генерала, несмотря на протест профессиональных военных. Генералы утверждали, что, даже если Корнилов обладает военным талантом, в чём они сомневались, у него никогда не будет возможности проявить себя.

Главным сторонником назначения Корнилова на высокий пост был Керенский. Он осознал, что дезорганизация армии, ставшая результатом неудачных наступлений, требует немедленных действий. 19 июля на встрече Ставки ничего, кроме критики, не прозвучало. После жаркой речи Деникина Керенский пожал ему руку и сказал: «Спасибо, генерал, за вашу искреннюю речь». Факт, что Брусилов сотрудничал с революционными авторитетами, стал основной причиной его увольнения. Корнилов, с другой стороны, так как был ярым противником нового режима, казался именно тем человеком, который способен уничтожить введённые реформы. Его антипатия к политикам и его невероятная политическая наивность оказалась выгодна Керенскому, считавшему эти качества доказательством серьёзности сильного человека. Керенский не боялся идей только что назначенного человека: всем было известно, что он не монархист и не хочет восстановления старого режима. Напротив, когда начали появляться разногласия, причиной их была не столько идеология, сколько глубокие предубеждения иного рода.

^{Александр Керенский. 1917}

То, что Корнилов был неудачным выбором Керенского, стало ясно практически сразу. Ссоры начались с первого дня, Корнилов оговаривал в качестве условий много пунктов, среди которых было признание ответственности только за ним одним. Деникин, также недолюбливая Корнилова, прекрасно понимал, что это значит:

«Когда я прочитал, эту телеграмму [телеграмма Корнилова Керенскому] в газете, я не сильно удивился первому условию, выполнение которого создаст очень необычную форму сюзеренитета в части Верховного командования до созыва Учредительного собрания».

Временное правительство колебалось принять решение, попросту игнорируя это требование. Но вскоре Корнилов пригрозил отправить в отставку генерала В.А. Черемисова, назначенного командующим Юго-Западным фронтом, и Керенский был уже готов принять отставку. Но был переубеждён Б.В. Савинковым, эсером, помощником военного министра. Под влиянием Савинкова Керенский сдался, и Черемисов не потерял свой пост.

Корнилов появился на национальной сцене как раз тогда, когда необходимость в нём стала очень острой. Неоднородные группы общества были сильно недовольны порядком, порождённым революцией: землевладельцы боялись потерять свои земли, владельцы заводов волновались о сохранении своих заводов, но большинство русских патриотов считали, что распространяющаяся анархия помешает стране противостоять внешним врагам. Все, кто верил, что «более глубокая революция» подвергнет Россию опасности, смотрели на Корнилова как на яркого героя войны, не связанного со старым режимом, а поэтому не дискредитированного, как на человека решительных действий. Роль символа он играл ещё до того, как начал предпринимать действия против Временного правительства.

Керенский был готов принять многие требования Корнилова, так как, назначая его на высокий пост, надеялся в дальнейшем продолжить войну. Но генерал понятия не имел, с какими политическими проблемами пришлось столкнуться Временному правительству. Ему было недостаточно частичного возвращения к предреволюционному военному порядку; вместо этого он хотел полной ликвидации революционных реформ в армии. Внезапное народное признание, которым он пользовался, очень повлияло на его поведение. Он стал верить в свою миссию и в то, что может вмешиваться в невоенные материи. И что хуже всего, он сильно переоценил силы, поддерживающие его.

Только защитники Корнилова думали, что их герой разбирается в политике и политических программах. Деникин писал:

«Он, будучи суровым и прямолинейным солдатом, искренним патриотом, мало знал о людях, введённый в заблуждение правдой, лестью и долгим ожиданием того, что кто-то должен появиться. Всё это вызвало в нём желание принести себя в жертву — он действительно верил в судьбоносную природу своего назначения».

Не было никого, кто бы смог давать политические советы генералу. В компании искателей приключений, которые пользовались его политической наивностью, самой яркой и пользующейся дурной славой личностью был В.С. Завойко, который продолжал играть важную роль в антураже Корнилова во время Гражданской войны. Это Завойко писал приказы Корнилова, манифесты и даже письма; он владел ярким стилем, которым генерал восхищался.

Точную дату, когда Корнилов решил предпринять попытку насильственных изменений, нельзя установить. Похоже, что примерно за неделю до первого заговора главнокомандующий решил, что необходимо подавить партию большевиков и разогнать Советы. Первое заговорщическое действие произошло 19 или 20 августа (Лукомский не помнит точную дату), когда Корнилов приказал генералу А.И. Крымову сосредоточить 3-й кавалерийский корпус в районе, с которого мог быть атакован Петроград. Лукомский цитирует Корнилова в своих мемуарах:

«Пришло время положить конец всему этому. Пора схватить немецких агентов и шпионов с Лениным во главе, распустить Совет рабочих и солдатских депутатов и раскидать их далеко и надолго, чтобы они больше не смогли собраться вместе! Вы правы. Главной причиной моего решения переместить кавалерийский корпус… как можно ближе приблизиться к Петрограду к концу августа. И если эта демонстрация большевиков будет происходить, поступить с предателями России, как они того заслуживают. Я намерен поставить во главу этой операции генерала Крымова. Я знаю, что, если возникнет такая ситуация, он не будет колебаться и вздёрнет всех членов Совета рабочих и солдатских депутатов. Что касается Временного правительства, я не собираюсь идти против него. Я надеюсь прийти к общему соглашению в последний момент. Но сейчас не стоит говорить об этом с кем бы то ни было, так как, если товарищ Керенский и особенно товарищ Чернов не согласятся с моим планом, всё будет испорчено. Если я пойду на соглашение с Керенским и Савинковым, то смогу нанести удар по большевикам и без их согласия. Но после этого они первые будут благодарить меня за это, и появится возможность сформировать сильное правительство в России, не зависящее ни от каких предателей».

Эти слова Лукомского убирают все сомнения, что Корнилов планировал распустить Советы даже без согласия Временного правительства и, таким образом, изменить политическую систему, установленную вследствие Февральской революции. Так как Лукомский играл видную роль в этом спектакле, он, конечно, хотел выставить Корнилова в хорошем свете. Таким образом, некоторые читают со скептицизмом о намерении Корнилова оставить Временное правительство после нанесения удачного удара. Хотя в этом есть смысл: генерал был невысокого мнения о Керенском, который после удара потерял бы всю власть. Существует доказательство, что Ставка фактически планировала убийство Керенского.

Назначив сам себя посредником между Ставкой и правительством, князь В.Н. Львов, знавший о планах Ставки, хотел помирить Керенского и Корнилова и начал переговоры с ними обоими. В штабе Корнилова он считался агентом Керенского, которым он не был, и создавал впечатление, что Керенский сдастся без борьбы. Такое мнение, конечно, было предпочтительнее с точки зрения конспирации. Львов записал требования Верховного главнокомандующего в присутствии Корнилова, чтобы представить их Керенскому. Дальнейшее способствовало росту оптимизма Корнилова в успехе его рискованного предприятия. Савинков, ещё один сторонник сотрудничества между Корниловым и Керенским, вручил Верховному главнокомандующему просьбу Керенского о кавалерийском корпусе для защиты Временного правительства от большевиков. В этом случае войска Корнилова могли войти в столицу без пролития крови. В свою очередь Керенский обговорил особое условие: командование не должно быть поручено генералу Крымову. Корнилов пообещал Савинкову, что войска поведёт другой генерал, но, с другой стороны, не собирался снимать Крымова.

Львов представил требования Корнилова Керенскому 8 сентября. Сразу после этого между Керенским и Корниловым состоялась беседа. При этом министр-председатель подыгрывал Львову, подтверждая, что требования, которые Керенский назвал ультиматумом, на самом деле исходят от Верховного главнокомандующего.

Этой же ночью Керенский созвал заседание кабинета, на котором отправил в отставку всех министров-кадетов, чтобы обрести полную силу для подавления мятежа. Он телеграммой уволил Верховного главнокомандующего и приказал кавалерийскому корпусу, двигающемуся к Петрограду, остановить движение.

Конспираторы Ставки ощутили, что их предали. После сообщений Львова, Савинкова, после личной беседы они верили, что Керенский, осознав опасность, исходящую со стороны большевиков, захочет отдать всю власть в руки Верховного главнокомандующего без борьбы. В планы Корнилова не входило уходить в отставку, и он приказал Крымову продолжать наступление. Тем временем политики-антисоциалисты и некоторые социалисты уговаривали Керенского уйти в отставку, чтобы достичь компромисса. Керенский, рассчитывая на Советы, которые обещали ему поддержку, отказался покинуть свой пост.

Мятеж Корнилова потерпел крах невероятно быстро. Войска, подойдя к столице, из-за подстрекательства агитаторов Советов (среди которых были большевики) просто отказались бороться; железнодорожные рабочие остановили все поезда, работники почты не передавали телеграмм Корнилова; его союзники в столице посчитали его несостоятельным и бросили его. Корнилов, должно быть, чувствовал свою ответственность за постыдный провал. Это спорный вопрос, удалось ли бы ему справиться с Советами при поддержке Временного правительства, но, безусловно, он мог сделать своё положение намного прочнее. Он взял на себя ответственность за начало Гражданской войны, когда приказал Крымову продолжать наступление, хотя было очевидно, что он столкнётся с серьёзным сопротивлением, к тому же корпус Крымова был слабо экипирован. Без сомнения, офицеры и часть казаков готовы были бы сражаться, если бы их герой самолично возглавил войска.

Когда все бросили Корнилова, лишь горстка генералов оставалась ему верна. Лукомский отказал Керенскому в просьбе возглавить русскую армию, оставшись верным своему командиру, как и все остальные постоянные члены Ставки, включая генерала И.П. Романовского. Командующие четырьмя фронтами объявили о своей солидарности с Верховным главнокомандующим: генерал В.Н. Клембовский, командующий Северным фронтом, как и Лукомский, отказался занять место Корнилова. Деникин вместе с Корниловым написал очень жёсткое, бескомпромиссное письмо Керенскому. Но заслуженные генералы не могли повлиять на ход событий; их действия лишь усугубили ненависть, которую питали к ним солдаты.

Задача утихомирить бунтующих генералов Ставки легла на плечи генерала Алексеева. Алексеев сочувствовал желанию Корнилова навести порядок в армии и стране насильственными методами, но публично не соглашался с ним ни по одному пункту, так как старый генерал не верил в возможность успеха. Осторожность Алексеева, без сомнения, огорчала Корнилова и являлась ещё одной причиной, почему в дальнейшем двум лидерам Добровольческой армии было сложно сотрудничать. Возможно, отчуждённость Алексеева объясняется тем, что он хотел стать компромиссным звеном между Керенским и Корниловым. К 12 сентября стало очевидно, что Корнилов потерпел поражение, и Алексеев взял на себя полномочия начальника штаба при новом Верховном главнокомандующем Керенском, чтобы сместить с должностей заговорщиков как можно более безболезненно. Старый генерал поехал в Могилёв, чтобы лично произвести арест зачинщиков мятежа. Это был конец Корниловского мятежа.

Все аспекты этого заговора до сих пор не выяснены. О роли Керенского в нём до сих пор спорят. Его враги утверждают, что он был в курсе дела и передумал лишь в последний момент, что он обманул Корнилова, чтобы избавиться от него. Многие историки сегодня обвиняют Керенского в том, что ему не удалось сработаться с генералом, и считают попытку Корнилова избавиться от Советов защитой от большевиков.

Нам мало известно о политической и финансовой поддержке Корнилова во время организации мятежа. Ясно только, что большинство антисоциалистов знали о его подготовке и поддерживали его, но им было невыгодно компрометировать себя открытым участием в этом сомнительном предприятии.

Можно обсуждать роль Керенского в этом представлении. Возможно, Керенскому была оказана помощь из-за границы, но всё равно ясно, что Корнилов допустил политический промах. Он сильно переоценил свои силы, нечётко организовал заговор. Он провалился не только как политик, ничего не предложив русскому народу в тяжёлое время войны, но и как военный.

Последствия мятежа Корнилова были разрушительными для антибольшевистского движения. Предупреждение Ленина об опасности контрреволюции вдруг обрело смысл. За неделю напряжённых событий большевики впервые созвали большинство представителей Петроградского и Московского Советов, активизируясь по всей стране. Из-за большевистского влияния росла ненависть солдат к своим офицерам, даже и к тем, кто не имел никакого отношения к мятежу.

Последствия Корниловского мятежа сыграли важную роль в истории Гражданской войны. Антибольшевистские социалисты и офицеры никогда не доверяли друг другу, и при Временном правительстве это недоверие стало ещё глубже. Но именно заговор Корнилова послужил причиной окончательного разрыва. Ни одна сторона не желала простить или забыть мнимые и реальные обиды, или, как они сами называли, «предательство». Без сомнения, главной причиной победы красных в Гражданской войне была недостаточная сплочённость в лагере их врагов.

Заговор отделил офицеров даже от кадетов и октябристов, которые более или менее желали успеха Корнилову. Только одни офицеры выступали открыто и после неудачи считали предателями всех пособников, которые сбежали, не понеся никаких потерь. Возможно, это одна из причин того, что во время Гражданской войны на стороне белых было так мало гражданских.

Заговор также способствовал образованию главного штаба антибольшевистского восстания, его составляла группа людей, немедленно начавшая готовить выступление после того, как Ленин захватил власть в Петрограде. За арестом Корнилова последовал арест Деникина и его коллег по командованию Юго-Западного фронта в Бердичеве. Деникин был несправедливо обвинён в участии в мятеже. На самом деле единственным его «преступлением» было проявление сочувствия Верховному главнокомандующему. Временное правительство назначило комиссию по расследованию во главе с военным прокурором И.С. Шабловским, который был плохо расположен к заключённым. Заключённые из Могилёва и Бердичева были привезены в Быхов, недалеко от Могилёва, где содержались в относительно комфортных условиях. Практически все заключённые в Быхове в дальнейшем сыграли ведущие роли в Добровольческой армии. Можно сказать, это началось со дня их ареста.

Корниловский заговор способствовал тому, что генерал стал лидером Белого движения: он стал самым известным антибольшевиком в стране. Белое движение получило своего героя ещё до начала Гражданской войны.

Добровольческая армия была организацией офицеров. Они создали армию, задали тон, определили идеологию и всегда занимали главенствующее место в ней. Однако основную военную мощь составляли не офицеры и русские солдаты, а донские и кубанские казаки. Казаки по своему социальному положению и идеологии отличались от офицеров и воевали против большевиков по своим личным причинам.

Казаки являлись потомками свободных людей, сбежавших крепостных крестьян и искателей приключений, собравшихся между славянских областей Польши, России и татарских ханств. Ранее, в XV веке, они были серьёзной угрозой политическому и социальному порядку на русском Юге. Но цари, собрав силы и умело используя политические средства, сумели взять под контроль хищных пограничных жителей. Однажды военная мощь казаков, которые являлись отличными бойцами, была обращена на охрану и расширение границ.

В начале XVIII века казаки потеряли свою уже сформированную автономию. Центральное правительство больше не позволяло им самим выбирать своего атамана; вместо этого им становился генерал неказацкого происхождения, назначенный царём. Тем не менее они смогли оставить своё управление на станичном уровне. Их примитивное понимание политики стало причиной того, что их держали на хорошем счету во время Гражданской войны.

Казаки, верные слуги царя против внешних и внутренних врагов, формировали привилегированное сословие: они должны были служить в армии порядка двадцати лет[9], но в качестве компенсации получали земельные и налоговые привилегии. Они объединялись в одиннадцать сообществ (войск), среди которых Кубанское и Донское войска были наиболее значительными. Уровень жизни казаков был намного выше, чем крестьянский; они были сплочены и, что, возможно, более важно, гордились своим образом жизни.

^{Почтовая открытка. Начало XX в.}

Ни в одной провинции Российской империи казацкое население не составляло большинства. Только 49 процентов от 4 миллионов жителей Дона и только 44 процента от 3 миллионов жителей Кубани были казаками. Так как Кубань и Дон были богатейшими аграрными районами России, то привлекали множество крестьянских поселенцев. Но даже если эти крестьяне жили на Кубани или на Дону поколениями, они всё равно не могли войти в казацкое сословие и даже не могли рассчитывать на постоянное местожительство в этих краях. Они должны были хранить паспорта тех мест, где проживали их предки. Так как эти крестьяне всегда являлись соперниками казаков, их называли иногородние, что значит люди, прибывшие из других городов. Согласно переписи 1914 года, иногородние составляли 53 процента от жителей района Кубани. (Неказацкий остаток составлял основное население этих областей: калмыки в районе Дона, кавказские племена в районе Кубани.) Казаки были гораздо богаче, чем иногородние. На Дону иногородние владели лишь 10 процентами плодородной земли, на Кубани — 27 процентами. Участки земли, которыми владели иногородние, были очень маленькие: самые крупные составляли на Дону — 1.3 десятины, на Кубани — 1.5 десятины (1 десятина равна 2.7 акра). Большинству крестьян приходилось арендовать землю у казаков, а повышение цены аренды земли часто переносилось очень тягостно. Но даже когда, как любят уточнять советские историки, расслоение между казаками и неказаками уменьшилось и некоторые крестьяне стали богаче, чем некоторые казаки, неприязнь росла не между богатыми и бедными, а между казаками и иногородними.

Крупная промышленная зона существовала на Дону, но не на Кубани. Индустриальные города Ростов и Таганрог, а также Донецк и прилегающие к нему районы, где велась угледобыча, были неотделимо связаны с жизнью Донского войска. Характерно, что не Ростов, один из самых крупных русских городов, бывший столицей региона, а Новочеркасск контролировал казацкое войско. Большой процент рабочих промышленных городов происходил из семей иногородних: так как аренда на землю постоянно росла, иногородние сгонялись с земель. Понятно, что во время Гражданской войны города стали центрами антиказачьих, большевистских действий.

Наследие привилегий военного сословия стало пережитком старины в XX веке, и обе революции 1917 года, разрушившие старый порядок, создали благоприятные условия для тех, кто хотел избавиться от пережитков прошлого. Иногородние больше всего желали получить казацкие земли, казаки же, понимая желание иногородних, осознавали, что защитить свой образ жизни они смогут, лишь держа русских крестьян под своим контролем. Поэтому Гражданская война на казацкой территории сильно отличалась от войны на других территориях России: в районах Кубани и Дона война шла не на жизнь, а на смерть между двумя группами населения. Поэтому неудивительно, что казаки в поисках союзников примкнули к белым, а иногородние — к большевикам.

Февральская революция застала молодых казаков на фронте. (Их, в отличие от старых казаков, оставшихся дома, называли фронтовиками.) Казачьи части соблюдали дисциплину лучше остальных. Ими командовали казачьи офицеры, люди из такого же социального и культурного сословия, и разлад между казаками и офицерами, в отличие от русской армии, в казачьих частях не произошёл. Временное правительство использовало самых дисциплинированных казаков для обеспечения безопасности, к примеру, именно они подавляли беспорядки в Петрограде в июле. Их действия под началом Временного правительства зарекомендовали казаков как преданных слуг власти.

Пока казаки демонстрировали хорошую дисциплину, в отличие от остальных войск, но им всё же не удалось избегать влияния революционной атмосферы. Усталость от войны и разочарование политикой правительства затронули и их, а пропаганда большевиков посеяла недовольство. Радикализм фронтовиков создал барьер, отделяющий их от старших казаков, продолжающих придерживаться старых принципов. Серьёзные различия во мнениях между старшим и новым поколением казаков проявились после Октябрьской революции. Эта разобщённость поколений сильно препятствовала правительству в Новочеркасске и Екатеринодаре противостоять бешеной атаке большевиков.

Жители Донского войска восприняли новости о Февральской революции с энтузиазмом. События в Петрограде породили надежды на лучшее, распространившиеся по всей стране, и казацкие территории не были исключением. Моментально враждебность между казаками и иногородними заметно снизилась.

Представители различных социальных и политических организаций сформировали Донской Исполнительный комитет. Атаман барон Грабе, который получил эту должность только в 1916 году, отказался с ним сотрудничать и был смещён с этой должности и заменён Е.А. Волошиновым, временным атаманом.

Атаман и Исполнительный комитет представляли хорошо организованную часть казачьего населения. Представители иногородних впервые встретились в мае, когда стало ясно, что перемирие между двумя частями населения окончилось. На собрании доминировали экстремисты, и на нём была принята резолюция об отмене всех казачьих привилегий. Так как эта резолюция не имела никаких немедленных результатов, то собрание быстро распустили, даже не выбрав ответственного лидера. Когда казачий парламент, Круг, вскоре вновь собрался, то был выбран атаман и правительство, без учёта желаний русских крестьян. Февральская революция позже не внесла никаких изменений в статус иногородних, которые по-прежнему оставались жителями второго сорта.

Круг выбрал атамана Алексея Максимовича Каледина, который, таким образом, стал первым с 1723 года демократически избранным лидером казаков. Это был прекрасный выбор. Каледину к моменту избрания исполнилось 55 лет. Он окончил Михайловскую артиллерийскую академию и Академию Генерального штаба. В течение мировой войны он заслужил репутацию одного из лучших командиров русской армии, став генералом от кавалерии.

Каледин был консерватором; он не одобрял реформ, внедрённых революцией в армейскую жизнь, более открыто, чем всё остальное главнокомандование. Из-за его бескомпромиссного отношения Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, и уволил его. Каледин вернулся на свой родной Дон и как офицер самого высокого ранга стал кандидатом в атаманы. То, что казаки выбрали человека, уволенного из армии за несогласие с реформами революции, показывает настроения казаков, оставшихся дома.

Каледин не был прекрасным руководителем; слишком беспокоясь о незначительных деталях, он не смог выработать чёткую и ясную программу. Не был он и харизматичным политиком: касательно общественных дел он говорил мало и редко воодушевлял аудиторию, разводить демагогию он не любил. Но тем не менее был одним из самых заметных вождей антибольшевистского движения. Его преданность, высокие идеалы и самоотверженность вызывали глубочайшее уважение. Консервативный Каледин утвердил своё лидерство мгновенными переменами после Октябрьской революции: он убедил казаков принять представителей иногородних в качестве партнёров в войско. Его политика провалилась; убеждённые антагонисты не были настроены идти на компромисс. Тем не менее, пытаясь объединить казаков и иногородних, Каледин проявил себя дальнозорким политиком.

Атаман Каледин участвовал в московском собрании в августе и вызвал сенсацию, подготовив очень яркую речь. Он призывал правительство освободиться от «партийных и классовых организаций», под которыми он подразумевал Советы. Но самое важное, он хотел отменить советы и комиссариаты в армии, чтобы поставить армию выше политики. Речь Каледина сделала его героем среди антибольшевиков. Когда Корнилов решил пойти против Советов и Временного правительства, он рассчитывал на поддержку Каледина. Без сомнения, Каледин разделял взгляды Корнилова и был согласен с его программой, желая успешного исхода, но был просто не состоянии предложить серьёзную помощь. Он руководил отдельной областью и едва сохранял лидерство у себя дома. Дон был окружён городами, где проживали рабочие, ненавидящие Корнилова, которые могли помешать казакам Каледина двинуться в Петроград на помощь Корнилову. После провала Корниловского мятежа Временное правительство хотело арестовать Каледина вместе с другими генералами. Круг решил встать на защиту Каледина, но вместо того, чтобы доказывать его невиновность перед Временным правительством, он настаивал на том, чтобы по старым казацким традициям суд над их атаманом позволили бы провести самим казакам. Но последующее судебное заседание было лишь формальностью: было заранее известно, что те, кто выбрал Каледина своим атаманом несколько месяцев назад, будут на его стороне против Керенского. А Временное правительство было слишком слабо, чтобы навязывать другое решение. Донское правительство и Круг продолжали кормить власть в Петрограде пустыми обещаниями. Таким образом, область Дона стала фактически полностью независимой.

Отношения между иногородними и казаками продолжали ухудшаться. Самые бескомпромиссные вожаки иногородних обретали все большую популярность: антикалединское движение было особенно мощным в городах. Меньшевики и социалистические революционеры преобладали в Советах, но большевики тоже становились сильнее и там, и по всей стране. Июльские дни были провалом для большевиков, но мятеж Корнилова помог им возместить потери и обрести новых последователей. Среди рабочих Ростова и Таганрога меньшевики оставались сильной партией, но шахтёры Донецка попали под влияние большевиков. А самым важным, с точки зрения большевиков, было то, что они получили поддержку от полка, стоящего в районе Дона. Большинство солдат примкнули к большевикам, и с тех пор как Временное правительство разрешило голосовать солдатам, где бы они ни находились, мощь большевиков неудержимо росла.

В ноябре 1917 года область Дона, как и вся остальная страна, была на грани гражданской войны.

Социальная и политическая структура Кубани была похожа на донскую, и политические события 1917 года развивались там по тому же сценарию. В дальнейшем ситуация на Кубани стала сложнее из-за разлада между казаками.

Кубанское казачье войско было своеобразным: оно возникло в 1860 году из черноморских казаков и «линейцев». Черноморские казаки были потомками казаков Запорожской Сечи. После распада Запорожской Сечи в 1775 году некоторые казаки бежали в Турцию, других Екатерина II поселила на Кубани. Эти люди сформировали своё войско и продолжали хранить свои украинские корни. В конце XVIII века Екатерина поселила донской казачий полк в верхней Кубани в качестве защиты от горских племён Северного Кавказа. Так как эти казаки проживали на территории, называвшейся линией между населёнными землями и племенными землями, их прозвали «линейцами». Линейцы, говорившие по-русски, недолюбливали черноморских казаков, говоривших на украинском диалекте. Два казачьих общества так и не объединились.

После Февральской революции политическая жизнь на Кубани была более благоприятной, чем в Донской области. Атаман Бабич оставил свой пост и покинул Екатеринодар. В апреле в столице провинции собралась ассамблея, на которой присутствовали представители и казаков, и иногородних. Казаки признали, что иногородние должны занять места в правительстве; иногородние сделали шаги к примирению, когда поддержали резолюцию, согласно которой земельный вопрос должен быть улажен так, чтобы не ущемлять интересы «работающих» казаков. Ассамблея выбрала Исполнительный комитет, в котором присутствовали представители обеих сторон.

Дух примирения, порождённый Февральской революцией, прожил недолго. Иногородние настаивали на лишении казаков их привилегий, в то время как казаки боялись излишней демократии, которая могла наделить иногородних политической мощью. Между двумя сторонами населения компромиссы стали невозможны. Крупный разлад произошёл в июле, когда казаки устроили митинг и сформировали своё войско, отменив при этом Исполнительный комитет.

Уничтожение созданной организации сделало казаков сильнее в политическом отношении. Они сформировали в Екатеринодаре своё правительство, которое было призвано решать только специфические казачьи проблемы. Упразднение Исполнительного комитета сделало это правительство единственным эффективным органом власти в этом районе. Казачьи вожаки, вместо того чтобы пойти на уступки иногородним, пытались сохранить собственные привилегии и видели отличный способ сделать это, сотрудничая с другими казачьими войсками. Казачий федерализм быстро распространился и на территории Кубани.

В Кубанской области не было выбранного атамана до октября 1917 года. Выборы положили начало соперничеству между линейцами и черноморскими казаками. Глава Кубанского правительства А.П. Филимонов, линеец, был выбран атаманом 25 октября. Он был абсолютно не похож на атамана Каледина. Своей главной целью он всегда считал максимальное сохранение того, что осталось от старого режима.

Кубанская область не была промышленной, поэтому не было и рабочего класса. Но недальновидная политика казацких руководителей создала благоприятную почву для большевистской пропаганды среди крестьян. Накануне большевистской революции отношения между иногородними и казаками на Кубани были ещё хуже, чем в Донской области.

Осторожное поведение большевиков в первые недели отразилось и на их взаимоотношениях со Ставкой. Ленин и его коллеги понимали, что решающий поединок с верхами армии неминуем. Они прекрасно знали историю французской революции и боялись, что Могилёв может стать русским Версалем. Но, несмотря на все свои страхи, в первые недели Ленин не хотел отправлять в отставку генерала Н.Н. Духонина, начальника штаба, который также временно исполнял обязанности Верховного главнокомандующего в отсутствие Керенского. Ленин откладывал последний ход так долго, как только мог.

Опасения большевиков относительно Ставки не были беспочвенными: Могилёв привлекал всех врагов нового режима. Керенский обратился за помощью к Духонину; генерал хотел помочь, но его приказы не выполнялись. Хорошо известные лидеры эсеров В.М. Чернов, Н.Д. Авксентьев и А.Р. Гоц приехали в Могилёв и забавлялись идеей сформировать правительство под началом Чернова. Но потом решили, что такое действие будет преждевременным, так как полагали, что Учредительное собрание, которое должно было состояться в январе, просто-напросто изберёт большевиков. Они боялись, что решительные действия могут заставить партию передумать созывать собрание.

Так как один обескураживающий доклад следовал за другим, политические и военные лидеры перестали быть активными. Свои последние дни в Могилёве они проводили на бесконечных заседаниях, на которых пытались решить, что же делать. Главная ответственность за бездействие лежит на генерале Духонине, который как командующий русской армией был более всех способен возглавить сопротивление. Духонину, честному и умному офицеру, не хватало обаяния и решительности, необходимой для предводителя народного движения. Как и большинство офицеров, его парализовала мысль о возможности продолжения войны с Германией. Это идея казалась ему такой важной, что он не хотел ставить её под угрозу, развязывая гражданскую войну.

Главный вопрос, тревожащий Духонина, был в том, что он не знал, что же делать с заключёнными в Быхове. Когда Временное правительство арестовало всех офицеров, участвовавших в Корниловском мятеже в сентябре 1917 года, оно поместило их в монастыре города Быхов, недалеко от Могилёва, поручив их охрану Ставке. К моменту Октябрьского переворота все, за исключением пяти генералов — Л.Г. Корнилова, А.И. Деникина, А.С. Лукомского, И.Р. Романовского и С.Л. Маркова, были отпущены на свободу. Духонин понимал, что освобождение последних генералов будет приравниваться к началу войны с большевиками, которые испытывали страх перед Корниловым. В противном случае он оставляет своих коллег в руках врагов. Духонин мешкал с решением в этой сложной ситуации.

Заключение с самого начало было мифом. Текинский кавалерийский полк, находившийся в Быхове, был предан Корнилову и с радостью позволил бы бежать всем генералам, а по приказу мог даже попытаться арестовать Керенского. Но арестованные оставались в Быхове, надеясь, что их оправдает комиссия по расследованию. Удивительно, но они всё ещё колебались, даже когда большевики захватили власть.

Даже ветераны-антибольшевики, заключённые в Быхове, не понимали важности политических изменений, произошедших вследствие Октябрьской революции. Они продолжали верить в возможность продолжения войны с Германией и поэтому отказывались демонстрировать неповиновение, чтобы не показывать дурной пример армии. Генералы Ставки теряли дорогое время в ожидании освобождения своих предводителей: мысль ослушаться была для них неприемлемой.

Отношения между генералами в Быхове и в Ставке были неоднозначными. Теоретически, конечно, Духонин стоял выше Корнилова, но Корнилов пользовался таким уважением в Могилёве, с которым Духонин не мог конкурировать. Офицеры в Ставке продолжали называть Корнилова Верховным, такой чести не удостаивался ни Керенский, действующий Верховный главнокомандующий, ни Духонин. С одной стороны, лишённые свободы ждали освобождения, а с другой — давали советы вышестоящему руководству, которые звучали как инструкции.

Корнилов настаивал на том, чтобы Ставка не сдавалась без боя, и давал следующие рекомендации Духонину:

Это письмо очень интересное, если учесть, что Корнилов был не в курсе дела и не понимал, что многие военные, на которых он возлагал большие надежды, не будут бороться с большевиками. Важно обратить внимание на тот факт, что в это время Корнилов обдумывал лишь военные действия, не имея никакого политического оружия против большевиков.

Лукомский посылал инструкции Духонину, предлагая немедленно перевести Ставку в Киев. Там личная безопасность офицеров будет надёжнее, а борьба с большевиками может продолжаться. Эту идея одобрил Дитерихс, но к полному согласию прийти так и не удалось, и Ставка продолжала бездействовать в самые решающие дни.

Ссора между Ставкой и большевиками произошла на почве разногласий по поводу мирных переговоров. Духонин не мог пойти на компромисс, а Ленин больше не собирался медлить. 20 ноября Ленин отдал приказ начальнику штаба начать мирные переговоры с врагом. Духонин, всё ещё не желающий давать категоричный отказ, получил два дня на обдумывание серьёзных вопросов. Но затем он окончательно заявил, что не собирается принимать участия в переговорах на мирной конференции, что сделало его отставку неизбежной. Ленин назначил прапорщика Н.В. Крыленко Верховным главнокомандующим, Крыленко моментально собрал небольшой отряд, состоящий преимущественно из моряков, и направился в Могилёв с целью захвата Ставки.

Крыленко покинул Петроград 24 ноября. На следующий день местный большевистский военный революционный комитет арестовал в Минске генерала Балуева. Отряд Крыленко подходил к Могилёву медленно, но без особой угрозы быть остановленным. Вплоть до последнего дня Духонин не мог решиться на серьёзный шаг. Сопротивление становилось все более и более бесполезным, и солдаты отказывались выполнять приказы. Несмотря на приказ, мост на пути в Могилёв так и не был взорван. Иностранцы, политики и некоторые офицеры покинули Могилёв 2 декабря, за день до прибытия Крыленко. Духонин решил оставаться на месте.

Решение вопроса, что делать с заключёнными в Быхове, становилось неотложным. Выбранный комиссар от казачьего соединения, В.В. Шапкин, обратился к Дитерихсу с предложением, чтобы Корнилова переправили в Донскую область, где бы он мог быть спасён. Дитерихс издал приказ об освобождении Корнилова и вместе с Шапкиным повёз его к Духонину на подпись. Шапкин так описывает это событие:

В течение следующего дня Духонин менял своё решение дважды. Всего лишь за день до приезда большевиков он послал полковника Кусонского в Быхов с сообщением о том, что генералы должны покинуть место своего заключения немедленно. За это решение он заплатил своей жизнью: 3 декабря солдаты-революционеры сняли Духонина с поезда и убили его. Крыленко, будучи не в состоянии предотвратить этот эксцесс, заявил, что ярость была следствием того, что Духонин позволил Корнилову сбежать.

Пять выдающихся личностей зарождающегося Белого движения продолжали ждать решения вышестоящего командования. Корнилов, будучи совершенно спокойным, приказал преданному Текинскому полку подготовить бегство, но Деникин при поддержке других генералов уговорил Корнилова отложить это хотя бы на два дня. Корнилов согласился. При данных обстоятельствах заключённым ничего не оставалось, кроме как строить планы: фальшивые документы были уже готовы, а маршрут для текинцев обсуждался. Единогласно генералы решили, что следует отправиться в Донскую область, никто даже не думал о другом варианте. Они были уверены, что донское правительство, не подчинившееся Керенскому, должно помочь врагам большевизма.

Всё спланировав, генералы были готовы бежать в тот же день, когда придёт разрешение. Марков, Лукомский, Романовский и Деникин путешествовали инкогнито, а Корнилов отказался прятаться и предпочёл вести своих текинцев лично. Это решение оказалось импульсивным и плохо взвешенным. Большевики, вскоре обнаружившие, что их злейшие враги ускользают, могли потерять контроль и не найти людей, путешествующих инкогнито. Но генерала, ведущего за собой несколько сотен солдат, можно было легко вычислить.

Поход был невероятно сложным. Всадники начали марш с целью как можно дальше уйти от Быхова: из семи ночей они отдыхали лишь четыре. Погода была очень холодной, а солдаты были плохо экипированы. У них было лишь смутное представление о том, что их ждёт впереди. Когда после семи дней похода их догнали красные, это было слишком даже для преданного Текинского полка. Столкновение было не очень серьёзным, хотя лошадь Корнилова была убита прямо под ним. Красные обстреляли их издали, а затем отступили. Тем не менее Корнилов собирался продолжать поход. Он театрально уговаривал свой полк, даже грозился совершить самоубийство, но не отступать: текинцы всё равно отказались двигаться дальше. На следующий день Корнилов сел в поезд в одежде румынского крестьянина с паспортом на имя Лариона Иванова. 19 декабря будущий предводитель Добровольческой армии без особых сложностей прибыл в Новочеркасск.

Путь других генералов не был таким опасным. Лукомский, одетый как немецкий поселенец, ехал через Могилёв и Москву. Единственное неудобство, которое он испытал, было то, что ему пришлось сбрить усы и бороду. Романовский был младшим офицером, а Марков — простым солдатом. Полковник Кусонский посадил этих двоих на свой поезд до Киева, и оттуда они благополучно добрались до места назначения. Деникин притворился поляком и ехал один. Он стал генералом в самом начале войны и с того времени совсем забыл, что значит быть обыкновенным человеком. Так как он всё время находился в армии, то мало знал о проблемах, волнующих большинство русских людей. Но во время этой поездки люди общались с ним как с равным. Тогда, по его словам, он впервые почувствовал всю силу ненависти бедных к богатым. В своих мемуарах он отмечал, что такая ненависть не могла быть только результатом большевистской пропаганды; в этом были также виноваты условия, в которых жили крестьяне в прошлые века, и страдания, принесённые войной.

Возможно, это непродолжительное, но близкое общение с русскими крестьянами и сформировало неоднозначное отношение Деникина к старому режиму. Он винил в неудачах родины всех людей, а не только большевиков. Никто из других представителей Белого движения не писал таких писем:

Деникин, Марков и Романовский прибыли в Новочеркасск 5 декабря; Лукомский — на следующий день.

Прибыв в Новочеркасск из Быхова, генералы обнаружили антибольшевистскую организацию офицеров, в конечном итоге сформировавшую Добровольческую армию. Название организации — Алексеевская — отражает её природу: это детище одного человека — генерала Алексеева.

Специфические черты этой организации объясняются последними месяцами Временного правительства. Очень немного известно о первых шагах Алексеева: он умер в 1918 году, и у большинства генералов не хватило времени написать мемуары. После Корниловского мятежа Временное правительство не доверяло офицерам, поэтому Алексеевской организации пришлось сохранять конспирацию, этим объясняется нехватка средств.

Генерал начинал своё дело исключительно из благотворительных побуждений; он хотел помочь семьям офицеров, участвовавших в Корниловском мятеже, нуждающимся офицерам, которые просили его о помощи. Благодаря бывшей должности, в штабе Ставки у него сохранились прекрасные связи с политиками, и он их использовал для привлечения средств. Его письмо к Милюкову, написанное в сентябре 1917 года, очень интересно тем, что в нём он просто угрожает некоторым промышленникам, что раскроет степень их участия в Корниловском мятеже, если они не выделят деньги семьям заключённых:

^{Генерал от инфантерии Михаил Алексеев}

Мы не знаем, сколько денег удалось собрать Алексееву, но это обращение не оказалось напрасным, если учесть, что он смог помочь сотням пострадавших. Со временем эта организация приобрела и другие функции, помимо благотворительности, некоторые из них не отвечали законам Временного правительства. Например, Алексеев помог офицерам остаться в Петрограде, так как ему удалось уговорить его друзей-предпринимателей устроить их в качестве рабочих. В период революций организация офицеров имела политическое значение. Некоторые политики, например В.М. Пуришкевич, надеялись, что Алексеев использует своих офицеров для давления на Временное правительство, чтобы вести более консервативную политику. В этот период Алексеев принимал активное участие в политической жизни страны: он переписывался с такими антибольшевистскими лидерами, как атаман Каледин, укрепил связи со многими военными училищами, а также организовал ещё одну так называемую Алексеевскую организацию в Москве.

Но, несмотря на очевидную опасность и все разговоры о скором восстании большевиков, произошедшими 25 октября событиями генерал был глубоко потрясён, как и большинство его соотечественников. Борис Савинков, политик, социал-революционер, враг красных, виделся с ним в день революции; к своему разочарованию, он увидел, что у Алексеева нет никакого плана действий. Военная сила, его команда офицеров, была слишком слаба, чтобы оказать вооружённое сопротивление.

Алексеев инкогнито покинул Петроград 13 ноября и прибыл в Новочеркасск двумя днями позже. До того как покинуть Петроград, он попросил своего помощника, полковника Веденяпина, послать офицеров в столицу Донской области, как только он получит известие о его прибытии в этот город. Алексеев первый понял: чтобы бороться с большевиками, необходимо создать новую армию, а не пытаться сохранить старую.

Алексеевская организация в Петрограде и Москве снабжала людей деньгами, фальшивыми документами и гражданской одеждой, чтобы сделать путешествия на юг безопаснее. Другая подобная организация — «Союз бежавших из плена» — также играла важную роль в перевозке офицеров на юг. Медсестра М.А. Нестерович, связанная с организацией, ездила семь раз из Москвы в Новочеркасск, перевозя с собой сотни офицеров. Некоторые руководители, находящиеся вне подозрения, давали Нестерович разрешение путешествовать со своими компаньонами.

Как Алексеев справлялся с поставленной задачей в этот период, лучше всего видно в письме к Дитерихсу, квартирмейстеру Ставки, написанном 21 ноября, шесть дней спустя после его прибытия на Дон. В отличие от Корнилова он не относился к этому делу как к военному предприятию. Он доложил Дитерихсу, что уже готов связаться с журналистами и другими пропагандистами, и отметил, что необходимо потратить больше средств на пропаганду, чем на создание армии. Но больше всего другого Алексеев желал, чтобы Южная Россия стала базой для всех антибольшевистских операций.

Главной целью этого письма было координирование военных планов с планами Ставки. Как и Корнилов, он хотел использовать Чехословацкий корпус против большевиков, но посчитал создание новой армии наиболее важной задачей. Алексеев осознавал, что будущая армия принципиально должна состоять из офицеров и быть добровольческой организацией. Он обратился к Дитерихсу с просьбой помочь снарядить его войска.

Скоро стало ясно, что Алексеев был слишком оптимистично настроен. Одно разочарование следовало за другим: слишком мало офицеров откликнулись на его призыв, движение страдало из-за недостатка средств, и что, наверное, самое грустное, население Новочеркасска и самой Донской области было настроено враждебно.

Большевики и их враги внимательно следили за тем, как казаки отреагировали на Октябрьскую революцию. Многие верили, что если и существует сила, способная защитить Временное правительство, то это казачьи войска, воюющие за русский престол на протяжении веков. Но, тем не менее, в тяжёлые дни даже они не смогли противостоять большевикам. Правительство в Петрограде понимало, что казаки не могут сражаться одни, им нужна поддержка артиллерии и пехоты, которой было неоткуда взяться. К тому же пропаганда большевиков разлагала некоторую часть казаков, поэтому офицеры не могли быть полностью уверены в их преданности. Совет Союза казачьих войск, самая мощная казачья организация, оказавшая когда-то поддержку Корнилову, был вынужден оставаться «нейтральным» во время восстания большевиков.

Тем не менее, многие возлагали большие надежды на казаков. Они верили, что если казаки не могут сражаться за закон и порядок на территории всей страны, то они, по крайней мере, будут защищать собственную землю. На своих землях они будут сохранять стабильность, а это, как рассуждали, даст антибольшевистской организации передышку и убежище, место для создания противодействующей силы. На самом деле они надеялись, что будущие белые предводители смогут сосредоточиться на казацкой земле Донского войска, чей атаман, генерал Каледин, был человеком консервативных убеждений.

И в самом деле, атаман Каледин не разочаровал своих друзей. Он не сомневался в своём отрицательном отношении к большевизму, но вскоре осознал, что он беспомощен, так как нет войск, на которые он мог бы рассчитывать.

27 октября, сразу после того, как получил новости о революции в Петрограде, он, как глава войскового правительства, пригласил членов Временного правительства в Новочеркасск, чтобы присоединиться к ним в организации антибольшевистского восстания. В своей телеграмме он дал им гарантии безопасности во время пребывания в Донской области. Возможно, из-за этой телеграммы столица Дона была полна слухов о том, что приехал бывший председатель правительства Керенский. Эти слухи были ложными, так как Керенский решил не принимать гостеприимное приглашение своего бывшего политическою врага Каледина. Приказ Каледина 31 октября также доказывает, что он переоценил свои силы. Он приказал 7-й казачьей дивизии занять Воронеж, что должно было стать первым шагом борьбы с большевизмом. Дивизия так и не вышла за пределы Донской области, так как казаки, попавшие под влияние солдат, только что вернувшихся с фронта, решили просто разойтись. После этого инцидента Каледин снизил уровень поставленной задачи до защиты только своего войска.

В Донской области, как и на территории всей России в это время, возвращающиеся с фронта массы солдат было очень сложно контролировать. Частично этой области просто не повезло: именно через её территорию проходили части, возвращающиеся с Кавказского фронта. Так как железные дороги не справлялись с нагрузкой, многим вернувшимся солдатам приходилось ждать в Ростове или Новочеркасске, что способствовало распространению беспорядков. Казачьи полки с запада также вскоре должны были прибыть. Сначала Каледин очень обрадовался, что они были более дисциплинированны, чем неказачьи, и он надеялся использовать их против большевиков. Эта надежда не сбылась, так как фронтовики не видели причин биться с большевиками, обещавшими скорое окончание войны. Каледин, покинувший фронт после Февральской революции, не понимал изменений, произошедших в сознании казаков. Прибытие каждого полка было очередным разочарованием для него, и он постепенно начал понимать, как много военной мощи ему не хватает.

Возвращение неказачьих отрядов было на руку большевикам. Это не значит, что они были готовы воевать, но в своём большинстве они предпочитали Ленина Каледину. В декабре произошёл очень интересный случай. Некий местный большевистский руководитель решил попробовать положить конец открытому сопротивлению правительства Новочеркасска и приказал 15-му пехотному полку 39-й дивизии, стоящему в Ставропольской губернии, двинуться на областную столицу. Каледин поручил защиту 35-му казачьему полку 8-й дивизии. Но казаки и солдаты отказались сражаться друг с другом. Они по соглашению расположились в нейтральной зоне, и ни одна сторона не выполняла приказы офицеров стрелять. Этот инцидент, конечно, иллюстрирует как несостоятельность большевиков, так и слабость правительства Новочеркасска.

В этой ситуации, когда солдаты отказывались сражаться, подразделения, выполняющие приказы, приобрели особую ценность. Недисциплинированные, как, например, моряки Чёрного моря, они всё же способствовали огромному росту сил большевиков. Красные подразделения, сформированные из рабочих и шахтёров Донской области, также сыграли очень важную роль, несмотря на свою неопытность.

Политическое значение шахтёров и рабочих не зависело от их численности. Причиной стало то, что только пролетариат взял в руки оружие, в то время как крестьянство — казаки и иногородние — оставались неподвижны. Рабочие трёх самых крупных промышленных зон Дона (Ростов, Таганрог и Донецкий бассейн) ненавидели казачье правительство с Февральской революции. Шахтёры примкнули к большевикам. А среди рабочих Таганрога и Ростова меньшевики, ненавидящие Каледина почти так же, как и большевики, в октябре составляли большинство. После октябрьских событий влияние большевиков стало доминирующим. Затем выборы показали высокий рост представителей большевиков в Учредительном собрании, особенно среди рабочих. В Ростове партия большевиков набрала 25.569 голосов. За казаков проголосовало 14.248, за кадетов — 13.677, за социал-революционеров — 7565, а за меньшевиков — 4615.

В войсковом правительстве большинство голосов получили казацкие кандидаты (640 тысяч), но их победа была призрачной: иногородние распределили свои голоса на две группы: за социал-революционеров (480 тысяч) и за большевиков (250 тысяч), обе партии отрицательно относились к привилегиям казаков. Если бы граница проходила между казаками и большевиками, то иногородние бесспорно присоединились бы к большевикам. В октябре 1917 года многие иногородние примкнули к большевикам, надеясь получить казацкие земли.

Каледин мог рассчитывать только на старых казаков, фронтовики были вооружены, но ему не подчинялись. Казачье правительство надеялось побороть режим Ленина, но вскоре стало ясно, что оно даже не в состоянии подавить местных революционеров.

Войско было фактически независимым с тех пор, как отказалось выдать Каледина Временному правительству. 20 ноября правительство формально объявило свою независимость до формирования нового законного правительства в России. Такое же решение было принято на третьем собрании Круга 15 декабря.

Вот в такой нестабильной и недружелюбной политической обстановке генерал Алексеев начал создание своей армии. Присутствие Алексеевской организации вскоре стало неизменным фактором местной политики, и офицеры также стали играть важную политическую роль, оказывая поддержку Каледину в его борьбе с большевиками и их союзниками.

Каледин разрешил приезжать офицерам и оставаться в госпитале в доме номер 39 на Барочной улице. Так как в этом госпитале не было пациентов, медицинский персонал делил с офицерами целое здание. Чтобы избежать трений с местным населением, Алексеев приказал своим последователям притвориться ранеными и больными и не покидать госпиталь без его разрешения. 17 ноября армия состояла из 40 человек. Эти 40 человек составляли первый офицерский эскадрон, и эта дата, 17 ноября, позже стала днём рождения Добровольческой армии. Официальное зачисление в армию, однако, началось лишь в конце месяца. Добровольцы записывались на четыре месяца, им не платили жалованье, обещали лишь питание.

Маленький отряд рос очень медленно, и к концу ноября составлял 300 человек. Создание организации было подвержено угрозе требования Каледина вывести её с территории Дона в течение двух недель. Каледин, безусловно, разделял взгляды Алексеева, но находился под давлением своих казаков, которые думали, что большевики могут атаковать Донскую область, так как на её территории нашли убежище их враги. Каледин предложил Алексееву Ставрополь и Камышин в качестве новых штабов. Но население этих городов было настроено ещё враждебнее, и вряд ли малочисленной армии удалось бы выжить на неказацкой земле.

Алексеев, вместо того чтобы планировать вывод войск, продолжал заниматься организационной работой. Он обратился за помощью к генералу Щербачеву, командующему Румынским фронтом, который, возможно, по причине удалённости от главных промышленных центров России был хуже всех организован. Щербачев отказался помочь Белому движению. Даже Рузский и Радко-Дмитриев, два других хорошо известных генерала мировой войны, проживающие на Северном Кавказе, отказались сотрудничать. Через сестру Нестерович Алексеев был на связи с бывшим военным министром Гучковым, считавшим развитие антибольшевистского движения в Сибири наиболее важным, но, несмотря на многочисленные обещания, данные Нестерович, он присылал лишь незначительные суммы.

Нехватка средств среди огромного количества проблем в наибольшей степени осложняла ситуацию. Несмотря на прекрасные контакты с московскими и петроградскими богачами, в первые месяцы формирования армии он получил лишь несколько тысяч рублей. Офицеры жили в бедности. Полковник жаловался Нестерович, что офицеры приходят к нему с просьбой дать хотя бы пятьдесят копеек на папиросы, а он даже не в состоянии помочь им.

Очень сильным было разочарование, когда в конце месяца армия насчитывала лишь 300 человек. Каледин не мог навести порядок в своих войсках и был вынужден обратиться за помощью к Алексееву. Офицеры-добровольцы выполняли роль полицейских. Они делились на маленькие отряды под командованием казачьих офицеров и выполняли задание, сталкиваясь с большими сложностями. На железнодорожных станциях они сдерживали солдат, требующих поездов нужного им направления, в станицах добровольцы защищали население от голодных дезертиров, пытающихся взять еду силой. За это правительство Дона платило офицерам и, что, возможно, более важно, вооружало их.

Армия была плохо экипирована: в начале декабря, когда армия уже насчитывала около 600 офицеров, имелось лишь 100 винтовок, а пулемётов не было вообще. Каледин был бы рад помочь, но не мог, так как все склады контролировались военными комитетами, враждебно настроенными к белым. Добровольцы получали винтовки и другую амуницию, в основном разоружая дезорганизованные отряды.

Эти отряды были опасны для всех: и для Добровольческой армии, и для атамана Каледина. Объявление атамана о независимости было равносильно объявлению войны большевикам, и это привело к агрессивным действиям с обеих сторон. Первый ответный удар пришёл со стороны шахтёров Макеевки, которые устроили забастовку, когда Каледин объявил Дон Советской республикой. Само по себе это не имело важного политического значения, но возникли сложности, когда началась забастовка: добыча угля снизилась настолько, что его не хватало даже для нужд самой Донской области.

1 декабря 272-й пехотный полк (неказачий) принял решение отказать в признании руководства донского правительства. Так как он располагался в Новочеркасске, последовал немедленный ответный удар. Два дня спустя Каледин обезоружил бунтующих при помощи алексеевских офицеров. Очень характерной чертой создавшейся ситуации было то, что этот полк позволил обезоружить и распустить себя без сопротивления и единого выстрела. Это событие имело важные последствия, касающиеся будущего добровольцев. Атаман осознал, что зависит от Алексеевской организации, и позволил остаться офицерам на территории Донской области сверх двухнедельного оговоренного срока.

Новость о том, что большевики послали отряд Красной гвардии, чтобы занять область, создала ощущение кризиса в Новочеркасске. В условиях угрозы внешней атаки и внутренних беспорядков 5 декабря Каледин объявил военное положение. В своём манифесте Каледин особо обращался к рабочим, обещая, что их Советы не будут тронуты, если они не будут вмешиваться в происходящее, не касающееся их лично. Этот же манифест также обещал, что казачьи войска не будут пересекать границы Донской области.

Большевики вели приготовления к сражению. В ноябре, при участии социал-революционеров и меньшевиков, они создали Военно-революционный комитет в Ростове. Большевистский Центральный комитет Ростова — Нахичевани послал к черноморским морякам в Севастополь делегацию, попросив их оказать им помощь в борьбе против Каледина. Как обычно, большевики могли рассчитывать на моряков. Корабли причалили в Ростове, и организация черноморских моряков послала телеграмму в Новочеркасск, требуя отменить военное положение в Ростове. В своей телеграмме матросы обвинили Каледина в том, что он прижимает крестьян (особенно иногородних), преследует шахтёров и поэтому не поставляет достаточно угля и продовольствия для России. Ростовский Военно-революционный комитет, вдохновлённый поддержкой моряков, рассчитывая на помощь местных большевистских отрядов и батальонов рабочих, 9 декабря решил не признавать руководство войскового правительства. Это было восстание. Небольшевистские члены комитета были не согласны с таким решением и покинули его. Генерал Потоцкий, командующий небольшевистским городским батальоном, хотел распустить весь комитет, но оказался не в силах сделать это. Его казаки, не желающие сражаться, сложили оружие и бежали в Новочеркасск. Потоцкий был заключён в тюрьму с другими командирами его батальона. Большевики контролировали город в течение пяти дней.

Тем не менее, военное положение Каледина было сложным; после бесполезных переговоров с Военно-революционным комитетом он решил взять Ростов. Наступление, которое началось 9 декабря, может считаться неофициальным началом Гражданской войны. Это случилось в День святого Георгия, покровителя России, и многие считали это важным совпадением.

Первое сражение пошло по старому сценарию: Каледин обратился к казакам, и они отказались подчиниться. Затем Каледин обратился за помощью к Алексеевской организации. Алексеев отдал всех своих офицеров в его распоряжение: 400–500 офицеров отправились из Новочеркасска в Ростов сражаться с большевиками. Количественно они уступали красным, тем не менее офицеры перехватили инициативу и выиграли. Победа была достигнута благодаря решительности и военным способностям. Успех белых офицеров вдохновил некоторые казачьи войска, участвовавшие во второй части операции, но главная заслуга принадлежит офицерам Алексеева. Сопротивление большевиков закончилось 15 декабря, наиболее заметные лидеры большевиков бежали, солдаты вернулись в свои бараки, а красногвардейцы вновь стали мирными гражданами.

Каледин вошёл в Ростов 15 декабря. Основные силы он потратил на восстановление мира, а не на искоренение большевизма. Он потребовал от рабочих сдачи оружия, и большинство подчинилось. Часть населения даже называла его освободителем. Каледин тем не менее не считал себя победителем:

Победа в Ростове продлила жизнь казачьему правительству. Атаман получил признание, и это было подходящее время для новых реформ.

На заседании Круга самой важной темой было уравнивание статуса иногородних в правительстве с казачьим. Так как Донская область являлась интегральной частью России, казачьи органы самоуправления рассматривались как агентство только по решению казачьих проблем. Продолжение такой политики после объявления независимости можно было бы назвать диктатурой одной части населения над другой. Влияние большевиков на неказацкое население было достаточно сильным, и, так как их представителей не было в правительстве, было трудно их контролировать.

^{Генерал от кавалерии Алексей Каледин}

Этот вопрос очень жарко обсуждался. Самым убеждённым борцом за равенство был казацкий социалист П.М. Агеев, его поддерживал С.Г. Елатонцев, член правительства. Фронтовики разделяли убеждения Агеева, но только по одной причине. Они верили, что благодаря этому можно достичь мира. Большинство представителей оппозиции были из Черкасской области, самой богатой на Дону, где казачьи земельные участки были самыми крупными. Богатые казаки боялись, что если иногородние займут места в правительстве, то земельная реформа урежет их права.

Атаман, вернувшись из Ростова, обратился к Кругу. Его престиж был очень высок. Он выражал своё мнение о равенстве довольно решительно и настаивал на том, чтобы иногородние заняли места в правительстве.

Круг решил:

1) отдать всю власть правительству войска до тех пор, пока не будет сформировано законное правительство России;

2) отдать половину постов (восемь) в правительстве представителям неказацкого населения;

3) созвать Учредительное собрание 11 января.

Победив большевиков в Ростове, их главном опорном пункте Донской области, армия Алексеева спаслась от неминуемой опасности. Она также заслужила признательность казачьего правительства, по крайней мере, оно стало относиться к Алексееву как к защитнику Дона. Тем не менее, создание армии оставалось трудно осуществимым по трём причинам. Во-первых, у Алексеева было слишком мало добровольцев и недостаточно средств. Во-вторых, тяжёлый ближний бой ослабил Алексеевскую организацию. В-третьих, несмотря на тот факт, что армия спасла Дон от большевиков, местное население было всё ещё враждебно к ней настроено.

С середины декабря до середины января в среднем 75–80 добровольцев в день прибывало в Донскую область. К концу этого периода Добровольческая армия состояла из 3 тысяч человек — небольшое количество, если учесть, что российская армия насчитывала несколько сотен тысяч офицеров в конце мировой войны.

Такая реакция большинства офицеров стала горьким разочарованием для лидеров Белого движения, и кое-что они даже не могли объяснить в своих мемуарах. Пожалуй, наиболее частое объяснение, найденное в мемуарах, было то, что путешествие в Донскую область было очень опасным, и офицеры, готовые прийти на помощь, просто не могли добраться до Новочеркасска. Это объяснение не очень убедительное. Если даже некоторые хорошо известные генералы смогли приехать, иногда даже не пытаясь скрыть своё происхождение, то средний офицер наверняка бы смог сделать то же самое. Факт, что не было зафиксировано ни единого случая, что известный военный руководитель был арестован только потому, что его подозревали в желании присоединиться к генералу Алексееву. Контроль большевиков был слаб даже в столицах, и красные не смогли бы остановить поток офицеров, даже если бы подозревали, какая им угрожает опасность. Большевики освободили генерала Краснова, который вёл армию против Петрограда, после недолгого заключения, и не было смысла препятствовать и другим офицерам. Это не значит, что Ленин и Троцкий были слишком самоуверенными, они просто не знали, с какой стороны ждать опасности.

Мы не должны забывать, что большое число офицеров, живущих в Донской и Кубанской областях, также не захотели вступить в Добровольческую армию. История набора в армию в ростовском бюро прекрасно иллюстрирует эту ситуацию. Бюро выросло из отряда организованного офицерами, проживающими в Ростове, во время недолгого правления большевиков в декабре. После поражения красных около двух сотен офицеров объединились вместе и выбрали генерала Черепова главой офицерского собрания, чтобы координировать его работу с казачьим правительством. Благодаря пониманию между Алексеевым и Калединым организация Черепова была предоставлена Алексееву. Таким образом, организация в Ростове становилась частью Алексеевской организации, и в городе открылось Бюро записи добровольцев. Так как большинство из отряда Черепова было заинтересовано лишь в местной победе, в это время многие покинули его.

Набор в армию в Ростове шёл очень медленно. Бюро набрало меньше добровольцев, чем было количество покинувших отряд Черепова, когда он стал частью Алексеевской организации. Руководители армии в Новочеркасске планировали сформировать Ростовский офицерский полк, но добровольцев для этого едва ли было достаточно, поэтому была создана Ростовская офицерская рота. Когда Добровольческая армия начала Кубанский поход, лишь одна треть от 200 человек Ростовской офицерской роты последовала за ней.

Зачисление в армию во втором по величине городе Дона, Таганроге, шло ещё более медленно. Там проживало около сотни офицеров, но за месяц работы бюро записалось в армию лишь 50. В Донской и Кубанской областях, а также в Минеральных Водах на Северном Кавказе проживали тысячи офицеров, но Алексеев напрасно взывал к ним. Он дважды ездил в Екатеринодар, но безуспешно.

Объясняя неудачи добровольной мобилизации, Деникин ссылался на тот факт, что правительство Дона, охраняя автономию, не разрешило Алексееву и Корнилову объявить призыв в армию. Деникин, наверное, забыл тот факт, что Корнилов, игнорируя просьбы донского правительства, издал такой приказ 11 января 1918 года. Хотя если бы Корнилов издал этот указ месяцем раньше, то ситуация могла сложиться совсем по-другому.

Некоторые историки считают, что тогда и позже офицеры не присоединились к Добровольческой армии, так как лидеры Белого движения не предложили позитивной идеологии. Утверждение, касающееся людской мотивации, кажется очень реалистичным, так как, возможно, продуманная программа увеличила бы число желающих вступить в армию. Но даже в перспективном будущем невозможно себе представить, что бы это была за программа. Некоторые, например лидеры армии, считали, что политическая программа ослабит армию, а консервативная, напротив, многих отпугнёт.

Призыв Алексеева и Корнилова оставался без ответа по тому же ряду причин, по которому казаки отказались воевать на стороне большевиков. После месяцев сплошных политических переворотов русские офицеры всё ещё хотели мира любой ценой. Добровольческая армия, тем не менее, требовала продолжения войны с Германией, а как предварительное условие — разгрома большевистского режима. В нежелании продолжать войну с иностранным врагом обе стороны — офицеры и рядовые — сходились во мнениях. Возможно, набор рекрутов шёл бы быстрей, если бы Корнилов и Алексеев поняли, что Россия уже не сможет занять своё место в мировой войне и что лучше сконцентрировать все силы на борьбе с большевиками. Но просить генералов отказаться от войны с иностранным врагом было бы равносильно просить их не быть самими собой. Алексеев и Корнилов считали большевиков немецкими агентами, и для них не было смысла бороться лишь против агентов.

Офицеры, как в основном и все русские люди, не имели понятия, кто такие большевики и чего точно они хотят, но, так как они сильно устали от политических беспорядков Временного правительства, подходили к делу таким образом: новые законы не могут быть такими же плохими, как несколько месяцев назад. Офицеры в Ростове мыслили точно так же, как и офицеры на территории всей России: они прожили в Ростове пять дней под началом большевиков, и всё это время оставались на нейтральной стороне, их тоже не трогали. Из этого опыта они заключили, что большевики не причинят вред тем, кто не будет препятствовать им. Русские офицеры пассивно ждали, пока ураган Гражданской войны пронесётся над их головой.

Столь неожиданная реакция русских офицеров сильно повлияла на развитие Белого движения. Так как преобладающее большинство русских офицеров держались в стороне от Гражданской войны, то среди тех, кто присоединялся к Белой армии, были и молодые, не вкусившие горечи войны. Первые добровольцы в Новочеркасске чувствовали себя ужасно, так как были в изоляции, и это сознание подрывало их моральный дух и увеличивало их страдания. Растущее же беспокойство, в свою очередь, вылилось в сильное желание действовать радикально.

Так как к середине 1918 года добровольцев набралось мало, армии пришлось последовать примеру большевиков и ввести воинскую повинность. К тому времени армия занимала большей частью казачьи территории, поэтому призывались в основном казаки. Добровольческая армия стала преимущественно состоять из казаков, и этот факт сильно снижал её мобильность: большинство казаков не хотели выходить за пределы территории своего Войска.

Среди первых 3 тысяч добровольцев было, вероятно, лишь десять солдат, остальные были офицерами, кадетами и юнкерами. Когда генерал Черепов принёс отчёт о работе ростовского Бюро записи в армию, Корнилов посмотрел на список добровольцев и разразился смехом: «Здесь все офицеры, где же солдаты?» Солдат не было тогда, не появились они и потом. Эксперты поражались молодости добровольцев; даже шестнадцатилетним и семнадцатилетним было разрешено записываться. Если можно верить журналисту Б. Суворину, Алексеев жаловался ему таким образным языком: «Я уже вижу монумент, воздвигнутый в память об этих погибших детях — на голом камне разорённое гнездо орла с маленькими орлятами и надпись: «А где же были орлы?»».

Отношение первых добровольцев к офицерам в Ростове, Новочеркасске и Таганроге, к тем, кто, по их мнению, уклонился от долга, было очень агрессивным. Добровольцы презирали офицеров, которые проводили своё время в городских кафе городов, офицеры же, в свою очередь, относились к добровольцам пренебрежительно, называя их «оловянными солдатиками».

Если Алексеев был разочарован слабой поддержкой офицеров, то ещё больше причин расстраиваться у него было из-за поведения русских богачей, желающих отдавать свои деньги ещё меньше, чем солдаты свою жизнь. Недостаток солдат-добровольцев и нехватка денег были взаимосвязанными проблемами: бедность армии отпугивала многих, желающих присоединиться, а одной из причин недостатка средств являлось то, что армия была такой маленькой, что никто не воспринимал её всерьёз.

К несчастью, деньги стали поступать на счёт Алексеева лишь в январе 1918 года. Как происходило финансирование армии в первые месяцы, никто не знает. Нам известно лишь, что нелегальная, антикоммунистическая организация в Москве отправила от 500 тысяч до 800 тысяч рублей. Из закрытых источников Алексеев получил около 100 тысяч рублей. М.М. Фёдоров, бывший кадетский председатель Временного правительства и один из первых политиков, приехавших работать над созданием Белой армии, добился соглашения, по которому от донского правительства Алексеев получал 25 процентов дохода Войска. Вот деньги, на которые пыталась выжить армия и из которых платили, хоть и очень скромное, жалованье её бойцам в декабре 1917 года.

Начиная создавать свою армию, Алексеев, прежде всего, рассчитывал на финансовую помощь союза Антанты. То, что его надежды не оправдались, было самым горьким разочарованием для деятелей антибольшевистского движения в России, которые оставались преданными этому союзу даже при таких сложных обстоятельствах. Тем не менее, вряд ли кто-то может обвинить Запад в недостатке желания помочь. Даже в период после заключения Брест-Литовского договора, когда дипломаты Антанты пытались уговорить большевиков продолжать войну против Германии, эти же дипломаты пытались наладить связи и с Белым движением. Как и раньше, в ноябре, англичане планировали оказать помощь Каледину. 14 декабря британское правительство выделило 10 миллионов фунтов стерлингов. Французы примерно в это же время планировали послать 100 миллионов франков. В путанице, благодаря которой до места назначения дошла лишь малая часть выделенных средств, виноваты не власти Антанты, а русские генералы.

Алексеев получил лишь 300 тысяч рублей от полковника Фуше, французского представителя. Другого агента, капитана Бордса, послал генерал Бартело, командующий союзными войсками на Румынском фронте Антанты, из города Яссы, чтобы тот передал 7 миллионов франков через Фуше, но к тому времени, как Бордс прибыл в Новочеркасск, Добровольческая армия была уже на Кубани. Бордс послал 3 миллиона франков через Фуше в Москву, а сам продолжил с остальными деньгами безуспешные поиски белых на юге России.

В конце 1917 года Новочеркасск стал одним из политических центров России. Среди десятков известных политических фигур, приезжающих в город, большинство было из партии кадетов. В Новочеркасске побывали П.Н. Милюков, бывший министр иностранных дел, практически руководитель партии, А.И. Шингарёв, ещё один бывший член Временного правительства, и князь Г.Н. Трубецкой. Для многих кадетских лидеров, например М.М. Фёдорова, К.Н. Соколова и А.В. Степанова, бывших членов Временного правительства, это было началом взаимодействия с Добровольческой армией, которое продолжалось всё время её существования. Среди известных политиков, посетивших Новочеркасск, были: М.В. Родзянко (октябрист и председатель 4-й Думы), П.Б. Струве, Б.В. Савинков, социал-революционер.

Жизнь членов оппозиции в большевистской России была пока вне опасности (убийство Шингарёва и Ф.Ф. Кокошкина в январе 1918 года можно считать исключением). Поэтому люди, приезжающие на юг, не бежали от опасности, они действительно хотели принять участие в антибольшевистском восстании. Главной целью присутствия политиков в Новочеркасске было помочь зарождающейся армии, наладить связи с русским обществом и использовать своё влияние для выделения ей денежных средств.

Белая армия всё ещё сохраняла свою индивидуальность. Основные вопросы были ещё не решены, и политики, конечно, хотели сделать свою помощь ощутимой. Главными вопросами были: кто встанет во главе армии, и какую роль сыграют гражданские в Белом движении? Решение второго вопроса полностью зависело от того, чем закончится борьба за лидерство между Алексеевым и Корниловым.

Корнилов приехал 19 декабря. Как отметил Деникин, с первого же момента стало понятно, что сотрудничество между Алексеевым и Корниловым не дастся легко. Их происхождение, личности и их последователи были совершенно разными, их прошлые совместные действия вызывали горькие воспоминания, они недолюбливали друг друга.

Взгляды Алексеева были близки к взглядам кадетов. В качестве главнокомандующего Ставки он завёл полезные связи с политиками. Безусловно, политики-кадеты, питая огромное уважение к старому генералу, хотели бы видеть его во главе армии. Эти же политики сильно сомневались в политической корректности Корнилова, которого обвиняли в неудачном государственном перевороте. Тем не менее именно Корнилов победил в этом соревновании, так как его поддержали офицеры. Русская армия в целом и, возможно, даже офицерская группа предпочла бы Алексеева, но армия, собранная в Новочеркасске, преимущественно состояла из непредставительных элементов, ярых врагов режима большевиков. Офицеры уважали Алексеева, но боготворили Корнилова.

31 декабря состоялась важная встреча политиков и генералов, на которой решалось, кто поведёт армию. Корнилов выдвинул ультиматум: если ему не дадут неограниченную власть, он уедет в Сибирь, где начнёт создавать новую организацию. Все присутствующие на встрече понимали, что это серьёзная угроза, потому что, если Корнилов уедет, большинство офицеров последуют за ним, и это станет концом Алексеевской организации. Политики на этой встрече предлагали компромисс, при котором Алексеев и Корнилов смогли бы разделить власть. Неограниченную власть можно было отдать в руки Корнилова, а политическими и финансовыми делами мог бы управлять Алексеев. Корнилов колебался. Он отверг предложение Алексеева отправиться на Екатеринодар и взять под начало кубанских офицеров и возобновил разговоры о поездке в Сибирь. В конечном итоге он принял предложение, когда представители московской антибольшевистской организации пригрозили прекратить финансовую помощь, если два генерала немедленно не договорятся. Неделю спустя Корнилов формально принял на себя командование армией, а Алексеевскую организацию переименовали в Добровольческую армию.

Деникину поручили разработку конституции Добровольческой армии на основе соглашения 31 декабря. Этот документ был подписан генералами Алексеевым, Корниловым и Калединым и был первой попыткой учредить законное руководство на территории, контролируемой Белой армией. Предложения Деникина были простыми, как и можно было ожидать от солдата-политика:

В это же время по инициативе М.М. Фёдорова был сформирован совет общественных деятелей в помощь генералу Алексееву в его работе по налаживанию контактов с иностранным руководством, русскими антибольшевистскими организациями, и прежде всего в изыскании денежных средств. Помимо Фёдорова в организации состояли такие известные политики как П.Н. Милюков, Р.В. Струве, А.С. Белецкий и князь Г.Н. Трубецкой. Донское правительство уже сформировало организацию с подобными функциями, и, чтобы не работать над одними и теми же проектами, было решено перевести двух представителей известных кадетских политиков Н.Е. Парамонова и М.П. Богаевского, близкого помощника атамана Каледина, в совет.

Разделение власти между триумвирами не работало. Черту, разделяющую военные, финансовые и политические материи, провести было сложно, и Корнилов постепенно де-факто присваивал себе все большую часть обязанностей Алексеева. Вскоре гражданские поняли, что в движении, где главенствующую позицию занимает Корнилов, они не смогут сыграть важную роль. Корнилов очень сильно недолюбливал политику и политиков. Это чувство было свойственно всем недалёким военным, особенно правым. Недоверие Корнилова к политикам было вызвано революцией. Как бывший военнопленный времён сражений с Австрией 1915–1916 годов, он выражался так: «Нужно вздёрнуть всех этих Милюковых». Теперь он с презрением относился к политикам в Новочеркасске, игнорируя их советы и избегая любого контакта, насколько это было возможно. Начальник штаба Корнилова, генерал Лукомский, писал, что единственной причиной передвижения армии в Ростов в январе 1918 года было желание Корнилова избавиться от общественных деятелей, собравшихся в казачьей столице. Так как Ростов находился ближе всего к линии фронта в то время, он надеялся, что политики не последуют за штабом в зону военных действий.

Между Корниловым и Алексеевым постоянно возникали разногласия. 22 января капитан Капелька, офицер штаба Алексеева, проинформировал своего начальника, что слышал о планах Корнилова перевести армию в Ростов. Согласно информации Капельки, Корнилов хотел таким образом объявить себя диктатором. Алексеев срочно созвал генералов и политиков и пригласил Корнилова, чтобы тот объяснил ситуацию. Корнилов оскорбился и не явился на эту встречу. Деникин и Каледин приложили огромные усилия, чтобы помирить генералов. Корнилов был готов продолжать сотрудничество, только когда Алексеев извинится, и было принято решение, что гражданский совет отныне будет лишь давать советы.

Несколько дней спустя произошёл инцидент, обостривший разногласия между Алексеевым и Корниловым. Князь Девлет-Гирей, черкесский руководитель, прибыл в Ростов, чтобы предложить Корнилову сформировать армию из его людей. Для этого он попросил миллион рублей. Корнилову понравилась эта идея, и он одобрил план, но Алексеев категорически отказался давать так много денег на столь рискованное предприятие. Пытаясь успокоить Корнилова, он предложил дать 200 тысяч рублей, но Девлет-Гирей не согласился принять эту сумму.

К этому времени отношения между двумя генералами настолько ухудшились, что они разговаривали друг с другом, только когда это было совершенно необходимо. Обычное общение происходило через переписку, хотя их кабинеты в Ростове, в доме Парамонова, находились рядом.

Постоянные ссоры между представителями высшего руководства армии отравляли атмосферу в Ростове и Новочеркасске. В итоге даже младшее офицерство разбилось на два лагеря. Роман Гуль описывает ситуацию, ярко иллюстрирующую глубину этой проблемы:

Очень хочется попробовать найти разницу между идеологиями Алексеева и Корнилова. Многие историки, писавшие о Белом движении, объясняют это как противостояние между республиканским и демократическим элементом, с одной стороны, и консервативным и монархическим — с другой. Сложность состоит в том, что, пока одни историки считали Алексеева представителем консервативной идеологии, другие связывали его с республиканцами и демократами. Милюков, например, знавший лично обоих генералов, считал, что монархисты последуют за Корниловым, в то время как Алексеев навсегда останется сторонником Февральской революции. Деникин, знавший этих людей гораздо ближе, считал, что дело совсем в другом.

Решение этой задачи такое: между политическими взглядами Корнилова и Алексеева на самом деле было немного различий. Под давлением Корнилов мог бы оказаться приверженцем республиканской формы правления — в этом Деникин был прав. Но взгляды Корнилова определялись не столько его политической идеологией, которая была достаточно простой, сколько его темпераментом, а по темпераменту он был радикалом. Его склонность к радикальным решениям делала его самым ярым врагом большевизма, вследствие чего Милюков считал его правым экстремистом.

Именно в отношении к радикальным решениям и заключалась разница во взглядах двух генералов. Нестерович, связная между антикоммунистическими организациями и армией на юге, описывает инцидент, иллюстрирующий эту разницу. Тайная офицерская организация попросила её узнать, как Алексеев относится к террористическим актам. Планировалось взорвать Смольный, штаб-квартиру большевиков, во время встречи их главных руководителей. Случайно Нестерович заговорила об этом с Алексеевым при Корнилове:

^{Генерал от инфантерии Лавр Корнилов}

Слово Алексеева имело большой вес в организации, и операция в Смольном не была проведена.

Корнилов настаивал не брать пленных, и Добровольческая армия твёрдо придерживалась этого в первые месяцы своего существования. Говоря о Красной армии, он сказал: «Не берите в плен этих преступников. Чем больше они будут бояться, тем более великой будет наша победа».

Резко различаясь во взглядах на практическую политику, они имели такое же идеологическое мировоззрение, как и другие политики и генералы. Такое единодушие возникло на основе принятия фундаментальных идей Февральской революции. В то время в России было мало убеждённых монархистов, они слишком устали за годы, прожитые в горечи. Оба, и Алексеев и Корнилов, были дискредитированы в глазах монархистов: Алексеев, так как уговорил царя отречься от престола, Корнилов, так как арестовал императорскую семью.

В сложившейся ситуации было бы проще принять первый манифест Добровольческой армии, написанный 9 января. В нём говорилось, что армия будет воевать как против большевиков, так и против немцев. Вот что говорилось в манифесте о целях армии:

«Новая армия будет защищать гражданские свободы, чтобы позволить хозяевам русской земли — русским людям — выражать через выбранное Учредительное собрание свою верховную волю. Все сословия, партии и другие группы населения должны подчиняться этой воле. Армия и все те, кто создал её, должны безоговорочно подчиняться законной власти, назначенной Учредительным собранием».

Политики Добровольческой армии овладели техникой избегать сомнительных результатов 1917 года под личиной уважения к Учредительному собранию. Подход Временного правительства был аналогичным. Армия должна была твёрдо придерживаться этого принципа в течение всего её существования. Этот документ ссылался на Учредительное собрание, которое должно было собраться в Петрограде. Без сомнения, собрание, преимущественно состоящее из социал-революционеров, было бы враждебно настроено против Корнилова так же, как и против Ленина. Неудивительно, что Добровольческая армия позже попыталась закрепить свои позиции, требуя новых выборов, так как все делегаты собрания победили на выборах нечестно. Так или иначе, споры по поводу необходимости новых выборов в Учредительное собрание стали основным камнем преткновения между армией и антибольшевистскими социалистами, которые были вполне удовлетворены старыми результатами выборов.

5 февраля Корнилов издал свой манифест. Он был ещё более откровенным и прямым, чем предыдущий, но основная идея осталась прежней. Корнилов поддерживал программу кадетов: война должна продолжаться до победного конца, земельный вопрос должен решаться на Учредительном собрании, гражданские свободы, явившиеся результатом Февральской революции, должны быть сохранены. Два пункта нового манифеста заслуживают особого внимания. Корнилов хотел продолжать войну с армией, перестроенной по добровольческому принципу, — очень нереалистичное желание. В его манифесте также утверждалось, что Учредительное собрание, распущенное большевиками после 18 января, должно быть восстановлено.

Скоро после написания манифеста Корнилова Добровольческая армия была вынуждена покинуть Ростов; таким образом, программа Корнилова никогда не была обнародована и не имела никакого политического значения. Важно то, что Корнилов написал её. На это его вдохновил И.А. Добринский, авантюрист и сомнительная личность, которому не доверяло остальное руководство. По соглашению, подписанному Корниловым месяцем раньше, все политические вопросы должны решаться генералом Алексеевым. Мало того, что Корнилов не посоветовался со старым генералом перед тем, как составлять свою политическую программу, предназначенную для широкой аудитории, он даже не потрудился поставить его в известность. Можно представить, как генерал Алексеев был потрясён и разозлён этим происшествием. Он послал помощника в соседнюю комнату с просьбой о копии манифеста. Корнилов послал копию документа, приложив к нему короткое письмо, в котором можно уловить нотку иронии:

«В ответ на ваше письмо 1 февраля, № 13, по поводу информации, которую вы получили от доктора Н.С. Григорьева, о моей политической программе, хочу поставить вас в известность, что я не понимаю, какую именно программу имел в виду доктор Григорьев. Если он имел в виду «Быковскую программу», то она напечатана в газетах. «Программа генерала Корнилова» исходит из предыдущей. Она ещё неусовершенствованная, и я опубликую её тогда, когда, по моему мнению, придёт время».

Алексеев показал манифест и письмо Милюкову. Кадетский политик был возмущён ещё больше. Он выразил своё отношение к происшедшему в письме к Алексееву, из которого видна вся горечь конфликта между руководством Добровольческой армии гораздо лучше, чем из любого другого документа:

«Такая политическая тактика генерала Корнилова, к сожалению, не является происшествием или первой манифестацией Она базируется на непринятии политических партий в целом, а это распространённая ошибка среди политических дилетантов. [Генерал Корнилов считал все политические партии несостоятельными, так как их действия «ограничены их программами»…] В то же время, опять же, как и все дилетанты, генерал Корнилов составляет свою собственную политическую программу, частично, что-то вроде партии… [Как и в августе 1917 года, когда генерал Корнилов горько разочаровал народ] Россия оказывается в руках той же самой группы руководства. Выражаясь словами программы генерала Корнилова, [Россия] опять в руках авантюристов».

Милюков отметил, что, разработав свою программу в одиночестве, Корнилов пренебрёг соглашением, которое составляло основу Добровольческой армии. Он предупредил, что если Корнилов опубликует свой манифест, то вся система поддержки и помощи Добровольческой армии развалится. И гораздо более важно то, что политические манифесты были тем, что связывает армию с социалистической оппозицией большевизму.

Было бы ошибочно искать причины разногласий между офицерами и антибольшевистскими социалистами в их идеологиях. По сути, их программы совпадали по некоторым пунктам. В сложившейся ситуации можно предположить, что именно предубеждение и память о прежних столкновениях не позволяли двум группам объединиться, и это привело к негативным последствиям для обеих. Необходимо понимать, что большинство социалистов проявили ненамного больше мудрости, чем офицеры, им не удалось распознать глубину пропасти, разделяющей их и большевиков. Но среди социалистов были и исключения. Только такой выдающийся человек, как Б.В. Савинков, мог смирить свою гордость, чтобы предпринять отчаянные попытки объединить антибольшевистский лагерь.

Карьера Савинкова сложилась самым необычным образом. Как террорист и социал-революционер, он участвовал в террористическом акте против министра внутренних дел Плеве в 1904 году. В ссылке он заслужил всеобщее признание как новеллист. Позже, во время Первой мировой войны, как энтузиаст, поддерживающий союз Антанты, вступил во французскую армию. После Февральской революции он вернулся в Россию и служил ближайшим помощником председателя правительства Керенского, пытаясь помирить его и главнокомандующего Корнилова. Что бы ни думали о его прошлом, нужно признать, что после Октябрьской революции он проявил подобающее государственному деятелю понимание необходимости сотрудничества между всеми врагами большевизма, так же он был готов принести личные и идеологические жертвы ради этой цели. После падения Временного правительства Савинков наладил контакт с казачьим войском и офицерской организацией, также он поддерживал связь с украинским националистами, врагами большевизма, хотя и осуждал украинский сепаратизм. Из Петрограда он выехал через Москву и Киев на Дон. Он пытался убедить других социалистов оказать помощь белым генералам, угрожая, что иначе генералы станут ещё более консервативными. Савинков не надеялся одержать быструю победу, организовав всеобщее сотрудничество, но враждебность, которую он встретил в Новочеркасске, подтвердила его самые худшие опасения.

Савинков и его помощник Вендзягольский приехали в Новочеркасск в конце декабря. Сначала Корнилов отказался от встречи с ним, даже разумный Каледин заставил Савинкова и Вендзягольского подождать, прежде чем сказал, что слишком занят и не может их принять. Позднее Каледин смягчил Корнилова и уговорил его принять социалистов. На встрече Корнилов произнёс речь, он угрожал коммунистам, социалистам и демократам и обвинял русскую интеллигенцию — революционеров-демократов, Советы, комиссариаты — во всех бедах России. Переговоры Савинкова с Алексеевым прошли более успешно. Он поспорил, что Добровольческая армия не получит широкой поддержки без участия социалистов и будет ассоциироваться у всех со слепой контрреволюцией.

Генералы не могли прийти к единому мнению и решить, какова будет роль Савинкова в Добровольческой армии. Каледин и Алексеев считали, что включение Савинкова в штат руководства армии ослабит недоверие казаков. Корнилов сначала был против любого сотрудничества, но позднее согласился с аргументами Алексеева, что, если Савинков создаст организацию отдельно, это нанесёт вред армии. В отличие от Корнилова Деникина уговорить не удалось, он даже не явился на собрание, на котором присутствовал Савинков. Когда он встретил помощника Савинкова Вендзягольского, то отказался пожать ему руку. Неприязнь Деникина к Савинкову разделял и Лукомский. Как-то раз Лукомский спросил социал-революционера о возможности сотрудничества. Лукомский процитировал ответ Савинкова в своих мемуарах:

«Генерал, я прекрасно знаю, что наши взгляды различаются. Но сейчас у нас одна цель и один путь — свергнуть большевиков и спасти Россию. В будущем, конечно, мы вновь станем политическими врагами, но в данный момент я однозначно заявляю и обещаю, что с моей стороны не будет ни одного действия, основанного на личном отношении и направленного против вас».

Савинков начал уставать от постоянных споров о своей личной роли и выдвинул ультиматум: если через два часа собрание генералов и политиков не примет его условия, он получает «свободу действий». Под этим он, возможно, подразумевал, что создаст свою собственную военную организацию. Ультиматум оказал эффект, и условия Савинкова были приняты. В результате в совет вошло четыре специалиста: Савинков, Вендзягольский и разрабатывающие соглашение о равенстве П.М. Агеев и С.П. Мазуренко.

Соглашение с Савинковым не было таким значительным, как казалось на первый взгляд. Совет нечётко разделял права и цели, поэтому против Корнилова нельзя было предпринять никаких действий. Две или три недели спустя после организации совета армия ушла в Ростов, и там она была распущена. К этому времени Алексеев доверил Савинкову организацию пропаганды. Но так как ненависть офицеров к социалистам была очень сильной, ему не удалось справиться с поставленной задачей. Даже их жизнь, особенно жизнь Савинкова, была в постоянной опасности. Добринский и Завойко организовали покушение на Савинкова, и тому удалось выжить лишь благодаря своей смелости. Генерал Романовский, который согласно Вендзягольскому был единственным военным, понимающим важность сотрудничества с социалистами, посоветовал Савинкову и Вендзягольскому уехать: «…здесь ваши враги сильнее, чем ваши друзья». Когда в середине января Алексеев попросил Савинкова поехать в Москву и представлять там Добровольческую армию, Савинков согласился. В то же время Вендзягольского послали в Киев.

Краткое пребывание Савинкова в Добровольческой армии подтвердило, что раны, нанесённые Корниловским мятежом, очень глубокие. Офицеры не хотели сотрудничать с социалистами. В своих мемуарах Деникин обвиняет Савинкова в том, что ему не удалось выиграть в Москве в социалистических кругах, выступая за Добровольческую армию. Из истории пребывания Савинкова в Новочеркасске становится ясно, что он не единственный виновный.

Малочисленная Добровольческая армия, ослабленная внутренними разногласиями, вынуждена была существовать в атмосфере ненависти. Рабочие, крестьяне и казаки по разным причинам и в разной степени недолюбливали офицеров, собранных в Новочеркасске. Большинство казаков не питали ненависти к большевикам, многие попросту хотели избежать Гражданской войны. Они утверждали, и не без причин, что если бы не присутствие контрреволюционной армии, большевики бы покинули территорию Донской области в ближайшее время. Споры между казаками, касающиеся нейтралитета и местной автономии, и белыми офицерами, заинтересованными в том, чтобы Дон оставался их военной базой, возникли гораздо раньше, чем Алексеевская организация, и продолжались вплоть до окончания Гражданской войны.

Каледин, преданный генерал Российской императорской армии, полностью поддерживал Алексеева и его офицеров, даже ценой растущей ненависти своих подчинённых. Чтобы избежать смещения атамана, а также в целях самосохранения (маленькая армия не смогла бы защитить себя от казаков), Алексеевская организация действовала в полусекретном режиме вплоть до экспедиции в Ростов в середине декабря. Но даже такая победа лишь слегка укрепила позиции армии на Дону. Поэтому атаману Каледину пришлось просить генералов покинуть Дон, хотя бы временно.

Романовскому было разрешено оставаться в Новочеркасске, так как он был менее известен, чем другие генералы, или, может, потому, что его считали человеком более либеральных взглядов. Но Лукомскому пришлось ехать во Владикавказ, Деникину и Маркову — в Екатеринодар, по крайней мере, на какое-то время. После возвращения они также старались привлекать как можно меньше внимания, не носили форму. Приезд же Корнилова держался в тайне даже от офицеров в течение десяти дней.

Генерал Алексеев осознавал всю важность хороших отношений с казаками и часто призывал своих подчинённых вести себя как можно вежливее и тактичнее. Предостережения Алексеева не подействовали. В Белой армии испытывали горечь за то, что тяжкое бремя защиты Дона легло на их плечи, и эта горечь часто выливалась в агрессивное и провокационное поведение. Самым худшим примером стал план помощника генерала Корнилова Завойко по устранению Каледина и замещение его генералом Корниловым. Тревожная, беспокойная атмосфера в Новочеркасске не могла породить более ребяческий план, чем этот. Завойко не понимал, что казаки противостоят антикоммунистическому восстанию, что Каледин — друг, без которого армия вообще не существовала бы. Корнилов узнал о плане Завойко и приказал ему покинуть казачью столицу в течение двадцати четырёх часов. Тем не менее слухи о заговоре Завойко дошли до атамана и вызвали объяснимое возмущение.

Иногородние, неудивительно, были настроены по отношению к Алексеевской организации ещё более враждебно, чем казаки. Каледин, который больше всего желал объединения населения Дона против большевиков и привёл иногородних в правительство, обнаружил, что главным препятствием сотрудничества является то, что их представители не хотят присутствия антибольшевистской армии на территории Дона. Чтобы избавиться от предубеждения, заместитель Каледина М.П. Богаевский организовал встречу генерала Алексеева и представителей иногородних 31 января. Из описания очевидцев этой встречи становится ясно, что Алексеев произвёл благоприятное впечатление на своих политических врагов. Он акцентировал особое внимание на том, что армия сотрудничает с политиками-социалистами, и назвал Плеханова, Аргунова, Савинкова и Вендзягольского друзьями армии. Алексеев отвечал на такие вопросы очень терпеливо и спокойно.

«Если у вас, генерал, есть контакты, как вы говорите, с демократическими кругами, — продолжал Брыкин [представитель иногородних], — тогда почему члены вашей организации не сдерживают неуважительное отношение к ним, позволяют использовать такие выражения, как «Совет Собачьих Депутатов»?»

Алексеев просил проявить снисходительность к поведению подчинённых, ссылаясь на их прежние страдания, и особо выделял то, что Добровольческая армия не будет вмешиваться в местную политику и что социалистам и иногородним нечего бояться. Дипломатичность Алексеева даже вызвала симпатию у некоторых членов руководства иногородних, но большинство всё же оставалось настроено непоколебимо враждебно.

Одной из причин перемещения армии в Ростов было избавление от вмешательства донского правительства. Но если в Новочеркасске армия сталкивалась лишь со скрытой неприязнью, то в Ростове рабочие ненавидели белых так сильно, что главной проблемой стала защита офицеров.

Армия вошла в Ростов 30 января. К этому времени население города знало, что прибытие туда красных — это лишь вопрос времени, и рабочие ждали коммунистов как освободителей. Весь город пытался предсказать исход после прихода большевиков. Все были уверены в том, что Белое движение потерпит поражение, ненависть рабочих к офицерам становилась все более яркой и открытой. Офицерам стало опасно гулять по улицам ночью. Был случай, когда на политическом съезде рабочий Батайска, пригорода Ростова, расправился с четырьмя безоружными офицерами. Более чем когда-либо Ростов был на грани кровавой бойни.

Добровольческая армия не могла рассчитывать даже на поддержку зажиточных горожан. Правда, они собрали 6.5 миллиона рублей (из которых Добровольческая армия получила лишь 2 миллиона) на борьбу с большевиками, но больше делать они ничего не желали. Комитет, созданный для защиты города, не принимал активных действий, и это злило белых офицеров, чувствующих непонимание и пренебрежение.

Антибольшевистское движение находилось на территории Дона в постоянной опасности. И для этого было три причины: во-первых, рабочие Дона, страдающие от поражения своего восстания, которое они потерпели в Ростове; во-вторых, неудовлетворённые казаки, которые пренебрегали приказами Каледина и хотели создать собственное правительство; и в-третьих, Красная армия, одержавшая победу на Украине и теперь направляющаяся в Донскую область. Любая из этих группировок численно превышала Добровольческую армию и казаков, на которых мог положиться Каледин. Скоординированная атака трёх составляющих неизбежно уничтожила бы Белое движение. Только недостаток дисциплины и взаимного сотрудничества между этими силами спас Добровольческую армию от неминуемой гибели. Красные командиры недооценили антибольшевистское движение, эта ошибка была непростительна.

Судьба Добровольческой армии на Дону неразрывно связана с тем, что Каледину удалось сохранить власть. Большевики захватили бы Донскую область гораздо легче и быстрее, если бы не Добровольческая армия. Красная армия преуспела на Украине гораздо больше, чем на Дону, но малочисленная Добровольческая армия не могла бы защитить Дон без помощи казаков.

Создание равноправного правительства не изменило поток недовольства, направленного против режима Каледина. Равенство существовало менее двух месяцев при неблагоприятных условиях, и этого короткого времени не хватило, чтобы изжить ненависть и недоверие казаков и иногородних, существовавшие многие десятилетия.

Проект Учредительного собрания Донской области так и не воплотили в жизнь, частично из-за того, что северная часть Войска была во власти большевиков и туда не удалось послать делегатов, частично из-за того, что на встрече иногородних в Новочеркасске 11 и 12 января большинство враждебно отнеслось к идее равноправного правительства и к Каледину. Иногородние сражались с большевиками с большой неохотой, так как боялись, что это в будущем поспособствует становлению казацкой диктатуры. Прекрасно характеризует настроение иногородних то, что сорок из пятидесяти делегатов были большевиками, а социалисты братья Мазуренко, главные кандидаты в правительство, так и не были выбраны, поскольку их сочли людьми слишком умеренных взглядов. Встречи эти были невероятно бурными. Делегаты от большевиков постоянно прерывали речь Каледина и Богаевского криками: «Убийцы!» и «Заодно с контрреволюционерами!». В результате уступок казаков (главной из них было обещание 3 миллионов десятин для иногородних и общей амнистии) большинство делегатов всё-таки признали необходимость борьбы с большевиками. Тем не менее ни Каледину, ни Богаевскому не удалось предотвратить растущую неприязнь к Добровольческой армии.

Несмотря на то, что обе стороны — казаки и иногородние — желали сотрудничества, план не работал. Главной причиной неудачи было то, что министры нового правительства были лидерами без последователей; они ничего не могли сделать, чтобы заставить иногородних и казаков сражаться с большевиками. Собрания правительства были больше похожи на политические сборища, чем на обсуждение дел. Делегаты иногородних были ответственны за радикальный электорат, и по многим пунктам их мнение расходилось с мнением казацких министров. В свою очередь казаки воспринимали это как саботаж. Перед каждой сессией обе стороны — казаки и иногородние — решали, какие позиции они займут по тому или иному пункту. Так как у министров иногородних было меньше политического опыта, то получалось, что казацкие министры проводили все важные решения.

Постепенно правительство теряло контроль над происходящим. Большевики спокойно могли находиться даже в Новочеркасске. А в середине января в столице были организованы революционные комитеты, имеющие связь с другими красными силами. Дошло даже до того, что большевики смогли выпускать собственную газету «Майдан» без препятствий со стороны правительства.

Каледину пришлось признать, что существование казацких объединений с большевиками больше напоминало передовые отряды, нежели реальную защиту. Правительство по-прежнему имело 60 отрядов, но они были бесполезны. Когда солдаты начали продавать своё оружие, причём иногда даже большевикам, самым мудрым решением было бы распустить созданные части.

Единственной организацией, которая оставалась верной правительству, была группа партизан, состоящая, как и Добровольческая армия, из офицеров и юнкеров. Самым лучшим партизанским отрядом, состоящим из 150 человек, считался самый первый, сформированный есаулом В.М. Чернецовым 13 декабря в связи с восстанием большевиков в Ростове. Раньше Чернецов вёл партизанские отряды, действовавшие в тылу врага во время Первой мировой войны. При Временном правительстве он командовал казачьим отрядом, брошенным на подавление восстания шахтёров Донецкого бассейна. Так как его отряд был главным орудием Каледина, его недолгие действия были очень активны. Он посылался во все уголки Войска, где нужно было защитить авторитет правительства.

Практически уже бессильное правительство Каледина могло существовать только до тех пор, пока не встретило хорошо организованную оппозицию. Подгоняемые приближением советских войск, антикалединский казачий отряд, а также северные казаки из беднейшего района Войска 23 января решили создать Военно-революционный комитет в станице Каменской, где был сосредоточен 21 отряд, и провозгласили правительство Каледина свергнутым. Главой Военно-революционного комитета был выбран Ф.Г. Подтелков, а заместителем М.В. Кривошлыков.

Новый революционный комитет не был большевистской организацией, так как оба — Подтелков и Кривошлыков — являлись левыми эсерами и не были связаны ни с Петроградом, ни с Красной армией. Их успех и популярность можно объяснить тем, что многие считали: раз контрреволюционный режим Каледина свергнут, а армия Корнилова выброшена с территории Дона, Советы и казаки могут сосуществовать. Интересен тот факт, что деятели революционного комитета были ещё меньше последовательны в своих действиях, чем политики контрреволюции в Новочеркасске: в отличие от Каледина Подтелков ничего не говорил о том, что собирается отдать казацкие земли иногородним, а также не предпринимал никаких попыток одержать победу над иногородними и шахтёрами в вооружённых столкновениях. Революционный комитет отказался от военной помощи, предложенной шахтёрами, из-за того, что это могло оказать плохое влияние на казаков. С точки зрения большевиков, между Каменской организацией и правительством в Новочеркасске было лишь одно различие: Каледин отказывался признавать советскую власть.

Осознавая ослабление своих позиций, Каледин организовал переговоры с Военно-революционным комитетом, которые прошли 28 января в Новочеркасске. Подтелков, возглавляющий каменскую делегацию, требовал неограниченной власти, ликвидации Круга и партизанских отрядов, роспуска Добровольческой армии. В ответ атаман оспорил предупреждение комитета о том, что он будет представлять Дон, но пообещал переговорить с командованием надвигающейся Красной армии и попросил революционный комитет не нападать, пока эти переговоры не закончатся. Пока Подтелков, Кривошлыков и ещё четверо их товарищей дискутировали с казацкими представителями правительства Новочеркасска, пришёл доклад о том, что Чернецов заставил революционный комитет убраться из Каменской, а также занял железнодорожную станцию Миллерово. Так как две стороны договорились о прекращении огня в течение переговоров, делегация Каменской сочла поступок Чернецова предательством. Каледин не был человеком, способным нарушить своё слово, и было очевидно, что Чернецов поступил так без ведома атамана, но поскольку это всё же произошло, дальнейшее сотрудничество стало невозможным.

Рост враждебности к революционному комитету способствовал образованию двух фронтов: донские казаки из отряда Чернецова защищали Новочеркасск на севере от войск революционного комитета и на западе — от войск Красной армии. Несмотря на присутствие белых на обоих фронтах, численное превосходство красных было таким значительным, что их просто невозможно было остановить. Корнилов и Каледин часто обращались друг к другу за помощью, каждый считал, что ситуация на его фронте более угрожающая.

Советские войска перехватили инициативу. После победы на Украине Дон стал для большевиков следующим местом боевых действий. В начале января Антонов-Овсеенко, завоеватель Украины, начал претворять свои планы в жизнь. Сначала он хотел объединить враждебно настроенные по отношению к Каледину группировки Дона, затем встретиться с небольшим красным отрядом под командованием Петрова, находящимся немного южнее Воронежа; в конечном итоге он планировал повернуть на юг и присоединиться к 39-й пехотной дивизии, расположенной на Северном Кавказе. Эта дивизия находилась под влиянием большевиков, и Антонов-Овсеенко надеялся использовать её в будущих сражениях. 8 января Антонов-Овсеенко разделил советские войска на две группы: главные силы под командованием Сиверса повернули на юг, угрожая Ростову и Таганрогу, остальные под командованием Саблина пошли на восток, чтобы соединиться с Петровым.

^{Верховный главнокомандующий советскими войсками в 1918 г. Владимир Антонов-Овсеенко}

Несмотря на невероятное численное превосходство Красной армии, захват Дона застопорился. Красные войска сражались без энтузиазма, а на одном фронте не сражались вовсе, как случилось в начале декабря с 39-й дивизией и 8-й казачьей дивизией. Казачий отряд в Черткове и солдаты Петрова договорились о перемирии, и ни большевики, ни казачье руководство не могли этого предотвратить. Среди красных отрядов лишь отряд Сиверса был всё ещё боеспособен.

Причиной возобновления фронтов можно считать образование Подтелковым Военно-революционного комитета и нарушение Чернецовым договора о перемирии. Сначала казаки Чернецова выступали блестяще. С помощью батареи Добровольческой армии Чернецову удалось избавить Военно-революционный комитет от начальников их штаба, а 31 января в Лихой он нанёс серьёзные удары по войскам Саблина. Но это было последней победой Чернецова. 3 февраля он был окружён, и 100 его партизан были вынуждены сдаться. В суматохе многим партизанам удалось сбежать, но сам Чернецов, с голыми руками напавший на красного командира Подтелкова, был убит.

После разгрома отряда Чернецова Саблин и Петров смогли объединиться без трудностей. Теперь у Каледина были лишь небольшие партизанские группы, и он больше не мог создать единую линию фронта. Новочеркасск остался без защиты.

Пока начальники штаба Добровольческой армии находились в Новочеркасске, командование армии действовало согласно принципам невмешательства во внутренние дела Дона. Перемещение в Ростов изменило эту позицию. В районе Ростова и Таганрога авторитет атамана был лишь формальностью, и здесь Добровольческая армия свободно избрала линию поведения, отличную от позиции Каледина. В то время как Каледин тратил все силы на то, чтобы примирить разные слои населения, Добровольческая армия решила прижать рабочие организации. Ничья политика не оказалась эффективной: рабочие и иногородние были враждебно настроены по отношению к Каледину, а Добровольческая армия не была настолько сильна, чтобы справиться с оппозицией. Отсутствие сплочённости между начальниками штаба и атаманом только усугубляли ситуацию.

Во второй половине января 10-тысячная армия Сиверса подошла к территории, контролируемой Добровольческой армией. В первом столкновении белые выиграли: 25 января на Матвеевом Кургане маленький хорошо дисциплинированный отряд полковника Кутепова заставил красные войска временно отступить.

Тем не менее, надежда Добровольческой армии удержать линию фронта была убита восстанием рабочих Таганрога 27 января. Так как заводы остановились и заработную плату прекратили выплачивать, атмосфера среди рабочих накалялась. Когда белый солдат убил рабочего Балтийского завода, похороны превратились в политическую демонстрацию с участием нескольких тысяч рабочих. Командование Добровольческой армии хотело предотвратить эту демонстрацию, но не хватило сил. Сражение, развернувшееся в городе, было не похоже ни на один бой с самого начала революции. Рабочие и солдаты стреляли друг в друга не по принуждению. Ожесточённость боёв была первым проявлением природы Гражданской войны. О переговорах не шло даже речи. Когда у двенадцати рабочих закончились боеприпасы и они были захвачены, солдаты выкололи им глаза, отрезали носы и закопали живыми с мёртвыми собаками. Другая сторона в долгу не осталась. Белые солдаты, окружённые в винном погребе, были сожжены живыми. Никому не удалось бежать.

Кутепов, противостоя Сиверсу, вынужден был послать подкрепление в Таганрог, но город всё равно спасти не удалось. Добровольческая армия смогла выделить лишь 500 солдат, но этого было недостаточно, чтобы противостоять 5 тысячам вооружённых рабочих. Единственной надеждой армии было то, что боеприпасы врага закончатся, таким образом, судьба города зависела от исхода битвы за арсенал. Когда восставшие захватили арсенал, 200 выжившим добровольцам пришлось отступить. Таганрог оказался в руках бунтовщиков 2 февраля, а 3 февраля Сиверс продолжил своё наступление. Пять дней спустя отряд Красной армии и рабочие Таганрога объединились.

Катастрофическое развитие военных действий заставило командование Добровольческой армией подготовить эвакуацию Дона. Командование считало, что для освобождения России от большевиков не имеет никакого смысла приносить в жертву армию во имя защиты Ростова и Новочеркасска. Решение Корнилова и Алексеева было прямым следствием нападения 39-й дивизии на Батайск. Эта дивизия, находящаяся под контролем большевиков с начала Октябрьской революции, была замешана в восстании против кубанского казацкого правительства. В первой половине февраля она была достаточно сильна, чтобы представлять угрозу Батайску, то есть отрезать путь отступления Добровольческой армии.

Каледин видел ситуацию по-другому, не так, как генералы в Ростове. Он был горько разочарован, когда впервые услышал о том, что Добровольческая армия, возможно, будет отступать с территории Дона. Он попросил Алексеева и Корнилова приехать в его штаб и обсудить дальнейшие действия, но 8 февраля военная ситуация была настолько неопределённая, что никто из руководства не захотел покинуть армию, и взамен был послан генерал Лукомский. Каледин узнал от Лукомского, что окончательное решение уже принято. Делегаты Добровольческой армии напрасно пытались убедить атамана присоединиться к походу на Кубань. 12 февраля Каледин собрал своё правительство, понимая, что ситуация безнадёжна, и отказался от должности. Два часа спустя Каледин покончил с собой выстрелом в сердце.

Возможно, самоубийство атамана впечатлило казаков, и в антибольшевистском лагере прокатилась новая волна энтузиазма.

Городская дума приняла на себя управление, но казаки станицы Новочеркасская вручили власть генералу А.М. Назарову, который, в отличие от Каледина, верил, что борьбу можно продолжать.

По графику Круг должен был собраться 17 февраля. К этому времени большая часть Дона была занята большевиками, о новых выборах не могло быть и речи. Так как на встрече присутствовали только те представители прежних Кругов, которые всё ещё находились в Новочеркасске, появилось название «малый Круг». Должен был состояться ещё и съезд иногородних, но этого не случилось, так как ни один их представитель не приехал на встречу, идея равенства умерла вместе с Калединым. Круг продемонстрировал непримиримое отношение к большевикам на первой же встрече, объявил всеобщую мобилизацию и послал делегацию к Добровольческой армии, уговаривая её остаться и помочь сражаться с большевиками, на пост атамана был назначен Назаров.

Когда 6-й казачий полк вернулся с фронта, все посчитали это чудом: отряд маршировал по улицам Новочеркасска хорошим строевым шагом, в нём не было создано ни комитетов, ни комиссариатов, а казаки горели желанием сражаться. Такая часть, воюющая с недисциплинированной Красной армией, могла принести спасение Дону. После долгих разговорив и празднований она была отправлена на фронт. Под влиянием нового всплеска энтузиазма Добровольческая армия отменила своё отступление и вновь послала генерала Лукомского, как своего постоянного представителя у казаков.

То, что многие восприняли как новые всплески жизни на Дону, являлось, по сути, лишь предсмертными конвульсиями.

Добровольческие организации, сформированные старыми казаками несколькими днями раньше, развалились. 6-й казачий полк, гордость войска, отправился на фронт 19 февраля, но двумя днями позже отказался сражаться. Круг, открытый вначале в таком бескомпромиссном настроении, вскоре послал делегацию Саблину, спрашивая, почему советские войска пришли на Дон, почему сражения продолжаются, хотя Каледин уже умер, а иногородние занимают посты в правительстве (хотя это было уже неправдой).

20 февраля Назаров сообщил Добровольческой армии, что казаки не в состоянии продолжать оказывать сопротивление. Корнилов решил эвакуировать свою армию в ночь на 21 февраля. Эвакуация прошла гладко: 23 февраля армия пришла через Аксай в Ольгинскую, где перегруппировалась. Принимать решение о том, куда идти, было не нужно, так как большевики оставили свободным лишь одно направление.

Лукомский пытался уговорить Назарова, как раньше пытался убедить Каледина присоединиться к походу Добровольческой армии, но атаман считал, что большевики не тронут нового представителя казаков.

Сиверс вошёл в Ростов 23 февраля. Саблин мог бы взять город в тот же день, но ждал, пока войска революционного комитета сделают это. Пока Круг обсуждал ответ Саблина 25 февраля, солдаты Военно-революционного комитета под командованием Голубова оккупировали Новочеркасск. Председатель Круга Волошинов и атаман Назаров были арестованы и казнены шесть дней спустя.

Под предводительством атамана Попова полторы тысячи казаков покинули Новочеркасск и начали поход, который должен был продолжаться два месяца. Эвакуация происходила в большом беспорядке: многие казаки и офицеры, желающие присоединиться к походу, поняли это слишком поздно, когда маленькая армия уже ушла.

Занятием Дона большевики завершили завоевание страны: к концу февраля 1918 года советское руководство было признано на всей территории России. Выстрел крейсера «Аврора» заявил о начале Октябрьской революции; казнь Назарова и Волошинова означала её завершение.

Время этого марша можно назвать героической эпохой Добровольческой армии. Успехи большевиков не прекращались, а Белое движение постоянно слабело, тем не менее несколько тысяч человек, покинувших Ростов в конце февраля 1918 года, оставались верны своей идее. Объединённые непримиримой ненавистью к врагу, они проявили чудеса военного искусства; мир видел немного таких малочисленных армий с таким боевым духом.

Несмотря на все лишения, которые пришлось переносить, несмотря на ненависть, которую к ним питало местное население, они были сплочены. Ужасные страдания и удивительные победы того периода быстро стали легендой, а позднее играли важную роль в развитии Белого движения, объединяя командование и давая гордость их солдатам. Даже в эмиграции русские белогвардейцы черпали силу, вспоминая моменты величайшего героизма.

В ретроспективе понятно, что большевики допустили огромный промах в том, что позволили Добровольческой армии покинуть Ростов. Город был окружён с трёх сторон, а под лучшим командованием и с хорошей дисциплиной Красная армия могла бы полностью окружить город. В.А. Антонов-Овсеенко, главнокомандующий южными войсками, приказал 112 полку занять Ольгинскую, таким образом отрезая пути отступления Добровольческой армии, но вместо выполнения приказа полк направился в Ставрополь, где и распался. Полторы тысячи казаков, принадлежавших к войску атамана П.Х. Попова, также сбежали из Новочеркасска из-за недисциплинированности в стане врага. В.С. Голубов не подчинился приказу Военно-революционного комитета преследовать Попова. Так как Антонов-Овсеенко был больше обеспокоен немецким вторжением на Украину, он не мог уделить достаточно внимания уничтожению остатков белых сил. Он надеялся, что на Кубани будет установлен мощный советский режим, а Добровольческая армия, не найдя места для военной базы, вскоре распадётся.

Основная часть Добровольческой армии покинула Ростов, направляясь на восток по северной стороне Дона, а отряд под командованием генерала Маркова пересёк Дон в Ростове и пошёл по другому берегу. Даже в самом начале похода армия не могла не заметить невероятно враждебного отношения к ней местного населения. Как первое место привала Корнилов выбрал станицу Аксайскую, и Деникину с Романовским пришлось договариваться с казаками в течение двух часов, так как, опасаясь ярости большевиков, они не хотели разрешить армии провести ночь в станице. Прежде чем разрешение было получено, генералы пообещали, что в станице не будут проходить боевые действия ни при каких обстоятельствах и что армия продолжит свой путь на следующее утро.

23 февраля армия пересекла Дон у станицы Аксайской. Красногвардейцы не преследовали их, но два аэроплана сильно беспокоили тоненькую шеренгу солдат, передвигающуюся по льду. Аэропланы летели очень высоко, и бомбы, которые они бросали, падали, не нанося вреда. Самую большую опасность представляли участки тонкого льда, но переход прошёл благополучно.

Днём 23 февраля армия прибыла в станицу Ольгинскую. Настроение, которое было плохим во время ухода из Ростова, значительно повысилось из-за успешного форсирования реки. На данный момент можно было отдыхать в Ольгинской, не боясь неожиданных атак. Армия оставалась там четыре дня, дожидаясь казаков атамана Попова, планируя и организуя продолжение своего похода.

Казаки Ольгинской были очень богатыми, так как их ещё не коснулась ни война, ни революция, и оказали армии радушный приём, в отличие от жителей Аксайской. Делегация из пяти старых казаков явилась к Корнилову и спросила, чем они могут помочь. Растроганный этим предложением, Корнилов поручил генералу Богаевскому поговорить с представителями станицы. Казаки пообещали сотню пеших и пятьдесят всадников. Это предложение всё же нельзя было назвать щедрым, учитывая большое население станицы. На следующий день появилось двадцать с лишним детей примерно четырнадцатилетнего возраста, ни одного взрослого мужчины среди них не было. Богаевский спросил их, зачем они пришли:

Как оказалось, дети думали, что будет проходить парад. Ни один казак станицы Ольгинской не присоединился к Добровольческой армии.

Корнилов объединил двадцать пять маленьких групп, некоторые из них состояли всего лишь из десяти человек. Он сформировал три полка и один батальон: Офицерский полк под командованием генерала Маркова, Корниловский полк под командованием капитана Неженцева и Партизанский полк, собранный в основном из остатков казацкого партизанского объединения под командованием генерала А.П. Богаевского. Генерал Боровский командовал батальоном, в состав которого входило несколько офицеров, зачисленных в Ростове. Кроме этих четырёх групп, в которые вошла основная военная сила, у армии было несколько маленьких кавалерийских отрядов, состоящих преимущественно из донских казаков. Многие из этих казаков присоединились к армии здесь, в Ольгинской, сбежав из Новочеркасска. В Добровольческой армии также имелись артиллерийская батарея и технический отряд, состоящий из 200 чехов и словаков, присоединившихся к армии ещё в Новочеркасске.

В добавление к 4 тысячам военных в армии присутствовала тысяча гражданских лиц. Это были политики (такие как В.Н. Львов, Л.В. Половцев, Л.Н. Новосельцев), журналисты, профессора, жёны офицеров и медсёстры. Эта большая группа, неспособная к военным действиям, сильно тормозила армию.

У солдат не было достаточно боеприпасов: у каждого было лишь несколько сотен патронов — примерно 600–700 патронов на восемь ружей. Отсутствие средств связи являлось причиной того, что армия была полностью отрезана от всего мира во время ледового марша. На генерале Эльснере, которому была доверена подготовка армии к походу в Ростове, лежала ответственность за некоторые ошибки. У него было много времени на организацию, и можно было бы взять с собой больше оружия и лошадей. С другой стороны, у Добровольческой армии было недостаточно денег. У генерала Алексеева было с собой 6 миллионов рублей, но армии приходилось платить, и платить много, за продовольствие, которое она получала у местного населения.

Очень сложно нарисовать чёткую картину морального настроя армии. Всё описание исходит от участников действия, в их воспоминаниях преобладают героические образы, а не ворчанье и потеря веры, как часть сурового испытания. Хотя нет причин сомневаться, что боевой дух армии был в основном высок, за исключением, быть может, нескольких дней после эвакуации из Ростова. Офицеры безоговорочно верили своим предводителям и ненавидели своих врагов. Большинство из них предпочитали смерть плену Красной армии; было несколько случаев, когда раненые совершали самоубийство, и такие происшествия поднимали боевой дух армии. С другой стороны, неопределённость планов генералов, нежелание некоторых офицеров служить в качестве рядовых и постоянные политические споры, должно быть, пагубно влияли на моральный дух.

Генералы не обсуждали со своими подчинёнными решение, принятое в станице Ольгинской, о походе на Кубань. Поэтому ужасные слухи ходили о конечном пункте назначения; некоторые думали, что направляются в Сибирь, другие предполагали, что поворачивают в Центральную Россию, некоторые верили, что конечным пунктом будет Кавказ.

В армии было слишком большое количество руководящих кадров, в конце кампании распределение рангов было таким: 3 генерала, 8 генерал-лейтенантов, 25 генерал-майоров, 199 полковников, 50 подполковников, 215 капитанов, 251 штабс-капитан, 394 лейтенанта, 535 корнетов, 688 прапорщиков, 364 унтер-офицера, 437 юнкеров, 235 капралов, 15 моряков, 148 человек медицинского персонала и 118 писарей. Многие полковники и капитаны служили в качестве рядовых, но некоторые отказывались. Например, Марков доверил командование артиллерийским дивизионом полковнику Борисову, но тот посчитал командование дивизионом ниже своего достоинства и отказался от назначения.

Даже в этой пылкой антибольшевистской армии были политические разногласия, потому что неизбежно некоторые были более консервативны, чем другие. Алексееву пришлось вызвать к себе Деникина на второй день остановки в станице Ольгинской, чтобы попросить его предотвратить драку между студентами и офицерами, так как офицеры назвали студентов социалистами. Также были ссоры между военными по поводу того, можно ли винить императорскую семью в том, что Россия потерпела поражение в Первой мировой войне.

Главное руководство армии провело совещания, чтобы определить, в каком направлении стоит продолжать свой путь. Некоторые предлагали идти в Сальские степи, обогнув реку Сал по левому берегу Дона, другие хотели вести армию в Екатеринодар, столицу Кубани. Генералы прекрасно понимали, что судьба всего Белого движения, возможно, зависит от этого решения, тем не менее, как это часто бывает на войне, решение необходимо было принять на основе неполной информации. Никто не знал, как обстоит дело с правительством Екатеринодара, смогут ли Сальские степи обеспечивать продуктами питания 5 тысяч человек в течение неопределённого времени.

Корнилов, что для него было вовсе нетипично, не имел никаких конкретных мыслей. Сначала он склонялся к идее идти в Сальские степи, но решил пересмотреть её. Направиться в Екатеринодар хотели Алексеев с Деникиным. Кубань казалась им более надёжным местом, так как они надеялись, что казаки присоединятся к Добровольческой армии, а потом Екатеринодар мог стать базой для организации более мощного антибольшевистского движения. Они утверждали, что Сальские степи не смогут принять многочисленную армию, и напоминали об опасности быть окружёнными большевиками, так как те контролировали не только северный берег Дона, но и железную дорогу Царицын — Тихорецкая — Батайск. Безусловно, для людей, командующих большими армиями лишь короткое время, перед этим получивших горький опыт мировой войны, окружение казалось катастрофой.

Разумеется, предпочтения Алексеева объяснялись его дальновидностью и благоразумием. Мы знаем из его писем, что в то время он был настроен достаточно пессимистично. Он говорил со своими товарищами об организации большой армии в Екатеринодаре, но сам, возможно, думал о том, что её придётся распустить. Он хотел привести своих солдат на Кубань, чтобы им было легче, а если худшие опасения подтвердятся, то можно уйти на Кавказ.

Генерал П.Х. Попов, который приехал со своими казаками 26 февраля и привёз пять орудий, сорок пулемётов, настаивал на том, что его казаки не должны покидать свой родной Дон. Когда на всеобщем собрании было решено принять предложение Алексеева и Деникина, Попов отбыл на реку Сал. Это была большая потеря для Добровольческой армии, отряд Попова преимущественно состоял из всадников, в которых армия очень сильно нуждалась. 27 февраля армия и её гражданская часть, 5 тысяч человек в общем, вышла из станицы Ольгинской. Они проходили от 25 до 35 километров в день. Дороги были грязные, идти было очень тяжело, но все, за исключением больных, продолжали путь. Очень часто армии не удавалось достать еду даже за деньги.

Маршрут армии пролегал через Ставропольскую губернию, большую часть которой контролировали Советы большевиков. Первое сражение произошло 6 марта в Лежанке, на границе Ставропольской губернии и Кубани. Местный большевистский отряд, поддержанный солдатами 39-й дивизии, столкнулся с Добровольческой армией. Марков со своим полком неожиданно пересёк маленькую речку Егорлык, и этот бросок так шокировал врага, что ему пришлось отступить. Тем не менее, у Маркова не было кавалерии, и он не мог сразиться с большевиками. Большинство населения станицы должно было сочувствовать красногвардейцам, так как половине людей пришлось спасаться бегством от победной армии. В ходе сражения белым удалось взять в плен дюжину офицеров 39-й дивизии. Корнилов судил их военным судом, но суд отпустил их с условием того, что они пополнят ряды Добровольческой армии. Первая победа подняла боевой дух армии, и скорость передвижения значительно возросла.

9 марта армия вошла на территорию Кубани, где и обнаружила, что местные казаки, в отличие от донских казаков, дружелюбно настроены по отношению к белым. Часто продовольствие они получали бесплатно, но, что более важно, довольно много кубанских казаков вступило в армию. В станице Незамаевской ряды армии пополнили 140 рекрутов, а в Выселках — от 400 до 500.

Самым опасным моментом похода было время, когда армии пришлось переходить железнодорожные пути. Особенно сложно было пересечь главную дорогу Владикавказ — Ростов, белые пересекли опасную зону беззвучно ночью, в то время как чешский инженерный отряд разбирал рельсы. Когда солдаты переходили пути, они заметили вдалеке большевистский поезд, но ближе он не мог подъехать.

На Кубани первое сражение произошло в станице Березанской 14 марта. Даже тогда белогвардейцы легко обратили в бегство своих врагов, но это сражение разочаровало добровольцев, так как их врагом оказались не большевики 39-й дивизии, а казаки и иногородние. Сход станицы, после того как до неё дошли слухи о походе белых, решил бороться с кадетами.

Следующее сражение было куда серьёзнее. В течение некоторого времени Корнилов пытался избежать встречи с большевистскими отрядами, потому что хотел добраться до Екатеринодара как можно быстрее, но теперь казацкая столица была уже недалеко, и он надеялся, что казацкое правительство поможет сдержать главные силы большевиков. Также у Добровольческой армии кончались боеприпасы, и не было другого выхода, кроме как взять их у врага. Белая разведка доложила, что на железнодорожной станции Кореновская они столкнутся лишь с тыловой частью красных, и этот доклад убедил Корнилова принять решение атаковать. Но эти данные были ложными: в Кореновской Добровольческая армия встретилась с 10 тысячами солдат. Бой, который последовал, был одним из самых кровопролитных: за четыре дня непрерывной схватки белые потеряли 400 человек. Не раз казалось, что они будут вынуждены отступить под напором гораздо более многочисленных большевиков. Но Добровольческая армия просто не могла позволить себе потерпеть поражение в то время. Корнилов использовал все запасы оружия, и в результате 17 марта белые заняли железнодорожную станцию и захватили оружейный склад.

Радость победы была омрачена плохими новостями, полученными из станицы Кореновской: кубанское правительство и армия эвакуировались из Екатеринодара под давлением большевиков. Так как целью похода в Екатеринодар было присоединиться к Кубанской армии, то направление необходимо было менять. Деникин и Романовский считали, что армия должна продолжать идти в Екатеринодар, чтобы захватить город. Корнилов, тем не менее, решил иначе. Он считал, что для такого дела армия слишком слаба и измучена, вместо этого он хотел вести армию на юг от Кубани в черкесские аулы, где, он надеялся, она сможет отдохнуть и дождаться Кубанскую армию.

Корнилов принял решение без учёта важной информации о мощи и позиции врага и без малейшего понятия, где находится Кубанская армия. Двигаясь по направлению к Майкопу и решив сделать привал, командование армии совершило огромную ошибку, так как город стал крепостью большевиков, а левый берег Кубани был занят красными войсками. В то время, когда Корнилов больше всего хотел избежать боёв, армии пришлось сражаться. Белые победили, но ценой тяжёлых потерь. 22 марта измученная армия была на грани распада, но внезапно добровольцы услышали звук артиллерийского выстрела на расстоянии. Это означало, что Кубанская армия где-то неподалёку. На следующий день в станице Филипповской армия изменила направление: вместо того чтобы идти на юг, она пошла на запад, чтобы соединиться с Кубанской армией в Покровском.

Социальные и политические условия на Кубани в ноябре 1917 года напоминали донские, и последствия большевистской революции были одинаковые в обоих Войсках. Но Кубани не посчастливилось иметь такого же Каледина, который старался бы объединить разные слои населения. А.П. Филимонов, избранный атаманом 25 октября, был ограниченным консерватором, который верил, что казаки должны сохранить все свои привилегии. Сразу же после революции представители казаков и иногородних попытались уладить разногласия, найти компромисс. Было решено:

1) всенародно избранные органы будут управлять Кубанью до созыва Учредительного собрания в России;

2) местные органы самоуправления должны быть выбраны без разделения на казаков и иногородних;

3) трое иногородних должны войти в правительство.

Но из-за непоследовательности руководства казачьего парламента, который назывался Рада, соглашение так и не претворилось в жизнь.

Правда, казаки смягчились немного позже и 25 января согласились создать равноправное правительство, в которое вошло бы столько же представителей казаков, сколько и крестьян. Но к этому времени было уже слишком поздно, авторитет правительства признавался лишь в Екатеринодаре и ближайших станицах. Обе стороны не доверяли друг другу, и в создавшихся условиях идея равенства потерпела крах ещё раньше, чем это произошло на Дону. Население Кубани было ещё больше разобщено, чем на Дону: иногородние охотно воспринимали пропаганду большевиков, а казаки симпатизировали Белому движению.

Филимонов и его товарищи возлагали большие надежды на казаков, вернувшихся с фронта; они думали, что фронтовики защитят их status quo перед иногородними и перед армией Ленина и Троцкого. Но, как и на Дону, вернувшиеся казачьи отряды распались вскоре после прибытия. Здесь тоже было много надежд и разочарований. 1-й Черноморский полк, в отличие от других, прибыл в Екатеринодар в прекрасном состоянии. Филимонов сразу же послал его сражаться против большевиков, чтобы овладеть некоторыми важными стратегическими пунктами. Полк не подчинился и вскоре был распущен.

Очень скоро Кубань оказалась на грани анархии. 13 ноября правительство разоружило большевистскую артиллерийскую часть в столице, всё это сопровождалось стрельбой, демонстрациями и общественными беспорядками. В станице Гулькевичи иногородние установили большевистский режим, и Филимонов отправил туда отряд, чтобы утвердить свою власть. Когда белые подошли к станице, Никитенко, местный большевистский лидер, признал себя преданным екатеринодарскому правительству, но как только войска отступили, Никитенко казнил представителей Филимонова.

Главная угроза политической стабильности исходила от ближайшего Кавказского фронта. Напрасно Филимонов просил генерала М.А. Пржевальского, главнокомандующего Кавказским фронтом, остановить поток солдат. Генерал был бессилен, и один демобилизованный полк за другим входил на территорию Кубани. 39-я пехотная дивизия, покинув фронт, стала главным оплотом большевизма на Северном Кавказе, её полки помогли установить советский режим в Тихорецкой, Торговой, Ставрополе, Кавказской и Армавире.

Так как регулярные войска стали вести себя ещё хуже, кубанское правительство решило создать против большевиков добровольческие отряды. Казаки не хотели зачисляться в них, и единственный отряд, который был создан, состоял из русских офицеров, которые прибывали на Кубань в большом числе. Сначала правительство колебалась, одобрять ли формирования подобного рода, так как чётко понимало, что открытая поддержка офицеров заставит большую часть населения отвернуться от него. Но вскоре Филимонов решил поддерживать офицеров солидным жалованием. Первый отряд, сформированный полковником Галаевым в середине декабря, уже к середине января насчитывал 200 добровольцев. Галаев, уважаемый и талантливый офицер, был убит в начале февраля в бою с большевиками.

Второй добровольческий отряд насчитывал примерно 100 человек и был сформирован в конце декабря капитаном А.Л. Покровским, человеком, которому суждено было сыграть значительную роль в истории Белого движения. Покровский — один из русских пилотов Первой мировой войны; он был невероятно храбр и решителен, но также очень амбициозен, зол и без моральных принципов — из того сорта людей, которые используют проблемные ситуации с выгодой для себя.

Несколько сотен русских офицеров, конечно, несмотря на случайный успех, не могли предотвратить рост мощи большевиков. К январю большевики контролировали все главные железнодорожные направления на Кубань, таким образом отрезав все пути сообщения донского правительства с екатеринодарским. Для Каледина это стало большей потерей, так как Кубань поставляла ему военную амуницию, а теперь все поступления прекратились. Это было также плохо и для Добровольческой армии, так как перекрылся источник пополнения. Командование армии в Ростове послало 60 человек с капитаном Беньковским в Екатеринодар, чтобы наладить прерванную связь, но большевики обезоружили белогвардейцев в Тимашевской и отправили их в тюрьму Новороссийска.

Новороссийск и Армавир стали главными центрами большевиков. Группировка Новороссийска первой бросила вызов правительству Екатеринодара, 30 января предъявив ультиматум, требуя, чтобы Рада признала правительство Петрограда и распустила все добровольческие формирования, в противном случае пусть готовится к взятию столицы Красной армией. Есть какая-то ирония в том, что в первом сражении защищать столицу Кубани пришлось только русским офицерам. Казаки, столько раз спасавшие Россию старого режима, нуждались в помощи, чтобы навести порядок в собственном войске.

Белая армия насчитывала 700 добровольцев против 6 тысяч надвигающихся большевиков. Первое столкновение произошло 4 февраля в Энеме, в 20 километрах от Екатеринодара. Стремительные манёвры белогвардейцев удивили красных, которые плохо защищались. Офицеры пленили и казнили красного командира Яковлева, а также захватили большое количество боеприпасов. Во втором сражении, которое произошло в Георгие-Афипской станице два дня спустя, белым опять удалось удивить и победить своих врагов. Серадзе, заменивший Яковлева, был ранен и захвачен в плен. Согласно версии большевиков, он был убит в госпитале; если верить белым, то он скончался по дороге в госпиталь.

Покровский, выходивший победителем из множества тяжёлых боёв, был приглашён в Екатеринодар и получил звание полковника. Некоторые из его друзей, возможно и не без оснований, хотели, чтобы его назначили командующим Кубанской армией. В прошлом за несколько месяцев армия сменила трёх командующих: двое ушли в отставку, так как не верили в успех и победу, а третий, И.Е. Гулиг, ничего не сделал в трудное время, и его недолюбливали из-за его тщеславия. Две победы продлили жизнь Кубанской армии. К.Л. Бардиж, хорошо известный казачий политик, набрал пополнение из казаков района Ейска и Тамани. Белому движению удалось организовать прочную линию фронта вокруг своей столицы. Филимонов созвал собрание представителей Рады и правительства 27 февраля, чтобы решить вопрос о должности Гулига. Участники выбрали Покровского, несмотря на то что Успенский, военный министр, очень возражал против этого и даже предпочёл уйти в отставку.

Когда Покровский приехал в Екатеринодар, чтобы получить назначение от атамана, ему пришлось оставить свои войска под командованием И. Каминского. В это время большевики начали наступление. Каминский, так как был пьян, отступил без боя и позволил большевикам 1 марта захватить Выселки. Безответственное поведение Каминского имело ужасные последствия: он поставил под угрозу линию фронта. Последствием этого стало поражение добровольческих отрядов, не так давно сформированных. Белые допустили просчёт, и теперь стало ясно, что Екатеринодар уже нельзя удержать.

Филимонов созвал собрание представителей гражданских и военных властей, чтобы решить, как поступить в чрезвычайной ситуации. Некоторые члены Рады настаивали, что правительство должно быть распущено, что его члены должны вернуться в свои станицы и организовать антибольшевистское восстание. Другие, включая Л.Л. Быча, председателя правительства, и Н.С. Рябовола, председателя Рады, считали, что армия должна покинуть Екатеринодар и объединиться с Добровольческой армией, которая, как им было известно, ушла из Ростова. Собрание выбрало вторую альтернативу, и были сделаны все приготовления для эвакуации. Рябовол сформировал отряд из членов Рады, насчитывающий примерно 120–130 человек. 13 марта армия, имеющая примерно такой же состав, как и Добровольческая армия, покинула Екатеринодар. Правительство обратилось к жителям и города с последней речью, её патетический тон имел огромное значение:

Взятие большевиками Екатеринодара способствовало распространению анархии по всей Кубани. Фронта не было. В одних станицах население было положительно настроено по отношению к изгнанному правительству, в других же уже приняли резолюцию большевиков. Как в средневековой Европе, армии не подчинялись центральной власти, играя друг с другом в жестокие игры. Корнилов и Покровский ничего не знали о силе, намерениях и расположении врага, и им просто чудом удалось объединиться. Ни у казаков, ни у Добровольческой армии не было плана на будущее; они были уверены, что большевизм просто не может победить, поэтому сосредоточились на том, чтобы пережить временные трудности.

Для 5 тысяч беженцев из Екатеринодара, из них лишь 3 тысячи военных, поход начался с разочарований. Жители станицы Пензенской сбежали, так как боялись «кадетов». Но белогвардейцы, даже в таком подавленном настроении, не желали переговоров с большевиками. Бывшая Рада отказалась от предложения мира, которое внесла делегация из Екатеринодара, так как надеялась отвоевать столицу при помощи армии Корнилова.

Следующие дни были проведены в бесцельном шатании от станицы к станице и постоянных собраниях, на которых вырабатывался маршрут похода. На этих собраниях кубанское руководство часто давало задний ход. 22 марта, например, политики и военные решили, что надо идти в Баталпашинск, на юг от Екатеринодара, на следующий день они двинулись в путь; но вечером 23 марта было решено повернуть к берегу Чёрного моря. Такая бесцельность сильно подрывала моральный дух армии. Сотни бойцов покинули армию, чтобы вернуться в Екатеринодар или в свои родные станицы. Кубанская армия и Рада были на грани полного распада.

Поход к морскому побережью начался ночью, так как колонна хотела пройти незамеченной между двумя селениями, находящимися под влиянием большевиков. Чтобы идти были проще, казаки бросили большую часть своего имущества. Но им не удалось избежать боя; большевики атаковали их в станице Калужской. Пока продолжался бой, пришли новости, что Добровольческая армия находится в соседней деревне. Это вселило в Покровского силу и уверенность, они победили врага, одержав очень важную победу. Покровский был произведён в генералы, для того чтобы престижнее выглядеть в глазах командования Добровольческой армии, и вместе с начальником своего штаба В.Г. Науменко отправился в Шенджий, чтобы встретиться с Корниловым.

Обе армии ждали этой встречи неделями, считая её своей последней надеждой. Все предполагали, что встреча представителей двух утомлённых, отчаявшихся армий произойдёт очень эмоционально. Ничего подобного. «Когда Покровский подошёл к дому генерала Корнилова со своим конвоем, Корнилов вышел на крыльцо, а затем быстро вернулся в свою комнату», — писал очевидец этого события Науменко. Корнилов считал себя не просто командующим несколькими тысячами отчаянных солдат, но и представителем всей России, главнокомандующим всеми русскими армиями. В сложившихся обстоятельствах и речи не шло о том, чтобы принять как равного человека, который пару недель назад был лишь капитаном. Для соблюдения протокола вместо Корнилова кубанскую делегацию приняли Романовский и Марков, пригласив её на обед. Только после обеда Корнилов начал расспрашивать о последних событиях на Кубани и о Кубанской армии. Генерал Алексеев изложил Покровскому условия, при которых объединение их армий может произойти:

1) атаман должен подчиняться командующему Добровольческой армией;

2) кубанское правительство и Рада должны быть ликвидированы;

3) казачьи войска должны войти в добровольческие части.

Покровский, будучи неказачьим офицером, особо не вникал в тонкости кубанского сепаратизма; тем не менее, он был удивлён жёсткостью этих требований. Он возразил, что Кубанская армия должна сохранить свою самостоятельность, что командование Корнилова лишь временно.

Правительство доверило Покровскому вести переговоры о соглашении, но Корнилов и Алексеев требовали так много, что он не посмел взять всю ответственность на себя. Таким образом, окончательного решения на встрече принято не было.

В руководстве кубанского лагеря согласия не было. Некоторые сепаратисты, такие, как Н.С. Рябовол, считали, что лучше будет повести армию в горы, чем пожертвовать автономностью Кубани. Другие считали, что даже если две армии объединятся, то правительству и Раде лучше самим уйти в отставку, чем сотрудничать. Но в конце концов здравый смысл одержал верх, и 30 марта Кубань послала другую делегацию в Ново-Димитриевскую, чтобы договориться с командованием Добровольческой армии.

На этот раз встреча была более радушной, и обе стороны пошли на компромисс. Соглашение было достигнуто по трём пунктам:

1) Кубанская армия должна войти в состав Добровольческой армии;

2) законодательная Рада, войсковое правительство и войсковой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией;

3) командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба отзывается в состав правительства для дальнейшего формирования постоянной Кубанской армии.

Объединение вдвое увеличило армию и боевые запасы. Корнилов сформировал три бригады из 6 тысяч человек. Командующими этими бригадами Корнилов назначил генералов Маркова, Богаевского и Эрдели. Так как казаки привели с собой лошадей, то у Добровольческой армии впервые появилась возможность создать кавалерию, что в походных условиях имело огромное значение.

После объединения казаки записывались в Добровольческую армию гораздо активнее, но из-за этого иногородние относились к ним ещё более враждебно. Русские офицеры были фанатичными антибольшевиками и относились к бойцам Красной армии с невероятной ненавистью, но они не имели ничего против иногородних. Такое отношение не изменилось и после ново-димитриевского соглашения, когда казаки жестоко обращались с иногородними только потому, что они иногородние. Часто обстановка в антибольшевистском лагере была на грани местной гражданской войны.

Ново-димитриевское соглашение было самым важным шагом на пути к перестройке армии и превращению её в нечто совсем отличное от того, что было. Когда армия набиралась в Ростове и Новочеркасске, в ней было очень мало казаков. Первая группа, присоединившаяся к армии, была командой Богаевского, покинувшей Ростов вместе с Добровольческой армией. Затем сотни казаков хлынули в Новочеркасск, решив, что лучше уйти с Добровольческой армией в Ольгинскую, чем остаться с атаманом Поповым. По прибытии на Кубань казаки уже составляли одну треть всей армии. Потери в боях были велики, но благодаря новым пополнениям численность армии в Ново-Димитриевской была ненамного меньше, чем в Ольгинской. Новыми добровольцами были исключительно казаки. Так как точная цифра нам неизвестна, логично предположить, что до объединения половину Добровольческой армии составляли казаки. С другой стороны, войска Покровского также включали много неказаков. Хотя русские офицеры первыми вступили в добровольческие отряды в Екатеринодаре, к началу похода они составляли лишь меньшинство.

В результате ново-димитриевского соглашения Корнилов, Деникин и Алексеев встали во главе армии, большую часть которой составляли казаки, но генералы не смогли правильно оценить значение этого факта. Они воспринимали казаков как обыкновенных русских и думали, что их жажда автономии просто демагогия. Типично для Алексеева то, что он объяснял требование независимости Кубанской армии тщеславием Покровского.

В результате постоянных стычек между кубанскими сепаратистами и русскими офицерами обе стороны пришли к выводу, что ново-димитриевское соглашение необходимо расторгнуть. Было очевидно, что ни одной армии не удастся выжить отдельно друг от друга. И если после окончания Кубанской кампании казаки отделятся от армии, то тысячи или полутора тысяч оставшихся офицеров не хватит, чтобы сформировать новую армию. Так как Гражданская война продолжалась, армии обеих сторон росли. В конце 1917 года несколько сотен бойцов могли добиться значительных стратегических успехов, но к середине 1918 года это уже не имело большого значения. Хуже всего было то, что неказацкая армия на Дону или Кубани не могла расти, Белое движение вынуждено было использовать казаков или кануть в небытие. Но кубанские казаки, в свою очередь, также нуждались в превосходном военном руководстве, состоящем из лучших офицеров императорской армии. Без такого командования казакам не удалось бы сформировать армию, способную сопротивляться красным войскам.

Обе стороны понимали всю важность взаимодействия и сделали необходимые выводы. Казачьи политики должны смягчить свои требования или, по крайней мере, отложить их до более благоприятного момента. Генералы Добровольческой армии должны были реально оценить силу и стремления своих союзников и пойти на уступки, принимая во внимание их желание оставаться автономией. С другой стороны, они должны были приложить все усилия, чтобы избежать вовлечения в драку между казаками и иногородними.

Самое страшное сражение произошло между первым и вторым собраниями представителей Кубанской и Добровольческой армий. Добровольческая армия, идущая из Шенджия в Ново-Димитриевскую, вынуждена была вступить в бой с большевиками. День, начавшийся с солнечного утра, вскоре стал дождливым, затем пошёл снег, и стало очень холодно. Большевики начали обстрел с противоположного берега маленькой речушки, и единственным выходом подавить этот огонь для добровольцев было перейти реку в ледяной воде. Задача была выполнена, но с огромными потерями: многие офицеры обморозились до смерти. На следующий день добровольцы отомстили, захватив в плен семерых командиров большевиков.

Так как армия Корнилова удвоилась, он решил, что пора приступить к выполнению главной задачи похода — к захвату кубанской столицы. Ставки этого сражения были высоки: в случае успеха Белое движение сможет организовать военную базу, сформировать сильную казачью армию, в то время как его враги будут распоряжаться лишь нерегулярными отрядами. В случае же поражения существование Добровольческий армии будет под угрозой. Было слишком рискованно идти против вражеской армии в три или даже четыре раза большей по численности, но уверенность Корнилова была основана на череде победных сражений Кубанской кампании.

Корнилов тщательно планировал операцию. Как часто происходило и ранее, ему удалось взять врасплох врага, перейдя реку Кубань западнее Екатеринодара, в станице Елизаветинской. Полк генерала Казановича легко одолел небольшой отряд большевиков, пытавшийся помешать форсированию реки. Бригада Богаевского также удачно переправилась на другую сторону реки 8 апреля. Но Корнилов допустил ошибку. 10 апреля он срочно приказал начать атаку Екатеринодара, в то время как бригада Маркова ещё не завершила переход реки.

Сопротивление большевиков оказалось неожиданно ожесточённым. Нам неизвестна точная цифра численности красных в городе, но если верить белым, то их было около 18 тысяч. В этот раз Добровольческая армия сражалась до последнего, но большевики не отступили. Возможно, Красной армии поднимал боевой дух тот факт, что во время сражения в кубанской столице проходил съезд Советов.

Красным удалось отбить первую волну нападающих ещё до того, как подоспела бригада Маркова. Координация между полками Добровольческой армии сразу же нарушилась. Казанович, например, продолжал наступать, надвигаясь на город, но потом обнаружил, что полк Корнилова не прикрывает его левый фланг, как ожидалось, и был вынужден отступить. Потери обеих сторон были велики. Добровольческая армия потеряла ряд доблестных командиров, среди них полковник Неженцев, наверное, ближайший друг Корнилова. Но потери большевиков превышали потери белых в пять или шесть раз. Было убито пятнадцать тысяч большевиков, и это свидетельствовало о том, что успех зависит не столько от преданности идее, сколько от военного искусства.

12 апреля Корнилов созвал первый военный совет со времён Ольгинской. Участники были приглашены обсудить сложившееся положение: план атаки против превышающего по численности и лучше экипированного противника провалился. Корнилов начал совещание в обычной своей манере, заявив, не спрашивая мнения других, что он собирается продолжать атаку. Деникин, Романовский и Богаевский посоветовали остеречься и отступить, но Быч с Филимоновым поддержали Корнилова. Марков не участвовал в обсуждении, тихонько похрапывая. После пробуждения он сказал, что не спал в течение сорока восьми часов, а раз даже он устал настолько, что не способен бодрствовать, то солдаты, должно быть, находятся в ещё худшем состоянии. В конце концов совещание поддержало предложение Алексеева о продолжении атаки после однодневного отдыха.

Согласно независимым свидетельствам генералов Деникина, Богаевского, Казановича, Корнилов не верил в успех операции, а считал это смертоносным предприятием. Он сказал Казановичу: «Конечно, мы все можем пасть здесь, но, я считаю, лучше умереть с честью. Отступить сейчас — значит начать медленно умирать. У нас нет ни еды, ни боевых припасов. Это будет похоже на медленную агонию».

Корнилов был ещё более откровенен с Деникиным. Деникин вспоминал:

Утром 13 апреля случайный снаряд убил Корнилова; он взорвался рядом с его штабом. Генерал Деникин, немедленно сформировавший временное командование, напрасно пытался держать смерть Корнилова в секрете. Новость оказала шокирующий эффект на войска, которые после пятидневного боя тяжело переживали поражение. Добровольческая армия оказалась на грани паники.

Алексеев издал приказ о назначении Деникина командующим армией в тот же день, когда объявил о смерти Корнилова. Интересен тот факт, что он создал армию и был против того, чтобы её возглавлял Корнилов, но сам не сделал ни единой попытки, чтобы самому возглавить её. Может быть, потому, что поход подорвал его и без того ухудшающееся здоровье и он чувствовал, что физически не способен выполнять такую важную роль.

Алексеев полностью доверял Деникину. Когда он был главнокомандующим при Временном правительстве, Деникин был начальником его штаба и они прекрасно сработались. К тому же Деникин ни разу не разочаровал его: в течение нескольких месяцев сотрудничество двух генералов происходило гладко; несмотря на временные разногласия, они никогда не теряли уважения друг к другу. Старшие офицеры также питали к Деникину глубокое уважение. В последние месяцы Алексеев жил в тени Корнилова, который с ним никогда не советовался, а Деникин сам участвовал в разработке стратегии и стал вторым самым влиятельным человеком в армии. Для старших офицеров было очевидно, что место Корнилова должен занять именно Деникин.

Очевидно, что Корнилов, будь он жив, погубил бы армию, пытаясь взять Екатеринодар. Деникин, который и раньше считал правильным отступить, понимал, что смерть командующего так сильно подорвала моральный дух, что победа просто невозможна. И он ни минуты не колебался, прежде чем отдать приказ об отступлении. После консультации с Филимоновым, Алексеевым и Романовским Деникин приказал возобновить поход 13 апреля. Так как путь был свободен лишь на север, ему не пришлось долго выбирать направление. У большевиков опять появилась прекрасная возможность уничтожить Добровольческую армию. Тем не менее Сорокину, красному командиру, не удалось серьёзно прижать белых. Как писал Сухоруков, советский автор, «вместо того, чтобы продолжать сражение с контрреволюционерами, что было бы всё ещё опасно, Сорокин вернулся в Екатеринодар, чтобы устраивать парады и демонстрации, выставляя тело Корнилова, которое было сожжено после ненужного спектакля».

^{Генерал-лейтенант Антон Деникин}

Деникин прекрасно знал об опасности, которая угрожала его армии, и вёл себя соответственно, отдав приказ на отход как можно быстрее. Он провёл несколько боёв с небольшими большевистскими отрядами, но Добровольческой армии удалось избежать столкновения с основными силами красных. Чтобы ускорить движение, Деникин принял крайние меры. После кровавого сражения за Екатеринодар в Добровольческой армии было очень много раненых, и большой обоз очень замедлял марш армии. Деникин приказал 64 тяжелораненым с двумя врачами и тремя медсёстрами остаться в станице Елизаветинской. После нескольких дней похода 119 раненых с врачами и медсёстрами остались в станице Дядьковской. Позднее в станице Ильинской было оставлено 28 человек. Добровольческая армия освободила заложников, взятых в местах, где оставляли раненых. Решение оставлять раненых сильно подрывало моральный дух армии, но у Деникина не было другого выбора. Повозки, которые везли раненых, нужны были, чтобы повысить манёвренность добровольцев. Согласно белым источникам, 136 человек из 211, оставленных в станицах и попавших в руки красным, выжили.

В начале мая после нескольких небольших схваток и пересечения железнодорожных линий Добровольческая армия вернулась туда, откуда и была начата кампания, в пограничные земли между Ставропольской губернией, Доном и Кубанью. Ледяной поход закончился.

Армия, начавшая поход с менее чем 4 тысячами штыков, теперь насчитывала 5 тысяч. Несмотря на почти не прекращающиеся бои, добровольцы имели практически то же количество боеприпасов, что и в начале похода, за счёт трофеев, взятых у большевиков. Но армии не удалось достичь главной цели — освобождения Кубани. Она потеряла многих своих первых и лучших бойцов, а хуже всего то, что она потеряла Корнилова — человека, которого многие антибольшевики хотели бы видеть диктатором России.

Тем не менее Ледяной поход имел большое значение. Присоединение многих казаков изменило характер армии, обеспечило ей в дальнейшем возможность роста. Но главным достижением похода было то, что армия выжила. Безусловно, одной из причин того, что армия не была уничтожена на Кубани, стала низкая дисциплина красных войск, хотя они были лучше экипированы и численно превосходили белых. Но всё же ошибки большевиков не умаляют героизма и успехов белых. Только смирение с самыми крайними лишениями смогло сохранить армию в самый сложный период Гражданской войны — в конце весны 1918 года.

Когда Добровольческая армия вернулась с Кубани на Дон, то нашла обстановку там ещё более враждебной, чем раньше. Коммунистический эксперимент, Донская советская республика, не увенчался успехом и смог сделать то, что не удалось Каледину, — заставить казаков восстать против большевизма.

Донской советской республике не хватало руководства Ленина, она была ослаблена расколом на враждебные группировки, угрозой подхода немецкой армии, неясностью общей ситуации. Каледин потерпел поражение из-за противодействия местных большевистских организаций, из-за восстания Подтелкова и приближения Красной армии. Руководители Ростовского и Таганрогского революционных комитетов, а также казачьи руководители каменской группы осознали, что стали аутсайдерами. Подтелков, избранный Председателем СНК республики, был номинальной фигурой, не обладающей, по сути, никакой властью. Это не значит, что Красная армия пренебрегла выполнением задания Центрального комитета большевиков; но связь между Ростовом и Москвой была слабая, и командиры, такие, как Сиверс, были достаточно независимы. Чтобы исправить такое положение, Антонов-Овсеенко, командующий южными войсками, попросил Ленина послать представителей центральной власти на Дон. Так как Ленину некого было туда направить, то он попросил Антонова-Овсеенко самому стать представителем Совета народных комиссаров (Совнаркома). Антонов-Овсеенко не мог прибыть на Дон, поэтому послал комиссара Войцеховского, который вместе с Сиверсом реально контролировал область. Войцеховский национализировал рудники и заводы, организовал изъятие продовольствия, вымогал деньги у буржуазии, став королём террора. Ростовский революционный комитет, особенно отдел Военно-революционного комитета Подтелкова, который переехал из Каменской в Ростов, был против политики Войцеховского; постепенно ссоры между двумя руководителями стали такими серьёзными, что они не раз угрожали друг другу арестами.

Есть доля иронии в том, что независимость Донской республики была провозглашена не при Каледине, когда Дон действительно был независим, а после прихода Красной армии, большинство бойцов которой не были местными уроженцами. 26 февраля Антонов-Овсеенко телеграммой сообщил Ленину, что казаки хотят самоуправления. Ленин не имел ничего против автономии Дона, но условием поставил то, что на съезде Советов должна быть выработана собственная программа аграрной реформы. Но события вынудили местное руководство пойти дальше, чем ожидал Ленин. Местный революционный комитет полагал, что независимая республика осложнит немцам оккупацию Дона. Поэтому революционный комитет 23 марта провозгласил Донскую советскую республику независимой, не дожидаясь съезда Советов.

Большевики пытались создать новую гражданскую администрацию. Начиная с ростовской думы, они распустили все думы, и Военно-революционный комитет объявил выборы в местные и районные Советы. За исключением священников, купцов, полицейских и офицеров, все, кто достиг возраста двадцати одного года, могли принять участие в голосовании. Но в большинстве станиц выборы так и не состоялись. А где они прошли, обычно атаманы избирались председателями, таким образом, ничего не менялось, кроме названия.

Съезд Советов в Ростове прошёл 9 апреля. На нём обсуждалась земельная реформа и национализация, но главным вопросом было, должен ли Дон принимать условия Брест-Литовского мирного договора. Так как Дону угрожала немецкая армия, решение съезда имело национальное значение. И сторонники, и оппоненты мира с Германией понимали это. Поэтому большевики послали Орджоникидзе в Ростов, чтобы выступать на съезде за мир, а левые эсеры послали Камкова, бороться против. После нескольких дней споров большевики одержали победу. 348 голосов против 106, при этом многие воздержались. Вскоре немцы двинулись на Дон, и большевикам пришлось изменить своё решение и выступить в поддержку революционной войны.

Жители Дона мало переживали по поводу резолюции съезда Советов или о том, останутся ли их атаманы председателями; для них советский режим стал символом террора и анархии. Сильнее всего этот террор проявился в двух большевистских оплотах: Ростове и Таганроге. В последние месяцы режима Каледина большевики получали огромную поддержку в этих городах Дона. Население ждало войска Красной армии как освободителей. Приход войск разрушил эту иллюзию за короткое время, и симпатии сменились страхом. Сразу начались аресты и казни.

^{Командующий Южного революционного фронта Рудольф Сиверс}

Жизнь офицеров оказалась в огромной опасности. Эти люди не присоединились к Добровольческой армии, несмотря на угрозы, и теперь им приходилось скрываться. Они осознали, что невозможно позволить себе роскошь «нейтралитета» во время Гражданской войны. Некоторое время спустя, когда белые вновь захватили Дон, эти офицеры пополнили ряды Добровольческой армии. Красный командующий Сиверс приказал, чтобы все, кто ранее входил в Добровольческую армию, были казнены. Пока армия стояла в Ростове, многие учащиеся четырнадцати и пятнадцати лет записались в её ряды, но, возможно, из-за запрета родителей не участвовали в Ледяном походе. И теперь эти дети должны были быть расстреляны. Военно-революционный комитет отменил этот приказ, провозгласив, что никто моложе семнадцати не должен быть наказан. Тем не менее, это не принесло никакого результата, так как штаб Сиверса игнорировал решения комитета.

Террор был направлен даже на социалистические партии и на обычных рабочих. Например, видный меньшевистский лидер П.П. Калмыков был убит солдатами. 1 марта большевики прекратили выпуск меньшевистской газеты «Рабочее дело». Меньшевики стали выпускать другую, «Рабочее слово», но она также спустя месяц была закрыта. 26 марта социал-революционеры и меньшевики покинули собрание Ростовского городского совета в знак протеста и более никогда туда не возвращались.

Если бы даже штаб Сиверса захотел прекратить террор (а он не хотел), это было бы почти невозможно. Никакая сила не могла успокоить и призвать к порядку солдат расформированных отрядов, пришедших в Ростов с Украины, спасаясь от немцев. Они убивали иногда просто ради грабежа. Беспорядки были случайными и непредсказуемыми. В то время как офицерам и видным кадетским политикам удалось спрятаться и выжить, включая Милюкова, некоторые были убиты только потому, «что носили обувь такую же, как у солдат Добровольческой армии».

Террор в Таганроге был ещё более кровавым. Ярость, с которой офицеры пытались подавить восстание в январе, оставила слишком горькие воспоминания. Десятки офицеров были арестованы и жестоко убиты. Среди арестованных офицеров был генерал Ренненкампф, участник Русско-японской войны и хорошо известный участник неудавшейся попытки государственного переворота России в августе 1914 года. Из Петрограда поступило распоряжение предложить Ренненкампфу командование позицией на пути надвигающейся немецкой армии. Когда Ренненкампф отказался, Антонов-Овсеенко лично отдал приказ о его казни.

Наверное, никакие поступки большевиков не вызывали такого всеобщего возмущения, как их отношение к церкви. 26 февраля они арестовали архиепископа Новочеркасска и держали его в тюрьме десять дней. Согласно комиссии по расследованию, организованной Добровольческой армией в 1919, было совершено пятнадцать убийств священников. Новые власти отменили церковные венчания и Закон Божий в школах. Большевики были отлучены от церкви. Хотя население Дона было охвачено страхом, оно нередко выходило на защиту священников.

Казаки в своих станицах страдали гораздо меньше, чем городское население. Тем не менее, именно они активно боролись с новым режимом и сыграли важную роль в его свержении. Казаки были разочарованы тем, что руководство их родным краем захвачено чужаками. Но важнее всего то, что большевики являлись угрозой их привилегиям. Даже до занятия Новочеркасска Саблин, один из командующих Красной армией, объявил представителям Круга: «Казачество, как отдельное и привилегированное сословие, должно быть ликвидировано». Большевики в дальнейшем вели себя в соответствии с объявленными намерениями. А съезд Советов, на котором преобладали иногородние, обсуждал планы изъятия казачьих земель.

Известие, что фронтовики возвращаются в свои станицы, дли казаков означало, что большевики станут слабее. Пока они находились на фронте, большевики могли влиять на них, но когда те же молодые люди вернутся в свои семьи, они скорее прислушаются к мнению своих родных, а старшие казаки никогда не любили большевиков.

Антибольшевистское сопротивление началось в станицах в окрестностях Новочеркасска. Это был богатейший район, менее всего симпатизирующий большевикам, так как более всего пострадал от мародёрства красных и организованного ими изъятия продовольствия, что породило ненависть: казаки часто убивали агентов большевиков даже в первые недели существования Советской республики.

Первым знаком волны антибольшевистского восстания была измена В.С. Голубова. Голубов — храбрый солдат, но авантюрист и карьерист, чьей главной целью было стать атаманом. Он быстро уловил настроение казаков. В январе 1918 года он покинул атамана Каледина и присоединился к Подтелкову; это он вёл войска, занявшие Новочеркасск. Большевики никогда полностью ему не доверяли и старались держать его подальше от Ростова. У них были причины к недоверию. Голубов не выполнил приказ Военно-революционного комитета разбить Попова, когда он и полторы тысячи его солдат бежали из Новочеркасска. Вместо этого Голубов взял в плен М.П. Богаевского, ближайшего друга и помощника атамана Каледина. Должно быть, у него были планы, как использовать своего пленника, так как он отказался выдать генерала ростовским властям.

В начале апреля 1918 года Голубов открыто отвернулся от большевиков и отбыл в станицы в окрестностях Новочеркасска, чтобы найти добровольцев. Но к этому времени он был известен как человек, которому нельзя доверять. Казаки не отозвались, и когда большевики узнали о его деятельности, то 7 апреля выслали за ним небольшой отряд, поэтому ему пришлось спасаться бегством. Несколько дней спустя он стал первой жертвой восставших антибольшевистских казаков, которые не смогли простить его прошлого предательства.

Восстание казаков было спонтанным, поэтому плохо спланированным. 10 апреля казаки обезоружили и убили красноармейцев, которые занимались реквизицией в станице Кривянской, находившейся всего в нескольких верстах к западу от Новочеркасска. На этот раз казаки не были удовлетворены своей «победой» и решили сформировать повстанческую армию. Своим командиром мятежники выбрали есаула Фетисова, так как он был единственным офицером, присутствующим на собрании. Первым его действием было то, что он послал гонцов в соседние станицы с просьбой о помощи. Через несколько дней 14 апреля он собрал отряд из 300–400 человек и решил сделать вылазку в Новочеркасск. Большевики ничего не знали о Фетисове и были застигнуты врасплох, отступив к Ростову без боя.

Набег Фетисова был плохо спланирован. У него не было штаба, его казаки были плохо экипированы, и он не имел чёткого плана. Было ясно с самого начала, что казаки не смогут надолго удержать захваченные позиции, но затея была не бесполезна. Она дала возможность офицерам в Новочеркасске организовать движение, которое в дальнейшем сыграет главную роль в освобождении Дона, а также станет основой будущего правительства. 14 апреля Г.П. Янов, широко известный консервативный политик, сформировал «Совет Обороны» Донского края. Три дня спустя этот совет назначил К.С. Полякова командующим ещё несуществующей казачьей армией, а С. Денисова — начальником штаба.

Когда 17 апреля большевики атаковали сразу с двух направлений, от Ростова и Александровской, казаки не стали сражаться, как и большевики совсем недавно, и отступили к Кривянской. На следующий день, 18 апреля, армия передислоцировалась в станицу Заплавскую, где и произошло так называемое Заплавское сидение, которое продлилось до 8 мая (дата освобождения Новочеркасска). Мятеж быстро распространялся, и многие казаки приходили из соседних станиц, чтобы пополнить ряды белых. Армия Полякова, которая в начале пребывания в станице Заплавской насчитывала 4 тысячи человек, к 23 апреля насчитывала уже 6.5 тысячи человек. 21 апреля «Совет Обороны» Донского края преобразовали во временное Донское правительство. К счастью для казаков, большевики оставались пассивны и позволили им заниматься своими делами.

Заплавская армия была самой многочисленной из казачьих армий, но не была единственной. Сформировалась ещё одна армия из 1000–2000 человек на левом берегу Дона. Из Сальских степей со своими войсками вернулся атаман Попов. Настроения казаков изменились, и те станицы, которые ещё пару месяцев назад враждебно относились к белым, теперь встретили Попова как героя.

Делегация от заплавской армии встретилась с Поповым 23 апреля в Константиновской. Встреча была не теплее той, что состоялась между Корниловым и Покровским. И.А. Поляков, член заплавской делегации, писал:

«Если быть откровенным, то необходимо сказать, что встреча была очень болезненной. Они приняли нас холодно и неприветливо. Более того, они пытались представить наш приход как раскаяние грешников. Но что это были за грехи — нам не говорили. Особенно нас поразило то, что атаман и его свита… больше всего интересовались личными делами, чем общей обстановкой в Заплавской».

С точки зрения Полякова, которая, вероятно, была правильной, атаман ревновал, так как армия была создана без его участия. Вероятно было и то, что лидерам заплавской группы не нравилась идея, что им придётся отказаться от своей независимости, признав власть атамана. Разногласия между казачьими лидерами ослабляли их армии, продолжались они вплоть до взятия Новочеркасска.

Тем не менее, руководство заплавской армии и атаман пошли на компромисс. Гражданская власть оставалась в руках Временного правительства до созыва «Круга спасения Дона». Вся военная власть была отдана в руки Попова, который разделил войска на три группировки: «Южная группа» (заплавская группа) под командованием полковника Денисова и полковника И.А. Полякова, теперь начальника штаба, «Северная группа» под командованием полковника Семилетова и «Задонская группа» под командованием Семёнова.

Заплавские казаки и Попов спорили по поводу стратегии. Казаки хотели взять Новочеркасск как можно быстрее; но вместо этого Попов взял полки «Южной группы», добавил их к «Северной группе» и 29 апреля атаковал Александровск-Грушевск. Атака, прошедшая неудачно в большей степени из-за низкой дисциплины, в дальнейшем сильно понизила авторитет Попова в «Южной группе».

Дон состоял из трёх политических частей, отличающихся друг от друга. В Ростовской и Таганрогской областях располагались промышленная зона и донецкие шахты, здесь преобладали поселения иногородних. Северный район был менее всего значителен в политическом плане. Он был отрезан от развитого юга, и долгое время жители этого края даже не знали, что большевики захватили власть в центре Дона. Самым сильным был сельский юг, где казаки доминировали над иногородними, так как были лучше организованы.

Три армии Попова, конечно, состояли практически только из казаков. Они с трудом проводили различие между большевиками и иногородними. Даже существовали такие станицы, где казаки не видели причин присоединяться к антибольшевистской армии, вместо этого они сражались с врагом, находящимся поблизости, с ближайшими поселениями иногородних.

Несмотря на быстрый рост повстанческой армии и её успех, победа восставших была далека от полной. В конце апреля казаки были дисциплинированы не лучше, чем красноармейцы. После маленькой неудачи — а таких было много, так как казаки часто разбегались при виде наступления Красной армии, — некоторые полки захотели сдаться и начать переговоры с большевиками. Например, кривянских казаков с трудом удалось уговорить покинуть их станицу после поражения в Новочеркасске. Так как те же люди, кто боролся против Каледина, теперь повернулись против большевиков, их дух и идеи имели сходство с настроем «революционных фронтовиков» декабря 1917 и января 1918 года. Это были яростные поборники равноправия. Например, офицерам не разрешалось носить погоны, их называли «господами офицерами», а не «ваше благородие». Многие офицеры не вступили в армию, так как не верили в её успех. Самым известным из таких был генерал Краснов, скрывавшийся в станице Константиновской в это время. Когда представители армии попросили его принять командование, он ответил: «Я не верю в казаков и не хочу иметь с ними ничего общего». За это высказывание многие казаки так и не простили будущего атамана.

* * *

Хрупкое равновесие воюющих сторон было нарушено появлением двух новых врагов советской власти: небольшой части полковника Дроздовского и, что более важно, немцев.

К концу апреля немцы оккупировали практически всю Украину. Правительство Ленина верно предсказывало, что захватчики не остановятся у границ Украины, но было абсолютно невозможно остановить их наступление. Чичерин, советский комиссар иностранных дел, посылал телеграммы в Берлин, но всё было бесполезно. 26 апреля немецкие войска вошли на территорию Дона из Луганска и стали угрожать Таганрогу. Москва хотела избежать войны любой ценой, но большевикам на Дону было чрезвычайно сложно сдерживать свои отряды. Они пытались заключить перемирие, обещая немцам, что отряды Красной армии, идущие с Украины, будут разоружены. В этом случае у немцев не будет повода атаковать их. Но когда бесплодные переговоры не смогли предотвратить оккупацию Дона, 1 мая большевики попытались организовать оборону, вопреки инструкциям Москвы, готовой пожертвовать Доном.

Большевики вели тактику революционной войны, которую раньше поддерживали левые социал-революционеры и левые коммунисты. В Ростове красные призывали к всеобщей мобилизации. Они также планировали уговорить буржуазию принять участие в работах по строительству укреплений, а также собрать 3 миллиона рублей с ростовских богачей. Но ничего из этого сделать не удалось. Когда население осознало, что дни большевиков сочтены, те уже не могли навязывать свою волю. Подтелков, не заметивший, что настроения казаков изменились, поехал на север Войска, надеясь повторить свой подвиг, создать революционную казачью армию. Вместо того чтобы откликнуться на его призыв, 9 мая казаки захватили и повесили его[10] вместе с его другом и помощником Кривошлыковым. Другие сопровождавшие его были расстреляны.

Очевидно, что дни советского режима на Дону были сочтены. Ситуация, в которой оказались большевики, была безнадёжна: Таганрог пал, Ростов остался незащищённым с запада. Большевики посылали эмиссаров к немцам, чтобы попытаться остановить их продвижение. 1 мая Орджоникидзе лично отправился в штаб к немцам, где ему объяснили, что главными целями немцев являются помощь Украине вновь обрести свои границы и оккупация Ростова. Немецкое намерение оккупировать промышленный район Донской области очевидно: они нуждались в донецком угле для военных целей и в продовольствии, а также им было необходимо дружественно настроенное правительство.

Приход немцев радикально изменил ход Гражданской войны в Южной России. Свергнув режим большевиков, немцы дали возможность Белому движению реорганизоваться. Первое наступление на Ростов тем не менее было начато не немцами, а полковником Дроздовским. Он сформировал часть, состоящую из тысячи человек (667 офицеров, 370 солдат, 14 врачей, священников и 12 медсестёр), привёл её с Румынского фронта на Дон, чтобы воссоединиться с Белой армией. Основатели Добровольческой армии рассчитывали на десяток таких Дроздовских, но были несколько разочарованы, поскольку поход так и остался одним из уникальнейших событий за всю историю Гражданской войны. Можно найти объективные причины, почему полковнику Дроздовскому удалось то, что никому другому не удавалось, но факт остаётся фактом: Дроздовский был выдающимся человеком, проникнутым великими стремлениями.

Русские части Румынского фронта были защищены от революционной агитации, поэтому они были гораздо меньше дезорганизованы и деморализованы. С помощью союза Антанты румынскому правительству удалось навести порядок не только в своих войсках, но и среди русских. Как и раньше в ноябре 1917 года, генерал Алексеев, прекрасно осознающий всю значимость русских офицеров на Румынском фронте, обратился за помощью к генералу Щербачеву, командующему фронтом. Хотя Щербачев послал Добровольческой армии эшелон медикаментов, он отказался сотрудничать с Алексеевым, так как надеялся организовать антигерманский и антибольшевистский Украинский фронт с помощью союзников Антанты. Впоследствии инициатива сформировать добровольческие подразделения для соединения их с офицерами Дона исходила не от Щербачева, а от полковника Дроздовского. В декабре политическая ситуация кардинально изменилась, когда Украинская рада начала переговоры с центральными властями, в результате чего отказалась от идеи формирования Украинского фронта. Теперь Антанта считала Добровольческую армию единственным средоточием сил против немцев, и Щербачев, имеющий тесные связи с дипломатами Антанты, также изменил своё мнение. Он решил помочь плану Дроздовского и 6 февраля поручил организацию подразделения генералу Кельчевскому. Тем не менее его формирование продвигалось медленно. В начале марта лишь 900 человек в Яссах и 800 человек в Кишинёве согласились участвовать в походе на Дон. На данном этапе румыны, опасаясь мести со стороны Германии, которая уже оккупировала их страну, запретили формировать организацию и требовали немедленного роспуска всех созданных частей. Генералы Щербачев и Кельчевский решили пойти на уступки. Дроздовский тем не менее думал иначе. Кишинёвская группа под командованием генерала Белозора была распущена, но офицеры Дроздовского решили последовать за ним в поход против румын. Здесь видно отличие решительного лидера: одна группа распалась, в то время как другая, такого же размера и состава, нет. Дроздовскому и его людям удалось обезоружить румын. В это время как раз шло заседание румынского парламента. Дроздовский расположил свои пушки у здания парламента, угрожая открыть огонь при первом же враждебном действии. Этого не потребовалось. Под давлением румыны даже выделили поезда, чтобы перевести отряд в Кишинёв и избавиться от него как можно быстрее. Здесь к группе Дроздовского присоединились люди Белозора, и начался длительный поход.

^{Генерал-майор Михаил Дроздовский}

Небольшая армия быстро пересекла территорию Украины, проходя 60–65 километров в день. В условиях всеобщего беспорядка тысяча штыков являлась значительной силой, поэтому ей легко удавалось побеждать небольшие отряды большевиков, встречающиеся на её пути. Солдат, однако, терзала неопределённость, они не знали, что их ждёт на Дону. Только к концу похода они узнали, что Добровольческая армия уже находилась на территории Дона, а Корнилов погиб. После этих новостей некоторые были так сильно потрясены, что покинули Дроздовского, но он привлёк других.

Полковника мучила дилемма, которая также была главной проблемой и самой Добровольческой армии: как белым офицерам относиться к немцам? Этот вопрос встал ребром, так как поход Дроздовского и наступление немцев совпали по времени. Рассуждения Дроздовского были похожи на рассуждения руководства Добровольческой армии.

Всё подразделение было организовано для борьбы с советской властью, но поход продолжался, и становилось все труднее и труднее верить в миф, что реальными врагами являются немцы. «Враг» прекрасно знал, что Дроздовский хотел присоединиться к Добровольческой армии, организации, которая была враждебно настроена по отношению к немцам. Немцы, в свою очередь, легко могли уничтожить дроздовцев, но они не только не попытались этого сделать, но и периодически предлагали свою помощь. Фактически, преследуя каждый свои цели, Дроздовский и немцы сотрудничали. Например, немецкие войска и люди Дроздовского прибыли к Днепру в одно и то же время, но договорились не мешать друг другу при переправе. Но затем большевики начали обстреливать немцев; не было ничего удивительного, что русские пытались их остановить. Без колебания Дроздовский атаковал большевиков, таким образом помогая немцам форсировать реку. Возникла неловкость, и Дроздовский понял, что необходимо объяснить подчинённым, после того как бой был окончен, что с немцами не было никакой договорённости и что белые обстреляли большевиков, так как приняли их за немецких шпионов. Но в сложившихся обстоятельствах это было бессмысленно. При другой встрече с австрийскими войсками австрийцы пожелали удачи русским. Немцы предложили помочь Дроздовскому взять Ростов, но тот отказался. А.В. Туркул писал: «Когда мы подошли со своими ранеными, немецкий полк приветствовал нас военным салютом, — затем он с чувством добавил: — Тогда мы все поняли, что война с Германией закончилась».

Немцы и белые были сведены друг с другом не столько общими военными целями, сколько симпатией, основанной на общих ценностях и нормах. Русским офицерам было легко уловить сходство; всё, что им нужно было сделать, это сравнить немцев, украинцев, солдат Рады и большевиков. Стоит привести в пример цитату из дневника Дроздовского:

«Между нами и немцами сложились странные отношения; мы вели себя как союзники, сотрудничали, помогали друг другу, и во всех наших столкновениях с украинцами они всегда оставались на нашей стороне. С другой стороны, один немец сказал, что те офицеры, которые не понимают, что между нами уже мир, остаются нашими врагами. Возможно, немцы не понимают наших разногласий с большевиками, не думают о наших скрытых целях или считают, что их достижение невозможно. Мы отвечаем им дотошной вежливостью. Один немец сказал: «Мы пытаемся помочь русским офицерам всеми способами, мы хотим бороться за них, в то время как они держатся от нас подальше, ведут себя как чужаки».

С другой стороны, отношения с украинцами у нас ужасные. Они постоянно требуют от нас чего-то, например не носите погоны; они боятся сражаться открыто; деморализованная банда постоянно пытается напасть сзади. Приказы их командования — не делать ничего, что может нам повредить, но они их не выполняют. Некоторые из них были разбиты, но, когда мы ушли, они сбросили наш флаг, порвали его на мелкие кусочки и растоптали…

Немцы — наши враги; мы ненавидим их, но уважаем. К украинцам же мы не испытываем ничего, кроме презрения, как к изменникам и бандитам».

Дроздовский прибыл в Ростов 4 мая. Он имел лишь смутное представление о действительной обстановке на Дону и совсем ничего не знал о планах казаков Новочеркасска. Тем не менее он решил атаковать Ростов. Он хотел опередить немцев, чтобы овладеть боеприпасами, которые он надеялся там найти.

Необдуманное, рискованное предприятие — атака крупного города с тысячами жителей — прошло успешно, так как большевики, не зная о планах Дроздовского, ожидали нападения немцев. Москва отдала приказ донским большевикам избегать сражений с немцами любой ценой. Поэтому при наступлении дроздовцев большевики в беспорядке отступили. Только на следующее утро они поняли свою ошибку и послали войска к Новочеркасску, чтобы вновь взять город.

Южная армия казаков в Заплавской также планировала нападение на Новочеркасск. 1 мая казаки разгромили большевиков, которые были посланы против них, и эта победа вдохновила их на второе нападение на казачью столицу. На этот раз атака была хорошо спланирована. 3 мая Попов с неохотой дал согласие на операцию, наступление было назначено на 6 мая. Дроздовский ничего не знал о планах казаков, а они ничего не знали о его планах. Но примечательнее всего, что казаки также ничего не знали о наступлении немцев.

Денисову, который руководил операцией по взятию Новочеркасска, удалось захватить город, но большевики оказали неожиданное сопротивление; после дня непрекращающегося боя казаки поняли, что не смогут сохранить завоёванное. Только тогда штаб Денисова узнал о подходе немцев и Дроздовского. Начальник штаба Поляков немедленно послал гонца к Дроздовскому. Появление Дроздовского решило исход боя. Большевики потерпели поражение.

6 мая немцы оккупировали Ростов без сопротивления. Командование Красной армии бежало в Царицын и организовало в этом городе свой штаб. Красная армия отступала с позором; сотни солдат остались в городе, так как потеряли связь со своими подразделениями. Немцы обезоружили их и уничтожили.

Таким образом, это положило конец существованию Донской советской республики.

Вторая половина весны и начало лета 1918 года были кризисным периодом для советского режима; его существование было поставлено под угрозу иностранной интервенцией, отечественной оппозицией и растущей анархией.

Из трёх пунктов последний был наиболее серьёзным. В 1917 году Ленин и его товарищи провозгласили себя ярыми революционерами. Это значило, что они знали, как свергнуть один установленный порядок и как извлечь выгоду из последующих беспорядков. Взятие власти 25 октября мгновенно изменило цели большевиков: людям, которые призывали народ восстать против правительства, пришлось теперь самим занять место в кабинете министров. Заслугой Ленина является то, что он был таким прекрасным политиком, что смог совершить volte face[11] и превратил своих товарищей из агитаторов в руководителей.

Смена правительства привела к обострению проблем страны. Промышленное производство снизилось, железнодорожная сеть перестала выполнять свои функции, и хуже всего то, что дефицит хлеба, который наблюдался и при старом режиме, достиг катастрофической точки в начале лета 1918 года.

От прежнего правительства большевиков отличала неспособность преодолеть хлебный кризис; голод продолжался до конца Гражданской войны и даже позже. Но большевики знали, как сохранить свою власть, избежать политических проблем в такой ситуации. Они приняли меры, чтобы уравновесить поставки, убеждая бедных брать у богатых. Этот метод заставил отвернуться от них богатые слои крестьянства, но в то же время помог создать образ большевиков как людей, которые не позволят развиваться событиям по старому сценарию, как было при их предшественниках. Хотя большевики, в отличие от прежнего правительства, подавляли случайные голодные бунты и беспорядки с невероятной твёрдостью и жестокостью.

«Революционный» террор шёл рука об руку с отказом от тех положений коммунистической идеологии, которые были помехой объединению. Ленин, который несколько месяцев назад говорил, что вооружённые рабочие смогут управлять, теперь обратился к экспертам старого режима за помощью. Большевики использовали знания специалистов не только в перестройке экономики и управления, но и в таких тонких областях, как организация Красной армии.

Но каким бы активным и гибким ни было большевистское руководство, разобщённость населения была так сильна, что это ставило в тот период под угрозу само существование режима. То, что большевиков не смогли тогда раздавить, можно объяснить лишь неуверенностью и слабостью их врагов.

Хотя большевикам, подписавшим Брест-Литовский мирный договор, сразу удалось предотвратить немецкую оккупацию Петрограда и Москвы, они понимали, что немцы могут и передумать и тогда ничто не сможет их остановить. Немецкая политика по отношению к России в 1918 году была очень сложна и определялась долгими размышлениями и анализом ситуации. На тот момент Берлин не мог желать лучшего правительства, чем ленинское, так как никакое другое руководство не приняло бы условия Брест-Литовского мирного договора. Хотя в России и не было более или менее дееспособной армии, немцы чувствовали, что не обладают достаточной силой для оккупации всей страны. После долгих размышлений Берлин решил уничтожить Россию, как главного противника. Чтобы быть уверенными, что Российская империя не возродится, немцы позволили становление советского режима в самом центре страны, но на периферии они помогали, а иногда и сами создавали антикоммунистические правительства. В Финляндии, так же как и в Прибалтике и на Украине, немцы сделали возможным создание консервативных и националистических правительств.

С точки зрения хода русской Гражданской войны из вновь созданных правительств украинское имело наибольшее значение. На Украине, в отличие от Центральной России, местные большевики не обладали такой властью, поэтому украинский парламент, Рада, смог объявить о независимости страны вскоре после Октябрьской революции. Раде было не суждено долго править страной, она не смогла доказать свою состоятельность перед местными и российскими большевиками. Тем не менее немцы решили в любом случае не допустить объединения последних и послали войска, которые с лёгкостью выгнали из Украины большевиков в конце апреля. В Киеве главой правительства они поставили генерала Скоропадского, который унаследовал исторический титул — гетман. Режим Скоропадского не пользовался популярностью среди населения и поддерживался в основном немецкими штыками. Чтобы подчеркнуть независимость Украины от России, режим пользовался национальными лозунгами, но в действительности Скоропадский, офицер Российской императорской армии, не хотел поддерживать крайние националистические стремления украинцев. Правительство Скоропадского помогало различным антибольшевистским организациям, и Киев вскоре стал одним из центров Белого движения.

По большей части по географическим причинам страны Антанты не могли оказать ощутимую помощь своим русским союзникам в первой половине 1918 года. Хотя в марте 1918 года небольшой отряд британской морской пехоты высадился в Мурманске, а японцы высадились во Владивостоке, оба города были настолько удалены от главных центров страны, что присутствие иностранных войск не имело большого значения. Ситуация коренным образом изменилась, когда против большевиков повернули Чехословацкий корпус. Он был сформирован Временным правительством из военнопленных австрийской армии, чтобы сражаться против немцев. В отличие русских чехи и словаки не потеряли желания воевать, и, когда это стало невозможным на Восточном фронте, они решили продолжить войну за независимость своей страны на Западе. Страны Антанты и чехи договорились о сложном и длительном пути через Сибирь. Чехи не достигли своей цели, так как в Сибири им пришлось сразиться с большевиками. При сложившихся обстоятельствах 50-тысячный корпус был реальной силой, способной победить Красную армию и взять под контроль Транссибирскую магистраль. Контроль над этой самой длинной железной дорогой сделал бы их хозяевами Сибири. Свергнув слабый большевистский режим на востоке, чехи дали возможность белым сформировать здесь антибольшевистский фронт, и в короткое время Сибирь стала главным полем сражения Гражданской войны.

В первой половине 1918 года ситуация в стране казалось большевикам гораздо менее опасной, чем за её пределами. Самая большая антибольшевистская русская армия — Добровольческая — была очень слаба и находилась далеко от центра. К своим политическим оппонентам, социалистам и либералам, большевики питали лишь презрение. Репрессии ещё не начинались: в конце апреля 1918 года в Петрограде было лишь 38 политических заключённых, а кадетской газете «Речь» было разрешено издаваться до конца мая. Правительство просто не считало, что необходимы более жёсткие действия. Созданные в Москве оппозиционные организации не обладали никакой властью, были неэффективными и бессильными, даже две главные из них: «Правый центр», объединение представителей консервативной партии и либералов, в котором первые преобладали, и «Союз возрождения», в котором было несколько кадетов, но преимущественно он состоял из социал-революционеров.

Ведущим лидерам русского либерализма и социализма приходилось работать в очень сложной обстановке, они не замечали изменений, происходящих вокруг, не меняя при этом и свою политику. Они проводили время в бессмысленных спорах между собой, и их вклад в развитие антибольшевистского движения был практически незаметен.

Одним из главных разногласий, разделяющих антибольшевистские организации, было отношение к созыву Учредительного собрания, которое было распущено большевиками в январе 1918 года. Эти организации были удовлетворены составом собрания и настаивали на его созыве после поражения большевиков. Консервативные партии, проигравшие на выборах в 1917 году, хотели новых выборов. Ни одна сторона не думала о том, что скоро в России вообще не будет никакого Учредительного собрания. Ещё одним яблоком раздора стал вопрос о том, кто встанет во главе антибольшевистского движения. «Союз возрождения» считал, что его должны возглавить три человека, один из которых будет генералом, а «Правый центр» верил, что движением должен руководить один военный.

Все антибольшевистские организации сходились в том, что необходимо продолжать войну и сотрудничать с Антантой. Но в конце весны 1918 года единодушие и по этому вопросу исчезло. Некоторые члены «Правого центра» (в основном ведущие лидеры старого режима) считали, что нужно обратиться к немцам за помощью и финансовой поддержкой. Левое крыло «Центра» считало это неприемлемым и сформировало новую организацию «Национальный центр».

Следуя инструкциям Антанты, многие политики хотели принять помощь от кого угодно, чтобы избавиться от большевиков. Интересен тот факт, что те, кто раньше принадлежал к консервативной партии, теперь, в отличие от левых, были готовы принять помощь даже от немцев. Это разногласие, возможно, объясняется тем, что левые возлагали большие надежды на страны со стабильной политической системой. Раскол на тех, кто хотел сотрудничать с Антантой, и тех, кто намеревался взаимодействовать с Германией, привёл к плачевным результатам. Люди, которые воевали с немцами годами, смотрели на тех, кто хотел просить немцев о помощи, как на предателей. Между этими двумя лагерями сотрудничество стало невозможным.

К началу лета 1918 года Москва перестала быть центром антибольшевистского движения. С одной стороны, большевики укрепляли свой контроль в новой столице; с другой стороны, более перспективные возможности для борьбы появлялись на периферии, в Сибири, на Дону и Украине, так как там возникали новые политические центры. В Москве же из-за многочисленных разногласий антибольшевистские организации не сотрудничали между собой, хотя и поддерживали связь друг с другом. Когда большинство членов тайных организаций покинули Москву, географическая дистанция добавилась к политической. Под защитой чехов политики-социалисты, члены «Союза возрождения», преобладали в Сибири, в то время как Киев, под немецкой оккупацией, привлекал сторонников сотрудничества с Германией, членов «Правого центра».

Добровольческая армия, так или иначе связанная со всеми организациями, действовавшими в Москве, продолжала получать информацию из Киева, хотя и не всегда правдивую, о развитии событий в Сибири.

Из всех антибольшевистских организаций, созданных в середине 1918 года, именно донская первая сразилась с врагом. Донскому войску с помощью немцев удалось объединить сильную армию, способную освободить не только Область войска Донского, но и соседние области.

Опыт жизни в Донской советской республике коренным образом изменил политические взгляды казаков. Теперь они понимали, что большевизм является угрозой не только их сословным привилегиям, но и всему их образу жизни. Тем не менее из этого понимания они не сделали тех выводов, что сделал Каледин несколько месяцев назад, о необходимости объединить всё население на борьбу с Красной армией.

После освобождения Новочеркасска казаки мало заботились о происходящем в Москве и в остальной России; мало того, они хотели раздавить иногородних, именно их они считали своими главными врагами. За красноречием казацких вожаков часто скрывался страх жить по правилам иногородних. Поэтому идея объединения никогда больше не всплывала на поверхность. Иногородние стали людьми второго сорта, которые не играли никакой роли в правительстве и, за редким исключением, не служили в армии Дона.

Временное Донское правительство, которое было сформировано ещё до взятия Новочеркасска, возглавлял представитель консервативного движения Г.П. Иванов. Это правительство установило дружественные отношения с немецким командованием в Ростове, открыло посольство на Украине, отказало в подчинении Донской армии генералу Деникину, объявило о выборах в Круг, исключив при этом иногородних. Стоит перечислить действия правительства Иванова, так как именно в них можно найти зачатки политики будущего атамана П.Н. Краснова.

Правительство начало свою работу при очень сложных обстоятельствах. Большая часть территории донского казачества была всё ещё оккупирована врагом; вся промышленность замерла; все связи были прерваны, так что даже правительство не имело представления о том, что происходит в ближайших районах; большевики сожгли все документы практически всех отделов. Заслугой Временного Донского правительства является то, что ему удалось созвать Круг всего лишь на пятый день после взятия Новочеркасска.

«Круг спасения Дона» открылся 11 мая. В нём участвовали 130 делегатов, так как только станицы, не занятые красными, смогли послать своих представителей в Новочеркасск. Интеллигенция, которая всегда принимала активное участие в политике, теперь была представлена слабо, фронтовых же казаков было большинство. Этот Круг получил название «серый» из-за его структуры. На этот раз не было партий, выступления были короткие, само заседание длилось всего пять дней. Круг хотел устранить не только все изменения, привнесённые большевиками, но и реформы Февральской революции: казаки решили упразднить календарь, который приняли большевики, восстановить старые формы обращения к офицерам, разрешили им носить погоны.

Главной задачей Круга стала подготовка к антибольшевистской войне. Он приказал казакам мобилизоваться на шесть лет, наделил атаманов станиц неограниченной властью на время войны и, что, наверное, самое важное, провозгласил принцип единоличного правления. Только после этих решений должны были состояться выборы человека, в руках которого будет сосредоточена вся власть.

Взятие Новочеркасска не смягчило отношений между двумя лагерями внутри Донской армии; лидеры Заплавского сидения, или «Южная группа», и последователи атамана Попова яростно ненавидели друг друга. Генерал Денисов и Г.П. Иванов предложили кандидатуру П.Н. Краснова, чтобы предотвратить выборы Попова, который страстно желал занять этот пост. Краснов колебался, но 14 мая согласился выступить на Круге. Генерал был прекрасным оратором, чутко чувствовал настроения слушателей, и его речь произвела на всех благоприятное впечатление. Он говорил о восстановлении казачьей экономики и политических привилегиях, об организации сильной армии, о создании сильного единого руководства, во главе которого будет стоять атаман. Возможно, Краснов[12], увидев, как подействовала его речь на окружающих, решил выставить свою кандидатуру на выборах.

16 мая Круг выбрал его большинством голосов (107 голосов — за Краснова, 10 — против, 13 — воздержались).

^{Генерал-майор Пётр Краснов}

17 мая Краснов представил Кругу документ «Основные законы Всевеликого войска Донского», который состоял из 50 пунктов. Эти законы давали атаману неограниченную власть до созыва следующего Круга, а также утвердили принцип неприкосновенности частной собственности. Самым достопримечательным является пункт 24: «Впредь до издания и обнародования новых законов Всевеликое войско Донское управляется на твёрдых основаниях Свода законов Российской империи, за исключением тех статей, которые настоящими основными законами отменяются». Этот пункт сделал Краснова вторым белым лидером (после Скоропадского, который сделал то же самое несколькими неделями раньше). Таким образом, он отрёкся от Февральской революции и открыто обозначил контрреволюционную позицию. Краснов подтвердил свои законы ультиматумом: если Круг захочет что-нибудь изменить, то он откажется от поста. Он образно описывает это в своих мемуарах:

«Атаман ответил, одному из членов Круга, который спросил его, возможно ли внести какие-либо изменения в основные законы: «Да, пункты 48, 49 и 50, касающиеся флага, герба и гимна. Вы можете предложить другой флаг, за исключением красного, другой герб, за исключением еврейской звезды Давида, и другой гимн, за исключением Интернационала»».

Краснов начал своё управление с того, что оказал поддержку большинству казаков. В отличие от Каледина он почти всегда действовал в унисон с требованиями и желаниями своих избирателей, а в отличие от Филимонова, атамана Кубани, Краснову удавалось сохранить чувство собственного достоинства, имея дело с русскими и иностранцами. Если не политика, то уж его стиль был безошибочен: журналист и новеллист, он вносил оживление в скучную политику. Его историческое воображение было безгранично. Ему удавалось помогать казакам развивать чувство патриотизма и национализма, вводя такие названия, как Всевеликое войско Донское (такие определения были характерны для времён Петра Великого), или название его делегации на Украину — «зимовая станица» (так казачьих представителей называли ещё до петровских времён). Возможно, именно в этом Краснов нашёл специфическое оружие против большевиков. Такое внимание к прошлому заставило казаков воспринимать борьбу с большевиками как войну за национальную свободу.

Главным же достижением Краснова было удачное ведение войны с большевиками. Новый атаман унаследовал плохо экипированную армию, состоящую из 17 тысяч человек, страдающую от разногласий между командующими. Донская армия выросла из множества отдельных подразделений, которые всё ещё напоминали партизанские отряды, и задачей Краснова было навести в ней порядок и укрепить дисциплину. Так как его избрание стало победой для «Южной группы», атаман Попов вместе со своими близкими товарищами покинул свой пост, а генерал Денисов стал вторым командующим Краснова. Это решение стало постоянным источником споров среди других командующих. Одобрение мобилизации Кругом дало возможность атаману увеличить армию, финансовые проблемы должны были быть решены печатанием новых денег.

Против большевиков развернулась борьба. Даже в мае, когда их армия насчитывала 70 тысяч солдат, их действия не были скоординированы, утомлены казачьими партизанскими набегами. Красная армия, теперь сражающаяся на враждебной территории, не могла смириться с потерей, и число её жертв постоянно росло. С другой стороны, к середине июня Донская армия практически удвоилась и теперь насчитывала 40 тысяч человек. Немцы прикрывали её на западе, а Добровольческая армия с юга, так что Краснов сосредоточился на движении с востока и севера. К концу августа почти вся территория Войска, за исключением пяти станиц, была освобождена. Благодаря успехам Краснова правительство Москвы стало воспринимать его как главного врага и летом 1918 года бросило против него свою самую большую армию.

Главной причиной успехов Краснова была поддержка, которую он получал от немцев, но вскоре его прогерманские отношения стали источником разногласий. Его отношение к иностранным интервентам в корне отличалось от отношения к ним некоторых руководителей Добровольческой армии, из-за этого происходили частые ссоры.

Никто не критиковал Краснова за его старания достичь временного соглашения с Германией. Даже такой враждебно настроенный человек, как генерал Деникин, признавал, что Дон не может обойтись без немцев. Немецкие армии оккупировали большую часть Войска и многие крупные города, но казаки пока не имели никакого желании с ними воевать. К тому же атаман получил ясное поручение своих избирателей установить связи с немцами: Временное Донское правительство провело переговоры с немецким командованием в Ростове, и Круг одобрил их результаты. Но Краснову не хватало политического и дипломатического опыта, поэтому он вёл себя непредусмотрительно, имея дело с такими союзниками.

Два дня спустя после его избрания, 18 мая, атаман написал первое письмо германскому императору. Письмо было безобидным — он всего лишь просил признать Дон независимым государством, пока не будет созвано Учредительное собрание, — но ошибкой Краснова было то, что он предпочёл иметь дело с самим императором, а не с его представителями.

11 июля герцог Н.Н. Лейхтенбергский и генерал-майор Черячукин были посланы в Берлин вместе со вторым письмом. Это письмо Вильгельму вызвало большой переполох и усилило враждебность среди руководства Добровольческой армии. Фактически единственной важной частью письма была та, в которой атаман обещал сырьё и продовольствие в обмен на военное снаряжение. Но атаман сказал больше. Он попросил содействовать присоединению к Донскому войску по стратегическим соображениям городов Камышина, Царицына и Воронежа, помочь разрешению спора между Украиной и Донским войском из-за Таганрога и его округа в пользу Войска. Взамен он пообещал соблюдать полный нейтралитет во время мировой борьбы народов и не допускать на свою территорию враждебные Германии вооружённые силы, что возмутило руководство Добровольческой армии, так как угрожало её существованию. Манера письма демонстрировала не столько плохое понимание политики, сколько дурной вкус:

«Два месяца борьбы доблестных донских казаков, которую они ведут за свободу своей Родины с таким мужеством, с каким в недавнее время вели против англичан родственные германскому народу буры, увенчались на всех фронтах нашего государства полной победой…».

Было совсем не обязательно упоминать о войне англичан с бурами. Но Краснов поддался своей любви к риторике и продолжил перечислять другие войны:

«Всевеликое войско Донское и прочие государства Доно-Кавказского союза не забудут дружеской услуги германского народа, с которым казаки бились плечом к плечу ещё во время Тридцатилетней войны, когда донские полки находились в рядах армии Валленштейна, а в 1807 и в 1813 годах донские казаки со своим атаманом графом Платовым боролись за свободу Германии. За годы кровавой войны на полях Пруссии, Галиции, Буковины и Польши казаки и германцы взаимно научились уважать храбрость и стойкость своих войск и ныне, протянув друг другу руки, как два благородных бойца, борются вместе за свободу родного Дона».

Письмо заканчивается следующими словами:

«Тесный договор сулит взаимные выгоды, и дружба, спаянная кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами. К Вашему Императорскому Величеству обращается с этим письмом не дипломат и тонкий знаток международного права, но солдат, привыкший в честном бою уважать силу германского оружия, а поэтому прошу простить прямоту моего тона, чуждую всяких ухищрений, и прошу верить в искренность моих чувств».

Краснов был честен, когда сказал, что он не дипломат, но императору не стоило бы верить в «искренность его чувств». Атаман, заверяя в дружбе с Германией, поощрял сотрудничество Добровольческой армии с чехами, признанными врагами кайзера; он говорил о Доно-Кавказском союзе, которого, и он это прекрасно знал, не существовало. Ни один дипломат не вёл себя так цинично, а хороший дипломат продемонстрировал бы больше такта и вкуса.

Краснов, однако, не был марионеткой Германии, как Скоропадский. Часть Дона, которой он управлял, была освобождена его казаками, здесь он мог делать, что считал нужным. Немецкие войска оккупировали Украину, чтобы получить как можно больше промышленного сырья и продовольствия, но идти вглубь России немецкое командование бы не рискнуло, так как считало свою армию слишком слабой для этого. При таких обстоятельствах письмо Краснова стало приятным сюрпризом для немцев, так как они получали политическое влияние и экономическую выгоду, не жертвуя человеческими жизнями.

Так как политики в Берлине решили, что разделённая Россия лучше послужит интересам Германии, Дон стал играть важную роль в их планах. Из областей Российской империи Доно-Кавказский союз, который включал в себя Кубань, Терек, Астрахань и Северный Кавказ, был бы объединён прогерманским правительством Краснова.

Идея сотрудничества с казачеством появилась ещё до Краснова. Это планировалось ещё во времена Каледина, хотя тогда речь и не шла об общих делах с Германией. Но план объединения Краснова был обречён: большая часть территории, которую он хотел включить в будущее «независимое» государство, всё ещё была занята большевиками или была под контролем тех, кто не разделял его прогерманской политики.

В отличие от фантастического плана Доно-Кавказского союза, который не имел практического значения, обмен оружия на продовольствие и сырьё был выгоден для обеих сторон: и для Германии, и для Дона. За лето 1918 года немцы поставили большое количество военных материалов. За первые полтора месяца Дон получил 11.651 винтовку, 46 пушек, 48 пулемётов, 109.104 артиллерийских снарядов и 11 миллионов 500 тысяч патронов.

Краснов быстро наладил сотрудничество с местным немецким командованием. 31 мая он участвовал в переговорах с представителями генерала фон Кнерцера, командующего в Ростове, 18 июня с майором фон Стефани, представителем маршала Эйхорна, командующего немецкими войсками на Украине. 10 июля майор фон Кохенгаузен был назначен связным офицером между немецкой армией и донским правительством, после этого все важные переговоры происходили через него.

Отношения всё ещё оставались дружественными. Немцы согласились покинуть оккупированный Донецкий бассейн, и обе стороны даже договорились о совместном наступлении на войска большевиков у Батайска. Тем не менее причины некоторых мелких разногласий между двумя армиями очень интересны. Так как границы были проведены весьма неопределённо, немцы иногда конфисковали продукты на территориях, которые казаки считали своими, и наоборот. Иронично, но немцы иногда даже оказывались защитниками населения от неуправляемых казаков. Например, майор фон Стефани обратился к атаману Краснову 27 мая с протестом:

«26 мая в три часа дня в хуторе Русская староста и шестнадцатилетний подросток были подвержены сильным пыткам шести офицеров и девяти казаков… теперь страдают от серьёзных ранений; остальные жители также были жестоко избиты розгами. Казаки также не заплатили за реквизированных лошадей, сёдла, корм и продукты…».

Стефани приводит в пример ещё несколько случаев и добавляет:

«Я обращаю внимание Вашего Превосходительства на тот факт, что конфискация прошла в деревнях, населённых неказаками; два небольших казачьих посёлка неподалёку остались нетронутыми.

В поселениях, находящихся под влиянием немецкой армии, солдатам запретили прикасаться к частной собственности населения…».

Немцы также были виноваты. 29 мая атаман написал генералу фон Кнерцеру:

«Немцы остановились в Малом Несветайске, забрали хлеб, мясо и яйца, лошадей и корм, не заплатив, и вели себя недопустимым образом…».

Гетман Украины Скоропадский и атаман Краснов вели похожую политику и считали друг друга союзниками, торговля была взаимовыгодна, но нерешённые территориальные вопросы так и оставались преградой дружбе и тесному сотрудничеству. Спор между Доном и Украиной из-за Таганрога до сих пор является одним из абсурдных эпизодов Гражданской войны. Большевикам в то время принадлежали не только Петроград и Москва, но также и большая часть Дона; так как этот факт ставил под угрозу существование обоих «независимых» государств, очень сложно понять, как Краснов и Скоропадский могли уделять столько внимания вопросу, кому принадлежит Таганрог: Украине или Дону. Единственным объяснением может быть то, что и гетман, и атаман были плохими политиками и не могли отличить главное от второстепенного.

Таганрог, промышленный город с небольшим казачьим населением, вошёл в состав земель Донского войска лишь в 1888 году, и даже после итого имел мало общего с остальной казачьей территорией. Большевики положили начало спорам, когда непредусмотрительно в Брест-Литовске согласились с требованиями Германии признать Таганрог как часть Украины. С конца апреля именно от немцев зависело решение спора. Краснов и министр иностранных дел генерал А.П. Богаевский это прекрасно понимали и посылали письмо за письмом к немецким командующим на Дону с просьбами о поддержке. В то же время они командировали генерала Семёнова, чтобы организовать милицию в городе, которая подчинялась бы донскому правительству. Но население не желало казачьего правительства и враждебно отнеслось к плану Краснова.

Так как действия Семёнова поставили под угрозу мир в Таганроге, немецкое командование попросило Краснова отозвать генерала. Краснов ответил в своей обычной манере:

«Я прошу вас не обвинять генерала Семёнова, даже если он предпринял необдуманные шаги в Таганроге. Он старый солдат, а не дипломат; он также страстный патриот, чьё сердце не может смириться с тем, что отныне Таганрог принадлежит Украине. Как вы можете думать, что хоть кто-нибудь из казаков может смириться с этим? В 1855 году мой отец защищал Таганрог от англичан и не позволил им разместить свои войска на этой земле, тело моего отца похоронено на кладбище Таганрога…».

Затем Краснов продолжал обвинять украинцев в том, что на территории Таганрога находятся большевики.

Сначала немцы не хотели принимать ничью сторону в этом споре между Украиной и Доном. Но позже пришли к выводу, что вмешательство Краснова будет им выгоднее, чем правительство Скоропадского, а может, решение немцев явилось результатом дипломатии Краснова. Так или иначе, но 11 августа Скоропадский признал независимость Дона, а также, что Таганрог является частью Дона, всё это стало следствием вмешательства немцев. Как жест доброй воли, немцы вывели свои войска с территории Таганрога в октябре, а город вошёл в состав Войска.

Кроме Таганрога, Краснов хотел присоединить города, которые никогда не принадлежали Войску. Генерал А.В. Черячукин, доверенное лицо атамана в Киеве, писал в своих мемуарах:

«Не имеет значения, каким сильным желанием было расширение границ Дона, я считаю необходимым сказать о том, что включение Воронежа, который никогда раньше не принадлежал Дону, необязательно из-за стратегических соображений и поднимет бурю возмущения на переговорах с украинцами. Кроме этого, включение Воронежа в состав Войска разозлит большевиков, а также усложнит защиту донских границ. Я не возражаю против присоединения таких важных стратегических пунктов, как Поворино, Камышин, Царицын или Луганск, но прошу атамана отказаться от мысли о Воронеже.

Атаман согласился; тем не менее на карте, которая издана раньше, Воронеж находится внутри наших границ. [Карта была приготовлена для делегации, отправляющейся в Киев.]».

Как и предвидел генерал Черячукин, невероятная идея Краснова стала источником спора с украинцами. Ещё один донской делегат, генерал Н.А. Свечин, в Киеве увидел в кабинете гетмана карту «Украина», которая включала в себя не только Таганрог, но и Ростов, Донецк, всю Кубань и Новороссийск. Но, несмотря на все эти разногласия, отношения с Украиной у Краснова были гораздо более гладкими и простыми, чем с руководителями Добровольческой армии.

Когда Добровольческая армия закончила свой Ледяной ход, она создала свои штабы в станицах Мечетинской и Егорлыкской. Здесь, южнее Ростова и Новочеркасска, армия была защищена от противника победами Донской армии и слабостью Красной армии на Кубани. Эти месяцы были достаточно пассивны с военной точки зрения, зато их можно было посвятить достижению некоторых политических целей. В декабре и январе все думали, что большевистский режим скоро развалится, и главной задачей Ледяного похода было лишь выживание Добровольческой армии. Но теперь уже генералам стало ясно, что необходимо организовывать восстание, а поэтому нужно налаживать связи с казаками, Антантой и Германией и политическими организациями. Решения, принятые в этот период, повлияли на ход Гражданской войны.

Теперь Донская армия была гораздо сильнее, чем Добровольческая, поэтому Деникин мог переместиться в Ростов или Новочеркасск только с согласия Краснова. Но Деникин тем не менее предпочёл неудобство остаться в станице, что являлось помехой дальнейшему набору пополнения, чем сотрудничать с германофилом Красновым. Он лишь отослал больных и раненых в городские больницы. К тому же дислокация двух армий вдали друг от друга способствовала бы уменьшению ссор между ними.

После огромных испытаний Ледяного похода десятки, возможно, даже сотни покинули армию, так что она сократилась. Многие донские казаки, присоединившиеся к добровольцам в феврале, теперь предпочли воевать под началом Краснова. Среди них был и генерал А.П. Богаевский, командир одного из трёх отрядов, ставший теперь министром иностранных дел Войска. Другие вступали в армию только на четыре месяца и теперь имели право уйти по домам. Также многие учащиеся, вставшие под знамёна похода, теперь хотели вернуться в свои семьи.

Но вскоре новые пополнения более чем восполнили потери. Немецкая оккупация Украины и других частей России заставила прибыть многих, кто раньше оставался в стороне. Большинство из них пришли из городов Дона. Эти люди хотели избежать участия в Гражданской войне, но период Донской республики дал им понять, что остаться нейтральными просто невозможно. Самую большую группу привёл полковник Дроздовский, участвовавший в освобождении Новочеркасска. За время пребывания на Дону его отряд из тысячи человек вырос до двух с половиной тысяч. Краснов, чьи отношения с Деникиным были довольно натянутыми, хотел уговорить Дроздовского организовать независимую армию, которая будет координировать действия с его частями. Но полковник отказался от предложения и 8 июня объединил свою маленькую армию с войсками Деникина. Объединение войск стало великим событием для белых, а прибытие двух половиной тысяч военных дало новую надежду, что многие русские офицеры в дальнейшем также присоединятся к Деникину. Ветераны Кубанской кампании смотрели с удивлением и завистью на своих товарищей: они были экипированы гораздо лучше и больше были похожи на солдат.

Из-за увеличения численности Деникин переформировал свою армию, разделив её на три части. Генералы Марков, Боровский и полковник Дроздовский были назначены командующими пехотными дивизиями, генерал Эрдели — кавалерийской дивизией. К середине июня армия насчитывала от 9 до 10 тысяч солдат.

Вся власть была сконцентрирована только в руках Деникина. Хотя русское общество по-прежнему считало Алексеева руководителем армии, фактически он становился все более и более номинальным лидером. Его и без того плохое здоровье было сильно подорвано тяжёлыми условиями Ледяного похода, он уже не мог выполнять ту работу, которую с лёгкостью выполнял ещё пару месяцев назад. Между двумя лидерами не было какого бы то ни было соперничества за власть, поэтому они гармонично сотрудничали. Деникин уважал старого генерала и всегда относился к нему с почтением.

В середине июня Алексеев переехал в Новочеркасск частично из-за своего здоровья, частично потому, что надеялся оттуда наладить политические связи со всей страной. Его ухудшающееся здоровье и растущая нерешительность сильно ослабили его влияние в Мечетинской. Его уговорили выдвинуть монархические лозунги; он несколько раз менял своё решение по поводу необходимости второй Кубанской кампании; он даже допускал мысли о сотрудничестве с Германией. Так как Алексеев всё время колебался, а Деникин нет, в результате принималась всегда линия Деникина.

Чтобы привлечь политическую и финансовую поддержку, Алексеев сформировал политический отдел в Новочеркасске. Этот отдел не сыграл большой роли. Его задачи так и не были чётко определены, он неизбежно дублировал часть работы и имел много разногласий со штабом армии. Эти разногласия стали такими серьёзными, что поставили под угрозу доверие между Алексеевым и Деникиным.

Ни штаб армии в Мечетинской, ни политический отдел Алексеева не принёс много пользы. Мечетинская не привлекала политиков, как и Новочеркасск раньше, до Ледяного похода, как и Екатеринодар после освобождения в августе, — такую ситуацию Деникин считал удовлетворительной. Когда Родзянко, бывший председатель Думы, предложил Деникину созвать представителей четырёх Дум, главнокомандующий категорически отказался. Он пытался держать политиков как можно дальше от армии.

Но попытка сохранить армию вне политики во время Гражданской войны не удалась. Главной политической проблемой Деникина было решить, придерживаться или нет монархической позиции. С самого начала армия привлекала большое количество правых экстремистов и реакционеров. Опыт Ледяного похода, так как его участникам приходилось большей частью действовать во враждебном окружении, оставил горькие воспоминания, которые и стали источниками экстремизма. В начале 1918 года примерно 80–90 процентов неказачьего сегмента армии являлись монархистами. Они создавали тайные общества, носили царские награды и атрибутику.

Деникин испытал давление монархистов — некоторых рядовых и даже командиров, например Дроздовского, который принадлежал к одному из тайных обществ. Такие разные люди, как лидер кадетской партии П.Н. Милюков, монархист В.В. Шульгин (сыгравший важную роль в отречении царя от престола) и генерал А.С. Лукомский, давали один и тот же совет. Алексеев склонялся прислушаться к совету монархистов, но Деникин был твёрдо уверен, что будущее устройство государства должно решаться на Учредительном собрании.

Твёрдость Деникина сослужила большую службу антибольшевистскому движению. Ассоциация Добровольческой армии с умершим царским режимом в дальнейшем привлекла многих союзников, например большую часть русских крестьян.

У Деникина имелось несколько важных аргументов против монархизма, но он также не поддерживал созыв Учредительного собрания. Он сам лично предпочитал конституционную монархию, но никогда не позволял своим взглядам влиять на что-либо, так как верил, что его маленькая армия не имеет права решать такие важные вопросы за всех русских людей.

Разногласия между командованием армии усугублялись. Без сомнения, кто-то покинул армию, так как был не согласен с провозглашёнными принципами, а многие офицеры сражались бы с большим энтузиазмом под царским знаменем. Если бы Корнилов был жив, этой проблемы не существовало бы. Его авторитет среди войск был абсолютным, поэтому никаких недовольств бы не возникло. Деникин был не таким обаятельным руководителем, и в прошлом его заслуги не были такими значительными. Чтобы исправить ситуацию, вместе с Алексеевым в середине мая он издал «Декларацию Добровольческой армии».

Два руководителя решили обсудить политические вопросы со своими товарищами, для этого они 18 мая устроили собрание, на котором присутствовали все офицеры. Алексеев говорил об опасности сотрудничества с Германией, а Деникин говорил о монархизме:

Таким же опасным разногласием, каким был спор между монархистами и республиканцами, было разногласие между донскими и кубанскими казаками и вождями армии. Даже несмотря на наплыв русских офицеров в мае и июне, 50–70 процентов армии составляли кубанские казаки, а офицеры и казаки принадлежали к разным мирам. Деникин воспринимал проблему казачьего сепаратизма с удивительным равнодушием: он распустил казачьи подразделения, он унизил казаков, поставив их ниже офицеров, а также выступал против любого проявления независимой политики Рады и кубанского правительства.

Но Рада не испугалась: она послала делегацию к Скоропадскому, невзирая на недовольство Добровольческой армии. Переговоры, тем не менее, не принесли никакого результата. Украинское правительство согласилось поддержать Кубань только при условии, что Кубань войдёт в состав Украины. Делегаты отказались от предложения частично из-за прогерманской ориентации Киева, частично из-за того, что понимали: их собственное правительство безнадёжно слабое.

Кубанские лидеры также имели дела непосредственно с Красновым. Из-за германофильской политики Краснова представители Кубани не одобрили его план Доно-Кавказского союза, и сотрудничество между донскими и кубанскими казаками никогда не было тесным. Кубанские казаки не могли найти лучших союзников, чем Добровольческая армия. Но этот союз был условным; казаки присоединились к Добровольческой армии не потому, что разделяли её идеологию и цели, а потому, что только эта организация обещала быстрое освобождение их родной земли.

Близорукость, характеризующая отношение Деникина к казачьей части своей армии, ещё яснее видна в его отношении к атаману Дона, генералу Краснову. Личные черты генералов были прямо противоположными: Деникин — скромный, упрямый, совершенно честный и немного туповатый, в то время как Краснов — тщеславен и расчётлив. Между ними сразу возникла взаимная неприязнь, и, что самое неприятное, эти чувства влияли на все их действия и поступки.

Тем не менее, неправильно сводить конфликт между Доном и Добровольческой армией к конфликту двух людей, так как он зародился ещё до того, как Краснов стал атаманом. Когда в начале мая Деникин получил известие об освобождении Новочеркасска казачьей армией, он послал генерала Кислякова наладить контакт с антибольшевистским Доном. Доклад Кислякова разочаровал Деникина. Временное правительство Новочеркасска вежливо, но твёрдо отказалось от предложения Деникина объединить их силы, также стало ясно, что казаки не разделяют враждебного отношения Деникина к немцам.

Деникин наблюдал за событиями в Новочеркасске с растущим беспокойством. Он несправедливо обвинял Краснова в появлении казачьего национализма, который играл большую роль во всех решениях «Круга спасения Дона». Его раздражали показные манифестации этого национализма, новый флаг и гимн. Ещё больше он был поражён изменениями атмосферы в Новочеркасске, исключением иногородних из правительства Войска, возвращением к системе царских времён.

^{Плакат Белого движения}

Первая встреча генерала Краснова и командования Добровольческой армии состоялась 28 мая в станице Манычской. Добровольческую армию представляли генералы Алексеев, Деникин, Романовский и атаман Филимонов, вместе с Красновым были генерал Богаевский и полковник Бикадоров. Встреча началась в час дня и продолжалась до позднего вечера, проходила в атмосфере враждебности. Для её участников стало ясно, что и речи не может идти о тесном сотрудничестве Деникина и Краснова, которое существовало между Алексеевым и Калединым несколько месяцев назад. Каледин, который был на десять лет старше Деникина, имел репутацию одного из лучших генералов русской армии во время войны и уже командовал дивизией в 1914 году. Деникин, человек строгой морали, воспринимал бы Каледина как равного и не предпринимал бы попыток подчинить его себе. Краснова же он считал выскочкой. Он так и не понял, что революционная обстановка всё перевернула; даже когда он нуждался в Краснове гораздо больше, чем атаман в нём, возможно, он считал его своим подчинённым, читая ему лекции и указывая ему, что делать. Краснова такое отношение возмущало. В своих мемуарах он писал, что сказал Деникину, что не потерпит его тон, так как он «больше не генерал теперь, а глава пяти миллионов человек».

Встреча в станице Манычской всё же не прошла бесследно. Краснов обещал выделить Добровольческой армии 6 миллионов рублей из банка Ростова, а также продолжать поставлять немецкое снаряжение; он позволил открыть бюро по набору в армию в Новочеркасске и Ростове, обещал медицинскую помощь всем больным и раненым. Добровольческая армия взамен обещала защищать Дон от большевиков с юга. Без сомнения, Добровольческая армия выиграла гораздо больше от этого соглашения; так как большевики на Кубани были очень слабы, поэтому вряд ли бы решились напасть.

По всем же остальным вопросам руководство Добровольческой армии и донская делегация разошлись во мнениях. Деникин снова поднял вопрос об объединении командования, что, по сути, означало подчинение большей по численности Донской армии Добровольческой. Атаман, естественно, не был в этом заинтересован. Деникин возмущался, что немецкие солдаты в Батайске постоянно нападают на солдат Добровольческой армии и на казаков. Краснов пообещал, что этого больше не повторится, но был очень раздражён, так как считал всё ложью. С одной стороны, Добровольческая армия получала оружие с Украины, с разрешения оккупирующих её немцев; с другой стороны, Деникин не только сам не хотел иметь дело с немцами, но ещё и призывал к этому Украину и Дон. Краснов так описал ситуацию несколько месяцев спустя на встрече Круга:

«Да, да, джентльмены, репутация Добровольческой армии чиста и безупречна. А я, донской атаман, беру грязные немецкие снаряды и пули, мою их в чистом Дону и отдаю их чистыми Добровольческой армии. Стыд за это дело остаётся со мной».

Горечь и сарказм замечания Краснова даёт полную картину истинного отношения к руководству Добровольческой армии. Главной целью встречи в Манычской было скоординировать стратегию двух армий. Но по этому вопросу соглашение так и не было достигнуто, что будет детально описано в следующей главе.

После встречи в Манычской отношения продолжали ухудшаться и далее. Так как немцы стали вести политику против Добровольческой армии, они заставляли Краснова не только прекратить оказывать поддержку антигерманской армии, но и обезоружить её и распустить или, по крайней мере, заменить генералов Алексеева, Деникина и Романовского на более покладистых. Краснову делает большую честь то, что он не только не принял этого предложения, но и продолжал помогать Добровольческой армии оружием и деньгами. Давление немцев заставляло Краснова ещё больше раздражаться непримиримостью Деникина и его непониманием всех сложностей обстановки. Деникин, в свою очередь, был по-прежнему невысокого мнения о Краснове и волновался, что атаман выполнит требования немцев и предпримет шаги против добровольцев.

Так как Добровольческая армия и донское правительство придерживались разных направлений в международной политике и разных идеологий, было неизбежным то, что они привлекали последователей из противоположных лагерей. Большое число казаков, которых не устраивал консерватизм Краснова, предпочли перейти в Добровольческую армию. С другой стороны, более консервативные взгляды Краснова беспокоили Деникина, так как он помнил о том, что монархист полковник Дроздовский предпочёл присоединиться к армии Краснова.

Одной из главных проблем двух армий стали непрекращающиеся ссоры между казаками и офицерами в Новочеркасске. Даже когда Добровольческая армия старалась держаться подальше от города, многие офицеры находили разные причины, чтобы только не оставаться в ужасно скучной станице Егорлыкской или Мечетинской. Казаки ненавидели своих союзников, а офицеры не переносили проявлений казачьего сепаратизма.

У Деникина сложились особо плохие отношения с тридцатидвухлетним генералом Денисовым, командующим Донской армией. Денисов хотел, чтобы Деникин воспринимал его как равного себе, а этого командующий Добровольческой армией вынести не мог. Денисов постоянно шутил над Добровольческой армией, и, конечно, рано или поздно эти шутки доходили до Деникина. На одном светском мероприятии в присутствии донских офицеров Добровольческой армии Денисов назвал добровольцев «бродячими музыкантами». Это выражение по каким-то причинам сильно задело Деникина. Позже, когда донское руководство попыталось реабилитировать себя в глазах союзников, Добровольческая армия сравнила их поведение с поведением проститутки, которая пытается продать себя тому, кто заплатит больше. Денисов ответил совершенно справедливо: «Если Донское войско — проститутка, продающая себя тому, кто может заплатить, то Добровольческая армия — сутенёр, который живёт и питается тем, что она зарабатывает».

Как и во времена создания Добровольческой армии, недостаток денежных средств вновь стал одной из главных проблем. Для содержания армии из 10 тысяч человек был необходим миллион рублей в неделю. Запасов Алексеева хватало лишь на первое время. Алексеев по этим причинам даже хотел распустить армию. 23 мая он написал Милюкову: «Без денег — с болью в сердце и со страхом за всех солдат — я вскоре буду вынужден распустить армию».

Недостаток средств препятствовал набору пополнения. Добровольческая армия открыла свои центры во многих крупных городах, освобождённых немцами от большевиков, но работа этих центров была очень ограничена нехваткой денег. Из-за бедности армия с трудом могла конкурировать с другими антибольшевистскими организациями (например, Южной армией или Астраханской армией), которые прекрасно были обеспечены немецкими деньгами.

Главным источником денег было донское правительство, что было очень унизительно для высших командиров армии. Алексеев пытался обратиться к богачам Ростова, но результат оказался скудным. Также неудачной оказалась и попытка получить деньги через связи Милюкова в Киеве; Милюков настоятельно порекомендовал ему принять условия сотрудничества с Красновым. В середине мая Алексеев послал двух эмиссаров в Вологду, чтобы попросить помощи у дипломатов европейских союзников. Через несколько недель армия получила 10 миллионов рублей от французов, что явилось самой крупной суммой, выделенной Антантой.

Кроме того, в середине мая генерал Б. Казанович поехал Москву в сопровождении А.А. Ладышинского, чтобы заключить финансовые контракты. Хотя основная миссия Казановича не была выполнена, всё же поездка была не бесполезна, так как были налажены контакты с московскими политическими кругами, которые были разорваны во время Ледяного похода.

Казанович был весьма разочарован тем, что увидел в Москве. Он приехал в то время, когда консервативные политические круги все больше понимали необходимость принятия немецкой помощи. Например, известный при царе политик и бывший министр сельского хозяйства Кривошеин сказал ему, что без немецкой поддержки ничего нельзя сделать, что офицеры, живущие в Москве, не должны присоединяться к Добровольческой армии, а должны попытаться свергнуть большевиков с помощью Германии.

Казанович присутствовал на заседании «Правого центра», на котором после долгих страстных дебатов по поводу отношения к немцам единство организации исчезло. Вскоре после этого появился «Национальный центр». По идеологии организация была ближе всех остальных Добровольческой армии. М.М. Фёдоров, руководитель этой организации, даже предлагал Казановичу примкнуть к ним. Генерал тем не менее решил, что он, как представитель Добровольческой армии, не может поддерживать одну организацию в борьбе с другой. Его отношения с «Национальным центром» ухудшились, когда он попытался наладить контакт напрямую с французами.

Организация утверждала, что всё общение с иностранными представителями должно вестись только через неё. (Казанович не обратил внимания на протест Федорова и получил полмиллиона рублей через французское консульство в Москве.)

Казанович встретился со многими людьми, представителями всех антибольшевистских организаций. У генерала возникло впечатление, что ни одна из этих группировок не обладает необходимой решительностью и смелостью, чтобы действовать, и что Добровольческая армия не должна ждать от них помощи. В конце июня он решил вернуться на юг.

Так как политический центр антибольшевистского движения сместился из красной Москвы в оккупированный немцами Киев, связи Добровольческой армии с политическими кругами наладились. Гонцы и делегации постоянно ездили из Мечетинской в украинскую столицу. В то же время армия подвергалась сильному давлению, направленному на то, чтобы изменилось отношение к немцам. Многие из тех людей, которые придерживались монархических взглядов, теперь просили Деникина хотя бы относиться к захватчикам не так враждебно. Краснов, главный поставщик военных материалов, также пытался сделать всё, чтобы заставить увидеть ситуацию в ином свете. Но самым главным источником давления были сами офицеры Добровольческой армии. Совершенно справедливо воспринимая большевиков единственными своими врагами, они не хотели разделять враждебность по отношению к немцам.

Один раз, когда Деникин обратился к собравшимся офицерам, чтобы обозначить свою позицию в отношении монархизма, Алексеев упомянул об опасности немецкой ориентации. Когда Алексеев назвал немцев «врагами такими же злыми и беспощадными, как и большевики», один из офицеров прервал его: «Если они и враги, то самые воспитанные». Алексеев же продолжил говорить о том, что сотрудничество с немцами для них неприемлемо с моральной точки зрения.

Почему Алексеев и Деникин не последовали примеру Краснова и ещё десятка политиков и не обратились к немцам за помощью? Без сомнения, они искренне верили в безоговорочную победу Антанты, но эта уверенность была основана только на чистой вере, так как они обладали неточной информацией о том, что происходит на Западном фронте. Отношение генералов к немцам объясняется их честностью и антигерманскими предубеждениями. Они верили, что Россия связала свою судьбу со странами Антанты. Вот почему Деникин был сильно разочарован, когда получил лишь половину того, что просил у союзников в 1919–1920 годах. Он ненавидел немцев. Всю свою жизнь Деникин считал, что именно Германия втянула Россию в Первую мировую войну.

Очень сложно найти связь между либеральными взглядами Деникина и его верой в союз Антанты. Деникин никогда ничего не говорил по этому поводу, но, возможно, его симпатия к Англии и Франции объясняется тем, что ему нравились их политические и социальные системы.

Как раньше Временное правительство Керенского не могло решить, что же важнее, «углублять революцию» или продолжать войну, так и лидеры Добровольческой армии не могли решить, бороться с большевиками или продолжать войну. Они, как уже говорилось, считали большевиков агентами Германии, и это характеризует их как людей, не разбирающихся в политике и дипломатии.

С самых первых месяцев оккупации Южной России немцы, безусловно, пытались добиться хороших отношений с Добровольческой армией. Сложно сказать, каким образом они собирались сделать это. Но отдельные немцы выражали свою симпатию к антибольшевистским офицерам очень много раз, а также демонстрировали уважение к русским. Так как Добровольческая армия больше не угрожала интересам Германии, они были готовы закрыть глаза даже на антантофильские лозунги Алексеева и Деникина. Например, Добровольческая армия открыла бюро зачисления в армию в Киеве под начальством полковника Рязанского, который отослал в Мечетинскую сотни солдат. Немецкие власти не давали разрешения на открытие бюро, но и не мешали его работе, просто притворились, что ничего не замечают. Без сомнения, немцы знали, что часть военной амуниции, которую они регулярно поставляют Краснову, идёт в Добровольческую армию, враждебно настроенную к ним. Деникин и Алексеев не могли ожидать лучшего отношения от их «врагов».

Внезапные жесты доброй воли немцев смущали Деникина и Алексеева. Они получали выгоду от поведения немцев и подумали, что необходимо оправдать себя в их глазах. Руководство армии объясняло это тем, что оружие, полученное от Краснова, берётся у большевиков, а значит, это русское оружие. Вряд ли нужно напоминать, что далеко не всё оружие было взято у большевиков.

Однажды в Новочеркасске генералу Алексееву пришлось встретиться с немецким представителем в присутствии атамана Краснова. Алексеев не шёл ни на какие компромиссы. Он избегал отвечать на вопросы немца: «Будет ли Добровольческая армия негласно сотрудничать с Германией и держать в тайне свою симпатию к союзу Антанты?» Когда он отказался даже пообещать, что его армия не будет помогать чехам, немец встал и сказал: «В таком случае вы встретитесь с немецкими войсками».

Человеком, который сделал очень многое, чтобы примирить немцев и Добровольческую армию, был П.Н. Милюков, лидер партии кадетов, старый друг Алексеева. Милюков провёл несколько месяцев в Ростове, занятом большевиками, и планировал вернуться в Москву после её оккупации немцами. Дисциплинированность немецких войск, становление пронемецких правительств в лице Скоропадского и Краснова произвели впечатление на него. Он начал верить, что меры, предпринятые немцами в Киеве против большевиков, помогут и в Москве. Даже если бы немцы отказались, Милюков думал, что создание независимого правительства на периферии России под немецкой защитой поможет организовать базу национального антибольшевистского движения. Он считал очень важным единство движения, а так как Германия оккупировала значительную часть империи, он понимал, что такое единство можно достичь лишь под защитой немцев.

Милюков, чья прогерманская ориентация была далека от раболепия Скоропадского и беспринципного подхалимства Краснова, всё ещё пользовался авторитетом среди русских антибольшевиков, а поэтому его переориентировка имела огромное значение. Он мог оказать влияние на многих своих друзей-политиков, даже на генерала Алексеева. Он решил ехать в Киев, вместо Москвы, чтобы наладить контакт с немецким командованием. Перед отъездом он поставил в известность Алексеева о своих намерениях. Хотя Алексеев попросил его помочь киевскому представителю, полковнику Рязанскому, Милюков считал, что поедет в Киев сам в качестве представителя Добровольческой армии.

^{Лидер кадетской партии Павел Милюков}

Кадетский политик пытался примирить немцев и командование Добровольческой армии. В Киеве у Милюкова состоялось несколько разговоров с немецким дипломатом майором Хаасом на разные темы, в том числе и о Добровольческой армии. Хаас выразил сомнение по поводу способности Добровольческой армии освободить Москву, сказал, что, если вожди армии будут настаивать на своём антигерманском настроении, белогвардейцам придётся отступить. Чтобы добиться хорошего расположения немцев, Милюков притворился, что обладает информацией о намерениях армии изменить свою политическую линию.

В своих письмах к Алексееву Милюков всегда изображал немцев в лучшем свете, писал о том, что видит признаки, что они пойдут против большевиков. Тем не менее произошедшее не ответило ожиданиям Милюкова. В июле немцы были обеспокоены успехами чехов, которые заявляли, что Антанте удастся восстановить Восточный фронт. Принимая в расчёт изменения, а также антантофильскую ориентацию Добровольческой армии и возможность Деникина объединиться с чехами, немцы поняли, что Берлину угрожает опасность. 9 июля немцы категорически запретили набор в Добровольческую армию и приказали арестовывать всех офицеров, принадлежащих к этой организации. Некоторые офицеры действительно были арестованы, но спустя некоторое время всё-таки отпущены на свободу, но дальнейшая работа бюро была исключена.

Так как немцы поняли, что не смогут одержать победу над руководством Добровольческой армии, они решили создать отдельные белые армии, чтобы привлечь русских офицеров. Этот шаг нанёс серьёзный удар по Добровольческой армии. Две армии, обеспеченные немцами, Астраханская и Южная, использовали монархические лозунги, которые привлекли сотни офицеров. Ни одна из них не стала серьёзной силой; организаторы Южной армии, герцог С.Г. Лейхтенбергский и М.Е. Акацатов, и организатор Астраханской армии, князь Тундутов, не смогли найти талантливых командующих. Две армии стали жертвами обстоятельств; у них был огромный штаб, но мало солдат. Тем менее создание этих двух армий нанесло сильный удар Добровольческой армии, так как лишило её потенциального пополнения.

Милюков осознал, что его попытка примирить немцев и Добровольческую армию не удалась. В начале июля он написал Алексееву, что если немцы сейчас войдут в Москву, то сделают это как союзники большевиков, что они будут склоняться разделить Россию на части, потому что только так смогут обеспечить свою безопасность.

Немцы были раздражены таким предупреждением Милюкова. Германский посол на Украине сказал Скоропадскому, что Милюков предложил сместить его. Раздражённый гетман сначала хотел арестовать лидера кадетов, но не сделал этого из-за яростного протеста кабинета министров. Чтобы не подвергать жизнь опасности, Милюков решил покинуть Киев.

В результате разногласий 25 мая 1918 года между Чехословацким корпусом, направленном из Европейской России во Владивосток, и советскими войсками развернулись бои. Корпусу удалось свергнуть большевиков в нескольких крупных городах вдоль Транссибирской железной дороги с невероятной быстротой.

Столкновение большевиков и чехословаков можно считать началом нового периода Гражданской войны. Из-за нехватки продовольствия, из-за иностранных врагов и распространяющейся анархии советский режим существовал в постоянном кризисе с самого начала. Угроза его существованию не была только военной. Красногвардейцы с трудом могли называться армией. После того, как они помогли уничтожить императорскую армию, они малоуспешно попытались создать новую, на добровольных началах. Единственной причиной того, что им удалось выжить в этот период, было только то, что их враг был ещё слабее их.

Л.Д. Троцкий стал народным комиссаром по военным делам 13 марта 1918 года, и результатом его работы стало улучшение качества Красной армии. Практически сразу он внедрил в армию военных специалистов, бывших императорских офицеров. Но поворотный момент наступил позже, в результате чехословацкого мятежа. Москва решила отменить принцип добровольности и ввела воинскую повинность сначала на территориях с советским режимом. 1 августа Красная армия насчитывала 331 тысячу солдат, через месяц, 5 сентября, — 550 тысяч, а к концу года — уже миллион.

В случайных сражениях, проходивших в первые месяцы после Октябрьской революции, участвовали лишь небольшие отряды. Часто большевики пользовались своим контролем главных железнодорожных линий, и им удавалось победить более дисциплинированного, но меньшего по численности врага. Начало нового периода Гражданской войны с лета 1918 года означало, что теперь появились линии фронта, а сражения будут происходить между растущими армиями.

Так совпало, что встреча генералов Краснова и Деникина для координации стратегии состоялась во время чехословацкого мятежа. На заседании в Манычской 28 мая было выдвинуто два предложения: Краснов хотел, чтобы Добровольческая армия пошла на Царицын, но Деникин сказал, что его армия должна освободить Кубань, а не поворачивать на восток. Выбрать Царицын или Екатеринодар как следующую цель было самым главным решением, которое пришлось принять Добровольческой армии за весь 1918 год. Дальнейший ход Гражданской войны зависел от этого решения. Стратегическая важность Царицына была очевидна: город был одним из самых главных железнодорожных узлов России; там находилось несколько военных заводов, построенных во время Первой мировой войны, а также много рабочих, представлявших потенциальный источник пополнения для Красной армии. Во второй половине 1918 года Царицын стал главной ареной действий Гражданской войны. Донская армия осадила город в то же самое время, когда антибольшевики в Сибири достигли ощутимых успехов. Будут ли объединены Восточный и Южный фронты, зависело от исхода сражения в Царицыне. Для белогвардейцев было бы очень выгодно создать единый фронт, большевики, в свою очередь, делали всё, чтобы предотвратить это. Фактически за всю Гражданскую войну белогвардейцам так и не удалось объединить два главных фронта.

Однако в конце мая все эти изменения нельзя было предвидеть. На встрече в станице Манычской атаман Краснов сказал:

Чтобы представить взятие Царицына в более привлекательном свете, Краснов пообещал отдать командование казачьими войсками Деникину, таким образом положив начало реализации принципа единого командования белыми войсками, который всегда много значил для Деникина.

Краснов не мог привести более весомых аргументов, так как 28 мая ещё невозможно было оценить значение победы чехов в Сибири, а также знать о наступательных действиях уральских казаков атамана Дутова, так как начались они два дня спустя. Но какие бы аргументы он ни приводил, было очевидно, что он считает взятие Царицына самым важным стратегическим шагом. У атамана также была ещё одна причина уговорить командование Добровольческой армии. Как следует из его речи 14 мая на заседании Круга, он считал, что Царицын должен войти в состав Дона. Он боялся, что казаки не захотят выходить за границы своего Войска, а значит, без помощи Деникина ему никогда не удастся взять город.

Деникин не просто не хотел соглашаться с Красновым, его очень разозлило то, что атаман посмел предложить ему такую стратегию. С пылкой страстью и неубедительной логикой он утверждал, что его армия не может идти на Царицын, так как там может встретиться с немцами. Краснов пытался убедить его, что немцы дальше Усть-Бело-Калитвенской станицы (несколько километров на восток от Каменской) не пойдут, но Деникин оставался неприступен. До конца жизни военные историки винили Деникина за его решение, принятое в Манычской. Его защита всегда была слабой: позже он говорил, что немцы бы не позволили его армии объединиться с Чехословацким корпусом и что было бы глупо позволить немцам оккупировать богатую Кубань. Позже он отмечал, что необходимо было захватить черноморские порты, чтобы через них установить связь со странами Антанты.

Доводы Деникина были такими слабыми, что их невозможно воспринимать всерьёз. Прежде всего, у него не было причин думать, что немцы пойдут дальше на восток. Разумнее было предположить, что они скорее пойдут на Кубань, чтобы установить контакт с прогерманской Грузией. Конечно, присутствие нескольких тысяч добровольцев не остановило бы их. Поход армии на восток был бы лучшей гарантией удаления из-под сферы влияния немцев. Также, если бы страны Антанты выиграли войну, им бы не составило труда наладить контакт с Белой армией, где бы она ни находилась.

Некоторые считают, что у Деникина были и другие причины выбрать следующим пунктом назначения Кубань. Либо он понимал это и ему стыдно было признаться в этом Краснову, либо он просто чувствовал, что не может идти на Царицын, так как его армия не последует за ним. Он пообещал кубанским казакам, что освободит их родную землю. Он хотел сдержать обещание, но, даже несмотря на доверие к нему, казаки могли принудить его. Алексеев, в отличие от Деникина, утверждал, что казаки не пойдут в Царицын, а без них Добровольческая армия не сможет противостоять большевикам. Другие генералы соглашались с ним, так как никто не верил в удачу Царицынской операции.

Но стратегия Гражданской войны не может оцениваться лишь с военной точки зрения. Деникин принял верное решение, так как понимал, что в мае 1918 года в России не существует войск, способных бороться с большевиками, кроме казаков. Из его действий и между строк его высказываний видно, что он мало верил в русский народ. Его армия наладила контакт с иногородними Кубани и Дона, и он всё ещё мог найти поселения русских крестьян, где его приняли бы хорошо. Он верил, что решающая битва с большевиками ещё впереди, и не ошибся. Если бы он рискнул покинуть казачью территорию, даже если бы его малочисленная армия последовала за ним, ему бы не удалось создать такую же большую армию, как за последние месяцы на Кубани.

Генерал Алексеев был ещё более пессимистично настроен, чем Деникин. После возвращения в Новочеркасск он не переставал думать о благоразумии новой Кубанской кампании. Он колебался не потому, что хотел попробовать взять Царицын, а потому, что взятие Екатеринодара казалось ему таким же опасным. Он написал Милюкову и Деникину о своих страхах, но к тому времени, как Деникин получил письмо, армия уже направлялась в Екатеринодар.

Когда 22 июня Добровольческая армия начала 2-й поход на Кубань, условия его сильно отличались от начала Ледяного похода. В этот раз армия состояла не из беженцев, в спешке покидающих город, а из солдат с определённой целью и военной стратегией.

Численное превосходство Красной армии на Северном Кавказе, территории, которую Деникин хотел завоевать, было значительным. Против 8 или 9 тысяч добровольцев у Красной армии было 75 тысяч солдат. То, что такая многочисленная армия вскоре потерпела поражение, объясняется хорошей подготовкой белых войск, постоянными ссорами между красными командующими, а также помощью немцев, один раз неразумно оказанной белогвардейцам.

Красные ошибочно считали немцев большей угрозой Северному Кавказу, чем Добровольческую армию. Когда немцы оккупировали Украину, Таганрог, Ростов, а потом Батайск, некоторые части большевиков отступили к Ейску. Ни 6400 красных под командованием С. Кловно совершили нападение на Таганрог со стороны Азовского моря. Это был сумасшедший поступок; армия моментально потерпела поражение и это поставило под германскую угрозу позиции Красной армии на Кубани. Более того, это сильно повлияло на отношения между Москвой и Берлином, так как всю ответственность за это нападение, ввиду нарушения условий Брест-Литовского мирного договора, немцы возложили на правительство Ленина. Чичерин, комиссар по иностранным делам, немедленно приказал прекратить наступление и начать мирные переговоры, но это было бесполезно, так как к тому времени, как телеграмма дошла, советские войска уже были разбиты. В результате этого необдуманного действия красным пришлось сконцентрироваться на борьбе с немцами, в то время как Добровольческая армия начала свой поход. А.И. Автономов, главнокомандующий красными войсками на Северном Кавказе, к концу мая был снят со своей должности, так как не смог сотрудничать с советским гражданским руководством в Екатеринодаре. За должность Автономова боролись два командира — И.Л. Сорокин и К.И. Калнин — победил последний. В середине июня Калнин с 10 тысячами красноармейцев разместился в районе Торговой и Тихорецкой. Именно им и пришлось сразиться с Добровольческой армией. А около Ростова с немцами встретились самые лучшие советские войска под командованием Сорокина. Сорокин жестоко отомстил своему удачливому конкуренту: он не подчинился приказу и не послал подкрепление. Героизм добровольческих войск и их командования заслуживает восхищения, но их победа над превосходящим противником объясняется отсутствием дисциплины и порядка в Красной армии.

Во время Ледяного похода белогвардейцы прилагали все усилия, чтобы избегать железнодорожных путей, которые являлись для них источником опасности. На этот раз Деникин избрал другую стратегию. После того, как он оставил один полк сзади, чтобы прикрыть тыл армии от Сорокина, он неожиданно атаковал станцию Торговая, которая находилась на железнодорожной линии Царицын — Екатеринодар. Добровольцы захватили Торговую 25 июня, но ценой жизни генерала Маркова, одного из лучших командиров. Захватив станцию, Добровольческой армии осталось перерезать единственную дорогу, связывающую Кубань с Центральной Россией.

Следующее важное сражение произошло в Белой Глине. В этот раз, как и в первом походе, белогвардейцы столкнулись с враждебным настроением местного населения. Когда 6 июля им удалось захватить станицу, впервые добровольцы призвали в армию большое количество людей из 5 тысяч захваченных пленных. Большевики в беспорядке отступили к Тихорецкой.

Главнокомандующий Калнин лично руководил защитой Тихорецкой, которая являлась железнодорожным узлом всего Северного Кавказа. Понимая всю степень опасности, он обратился к Сорокину за помощью, но тот не подчинился, вместо этого напав на полк Покровского, который Деникин оставил, чтобы защитить тыл. Так как Покровскому удалось сдержать врага, Калнин остался в Тихорецкой и рассчитывал только на свои силы.

Деникин готовился к операции в Тихорецкой со своей обычной тщательностью: после того как угроза красных войск Сорокина была устранена, дивизия Боровского атаковала Тихорецкую с юга; дивизия Эрдели окружила Тихорецкую с севера, отрезав связь Калнина с Сорокиным.

Когда Тихорецкая пала 14 июля, результаты были необычно велики. Белые захватили место самой крупной концентрации большевистских войск, овладели оружием, амуницией, подвижными составами, а также получили контроль над главной железной дорогой центральной области. Войска Сорокина оказались зажаты между немцами — на севере, Добровольческой армией — на юге. Так как казаки жаждали освободить свои родные земли и вступали в армию в огромном количестве, большевики запаниковали. 15 июля Калнин появился на заседании Центрального исполнительного комитета Северо-Кавказской республики и признался, что он не знает, как остановить Деникина. Также он посоветовал, чтобы пост командующего занял Сорокин.

Прежде чем Деникин смог захватить Екатеринодар, ему пришлось столкнуться с отдельными отрядами большевиков на юге и северо-западе. Боровский с 3 тысячами солдат атаковал Кавказскую и захватил её. В то же самое время Деникин направил основные силы Добровольческой армии — около 10 тысяч человек под командованием Эрдели, Покровского и Кутепова — против Сорокина. Белогвардейцы образовали широкий фронт против армии Сорокина и заставили её отступить к Екатеринодару. Деникин приказал взорвать железнодорожный мост в Кущевке, на линии Екатеринодар — Ростов, что по каким-то причинам не сделали ранее большевики. Так как железная дорога служила связью с донскими казаками, Краснов разозлился из-за поступка Деникина и послал своего представителя генерала Смагина, чтобы попросить Добровольческую армию отремонтировать мост. Но просьба Краснова была проигнорирована.

Так как Екатеринодарская операция обещала быть успешной по всем показателям, 27 июля Деникин направил ядро войск в город. Но Сорокин перехватил инициативу. Ему удалось реорганизовать свою побеждённую армию в Тимашевской и занять Кореновскую, что стало сюрпризом для Добровольческой армии. Этот манёвр разделил белые войска на две части, так как передовые отряды под командованием Дроздовского уже были на пути к Екатеринодару. Сражение в Кореновской длилось одиннадцать дней. Разделённая Добровольческая армия была на грани развала; некоторые дивизии потеряли более 30 процентов состава. Большевики уже считали себя победителями и ещё в разгаре битвы назначили Сорокина командующим всеми красными войсками на Северном Кавказе. Но белые неожиданно выиграли сражение, и 7 августа Сорокин сдал Кореновскую и начал отступать к Екатеринодару.

Большевики не имели возможности вновь перегруппировать армию, чтобы защищать кубанскую столицу; некоторые приказы Сорокина не были выполнены, несколько отрядов отступили без разрешения. 16 августа белогвардейцы вошли в Екатеринодар. Деникин тактично ждал на железнодорожной станции, пока Кубанская рада и правительство не вошли в город, и лишь потом последовал за ними. На церемонии празднования победы военные руководители и кубанские политики твёрдо решили вместе продолжать борьбу с большевиками.

Период с мая по июль 1918 года был отмечен чередой непрерывных побед Донской армии. Казаки быстро мобилизовались, и к концу июля их армия насчитывала 40 тысяч штыков и сабель, что примерно равнялось численности Красной армии, с которой им пришлось воевать. Казаки, борющиеся за освобождение, были прекрасными бойцами и к началу июня достигли успехов на всех фронтах. Самым опасным был фронт за железнодорожной линией Лихая — Царицын. Казакам удалось образовать его, когда Добровольческая армия заняла Торговую и Великокняжескую на железной дороге Царицын — Тихорецкая. Таким образом, все главные железные дороги между красными войсками в Царицыне и другими советскими армиями были перерезаны.

Положение большевиков стало очень сложным. Поражения на Дону совпали с появлением нового антибольшевистского фронта, созданного восставшими чехами и уральскими казаками под началом атамана Дутова. Таким образом, во второй половине 1918 года большевикам пришлось сражаться на двух главных фронтах, которые они считали очень важными и посылали туда равные по численности и мощи войска.

В середине июля С.К. Минин, И.В. Сталин и К.Е. Ворошилов сформировали военный совет Северо-Кавказского округа, чьей главной задачей была организация обороны Царицына. Также на нём лежала ответственность за все красные части на Северном Кавказе, включая те, что встретились с Добровольческой армией. Ворошилову, как командующему Южным фронтом, удалось сформировать армию из остатков Донской и Украинской советских армий и рабочих Царицына. К концу июля Царицынской фронт был укреплён.

Во второй половине 1918 года ситуация на злосчастном Царицынском фронте несколько раз менялась. К концу августа большевики почувствовали себя достаточно сильными, чтобы начать первую серию контратак на три главные железнодорожные линии. Эти наступления оказались удачными; Краснов приказал отступить части своих войск к Воронежу, использовал резервы, и к середине сентября Ворошилов был остановлен, а линия фронта возвращена на то место, где и была месяц назад. В начале октября Царицын был окружён. Ещё раз большевики провели полную реорганизацию армии, приняли меры по укреплению обороны и улучшению управления войсками. Генерал Сытин был назначен командующим Южным фронтом, который был разделён на шесть армий. Четыре из них сражались против казаков Дона: 7-я и 8-я — в районе Воронежа, 9-я районе Тамбова, 10-я, под личным командованием Ворошилова, — в Царицыне.

Важную роль сыграла подошедшая с Северного Кавказа Стальная дивизия Д.П. Жлобы, спасшая Царицын. Дивизия принадлежала 11-й армии Сорокина. Жлоба покинул Северо-Кавказский фронт вопреки приказу начальника; его уход доставил много неприятностей, позволив Деникину взять Армавир. Пятнадцать тысяч солдат совершали свой поход ночами, преодолев расстояние в 650 километров за такое короткое время, что их появление в Царицыне застало врага врасплох. Краснов позже обвинял Деникина в том, что тот не помешал Жлобе, называя это предательством, но красный командир был таким талантливым, что белогвардейцы ничего не знали о его передвижениях. 15 октября Жлоба атаковал врага с тыла и заставил его отступить. Его дивизию соединили с 10-й армией, а Царицынский фронт ещё раз был стабилизирован.

В ноябре на северной границе Войска произошло одно из самых серьёзных сражений. Боеспособность 8-й и 9-й красных армий была гораздо ниже 10-й, но к ноябрю численное превосходство начало приносить результаты. Казаки вновь окружили Царицын, один раз в декабре и последний раз в середине января. Но боевой дух казаков падал, большевистская пропаганда опять начала действовать, и казачья армия переставала справляться с растущей Красной армией. К концу 1918 года у Краснова было 50 тысяч солдат, а у его врага 130 тысяч. В январе 1919 года Красной армии удалось отбросить казаков обратно к линии фронта.

Главной причиной поражения Донской армии, кроме огромного численного превосходства противника, было нежелание казаков сражаться за пределами территории своего Войска. Период непрекращающихся побед совпал со сражениями, которые происходили на их земле. Этот вопрос был выдвинут на заседании Круга в начале сентября: «Я хочу поговорить лишь на одну тему. Мы всегда придерживались одного принципа, мы не отдадим то, что наше, и нам не нужно то, что не принадлежит нам…». Краснову всё же удалось убедить Круг, что города, граничащие с Войском — Царицын, Камышин, Балашов, Поворино, Новохопёрск, Калач и Богучар, — должны быть взяты.

Красные разработали свою стратегию, принимая во внимание всю перспективу Гражданской войны, а казаки думали лишь о своём родном Войске. Красная армия сосредоточила свои лучшие части в Царицыне, так как понимала важное стратегическое значение этого города, а казаки настаивали на освобождении северных районов своего Войска, что стратегически было гораздо менее значимо.

Донское военное и гражданское руководство, за исключением Краснова, разделяло эту позицию. Поляков и Денисов, ближайшие военные помощники Краснова, не обладали ни знанием, ни опытом, который заставил бы их мыслить более масштабно. Армейский штаб регулярно получал доклады от разных казачьих командиров, но информации о других антибольшевистских фронтах не было. Они даже почти ничего не знали о последней фазе мировой войны. Провал немцев в октябре, который моментально отразился на ситуации на Дону, оказался для них полным сюрпризом.

Когда Краснову стало ясно, что Деникина и Алексеева невозможно убедить в необходимости взять Царицын, атаман решил организовать свою собственную антибольшевистскую, неказачью армию. В этом деле, как и во многих других, он получил помощь от немцев. Именно немцы, вследствие чехословацкого мятежа, решили предоставить антибольшевистским офицерам альтернативу присоединения к антантофильской Добровольческой армии. Они финансировали формирование трёх небольших независимых армий. Самая большая из них армия союза «Наша Родина» была сформирована в Киеве герцогом Лейхтенбергским и Акацатовым; полковник Манакин командовал группой офицеров в Саратове; а князь Тундутов возглавил астраханских казаков. Задачей атамана было объединить эти три армии в одну, которая бы называлась Южная армия.

Одной из основных проблем Краснова стало найти достойного генерала, способного возглавить эту армию. После того, как он отверг кандидатуры генералов Головина, Щербачева, Драгомирова, атаман остановился на Н.И. Иванове, который был главнокомандующим Юго-Западным фронтом во время мировой войны. Иванов, старый и нерешительный человек, совершенно не подходил для этой роли, поэтому стал лишь инструментом в руках умного атамана.

Южная армия так и не стала значительной военной силой. Она привлекла в свои ряды авантюристов, преступников и людей, не желающих рисковать своей жизнью. Краснов так описывает своё первое впечатление о только что прибывших добровольцах из Киева:

«Здесь атаман и Н.И. Иванов произвели смотр приезжим и убедились в том, что союз «Наша Родина» работал в целях не военного, боевого дела, но политики. В «корпусе» едва насчитывалось 2 тысячи человек. Из них не более половины боеспособных, остальные были священники, сёстры милосердия, просто дамы и девицы, офицеры контрразведки, полиция (исправники и становые), старые полковники, расписанные на должности командиров несуществующих полков, артиллерийских дивизионов и эскадронов, и, наконец, разные личности, жаждущие должностей губернаторов, вице-губернаторов и градоначальников, с более или менее ярким прошлым».

К октябрю армия насчитывала 20 тысяч ртов, которых необходимо было кормить, из них лишь 3 тысячи боеспособных. Оказалось, что офицеры, серьёзно настроенные сражаться, уже присоединились к Добровольческой армии.

Краснов назначил Семёнова, одного из армейских офицеров, «управляющим» Воронежской губернией (частью территории, которая была уже освобождена), а полковника Манакина «управляющим» Саратовской губернией. Оба они были авантюристами. Семёнов выдавал себя за генерала, но никогда не был на фронте; он привык жить в роскоши и в конце концов сбежал с тремя с половиной миллионами рублей. Князь Тундутов после окончания войны приехал в Екатеринодар и напал на Краснова, обвиняя его в прогерманской политике, несмотря на тот факт, что немного раньше сам считался близким другом кайзера.

Можно сказать, что Южная армия принесла вред антибольшевистскому движению. Фанатичные реакционные взгляды офицеров, настойчивые требования, которые они предъявляли, заставляли крестьян принять большевиков как избавителей в январе 1919 года. Южная армия самостоятельно не одержала ни одной победы. В конце декабря, когда одно поражение следовало за другим, она была распущена, а тысяча человек из её состава со временем смогла присоединиться к Добровольческой армии.

Взятие Екатеринодара 16 августа было одним из самых важных достижений за всю историю существования Добровольческой армии: оно дало белогвардейцам свою собственную первую военную базу. Раньше, до июля 1918 года, они могли распасться в результате одного решительного сражения, но своя база давала возможность расширить военные действия, проводить операции за 150 километров друг от друга. Политическое значение Добровольческой армии сильно возросло к середине августа. Ранним летом 1918 года центром антибольшевистских действий были Москва и Киев, к концу года Екатеринодар стал политической столицей Белой России.

Деникин, де-факто глава области, приобрёл много новых и сложных обязанностей, таких, как создание местной администрации, налаживание связей с другими антибольшевистскими организациями, принятие земельных реформ. Но обладание большей территорией дало ему также возможность увеличить свою армию.

Одним из первых приказов Деникина в Екатеринодаре был призыв на военную службу двух категорий иногородних и десяти категорий казаков. В результате армия насчитывала к середине сентября от 35 до 40 тысяч человек. Затем в течение нескольких месяцев численность армии оставалась практически неизменной, так как потери в сражениях на Кубани и Северном Кавказе были такими тяжёлыми, что новобранцы не могли их восполнить. Фактически армия перестала быть добровольческой, а название оставалось лишь по традиции. Те, кто вступил в армию только на четыре месяца, теперь могли выбрать: служить без временного ограничения или покинуть строй в течение семи дней. В ноябре Деникин предпринял ещё один шаг, призвав всех офицеров в возрасте до сорока лет, проживающих на территории, занятой Добровольческой армией.

Очень важным источником пополнения являлся захват военнопленных. Так как обе стороны объявили призыв в армию, различия в социальном плане двух армий, которые были значительны в первые месяцы после октября 1917 года, постепенно уменьшались. С точки зрения преданности и надёжности между призванными новобранцами и военнопленными, присоединившимися к армии, большой разницы не было. Белые формировали отдельные подразделения из захваченных в плен солдат, и эти подразделения не бездействовали во время сражений. Генерал Врангель так описывает зачисление в армию военнопленных:

В октябре Деникин совершил ошибку, издав приказ о том, что захваченные офицеры будут подвергаться наказанию. Это заставило многих офицеров передумать дезертировать из армии большевиков, к тому же это было совсем не нужно, так как фактически офицеров наказывали редко, вместо этого их принимали обратно в армию. Поступив наоборот, большевики вели тонкую пропаганду, привлекая и офицеров, и солдат перейти к ним из лагеря противников.

Главным следствием призыва в армию стало то, что если и до Кубанской кампании в армии было казачье большинство, то теперь её переполняли казачьи войска. Лидеры казачьего сепаратизма, понимая, что Белая армия состоит в основном из казаков, что Краснов хотел освободить Дон без помощи Деникина, считали, что Кубанская армия должна освободить земли Войска, защитить его от большевиков. Они также настоятельно требовали разделить армию. К несчастью, ново-димитриевское соглашение не точно определяло этот пункт. Один пункт утверждал, что две армии должны объединиться, другой упоминал «командующего Кубанской армией». Согласно интерпретации казачьих политиков, в марте они согласились признать генерала Корнилова временным главой армии, а не командующим единой Добровольческой армией. По их мнению, смерть Корнилова аннулировала мартовское соглашение.

К этому времени стратегия Деникина и интересы кубанских политиков совпадали, так как все они желали освобождения Кубани. Обе стороны спрашивали себя: будет ли единство интересов объединять их и после достижения поставленной цели? Деникин и его советники сомневались, что независимая Кубанская армия захочет идти на Москву, а кубанские политики боялись, что Добровольческая армия вместе с её казачьей частью однажды покинет Войско на милость большевиков.

Деникин считал требования сепаратистов угрозой всему антибольшевистскому движению. Он, должно быть, понимал, что армия, состоящая из нескольких тысяч русских офицеров, окажется незначительной силой в сравнении с огромной Южной армией генерала Иванова. Он считал независимую Кубанскую армию первым шагом к независимости Кубани, а с этим он примириться никак не мог. Он очень хотел верить, что сепаратистские требования выдвигаются лишь несколькими десятками безответственных руководителей. Когда Л.Л. Быч, глава кубанского правительства, сказал на заседании, что пришло время организовывать отдельную армию, и обвинил командование Добровольческой армии в том, что оно нарочно расформировывает казаков по отдельным подразделениям, вместо того чтобы позволить им сформировать своё собственное, Деникин покинул собрание, сказав: «Я не позволю смятения среди моих храбрых казаков».

Если бы казачьи политики объединились, они бы одержать верх над несколькими русскими офицерами, и армия бы распалась, положив конец всему Белому движению в Южной России. Но, к счастью для Деникина, атаман Филимонов, линеец, нашёл союзников среди русских офицеров против черноморских казаков, которые превалировали и в Раде, и в правительстве. Филимонову удалось сохранить единство армии, встав на сторону Деникина против Быча и председателя Рады Рябовола, которые являлись сепаратистами. На заседании Рады 2 октября атаман защитил Добровольческую армию, твёрдо заявив, что, если органичная связь между кубанцами и добровольцами разорвётся, это приведёт к разрушению обеих организаций. Когда атаман не смог предотвратить принятие Радой резолюции о разделении армии в декабре 1918 года, он стал делать всё, что в его силах, чтобы саботировать это решение. К счастью для него, выбранный Радой полевой атаман Науменко, не будучи сепаратистом, всячески помогал атаману.

Деникин не сделал ничего, чтобы уладить разногласия с кубанским правительством. Он мог демонстрировать жесты доброй поли: сформировать казачьи дивизии, доверить их казачьим офицерам; наделить казачьих офицеров большей властью; но важнее всего, он мог хотя бы на словах признать кубанскую автономию. Не сделав ничего из этого, он усугубил и без того серьёзную проблему, которая достигла апогея к 1919 году, и в результате ему пришлось распустить Раду.

То, что армия состояла преимущественно из казаков, вызывало проблемы не только сепаратистского характера, но также разногласия, связанные с разницей происхождения, образом жизни, идеологией, способами ведения боя. Эти различия были очень заметны в спорах по поводу ведения партизанских действий ходе антибольшевистских сражений.

Те же самые споры происходили и на более высоком уровне среди большевиков, которые были серьёзно ослаблены постоянными ссорами между сторонниками «революционной войны» и постоянными военными структурами с «военными специалистами» (бывшими царскими офицерами). Среди большевиков, выступающих за принципы классовой борьбы, Троцкому пришлось использовать всю свою власть и твёрдость, чтобы установить военную дисциплину в «партизанщине».

В отличие от Белого движения Красную армию формировали императорские офицеры, которые задавали ей тон, им было легче воевать согласно принципам, в которые они верили всю свою жизнь. Тем не менее эти принципы не всегда имели отношение к Гражданской войне. Очевидно, что обе стороны нуждались в организации и традиционной дисциплине. Так же как генералы старой армии чувствовали себя неуютно в штабе большевиков, так и некоторые казаки чувствовали себя не в своей тарелке среди советников Деникина.

Самым энергичным и знаменитым белым казачьим партизаном был А.Г. Шкуро. Шкуро, кубанскому казаку, был только тридцать один год в 1918 году, но он уже стал полковником благодаря необычайной храбрости, проявленной во время Первой мировой войны, когда он командовал казачьим партизанским отрядом в тылу врага. Вернувшись с фронта, он узнал о растущих антибольшевистских настроениях среди казаков и в конце апреля 1918 года решил сформировать партизанский отряд. Вскоре после этого он был арестован большевиками, но в то время, когда красные больше боялись немцев, чем местных «контрреволюционеров», Автономов, командующий армией большевиков на Северном Кавказе, освободил его в обмен на обещание помочь в борьбе с иностранными захватчиками. Шкуро принял мандат большевиков о формировании партизанского отряда, но предал их без колебаний, набрав казаков против них, а не против немцев. Его отряд вначале насчитывал десять человек. Он сформировался в конце мая в предгорьях Кавказа. Отряд быстро рос, поэтому и друзья, и враги думали, что он гораздо больше, чем есть на самом деле. Впечатление мощи привлекало других, и в конце месяца Шкуро был достаточно силён, чтобы совершить нападение на город Кисловодск. Конечно, не шло речи о том, чтобы удержать город, и он отступил, забрав награбленное. Этот и другие набеги вдохновляли казаков на восстание. Вскоре появились и другие отряды, некоторые из них Шкуро удалось объединить. Через какое-то время он командовал бригадой из нескольких тысяч человек.

^{Атаман Андрей Шкуро}

Когда Шкуро получил известия о том, что Деникин захватил Тихорецкую, он решил признать власть Добровольческой армии. Некоторые из его казаков были против и решили вернуться в свои родные станицы, но Шкуро всё-таки удалось убедить большинство в том, что в одиночку они не смогут освободить Кубань. Когда он решил нанести визит в штаб Деникина, то был весьма разочарован. Он понял из разговора с Деникиным, что старый генерал не имеет чёткого понятия о целях своего движения. Но разочарование было взаимное. Офицеры, окружающие Деникина, не признавали достижения и методы Шкуро, а также пренебрежительно относились к партизанской армии, которая смогла взять, но не удержать город. Кроме того, они не поддерживали метод конфискации, который считали просто мародёрством.

Деникин оказался в сложной ситуации. Шкуро считался одним из самых известных героев Белого движения. О нём ходили легенды, и его нельзя было так просто сместить. С другой стороны, генералы императорской армии очень возмущались, что человек, который был в их глазах больше вором, чем солдатом, может получить высокий командный пост. Когда Шкуро занял важный город в Ставрополье, Деникин подумал, что он не сможет его удержать, и послал полковника Улагая принять командование на себя. Шкуро был, очевидно, задет этим, но подчинился субординации, отказавшись от командования. В отличие от штаба Добровольческой армии, Кубанская рада считала его героем и в декабре 1918 года настояла на том, чтобы Деникин произвёл Шкуро в генералы. Время шло, а взаимное недоверие партизан и офицеров не исчезало.

Генерал Покровский был ещё одним неотёсанным выскочкой в глазах кадровых офицеров. Он не был казаком, но вёл армию во время Ледяного похода и установил тесные связи с Радой и правительством. Он был талантливым командиром, но также интриганом и садистом. Даже Шкуро был шокирован многочисленными приказами о повешении, изданными генералом. В своих мемуарах он описывает, как Покровский пытался убедить его: «Ты, брат, я слышал, либерал и вешаешь слишком мало людей. Я попрошу своих людей приехать сюда и помочь тебе с этим». Во время завтрака Покровский внезапно открыл дверь, позволив увидеть Шкуро повешенных пленных, при этом сказав: «Это тебе для улучшения аппетита».

Кроме того, Покровский хотел стать атаманом. Однажды он пытался убедить Шкуро арестовать тех членов Рады, которые мешали его планам, говоря Шкуро, что приказ об аресте шёл от Деникина. Несмотря на антипатию к Деникину, он почувствовал подвох Покровского, но такого человека сложно было отправить в отставку, так как он был очень популярен среди простых казаков.

Добровольческая армия начинала как организация кадровых офицеров, и постепенно стало очень сложно решить проблему повышения, которая была очень важна для всех офицеров. Сложность заключалась в большом количестве критериев. Высшие посты занимали все бывшие заключённые Быхова, все, кто участвовал в Корниловском мятеже. Офицеры, принимавшие участие в первых кампаниях, также получили неплохие назначения. Они укрепляли командный дух, поэтому косо смотрели на всех новичков, которые присоединились к ним только тогда, когда появились шансы на успех. Деникин не мог и не хотел смещать офицеров, которые хоть и занимали невысокие должности во время войны, но доказали свою преданность в самые тяжёлые времена, например, генерал Е.Н. Масловский, бывший штабной генерал Кавказского фронта, генерал Ирманов, командующий войсками против турок, и многие другие. Они чувствовали, что не должны занимать посты за свои прошлые заслуги. Именно эти люди и стали главными врагами молодых военачальников типа Шкуро. Все знали, что донское и украинское правительства, а также Южная армия свободно награждали высокими званиями. Как могли эти звания приравниваться к полученным в старой армии? Деникин создал комиссию, чтобы уладить эту проблему и расследовать истории старших офицеров, прежде чем их назначать, но эта комиссия не могла угодить всем.

Получилось так, что пока Деникин поддерживал казачьих партизан, многие думали, что он скрывает антиаристократические предубеждения. Поэтому он решил отменить все особые привилегии бывших офицеров гвардии. Таким образом, Деникин нажил новых врагов.

Хотя падение Екатеринодара было серьёзным ударом по Советской республике на Северном Кавказе, её армия не потерпела полного поражения. Успех белогвардейцев объясняется не столько впечатляющим героизмом, сколько растущим беспорядком и отсутствием дисциплины в красном лагере. Красная армия практически подготовила своё самоубийство; белым нужно было лишь вышибить стул из-под человека, который уже склонил голову на грудь.

Осенью 1918 года политическая ситуация на Северном Кавказе напоминала анархию, царившую на территории остальной Советской России шесть месяцев назад. Партнёры большевиков, левые эсеры, становились во все более резкую оппозицию против большевиков, открыто критиковали мирную политику Ленина в отношении Германии и были насильно выведены из правительства после намеренного убийства немецкого посла графа Мирбаха в Москве 6 июля. На Северном Кавказе их коалиция в вопросе о продолжении войны с Германией просуществовала дольше. На I съезде Советов Северного Кавказа в Екатеринодаре 5 июля было принято решение о создании Северо-Кавказской советской республики, выбран президиум из пяти большевиков и четырёх эсеров. Так как Деникин вёл свою армию против кубанской столицы, 131 делегат (из 365) проголосовал за возобновление войны с Германией. Но самым главным отличием было то, что если в Москве и Петрограде в результате жёсткой политики большевикам удалось навести порядок, то на Северном Кавказе республика без столицы и армия без штаба оставалась в полном хаосе.

3 октября Северо-Кавказская армия стала 11-й Красной армией, но в ней не удалось провести реформы Троцкого по повышенной боеспособности. Московское правительство осталось номинальным, частично из-за того, что единственная связь осуществлялась через Астрахань и Царицын и была недостаточной, частично из-за того, что большевики были слишком заняты, чтобы обращать внимание на театр военных действий, который они считали второстепенным. 11-я армия была ещё более бедно экипирована, чем другие красные войска; и даже когда Москве удалось выделить и послать ей некоторое снаряжение, Сталин передумал и отправил груз в Царицын. В армии не имелось «военных специалистов», поэтому её часто называли «партизанщина», так что, когда Троцкий хотел найти яркий пример губительного влияния отсутствия дисциплины, он всегда говорил об 11-й армии.

К концу августа красные войска насчитывали от 70 до 80 тысяч солдат, которые были разделены на несколько отдельных армий, согласно оценке белых:

1. Сорокин имел 15 тысяч человек, с которыми он отступил от Екатеринодара в междуречье рек Лабы и Кубани.

2. На Таманском полуострове под командованием Матвеева было такое же количество бойцов.

3. Армавир защищало от 6 до 8 тысяч человек.

4. В Ставрополе сосредоточилось от 8 до 10 тысяч.

Остальные распределились по территории Невинномысской, района Минеральных Вод и в Майкопе. Удивительно, но после поражения в июле и августе численность всех красных частей увеличилась, так как многие иногородние опасались победы Добровольческой армии. В октябре, когда большевики наконец смогли сосчитать своих солдат, получилось 124.427 человек. Именно белые впервые объявили призыв в армию, большевики же не следовали их примеру вплоть до ноября.

Самым лучшим красным формированием была Таманская армия, хотя и её также иногда называли «партизанщиной». Её с трудом можно было назвать армией в традиционном значении, скорее это было несколько недостаточно спаянных отрядов. Когда Сорокину пришлось покинуть Екатеринодар, советские войска на Таманском полуострове оказались изолированными. В это время Украинский пехотный полк под командованием И.И. Матвеева, группа под командованием Е.И. Ковтюха и Северо-Кубанский кавалерийский полк Софонова объединились и сформировали Таманскую армию, выбрав своим командиром Матвеева. Матвеев сразу же начал длинный, тяжёлый, но относительно успешный поход, который увековечен в романе Серафимовича «Железный поток». Целью Матвеева было объединить свою армию с армией Сорокина. Когда армия двигалась на юг по Черноморскому побережью, к ней присоединились 20 тысяч иногородних.

Деникин предвидел, что Матвеев попытается соединиться с войсками Сорокина. Чтобы этому помешать, он послал несколько полков под командованием полковника Колосовского остановить красных, а также дивизию под командованием Покровского в район Майкопа, чтобы удержать два вражеских соединения на расстоянии друг от друга. Тем не менее Матвееву удалось избежать столкновения с Колосовским и разбить Покровского в Белореченской 11 сентября. К тому времени, когда Деникин смог послать подкрепление, было уже поздно. Удивительно, что последняя помеха к объединению войск появилась в самой армии Сорокина. Штаб Сорокина обладал очень скудной информацией о военной ситуации в регионе, поэтому не знал, что на подходе к ним — дружественная армия, более того, он даже не знал о её существовании. Среди солдат Сорокина ходили слухи о «Чёрной армии», которая победит и белых, и красных. Когда солдаты Сорокина поняли, что к ним подходит армия, они сожгли мосты на реке Лабе и открыли огонь по своим.

Обстрел своих товарищей был характерной чертой для войск Сорокина. Командующий потерял свой авторитет из-за постоянных поражений, и бойцы часто не выполняли его приказы. Центральный исполнительный комитет, высший орган власти Северо-Кавказской советской республики, который переехал в Армавир после падения Екатеринодара, также потерял к нему доверие. Однажды комитет не смог защититься от мародёрства и лишился своих денег.

Казалось, что прибытие Таманской армии станет поворотам моментом. Новые и более дисциплинированные войска служили щитом, за которым Сорокин мог навести порядок в своих частях. В это время впервые ему удалось наладить контакт со всеми красными армиями на Северном Кавказе, и они все признали его авторитет, по крайней мере, на словах.

Центральный исполнительный комитет, переехавший из Армавира в Пятигорск, решил последовать примеру других красных армий и сформировать Революционный военный совет. Его возглавил И.В. Полуян, Сорокин был лишь одним из четырёх членов, тем не менее командующий доминировал в новой организации. Хотя РВС многого достиг (наладил снабжение, провёл перепись армии, организовал регулярную бухгалтерию), он не смог излечить армию от главной болезни — болезни разногласия между командующими, предлагающими разные стратегии.

^{Главнокомандующий Красной армией Северного Кавказа Иван Сорокин}

Деникин, который, в отличие от красных, всегда придерживался одной стратегии, никогда не терял инициативы. Его смелый план заключался в том, чтобы окружить главные силы врага с востока, запада и севера и выбросить их с Северного Кавказа. Этот план подразумевал рассредоточение белых войск и походы на большое расстояние, но он так хорошо сработал, что после нескольких важных побед к концу сентября большевики практически полностью были окружены. Это, конечно, было больше теоретическим окружением, так как Красная армия была гораздо больше и могла легко прорваться в любом направлении.

У Матвеева и Сорокина были разные решения по прорыву из окружения. Хотя они и сошлись во мнениях, что главной целью является объединение с 10-й Красной армией, которая в то время сражалась за Царицын, их методы по достижению этой цели различались. Матвеев хотел захватить Кавказскую. Взяв Кавказскую, красноармейцы могли бы стать угрозой для Екатеринодара или пройти через Тихорецкую по железнодорожной линии в Царицын к 10-й армии. Сорокин, с другой стороны, планировал нанести главный удар на северо-восток, дать решающий бой в Ставрополе. Затем он хотел идти к Владикавказу, потом встретиться с казаками Терека перед тем, как идти к Царицыну.

Сложно сказать, чей план был лучше. Сорокин попытался его выполнить, но провалился, но это, конечно, не значит, что другой план принёс бы победу. Матвеев предсказывал, что в случае выполнения плана Сорокина армия будет уничтожена в Калмыцких степях. Так как он предвидел такую возможность, то отказался выполнять приказы командующего. Сорокин, почувствовавший угрозу своему авторитету, решил действовать драконовскими методами. 7 октября он убедил РВС арестовать и казнить командующего Таманской армией. Это действие положило начало серии казней и террористических актов, которые сильно подорвали боеспособность красных войск. Прежде всего, расстрел Матвеева оказал ужасное воздействие на солдат Таманской армии, так как Матвеев был очень популярным командиром. Также Революционный военный совет, который был лишь частично ответственен за казнь, испугался растущей власти командующего и начал планировать его устранение. Сорокин, однако, оказался быстрее. Когда до него дошли слухи, что от него хотят избавиться, он арестовал всех четырёх членов РВС и расстрелял их 21 октября. Затем он начал террор в Пятигорске, который был необычным даже по меркам Гражданской войны. Пострадали как большевики, так и антибольшевики; невиновные заложники, включая генералов Радко-Дмитриева и Рузского, были казнены, и даже большевистским организациям пришлось уйти в подполье. Центральный исполнительный комитет бежал из Пятигорска в Невинномысскую, фракция большевиков 27 октября объявила Сорокина предателем и вне закона. Командующий направился в Ставрополь, где в это время шли бои. Он попытался найти поддержку у армии против Исполнительного комитета, но тем не менее 2 ноября был задержан и убит людьми Матвеева.

Связь между изменчивостью военных успехов и беспорядками в большевистском лагере очевидна. Когда после прибытия Таманской армии в войсках Сорокина было наведено подобие порядка и создан Революционный военный совет, красногвардейцы выигрывали сражение одно за другим, давая понять, что «стратегическое окружение» имеет небольшое значение. 26 сентября Таманская армия вновь заняла Армавир, который был потерян, когда Жлоба отступил без приказа. 28 сентября Сорокин выбросил генерала Боровского из Невинномысской и даже нашёл достаточно сил, чтобы послать отряд во Владикавказ, чтобы помочь Терекской Советской республике в борьбе с восставшими казаками. Победы большевиков заставили Деникина изменить стратегию. Вместо того чтобы сужать круг, он сконцентрировал главные силы в районе Армавира и Ставрополя. Было очевидно, что именно здесь решается судьба Северного Кавказа.

7 октября, в день казни Матвеева, Сорокин приказал Таманской армии начать операцию по взятию Ставрополя. Основная атака на город началась 23 октября, в ней участвовало 50 тысяч солдат. Глубокой ночью 29 октября Таманская армия одержала победу над дивизией Дроздовского, защищавшего город, на следующий день она полностью освободила Ставрополь.

Победа в Ставрополе была главным успехом красных, и Деникин забеспокоился о стабильности своего фронта.

Большевики не могли продолжать свои наступательные операции, и Ставрополь стал жертвой анархии. Солдаты в городе ждали приказов командующего, но никто не появлялся. Эти дни, впустую потраченные красноармейцами и с пользой проведённые белогвардейцами, стали поворотным моментом в сражениях за Северный Кавказ. Деникин послал подкрепление Дроздовскому, которому удалось окружить город к 11 ноября. Таманской армии удалось прорвать окружение, но 14 ноября Ставрополь пришлось сдать. Бои продолжались до 20 ноября, когда большевистский фронт окончательно пал. Остатки Красной армии бежали на Терек, где большевики пытались подавить казачье восстание.

К концу ноября 1918 года командование Добровольческой армии оценило военную ситуацию как перспективную. Новости о победе Антанты на Западном фронте поселили надежду в антибольшевистских сердцах по всей России, но особенно в лагере Деникина, который всегда оставался преданным союзникам. Хотя армия понесла тяжёлые потери в результате двадцатиоднодневного сражения за Ставрополь, потери большевиков были гораздо больше. Не только Таманская, но и 11-я армия так и не смогли оправиться. Даже когда белогвардейцы страдали от разразившейся эпидемии, их враги страдали от неё гораздо сильнее, так как имели худшие санитарные условия, испытывали недостаток медикаментов.

Добровольческая армия так и не достигла выполнения своей главной цели — освобождения Северного Кавказа, но белогвардейцы были близки к полной победе. В начале января обезглавленные лучшие войска Красной армии были практически уничтожены. Белая контратака окончательно победила армию Советской республики на Северном Кавказе.

Взятие Екатеринодара 16 августа стало поворотным моментом истории политического устройства Добровольческой армии. С самого начала её существования финансы, отношения с иностранными государствами и политические вопросы решались генералом Алексеевым и несколькими его помощниками. После Ледяного похода генерал организовал маленький военно-политический отдел в Новочеркасске. Но армия росла, её бюджет тоже должен был увеличиваться. После серии побед её слава распространилась, и она получила ведущую роль в национальной антибольшевистской борьбе, которая теперь требовала налаживания контактов с другими антибольшевистскими организациями. Так как теперь армия занимала обширную территорию, на неё легла ответственность за организацию местной власти. В сложившейся ситуации неформальное руководство политическими делами Алексеева стало неуместным.

В Екатеринодаре политики Добровольческой армии обсудили несколько проектов создания административного аппарата Конституции, но прошло много времени, прежде чем удалось воплотить их в жизнь. Одним из главных препятствий было то, что здоровье Алексеева постоянно ухудшалось, и никто не хотел брать на себя инициативу в его отсутствие, так как это могло означать падение его авторитета. Реализация проектов также была замедлена из-за враждебного отношения кубанских политиков, которые считали, что создание администрации с национальной претензией как-то помешает суверенитету Войска.

Среди всех обсуждаемых проектов план В.В. Шульгина был самым значительным. Шульгин, убеждённый монархист, пользующийся полным доверием генерала Алексеева благодаря прежним заслугам, приехал в Екатеринодар в августе. Его влияние сильно возросло, когда генерал А.М. Драгомиров присоединился к Добровольческой армии. Драгомиров, командующий армией во время мировой войны и близкий друг генерала Алексеева, сразу стал одним из трёх влиятельнейших лиц в армии, после Деникина и Алексеева. Перед тем как приехать на Кубань, генерал Драгомиров вместе с Шульгиным работал в различных антибольшевистских организациях в Киеве.

^{Политический и общественный деятель, один из организаторов и идеологов Белого движения Василий Шульгин}

Шульгин был очень удивлён тем, как халатно и неаккуратно велись дела. Позже он выразил свои впечатления: «Я обнаружил, что ситуация не соответствует той роли, что должна играть Добровольческая армия: генерала Алексеева окружали лишь молодые адъютанты, которые не могли правильно составить даже простейшие официальные бумаги». Чтобы исправить ситуацию, Шульгин начал внедрять свой план. Его друг Драгомиров сыграл важную роль в обсуждении, и именно он показал набросок создания административного органа генералу Алексееву 31 августа. Алексеев одобрил его, не внёс никаких изменений, но этот документ не был издан, дабы избежать обострения отношений с кубанским правительством. Среди прочих пунктов проект утверждал:

«Особое совещание имеет целью:

а) разборку всех вопросов, связанных с восстановлением органов государственного управления и самоуправления в местностях, на которых распространяется власть и влияние Добровольческой армии;

б) обсуждение и подготовку законопроектов по всем отраслям государственного устройства как местного значения по управлению областями, вошедшими в сферу влияния Добровольческой армии, так и в широком государственном масштабе по воссозданию России в её прежних пределах;

в) налаживание связей со всеми частями бывшей Российской империи, их правительствами и партиями для совместной работы по воссозданию великодержавной России;

г) восстановление контактов со странами Антанты и выработку стратегии совместных с ними действий против Центральных держав и большевистского режима;

д) организацию сношений с представителями держав Согласия, выяснение местонахождения и установление связи со всеми видными государственными и общественными деятелями, а также представителями торговли, промышленности и финансов для привлечения их к решению текущих вопросов и в нужную минуту к самому широкому государственному строительству;

е) привлечение вышеперечисленных людей к работе по немедленному решению текущих проблем».

Документ определял одиннадцать государственных ведомств по отраслям управления: государственного устройства, внутренних дел, дипломатическо-агитационного, финансового, торговли и промышленности, продовольствия и снабжения, земледелия, путей сообщения, юстиции, народного просвещения и государственного контроля. Не было отдела по военным делам. По мнению Шульгина, целью Особого совещания было не руководить Белым движением, а дополнять штаб Добровольческой армии, выполняя неприятные, но необходимые гражданские обязанности. Всё, что генералы считали главным, то есть всё, что касалось армии, оставалось в юрисдикции штаба.

Председателем Особого совещания являлся Алексеев, а его заместителями — последовательно Деникин, Драгомиров и Лукомский. По проекту существовали «большие» (по наиболее серьёзным вопросам) и «малые» (по вопросам, требующим скорейшего решения) заседания Особого совещания. Алексеев должен был председательствовать на «больших» заседаниях, собираемых для решения наиболее серьёзных вопросов общегосударственного характера и рассмотрения проектов законов, касающихся нескольких ведомств. На «малых» заседаниях, где предполагалось рассматривать срочные текущие вопросы, должен был председательствовать Деникин. На «больших» заседаниях должны были присутствовать главы всех ведомств, а на «малых» заседаниях присутствовали только те, в чьей компетенции было решение конкретных вопросов.

Создание Особого совещания происходило медленно. Будучи тяжелобольным, Алексеев не мог участвовать в работе организации. Деникин, лично выступающий против Сорокина, также не мог уделить Особому совещанию достаточно внимания. Самой главной проблемой стал выбор глав ведомств, так как в Екатеринодаре было мало политиков, подходящих на эту роль.

В середине сентября генерал Драгомиров, который все чаще заменял Алексеева, доверил двум кадетским адвокатам, профессору К.Н. Соколову и В.А. Степанову, разработку конституции Добровольческой армии. Профессиональным экспертам предстояло выполнить двойную работу: сформулировать принципы власти Добровольческой армии и согласовать права кубанского правительства с правами командования Добровольческой армии. Как упоминал в своих мемуарах Соколов, вторая задача была гораздо сложнее первой. Соколов и Степанов работали в доме П.М. Каплина, кубанского кадетского адвоката, который в это же время разрабатывал кубанскую конституцию. Конституция Добровольческой армии была подготовлена за относительно короткое время, и после нескольких обсуждений с Драгомировым, Шульгиным, Лукомским Деникин её принял 4 октября.

Генералы так же, как и политики, хотели власти; главным принципом конституции должна была быть верховная и неограниченная власть лидера армии. Но для Соколова и Степанова эта задача была сложной, так как для неограниченной власти требовался диктатор. В сложившейся ситуации Алексеев не имел никакой должности, а Деникин был лишь командующим армией. По сути, вся власть принадлежала Деникину, но именно Алексеева считали главой движения. Это не беспокоило Деникина, и ситуация всех устраивала.

Но написанная конституция не могла сохранить прежнее устройство; высшая власть должна быть отдана либо в руки Деникина, либо в руки Алексеева. Руководство армии знало, что Алексеев не проживёт долго, его скорая кончина часто обсуждалась, но даже если он выздоровеет, старому генералу не хватит сил занять место предводителя целого движения. Хотя Соколов и Степанов не смогли решить эту важную и сложную задачу, они уладили проблему необычным способом. Первый пункт конституции гласил: «Верховная власть в регионе, контролируемом Добровольческой армией, принадлежит верховному лидеру Добровольческой армии». Под этим они подразумевали Алексеева. В скобках было добавлено: «Командующему Добровольческой армией»; здесь, конечно, имелся в виду Деникин.

Смерть Алексеева 8 октября, спустя четыре дня после принятия Деникиным конституции, разрешила эту дилемму. Деникин стал называться главнокомандующим Добровольческой армии.

Второй параграф конституции гласил: «В регионе, контролируемом Добровольческой армией, законы, принятые по всей российской территории до 25 октября, должны оставаться в силе, с некоторыми поправками».

Этот параграф был самым главным во всей конституции: она признаёт законы, действовавшие на территории России до 25 октября 1917 года, то есть признаёт Февральскую революцию. Конституция гарантировала свободу религии, печати, собраний, неприкосновенность собственности. Ни одно из решительных заявлений белого лагеря не было таким фундаментальным. Деникин признал законность реформ, в то время как Скоропадский и Краснов поступили иначе, а большинство его последователей, будучи монархистами, яростно ненавидели правительство Керенского. Таким образом, он проявил смелость.

Следующий параграф содержал следующее: «Все жители России, независимо от национальности, социального статуса и религии, имеют одинаковые права. Особые права и привилегии, которыми обладают казаки, остаются неприкосновенными».

Здесь очень хорошо видна дилемма, вставшая перед составителями документа. С одной стороны, они знали современные тенденции; и было бы опасно вставать на сторону казаков перед иногородними в местной гражданской войне. С другой стороны, судьба армии целиком зависела от поддержки казаков, поэтому нельзя было упразднять их особые привилегии. Поэтому второе предложение параграфа противоречит первому.

Другие параграфы части первой и второй включают перечень законов, обещающих свободу религии, печати, собраний, исключение ареста без законного расследования. Десятый параграф, последний во второй части, касается частной собственности: «Частная собственность неприкосновенна. Принудительное лишение недвижимой собственности при необходимости интересов области или общества должно происходить в соответствии с законом и компенсироваться».

В программах белых правительств о земле говорилось туманно и двусмысленно. Параграф о «неприкосновенности собственности» в конституции Добровольческой армии мог рассматриваться как объявление аграрной реформы недействительной. На территориях, занятых белыми армиями, были нередки случаи возвращения крестьянской земли помещикам, этот пункт лишил крестьян надежды когда-либо вернуться на свою землю.

Третья часть являлась уточнением к первому параграфу; в нём перечислялись права главнокомандующего Добровольческой армией. Главнокомандующий нёс ответственность за вооружённые силы, проводил международные переговоры, издавал законы и постановления, ведал финансами, назначал на высокие посты, имел право прощать преступников и объявлять военное положение.

Четвёртая часть касалась Особого совещания. Именно в её основу легли наброски Шульгина. Один из параграфов гласил, что совещание является исключительно консультативным собранием, а также не имеет никаких прав, кроме как советовать главнокомандующему. Главнокомандующий выбирает не только председателя совещания, но и также глав ведомств, которые будут отчитываться только перед ним самим. Соколов и Степанов не сохранили деление на «большие» и «малые» заседания по плану Шульгина, а также внесли некоторые изменения в планы ведомств, заменив военно-морское ведомство на ведомство государственного устройства. Пятая часть состояла только из одного параграфа, утверждающего, что судебные органы на территории, находящейся под контролем Добровольческой армии, будут базироваться на уже существующих законах.

Шестая часть была посвящена ограничениям кубанской автономии и была наиболее противоречивой.

Параграф 25.

Субъекты, находящиеся под юрисдикцией законодательных и административных властей Кубанской области, следующие: 1. Местная политика. 2. Надзор за прессой, собраниями и обществами согласно законам, принятым на этой территории. 3. Санитария и медицина. 4. Местное самоуправление. 5. Тюрьмы. 6. Установление и сбор местных налогов. 7. Состояние путей сообщения местного значения. 8. Местная торговля и промышленность. 9. Провиант для населения. 10. Сельское хозяйство. 11. Образование, с уч`том государственного языка (русского). 12. Контроль над местными правительственными и общественными организациями.

Параграф 26.

Для того чтобы выполнять все вышеперечисленные положения, кубанское правительство во главе с атаманом может сформировать следующие ведомства: 1. Внутренних дел. 2. Финансов. 3. Путей сообщения. 4. Торговли и промышленности. 5. Дел Кубанского войска. 6. Продовольствия. 7. Сельского хозяйства и эксплуатации земель. 8. Образования. 9. Контроля.

Параграф 27.

Следующие вопросы не находятся в юрисдикции кубанских властей: 1. Международные контакты. 2. Командование вооружёнными силами. 3. Уголовные и гражданские законодательные органы, судебная система и судебные процессы. 4. Почта и телеграф. 5. Пути сообщения государства или международные. 6. Вопросы валюты, государственные кредиты, тарифная политика и торговля. 7. Прямое и косвенное обложение налогом ради национальных нужд и государственных монополий. 8. Торговый флот и порты. 9. Законодательные органы, касающиеся акционерных компаний и торговой технологии.

Деникин не хотел обнародовать конституцию без предварительного одобрения кубанского правительства. Шестая часть конституции не имела особого значения, кроме того, что общих в очертаниях говорила об ограничениях власти, которыми Добровольческая армия хотела обременить кубанское правительство. (Отношения с кубанским правительством будут описаны в следующей главе.)

Принятие этого документа не внесло никаких изменений в жизнь армии. Неудивительно, что Билль о правах часто игнорировался; в смутное время Гражданской войны и речи ни могло идти о полной свободе печати и собраний. Незаконные аресты также не стали более редкими. Конституция не повлияла на авторитет Деникина; власть, которой он обладал, была и без этого документа. Параграфы, касающиеся кубанской автономии, не имели шанса быть одобренными её правительством и Радой, а Деникин не имел ни возможности, ни желания насаждать их силой. Особое совещание начало свою работу, но оставалось крайне неэффективным органом.

Тем не менее, конституция является очень интересным ценным историческим документом, так как отражает идеи и ход мыслей лидеров Добровольческой армии. Соколов и Степанов были убеждёнными кадетами, поэтому документ также отражает идеологию их партии. Самое интересное то, что оба кадетских адвоката подходили Деникину и всем остальным генералам; они разделяли одни и те же взгляды. Деникин, кроме всего прочего, был и всегда оставался либералом.

Белое движение не провозгласило цели, а его лидеры отказывались говорить о будущем России. Больше всего оно хотело создания правового государства. Эта цель была слишком прогрессивной для XIX и начала XX века, а в условиях Гражданской войны просто неуместной. Чтобы понять противоречия главного документа Белого движения, созданного всего лишь после года сражений, нужно сравнить его с простейшим заявлением большевиков, обещавшим землю и мир сразу после того, как они получат власть. Красные, в отличие белых, знали, как использовать настроения русских людей.

После смерти генерала Алексеева Деникин стал верховным главой Добровольческой армии как на словах, так и на деле. Так как Деникин должен был выбирать членов Особого совещания, а они отвечали только перед ним, то работа совещания целиком зависела от его действий. К несчастью, он не обладал ни темпераментом, ни образованием, необходимыми для той роли, что ему выпала. Он не понимал, что исключительные обстоятельства требуют исключительных методов. Н.И. Астров, современник и член Особого совещания, писал: «Провал был ещё более трагичен, так как верховный руководитель был и оставался безумно преданным русской национальной идее, самоотверженный, бескорыстный, честнейший человек, но… не в своей тарелке в революционной атмосфере. То же самое относится и к людям, окружавшим его». Одним из главных недостатков Деникина была его провинциальность. Советский историк писал: «Штамп провинциальности стоял на всех деяниях и взглядах Деникина. Он никогда не был центровой русской личностью. Он занял центральное положение в контрреволюции только потому, что был одним из главных участников мятежа Корнилова. После смерти Корнилова и Алексеева власть оказалась в руках Деникина…».

Главнокомандующему просто не хватало знания политики, чтобы выбрать себе лучших помощников. Будучи скромным человеком, он признавал своё невежество: «Благодаря обстоятельствам моей жизни и военной службе в основном на периферии [России] раньше у меня было мало контактов с политическим миром и общественными деятелями, поэтому у меня не хватает опыта, чтобы выбрать людей на высокие посты администрации. Я пользовался таким методом: когда ко мне приходили кандидаты правых убеждений, я задавал им «левые» вопросы, и наоборот».

Деникин часто жаловался, что ему недостаёт ответственных и способных людей в администрации. Эти жалобы справедливы. Многие политики уклонялись от своего долга, не помогали Добровольческой армии воссоздать Россию, в которую они верили. Некоторые из них предпочли изгнание, другие не хотели пачкать свою репутацию сотрудничеством с Белой армией, нести ответственность за её промахи и бездумные действия.

Но виновато в этом было не командование армии. За малым исключением, старшие генералы разделяли предубеждения военных против политиков и интеллигенции в целом. Именно армия никогда не думала назначать гражданских на ответственные посты. Особое совещание было слабой организацией. У него не было прав, и оно редко обсуждало действительно важные проблемы. Тем не менее даже в такой организации военные преобладали. В списках членов Особого совещания всегда сначала перечислялись имена офицеров, независимо от того, кем они являлись.

Известные деятели не хотели заниматься мелкой работой, и к ним относились, как в Екатеринодаре. Шульгин, человек энергичный и творческий, имеющий огромное влияние на верхи армии, не смог занять место в Особом совещании. Номинально он числился членом «без портфеля», но на заседаниях не присутствовал. Вскоре он выехал сначала в Яссы, затем в Одессу. Как и Милюков, он понял, что ему нечего делать на заседаниях Особого совещания. Это был порочный круг: не доверяя политикам, офицеры не давали им высокие посты, поэтому их занимали лишь второстепенные люди. За небольшим исключением, гражданские участвовали в работе Особого совещания, но были лишены инициативы.

Председателем Особого совещания был генерал Драгомиров. А его первыми членами были Лукомский — глава военно-морского ведомства; В.А. Лебедев — торговли и промышленности, Е.П. Шуберский — путей сообщения; И.А. Гейман — финансового; генерал-лейтенант А.А. Макаренко — юстиции; А.А. Нератов (до приезда С.Д. Сазонова) — дипломатического; В.А. Степанов — государственного контроля. Ведомство внутренних дел было предложено Астрову, но он отказался. Он присутствовал на заседаниях, но не занимал официального поста; таким образом, место главы ведомства внутренних дел оставалось свободным в течение четырёх месяцев. Генерал-лейтенант Санников, вернувшийся в конце октября, занял место главы ведомства по снабжению. Лукомский редко посещал заседания, и его место занимал его заместитель, генерал Вахмитинов.

Н.И. Астров, либеральный кадет, так описывал заседания в своих мемуарах:

Читая журнал Особого совещания, невозможно не согласиться с описанием Астрова. Удивительно, но советники никогда не обсуждали вопросы высокой политики. В ноябре и декабре 1918 года центральной проблемой были отношения Добровольческой армии с атаманом Красновым, но на заседаниях об этом не говорилось ни слова. Совет не обсуждал земельную реформу, не планировал привлечение рабочих, игнорировал иностранную политику. Чаще всего участники обсуждали проблемы финансов, снабжения и торговли. Они тратили много времени на пустяки: рассуждали, будет ли преподаваться в ставропольских школах старая или новая орфография (характерно, что они выбрали старую), затрагивали проблемы почтовой службы, решали, покупать или нет какую-то модель техники.

Надо сказать, что Астров не сильно отличался от своих коллег. Он также готовил доклады и делал замечания, касающиеся только местного самоуправления. Первое заседание Особого совещания прошло 11 октября. С этого момента и до конца года совещание проходило двадцать один раз. Деникин участвовал только в двух. Он лишь читал журнал заседаний и делал замечания по некоторым пунктам. Если он что-то не одобрял, то это был конец без дальнейших обсуждений.

Совещание проходило по вторникам и пятницам в 18.30 по петроградскому времени (все организации Добровольческой армии работали по петроградскому времени). Кроме официальных встреч, члены совещания собирались на квартире главнокомандующего каждый вечер в среду. Главной целью этих дополнительных встреч было проинформировать гостей о военной и политической ситуации в неформальной обстановке. В первые недели участвовали лишь главы ведомств, но позже помощники также стали приглашаться, что, по мнению Соколова, мешало прежней тесной связи.

Конституция наделила главнокомандующего неограниченной властью, поэтому Особое совещание оказалось беспомощной организацией, но из этого нельзя заключать то, что Деникин в одиночку управлял всем движением. Скромный, общительный, очень талантливый и умный человек, Деникин не мог стать диктатором. Ему не хватало ревностного отношения власти, что заставляет некоторых лидеров интересоваться любым вопросом и каждой мелкой деталью. Ближайшие друзья и военные советники Деникина, генералы Драгомиров, Лукомский и Романовский, имели огромное влияние.

Когда Деникин покидал Екатеринодар, чтобы инспектировать войска, что случалось достаточно часто, Драгомиров и Лукомский участвовали в переговорах от его имени и принимали важные решения. Так как у них были лучше налажены контакты с политиками и они разбирались в политике гораздо лучше, чем Деникин, то играли важную роль в важных назначениях на высшие посты. Сложно сказать, насколько они были независимы в своих решениях. Если верить Астрову, уважение, которое они питали к Деникину, было лишь притворством, и они поступали вопреки его желаниям. Оба, и Астров, и Винавер, известный либеральный политик-кадет, считали Лукомского ненадёжным и хитрым. Стоит вспомнить ярость Деникина, когда Лукомский встал на сторону Врангеля в споре в 1920 году и главнокомандующий чувствовал себя преданным.

Драгомиров и Лукомский придерживались более правых взглядов, чем Деникин и гражданские члены Особого совещания. Оба они были монархистами, но никогда особо не афишировали свои убеждения, так как не считали это целесообразным. Лукомский неоднократно советовал Деникину принять условия монархистов. Какую бы роль они ни играли, без сомнения, Лукомский и Драгомиров заставляли армию вести правую политику.

Гораздо сложнее определить характер влияния генерала И.П. Романовского, самой таинственной фигуры Белого движения. Практически все испытывали к нему антипатию по разным причинам. Согласно одному мнению, либералы считали его членом крайне правой антисемитской организации «Чёрная сотня», а правые считали его масоном. Именно правые настолько ненавидели его, что даже настаивали на том, чтобы Деникин отправил его в отставку, хотя Романовский был его лучшим другом. Он погиб в 1920 году, пав не жертвой большевиков, а от пули белого офицера в Константинополе.

О его политике и его характере бытуют противоречивые мнения. Деникин считал его самым либеральным членом из числа военных в Особом совещании; Соколов полагал, что он не придерживается более левых взглядов, чем остальные, просто он был более интеллигентный. Социалист Вендзягольский думал, что он монархист, прекрасно осознающий необходимость взаимодействия антибольшевистских войск; Милюков просто называл его «слабаком».

Скорее всего, взгляды Романовского были чуть более либеральными, чем взгляды его товарищей, что делало его ближе к Деникину. Возможно, злоба и нападки на него объясняются неодобрением некоторых офицеров либеральной политики Деникина. Им легче обвинять советника, поэтому Романовский стал для них козлом отпущения. Кроме того, он заслужил эту роль за свои личные промахи; к тому же он практиковал непотизм, что приводило в бешенство офицеров-карьеристов, почти все современники считали его надменным.

Он пользовался властью, оказывая влияние на Деникина. Как начальник штаба, он сопровождал Деникина на всех важных встречах и переговорах, смело высказывал своё мнение по поводу тех или иных спорных вопросов. Его начальник испытывал к нему сильное чувство привязанности. Соколов отмечал, что в голосе Деникина была необычная теплота и нежность, когда он говорил о своём ближайшем помощнике и друге. Он часто вставлял в беседу такие слова: «в результате разговора с Иваном Павловичем» или «мы с Иваном Павловичем решили». Должно быть, Деникин радовался, что смог найти в военных кругах человека, который разделял его политические взгляды; он ценил преданность своего друга, но больше восхищался его легендарной храбростью. В своих мемуарах он пишет: «Я не трусливый человек и часто находился под обстрелом, но я никогда не видел человека более спокойного, чем Иван Павлович. Если бы граната оторвала ему ноги, он не моргнул бы глазом и не прервал бы предложение, которое начал. Когда пули пролетали над его головой, он был спокоен, как у себя в кабинете».

Когда Деникин получил пост главнокомандующего Вооружёнными силами Южной России в декабре 1918 года, после объединения с Донской армией, он хотел доверить командование Добровольческой армией генералу Романовскому. Начальник штаба раздумывал в течение целого дня и в конце концов предпочёл остаться на своём прежнем посту. Вместо него Деникин назначил Врангеля.

Лидерам армии было не по вкусу решать серьёзные политические вопросы, поэтому они постоянно откладывали их, насколько было возможно. Некоторые вопросы тем не менее всё же приходилось решить. Один из них касался реорганизации местного правительства на территории под контролем армии. Так как армия сражалась и на Дону, и на Кубани, проблема была относительно проста: правительство казачьего Войска берёт на себя ответственность и за завоёванные деревни иногородних, и за освобождённые казачьи станицы. Такое снятие с себя ответственности подкрепило превосходство казаков над иногородними.

Но когда добровольцы освободили большие территории в Ставрополе и причерноморской области, армия должна была отвечать за организацию и работу местного правительства. Деникин пытался снять с себя эти обязанности, временно присоединив эти районы к Кубани. Но это стало невозможно из-за плохого отношения местного населения к казачьим законам. Когда Деникину пришлось посылать туда управляющих, вместо гражданских он выбрал военных: полковника Глазенапа — в Ставрополь, полковника Кутепова — в Новороссийск. В условиях Гражданской войны, когда государственный аппарат с трудом выполнял свои функции, а система связи была очень ненадёжной, эти люди получили неограниченную власть.

Администрация Кутепова не была либеральной, но Глазенап и его заместитель генерал Уваров открыто установили реакционный режим в Ставрополе. Они игнорировали созданные органы самоуправления, вместо этого обратившись за помощью к бывшим царским чиновникам. Вопреки конституции Добровольческой армии, они аннулировали законы Временного правительства, забрали землю у крестьян и вернули её помещикам, приказали убивать преступников без суда на месте захвата.

До Гражданской войны Ставрополье было радикальной губернией; кандидаты несоциалисты получили здесь меньше, чем одну тридцатую часть мест в Учредительном собрании, и население враждебно приняло Добровольческую армию. В подобной ситуации политические действия реакционной администрации могли иметь страшные последствия. Когда Деникин узнал о том, что происходит в Ставрополе, он сместил генерала Уварова, но вред Добровольческой армии уже был нанесён, и устранить его было не так легко.

Ещё хуже ситуация обстояла на уездном уровне. Деникин был куда либеральнее, чем другие старшие офицеры в его армии, и его спокойная политика оказывала большое влияние на Екатеринодар. Но в отдалённых районах и городах, где действовали агрессивные контрреволюционные офицеры, насаждали более реакционные порядки, чем одобренные Деникиным и самой Добровольческой армией. Слишком усердные офицеры наказывали местную власть и за сотрудничество с большевиками, и даже за такую мелочь, как регистрация внецерковных браков.

Возможно, главной неудачей командования армии в губерниях была её неспособность защитить местное население от мародёрства. Н.И. Астров, выдающийся кадет и человек, разбирающийся в проблемах местных правительств (земств), разговаривал с Деникиным о поведении солдат, которые грабят население деревень и городов и обращаются с ним очень жестоко. Деникин, будучи в курсе проблемы, попросил Астрова подготовить земскую реформу. В то же время он жаловался: для того чтобы прекратить мародёрство, ему придётся повесить некоторых офицеров, в первую очередь — генерала Покровского, а ведь когда-то он писал: «Покровский совершает чудеса».

19 ноября Особое совещание приказало Астрову и генералу Лукомскому подготовить проект по наведению порядка в земствах. Астров сформировал комитет и пригласил экспертов помочь, но, как он считал, сам по себе проект не подействует. Все язвы были связаны с болезнями самого Белого движения, а базовые изменения он ввести не мог. Он предложил разделить военную и гражданскую власть, которую предполагал отдать в руки гражданским лицам, положить конец насильственным конфискациям и распустить мародёрствующие войска. Белогвардейцам так и не удалось решить все эти проблемы.

Вскоре после взятия Екатеринодара, в августе, члены «Земского и Городского союза» приехали в город, надеясь послужить антибольшевистскому делу. «Земский и Городской союз» был организацией с очень длинной и богатой историей в лучших традициях либерализма. Многие из вновь прибывших в Екатеринодар были членами партии социал-революционеров и, очевидно, предпочли бы работать на сибирское антибольшевистское правительство, в котором к тому времени большинство мест занимали социалисты из «Союза возрождения». Но им была нужна финансовая поддержка Добровольческой армии, а армии нужна была помощь экспертов в местном управлении. Таким образом, на этой базе на некоторое время было налажено взаимное сотрудничество.

Раскол начался, как только генералы обнаружили, что политики, получая финансовую помощь, намеревались проводить свою собственную политическую линию. 18 октября на Заседании Особого совещания Лукомский доложил, что армия не будет продолжать сотрудничество с Юго-Восточным комитетом, организацией, созданной «Земским и Городским союзом». Позже совещание пригласило четырёх членов комитета на своё следующее заседание, чтобы обсудить разногласия, но компромисса достигнуть не удалось.

Особое совещание требовало, чтобы организация «Земгор» состояла только из политиков, чтобы деньги, полученные от армии, были потрачены только в интересах армии, чтобы Юго-Восточный комитет принял представителей Добровольческой армии как полноправных членов своей организации. Социалисты сочли эти условия неприемлемыми, и всё сотрудничество прекратилось.

Ситуация с финансами и снабжением армии в результате завоевания Кубани и большей части Северного Кавказа заметно улучшилась. Кубань была одной из богатейших сельскохозяйственных областей России, и население, по доброй воле или же по принуждению, легко могло прокормить армию.

^{«Донской рубль». Банкноты номиналом 100, 250, 500 рублей образцы 1918 года}

Армия имела несколько источников дохода: вклады ростовского банка, кубанское правительство, дань, собранная с населения, завоёванного Белой армией, продажа военных трофеев и новые напечатанные деньги. Во второй половине 1918 года самым главным источником оставался ростовский банк, который регулярно высылал деньги в Екатеринодар. Следующим по важности было кубанское правительство, которое отдавало процент от своего годового дохода.

Продажа собственности, конфискованной у врага, и подати, собранные у потерпевших поражение, приносили армии больше вреда, чем пользы. Командование армии требовало огромных взносов у завоёванных общин. Например, город Белая Глина должен был платить два с половиной миллиона рублей в качестве наказания. Это был не лучший способ расположить к себе враждебно настроенное население. Часто население было просто не в состоянии собрать огромные суммы, которые от них требовали, поэтому армия, сильно страдая от последствий неудачной политики, не получала вообще никаких денег.

Судьба военных трофеев стала серьёзным источником разногласий между Добровольческой армией и кубанским правительством. В условиях Гражданской войны, когда обе стороны испытывали недостаток в экипировке, захваченное оружие и амуниция имели огромную ценность. Кубань, не имеющая своей армии, считала само собой разумеющимся отдавать эти материалы добровольцам. Но, кроме военных трофеев, армия захватила много всего другого, и кубанское правительство требовало назад всё, что было взято у врага на территории Войска. Алексеев оспаривал это право, утверждая, что большая часть имущества большевиков была собственностью тыла бывшего Кавказского фронта, таким образом, всё, что было конфисковано у большевиков, является российской национальной собственностью. Тем не менее он был согласен отдавать трофеи кубанскому правительству при условии, что оно возьмёт на себя снабжение всей армии. Это условие, конечно, не было принято кубанским правительством, поэтому вопрос оставался открытым.

Казаки традиционно воспринимали вопрос о трофеях в более широком смысле: они грабили не только вражеские склады, но и деревни иногородних, противостоявшие им. Вопреки приказам из штаба, Шкуро и Покровский отдавали награбленное своим отрядам, а иногда даже казакам из ближайших станиц. Здесь необходимо отметить, что поведение кубанских казаков было очень похоже на действия донских. Краснов не прилагал никаких усилий, чтобы сдержать своих людей, и даже подталкивал их к этому. Например, он пообещал, что взятие Царицына сулит щедрую награду.

Ещё перед взятием Екатеринодара Алексеев и Деникин организовали комитет, контролирующий продажу захваченного имущества врага. Они назначили Н. Парамонова председателем, и он выбрал Ростов и Новочеркасск в качестве своих штабов. 17 августа Парамонов был арестован за «антикрасновские» действия, и комитет так и не выполнил свои функции. Согласно Деникину, комитет продал товаров на сумму в несколько миллионов рублей, но армия получила лишь миллион.

Основание Особого совещания и ведомства финансов под началом И.А. Геймана навело порядок в системе финансового управления, а принятие финансового плана способствовало совершенствованию использования имеющихся ресурсов. На заседании Особого совещания 11 октября было решено подготовить бюджет на следующие три месяца. Месяц спустя было решено организовать государственный банк. (Это было одно из нескольких решений, принятых без одобрения председателя совещания, генерала Драгомирова.) Начальным капиталом банка должны были стать 500 миллионов напечатанных рублей. Совещание хотело, чтобы они выглядели как можно более похожими на бывшие царские деньги. Тем не менее по разным техническим причинам печатание началось лишь во второй половине 1919 года.

Жёсткая инфляция усложнила дальнейшее планирование. Прожиточный минимум рос, и армии приходилось постоянно увеличивать жалованье. В конце 1918 года всего за несколько месяцев цены выросли вдвое. И донское, и кубанское правительство платили гораздо более высокое жалованье, чем Добровольческая армия, что очень влияло на её моральное состояние.

Сохранение претензии на неделимую Россию было главной целью финансовой и торговой политики Особого совещания. Для того чтобы ввести единую валюту, тарифы, банковское дело и торговые пошлины, армия пошла на переговоры с правительствами Крыма, Дона и Кубани, но эти переговоры оказались безрезультатными. Новые правительства хотели проводить независимую политику, а это усугубляло царивший хаос. В 1919 году в Южной России в обращении было огромное количество разных валют: царские деньги, советские, Временного правительства, украинские, крымские, донские, деньги Добровольческой армии. Причина неудачи согласования финансовых систем крылась в неспособности Добровольческой армии достичь единства в антибольшевистском деле.

Неэффективная пропаганда была ещё одним слабым звеном в Белом движении. Хотя пропагандистский аппарат был реорганизован, работал он всё равно недостаточно чётко. В сентябре 1918 года генерал Алексеев учредил Осведомительно-агитационное агентство (Осваг), которое должно было предоставлять штабу армии информацию о политическом и военном положении России и заграницы и распространять идеи Добровольческой армии. Этот орган начал с трудом выполнять свои функции под начальством С.С. Чахотина, человека, сведущего в вопросах пропаганды. Во время формирования Особого совещания Осваг входил в ведомство дипломатии. Он отражал взгляды руководства Екатеринодара, согласно которым главной целью пропаганды было не влиять на мнение местного общества, а привлекать иностранные инвестиции.

Абсурдность сочетания иностранной и отечественной пропаганды вскоре стала очевидной, и Особое совещание прекратило это, но только для того, чтобы организовать нечто подобное. Новое информационное бюро, которое целиком находилось под начальством генерала Драгомирова, должно было налаживать связи только с прежними частями Российской империи.

Работа этого бюро была неудовлетворительной, о чём свидетельствует тот факт, что Особое совещание вскоре приказало М.М. Фёдорову проследить, каким образом пропаганда может быть усовершенствована. В конце концов совещание решило сформировать отдел пропаганды, который возглавил донской кадет Н.Е. Парамонов. Так как он верил в необходимость объединения всех врагов большевизма, то нанял социалистов и евреев, которых много собралось в Екатеринодаре. Вскоре он осознал, что не может сотрудничать с армией, и после двух недель работы ушёл в отставку.

Не раньше чем в феврале 1919 года этот отдел обрёл постоянного начальника в лице К.Н. Соколова. Он открыл местные офисы в нескольких городах, наладил выпуск газет и нанял агентов. Одной из самых действенных операций отдела было учреждение комиссии по расследованию большевистских злодеяний, которую возглавил Мейнгардт, бывший мировой судья Москвы. Комиссия также включала юристов, политиков, военных, священников и представителей Антанты. Их присутствие должно было показать заинтересованность иностранной аудитории.

Несмотря на прилежную работу Соколова, белая пропаганда так и не стала эффективной; причиной стал недостаток творческого потенциала и опыта, но больше всего виновата была базовая слабость Белого движения — отсутствие ясной идеологии.

Одним из наиболее часто высказываемых утверждений Деникина было то, что армия находится вне политики. В одном из своих выступлений он говорил:

Принцип зависимости от всех легко можно назвать принципом независимости. Армия отказывалась от поддержки левых, чтобы не принимать поддержку правых, и наоборот. Правые и левые интерпретировались очень широко. Все социалисты считались слишком левыми для армии, и всех, кто открыто выступал за монархистов — политиков, невоенных, Деникин считал слишком правыми. Такой подход сужал круг тех, кого бы с распростёртыми объятиями встретили в Екатеринодаре.

Случай с Милюковым можно назвать очень интересным, так как было непонятно, правых или левых взглядов он придерживался. Выдающийся лидер кадетов верил в конституционную монархию, но был согласен с Деникиным, что решение вопроса о государственном устройстве можно отложить. Возможно, что правые относились к нему неоднозначно из-за его участия во Временном правительстве, а левые — из-за его монархических взглядов и его прежних отношений с немцами. Любой известный политик имеет оппонентов. Именно по этой причине Особое совещание в основном состояло из ничтожеств. Деникин часто жаловался на эгоизм политиков, которые отказываются ему помочь. Но сам он отверг столько предложений от разных организаций, что вряд ли кто-то сочувствовал его положению.

Для Деникина «быть вне политики» значило не просто не принимать партийного значка или тесного сотрудничества с какой-либо одной партией, это также значило избегать всех спорных национальных вопросов. В первые месяцы после большевистской революции не было никакой политической программы. Позже руководство всё ещё надеялось, что антибольшевистские лозунги и вера в Антанту затронут сердца широких слоёв русского народа. Тогда определение целей армии могло ограничить привлекательность движения.

Но к тому времени, когда Деникин встал во главе армии, он должен был уже понять, что национальное единство отсутствует; Добровольческая армия, намеренно или нет, стала придерживаться определённой политической идеологии в сознании людей. Вопрос заключался в том, формулировать ли чётко эту философию или нет. Если этого не сделать, то белогвардейцы позволят большевикам определять программу за них, и, разумеется, в этом случае она не будет казаться привлекательной.

Политическая философия Деникина была схожа с кадетской, и в общем ему удалось положить свои идеи в основу всей армии. Крестьяне, что удивительно, прекрасно понимали идеологические различия между партией кадетов и солдатами Деникина и называли их всех «кадетами», пользуясь игрой слов, так как и выпускников военных кадетских училищ, и членов Конституционно-демократической партии можно было звать одним словом. Была доля иронии в том, что партия, пропагандирующая демократию и конституциализм, ассоциировалась с мародёрствующими солдатами Гражданской войны. Военным также было не по душе это сравнение, так как крестьяне покушались на принцип армии, стоящей выше всех политических партий.

Осенью 1918 года политическая ситуация в антибольшевистской России была невероятно сложной. В Сибири, Киеве и Екатеринодаре огромное количество старых и новых политических организаций, причём многие из них со смутными и противоречивыми программами, ссорились друг с другом по поводу главных и второстепенных вопросов. Деникин был прав в своём суждении, что ни одна их этих группировок не имела значительного влияния за пределами узкого круга интеллигенции, а их обсуждения мало касались реального хода событий. (Деникин так и не смог понять, что те же самые политики могли сослужить хорошую службу Добровольческой армии в качестве управляющих и агитаторов, если бы он только знал, как привлечь и использовать их.)

Большинство людей в России радовались, что окончание войны в Европе перешло в новую стадию Гражданской войны. Чтобы разобраться в новой ситуации, преодолеть разногласия, обсудить, как страны-победительницы могут лучше помочь антибольшевистскому движению, 16 ноября в маленьком румынском городке Яссы была созвана конференция представителей Белого дела. На конференции мало чего удалось достичь, и в истории Добровольческой армии она мало что значила. Но ней был представлен весь спектр антибольшевистской общественности, и стоит кратко рассказать о ней, так как она отражает отношение разных политических партий к Добровольческой армии в то время.

Армию представляли только два человека, сыгравшие в обсуждениях лишь небольшую роль. Одним из организаторов конференции был В.В. Шульгин, который, надо сказать, был болен. Другой делегат, генерал Гришин-Алмазов, прибыл на конференцию только 30 ноября, когда её уже перенесли из Ясс в Одессу. Он лишь недавно вернулся из Сибири, поэтому имел смутное представление о целях и принципах Добровольческой армии. Роль Добровольческой армии в антибольшевистской войне была центральным вопросом, поэтому в сложившихся обстоятельствах армию защищали посторонние.

Делегаты в Яссах сформировали отдельные группы, отвечающие только за себя. На конференции были представлены три крупные и мощные организации: правый «Совет государственного объединения России», центристский «Национальный центр» и левый «Союз возрождения России».

Предшественником «Совета государственного объединения» было совещание членов законодательных палат, которое было основано консервативными политиками в Киеве ранней весной 1918 года. Это была монархическая организация, но многие её члены придерживались прогерманской ориентации. Организация взяла на себя формирование «широкого национального фронта», результатом и стал «Совет государственного объединения». Так как в этом принимали участие только правые группировки, его с трудом можно было назвать широкой коалицией. Совещанию членов законодательных палат удалось привлечь пять групп:

1) представителей православной церкви;

2) членов Сената царских времён;

3) некоторые земства (местные организации самоуправления);

4) представителей промышленных, коммерческих и финансовых кругов;

5) представителей помещичьих организаций.

«Совет государственного объединения» послал В.И. Гурко и Н.Н. Шебеко, прежнего императорского посла в Вене, в начале ноября в Екатеринодар, чтобы наладить контакт с добровольческой армией. Встреча была полна разочарований. Гурко и Шебеко думали, что целью антибольшевистского движения должно быть восстановление дореволюционной России, но философия, с которой они столкнулись в Екатеринодаре, за аполитическим фасадом показалась им размытой версией большевизма. Они сетовали на влияние кадетских политиков, так как в их глазах эти люди скомпрометировали себя, участвуя во Временном правительстве.

Из Екатеринодара Гурко и Шебеко отправились в Яссы. На конференции «Совет государственного объединения» поддержал кандидатуру великого князя Николая Николаевича, бывшего главнокомандующего русской армией, на пост руководителя антибольшевистского движения. Н.В. Савич, член партии октябристов, утверждал, что великий князь очень популярен среди крестьян и других слоёв населения, в то время как Деникин неизвестен за пределами офицерского круга. Позиция «Совета государственного объединения» была такова: только человек, «стоящей над политикой», может уладить существующие разногласия между антибольшевистскими лидерами (Деникиным, Красновым и Скоропадским). Совет хотел пойти на компромисс и принять действительную власть Деникина, если будет признано превосходство великого князя Николая Николаевича и установлен монархический принцип.

Среди всех участников конференции представители «Национального центра» ближе всего были к взглядам Добровольческой армии. Основу «Национального центра» составляли члены партии «Народная свобода». 28 октября кадеты организовали заседание в Екатеринодаре, которое назвали районным заседанием, хотя, по сути, оно охватывало интересы всего очага антибольшевистского сопротивления, за исключением Сибири. Кроме вопросов иностранной политики и монархизма, на заседании обсуждалось отношение партии к Добровольческой армии. За исключением Винавера и Панина, которых беспокоила правая ориентация армии и боязнь, что связи с ней заставят отвернуться от партии большинство русских людей, все остальные члены заседания одобрили политику Деникина.

Деникин скрыто следил за работой заседания. 2 ноября его посетил Астров, которому он в шутку выразил разочарование, что кадеты украли его программу. На самом деле критика Деникина была справедлива. Партия принесла бы больше пользы открытой и дружеской критикой.

Двое старых друзей Добровольческой армии, П.Н. Милюков, М.М. Фёдоров, выступали в Яссах, утверждая, что Белое движение должно признать полную власть Деникина. По их мнению, оппозиция Краснова и Скоропадского не имеет значения, так как победа Антанты изменит взгляды гетмана на Добровольческую армию, а Краснова можно просто снять с поста. Согласно кадетам, в Добровольческой армии установлено руководство и союз Антанты предпочтёт видеть во главе армии Деникина, а не великого князя, приверженца монархии. Они также сомневались, что у великого князя Николая Николаевича хватит способностей возглавить национальное восстание.

На конференции в Яссах самой критичной по отношению к Добровольческой армии организацией был «Союз возрождения». Союз преимущественно придерживался социалистических взглядов и свою работу сосредоточил в Киеве, где подпольно действовал против правительства гетмана Скоропадского.

Хотя многие лидеры социалистов проживали в Екатеринодаре, они не принимали участия в действиях Добровольческой армии. Офицеры и солдаты, воспринимающие всех левых как большевиков, относились к ним с недоверием. Когда политики, в основном кадеты, решили сформировать политический центр в Екатеринодаре при содействии Добровольческой армии, большинство кадетов, опасаясь реакции офицеров, решили не привлекать к сотрудничеству социалистов. Ни один социалист никогда не стал членом Особого совещания.

К тому времени, когда состоялась встреча кадетов в Екатеринодаре, некоторые из них уже обменялись мнениями с социалистами, находящимися в городе. Споры сконцентрировались на роли Добровольческой армии в антибольшевистском движении. Против аргументов кадетов, защищающих армию, конечно, социалисты делали упор на том, что реакционная Добровольческая армия никогда не сможет расположить к себе население и навсегда останется изолированной военной силой. Таким образом, они утверждали, что антибольшевистское движение должно быть организовано при участии политических партий.

В начале ноября, как следствие случая с Г.И. Шрейдером, отношения между социалистами и Добровольческой армией сильно обострились. Шрейдер, бывший городским головой Петрограда в период Временного правительства и член партии народных социалистов, издавал социалистическую газету «Сын Отечества» в Екатеринодаре. Газета была закрыта, а Шрейдер был арестован. Винавер так описывает это происшествие:

Оба кадетских политика, Астров и Винавер, ходатайствовали за Шрейдера, и его освободили, но ему пришлось уехать из Екатеринодара, а его газета была закрыта.

Случай имел грандиозные последствия. Это отпугнуло социалистов от сотрудничества с Добровольческой армией. Кроме того, не только Шрейдер, но и все остальные социалисты были настроены против Корнилова в 1917 году. Арест явно невиновного человека был просто политической вендеттой, отразившейся и на кадетах. Астров, раздумывавший о принятии предложения Деникина о вступлении в должность главы ведомства по иностранным делам в Особом совещании, решил не иметь никаких официальных связей с армией. Этот инцидент также плохо повлиял на отношения армии с кубанским правительством, которое полагало, что только оно имеет право закрывать газеты в губернской столице.

Было предсказуемо и вполне понятно, учитывая прошлое, что представители социалистов в Яссах не поддерживали кандидатуру Деникина. И.И. Бунаков-Фундаминский, член «Союза возрождения», утверждал, что если Деникин должен быть признан военным лидером антибольшевистского движения на Юге, то национальное руководство должно состоять из трёх: военного, кадета и политика-социалиста. По его мнению, только такой триумвират мог привлечь большую часть населения. Милюков отстаивал позицию Деникина как перед социалистами, так перед правыми. Он утверждал, что опыт Временного правительства показал, что коалиционное правительство не будет эффективно. Диктатура Деникина уже существует, говорил он, и все антибольшевистские партии должны признать её.

Конференция в Яссах не привела ни к каким результатам. Её провал отразил все разногласия между политическими партиями по поводу организации антибольшевистского сопротивления. Монархисты и те, кто был готов отложить вопрос о государственном устройстве, смогли помириться гораздо быстрее, чем социалисты и антисоциалисты. Добровольческая армия и кадеты, представляющие точку зрению армии в Яссах, ничего не предложили социалистам взамен их помощи. В плане по организации антибольшевистского сопротивления социалистам не было отведено места.

Деникина не беспокоила ограниченность поддержки. Он не приложил никаких усилий, чтобы привлечь политиков, не шёл ни на какие компромиссы. После визита Гурко в Екатеринодар Лукомский был готов принять условия «Совета государственного объединения», так как боялся, что Добровольческая армия останется одна. Деникин писал Лукомскому: «Добровольческая армия не должна стать оружием в руках политической партии, особенно партии с нечёткой ориентацией… То, что они предлагают, сейчас уже было предложено Родзянко в Мечетинской. Вооружённая сила никогда не останется одна. Она всегда будет желаемой!»

Последние два предложения лучше всего доказывают неодобрение Деникиным политиков. Он не понимал, что, так же как политики нуждаются в солдатах, солдаты нуждаются в политиках. Они нужны им даже больше, чтобы помочь привлечь на их сторону большинство русских людей. Но Деникин никогда не считал это их задачей. Он ждал поддержки от людей просто потому, что считал своё дело правым. Заключать сделки, находить компромиссы, получать поддержку взамен обещаний, пытаться понять, чего хотят люди, и согласовывать их желания со своей программой — всё это Деникин считал абсолютно нечестным. Он боролся за то, во что верил, и думал, что следовать за ним — долг всего русского народа.

Среди всех политических неудач Белого движения ни одно не было таким серьёзным, ни одно не имело таких разрушительных последствий, как неспособность антибольшевистских правительств и организаций работать совместно. Добровольческая армия сражалась за «единую и неделимую» Россию, но возникшие новые государства — Украина, Грузия, Дон, Кубань — в разной степени жаждали автономий. Конфликт между федералистами и централистами так и не был улажен; после окончания Гражданской войны они обвиняли друг друга в победе коммунистического режима, и, без сомнения, обе стороны были правы. Деникин, к примеру, писал, что если бы Грузия приняла его программу, то в 1921 году не страдала бы от оккупации Красной армии. Деникин, возможно, был прав, но ему даже не пришло в голову, что если бы он пошёл на компромисс с федералистами и сепаратистами, то Добровольческая армия обрела бы большую мощь.

Отношение к сепаратистским настроениям, установление национальных границ являлось главной проблемой Добровольческой армии с самого начала её существования. Это было больше, чем проблема отношений, она включала в себя множество политических разногласий. Белое движение всегда страдало от недостатка позитивных целей. Добровольцы часто не могли более чётко обозначить цель их движения, чем сказать, что они сражаются за Россию. Национализм не привлекал крестьян, которые мало задумывались о границах России, но он помогал сражаться тем военным в армии Деникина, которые верили, что борются за воскрешение и славу своего Отечества, а не за классовые интересы.

Антибольшевистскому движению просто не повезло, что возрождение национализма среди русских офицеров совпало с новым чувством отождествления с частью народа — естественный результат падения центральной власти. Они тоже нуждались в национализме, как в силе сплочённости, которая вдохновит их на борьбу с русскими большевиками.

Деникин не был более слеп, чем другие антибольшевистские руководители, но и не был более дальновиден. Он разделял предубеждения и неправильные представления тех, кто окружал его. Только выдающийся лидер, поднявшийся над всеми предрассудками, имел бы шанс победить большевиков. Деникин таким человеком не был.

Армия наладила связи со всеми новыми правительствами, которые образовались на периферии Российской империи, но отношения с Кубанью были самыми сложными. В Екатеринодаре существовало два правительства: штаб Добровольческой армии и правительство Кубанского войска. Так как каждое из них считало свои полномочия более широкими, чем хотело признавать, атмосфера в кубанской столице была постоянно отравлена ссорами и разногласиями. Из-за соседства и взаимозависимости двух групп постоянные стычки между ними весьма вредили всему Белому движению.

Кубанский режим, установленный после освобождения Войска, сильно напоминал антибольшевистский Дон. Казачий национализм, выполняющий роль движущей силы в борьбе с большевиками, был также распространён и на Кубани. В областях жертвами националистической борьбы стали иногородние; только их дискриминация на Кубани была немного менее вопиющей.

20 августа, спустя всего лишь несколько дней после освобождения столицы, кубанское правительство объявило выборы в Раду. Избирательный закон давал право голосовать казакам, членам горских племён (горцам), членам общин коренного населения. Последняя группа включала в себя иногородних, но, как ни странно, они были богаче и зажиточнее, поэтому их вполне устраивал ход вещей. Этот избирательный закон лишал права голосовать большинство населения: иногородние, которые составляли 52 процента всего населения области, на выборах были представлены лишь 10 процентами.

Так как было затронуто кубанское население, Гражданская война выливалась в борьбу между казаками и иногородними, поскольку казаки считали всех русских крестьян большевиками, даже те иногородние, которые сначала испытывали мало симпатии к большевикам, потом были вынуждены примкнуть к красным только для того, чтобы защитить себя. Есть доля иронии в том, что судьбу России решал и исход борьбы между двумя слоями населения далёкой провинции.

Рада, впервые заседавшая в октябре, серьёзно обсуждала вопрос об исключении всех иногородних из Войска. Один представитель, Толкунов, зашёл так далеко, что предложил их всех убить. Это было слишком даже для председателя Л.Л. Быча: он хотел лишь их изгнания. Ни Рада, ни правительство не учитывали тот факт, что они действуют в интересах меньшинства. Например, когда Рада решила основать в Екатеринодаре политехнический институт, туда не принимались иногородние.

Власти Екатеринодара проводили эгоистичную и узколобую политику, но ситуация в станицах была ещё хуже, так как их атаманы относились к русским крестьянам как к побеждённым врагам. Сушков, кубанский министр образования, человек, основавший политехнический институт и сочувствовавший иногородним, выступил в Раде:

«Жгучая ненависть кубанского казачьего населения вылилась на всех иногородних. Пострадали даже невинные дети. Сражаясь с отцами, которые были заражены большевизмом, не пощадили их детей: во многих станицах дети иногородних исключались из школ… Невинные иногородние учителя страдали только потому, что были иногородними».

Добровольческая армия и кубанское правительство спорили по множеству вопросов, многие из которых были незначительными, но нет записей о том, что армия была против такого обращения с иногородними, их русскими земляками. Армия и казаки заключили союз за счёт неказачьего населения. Армия не могла себе позволить отвернуться от казаков, поэтому в иногородне-казачьем конфликте приняла их сторону. Но белые генералы могли, по крайней мере, воспользоваться своим влиянием и удержать своих союзников от наиболее ужасных деяний. Вместо этого они молчаливо приняли формулу, что сочувствие иногородним неразрывно связано с красными. Армия никак к ним не относилась, она никогда не отделяла себя от кубанского правительства в том, что происходило.

Казачье поведение, прискорбное с моральной точки зрения, можно объяснить концепцией Гражданской войны, согласно которой крестьяне, жаждущие земли и отмены сословных привилегий, были их врагами. Они хотели победить их любой ценой. Добровольческая армия имела национальные претензии, и сбрасывать со счетов поддержку, которую могут оказать крестьяне, было ошибкой. Когда в ноябре 1919 года белый фронт пал, последний удар был нанесён именно нестабильностью в тылу. Крестьяне часто помогали красным партизанам, этим белые расплатились за свою прежнюю политику. Если бы Деникин встал на сторону иногородних в конфликте с кубанским правительством, распад его движения не был бы таким внезапным и непоправимым.

Кубанские казаки унаследовали старую традицию ограниченного самоуправления и простой формы демократии. Их политические взгляды были более левыми, чем взгляды русских белогвардейцев: монархизм мало привлекал кубанцев, а в ходе Гражданской войны социалисты продолжали играть важную роль в Раде и правительстве. Почему генералы доверяли социалистам в кубанском правительстве, как нигде больше? Казаки, с другой стороны, не одобряли «реакционность» руководства Добровольческой армии. Неудивительно, что их отпугивали генералы Лукомский и Драгомиров, убеждённые монархисты.

Среди двух групп казаков черноморские казаки, которые и посылали социалистов в Раду, придерживались более левых взглядов, чем линейцы. Будучи этнически ближе к украинцам, они хотели наладить дружественные отношения с социалистами и националистами антибольшевистской группы украинцев под начальством Петлюры. Это посеяло беспокойство и испуг среди белых генералов, которые были настроены против Петлюры так сильно, как будто он был большевиком. Украинский вопрос стал главным яблоком раздора. Сложно определить степень сепаратистских настроений черноморских казаков, но ясно одно: их лидеры хотели примкнуть к Украине, образовав при этом что-то вроде федерации, или установить независимость Кубани. Так как численность черноморских казаков была больше численности линейцев, они доминировали в политической жизни области, контролируя и Раду, и правительство.

Политики линейцев были либералами, а не социалистами; они хотели сохранить связь с Россией, желая лишь автономии. (Как отмечал Деникин, среди казачьих политиков не было приверженцев консервативной партии.) В лице атамана Филимонова они занимали место в кабинете Войска.

Добровольческая армия извлекла большую выгоду из разделения на казачьи группы. Деникин и его советники посчитали позицию линейцев более родственной, менее враждебной, чем позицию их оппонентов, и он постоянно поддерживал атамана против Рады и правительства. Филимонов, в свою очередь, поддерживал армию против сепаратистов. Ему тем не менее необходимо было быть осторожным в своей проармейской политике, так как слишком тесное взаимодействие со штабом могло привести к политическому самоубийству. Когда армия предпринимала активные действия во вред черноморским казакам, он часто молчал, вместо активной поддержки армии. Это была очень сложная позиция, и очень часто обе стороны, и сепаратисты и белые Генералы, были недовольны Филимоновым.

Лидеры Добровольческой армии часто использовали линейцев в качестве посредников между собой и сепаратистами. Работая над конституцией армии, Соколов и Степанов установили контакт с линейцами, многие из которых были кадетами. В доме П.М. Каплина составители конституции обсуждали ограничения кубанской автономии с политиками линейцев Ф.С. Сушковым, А.И. Литовником и атаманом Филимоновым.

Казаки отказывались принимать принцип диктатуры. Они утверждали, что Белое движение станет лучшей альтернативой большевикам, если будет учитывать желания большинства населения.

Неудачные попытки обсуждения многих вопросов линейцами и гражданскими представителями армии, которые были более дипломатичны и спокойны, должны были насторожить Деникина. Он должен был понять, что будет сложно найти компромисс, удовлетворяющий и казаков, и армейских офицеров. Казаки пообещали разработать контрпредложения к конституции, но так никогда и не предоставили своих проектов.

По инициативе Деникина 29 октября Особое совещание сформировало комитет по пересмотру отношений с Кубанью. М.С. Воронков, Ф.Ф. Зилер и В.А. Харламов являлись членами этого комитета. Доклад, который они подготовили, не содержал ничего нового. В нём перечислялись следующие пункты:

1) армия должна настаивать на принципе единого командования;

2) должно существовать одно правительство с полномочиями вести переговоры с союзом Антанты;

3) Добровольческая армия не должна провозглашать диктатуру без предварительного соглашения с кубанским правительством;

4) лидеры Добровольческой армии должны обладать ограниченной властью в решении военных и дипломатических вопросов;

5) необходимо, прежде всего, достигнуть соглашения с Кубанью; эта же модель может быть использована в переговорах с Тереком, Доном, Крымом, Украиной и Грузией;

6) вопрос будущего федерального устройства России не должен обсуждаться с кубанскими представителями.

Воронков, Зилер и Харламов начали переговоры с кубанским правительством на основе принципов, представленных в докладе на Особом совещании. Эти переговоры, как и многие другие до этого, не принесли никаких результатов.

Таковы были отношения между кубанским правительством и Добровольческой армией к 10 ноября, когда Рада собрала экстренное совещание. Состав этого собрания был похож на состав «Круга спасения Дона»: большинство из 500 делегатов были простыми казаками с небольшим политическим опытом. Возможно, поэтому Рада приняла серию громогласных, но противоречивых резолюций.

К тому времени Деникин проводил операцию в Ставрополье и просил, чтобы открытие Рады было отложено до его возвращения. Рада пошла на компромисс: она начнёт свою работу по расписанию, но формально будет открыта, когда Деникин сможет присутствовать на заседании. 14 ноября Верховный главнокомандующий обратился к собранию, и, по мнению многих, это было лучшее и наиболее эффектное выступление за всю его жизнь. Вернувшись с победного сражения, он говорил о самопожертвовании и лишениях его добровольцев. Он умолял о сохранении единства армии в формировании антибольшевистского фронта:

«Не должно быть Добровольческой, Донской, Кубанской и Сибирской армий. Должна быть Объединённая русская армия, с единым фронтом и единым командованием, в которой русские люди обладают всей мощью и ответственностью…».

Он ничего не сказал о кубанском сепаратизме:

«Добровольческая армия включает в себя две вооружённые силы и опытных политиков — всех, кто хочет единую, неделимую Россию, новое государственное устройство, борьбу с врагами России, объединённое правительство для защиты интересов России на будущей мирной конференции».

Несмотря на его частично провокационную речь, аудитория аплодировала с энтузиазмом. Спикер пришёл к выводу, что его необычная идея была верной: простые казаки мало беспокоились о сепаратизме, который входил только в планы политиков. Но дальнейшие события вскоре разочаровали его. Представитель «Украинского национального союза», социалистическо-националистической организации, обратился к Раде с совершенно противоположной речью и получил такую же овацию.

За этим последовало худшее. 23 и 24 ноября Л.Л. Быч, председатель правительства, защищал его политику в двух длинных выступлениях, после которых он представил на рассмотрение основные положения для голосования. Они были таковы:

1. Независимые правительства будут формироваться на территории бывшего Российского государства и получать верховную власть. Это необходимый шаг в самозащите.

2. Главной целью этих правительств будет борьба с большевизмом, которая находится в самом разгаре в Центральной и Северной России.

3. Для успешного сопротивления необходимо создать единый фронт с единым командованием за как можно короткое время.

4. Необходимо создать единое правительство из южных российских правительственных организаций к приближающейся мирной конференции. В целях международного представительства это правительство должно создать, не дожидаясь организации федерального устройства на территориях, освобождённых от анархии.

5. Для достижения целей, упомянутых в пунктах 3 и 4, необходимо создать Южно-Русский союз на федеральной основе.

6. Перестройка России возможна лишь в форме Всероссийской федерации.

7. Кубанская область войдёт в состав Российской федерации как член.

8. Кубанская Рада, сражаясь с большевизмом, борется за принципы суверенитета людей.

9. Выбор будущей формы государственного устройства России, при участии населения Кубанской области, должен быть принят на Всероссийском Учредительном собрании после новых выборов.

Эти цели содержали некоторые противоречия, неточности и особые формулировки. Русским националистам не понравилось такое упоминание Северной и Центральной России. Из выступления Быча было непонятно, какой властью должны обладать кубанское правительство, Южно-Русский союз и ещё не созданная Южно-Русская федерация.

Кроме того, политика Быча поставила под угрозу основные интересы Добровольческой армии. В наиболее важных вопросах Быч пошёл на компромисс: он признал необходимость принципа единого командования и не упомянул об отделении Кубанской армии. Из-за противоречий, которые позволяли по-разному интерпретировать некоторые высказывания, армия могла бы оказаться в выгодном положении в переговорах с кубанским правительством. Упоминание о Российской федерации касалось далёкого будущего, поэтому его можно было просто игнорировать.

Бесспорно, предложения Быча отражали взгляды большинства казаков Войска. Рада приняла их без единого голоса против, а из 500 делегатов лишь 17 воздержались. Столкнувшись с таким безоговорочным одобрением политики Быча, армия, как подсказывала гордость, должна была проглотить эту горькую пилюлю молча. Но Деникин и его коллеги решили по-другому. Они могли стерпеть притеснения русских крестьян, иногородних, но разговоры о федеральной России были слишком оскорбительными. Лукомский, глава делегации армии в Раде, покинул собрание сразу после голосования, с одобрения Деникина. Этот поступок произвёл впечатление не только на собрание, но и на общественное мнение в Екатеринодаре. Казаки восприняли это как раскол между двумя организациями антибольшевистского движения и стали опасаться последствий. Покровский и Шкуро усугубили эти страхи, объявив Раде, что, по их мнению, Войско не сможет защитить себя, если Добровольческая армия покинет Кубань.

Слухи распространялись по Екатеринодару, и они имели некоторые основания. Покровский хотел насильно распустить Раду и пытался уговорить Шкуро помочь ему. Деникин, узнав о намерениях Покровского, возразил против такого шага и этим спас Раду и правительство. Однако Деникин решил отвергнуть действия Покровского только после длительного колебания. Он говорил генералам Драгомирову и Лукомскому:

«Это вопрос не решительности, а холодного расчёта факторов, таких, как военно-политическая ситуация и состав армии. [Предположительно он имел в виду большой процент казаков.] Возможно, тем не менее, что я ошибаюсь. Если вы сейчас мне скажете, что насильственные меры приведут к желаемым результатам, я завтра же распущу кубанское правительство с помощью Корниловского полка».

Оба генерала посоветовали не принимать насильственные меры, поэтому ничего не произошло, но факт, что Деникин всё же обдумывал такой вариант, показывает всю серьёзность кризиса.

Быч не ожидал таких серьёзных возражений против своей политики со стороны Добровольческой армии, и развившийся кризис застал его врасплох. Он пытался найти пути примирения. В компании атамана Филимонова и спикера Рады Рябовола он посетил штаб и попросил защиты от возможных попыток переворота. Деникин и особенно Драгомиров воспользовались случаем и прочитали лекцию казачьим государственным деятелям об ошибочности их политики. Они пообещали помочь им при условии, что они изменят свою позицию. Положение Быча было слабо даже в правительстве: линейцы винили его в кризисе, так как он не объявил свои цели в министерстве, прежде чем обнародовать их в Раде. Поэтому в сложившейся ситуации Бычу пришлось принять эти условия.

В беседе с Романовским 29 ноября он согласился, что его первых положения должны рассматриваться скорее как утверждения, чем как политическая основа. Романовский и Быч также согласились, что армия и кубанское правительство должны начать переговоры, чтобы исправить отношения. Для этого обе стороны организовали комитет из 16 членов.

Рада избрала кубанских представителей: И.Л. Макаренко был главой делегации, которая состояла из черноморских казаков (большинство), и из линейцев. Деникин выбрал Лукомского, возглавившего делегацию армии. Это был характерный недипломатический выбор, принимая во внимание тот факт, что казаки сильно недолюбливали Лукомского и обвиняли его в начале кризиса, так как именно он ушёл с заседания Рады. Делегация армии состояла из 11 военных председателей, только Астров, В.Ф. Зилер, А.А. Нератов, Соколий и Ковалевский были гражданскими. Перевес консервативных генералов исключал возможность компромисса.

Переговоры проходили в течение десяти дней, но ни одна сторона не меняла свою твёрдую точку зрения. Представители армии требовали абсолютной власти для главнокомандующего и признания кубанского авторитета только как добровольного подарка армии. Казаки же утверждали, что после победы большевистской революции не было создано центральной власти, поэтому новые правительственные организации, которые появились на периферии России, должны заботиться о себе сами. Согласно этой точке зрения Российское государство не может быть перестроено только по соглашению между уже созданными организациями. Разногласия между двумя сторонами явились результатом базовых различий в их отношении к организации всего антибольшевистского движения. Споры не принесли никаких результатов: Добровольческая армия продолжала отвергать требование Рады о разделении армии, а кубанские политики отказывались признавать ограничение своей власти согласно конституции Добровольческой армии.

Было что-то ребяческое в этой конференции. Кубанские политики, люди провинциального происхождения и взглядов, настаивали на соблюдении протокола национальных конференций. Две делегации сели за разные столы, расположенные напротив друг друга, также был стол, предназначенный для «президиума», включающего председателей и секретарей. Разгорелся длительный спор по поводу методов голосования и выбора секретарей. Этот инцидент так описан Соколовым:

«Один из спикеров упомянул, что Добровольческая армия взяла на себя функции государства. Голос с кубанского стола сказал: «Государство без территории!» С нашего стола ему ответили: «Как насчёт Черноморской области?» На что С.Ф. Манжул сказал: «Да, выигранной кубанскими казаками!» Это подняло волну беспокойства. Генерал Лукомский со злостью объявил, что не может присутствовать на заседании, где оскорбляют Добровольческую армию, и ушёл».

Вскоре, конечно, Лукомский вернулся, и переговоры продолжились, но ни одна сторона не хотела уступать ни на йоту. Вопрос об отделении Кубанской армии убедил всех собравшихся, что дальнейшие обсуждения бесполезны. Генералы не только отказывались позволить формирование отдельной армии, они даже не хотели признать право кубанских казаков, которое всегда признавалось царским правительством, сражаться в отдельных частях. Конференция закончилась, а ни одно соглашение так и не было заключено. Представители армии даже не появились на последнем заседании, вместо этого кратко изложив свою позицию в письменной форме и послав её кубанской делегации. После обмена оскорблениями на бесполезной конференции отношения между кубанцами и штабом стали ещё хуже.

18 декабря окружная Рада приняла конституцию, основанную на положениях Быча: она призывала к созданию федеральной России и представляла Кубань частью этой федерации. К этому времени Быч и Филимонов боролись за место атамана, Рада переизбрала Филимонова; скорее всего, делегаты очень опасались реакции Добровольческой армии в случае назначения Быча.

Сушков, линеец, сформировал новое правительство, в котором участвовали многие друзья Добровольческой армии. Тем не менее смена правительства не уладила разногласия, существовавшие между казаками и добровольцами. Сила командования Добровольческой армии делала сепаратистов более рассудительными, но она не меняла их взглядов. В 1919 году отношения ухудшались и далее и в конце концов всё закончилось роспуском Рады и казнью некоторых кубанских политиков Добровольческой армии.

К тому времени, когда в конце августа собрался Большой круг, популярность атамана Краснова достигла своей вершины. Его армия победно сражалась, а немцы оказывали ему моральную и материальную поддержку. Он был героем для большинства делегатов, собравшихся в Новочеркасске 29 августа на открытие Круга. Краснов выступил с оптимистической речью, а его слушатели полностью согласились с ним. Круг, признав его заслуги, присвоил ему звание генерала от кавалерии.

Но предзнаменования грядущей катастрофы уже начали появляться. Конечно, Донской армии удалось очистить область от большевиков, но это было достигнуто с максимальными усилиями. В то время как Красная армия быстро росла, Донская армия не могла найти новобранцев. Когда казаки достигли границ территории своего Войска, их моральный дух упал, и Краснов жаловался Кругу на неповиновение и недостаток боевого духа в войсках.

Единство в лагере казачьих политиков, достигнутое во время заседаний «Круга спасения Дона», быстро разрушалось. Сначала враги Краснова действовали против него скрытно. Они перехватили и обнародовали его секретное письмо к кайзеру Вильгельму, что вызвало возмущение и нанесло вред его популярности. После этого его оппоненты стали более решительны. Они обвиняли Краснова в его тайном монархизме и консерватизме, в тесном союзе с Германией, а также винили его в плохих отношениях Дона с Добровольческой армией.

Краснов обладал ещё меньшим терпением по отношению к своим оппонентам, чем кадровые офицеры по отношению к политикам. Практически все лидеры антибольшевистского движения недолюбливали политиков и имели тенденцию ставить знак равенства между всеми политиками, интеллигентами и социалистами, но порицание Красновым интеллигенции было особенным. Когда он перечислял четырёх своих врагов, первое место он отдавал интеллигенции, которая, по его мнению, ставила интересы партии выше интересов отечества. Другими врагами были генерал Деникин, иностранцы и большевики. «Последних я боюсь меньше всего, — замечал Краснов, — так как я сражаюсь против них открыто, и они не притворяются моими друзьями». Он сравнивал августовское заседание Большого войскового Круга с «Кругом спасения Дона», прошедшем в мае, не в пользу первого, так как на Большом войсковом Круге присутствовало больше интеллигенции. Им было нелегко угодить: на Большом войсковом Круге лишь 11 процентов делегатов имели высшее образование, а 18 процентов — среднее образование. Очевидно, что даже такой маленький процент был слишком велик для атамана.

Краснов вёл дела с политиками в высокомерной манере. После долгих замен он выслал М.В. Родзянко, бывшего председателя Государственной думы, с территории Дона. Когда немцы арестовали Н.Е. Парамонова, известного кадетского политика, атаман не приложил никаких усилий, чтобы его освободить. С военной оппозицией он тоже не церемонился: генерал Попов, генерал Семилетов, известный партизанский вожак, генерал Сидорин и полковник Гущин были смещены со своих постов. Большинство этих военных и политиков оказались в Екатеринодаре, где и продолжили свои антикрасновские действия в убежище, под крылом Добровольческой армии.

Резкие нападки Краснова на политиков и интеллигенцию не смогли победить оппозицию, а в действительности даже увеличили симпатию к ней. Отказавшись сотрудничать с политиками, Краснов заставил их примкнуть к оппозиции. Оппозиция придерживалась левых убеждений. Интересен тот факт, что когда донские левые казаки обратились к командованию Добровольческой армии за помощью, ситуация на Кубани была противоположной: левые казаки жёстко отвергали политику армии. Но по сравнению с Красновым армия была в более выгодном положении.

Пока Круг заседал, оппозиция набирала силу. Выборы председателя Круга были первой победой оппозиции. В.А. Харламов, кадет, бывший профессор истории Московской теологической академии, интеллигент и по названию, и по определению, набрал большинство голосов.

Перед Кругом стояли две основные задачи: разработать конституцию и избрать атамана. Конституция, принятая 28 сентября и опубликованная 17 октября, провозгласила Дон независимой республикой. Круг провозгласил принцип суверенитета и наделил верховной властью избранных представителей. Самым жарко обсуждавшимся вопросом было ограничение власти атамана: Краснов хотел расширить свои полномочия, но его оппоненты требовали большей степени «коллективной власти». Краснов резко возражал против ряда положений, Круг внёс некоторые изменения, но, в конце концов, атаман всё равно получил меньше, чем хотел.

Выборы атамана привлекли внимание даже за границей Войска. Круг стал полем боя оппонентов и сторонников генерала Краснова. Оппозиция пыталась отложить выборы на как можно больший срок, надеясь к тому времени набраться сил.

Немцы посчитали оппозицию Краснову опасной для себя, поэтому решили помочь атаману в его противостоянии политическим врагам. Немецкое вмешательство зашло дальше, чем просто поддержка атамана на выборах. Майор фон Кохенгаузен также помогал ему удержать ту власть, что пытался ограничить Круг. Методы немецкого вмешательства были разными: от ненавязчивой пропаганды до грубых угроз. Незадолго до заседания Круга германские войска отступили от Таганрога, что сильно подняло престиж Краснова, так как оправдывалась верность его прогерманской политики. В то же самое время немцы начали отпускать из плена захваченных на войне донских казаков. Другие методы были не столь мягкими. Майор фон Кохенгаузен писал генералу Денисову:

Другими словами, фон Кохенгаузен предупреждает, что, пока атаману не будет позволено и дальше вести свою прогерманскую политику, поддержка будет прекращена. Так как Донская армия зависела от немецкого оружия, это письмо сыграло важную роль в убеждении делегатов пойти на уступки атаману.

Кроме Краснова, серьёзным кандидатом на пост атамана был генерал-лейтенант А.П. Богаевский. Он обладал репутацией антантофила и пользовался полной поддержкой Добровольческой армии. Фон Кохенгаузен дал понять Краснову, что немцы не потерпят выбора Богаевского.

Немецкое вмешательство достигло своей цели: генерал Богаевский не стал баллотироваться на пост атамана и Круг выбрал Краснова. На силу оппозиции указывает тот факт, что из 338 делегатов за Краснова проголосовало лишь 234. Даже несмотря на то, что Богаевский ретировался, 70 голосов было отдано за него. (Один голос получил Янов, остальные воздержались.)

Краснов винил в своих проблемах с Кругом Добровольческую армию. Но это было нечестно. Деникин послал генерала Лукомского в Новочеркасск как представителя, так как Добровольческая армия пользовалась уважением среди донских казаков, её представители были хорошо приняты, а иногда даже имели некоторое влияние. Но Добровольческая армия не хотела ограничивать власть атамана и не препятствовала Краснову на выборах. Интересно, что фон Кохенгаузен и Лукомский стремились к одной и той же концовке. Деникин дал Лукомскому следующие инструкции:

Деникин и его коллеги не любили Краснова и его политику, но имели очень хорошие отношения с генералом Богаевским, который участвовал в Ледяном походе в качестве одного из командиров. Они не одобряли прогерманской ориентации Краснова, поддерживая антантофильские взгляды Богаевского, но для них было неприемлемо влиять на политику, скрыто сотрудничая с оппозицией. Это противоречило их моральным принципам, ведь интригуют, как они считали, лишь жалкие политики.

За месяцы, прошедшие после переизбрания атамана и поражения немцев на Западном фронте, произошли некоторые изменения в отношениях Добровольческой армии и донского правительства. Военные успехи и рост численности армии возвысили Деникина в глазах окружающих; с другой стороны, удача отвернулась от Краснова. На заседании Круга Богаевский упомянул об эвакуации немецких войск из Таганрога, поэтому донское руководство теперь допускало мысль о возможном поражении немцев в европейской войне. Они прекрасно понимали, что в этом случае вес и положение в обществе Добровольческой армии возрастут. По этой причине стиль писем атамана стал менее требовательным и более просительным. Он написал Лукомскому 3 ноября:

Баланс в противостоянии Деникина и Краснова, который медленно склонялся в сторону первого, окончательно перевесился в результате поражения немецкой армии в Европе.

В 1919 году в Ростове Добровольческая армия начала распространять маленький памфлет, называвшийся «Краткая история отношений Добровольческой армии и Украины». После заявления о том, что целью Добровольческой армии является восстановление объединённой России, в памфлете говорилось следующее:

Деникин не одобрял множество вещей в режиме Скоропадского: гетман окружил себя политиками, которых Деникин твёрдо считал реакционерами, его власть опиралась на немецкие штыки. Но что Деникина возмущало больше всего остального, так это стремление украинского правительства образовать независимое государство. Генерал не мог понять, что Скоропадский всего лишь выражал это стремление украинцев к независимости, а отнюдь не вызывал его. Памфлет Добровольческой армии выражал крайне безосновательную надежду, что «после опыта прошлых лет идея украинской независимости (украинство), не свойственная людям, навсегда забудется в Малороссии». Вероятно, русским националистам больше не на кого было надеяться на Украине, кроме как на бывшего царского генерала Скоропадского.

^{Генерал-лейтенант Павел Скоропадский, гетман всея Украины в 1918 году}

Как показали дальнейшие события, любая альтернатива Скоропадскому была бы хуже, с точки зрения Добровольческой армии. Украинские националисты устраивали постоянные нападки на гетмана, так как ставили под вопрос его преданность идее независимой Украины и полагали, что правительство замедляет процесс «украинизации». Когда режим Скоропадского пал, новое правительство заняло куда более крайнюю националистическую позицию. Деникин прекрасно знал о политических проблемах Скоропадского, но принять гетмана как меньшее зло не мог: это шло вразрез с его политическими убеждениями. Деникин делил всех на друзей и врагов, а Скоропадский относился ко второй категории.

Кроме пустого порицания режима Скоропадского, Добровольческая армия не вела никакой политики в отношении Украины. За одним исключением, ни Деникин, ни Алексеев не принимали попыток наладить контакт с правительством в Киеве; исключением было одно письмо, которое Деникин написал Скоропадскому, с просьбой освободить агента Добровольческой армии, полковника Рязанского, которого арестовали немцы. Деникин не обращался к Скоропадскому как к главе государства, он «обратился к нему как один генерал к другому». Возможно, именно это и задело Скоропадского, в любом случае, он не ответил.

Ни украинское правительство, ни Добровольческая армия, разумеется, не могли забыть о существовании друг друга. У них было слишком много взаимных соприкосновений. Для армии Киев являлся одним из главных источников пополнения, а также важным пунктом на линии связи с Москвой. Успех или неудача вербовочного центра Добровольческой армии зависели от доброй воли или, по крайней мере, терпимости правительства в Киеве. Украинское правительство не принимало серьёзных мер против вербовки (за исключением немецкого давления, которое усилилось в конце лета 1918 года), так как многие россияне, проживающие в Киеве, считали Алексеева и Деникина лидерами антибольшевистского движения, а украинскому правительству не хотелось терять их поддержку. Кроме того, хоть Скоропадский и не одобрял специфическую политику Деникина, он не мог не симпатизировать Добровольческой армии.

Другая точка соприкосновения касалась будущего Кубани. Скоропадский хотел присоединить Кубань к Украине. Большинство кубанских казаков также видели будущее Войско федеральной частью независимой Украины. Рябовол, один из самых убеждённых сепаратистов, спикер Рады, в июне возглавил делегацию в Киев. Переговоры не принесли никаких результатов, так как представители социалистов в казачьей делегации не разделяли консервативную политику Скоропадского, а также его прогерманскую ориентацию. Правительство Киева оказало бы помощь только при условии, что Кубань станет автономной, а не федеральной частью Украины. Алексеев и Деникин с подозрением отнеслись к этим переговорам, а Алексеев обвинял Раду в том, что она ведёт такие разговоры, а также пытается вести независимую иностранную политику. В июне 1918 года между командованием Добровольческой армии и кубанскими политиками произошла первая крупная ссора. Последние настаивали на том, чтобы русские генералы не давили на представителей от народа. Отношения армии с Кубанью стали очень напряжёнными.

У Алексеева и его коллег были причины подозревать намерения Скоропадского относительно Кубани. Украинцы хотели предотвратить распространение контроля Добровольческой армии над областью. Киевское правительство хотело переправить 15 тысяч солдат под командованием генерала Натиева через Азовское море, чтобы захватить Екатеринодар до прихода Добровольческой армии. Но русские министры в украинском военном министерстве отложили этот план на такой срок, что Деникин успел занять кубанскую столицу. Похоже, что Деникин так и не узнал о намерениях Скоропадского, так как в мемуарах, перечисляя все «грехи» гетмана, об этом он даже не упоминает.

Консервативное националистическое правительство Украины не могло пережить поражение Германии. Перед Скоропадским встала дилемма: он мог попросить поддержки у крайних украинских националистов, большинство из которых были социалистами, или просить помощи у консервативных русских, проживающих на Украине. Образование гетмана и его взгляды на жизнь вынудили его принять второе решение, даже несмотря на то, что оно противоречило его националистической программе. Эта политика, основанная на факте немецкого поражения, должна была исправить отношения с Деникиным. Скоропадский понимал, что союз Антанты считает Деникина во главе антибольшевистского движения, следовательно, русские офицеры, живущие в Киеве, в чьей поддержке он остро нуждается, не будут бороться против него без одобрения Деникина. Отказавшись от идеи независимой Украины в пользу федерации с Россией, Скоропадский попросил атамана Краснова быть посредником между ним и Деникиным. Краснов встретился со Скоропадским 2 ноября в Скороходове, между Полтавой и Харьковом, в присутствии германских представителей. Главной темой обсуждения на этой встрече были отношения с Добровольческой армией. Гетман попросил Краснова созвать конференцию, на которой бы присутствовали представители Добровольческой армии, Дона, Кубани, Украины, Грузии и Крыма, с целью обсудить организацию единого антибольшевистского сопротивления. Чтобы подкупить Деникина, Скоропадский предложил материальную и финансовую помощь.

Добровольческая армия не была заинтересована в проведении такой конференции; там считали, что нет смысла ни в том, чтобы идти на компромисс, сотрудничая с германофилом Скоропадским, ни в том, чтобы вести переговоры с Крымом и Грузией, так как в этом случае это означало бы признание их независимости. 10 ноября Лукомский ответил на письмо Краснова, написав, что конференция пройдёт только в случае признания единого командования генерала Деникина и при условии, что на конференции не будут присутствовать представители Грузии.

Скоропадский также пытался установить прямой контакт с Екатеринодаром. В середине сентября он послал Шидловского, бывшего члена Государственного совета, в армейский штаб с предложением финансовой и материальной помощи при условии, что Добровольческая армия объявит себя нейтральной по отношению к Германии. Деникин отверг это предложение, не придав ему особого значения.

Нарастающая сила Национального союза Петлюры и Винниченко беспокоила Деникина. (Ситуация на Украине в конце 1918 года более подробно будет обсуждаться в следующей главе.) Националистическая политика Скоропадского, его консервативный режим казались ему отвратительными, но Петлюру он считал большевиком. Дальнейшая гражданская вражда на Украине отравляла отношения армии с кубанскими казаками. Петлюровское понимание социализма сыскало много единомышленников среди черноморских казаков. Казаки и добровольцы обвиняли друг друга во вмешательстве в Гражданскую войну на Украине.

В конце ноября, по просьбе атамана Краснова, Деникин послал дивизию под командованием Май-Маевского в Донецк с приказом укрепить левый фланг донского антибольшевистского фронта. Быч немедленно выразил протест:

«Добровольческая армия послала войска против Украины. Если они поддержат правительство гетмана, то это поставит в затруднительное положение нас, казаков. Я не могу поддержать правительство этого буржуя [Скоропадского]».

Добровольческая армия арестовала Поливана, секретаря украинской делегации на Кубани, а две недели спустя, в ноябре, она арестовала барона Боржинского, посла, по обвинению в сговоре с войсками Петлюры. Эти аресты глубоко потрясли кубанских политиков, так как они продемонстрировали, что кубанский суверенитет был лишь одним названием. Аресты произошли сразу после кризисов, возникших между Добровольческой армией и Радой после предложений Быча. При сложившихся обстоятельствах казачьи политики не посмели бросить вызов авторитету армии.

В результате победы стран Антанты на Западе и растущих порядков на Украине участие Добровольческой армии в жизни Украины сильно возросло к концу года. Командование армии имело все больше влияния на русских офицеров, проживающих на Украине, которым было суждено сыграть важную роль в Гражданской войне на Украине.

Отношения между Добровольческой армией и меньшевистским правительством Грузии составляет лишь крошечную часть невероятно сложной истории Гражданской войны. Тем не менее они заслуживают нашего внимания, так как объясняют природу и степень различия между врагами большевиков. В микрокосме грузино-добровольческих отношений можно понять, почему антибольшевикам было так сложно договориться между собой. Две группы лидеров не могли быть дальше друг от друга по политическим взглядам: грузинское правительство поддерживалось немцами, придерживалось социалистических принципов, провозгласило независимость; Добровольческая армия, напротив, настаивала на принципе неделимой России, порицала социализм, оставалась верной союзу Антанты. При искусном управлении государственными делами разрушительного столкновения можно было бы избежать, несмотря на все эти различия, но, как часто случалось в белом лагере, именно искусного управления государством и не хватало.

Жители Закавказья не приняли большевистскую революцию. Развал Турецкого фронта, который явился результатом падения Временного правительства, грозил большой опасностью этому региону: грузины и армяне, исторические враги турок, остались беззащитными. Политики сформировали федеральное правительство, Закавказский комиссариат, куда вошли грузины, армяне, азербайджанцы и русские, для того чтобы немедленно устранить возникшие проблемы и организовать что-то вроде обороны. Это правительство осуждало большевистскую революцию. Ввиду будущих событий необходимо упомянуть, что в то время сепаратистские настроения не существовали, а фактическая независимость правительства досталась в наследство от центральной русской власти.

Брест-Литовский мирный договор стал причиной необходимости продекларировать независимость. Правительство пошло на это после долгих исканий, так как закавказские политики традиционно занимали позицию против сепаратизма; но это необходимо было сделать, чтобы избежать дипломатических сношений с правительством Ленина, которое, согласно Брест-Литовскому договору, отдало туркам большие территории, населённые грузинским и армянским населением. Из-за прямо противоположных интересов Закавказская Федерация вскоре распалась, а Азербайджан, Армения и Грузия провозгласили свою независимость.

Среди грузинских политиков преобладали меньшевики. Их правительство внедрило в жизнь программу социальных реформ: сословия были разделены, крупные отрасли промышленности национализированы. Республика Грузия вскоре нашла союзника против сильного внешнего врага, Турции. Этим союзником, что удивительно, стала Германия. В своих мемуарах генерал Людендорф объясняет германскую политику по отношению к Грузии следующим образом:

С точки зрения отношений Добровольческой армии с Грузией последнее высказывание самое важное, так как показывает, что немцы предполагали использовать грузин против белых, если возникнет необходимость (она так и не возникла). В обширных материалах германского иностранного архива нет доказательств, что немцы когда-либо пытались убедить грузинское правительство не налаживать сердечные отношения с Алексеевым и Деникиным.

Как бы грузинские меньшевики ни относились к немцам, республика отчаянно нуждалась в их помощи; они представляли собой единственную силу, способную защитить от турок. Германское командование заставляло турок подписать приемлемый мирный договор с Грузией. Вскоре прибыли немецкие войска и завладели самыми важными дорогами и железнодорожными линиями. Немцы вели себя гораздо лучше в этой стране, чем в других, оккупированных ими регионах, и выполняли свою главную функцию — защитить от ненавистных турок. Поэтому местное население воспринимало их скорее как освободителей, чем как оккупантов.

Грузинское государство хотело оставаться нейтральным в Гражданской войне. Меньшевики не могли симпатизировать ни целям Белого движения, выраженным Алексеевым и Деникиным, ни Ленину и Троцкому. Троцкий был абсолютно прав, упрекая Грузию в том, что их «нейтральность» шла на руку белым. Причина пристрастности грузинской политики очень проста: красные представляли для Грузии большую угрозу, чем царские генералы с несколькими десятками тысяч солдат. Руководство в Тифлисе это прекрасно понимало: грузины несправедливо притесняли местных большевиков и сразу же стали сражаться с Красной армией после столкновения с ней в начале мая 1918 года.

После захвата Кубани Красная армия пошла на юг к берегу Чёрного моря. Это встревожило грузин, которые, подписав мирный договор с Турцией, в спешке послали свои войска против большевиков. Грузины также вооружили кубанских казаков, и вместе они успешно провели ряд боёв: к середине июля заняли Туапсе.

В эти месяцы грузинское правительство не проводило никакой политики по отношению к Добровольческой армии. Из-за сложностей коммуникаций в военное время ходили лишь слухи о возникновении антибольшевистской армии под командованием Алексеева и Корнилова. Большое число русских офицеров осталось в Тифлисе после развала Кавказского фронта. Меньшевистское правительство давало приют этим людям и даже платило жалованье. Когда офицеры узнали о сражениях Добровольческой армии, многие из них захотели присоединиться к ней; правительство ничего не имело против, но немецкое командование в Тифлисе, под началом генерала Кресса фон Крессенштейна, враждебно относилось к этим офицерам и препятствовало их отъезду. Доклады Кресса фон Крессенштейна в министерство иностранных дел часто содержали жалобы на русских офицеров, которые, по его мнению, обвиняли правительство в прогерманской политике. Но почему при таких обстоятельствах Крессенштейн не способствовал отъезду офицеров из Грузии? Тем, кто действительно хотел присоединиться к антибольшевистскому движению, удалось первыми покинуть Грузию.

Грузинское население узнало об успехе 2-го Кубанского похода Добровольческой армии только в августе, после падения Екатеринодара. Чтобы наладить контакт, Деникин послал Е.В. Масловского, бывшего квартирмейстера Кавказского фронта, который знал многих грузин во время своей службы в Туапсе. Из мемуаров Масловского становится ясно, что Добровольческая армия сотрудничала с Грузией с большой осторожностью и недоверием. Деникин просто недостаточно разбирался в политических нюансах, чтобы понять: альтернативой прогерманской ориентации была турецкая оккупация Грузии. Не понимал он также и сложных мотивов, объясняющих грузинский сепаратизм. Деникин был встревожен тем, что грузины взяли Туапсе, даже несмотря на тот факт, что захватили они этот город, выбив большевиков. Туапсе был конечным пунктом нефтепровода, идущего из Каспийского нефтяного месторождения, а также конечной железнодорожной станцией на Майкопской железной дороге. Деникин хотел, чтобы этот город находился под контролем Добровольческой армии.

Желание армии контролировать территорию было гораздо сильнее и больше, чем возможность сделать это; Деникин хотел бы захватить Черноморское побережье на границе с Грузией, но мог отправить с Масловским лишь 25–30 казаков. В это время белые яростно сражались с большевиками в предгорьях Кавказа, и Деникин просто не мог отрядить большее количество бойцов. У рассудительного Масловского его миссия вызывала сомнения; он считал, что Добровольческая армия, вместо того чтобы пытаться оккупировать как можно большую территорию, должна сотрудничать с Грузией. Он также считал более разумным встретиться и переговорить с правительством в Тифлисе, чем с местным командованием в Туапсе. Деникин с ним не согласился; он не желал посылать делегацию в город, находящийся под немецкой оккупацией.

Масловский прибыл в Туапсе 31 августа и был великолепно принят. Генерал Мазниев, командующий грузинским гарнизоном, занимал несколько важных постов на европейском фронте во время мировой войны и считал себя русским патриотом. Он продолжал носить награды, которые получил на службе у царя. Мазниев очень хотел сотрудничать с Добровольческой армией, даже если бы ему пришлось отказаться от своего поста, став представителем русской армии.

В это время войска большевиков под командованием Матвеева угрожали Туапсе. Масловский мобилизовал офицеров, проживающих в городе, и сформировал небольшой отряд из 120 человек, с помощью грузин, снабдивших их оружием. Пока большевики подходили, грузины в панике отступали к Сочи. И только крошечный отряд продолжал сопротивление. Умелой тактикой офицерам этого отряда удалось убедить врага том, что он встретился с реальной силой. Таким образом, большевики стали готовиться к затяжному сражению и потеряли драгоценное время. После тяжёлого боя белым удалось эвакуировать город. Матвеев не был заинтересован в победе над ними или в стычке с грузинами, его целью было соединение с большевистской армией под командованием Сорокина, которая в это время находилась в окрестностях Майкопа. После того как большевики пошли дальше к Майкопу, Масловскому удалось вновь занять Туапсе с помощью всего лишь сотни офицеров. Таким образом, он выполнил свою сложную миссию с неожиданной помощью большевиков, а важный черноморский порт стал контролироваться Добровольческой армией. Грузинская армия тем временем оставалась в Сочи, а Мазниев в одиночестве прибыл в Туапсе, где был принят как гость.

Эпизод в Туапсе не испортил хорошие отношения между Мазниевым и Масловским, так как оба человека понимали важность дружеского сотрудничества. Они обсуждали несколько возможностей: Грузия нуждалась в зерне, которое могла предоставить территория, находящаяся под властью Добровольческой армии, а добровольцы нуждались в амуниции, которая оставалась на территории Грузии со времени окончании войны с Турцией. Масловский убедил генерала Романовского в телеграмме послать зерно Грузии в кредит как знак доброй воли. По словам Мазниева, это произвело благоприятное впечатление на правительство, которое в знак благодарности отправило в Черноморский район бронированный поезд для Добровольческой армии. Масловский немедленно переправил поезд в Майкоп, где добровольцы сражались с Красной армией.

Первые месяцы истории отношений между Добровольческой армией и Грузией были лучшими. Контакт был поручен двум людям, которые, к счастью для обеих сторон, знали, как нужно правильно поступить. Когда контакт был налажен на высоком уровне, картина радикально поменялась. В сентябре грузинская делегация, состоящая из Е.П. Гегечкори, министра иностранных дел, и генерала Г.И. Мазниева, прибыла в Екатеринодар для переговоров. Они имели огромное значение, так как именно на них должны были определиться отношения между ведущими лидерами антибольшевистского движения. Стоит в деталях разобрать протокол заседания, так как он чётко показывает, что участники плохо разбирались в искусстве управления государством. Утверждения, высказанные некоторыми участниками дебатов, выдают образ мыслей людей, которым было доверено возглавлять антибольшевистское движение.

Грузинский визит на территорию, контролируемую белыми, начался плохо: когда они приехали в черноморский порт Новороссийск, военный управляющий, полковник Кутепов, не прибыл встретить делегацию. На вокзале в Екатеринодаре их также не встретил кто-либо высокого ранга. Хуже всего было то, что министру иностранных дел Грузии пришлось ждать два дня, прежде чем командование армии смогло его принять. Безусловно, такой неучтивый приём охладил представителей нового независимого государства, которые, возможно, из-за своего нового государственного статуса очень чувствительно относились к правилам дипломатического этикета. Масловский, частично предвидевший такие проблемы, попросил своё начальство организовать хороший приём гостям, но его просьбу не приняли во внимание.

Переговоры проходили 25 и 26 сентября. Добровольческую армию представляли генералы Алексеев, Деникин, Драгомиров, Лукомский и Романовский и гражданские Шульгин и Степанов; Быч и Воробьёв, которые были едва ли больше чем просто наблюдатели, представляли кубанское правительство. На второй день к дискуссиям присоединился кубанский атаман, генерал Филимонов.

Поведение генерала Алексеева на этой конференции, должно быть, объясняется его тяжёлой болезнью, которая спустя две недели забрала его жизнь: он был груб и непреклонен. Если Алексееву можно найти хоть какое-то оправдание, то поведение других представителей армии, последовавших дурному примеру старого генерала, непростительно. Принимающая сторона постоянно шокировала своих партнёров по переговорам, что только отравляло атмосферу. Читая протокол, трудно понять, почему Алексеев и Деникин вообще согласились на переговоры, если чувствовали такую ненависть.

Только первые два или три предложения приветственной речи Алексеева содержали дружеские слова: Алексеев безоговорочно признал независимость Грузии. (Хотя после провала переговоров это «признание» также было отменено.) Затем он начал долгую тираду, нападая на Грузию за разные «грехи». Он высказал два упрёка: грузины плохо относились к России в целом и к русским офицерам в частности, а также сотрудничали с Германией. Гегечкори возмущённо выразил протест:

Это заявление не удовлетворило русских генералов, и они продолжили обсуждение. Очевидно было, что Гегечкори не собирался отказываться от своих немецких союзников, но он принял без обсуждения разумное условие Алексеева, что, если будет заключено торговое соглашение и армия пошлёт зерно в Грузию, оно не должно быть переправлено в Германию. В феврале 1919 года, когда лидеры Добровольческой армии хотели получить помощь Англии в борьбе с Грузией, они подготовили меморандум для англичан, в котором правда была искажена. Они сказали, что причиной провала в Екатеринодаре было нежелание грузин гарантировать, что русское зерно не будет реэкспортировано.

Много времени было потрачено не на переговоры, а на обмен колкостями по поводу тех или иных событий. Тон белогвардейских генералов больше подходил для криминальных обвинителей, чем для дипломатов, ищущих союзников. Алексеев обвинял грузин в вещах, которые они просто не в состоянии были исправить:

Что Алексеев хотел от грузин, чтобы они выдернули рельсы и отправили их обратно в Россию?

Шульгин отвёл Гегечкори роль отвлекающего манёвра в погибающей Российской империи, в то время как хороший дипломат сделал бы всё, чтобы избежать упоминания прежних разногласий и ошибок. Шульгин открыто заговорил о предательстве, что, по сути, сделало дальнейшее сотрудничество русских белогвардейцев и грузинских меньшевиков очень сложным. Далее Шульгин заявил, что с севера на добровольцев нажимают большевики, с запада немцы, с востока, с занятием Баку, турки и немцы, а с юга в это время начинает нажим Грузия, а потом задал прямой вопрос: участвует ли в этой комбинации окружения и давления Добровольческой армии Грузия? Такой враждебной вопрос не требовал ответа, так как грузинская армия сотрудничала с кубанскими казаками и даже с Добровольческой армией, сражаясь против большевиков, и даже послала бронированный поезд.

Алексеев впал в тихую ярость, когда начал обсуждать этот подарок: «Генералу Масловскому был выделен бронированный поезд, но в поезде всё, что только можно, было разрушено и испорчено. Такое отношение грузинских офицеров нельзя назвать преданным». Мазниев ответил, что генерал Масловский поставил свою подпись на документе, в котором говорилось, что поезд находится в хорошем состоянии. В том, что пулемёты в этом поезде не боеспособны, обвинять грузинское правительство было со стороны Алексеева более чем нетактично.

Вопрос, обсуждение которого окончательно провалило переговоры, касался обладания Сочинским округом. Грузинская армия оккупировала Сочи весной 1918 года, защищая его от большевиков. Впервые вопрос о том, должен ли находиться этот округ под властью Добровольческой армии или Грузии, был поднят в середине сентября. Социал-революционеры и меньшевики, преобладающие среди сочинских городских политиков, считали Добровольческую армию диктаторской и монархической организацией и не имели никакого желания попасть под её правление. Они подготовили резолюцию, в которой просили Грузию временно присоединить к себе округ.

В Сочинском округе грузинское население составляло меньшинство (11 процентов), которое Гегечкори озвучил как 22 процента. Из пятидесяти деревень всего лишь одна состояла преимущественно из грузин. Без сомнения, Грузия не имела никаких прав на Сочи. Утверждение Гегечкори, что Грузия должна сохранить город из-за его стратегического значения, практически не имело смысла; конечно, Добровольческая армия имела больше шансов защитить Сочи, чем Грузия.

Гегечкори и Мазниев приехали в Екатеринодар с чёткими инструкциями настаивать на сохранении Сочи за Грузией. Грузинская позиция была такова: республика присоединяет к себе Сочинский округ лишь временно и вернёт его России, когда будет создано единое государство. Грузия не признавала Добровольческую армию способной говорить за всю Россию, поэтому отказалась решать вопрос с границами. В пылком монологе Гегечкори назвал Добровольческую армию частной организацией, что сильно обидело генералов. (Сложно понять, почему: Добровольческая армия никогда не называла себя всероссийской национальной организацией.)

Могло сложиться впечатление, что обе стороны использовали вопрос о принадлежности Сочи как повод прекратить переговоры. Подсознательно генералы и социалисты не хотели приходить к соглашению, но они не могли признать неудачу только потому, что пулемёты на подаренном поезде не действовали.

Если бы главной целью лидеров Добровольческой армии было выбросить грузин из Сочи, они не могли бы выбрать худшую тактику. Их жестокие нападки на грузинских представителей, которые временами были ad hominem[13], не позволили грузинам пойти на компромисс.

Авалишвили, грузинский дипломат, считал, что молодая республика не хотела отступать под давлением, так как полагала, что это неблагоприятно повлияет на их престиж. Никто не просил Алексеева отказываться от Сочи от имени всего русского народа; вопрос касался временного управления, и это уж точно не являлось препятствием для главной цели Белого движения — борьбе с большевиками. С точки зрения интересов Добровольческой армии ей было бы выгодно, чтобы грузины находились в Сочи; малочисленной Белой армии не пришлось бы выделять солдат для сдерживания большевиков.

Весь второй день переговоров был полностью посвящён сочинскому вопросу. После бесполезных пререканий, в ходе которых стало ясно, что ни одна сторона не уступит ни на йоту, Алексеев закрыл заседание следующими словами:

Заседание в Екатеринодаре определило новую модель будущих отношений. История этих отношений — однообразная серия пограничных столкновений, а иногда даже серьёзных, крупномасштабных боёв. Вскоре после переговоров отношения весьма ухудшились. Грузинское правительство сместило со своего поста генерала Мазниева, так как его пророссийская ориентация была дискредитирована. На его пост назначили генерала Вашакидзе, если верить Масловскому, человека недалёкого. Тифлис приказал Вашакидзе не иметь никаких дел с представителями Белого движения. Вскоре грузины заменили его генералом Кониевым, негласным оппонентом примиренческой политики Мазниева.

Деникин приказал Масловскому напасть на Сочи. Масловский считал приказ своего командующего совершенно ошибочным; он его не выполнил и попытался убедить Деникина передумать. Приказ был отменён, но неделю спустя главнокомандующий решил всё-таки вернуться к первоначальному плану и заменил Масловского полковником Колоссовским, который атаковал грузин со своим маленьким отрядом, но был оттеснён. Деникин часто делал промахи, доверяя сложное задание малочисленным силам.

К тому времени Деникин начал подозревать, что немцы уговаривают Грузию занять твёрдую позицию против белых. Это подозрение возникло не на пустом месте. Кресс фон Крессенштейн поставил Берлин в известность о переговорах только 17 октября, через месяц после самого события. Через посла Иоффе в Берлине Советы пытались убедить немцев помешать сотрудничеству между Грузией и белыми. На самом деле германское министерство иностранных дел впервые узнало о переговорах из доклада Иоффе. Из немецкого ответа Иоффе становится ясно, что Берлин не был в этом заинтересован. Именно грузинский министр внутренних дел Рамишвили обратился к Крессу фон Крессенштейну с просьбой о помощи в борьбе с Добровольческой армией. К этому времени фронт на Балканах развалился, а Германия потерпела поражение в войне. Тем не менее слухи о победоносных успехах Антанты не были подтверждены в Тифлисе, поэтому немецкие представители обещали помочь Рамишвили.

Поражение немцев повлияло на ход Гражданской войны в целом и на отношения между грузинами и Добровольческой армией в частности. Деникин предполагал, что англичане, которые должны были занять место немцев в Закавказье, накажут грузин за их предательство. Грузия же, помня о принципе Вильсона о самоопределении, рассчитывала, что союз Антанты окажет поддержку их государству. Но обеим сторонам пришлось разочароваться.

Англичане были куда более амбициозны, чем немцы: бывшие оккупанты не хотели ничего больше, как содействовать своим собственным насущным интересам. Англичане же, наоборот, надеялись примирить всех лидеров антибольшевистского движения, так как понимали, что это необходимо для свержения большевистского режима. Но им не удалось ничего сделать: в 1919 году отношения между Грузией и Добровольческой армией стали гораздо хуже, чем год назад. В этом не были виноваты интервенты; никакая посторонняя сила не смогла бы примирить антагонистов. Тем не менее англичан можно обвинить в непостоянстве. Их представители в Екатеринодаре, сначала генерал Пуль, затем генерал Бриггс, а в конце генерал Холман, поняли позицию Добровольческой армии и стали сторонниками Белого движения, в то время как другие представители в Тифлисе часто поддерживали Грузию. Причиной противоречивой политики была плохая связь и промахи центрального управления. Такая политика, естественно, отчуждала обе стороны.

Стремительная атака Колоссовского, обстановка, ни мирная, ни военная, создали затишье на некоторое время. Относительное спокойствие закончилось, когда отступили немцы. Грузины и армяне стали бороться друг с другом и за освобождение от турок. Эта война заставила отступить грузинские войска на несколько километров к Черноморскому побережью, а Добровольческая армия заняла несколько деревень, не сделав ни одного выстрела.

В 1919 году на грузинской границе бои часто возобновлялись, а иногда, как в феврале и апреле, становились очень ожесточёнными. Добровольческая армия так никогда и не стала спокойна за свой тыл. Грузины часто мешали белогвардейцам, провоцируя беспорядки в тылу Добровольческой армии. Они также позволяли красным отрядам, теснимым белыми, отдыхать на своей территории.

Нет сомнения, что политика Добровольческой армии по отношению к Грузии тоже способствовала поражению белых в Гражданской войне.

Никто в России не сомневался, что окончание мировой войны в Европе повлияет на ход Гражданской войны. Удивительно, но известия о поражении Германии способствовали одинаковому росту оптимизма как у белых, так и у красных.

Коммунизм всё ещё был крайне интернациональным движением. Большевистские лидеры, всегда считавшие Германию центром мирового социализма, приняли начало немецкой революции за знаки рассвета новой эры. Русские не уважали социалистов, пришедших к власти в Берлине 9 ноября, не симпатизировали им, но коммунистическое сознание, привыкшее проводить параллели, стало воспринимать Эберта как германского Керенского. Люди, которые большую часть своей жизни провели за разговорами о революции и теперь довели страну до бедности, крепко ухватились за мысль, что красная Германия вскоре присоединится к коммунистической России, чтобы сформировать непобедимый блок в Европе. Материальным доказательством интернационального энтузиазма стало предложение вагонов, груженных зерном, для голодающего германского пролетариата от ещё более голодающих русских.

Нельзя сказать, что Ленин и его товарищи не задумывались о возможной опасности интервенции Антанты. Они верили в идею пролетарского интернационализма, но ждали, что вскоре им бросят совместный вызов Франция и Англия. Тем не менее, они оставались оптимистами.

Помимо грандиозных планов мировой революции, большевики хотели немедленно воспользоваться отступлением немецких войск, захватив ранее оккупированные ими территории России. 13 ноября советское правительство аннулировало Брест-Литовский мирный договор, а в последующие месяцы Красная армия с лёгкостью продвинулась на Украину, в Белоруссию и даже на территории Прибалтийских государств.

У белых, тем не менее, тоже были причины для оптимизма. Союз Антанты был вовлечён в Гражданскую войну с самого её начала, и теперь казалось, что степень его участия возрастёт. Нужды европейской войны определялись первыми шагами интервенции: антигерманская коалиция была убеждена, как оказалось неправильно, что необходимо создать второй фронт, чтобы выиграть войну. После подписания Брест-Литовского мирного договора 3 марта обнаружилось, что большевики не будут принимать участия в войне, поэтому страны Антанты стали активно поддерживать Белое движение. Они высадились в Архангельске, чтобы охранять военные материалы, которые они послали для ведения войны, надеясь, что Чехословацкий корпус в Сибири, возможно при поддержке японцев и американцев, станет ядром, вокруг которого может быть сформирована новая русская антигерманская армия.

Тем не менее, из-за проблем тыла и снабжения их вклад в антибольшевистское движение был ограничен. Добровольческой армии удалось получить лишь немногое. Так как немцы контролировали Украину, Чёрное море и Кавказ, наладить снабжение армии Деникина из-за границы было просто невозможно. Хотя богатые казачьи районы имели огромное стратегическое значение во время Гражданской войны, страны Антанты больше интересовали север и Сибирь. Они боялись, что военные материалы и снаряжение, полученные русскими от Антанты, могут попасть в руки врага.

В ноябре 1918 года Деникин был почти уверен, что скоро армии, победившие немцев, придут ему на помощь. Он не просил об интервенции как об услуге, он слепо верил, что наказать большевиков — это долг Франции и Англии. Он полагал, что Антанта поймёт так же чётко, как и он, что большевики являются агентами немцев, что позволить Ленину остаться в Кремле значит окончить мировую войну, так и не победив. Добровольческая армия была сформирована для того, чтобы продолжить участие в мировой войне, а свержение большевизма рассматривалось только как средство на пути к этой цели. И теперь Деникин ждал, что Антанта будет сражаться с большевиками с таким же усердием, с каким он сам сражался против немцев. В 1918 году Добровольческая армия отказалась сотрудничать с Германией, а в 1919 году такое же разумное требование Деникин предъявил к союзу Антанты, но он плохо понимал его мотивацию и давление, под которым тому приходилось действовать, поэтому отношения между ними начали портиться.

Но главное разочарование ждало впереди. В период после окончания войны белогвардейцы получили большую выгоду от помощи Антанты, одним из важных моментов было поднятие боевого духа. Деникин особенно много выиграл от этого. Факт, что страны Антанты признали его ведущим лидером в Южной России, помог создать видимость единства в антибольшевистском лагере. Неожиданное падение прогерманского правительства создало вакуум в Киеве, Одессе и Крыму, поэтому Добровольческая армия смогла расширить сферу своего влияния практически сразу.

Сразу после окончания мировой войны в Сибири произошли важные политические изменения. К сентябрю 1918 года Чехословацкому корпусу удалось завоевать практически всю Сибирь, но оказалось, установить своё эффективное правление на территории гораздо сложнее, чем свергнуть слабое правительство большевиков. Независимо от чехословаков, из политического хаоса возникло два конкурирующих правительства: левое — в Самаре, состоящее из некоторых членов распущенного Учредительного собрания, стремящееся к власти над всей Россией, и более правое — в Омске, называвшее себя Временным Сибирским правительством. В середине сентября, с подсказки чехословаков, оба правительства решили пойти на компромисс и образовать Директорию из пяти членов: двух социал-революционеров из Самары, двух представителей из Омска и генерала Болдырева, приверженца либеральных взглядов.

Директория была основана благодаря непростому компромиссу: она не должна была отчитываться перед Учредительным собранием, хотя могла созвать его, если 250 человек могли быть собраны вместе к 1 января 1919 года или 170 человек — к 1 февраля 1919 года. Новое правительство не обладало реальной властью, так как не существовало административного аппарата. Так как настроения офицеров в Сибири становились все более и более консервативными, Директория оказалась изолированной от единственной активной антибольшевистской силы. Когда группа офицеров 18 ноября захватила всех социал-революционеров, никто не был удивлён.

Военные называли адмирала А.В. Колчака Верховным правителем. Колчак, человек с явным недостатком политического опыта, был ещё более безнадёжным политическим дилетантом, чем его коллеги в Южной России. Его назначение было скандальным, его политическая и военная стратегия — недальновидной, его успехи слишком недолговечны и мимолётны, а его окончательный провал обещал быть более скорым, чем поражение Деникина. Важным итогом Октябрьского переворота стало доказательство того, что офицеры и социалисты ни при каких обстоятельствах и нигде не смогут работать вместе, а русский политический арсенал был крайне беден в горькие годы Гражданской войны.

Лидеры Добровольческой армии обладали скудной информацией о сложной политической обстановке на востоке. Они были шокированы, когда узнали, что Директория состоит из социалистов и собирается вновь созвать распущенное Учредительное собрание. В начале октября генерал Болдырев предложил Добровольческой армии взять Царицын и таким образом приблизить объединение двух фронтов. Добровольческая армия в то время вела сражения в Ставрополье, и Деникин не собирался следовать совету Болдырева, как и не последовал совету атамана Краснова, предложившего такую же стратегию в мае.

Новости о наступлении Колчака были восприняты в Екатеринодаре с огромным удовлетворением, это тоже способствовало подъёму воодушевления в первые месяцы после окончания мировой войны.

Генерал А.С. Санников, только что вернувшийся из Ясс, 25 октября доложил Особому совещанию о своей встрече там с представителями Антанты. Он получил заверения по всем пунктам, более всего волнующим вождей Добровольческой армии: иностранные представители заявили, что считают Деникина человеком, вокруг которого должно объединиться всё антибольшевистское движение, и пообещали материальную поддержку. Они также признали, что военное снаряжение, оставленное русской армией на Румынском фронте, является национальной собственностью, а поэтому на законном основании принадлежит императорской, то есть Добровольческой армии. Савинков, находясь в Яссах, также провёл удовлетворительную беседу с премьер-министром Румынии Ионом Братиану, который предложил обменять военную амуницию на зерно, в котором Румыния отчаянно нуждалась.

Английский и французский послы в октябре могли предложить помощь лишь в общих чертах. Некоторое время спустя другой представитель Добровольческой армии, генерал Д.Г. Щербачев, смог получить более многообещающие заверения. Он был командующим русской армией на Румынском фронте, поэтому во время своей службы установил прекрасные отношения с английскими и французскими генералами. Он всегда оставался сторонником антантофильской ориентации, а после того как русский фронт рухнул, решил остаться в Румынии. Генерал Алексеев доверил Щербачеву представлять Добровольческую армию перед странами Антанты ещё до окончания войны. Щербачев намеревался уехать в Париж и выполнять свою работу там, но его беседа с генералом Бертелло, назначенного французами для подготовки интервенции, была такой многообещающей, что он решил остаться в Яссах.

15 ноября Щербачеву удалось написать письмо Деникину, в котором он изложил, что желания Бертелло совпадают с желаниями белых генералов в мельчайших деталях, упомянув, что Бертелло пользуется полным доверием премьера Клемансо. Он перечисляет эти пожелания в своём письме:

В своём письме от 20 ноября с подробным изложением беседы с Бертелло Щербачев был переполнен оптимизмом. Он полагал, что характер сотрудничества русских со странами Антанты будет таким же, как и во время мировой войны: полное равенство в командовании, страны Антанты не будут предпринимать никаких решительных действий на территории России без их предварительного обсуждения с представителями Добровольческой армии.

Английские и французские морские эскадры вошли в воды Чёрного моря так скоро, как только смогли. 23 ноября представители Антанты высадились в Новороссийске и двинулись в Екатеринодар, куда прибыли 3 декабря. Генерал Ф.С. Пуль, английский представитель, и лейтенант Эрлих, француз, убедили своё начальство, что их страны и Добровольческая армия преследуют одну и ту же цель — создание единой и неделимой России. Чтобы достигнуть этой цели, страны Антанты помогут сформировать единый Южный русский антибольшевистский фронт под командованием генерала Деникина. Армия и население Екатеринодара встретили гостей с радостью и энтузиазмом. Никто теперь не сомневался, что Гражданская война не продлится долго, так как страны, которые победили могущественную Германскую империю, без проблем справятся и с большевиками.

Вдохновлённый столькими обещаниями с разных сторон, 3 декабря Деникин решил написать генералу Франше д'Эспере, французскому командующему Восточным театром военных операций, начальнику Бертелло. Глава Добровольческой армии писал не как проситель, а как равный, консультирующийся по поводу стратегии. Он предвидел, что следующие военные действия развернутся на территориях, освобождённых от германской оккупации. Он хотел превратить эти районы, в первую очередь Украину, в военные базы, с которых можно было бы нанести удар по Москве. Он предложил странам Антанты послать 18 пехотных дивизий и 4 кавалерийских, добавив: «Эти войска будут использованы для прикрытия и защиты наших приготовлений. Они не будут участвовать в военных действиях…». Деникин приложил к этому письму список военного снаряжения, в котором он более всего нуждался и надеялся получить его от французов.

Примерно в середине декабря в Екатеринодаре надежды на удачную иностранную интервенцию начали таять. Доклады о быстрой эвакуации немцев добавили нервозности. Войска Антанты ещё не прибыли, чтобы занять место немцев, и Деникин боялся, что этой возможностью смогут воспользоваться большевики. Была доля иронии, хотя едва ли это понимали белогвардейцы, в том, что те русские, что всегда считали большевиков немецкими агентами, теперь хотели, чтобы немецкие войска подольше оставались оккупирующими войсками для того, чтобы предотвратить большевистскую экспансию. 7 декабря Деникин телеграфировал Франше д'Эспере и попросил его ускорить ввод войск на Украину. Он не получил ответа ни на телеграмму, ни на своё предыдущее письмо. Неделю спустя Добровольческая армия попросила страны Антанты хотя бы остановить эвакуацию немцев с территории Харьковской губернии.

Прошло некоторое время, и выяснилось, что, кроме оккупации Одессы и Севастополя французскими войсками 18 декабря, страны Антанты больше ничего не выполнили из оговоренного плана интервенции. Деникин ещё не знал, что Клемансо наложил вето на проект Бертелло — Щербачев. Бертелло, возможно, из-за неловкости, возможно, из-за надежды, что Клемансо может ещё передумать, ничего не говорил о происшедшем Щербачеву в течение двух недель и даже после этого выразился так, как будто проект не отменили, а всего лишь отложили на некоторое время. До февраля 1919 года не прибыло никакого военного снаряжения, а после оно уже были прислано англичанами, а не французами.

Одно разочарование следовало за другим. Становилось понятно, что страны Антанты не удовлетворятся просто поддержкой Добровольческой армии, им необходимо вести независимую политику в России. Французы поддерживали украинских сепаратистов, которых Деникин считал смертельными врагами, а британцы помогали новым кавказским государствам. Когда страны Антанты захватили русский Черноморский флот у немцев, они не передали его Добровольческой армии, как требовал Деникин. В Одессе французы перехватили гражданскую власть у представителей Добровольческой армии, а просьбы Деникина попросту игнорировались.

Но самым большим разочарованием было то, что страны Антанты никогда не использовали военную силу. У них не было ни возможности (люди устали от войны, общественное мнение не было единым), ни желания вести крупномасштабные сражения, чтобы победить большевиков. Деникин чувствовал себя преданным.

Ещё до соглашения о перемирии, подписанного в Компьене 8 ноября, антибольшевистские политики начали переговоры по вопросу, каким образом Россия будет представлена на предстоящей мирной конференции. Все прекрасно понимали, что интересам страны можно нанести вред, если послать несколько независимых антибольшевистских организаций; и это понимание давало уникальную возможность лидерам Добровольческой армии. Никакая другая организация не могла взять на себя формирование единой делегации: Добровольческая армия не была запятнана сотрудничеством с Германией, а другая антибольшевистская организация, единственная с национальной претензией, сибирская, в то время была погружена в свои внутренние проблемы. Лидеры Добровольческой армии не воспользовались возможностью и не смогли доказать своё лидерство в Белом движении, поэтому делегация, отправившаяся в Париж, не пользовалась популярностью среди русских антибольшевистов и уважением за границей.

Первые приготовления к формированию делегации были проведены в октябре 1918 года. Краснов, осознав, что Германия потерпела поражение в войне, понял, что необходимо обратиться к Добровольческой армии для налаживания международных отношений, и приказал министру иностранных дел, генералу А.П. Богаевскому, обсудить этот вопрос в Екатеринодаре. В письме к Деникину Богаевский настаивал на том, что Дон должен быть представлен на предстоящей мирной конференции. Деникин, в своём ответе на это письмо, уклонился от прямого ответа, подчеркнув, что посылать необходимо человека, хорошо известного в Европе. Он посчитал этот момент подходящим, чтобы поднять вопрос о единстве командования, что, по сути, было просто синонимом подчинения Донской армии своей власти.

Особое совещание впервые обсуждало представительство 25 октября. То, что Деникин уделял этому вопросу особое внимание, доказано тем фактом, что он присутствовал на этом заседании. На совещании обсуждался не только состав делегации, но и политическая линия, которой следовало придерживаться в Париже. Были приняты следующие решения:

1. Россию должна представлять одна делегация.

2. Делегация должна состоять из организаций, которые:

а) отказывались признать Брест-Литовский мирный договор;

б) сражались за единую Россию.

3. Все мирные договоры должны быть признаны незаконными, а российская собственность, захваченная немцами, должна быть возвращена.

4. Немцы должны освободить все территории, которые они оккупировали.

5. Важные стратегические районы, ранее оккупированные немцами, должны быть теперь заняты русскими или временно войсками Антанты.

6. Немцы должны немедленно освободить военнопленных.

7. Немцы должны признать принцип единого Российского государства и, вследствие этого, прекратить любую поддержку большевиков.

Таким образом, Особое совещание в принципе признало необходимость участия других антибольшевистских организаций в формировании делегации. На самом деле такой вывод был неизбежен. Не во власти лидеров в Екатеринодаре было помешать Дону и Кубани, не говоря уже о Грузии, Украине и множестве других новых правительств, послать своих дипломатов в Париж. Единственным способом избежать этого был компромисс, удовлетворяющий всех.

М.М. Винавер, либеральный кадетский лидер, который в это время находился в Екатеринодаре в связи с кадетской конференцией, представил Особому совещанию план формирования комитета по разработке иностранной политики и организации российского представительства в Париже. Винавер, будучи федералистом, хотел создать ряд комитетов, чтобы отразить сложившиеся отношения внутри антибольшевистского лагеря. Согласно его плану, Добровольческая армия имела бы четыре комитета, Директория в Уфе — три, Украина — два, Кубань, Дон и Крым — по одному представителю в комитете, работающему под началом Деникина. Особое совещание приняло этот план, но Деникин потребовал внесения существенных изменений: он хотел шесть голосов за армию, а вместо себя как председателя предлагал бывшего императорского министра иностранных дел С.Д. Сазонова, который к тому времени был главой ведомства по иностранным делам. Наиболее примечательным является то, что Деникин хотел наделить комитет правом накладывать вето на решения. Это последнее изменение плана Винавера лишало этот план raison d'etre. Если на решение большинства будет наложено вето Деникина, тогда новое правительство не будет принимать никакого участия в решении вопросов зарубежной политики.

Этот план так и не был приведён в действие. Казалось, что лидеры Добровольческой армии просто потеряли терпение, необходимое для решения таких важных вопросов. Они не приложили никаких усилий, чтобы установить контакт с Уфой или Украиной. Дон и Кубань не согласились с тем, что от них будет лишь по одному представителю против шести от Добровольческой армии, поэтому отказались от участия в проекте. Винавер, покинувший Екатеринодар с убеждением, что его вызовут, когда комитет будет собран, так больше и не имел никаких отношений с Добровольческой армией.

Вернувшись к своему предыдущему решению в конце декабря, главнокомандующий и Особое совещание назначили С.Д. Сазонова представителем России в Париже, полностью отказавшись от попытки создать объединённую делегацию. Это имело ужасные последствия: как и следовало ожидать, Крым, Дон и Кубань послали своих представителей, цели которых отчасти пересекались. Разлад в антибольшевистском лагере был продемонстрирован перед всем миром, а Добровольческая армия упустила возможность принять на себя лидерство.

Выбор Сазонова был не совсем удачным. В общественном сознании он ассоциировался с политикой царизма. На самом деле он действительно был убеждённым монархистом, а будущее России мог представлять только в соответствии с её прошлым. Также он не испытывал никаких симпатий к пограничным народам. Бывший министр иностранных дел императорской России был централистом, который видел в федерализме лишь попытку ослабить государство и не собирался идти ни на какие уступки. Клемансо, человек, очень прислушивавшийся к общественному мнению, не просто отказался иметь с ним дело, но и предостерёг Совет десяти. Послав Сазонова в Париж, Добровольческая армия напрасно создала образ монархической организации.

Поражение Германии было тяжёлым ударом для донских казаков, в частности для политического имиджа атамана Краснова. Отступление немецких войск с территории Украины значило, что левый фланг Дона остался незащищённым, в то время как казакам с трудом удавалось сдерживать Красную армию на северной и восточной границах территории своего Войска. Те донские политики, что были не согласны с прогерманской политикой атамана Краснова, теперь требовали его отставки.

Но Краснов был не из тех людей, что могли легко смириться с поражением. Неудача немцев на Балканах дала понять, что ему придётся сменить «ориентацию». Со своей характерной «гибкостью» он попытался спасти ситуацию. 19 ноября он послал Г.П. Иванова и того же генерала Сазонова в Яссы, чтобы наладить контакт с генералом д'Эспере. Вместо д'Эспере донские делегаты нашли генерала Бертелло и передали ему письмо атамана. Это письмо было типичным продуктом литературной эквилибристики Краснова, очень похожим на то раннее письмо, что он написал германскому императору. Он заявил, что только союз Антанты может спасти Россию от большевизма, и перечислил все блестящие битвы Антанты. Он мудро заменил прежние примеры битв: вместо упоминаний о Наполеоне или об Англо-бурской войне, он вспомнил сражение 1914–1916 годов, когда русские, а главное, казачьи армии «спасли Францию».

Он понимал, что союз Антанты поддержит Деникина, поэтому главной целью письма было спасти самого себя. Он также сделал совершенно нереальное предложение назначить командующим Южной армией генерала Д.Г. Щербачева или Н.И. Иванова. Конечно, если бы даже союз Антанты и захотел сместить генерала Деникина, человека, остававшегося верным и преданным Англии и Франции, ради прогерманского Краснова, они просто были бы не в состоянии сделать этого. Наиболее примечательным было то, что ни Иванов, ни Щербачев не хотели занять место Деникина, поэтому в итоге Краснову пришлось сдаться. Основанием для такой слепой ненависти Краснова к Деникину было его желание вверить командование антибольшевистской армией Иванову, человеку, чей опыт он мало ценил и которому удалось проявить себя неспособным управлять даже небольшой злополучной Южной армией.

Казачьим делегатам оказали очень холодной приём. Антанта только что наладила контакт с лидерами Добровольческой армии, поняв и приняв точку зрения Деникина по поводу единого командования. Нападки Иванова и Сазонова на Деникина произвели на Бертелло такое плохое впечатление, что он даже отказался посылать представителей в Новочеркасск.

Несмотря на то, что Краснов делал всё возможное, чтобы не оказаться под властью Деникина, он отчаянно нуждался в помощи Добровольческой армии. Немцы эвакуировались с территории Украины, а войска Антанты всё ещё не появились. Казачьим армиям пришлось занять такие важные стратегические города, как Луганск и Мариуполь, до прихода большевиков, чтобы сохранить стабильность на фронте. Для этого Краснов послал полки из царицынского сектора, тем самым отказавшись от взятия этого города в ближайшем будущем. Позже в ноябре тем не менее ему пришлось обратиться в Екатеринодар за помощью. Сначала он попросил бронепоезд и тяжёлое оружие, а позже — прислать ему солдат.

Изменения в отношениях между Добровольческой армией и Доном заставили Деникина яростнее бороться за единое командование. Он всегда придерживался этого принципа, а сейчас чувствовал, что пришло время воплотить его в жизнь. Он выделил кое-какое военное снаряжение для атамана и послал дивизию под командованием Май-Маевского сражаться в Донецкий бассейн, но Краснов понимал, что ощутимая помощь Добровольческой армии будет оказана только в том случае, если он признает главенство Деникина. Краснов колебался, пытался отсрочить принятие важного решения. 26 ноября он послал в Екатеринодар делегацию, чтобы обсудить важные проблемы, но предупредил своих представителей, генерала Полякова, Свечина и Грекова, что следует обходить вопрос о подчинении Добровольческой армии. Поэтому переговоры не принесли никаких плодов, а две стороны просто повторили старые аргументы. Кроме признания необходимости, что Россию на мирной конференции должна представлять единая делегация, к другим соглашениям так и не пришли.

Именно интервенция Антанты способствовала дальнейшему развитию зашедшим в тупик отношениям между Деникиным и Красновым. Представители Антанты чётко дали понять, что поддерживают позицию Деникина. Генерал Пуль был особенно настойчив. Один раз он дошёл до того, что прямо спросил Деникина, хочет ли тот, чтобы Антанта силой заставила Краснова уйти в отставку «ради всеобщего блага». Деникин рассудительно отказался. В знак недовольства политикой Краснова в течение некоторого времени Франция и Англия не делали попыток наладить прямой контакт с Новочеркасском. Только 8 декабря несколько невысоких по рангу английских и французских офицеров посетили столицу Дона. Краснов, человек со склонностью к театральности, организовал приём, который произвёл хорошее впечатление на иностранцев, доложивших об этом своим начальникам, находящимся в Екатеринодаре. Этот доклад тем не менее не изменил позиции английских и французских офицеров, прикомандированных к штабу Добровольческой армии.

Так как военное положение Донской армии в дальнейшем усугубилось, а оппоненты Краснова среди донских политиков винили его в неприятностях Войска, он решил обратиться к генералу Пулю. Он послал англичанину письмо, в котором просил его изучить достижения Дона лично. Он не мог удержаться и не упомянуть «интриганов в Екатеринодаре», которые его оклеветали. Как и в предыдущем своём письме к генералу д'Эспере, он написал, что единое командование должно быть вверено кому-либо одному, за исключением генерала Деникина.

Так же как жалобы одного русского генерала на другого произвели на Бертелло плохое впечатление, они разозлили и генерала Пуля. За дипломатически вежливыми фразами ответа Пуля любой сможет разглядеть презрение, которое он питал к атаману.

Также в этом письме Пуль говорил о том, что его правительство поручило ему наладить контакт с генералом Деникиным, который, по мнению английского правительства, являлся вождём русской национальной армии, сражающейся с большевиками. Таким образом, Пуль давал понять, что не может признать независимую власть ни одной другой армии в Южной России. Тем не менее Пуль изъявил желание встретиться с Красновым в неформальной обстановке. Ещё одним ударом для атамана было сообщение Пуля о том, что генерал Драгомиров, представитель генерала Деникина, также будет присутствовать на этой встрече.

Встреча прошла в станице Кущевке 26 декабря. Её начало было очень неприятным. На железнодорожном вокзале Кущевки поезд Пуля, следовавший из Екатеринодара, и поезд Краснова, идущий из Новочеркасска, оказались примерно в одно время. Пуль, пытаясь избежать впечатления, что это официальный визит, что, в свою очередь, могло быть воспринято как некая форма признания независимости Дона, хотел, чтобы Краснов пришёл в его вагон. Краснов наотрез отказался. Он сказал одному из помощников генерала Пуля:

Два поезда стояли на путях друг возле друга к великому соблазну любопытных. Время тянулось напряжённо; помощники бегали между поездами, надеясь, что хотя бы одна сторона уступит. Наконец, атаман приказал прицепить паровоз к своему поезду, он решил ехать обратно в Ростов. К нему явился переводчик генерала Пуля полковник Звягинцев и сказал, что генерал Пуль согласен прийти для переговоров в вагон к атаману.

Это принесло Краснову некоторое удовлетворение. В течение трёхчасовой беседы Драгомиров, от имени Деникина, требовал полного подчинения донских войск. Пуль поддерживал Драгомирова. Краснов, осознав, что его борьба обречена на поражение, попытался спасти то, что ещё было возможно: он согласен признать подчинение своей армии главнокомандующему Добровольческой армией, но она должна войти в неё как совершенно самостоятельное формирование. Он хотел, чтобы отношения между казачьими войсками и штабом Добровольческой армии строились не иначе как через атамана. Это предложение было неприемлемым для Добровольческой армии, которая хотела, чтобы Донская армия вошла в Добровольческую армию не как нечто целое, а подчинилась полностью, как когда-то кубанские казаки.

Значение встречи в Кущевке было таким: атаман понял, что он не может ждать помощи из-за границы, пока не примет условия Деникина. Генерал Щербачев, вернувшийся из Румынии в Екатеринодар, пользовался доверием как Краснова, так и Деникина, поэтому взял на себя обязанность их примирить.

В первый год своего существования Добровольческая армия была региональной организацией, несмотря на свои национальные претензии. Но внезапно, после прекращения военных действий на Западе, её влияние сильно возросло в результате серии побед, моральной поддержки стран Антанты, германской эвакуации и объединения с Донской армией.

За 1918 год тысячи русских офицеров бежали от советского режима на территории, контролируемые немцами, на Украину и в Крым. Добровольческая армия рассматривала этих людей как потенциальных бойцов, поэтому посылала к ним своих доверенных представителей, чтобы те собрали их и уговорили идти на Кубань. Таким образом, были сформированы небольшие полки, состоящие из офицеров, которые номинально являлись членами Добровольческой армии, но были практически полностью отрезаны от главных сил. Из-за отсутствия власти, причиной чего стало быстрое германское отступление, эти отрезанные команды имели огромное значение, так как действовали они от имени Добровольческой армии, поднимая её авторитет во время невероятно запутанной Гражданской войны на Украине и Крыму.

Как только поражение Германии в Первой мировой войне стало очевидным, гетман Скоропадский, так же как и атаман Краснов, попытался сохранить свой режим, сменив политику. Он надеялся добиться хорошего расположения стран Антанты, уволив тех министров кабинета, что больше всех скомпрометировали себя, сотрудничая с немцами. Но недовольство режимом Скоропадского было слишком велико, и его враги стали действовать так быстро, как только могли. В апреле 1918 года немцы уничтожили Раду, сочтя её действия слишком радикальными. Теперь ведущие фигуры распущенной Рады сформировали социалистический и националистический Украинский национальный союз, во главе которого встала Директория из пяти человек. Директория организовала свою штаб-квартиру в Белой Церкви, находящейся всего в 80 километрах от Киева. Армия, возглавляемая Семёном Петлюрой, очень быстро росла и стала представлять серьёзную угрозу для Скоропадского.

Гетман, находясь в отчаянном положении, возлагал все свои надежды на русских офицеров, проживающих на Украине. Ради них он пренебрёг идеей украинского национализма. 19 ноября он назначил командующим своими армиями генерала графа Келлера, человека, который придерживался таких монархических взглядов, что отказался служить и под началом Временного правительства, и под началом генерала Деникина. Келлер, видимо, ошибочно понимал своё назначение. Он считал, что должен стать диктатором и немедленно внести серьёзные политические изменения: он окружил себя реакционными политиками и провозгласил Украину частью неделимой монархической России.

Так как почти вся небольшая украинская армия перешла на сторону Петлюры, армия Келлера состояла преимущественно из русских офицеров. В сложившейся ситуации для него было жизненно важно наладить сотрудничество с генералом Ломновским, представителем Деникина в Киеве. Деникин, встревоженный быстрым ростом украинской национальной армии, с неохотой дал своё согласие офицерским отрядам, сформированным под эгидой Добровольческой армии, сражаться против Петлюры. Но так как связь между Екатеринодаром и Киевом была неустойчивой, ответственность за решение о командовании офицерами легла на Ломновского. Его дилемма заключалась в том, что, поддержав Келлера, он отождествит Россию с реакционным и монархическим режимом. С другой стороны, он понимал, что любая альтернатива режиму Скоропадского и Келлера будет ещё хуже. Ломновский решил дилемму, подчинив офицерские отряды графу Келлеру, без объявления, что эти отряды являются частью Добровольческой армии и без флага армии. Ломновский, слабый и нерешительный человек, не имея авторитета среди офицеров, не был убедителен, поэтому многие офицеры предпочли покинуть свои отряды, нежели сражаться за Скоропадского.

Служба Келлера продлилась недолго. 26 ноября Скоропадский отправил его в отставку за «превышение полномочий» и заменил его генералом князем Долгоруковым. Но эта замена оказалась ещё хуже. Долгоруков разделял политические взгляды Келлера и был недипломатичным. Сразу после того, как он принял на себя командование украинскими войсками, отношения с Добровольческой армией сильно ухудшились. Он не признавал власть представителей Добровольческой армии и вместо того, чтобы убеждать, просто объявил призыв всех офицеров в армию. Киевские кадеты усугубляли ситуацию, распуская слухи, что Ломновский хочет занять место Долгорукова. Долгоруков, естественно, был обеспокоен этим и, чтобы сохранить свой авторитет, 6 декабря приказал арестовать Ломновского. Этот арест сослужил хорошую службу Добровольческой армии, так как теперь офицеры могли защищать Киев от Петлюры и в то же время не ассоциировать себя с реакционной политикой Скоропадского и Долгорукова. Из-за постоянных протестов консервативных деятелей Долгоруков вскоре освободил Ломновского, который согласился продолжить сотрудничество.

Но дни режима Скоропадского были сочтены. Нескольким тысячам русских офицеров, оставшихся сражаться за него, едва хватало сил поддерживать порядок в Киеве. На территории остальной страны его режим просто-напросто исчез. Из-за своей ненависти к Скоропадскому тысячи крестьян присоединились к войскам Директории. Не важно, насколько дезорганизованными и недисциплинированными были эти войска, их численное превосходство было таким, что их невозможно было остановить. 14 декабря, после прихода к соглашению с немцами, которые хотели поскорее закончить свою эвакуацию и потому обещали сохранять нейтралитет, армия Директории под командованием генерала Коновальца вошла в украинскую столицу, встретив там лишь очаговое сопротивление. Полторы тысячи русских оказались в заключении в Педагогическом музее; у них отобрали оружие, и они считались военнопленными. Украинские националисты, которые не хотели противоречий с союзом Антанты, обращались с пленными офицерами очень хорошо. Парадоксально, но именно немцы оказывали самую существенную поддержку русским военнопленным, предлагая всем желающим выехать в Германию. Многие офицеры из Педагогического музея воспользовались этой возможностью; другие же отбыли в Одессу и там присоединились к добровольческим формированиям, а некоторым даже удалось попасть через Дон на Кубань и присоединиться к основным войскам.

Победа войск Директории положила конец влиянию Добровольческой армии в Киеве. Следующее сражение на Украине происходило между Директорией и большевиками. В этом сражении Добровольческая армия не встала ни на одну сторону.

Пока Одесса была всё ещё оккупирована австрийцами и немцами, адмиралом Ненюковым, представителем Деникина, был сформирован добровольческий отряд, состоящий из полутора тысяч солдат. Перед Ненюковым встала та же дилемма, что и перед Ломновским, и разрешилась она точно так же: когда войска Петлюры угрожали городу, он временно отдал свои войска в подчинение генералу Бискупскому, военному управляющему Скоропадского. Но русские офицеры одни были не в состоянии защитить Одессу, а украинцы не хотели сражаться против Директории. 8 декабря добровольцы послали Деникину телеграмму с просьбой о помощи, но Добровольческая армия, которая в это время сражалась на Северном Кавказе, только что отправила дивизию Краснову и уже больше не могла выделить ничего. При сложившихся обстоятельствах Бискупский капитулировал, и 11 декабря петлюровцы вошли в город без боя.

Несколько отрядов польского легиона, которые оказались в Одессе, спасли русских от судьбы киевских добровольцев. Поляки оцепили часть города как «нейтральную зону», где русские войска смогли перегруппироваться. В.В. Шульгин и генерал Гришин-Алмазов, представляющие Добровольческую армию на конференции Яссы — Одесса, принимали активное участие в реорганизации. Позже Шульгин уговорил Ненюкова передать командование Гришину-Алмазову, которого он считал человеком энергичным и более подходящим для такого задания.

17 декабря давно обещанные французские оккупационные войска высадились в Одесском порту. Затем добровольцы с помощью французской поддержки с моря очистили город от украинских войск, значительно превосходящих их по численности.

Таким образом, французская оккупация стала для добровольцев наиболее выгодной: сразу же в день прибытия интервенты объединились с ними, чтобы сражаться против украинцев. Принеся относительно небольшие жертвы, власть Деникина распространилась на один из главных городов Южной России, который обещал стать основным источником пополнения и связывающим звеном с остальным миром.

Всплески надежды и оптимизма периодически возникали на протяжении всего времени существования Добровольческой армии. А вот причин разочарования стоит коснуться особо. Французы лишь смутно понимали всю сложность ситуации в России, и у них не было согласованной политики. Они не понимали глубину разногласий внутри антибольшевистского лагеря. Их командиры прибыли и Россию с расплывчатыми инструкциями поддержать всех патриотов России, и они понятия не имели, что существует так много разных понятий слова «патриотизм». Бориу встал на сторону Добровольческой армии, но в январе его место занял генерал д'Ансельм, интерпретировавший полученные инструкции по-другому и планировавший наладить контакты с Директорией. Он тщетно пытался сделать всё, чтобы помирить сторонников Деникина и приверженцев Директории, поддерживая то одну сторону, то другую. Генерал д'Ансельм сместил Гришина-Алмазова с поста в военном правительстве и назначил своего начальника штаба, полковника Фриденберга. Факт, что французы не воспринимают Добровольческую армию как единственного законного наследника императорской России, вызвал глубокое разочарование в Екатеринодаре.

Но главным разочарованием для белогвардейцев стало то, что французы не хотели сражаться. Моральный дух в их войсках был невероятно низким, у них никогда не было достаточно людей, чтобы принимать участие в серьёзных операциях или попытаться расширить сферу своего влияния, оккупировав большую территорию. Из-за недостатка воли к борьбе французское пребывание в Южной России скорее было катастрофой.

Генерал С. Сулкевич был вторым Скоропадским, только в Крыму. Он поддерживал землевладельцев, пытающихся вернуть свои земли, потерянные в 1917 и 1918 годах, также он сотрудничал с оккупационными войсками, посылая продовольствие в Германию. Уже зная, что эвакуация немцев неизбежна, и осознавая, что ему не хватает местной поддержки, 17 ноября Сулкевич обратился к Деникину с просьбой о помощи. Деникин не имел ни желания, ни возможности помогать прогерманскому генералу.

С точки зрения Добровольческой армии, политическая ситуация в Крыму была куда более выгодней, чем на Украине. Здесь альтернативой прогерманскому, консервативному режиму был не социалистический и сепаратистский порядок, а либеральное кадетское правительство, с которым армия легко смогла бы найти общий язык. Так как немцы в спешке отступали, Сулкевич, найдя своё положение безнадёжным, мирно передал бразды правления С.С. Криму, кадетскому политику, избранному организацией «Крымские земства». Крим назначил своим министром иностранных дел М.М. Винавера, который в то время находился в Екатеринодаре. Винавер воспользовался возможностью и уговорил Деникина послать полк в Крым в знак поддержки нового правительства. (На самом деле было отправлено лишь 600 солдат, но позже помощь увеличилась до четырёх с половиной тысяч.) По просьбе Винавера Деникин опубликовал указ для населения Крыма, в котором обещал, что добровольцы не будут вмешиваться в местные дела и не будут использовать реакционные методы.

Когда французские войска высадились в Одессе, они также высадили десант и в Севастополе. Деникин предполагал, что французы защитят полуостров, и послал своих солдат, только чтобы воодушевить офицеров. Так как Крым был самым популярным местом, где скрывались тысячи офицеров, бежавших из большевистской России, надежды Деникина были велики. Но, так же как Киев и Одесса, Крым сильно его разочаровал.

Набор привлёк лишь нескольких добровольцев. Генерал Корвин-Круковский, представитель Деникина, издал приказ о всеобщей мобилизации офицеров. Кадетское правительство восприняло его как нарушение обещания армии не вмешиваться в местные дела и выразило протест. Деникин разозлился и отправил Корвин-Круковского в отставку, но он был разочарован поступком правительства и считал, что теперь набор пополнения стал невозможен. Отношения между кадетами и добровольцами постепенно ухудшались. Кадетам лишь в Крыму за всю Гражданскую войну удалось сформировать своё собственное правительство, и теперь они хотели воплотить в жизнь либеральные и демократические принципы своей партии. Они верили, что сослужат великую службу России, если смогут доказать, что их принципы работают на практике. Они позволили социалистическим организациям работать открыто — на самом деле некоторые социалисты вошли в правительство — и использовали немногочисленные войска, чтобы избавиться от большевиков. Это был сложный период, чтобы устанавливать либеральный режим. Бойцы Добровольческой армии, чьё число на Крымском полуострове сильно увеличивалось, были приведены в ярость тем, что они называли «слабостью» правительства и часто пренебрегали его намерениями. Слабо обоснованные реакционные взгляды офицеров, их мародёрство неизбежно дискредитировали кадетов, которые из-за пассивности французов полностью зависели от поддержки Добровольческой армии.

Когда в апреле 1919 года французы отступили, добровольческие войска были слишком слабы, чтобы защищать Крым, и правительство не пользовалось авторитетом. Большевики захватили полуостров с относительной лёгкостью.

На Юге России антибольшевистское движение по большей части находилось в руках генералов. Очевидно, что они воспринимали свои задачи в военных формулировках; их мечтой было ввести победоносную армию в Москву. Большинство из них было одарёнными людьми в выбранной профессии. Они успешно создали армию, которая, несмотря на свой малый размер, была впечатляющей силой, и зачастую они были творческими и вдохновенными лидерами. Однако мечта ускользнула от них.

На первых стадиях Гражданской войны противоборствующие армии кардинально отличались. У большевиков под ружьём было относительно большое количество людей, но их силами плохо командовали, а их солдаты обращались в бегство при малейшем признаке сопротивления. Добровольческая армия, напротив, представляла собой небольшую группу офицеров, чей героизм был порождён отчаянием. По мере того как война продолжалась, эти различия постепенно исчезали. Большевики преуспели в насаждении определённой дисциплины среди своих людей, и в этих условиях единственным способом, которым Добровольческая армия могла избежать окончательного поражения, было создание крупной армии. Но тут были свои издержки: по мере того как численность армии росла, её впечатляющая дисциплина, единство и воля к победе постепенно снижались.

Первый шаг в этом изменении был сделан в марте 1918 года, когда группа кубанских казаков присоединилась к небольшому подразделению офицеров. В этот момент делу белых требовались услуги одарённых и опытных бойцов, но в то же время были посеяны семена будущих жестоких разногласий, потому что политические идеалы и происхождение казаков и офицеров решительно отличались.

Следующим важным событием в преобразовании армии было введение воинской обязанности. Даже в первые месяцы своего существования армия время от времени вынуждала казаков и офицеров вступать в свои ряды, таким образом попирая принцип добровольной службы. Затем в августе 1918 года армия перестала быть добровольческой во всём, за исключением названия. В этом месяце Деникин набрал двухгодичные группы крестьян (почти полностью иногородних) и десятилетние группы казаков. Те, кто присоединился к армии и был связан только четырёхмесячным контрактом, теперь имели выбор: они могли в семидневный срок покинуть территорию, контролируемую Добровольческой армией, или поступить на бессрочную службу. Большинство из них решило остаться. В результате призыва к середине сентября 1918 года у Деникина было от тридцати пяти до сорока тысяч солдат. В следующие месяцы армия не увеличилась в размере, поскольку новые призывники просто заменяли исключительно большие потери в живой силе, понесённые в боях.

В январе 1919 года Добровольческая армия объединилась с армией донских казаков. Поражение Германии подорвало положение атамана Краснова. Поражение его покровителей нанесло огромный удар по репутации, но более важно то, что иссякли его поставки, а отвод германских войск оставил западные рубежи Донского войска беззащитными. Быстрое ухудшение стратегической ситуации породило в казаках усталость от боевых действий. Краснов, который раньше считал Добровольческую армию более слабой и менее значительной, чем собственная, теперь не мог обратиться за помощью больше ни к кому, кроме своего соперника Деникина. Деникин воспользовался усилением своей позиции и в качестве цены за помощь ожидал подчинения. Союзники, у которых не было причин испытывать сочувствие к прогерманскому атаману, полностью поддержали командование Добровольческой армии. После нескольких тщетных попыток противодействия Краснов сдался, и 8 января 1919 года Деникин принял звание главнокомандующего новосформированных Вооружённых сил Юга России. В долговременной перспективе создание объединённой армии позволило более рационально использовать ресурсы, а Белое дело получило существенные преимущества; однако в краткосрочной перспективе стратегическая ситуация не только не улучшилась, но даже резко ухудшилась. Деникину пришлось принять на себя ответственность за увеличившийся в длине распадающийся фронт.

Финальный шаг трансформации Добровольческой армии был сделан в месяцы её крупных побед летом 1919 года. Армия быстро росла: с мая по октябрь количество солдат увеличилось с 64.000 до 1.500.001. По мере того как под их контроль переходило больше территорий, белые могли набрать десятки тысяч новых солдат, большинство из них — украинские крестьяне. Но призыв был палкой о двух концах. Армия не обладала достаточно мощным административным аппаратом, чтобы проводить в жизнь законы о призыве, и в результате многие из крестьян, которые считали белых сторонниками реставрации монархии, предпочитали бежать из своих сёл и присоединяться к партизанам. Так что, увеличивая размер Добровольческой армии, воинская повинность также увеличила силу партизанского движения.

Хотя обе стороны набирали десятки тысяч крестьян, различия в социальном составе исчезли не полностью. Даже осенью 1919 года, когда Добровольческая армия достигла максимального размера, от половины до двух третей боевого состава составляли казаки. Их присутствие было источником как силы, так и слабости.

Положительный момент состоял в том, что казаки были одними из самых опытных и квалифицированных солдат, и во многих из них пылала ненависть к большевикам, которые хотели разрушить любимый ими жизненный уклад. Далее, казаки обеспечивали белым явное превосходство в кавалерии. Это было жизненно важным преимуществом в ситуации, когда линии фронта были протяжёнными и слабо обороняемыми, коммуникации — плохими, а разведка — часто несовершенной.

До самого конца 1919 года белые могли побеждать значительно превосходящие силы противника в силу мобильности, которую обеспечивали лошади. В конце июля 1919 года у них было 43.000 кавалеристов против 20.000 у противника. В октябрьских боях превосходство белых было даже ещё больше — 48.000 против 160.003. Наконец, огромным усилием большевикам удалось наверстать отставание, и решающие победы в конце 1919 года случились, когда впервые красная кавалерия оказалась достойным противником для белых. На обеих сторонах большинство лидеров, которые приобрели военную репутацию, было командирами кавалерии — например, Врангель, Мамонтов и Шкуро среди белых и Будённый и Чапаев среди красных. (Гражданская война в России была последним европейским конфликтом, в котором кавалерия играла важную роль.)

С другой стороны, казаки доставляли верховному командованию постоянное беспокойство. Во-первых, подразделения казаков были разнородными. С осени 1918 года в донские и кубанские казачьи части призывались иногородние. Многие из этих крестьян рассматривали большевиков как своих защитников, а казаков — как своих врагов, и они, мягко говоря, не стали полными энтузиазма воинами. Во-вторых, даже не все казаки были преданы Белому делу. Красным часто сочувствовали, в особенности те, кто пришёл с северных и более бедных районов Дона. Казаки постоянно ссорились друг с другом, что снижало их боеспособность. В-третьих, и это важнее всего, подчинение казачьих войск Ставке главного командования было неполным. У кубанских казаков не было независимой армии, но во многих подразделениях они составляли большинство бойцов, и их взгляды было нелегко оставить без внимания. Их агитация за отдельную армию была главным раздражителем. Донская армия сохраняла свою собственную военную организацию. Парламент донских казаков (круг) вынудил Краснова и генерала Денисова, командиров Донской армии, уйти в отставку в феврале 1919 года, потому что круг ожидал, что уход прогерманских лидеров откроет путь к увеличению помощи союзников. Новые лидеры, атаман Богаевский и генерал Сидорин, были друзьями лидеров Добровольческой армии, но сохраняли большую долю независимости. Деникину часто приходилось совещаться с Сидориным, как будто он скорее возглавлял коалицию, а не командовал армией. Донские казаки хорошо сражались, защищая свою собственную территорию, но, когда Деникин отдал им приказ отправляться на север, на Москву, их энтузиазм быстро улетучился.

Несмотря на эти конфликты и другие слабые стороны, Добровольческая армия в первой половине 1919 года была замечательно умелой военной силой — как минимум по сравнению со своим противником. У армии было три существенных преимущества: у неё была превосходная кавалерия, её командование было лучше, и в ней было лучше снабжение.

Сначала она была объединением офицеров, и даже на более поздних стадиях борьбы она сохраняла их непропорционально большое число. В то время как красные не могли найти достаточно людей для заполнения необходимых позиций командования, у белых полковники часто командовали простыми ротами. В действительности в Добровольческой армии был слишком богатый выбор. Верховное главнокомандование было вынуждено улаживать конфликты претензий: некоторые полагали, что заслуживают высоких назначений из-за своего опыта в Первой мировой войне; другие основывали свои претензии на том, какие посты ранее занимали в различных антибольшевистских армиях, например у Скоропадского или в злополучной Южной армии, созданной при участии Германии; ещё одни сформировали партизанские отряды, которые начали считать своей частной собственностью, и, когда они присоединились к войскам Деникина, было невозможно отделить их подчинённых от них самих. Единого принципа, на основе которого могли бы осуществляться назначения, быть не могло, и принцип старшинства, дорогой сердцу многих профессиональных офицеров, тоже зачастую вынужденно не соблюдался. Хотя многие из офицеров не повиновались и отказывались принимать посты, которые считали унизительными, малочисленная армия обладала огромным изобилием таланта и опыта. История Добровольческой армии богата примерами изобретательного и зачастую блестящего командования.

В 1919 году белые также были лучше снабжены военным снаряжением, чем их враги, но на первых стадиях конфликта всё было наоборот. Вначале они могли получить снабжение только за счёт своих противников, и их стратегия зачастую определялась необходимостью захвата складов боеприпасов. Летом и осенью 1918 года Краснов помогал Деникину: он передал часть снаряжения, полученного от Германии, а также снабжал Деникина продукцией вновь открытых производств боеприпасов на Дону. Но в феврале 1919 года начались поставки от союзников, и армия более не страдала от недостатка боеприпасов. Союзники, особенно Британия, были щедры. С февраля по октябрь 1919 года Добровольческая армия получила 280.000 ружей, 4898 пулемётов, 917 артиллерийских орудий, 102 танка, 194 аэроплана, 28 миллионов патронов, 112 тягачей и 1335 автомобилей. Кроме того, белые получили большую часть военного имущества, в изобилии оставленного российской армией на Румынском фронте. Без этой помощи белым пришлось бы сконцентрировать все силы на производстве боеприпасов. Их заводы и фабрики никогда не смогли бы должным образом обеспечить армию, и вложение всех ресурсов в производство боеприпасов могло бы стать огромным бременем.

Помощь с Запада дала белым преимущество в определённых видах вооружения. Танки, которые начали поступать весной 1919 года, разрушительно подействовали на боевой дух их врагов, а аэропланы оказались исключительно полезными в разведке — они позволяли командованию концентрировать силы там, где они были наиболее необходимы. Морской флот Деникин приобрёл также с помощью иностранных друзей: он заявил свои претензии на Российский Черноморский флот, который в конце войны перешёл во владение британцев и французов. Его проблема заключалась в том, что Украина тоже хотела получить эти суда, но в итоге союзники приняли решение в его пользу. Два минных тральщика, которые французы дали в январе 1919 году, стали началом белого флота. Когда победа Деникина казалась вероятной, союзники вернули большинство российских кораблей. Летом белые обстреливали занятые большевиками города с моря; с некоторой помощью британцев белый флот способствовал восстанию офицеров в Одессе, что позволило Деникину 23 августа занять этот важный порт.

Медикаменты, поступавшие из-за рубежа, были так же ценны, как и военная техника. Осенью 1918 года эпидемия тифа выкосила Красную армию — 11-я армия, сражавшаяся на Северном Кавказе, особенно тяжело пострадала — а с красных болезнь перекинулась на белых. Хотя свои услуги добровольно предложило большое число докторов, без медикаментов они могли добиться малого. В эти ужасные месяцы умерших от тифа насчитывалось почти столько же, сколько убитых врагом. Эпидемия нанесла тяжёлый урон в первую очередь среди солдат, но и офицеры не были от неё застрахованы; сам генерал Врангель заболел этой болезнью и как-то оказался на пороге могилы. Только прибытие медикаментов из-за рубежа позволило докторам успешно сразиться с эпидемией.

Британцы отправляли многочисленных инструкторов обучать русских использованию современного вооружения. Их правительство приказало им не вступать в бой, но искушение часто оказывалось слишком сильным: хотя Лондон официально отрицал это, инструкторы управляли танками и летали на аэропланах белых. Британцев русские раздражали: они не смазывали ружья; отправляли ружья на фронт, не обучив людей, как правильно использовать дорогие механизмы; не высчитывали, а просто прикидывали на глаз угол прицеливания; разбазаривали боеприпасы. Беззаботность русских солдат и офицеров ужасала британцев. Офицеры ложились вздремнуть, вместо того чтобы работать после обеда, а солдаты небрежно относились к своему оружию. В этих условиях британцы, закреплённые за Добровольческой армией, слабо верили в окончательный успех. Они демонстрировали неприязнь и читали нотации принимающей стороне; понятно, что русские отвечали на это глубокой антипатией. Жизнь интервента всегда нелегка.

Больше всего британцев тревожила беспрецедентная коррупция, с которой они сталкивались повсеместно. Союзники посылали не только оружие, но и другие товары. Английский журналист Джон Ходжсон, который пробыл в штаб-квартире Деникина несколько месяцев, писал, например, что Лондон прислал полностью оборудованный госпиталь на 200 коек, но до места назначения не дошло ни одной из них. Все кровати, одеяла, простыни и матрасы отправились по домам офицеров генштаба и членов правительства Кубани. Он написал, что, хотя ни разу не встречал медсестры в британской униформе, видел на улицах много женщин, носящих юбки и блузки, которые поставлялись вместе с оборудованием госпиталя.

Современные обозреватели согласились, что в Белой армии коррупция была намного сильнее, чем в Красной. Конечно, здесь было больше того, что можно украсть; щедрость, проявленная союзниками, была и вправду огромным искушением. Однако большее изобилие не может быть единственным объяснением большей коррупции. Настоящий источник различий можно найти в противоположных мировоззрениях этих двух элит. Лидеры большевиков верили в возможность переделать общество и человека и были приверженцами пуританских взглядов. Белые, напротив, считали Гражданскую войну не героическим периодом, в ходе которого закладываются основы лучшего общества, а кошмаром, который они должны по возможности успешно пережить. Исход конфликта заботил их ничуть не меньше, чем их врагов, и они определённо ненавидели врагов так же сильно, как те ненавидели их. Но их ненависть допускала толику цинизма, что вело к коррупции.

^{Генерал-лейтенант барон Пётр Врангель}

Слабости Белой армии существовали даже в период её величайших побед, но стали более чем очевидными во время поражений. Добровольческая армия страдала от разногласий и нарушения субординации среди командования, а также упадка боевого духа среди солдат. Большевистских лидеров тоже раздирало несогласие в вопросах стратегии и военной организации. Но на стороне красных жёсткой критике подвергались только политические меры Троцкого; Ленин оставался выше конфликтов, и его власть не подлежала сомнению. В лагере белых было по-другому. Поскольку основные стратегические планы разрабатывал Деникин, ответственность за неудачи возлагалась именно на него. Деникин никогда не обладал такой неоспоримой властью среди своих товарищей-командиров, как Ленин; Белое движение было разобщённым, и главнокомандующий не мог навязать свою волю некоторым из своих подчинённых без страха разрушить движение. И сам Деникин был как минимум частично в ответе за этот разлад. Он был человеком мягким и совсем не властолюбивым. Он позволял подчинённым перечить ему, даже когда хорошо понимал, что такое противостояние может причинить вред делу. Он терпел недисциплинированность части своих генералов, потому что хотел избежать неприятности их смещения. Он часто пытался оправдать своё бездействие тем, что недооценивает свою власть.

Из всех ссор в лагере белых ни одна не нанесла более серьёзного вреда Добровольческой армии, чем постоянно усиливающееся соперничество Деникина и барона П.Н. Врангеля. Среди высшего руководства Врангель был одним из немногих аристократов. Он был выпускником Академии Генерального штаба, но, вместо того чтобы остаться в штабе, как было принято среди выпускников, предпочёл служить в гвардейском полку. Он был, несомненно, одарённым человеком. Когда он присоединился к антибольшевистской армии в августе 1918 года, ему было всего сорок, но он уже был генералом с незаурядным послужным списком. Был он и харизматичным лидером. Помимо интеллекта и военных способностей, ему помогали выдающийся рост и звучный голос. В то же время он был безгранично тщеславен, амбициозен и питал слабость к патетике и интригам. Несмотря на свои таланты, он принёс Белому движению значительно больше вреда, чем пользы.

Когда Врангель предложил свои услуги, Деникин был впечатлён и дал ему важный пост в командовании. Врангель хорошо сражался, но даже в первые недели пребывания в армии отличался высокомерным поведением. На военных советах он постоянно требовал подкрепления, большей доли поставок и признания. Его невозможно было убедить, что ситуация на других участках фронта также критическая и что другим командирам также приходится воевать без подкрепления и в условиях недостаточного снабжения. Многие из коллег-офицеров были возмущены его поведением и приобрели устойчивую неприязнь к нему. Его стиль привлекал одних и отталкивал других; у него были верные последователи и заклятые враги, но ни один из тех, кто его знал, не оставался к нему безразличным.

Кажется, что Деникин до некоторой степени благоговел перед этим эффектным и в высшей степени уверенным в себе аристократом, потому что он давал ему один важный пост командования за другим. Когда Деникин получил звание главнокомандующего Вооружённых сил Южной России в январе 1919 года, он хотел назначить на самую важную командную должность, лидера реорганизованной Добровольческой армии, своего друга генерала И.П. Романовского. Романовский обдумывал это предложение один день, но решил остаться начальником штаба Деникина. Тогда выбор Деникина пал на Врангеля. Это было необычное решение, поскольку Врангель был ещё относительно непроверенным и был ни в коем случае не близок к главнокомандующему. Некоторые из старших офицеров, такие как генерал Казанович, опытный ветеран Ледяного похода, настолько тяжело переживали это назначение, что в знак протеста ушли в отставку.

Постепенно Врангель начал критиковать каждое крупное политическое и военное решение Деникина, его тон становился все более и более враждебным и оскорбительным. Споры двух лидеров скоро стали известны всем. Консерваторы, монархисты и офицеры гвардии, которым не нравились многие из политических мер Деникина, сплотились вокруг Врангеля. Деникин терпел нарушение Врангелем субординации частично из-за собственной слабости, а частично из страха, что смещение генерала оттолкнёт консервативное крыло движения. Его бессильная и навязчивая ненависть к Врангелю постоянно росла и осталась с ним до конца его дней.

Пагубная деятельность Врангеля подорвала доверие к авторитету Деникина и таким образом нанесла вред движению, но другие генералы, которых терпел Деникин, также принесли антибольшевизму дурную репутацию. Май-Маевский был коррумпированным алкоголиком, Слащёв — наркоманом, Покровский — садистом, а Шкуро — лишь немногим лучше бандита. Деникин, конечно, знал о злоупотреблениях своих подчинённых и взывал к ним, но безуспешно. Он не осмеливался отстранить их, потому что ему были нужны способные лидеры и потому что такие люди, как Май-Маевский, Покровский и Шкуро, покупали горячую преданность своих солдат за счёт того, что позволяли мародёрствовать. Деникин боялся, что войска просто не будут повиноваться новым лидерам. В конечном итоге антибольшевистское движение заплатило высокую цену за малодушие Деникина.

Генералы показывали дурной пример, и от солдат нельзя было ожидать, чтобы они отказались от грабежей; Деникин выпускал один неэффективный приказ за другим. Кроме того, солдатам мало платили, и они не получали снабжения из штаб-квартиры; ожидалось, что они сами прокормят себя за счёт населения — примитивная система поставок, которая поощряла мародёрство, поскольку отличить законное реквизирование от грабежа было трудно. Такое поведение не только отталкивало крестьян, но и подрывало дисциплину в армии. Иногда мобильность войск была ограничена, потому что солдаты не могли унести добычу. В этом отношении особенно выделялись казаки, потому что для них мародёрство было чем-то вроде традиции, но все части были в той или иной степени виноваты.

Главной причиной упадка дисциплины в армии во второй половине 1919 года было то, что новобранцы-крестьяне не имели желания сражаться и не воспринимали Белое дело как своё собственное. Лидеры Добровольческой армии слишком мало делали для идеологической обработки солдат; у белых не было эквивалента структуры политических комиссаров. Главным агентством по подбору персонала была сама армия. Когда белые занимали город, они давали оружие новобранцам-крестьянам и через короткое время, без идеологической или военной подготовки, посылали их в бой. Даже военнопленные, которых принудили сменить сторону, не получали никакой идеологической переподготовки. Только несколько православных священников, которые сопровождали солдат, пыталось включить борьбу в более широкую идеологическую основу. Генералы игнорировали идеологическое воздействие, потому что продолжали мыслить в привычных военных терминах. Они ненавидели большевиков и наивно полагали, что их отношение разделяют все. Для их традиций и менталитета было чуждым объяснять солдатам цель войны и причины для того, чтобы сражаться.

В течение 1918 года Деникин осуществлял осторожную стратегию. Он был намерен избегать преждевременного столкновения с основными силами Красной армии и придавал первостепенное значение обеспечению безопасности тыловых частей. На основе этих соображений в мае 1918 года он отверг предложение Краснова атаковать Царицын и вместо этого решил основать безопасную базу для своей армии на Кубани. Даже после успеха второй Кубанской кампании Добровольческая армия не двинулась на север, а начала полную очистку Северного Кавказа от большевиков.

Задача потребовала нескольких месяцев. Местные большевики обладали численным превосходством, но в этом отдалённом регионе, у которого было плохое сообщение с остальной частью Советской России, реформы Троцкого не были осуществлены. Коммунистические политические организации функционировали с трудом, а Красная армия Северного Кавказа, которая в октябре 1918 года стала 11-й армией, страдала от худших проявлений хаоса. В изнурительной 28-дневной битве за Ставрополь в октябре и ноябре красные потерпели поражение.

Неподалёку на Тереке большевики были более успешны. В ноябре 12-я Красная армия победила казаков, которые сражались независимо от Добровольческой армии. Эта победа подняла боевой дух большевиков, укрепила их позиции на Каспийском море и позволила им перебросить некоторые части из 12-й в 11-ю армию.

В первой половине декабря примерно три четверти Добровольческой армии были развёрнуты на Северном Кавказе. Линия фронта тянулась от Владикавказа на юге до реки Маныч на севере. В районе минеральных вод, вокруг Владикавказа, у генерала Ляхова было десять тысяч солдат; в центре фронта у двух корпусов Добровольческой армии под командованием генералов Врангеля и Казановича было тринадцать тысяч; на севере генерал Станкевич с двумя или тремя тысячами человек защищал сообщение с донскими казаками. Даже в это время 11-я Красная армия имела огромное численное превосходство. Против 25 тысяч белых у них было свыше 70 тысяч человек. Однако их армия имела слишком большой размер и быстро разваливалась.

Остаток своих войск Деникин развернул вне основной арены боевых действий. Генерал Май-Маевский с тремя тысячами человек отправился на усиление распадающегося Донского фронта в стратегически важный Донецкий бассейн, в район Юзовки. Генерал де Боде командовал двумя тысячами солдат в Крыму. Белые надеялись привлечь на полуострове много новобранцев, и силы де Боде воспринимались как ядро значительно более крупной армии. Тем временем Добровольческая армия сражалась за Перекопский перешеек и защищала базы будущего Черноморского флота. Из-за обострения отношений с Грузией белые сочли необходимым разместить в Туапсе три тысячи человек. Деникин боялся, что грузинская армия может двинуться на север к Чёрному морю и занять Новороссийск, который должен был стать главной точкой контакта с союзниками.

Командир 11-й Красной армии В. Крузе надеялся обратить вспять медленный распад своих сил, предприняв крупное наступление. Он решил ударить между правым флангом и центром фронта белых, между подразделениями под командованием Ляхова и Врангеля. Атака началась 2 января на Баталпашинск. Поскольку наступление было плохо спланировано и реализовано, а у красных недоставало резервов, они не смогли развить свои начальные успехи. Генерал Врангель контратаковал и 6 января в решающем сражении взял город Благодарный. Лучшее подразделение большевиков, знаменитая Таманская армия, дважды пыталось отбить Благодарный, но безуспешно. С этого момента распад 11-й армии был удивительно быстрым.

Главной причиной быстрого краха этой всё ещё впечатляющей численностью Красной армии была проблема со снабжением. Богатые регионы Кубани и Ставрополья производили достаточно продовольствия для Добровольческой армии, но красные допустили, чтобы их вытеснили в бесплодную пустыню близ Каспийского моря. Им не хватало ни еды, ни воды. Их поставки приходили с расстояния в четыре сотни миль по дороге, которую было невозможно защитить. В этих условиях поражение в нескольких важных боях вело к панике: армия разделилась на две группы, которые беспорядочно отступали, в то время как их неотступно преследовали враги. Свирепствующая эпидемия тифа сильнейшим образом поспособствовала бедствиям солдат; в течение зимы 1918–1919 годов заболели пятьдесят тысяч человек. Больные, голодные, деморализованные, они сдавались десятками тысяч. Белые захватили крупные склады оружия, и 11-я армия прекратила существование.

Это поражение имело далеко идущие стратегические последствия. 12-я армия была вынуждена отказаться от плодов своих побед и отойти с Терека по направлению к Астрахани, потому что ей угрожала опасность оказаться отрезанной от источников снабжения. Наконец, Добровольческая армия достигла своей цели и получила безопасный тыл. Крах большевистского Северо-Кавказского фронта позволил белым двинуться на север. Из локальной военной силы Добровольческая армия быстро превращалась в самую опасную угрозу для правления большевиков в ходе Гражданской войны.

Для донских казаков победа Деникина была очень своевременной; в конце января их фронт был на грани краха, и они отчаянно нуждались в помощи. Ведь хотя летом и осенью 1918 года казаки атамана Краснова хорошо сражались и им удалось освободить Донское войско, к концу года ситуация резко изменилась. Донские войска потеряли свою социальную однородность, когда Краснов начал призывать иногородних, которые неохотно шли в бой. Даже казаки начали уставать от войны; у них не было желания выходить за пределы своей родной территории. Когда войска Германии покинули территорию Украины, они оголили левый фланг Донского фронта, и Краснову пришлось расположить свои части очень разрозненно. И в то время как казаки страдали от упадка боевого духа, число красных солдат увеличивалось, а их боеспособность возрастала. Реорганизация Троцкого медленно начала давать эффект на Южном фронте. Верховное командование большевиков придавало огромное значение поражению Краснова и отправило подкрепление с других фронтов, особенно из Сибири.

Решающие бои проходили в январе 1919 года. В это время пятидесятитысячная армия казаков держала длинный фронт от Донецкого бассейна до Царицына. Краснов сконцентрировал свою силу на двух точках, двинувшись на Воронеж на севере и сражаясь за Царицын на востоке. Силы большевиков состояли из группы Кожевникова, будущей 13-й армии, в которой было двадцать тысяч человек и которая сражалась в Донецком бассейне; основные силы, 8-я и 9-я армии, имели пятьдесят тысяч пехоты и 5500 кавалерии и держали фронт от Балашова до Воронежа; а 10-я армия из тридцати тысяч пехоты и восьми тысяч кавалерии защищала Царицын. Таким образом, у красных было более чем двукратное преимущество. Генерал Славен, командующий фронтом, который занял место Сытина, разработал свою стратегию в январе. Он приказал Кожевникову выдвинуться на юго-восток и окружить основные силы казаков, которые сражались на севере. Славен планировал разбить белых в Царицыне только после того, как будет завершена операция на севере. Он предполагал, что Добровольческая армия по-прежнему останется связанной на Северном Кавказе 11-й армией.

В следующие недели красные достигли больших успехов, занимая крупные территории и сокращая размер армии врага, однако они не могли в полной мере реализовать свой стратегический план.

Красной армии сильно помогала серия восстаний против белых, которые произошли в северных районах войска, в области самых тяжёлых боёв. В этой беднейшей части Дона большевики осуществляли интенсивную пропаганду. Они убеждали бедных казаков, что правление большевиков направлено только против богатых, капиталистов и офицеров и что простым казакам нечего бояться. Ещё одной основной темой красной пропаганды было то, что союзники не собираются оказывать существенную помощь. Недовольство поразило и армию. 31 января, например, пять полков 15-й дивизии в станице Алексеевской решили перейти на сторону противника. В этих условиях большевики могли успешно продвинуть фронт на юг.

Несмотря на поражения в районе Воронежа, успехи белых на восточном и западном флангах фронта предотвратили катастрофу. На Донце генерал Май-Маевский бился со значительно превосходящими силами Кожевникова, предотвращая запланированное окружение половины армии Краснова. Во-вторых, казаки в Царицыне хорошо сражались и в середине января ещё раз окружили город. Генерал Гиттис, новый командующий Южным фронтом красных, третий за пять месяцев, был вынужден отвести войска с севера, чтобы усилить 10-ю армию. Однако к началу февраля положение казаков было критическим. Ни на Донце, ни в Царицыне белые не могли долго продержаться против значительно более сильного врага. В результате тяжёлых потерь и дезертирства размер Донской армии значительно сократился. Когда-то могущественная армия насчитывала только пятнадцать тысяч человек.

В начале февраля, в то время когда атаман Краснов покинул свой пост, Деникин был готов прийти на помощь донским казакам. Сначала он должен был принять стратегическое решение: послать свои сильнейшие силы на правый фланг Донского фронта в надежде захватить Царицын и позднее установить контакт с сибирскими силами белых под командованием адмирала Колчака или усилить левый фланг и таким образом защитить Донецкий бассейн, стратегически и экономически важный регион?

Первым намерением Деникина было двинуться на Царицын. Он планировал атаку на Астрахань, которая отрезала бы красных от Каспийского моря, перед тем как взять Царицын. Его штаб уже разработал оперативные планы, когда Деникин изменил решение. Продвижение врага на запад напугало его. Казалось, что без значительного подкрепления Май-Маевский не сможет сдержать большевиков, которые тогда угрожали бы Ростову и могли занять весь район Дона. Деникин, как всегда, был намерен защищать территорию казаков. В середине февраля лучшие части Добровольческой армии, включая войска Шкуро и Покровского, были отправлены на помощь Май-Маевскому, которого сильно теснили.

Генерал Врангель подвергал жёсткой критике решение Деникина. Он был готов принять не только потерю Донецкого бассейна, но и всего Войска Донского, потому что твёрдо верил, что ни одна цель не может быть более важной, чем встреча с передовыми частями Колчака где-то на реке Волге. Врангель весьма несправедливо даже обвинял Деникина в нежелании объединиться с Колчаком из-за стремления первым оказаться в Москве.

Несогласие в вопросах стратегии между Врангелем и Деникиным было вызвано их различными оценками двух факторов, важности объединения с Колчаком и важности сохранения районов казаков как основной базы Добровольческой армии. Одной из слабых сторон антибольшевистского движения было то, что оно росло на периферии страны, а его различные части так и не были должным образом объединены. Контакты между Югом и Сибирью были непрочными, а доставка сообщений до места назначения занимала так много времени, что было бессмысленно отправлять стратегическую информацию. Бо́льшая часть контактов между двумя лидерами белых осуществлялась в Париже, где у обоих были представители.

Деникин как человек, которому было свойственно традиционное военное мышление, хорошо понимал важность соединения сил с Колчаком. Однако он не хотел игнорировать остальные соображения. Во временно́й перспективе ясно, что он был прав. Установление физического контакта не означало успешной координации. Как Деникин, так и Колчак с трудом удерживали свои силы вместе и принуждали подчинённых исполнять приказы, и не было причины верить, что физическое соединение войск на Волге изменило бы ход Гражданской войны. У контрреволюции Сибири была своя собственная динамика; Колчак не мог отложить свою наступательную операцию до осени, а Деникин с малочисленной армией ещё не был готов приступить к реализации решающей кампании. Интересно, что стратегов большевиков, совсем как Врангель, заворожила возможность соединения их двух врагов. Они были полны решимости предотвратить это и отправили свои лучшие войска на восток. Это решение позволило Деникину занять весь Донецкий бассейн и причинить огромный ущерб Советской республике.

Но самое важное различие между Врангелем и Деникиным заключалось в их отношении к казакам. Деникин, который участвовал в организации Добровольческой армии на Дону, и тогда был одним из тех, кто вёл её на Кубань, не мог представить выживания своей армии без казачьих войск. Он верил, что прибытие добровольцев вновь разожжёт боевой энтузиазм донских казаков и вскоре их армия начнёт снова превращаться в могущественную силу. В то же время он испытывал пессимизм по поводу возможности получения поддержки от российских крестьян. Так, он боялся, что продвижение на северо-восток будет самоубийственным. Он также чувствовал себя обязанным защищать территории казаков; вне зависимости от стратегических соображений, он не оставил бы своих союзников. Подобные аргументы не трогали Врангеля. Он не принимал идею, что существует нерушимая связь между антибольшевистским движением и делом казаков. Выбор Деникина не стал окончательным решением вопроса. Врангель месяц за месяцем, все более жёстким тоном, продолжал требовать усиления правого фланга за счёт всех других факторов.

В середине марта у большевиков всё ещё было сокрушительное численное преимущество на Южном фронте, примерно 130 тысяч человек против сорока пяти тысяч Деникина. Около Царицына 10-я армия большевиков под командованием Егорова составляла двадцать три тысячи человек. Красные продолжали наступление и наступали вдоль железнодорожной линии Царицын — Великокняжеская. Они были отбиты пятью-шестью тысячами солдат Мамонтова, которые заняли оборонительную позицию в болотистой местности между двумя притоками Дона, Манычем и Салом. Десять тысяч солдат генерала Кутепова к югу от реки Маныч выступали в качестве сил резерва.

^{Генерал-лейтенант Владимир Май-Маевский}

По центру фронта армия донских казаков генерала Сидорина, размером от двенадцати до тринадцати тысяч, столкнулась с 8-й и 9-й армиями объединённой мощью пятьдесят пять тысяч. Далее к западу, в Донецком бассейне, сражались лучшие подразделения белых под командованием генерала Май-Маевского. Его двенадцать тысяч человек вступили бой с недавно сформированной 13-й армией красных под командованием Кожевникова мощью от двадцати до двадцати пяти тысяч. Стратегическая ситуация белых в Донецком бассейне была осложнена силой украинских большевиков на северных берегах Чёрного моря. 2-я Украинская армия, которая включала партизан-бойцов Махно и другие банды анархистов, была в дальнейшем переименована в 14-ю Красную армию и также была использована против Деникина.

В боях марта и апреля сражение на двух флангах было критически важно, тогда как центральный сектор был относительно тихим. Большевики были решительно настроены занять весь Донецкий бассейн. Для достижения этой цели они отправили подкрепление из Москвы и планировали перегруппировать Южный фронт, чтобы усилить свой правый фланг. Большевики потерпели неудачу, и после двух месяцев тяжёлых боёв линия фронта оставалась более-менее неизменной. Они не добились успеха, потому что силы украинских партизан, из которых состояли 13-я и 14-я армии, оказались неравны мощи лучших частей Белой армии. Им также препятствовали вешние воды, осложнившие маневрирование. Им не удалось получить подкрепление из 8-й армии, потому что белые, сражавшиеся в центре фронта, вступали в бой и связывали красные подразделения. Но, что важнее всего, они потерпели неудачу из-за поразительных способностей Май-Маевского и его солдат.

В.З. Май-Маевский был неоднозначной фигурой. Он вёл разгульную жизнь, и его оргии принесли дурную репутацию делу, которому он служил. На контролируемых им территориях царили ужас и беззаконие. Его солдаты называли его Кутузовым не из-за его стиля командования, но из-за внешности: он был толстым, обрюзгшим и носил пенсне. Он вообще не был похож на военного. Тем не менее, он был одним из самых одарённых военных лидеров белых. Хотя он получил подготовку кадрового военного, он не был ограничен традиционным военным мышлением и знал, как использовать особые условия Гражданской войны. Он планировал свою стратегию: воспользоваться важным преимуществом — хорошо развитой сетью железных дорог в Донецком бассейне. Он сконцентрировал войска не на линии фронта, а на крупных железнодорожных станциях и с огромной скоростью направлял пополнение в сектор, где оно требовалось сильнее всего. Как-то раз одна и та же часть в течение одного дня сражалась в трёх разных местах. Такая мобильность приводила неприятеля в замешательство. Май-Маевский также был среди первых русских, кто узнал, как использовать аэропланы; британские и российские пилоты летали на разведывательные миссии, которые позволяли им направлять войска туда, где те были наиболее необходимы.

Важным элементом успеха Май-Маевского было то, что солдаты его боготворили. Он обладал огромной природной храбростью. Почти каждый день он появлялся на фронте, обычно в самых критических участках, и вдохновлял войска. Тот факт, что он позволял своим солдатам мародёрствовать, возможно, также добавлял ему популярности.

Тогда как на западном и центральном участках фронт оставался стабильным, ситуация на востоке ухудшалась. 10-я Красная армия, несмотря на нехватки поставок и вооружения, предприняла исключительно сложный поход и удачно переправилась через реку Маныч. Это наступление большевиков угрожало рассечь силы белых пополам, отделив Дон от Кубани. Если бы большевикам это удалось, они могли бы разгромить антибольшевистское движение на Юге.

Деникин отчаянно старался спасти ситуацию. Он направил все доступные резервы на фронт Маныча и быстро сформировал значительные кавалерийские силы. Он хотел, чтобы ими командовал Врангель, но Врангель поставил условия, которых Деникин не мог принять. Он хотел так много подкрепления с фронта Донца, что ранее достигнутые Май-Маевским успехи были бы немедленно утрачены. 1 мая Деникин сам принял командование, и через несколько дней ему удалось стабилизировать фронт. Солдаты плохо экипированной 10-й Красной армии устали от непрекращающихся боёв, и командование красных, ввиду отсутствия резервов, было вынуждено позволить Деникину вывести войска из тяжёлой ситуации.

В конце мая военная удача вернулась. В марте и апреле Добровольческая армия держала оборону; снова и снова казалось, что красные прорвутся, но решимость белых и умелое расположение их сил позволяли предотвратить гибель. Затем, довольно неожиданно, они начали наступать по всем фронтам.

Сам по себе Деникин не был причиной этого, но он получал преимущество от новых возможностей. Неподвластные ему обстоятельства серьёзно ослабили Южный фронт красных. В апреле положение большевиков на востоке становилось все более критическим. Колчак захватил Уфу и угрожал Оренбургу, Казани и даже Самаре. С точки зрения Москвы контрреволюция Сибири, которую возглавляла армия численностью более сотни тысяч, казалась на тот момент более опасным врагом. Военно-революционный комитет сконцентрировал своё внимание на востоке и направил подкрепление и скудные поставки туда. Хотя к концу апреля наступление Колчака удалось сдержать, белый враг оставался опасным.

В то же время позиция Советов на Украине серьёзно ухудшилась. В начале мая главарь бандитов-анархистов атаман Григорьев, временный союзник большевиков, перешёл на сторону противника. Сельскую местность охватила анархия. Украина, которая была источником солдат и снабжения для антиденикинского фронта, сейчас стала беззащитной и уязвимой, готовой к новому завоевателю, Деникину.

Южный фронт большевиков страдал от двух других тяжёлых ударов. В конце апреля генерал Н.Д. Всеволодов, командир 9-й армии, после саботирования приказов перешёл на сторону белых. Что более важно, в том же месяце недалеко от линии фронта казаки северных районов Войска Донского подняли восстание против большевиков. Примечательно, что это был тот же район, в котором казаки незадолго до того восстали против атамана Краснова. Жестокость правления большевиков и особенно гонения на церковь временно сплотили всех казаков, и богатых, и бедных. Восстание вскоре достигло огромных масштабов. За считанные недели в районе Бешенской у повстанцев было от двадцати пяти до тридцати тысяч солдат. Сначала они были плохо вооружены, но позднее аэропланам Добровольческой армии удалось доставить им необходимое. Восстание причинило огромный вред Красной армии: казаки грабили и взрывали базы снабжения, опустошали тыл и повреждали линии коммуникации. Для подавления восстания большевики использовали части 9-й армии, но сражения с повстанцами значительно подорвали боевой дух солдат. Как-то раз на сторону противника перешёл целый полк.

Ввиду изменившейся военной ситуации Деникин ещё раз реорганизовал свои силы. Кавказская Добровольческая армия носила своё имя только по историческим причинам; теперь она сражалась в Донецком бассейне. Деникин переименовал её в Добровольческую армию и перепоручил её генералу Май-Маевскому. Хотя главнокомандующего смущали и даже отвращали выходки и оргии Май-Маевского, его блестящие успехи за прошедшие месяцы сделали его очевидной кандидатурой на этот важный пост. Армия Май-Маевского включала несколько лучших подразделений и крупную долю ветеранов трудных кампаний 1918 года.

Генерал Сидорин командовал Донской армией, которая после периода упадка снова начала расти в размере. Казаки сражались на протяжённом фронте, связывая большое количество сил врага.

Третьим крупным объединением Вооружённых сил Юга России стали части между Манычем и Салом. Это была армия, которую Деникин спешно организовал, чтобы остановить наступление красных. Подавляющее большинство в ней составляли кубанские казаки, которые были опытными кавалеристами. Деникин назвал её Кавказской армией и отдал командование над ней генералу Врангелю. Примечательно, что Деникин выбрал генерала, который резко критиковал его, отказался принять пост, когда ситуация на фронте была критической, и который все больше представал соперником за верховное лидерство. Деникин просто верил, что из всех имеющихся кандидатур Врангель был наиболее способным командиром кавалерии.

Кавказская армия вскоре одержала крупную победу. В большом сражении за Великокняжескую с 19 по 22 мая Врангель победил 10-ю армию, взяв пятнадцать тысяч пленных. В следующие недели белые продолжили наступление, несмотря на попытки отступающих большевиков, которые взрывали железнодорожные линии и мосты и неоднократно присылали подкрепление из Астрахани. Врангель умело использовал аэропланы, поезда и танки, которые он недавно получил. Свежие войска стали причиной падения Царицына 1 июля. Взятие этого стратегически важного города было одной из крупнейших побед белых в Гражданской войне; оно принесло им большое количество военных припасов, включая локомотивы, бронепоезда, пулемёты и сорок тысяч пленных в дополнение к военным заводам города.

Донская армия также быстро наступала. В июне казаки установили контакт с повстанцами, и вскоре после этого всё войско было освобождено. В конце месяца Сидорин победно наступал на Воронеж. С 23 мая по 28 июня размер армии увеличился с пятнадцати тысяч до сорока тысяч, и в первый раз в Гражданской войне казаки встречались с численно более слабым врагом.

Но, возможно, наиболее впечатляющими были успехи Деникина на западе. Там Красную армию поразила анархия, господствовавшая на Украине. Знаменитый лидер анархистов Махно, который защищал крайний правый фланг фронта большевиков, был быстро обращён в бегство. Каким бы он ни был умелым как партизанский лидер, его действия не годились в обычном сражении против хорошо организованной армии. Когда белые прорвали фронт, удерживаемый анархистами, 13-я Красная армия оказалась под угрозой и была вынуждена отступить. Большевики пытались остановить наступление врага, реорганизуя свои силы, но это не помогло. Май-Маевский взял Харьков, крупный индустриальный центр, 25 июня, а пятью днями спустя он взял Екатеринослав. Красные были вынуждены отступить с Крымского полуострова, чтобы не оказаться отрезанными.

3 июля по случаю празднования взятия Царицына Деникин выпустил свою знаменитую Московскую директиву:

Стратегическая идея директивы была проста. К этому времени белые наступали на восток и запад веероообразно, но теперь Деникин предложил, чтобы его армии наступали сходящимися курсами к Москве. Деникин, который в 1918 году выдержал давление и отказался встретиться лицом к лицу с главными силами врага, когда его тыл не был должным образом защищён, сейчас был увлечён господствующим оптимизмом и планировал взять Москву одним огромным броском.

Историки и современники часто критиковали стратегию Деникина. Врангель, самый резкий его критик, называл Московскую директиву «смертный приговор армиям Юга России». Он осуждал идею выпуска этого приказа в целом, но наиболее конкретно он выделял в своей критике два пункта. Он утверждал, что главнокомандующий должен избрать основное направление атаки и не должен разделять силы. Конечно, Деникин выбрал основное направление, и это были Курск и Воронеж, кратчайший путь на Москву. Возможно, Врангель думал, что Деникину нужно было выбрать направление, которое рекомендовал он сам и где сражались его войска, Волгу. Однако к этому времени армии Колчака отступали, и таким образом объединить фронты было невозможно, не было никакой причины предпочитать подход к Москве с востока. Также нельзя сказать, что этот план требовал непременного разделения сил. Деникин очевидным образом вынужден был защищать свои фланги. Именно Врангель постоянно требовал подкреплений и таким образом становился одной из причин ослабления центрального участка.

Когда Врангель нападал на главнокомандующего за излишний оптимизм, у него были лучшие соображения. В своих многочисленных меморандумах генеральному штабу Врангель предлагал временную оборонительную стратегию. Он хотел, чтобы армия защищала линию Екатеринослав — Царицын и воспользовалась преимуществами Днепра и Волги для защиты флангов. Единственная наступательная операция, которую он рассматривал, — взятие Астрахани, бельма в глазу белых. Он считал, что солдаты устали за месяцы непрекращающихся сражений. Он видел дезорганизацию в тылу и хотел использовать относительную тишину на фронте для укрепления дисциплины.

Стало бы положение Добровольческой армии лучше, если бы крупномасштабное наступление было отложено? Солдаты, конечно, приветствовали бы отдых, и, несомненно, заново созданные подразделения требовали организации и более обученных новобранцев, перед тем как отправиться в бой. Однако время было на стороне врага. Летом 1919 года Колчак ещё связывал большое количество войск красных, но рано или поздно они бы появились на Южном фронте. Большевики могли привлечь чрезвычайно бо́льшие резервы. Также ожидание могло разрушить темп победы, чувство оптимизма, которое было необходимо более слабой в численном отношении армии.

Московская директива была авантюрой, которая в итоге провалилась. Однако в течение всей Гражданской войны не было более благоприятного времени для осуществления подобной авантюры. Захватив огромные территории, Деникин мог набрать в армию тысячи крестьян. Конечно, эти новые солдаты не были бы хорошими бойцами, но единственная надежда на победу в Гражданской войне заключалась в создании массовой армии; если бы Деникин не попробовал создать такую армию, он бы признал своё поражение. Коротко говоря, стратегия Деникина была определённо не лишена ошибок и не очень изобретательной, однако мы должны поискать причины окончательного поражения Белого движения где-то ещё.

Крупные поражения вынудили большевиков обратить более пристальное внимание на Южный фронт. Поскольку Колчак уже отступал, они начали передислоцировать некоторые свои подразделения на восток. Троцкий сейчас проводил время в основном на Юге. Он уволил некомпетентных командиров и возобновил попытки установить дисциплину в украинских силах, слабейших подразделениях армии. Однако получение результатов этих реформ заняло время, и ещё не одну неделю темп побед белых сохранялся. Одной из важных причин поражения большевиков была их плохая стратегия.

Вопрос, как наилучшим образом победить войска Деникина, вырос в жесточайший спор о стратегии красных в ходе Гражданской войны. Этот вопрос оказался тесно связан с личными альянсами и антагонизмами, которые сделали решение его, по существу, невозможным. И.И. Вацетис, главнокомандующий, которого поддерживал Троцкий, планировал главный удар по Донецкому бассейну. Однако Вацетис был смещён со своего поста. Новый главнокомандующий, С.С. Каменев, протеже Сталина, хотел сделать самым сильным левый фланг. Он рассматривал главную атаку в направлении Царицына, Новочеркасска и Ростова в надежде ударить по базе Деникина на Кубани. Он считал, что необходимо поручить эту жизненно важную задачу лучшим армиям красных, 9-й и 10-й, а не тем, которые сражались в Донецком бассейне, 13-й и 14-й, которые были слабейшими. К тому же транспортировать войска с востока на Волгу было легче, чем на Украину. Далее, он утверждал, что взятие Царицына навсегда устранит опасность объединения Колчака и Деникина.

Однако, как указал Троцкий, каковы бы ни были военные преимущества этого плана, он не принимал во внимание политический фактор. Тогда как в Донецком бассейне Красная армия могла ожидать благосклонного приёма от крупного рабочего класса, в районах казаков она бы столкнулась с серьёзным противодействием. Было глупо толкнуть казаков в руки Деникина, поскольку они лучше всего бы сражались, защищая свои дома. Враги Троцкого преобладали. Он подал в отставку с поста комиссара по военным делам, но его заявление 5 июля было отклонено, и он продолжил воплощать в жизнь план, с которым был несогласен.

Для реализации плана Каменева генеральный штаб организовал два ударных соединения: 8-я и 9-я армии под командованием В.И. Шорина и 8-я, 13-я и некоторые части 14-й под командованием В.И. Селивачёва. Шорин со своими пятьюдесятью тысячами человек предпринял основное наступление в направлении Царицына 14 августа, а Селивачёв со своими сорока тысячами солдат отправился в наступление днём позже, надеясь взять Харьков.

Врангель, столкнувшийся с главной атакой наступления врага, снова оказался в сложной ситуации. Кавказская армия была вынуждена оставить Камышин и медленно отступать к окраинам Царицына, где белые заняли удачную позицию. После шести недель тяжёлых боёв войска Шорина были разбиты и остались способны только на пассивную оборону. Отвлекающее наступление, недостаточно скоординированное, также потерпело неудачу. Донская армия и части Добровольческой армии сначала остановили войска Селивачёва, а затем преследовали их, захватив большую территорию.

К моменту, когда красные предприняли своё летнее наступление, кавалерия казаков К.К. Мамонтова осуществляла одну из наиболее значительных военных подвигов Гражданской войны. С семью-восемью тысячами отборной кавалерии Мамонтов прорвался через фронт красных в месте соединения 8-й и 9-й армий и совершил рейд в тыл врага. Он захватил крупные города, включая Тамбов, но двигался так быстро, что большевики не могли догнать его. Он причинил огромный ущерб: прерывал линии связи между частями на линии фронта и их штабами, взрывал мосты, железнодорожные линии и склады боеприпасов и рассредоточивал недавно набранные части красных. Возможно, самое важное, что он создавал панику и подрывал боевой дух. Однако, как тогда верно понял Деникин, Мамонтов мог добиться большего, чем временная дестабилизация за линией фронта красных. Его казаки так много мародёрствовали, что во второй части авантюры их замечательная мобильность замедлилась; они едва могли везти всё награбленное. И сам Мамонтов не соблюдал субординацию. Вместо того чтобы сфокусироваться на дестабилизации тыла 8-й и 9-й армий, как ему было приказано, он предпочёл брать, а затем покидать города — эта задача была как легче, так и прибыльнее.

Хотя рейды Мамонтова могли поражать воображение современников, по-настоящему важные сражения велись на Украине и на Донском фронте. План Каменева очевидным образом провалился. Лучшие части большевиков потерпели поражение при попытке прорыва, и на других участках фронта белые наступали при незначительных потерях, встречая слабое сопротивление. Наступление Деникина на Украине было наиболее впечатляющим. 31 июля он взял Полтаву, 2–3 августа Одессу, а 31 августа Киев. Власть Советов на Украине пала, а белые встретили почти столько же противодействия от украинских националистов, сколько и от большевиков. Например, генерал Бредов взял Киев для Добровольческой армии не у красных, а у войск Петлюры, который занял город днём раньше.

В сентябре наступление белых продолжилось в центр страны. 20 сентября Кутепов занял Курск, а 30-го кавалерия Шкуро неожиданным броском преодолела Дон и заняла крупный и стратегически важный город Воронеж. 14 октября белые взяли Орёл, город всего в 250 милях от Москвы. Деникину не суждено было подойти ближе к своей цели.

Ленин и большевики считали легитимность своей власти само собой разумеющейся. Теоретически их право управлять было обусловлено решением Съезда Советов, который одобрил октябрьский государственный переворот. В их представлении, однако, революции не требовалось никаких обоснований; они верили, что действуют во имя пролетариата для установления бесклассового общества на благо всего человечества.

Большинство армейских офицеров, в том числе лидеров Добровольческой армии, вопрос легитимности заботил намного больше. В их глазах Февральская революция разрушила правовую преемственность, так что даже заявления Временного правительства были неочевидными. Царь в своём манифесте об отречении от престола призывал народ следовать приказам Временного правительства и таким образом позволил офицерам продолжать служить без кризиса совести, пока октябрьский переворот не уничтожил даже видимость легитимности. Говоря логически, теперь офицерам приходилось выбирать: либо отстаивать возвращение дореволюционного порядка и выступать за монархизм, либо требовать созыва Учредительного собрания. А.И. Деникин, который в итоге отвечал за политику Добровольческой армии, видел опасные аспекты в каждой из альтернатив и колебался.

Два из ближайших советников Деникина, генералы А.С. Лукомский и А.М. Драгомиров, были монархистами. Очень вероятно, что подавляющее большинство офицеров, которые составляли костяк Добровольческой армии, также хотело восстановления династии Романовых на троне. В любом случае, Деникин испытывал постоянное монархистское давление со стороны последователей. Более дальновидные и умеренные монархистские политики были готовы пойти на компромисс: для официального признания грядущих требований семьи Романовых на престол они обещали поддерживать Деникина как временного главу антибольшевистского движения. Это решение позволило бы Романовым отмежеваться от сиюминутных проблем движения и избежать потери престижа от возможного поражения одной или другой армии, в то же время улучшая шансы на возможную реставрацию монархии. Однако каким бы соблазнительным способом защитить себя от нападок со стороны правых это ни могло показаться, Деникин мудро противостоял монархистам. Он понимал, что чётко обозначенная цель восстановления монархии опасно сузит социальную основу движения и поэтому будет политически самоубийственной.

Деникину повезло в том, что наиболее перспективный кандидат монархистов, великий князь Николай Николаевич, неукоснительно избегал даже видимости оказания поддержки своим сторонникам. Он был главнокомандующим российских армий в первый год Первой мировой войны и получил некоторую популярность не только среди офицеров, но даже среди крестьян, многие из которых служили под его началом. Во время войны он приобрёл репутацию, возможно необоснованную, заступника простого солдата. В начале 1919 года по инструкции Деникина генерал Лукомский посетил Николая Николаевича, который жил в Крыму. Великий князь вёл себя с огромным тактом и обещал действовать таким образом, чтобы не подрывать позиций Деникина. Спустя несколько месяцев, когда большевики угрожали полуострову, он отбыл в Италию на борту британского корабля. Когда военная ситуация улучшилась, Деникин информировал его, что Крым опять безопасен, но Николай Николаевич решил не возвращаться.

Хотя Добровольческая армия под командованием Деникина была не монархистской организацией, главнокомандующий не поддерживал безоговорочно принципа народовластия. Отношение командования армии к Учредительному собранию претерпело малозаметные, но важные изменения. В самый ранний период движения, перед тем как стали известны результаты единственных в России свободных выборов, Алексеев, Корнилов и предположительно Деникин были за то, чтобы позволить народу выражать свою волю. Уже 5 февраля 1918 года Л.Г. Корнилов неосторожно выступал за повторный созыв Собрания, которое было только что разогнано большевиками. В то же время более искушённый в политических делах М.В. Алексеев, говоря об Учредительном собрании, намеренно расплывчато задавался вопросом, не должны ли после поражения большевиков быть организованы новые выборы. Спустя короткое время официальная позиция армии изменилась. Теперь офицеры настаивали, что первое Учредительное собрание было безвозвратно уничтожено большевиками и что должны быть проведены новые выборы, отражающие отношение людей на этот момент. Этот вопрос стал одним из главных пунктов несогласия между генералами и социалистами, которые были вполне удовлетворены результатами выборов. В то время как необходимость будущих выборов оспаривалась, желательность Учредительного собрания принималась как данность как офицерами, так и социалистами. В первой половине 1918 года каждый политический манифест Добровольческой армии подтверждал приверженность идее этого института.

Социал-революционеры одержали убедительную победу на выборах в ноябре 1917 года, и было понятно, что в их планах повторный созыв Собрания играл огромную роль. Они настаивали, что российский народ ясно выразил свою волю и что только избранные депутаты имеют право принимать жизненно важные решения, которые повлияют на будущее народа. В Сибири, где в антибольшевистском движении преобладали социал-революционеры, лидеры партии надеялись заново созвать разогнанных депутатов.

Лидеры Добровольческой армии испытывали инстинктивную неприязнь к социалистам и, следовательно, к Собранию, в котором те составляли большинство. Среди офицеров идея учредилки (от «Учредительное собрание»), как презрительно называлось Учредительное собрание, всегда была крайне непопулярной. После смерти Алексеева и Лукомский, и Драгомиров попросили Деникина изменить позицию и добавили, что они больше не могут сражаться в армии, чья главная цель — это созыв Учредительного собрания. Деникин, который разделял господствующее антисоциалистское предубеждение, отступил. Официальная позиция армии становилась все более неясной. Армия по-прежнему сражалась за то, чтобы «позволить народу выражать свою волю», но теперь Деникин избегал уточнять, как это может осуществляться. Осенью 1918 года манифесты армии упоминали не Учредительное собрание, а «Народное собрание», не описывая, как такой орган будет избираться и каковы будут границы его полномочий. Разговоры о «правопреемственности» и «возрождении государства Российского» ещё больше запутывали дело. Лидеры Добровольческой армии теперь как минимум косвенно отвергали понятие всеобщего избирательного права; сложно понять, как российский народ мог выразить свою волю, если армия не планировала созывать Учредительное собрание после своей предполагаемой победы.

Некоторые из советников Деникина убеждали его создать своего рода уполномоченный орган на время Гражданской войны, независимо от окончательной судьбы Учредительного или Народного собрания. Летом 1918 года М.В. Родзянко, экс-председатель Думы, предложил созвать собрание, сформированное из представителей всех четырёх предыдущих Государственных дум. Он считал, что только эти люди имеют право говорить от имени российского народа. С учётом исключительно ограниченного права голоса, на основе которого избирались Третья и Четвёртая думы, крайне маловероятно, что предусматриваемый орган получил бы широкую народную поддержку. В любом случае, у Деникина не было желания иметь дело с потенциально неконтролируемыми парламентами, и он отверг идею Родзянко без колебаний.

В конце 1919 года некоторые из либеральных политиков-кадетов, в частности Н.И. Астров, рекомендовали Деникину сформировать выборное Собрание, в котором были бы представлены территории казаков, равно как и другие занятые области. Поборники этого плана предполагали, что в это собрание могут войти некоторые из назначенных лиц и что это сможет сыграть полезную роль в политической жизни страны, частично нейтрализовав критику в адрес Добровольческой армии. Они утверждали, что этот орган также может помочь Ставке главнокомандующего познакомиться со взглядами народа и в то же время объяснить политику армии избирателям. Планирующие это не хотели создания законодательного собрания, могущего наложить вето на политические меры Деникина; они просто предлагали консультативный совет. Однако даже этот скромный план так и не был воплощён в жизнь.

Сопротивление офицеров Учредительному собранию или любому другому выборному органу, который мог бы принимать участие в управлении антибольшевистским движением, как минимум отчасти основывалось на их нелюбви к политике и политикам. Деникин, хотя и был значительно более эрудированным, чем средний офицер, тем не менее, находился под серьёзным влиянием этой преобладающей идеологии и разделял инстинктивный антипарламентаризм своих товарищей. Он был убеждён, что во время смуты для победы необходимо единоличное правление и что любое ограничение, которое народно избранный орган может навязать лидеру армии, опасно. К несчастью, Деникин и его идеологи, консервативные политики-кадеты, решили назвать концепцию единоличного правления «диктатура». То, что подразумевал под этим словом Деникин, имело мало общего с «диктатурой» как понятием, использовавшимся с середины XX века. Ему даже не приходило в голову изменить жизнь людей посредством принуждения или создать аппарат, разработать идеологию и изобрести внешние атрибуты, необходимые для современной диктатуры.

Дебаты по бессмысленному вопросу «диктатуры» глубоко раскололи лагерь белых. Консервативные политики воспевали достоинства сосредоточенной в одних руках власти, которую они противопоставляли презираемому Временному правительству. Они наивно верили, что вопрос сильной власти может быть решён с помощью громких заявлений. Социалистов и либералов, с другой стороны, излишне смущало это слово. Они хотели, чтобы армия создала правление, которое решало бы гражданские вопросы, и полагали, что сами они будут представлены в этом правлении. Раз социалистам не удалось мобилизовать людей, они мало что могли предложить военным лидерам. В этих условиях было наивно ожидать, что армия вручит им долю во власти. Настоящий вопрос, который им предстояло решить, заключался в том, поддерживать или нет Добровольческую армию; им следовало уделять больше внимания сути, а не форме, и делать свой выбор на основе актуальной политики, проводимой армией.

Один из величайших иронических моментов истории Гражданской войны заключался в том, что большевики, несмотря на свою демократическую идеологию, умудрились установить централизованную политическую систему, тогда как белые, которые восхваляли добродетели единоличного правления и сильного правительства, так и не смогли её создать.

У Деникина недолго была возможность считаться «диктатором», даже теоретически. В июне 1919 года он решил признать власть верховного правителя адмирала А.В. Колчака, лидера антибольшевистского движения в Сибири. Несмотря на то что этому поступку предшествовали самокритика и серьёзные споры, а сам он вызвал огромное количество благожелательных отзывов, он почти не имел практической значимости.

Даже современникам было очевидно, что одной из главных слабостей антибольшевистского движения была его географическая и политическая разобщённость. Если бы все разные фракции в отдалённых частях России могли скоординировать свои планы, большевики могли бы быть повержены. На Юге Добровольческая армия с огромным интересом следила за тем, что происходит в Сибири, хотя информация, приходившая в Екатеринодар, часто была недостоверной и устаревшей. В ноябре 1918 года офицеры с большим энтузиазмом встретили новость о захвате Колчаком власти и о свержении уфимской Директории. Они предположили, что изменения в Сибири теперь пойдут по образцу, сходному с южным, и в этом ожидании они не разочаровались.

Хотя между двумя антибольшевистскими центрами больше не существовало значительных идеологических различий, сложности коммуникации препятствовали любой скоординированности стратегии. В своих посланиях Деникин и Колчак просто обменивались вежливыми фразами и поздравлениями. Однако самый первый обмен привёл к некоторому замешательству. Вскоре после своего переворота Колчак информировал Деникина о ситуации в Сибири. Во временное отсутствие Деникина С.Д. Сазонов, в то время начальник управления иностранных дел в Екатеринодаре, ответил признанием верховной власти Колчака. Сазонов, человек, искушённый в международной политике, имел в виду, что Добровольческая армия признаёт власть адмирала на территориях, находящихся под его контролем, но не подразумевал никакого подчинения Деникина Колчаку. Но это выражение могло быть неверно понято и поэтому требовало прояснения.

^{Адмирал Александр Колчак}

А несколькими месяцами позже случился ещё более неловкий инцидент. В мае 1919 года генерал А.Н. Гришин-Алмазов направлялся из Екатеринодара в Омск. Он попал в засаду большевиков и, чтобы избежать захвата в плен, покончил жизнь самоубийством. В его сумке для почтовой корреспонденции большевики нашли письмо Деникина Колчаку. В нём Деникин дискутировал по вопросу желательности создания единого командования после объединения фронтов и предлагал встречу двух командующих в Саратове, городе, который вот-вот будет захвачен. Большевики использовали это письмо как указатель на стратегию белых и в последующие месяцы сконцентрировали огромные силы в районе Саратова, чтобы предотвратить подобную встречу.

Ещё более тяжёлым последствием невезения Гришина-Алмазова была дословная публикация письма Деникина в «Правде». Деникин, всё ещё под сильным негативным впечатлением от резкого отказа от французской интервенции на Юге России, с горечью жаловался Колчаку на политику Франции и характеризовал иностранцев просто как помеху в борьбе. Понятно, что французы были серьёзно обеспокоены чувствами Деникина, о которых они узнали, читая «Правду». Генерал Драгомиров, посетивший Париж в конце лета, беседовал с Клемансо, который решительно протестовал против замечаний Деникина. Этот инцидент как минимум частично может объяснять дальнейшую враждебность между Добровольческой армией и французами.

Из-за опасностей прямого пути через страну многие сношения между двумя отдельными районами белых осуществлялись через Париж или Лондон. Использовался даже путь морем, через Владивосток, хотя посланцу для совершения такого путешествия требовалось три месяца. Ввиду сложностей коммуникации устанавливать единое командование до соединения фронтов казалось бессмысленным. И Деникин, и Колчак полагали, что, когда придёт время, создание объединённой власти не составит труда. В тот момент не обсуждалось, кто примет верховную власть, а кому оказаться в подчинённом положении.

В течение весны давление на Деникина выросло в разы. Общественное мнение считало армию Колчака более хорошей и мощной, чем Добровольческая армия, а Колчак был более популярен на Юге России, чем Деникин. Единственное объяснение этой незаслуженной популярности должно заключаться в том, что население меньше знало о теневой стороне правления белых в Сибири, чем о поведении белых в их собственных краях. Многие ожидали, что адмирал спасёт их от злоупотреблений и плохого правления Добровольческой армии. Агенты секретной разведки сообщали с Украины, что лояльное население предпочитает Колчака Деникину. В датируемом маем 1919 года донесении из Армавира сообщается, что после исчезновения портрета Колчака из окна магазина прошёл слух, что Деникин пристрелил Колчака, потому что Колчак хотел защищать интересы простых людей.

Деникина больше всего беспокоили обвинения в том, что он хочет избежать объединения фронтов, потому что не хочет оказаться в подчинённом положении. Согласно донесениям секретной разведки, эти подозрения были широко распространены, особенно среди офицеров и беженцев из Крыма и Одессы, где Деникин и его армия никогда не были особенно популярны.

Наиболее важным аргументом в пользу подчинения была международная ситуация Белой России. 9 июня генерал Д.Г. Щербачёв и два общественных деятеля, М.С. Аджемов и В.В. Вырубов, прибыли в Екатеринодар из Парижа с миссией. Они хотели убедить Деникина признать власть Колчака, потому что этот поступок оказал бы положительное влияние на западноевропейские правительства. Они утверждали, что появление лидера объединённого антибольшевистского движения позволит союзническим силам де-факто признать верховного правителя. Это было бы важным достижением не только потому, что подняло бы престиж движения, но и потому, что предотвратило бы признание союзническими силами советского правительства. Аджемов и Вырубов подразумевали, что от Деникина зависит, признают ли союзники Колчака. Деникин получал подобные советы от российских представителей в Париже; британские офицеры, прикомандированные к его Ставке, также должны были намекать, что союзники положительно оценят этот шаг.

Деникин попросил Аджемова и Вырубова представить их вопрос на Особом совещании. Особое совещание обсудило вопрос только вкратце. Многие выступали против немедленного признания. К.Н. Соколов отстаивал мнение, что это подорвёт возможность Екатеринодара успешно иметь дело с правительствами казаков. Монархисты были против, потому что надеялись, что, когда два фронта объединятся, занять лидерскую позицию будет приглашён кто-то из Романовых. В общем, в Екатеринодаре у Колчака была репутация более левого, чем Деникин, так что консерваторы боялись от него левого поворота. Особое совещание в своей ноте главнокомандующему указало, что к Добровольческой армии по этому вопросу официально не обращался ни один из иностранных представителей, и предложило направить в Париж делегацию для получения более полной информации о международных последствиях. На тот момент Совещание подтвердило свою более раннюю позицию, что вопрос подчинения Деникина следует отложить.

Деникин решил не принимать эту рекомендацию. 12 июня он сам написал манифест, в котором подчинял себя верховному правителю. Деникин объявил о своём решении на приёме в честь отбытия представителя Британии, генерала Бриггса, в Лондон. Оно стало полной неожиданностью для всех присутствующих. Выбор повода подразумевал, что Деникин хотел произвести впечатление на своих британских друзей.

В середине июня армии Деникина наступали по всем фронтам, а армии Колчака отступали. Конечно, никто в Екатеринодаре не мог знать, что Сибирская армия так и не оправится. Деникин считал, что неудачи Колчака временные и ничем не отличаются от тех, которые периодически переживала Добровольческая армия. Давление на Деникина не было невыносимым. Его советники разделились, и, хотя зарубежное мнение было важным, сам Деникин не уступил бы, не будь у него на то своих собственных причин. Он, очевидно, не хотел произвести впечатление властолюбца и получал удовольствие от позиции самопожертвования.

Реакция внутри страны была по большей части благоприятной. Особое совещание, которое просто не рекомендовало такой поступок, посвятило заседание составлению манифеста, прославляющего «патриотическое решение Деникина». Три основные политические организации антибольшевистской России — «Совет государственного объединения России», «Всероссийский национальный центр» и «Союз возрождения России» — организовали совместное торжественное заседание, на котором выступающие высказывали своё одобрение решению Деникина в самых восторженных выражениях.

Слышались и другие мнения, в основном среди казацких политиков. Иногородние одобряли решение, потому что видели в поступке Деникина шаг к восстановлению централизованной России и разрушению правительств казаков, по отношению к которым питали понятную враждебность. По той же причине лидеры казаков пришли в смятение. Деникин созвал встречу атаманов и лидеров правительств казаков, чтобы объяснить своё решение и получить их поддержку. В ходе встречи казаки отметили, что одобряют идею объединённого военного командования, но считают, что формирование национальной политической власти должно подождать до созыва Учредительного собрания. Казаки беспокоились напрасно. Изменение юридического обоснования власти Деникина никак не повлияло на наиболее острый политический вопрос того времени — вопрос взаимоотношений казаков и Добровольческой армии.

Деникин отправил высокопоставленную делегацию, состоящую из генерала Драгомирова, Н.И. Астрова, К.Н. Соколова и А.А. Нератова в Париж, установить связи с действовавшим там Русским политическим комитетом, и косвенный контакт с адмиралом Колчаком. Деникин снабдил Соколова инструкциями и документами и просил его составить доклад Колчаку и проработать детали сотрудничества. Соколов в своём докладе предложил не вносить принципиальных изменений в статус-кво, что в тех обстоятельствах было разумной позицией. Когда, наконец, из Омска пришёл ответ, он разочаровывал: Колчак предоставлял Деникину право издавать законы, но хотел учредить орган, который бы координировал финансовую и земельную политику. Было очевидно, что, когда отправка сообщения из Сибири на Юг занимает не один месяц, такая система не сможет работать. Глава управления финансов М.В. Бернацкий был настолько разочарован этой ситуацией, что угрожал подать в отставку. Соколов снова написал Колчаку, и ответ адмирала, чьё военное положение в тот момент было полностью безнадёжным, его удовлетворил.

Последняя телеграмма от Колчака, которую Деникин получил в декабре 1919 года, гласила: «Обстановка требует предоставления генералу Деникину всей полноты власти на занятой им территории; я прошу передать генералу Деникину полную уверенность мою, что я никогда не разойдусь с ним в основаниях нашей общей работы по возрождению России». Деникин полагал, что обнародование этого сообщения усугубит отчаяние, вызванное постоянными поражениями, и решил утаить его.

На верху административной иерархии стояло Особое совещание. Этот институт был учреждён в октябре 1918 года и существовал вплоть до крупнейших поражений в конце 1919 года. Совещание, к которому принадлежала главы управлений (или министерств), координировало их работу и распределяло бюджет. Это также был верховный законодательно-консультативный орган антибольшевистского Юга России: он вносил на рассмотрение главнокомандующего законопроекты, которые с его подписью приобретали силу закона. Особое совещание выражало мнение по всем важнейшим общественным вопросам, встающим перед Белым движением, от земельной реформы до внешней политики.

Председателем Особого совещания с момента его учреждения до 20 июня 1919 года был генерал А.М. Драгомиров. Когда Драгомиров возглавлял делегацию в Париж в июне, от его лица действовал генерал А.С. Лукомский. Когда Драгомиров вернулся, он стал генерал-губернатором недавно освобождённого Киева, а Лукомский был назначен постоянным главой Особого совещания. До этого продвижения по службе Лукомский был заместителем председателя и главой военного управления. В Совещание входило ещё четверо военных. Первыми тремя были вице-адмирал Герасимов из военно-морского управления, генерал Санников, начальник управления снабжения армии, и генерал Тихменев из управления военных сообщений. Четвёртый, генерал И.П. Романовский, начальник штаба и человек, которого Деникин втайне называл своим преемником, редко посещал заседания. Он оказывал влияние через тесную дружбу с главнокомандующим.

Текучка кадров среди двадцати или около того гражданских лиц, которые в определённый момент времени принадлежали к Совещанию, была огромной. Н.И. Астров был наиболее одарённым, уважаемым и влиятельным либеральным политиком в Ставке. Он не принял должности министра. Если не считать Астрова, самым ярко выраженным либералом, также без министерского портфеля, был М.М. Фёдоров. К.Н. Соколов, в начале Гражданской войны умеренный кадет, становился все большим консерватором и горячим сторонником политики Добровольческой армии. Он отвечал за управление пропаганды, а также составлял наиболее важные законодательные и конституционные проекты. Правый монархист кадет В.А. Степанов возглавлял управление государственного контроля и играл важную роль в работе службы разведки. С.Д. Сазонов и А.А. Нератов, два правых функционера царского режима, в разное время возглавляли управление иностранных дел. Кадет, специалист по финансовым вопросам М.В. Бернацкий возглавлял управление финансов до самого конца существования Добровольческой армии. Наиболее яркими выразителями правых взглядов были два октябриста, С.Н. Маслов, глава управления продовольствия, и Н.В. Савич, не имевший министерского портфеля. Хотя В.В. Шульгин принадлежал к Совещанию с момента его основания до середины 1919 года, он почти никогда не участвовал в его заседаниях, поскольку редко бывал в Екатеринодаре. Он имел большое влияние в политике Добровольческой армии из-за своих тесных связей с генералами Драгомировым и Лукомским.

С самого начала Совещание было идеологически разобщённым, и со временем эти противоречия становилась всё ярче и ярче. Правые полностью осуществляли контроль. Все генералы, за исключением Романовского, были сторонниками реставрации монархии, и именно они устанавливали основные принципы политики. Лукомский и Драгомиров заставляли гражданских лиц чувствовать, что армия в целом и Особое совещание в частности принадлежат военным, а гражданских просто терпят, поскольку те существуют. Генералы были безнадёжно оторваны от настроений русского народа. В ноябре 1917 года 75% избирателей проголосовали за кандидатов от социалистов, однако ни один социалист так и не был назначен в Особое совещание. Несколько советников из числа либеральных кадетов убеждало Деникина пригласить как минимум одного умеренного социалиста в качестве жеста, но он наотрез отказался, сказав, что армия не потерпит такого назначения. Ясно, что Деникин разделял враждебность своих офицеров по отношению к социалистам. Это собрание генералов и бывших царских функционеров совершенно не понимало революционных умонастроений; они были далеки от чаяний простых рабочих и крестьян. Для них революция была разрушительной силой, которая толкнула страну на грань анархии. Попытки социалистов — и большевиков — способствовать созданию нового и лучшего общества были для них непостижимы.

Кадеты в Совещании были разобщены. Они хотели, чтобы Деникин пригласил П.Н. Милюкова, в надежде, что он может обеспечить им лидерство, но Деникин, снова ссылаясь на враждебность офицеров, отказался. Только меньшинство кадетов могло считаться членами левого крыла. Такие люди, как Астров и Фёдоров, были по большей части разрозненны, и они могли играть какую-то роль только потому, что Деникин часто сочувственно относился к их взглядам и защищал их. В любом случае, их «левизна» была очень умеренной: она выражалась только в признании, что Гражданскую войну нельзя выиграть, находясь в оппозиции к большинству российского народа, и что поэтому необходимы уступки. Левые, в отличие от правых, были неудовлетворены тем, что антибольшевистское движение опиралось только на консервативных помещиков и царских функционеров. Либеральные кадеты оказались в сложном положении. С одной стороны, они были вынуждены поддерживать политику армии, поскольку не видели альтернативы. С другой стороны, они считали эту политику во многих случаях глубоко ошибочной. Поскольку они понимали, что противостояние бесполезно, то часто даже не считали возможным высказывать противоположное мнение.

Особое совещание было не только реакционным, но и неэффективным. Гражданские его члены боялись ответственности. В результате главы управлений докладывали коллегам о вопросах, которые были способны решить сами. Совещание оказалось исключительно перегружено работой. Заседания по вторникам и четвергам затягивались до глубокой ночи. По действительно спорным вопросам Совещание обычно избегало занимать определённую позицию, создавая очередную комиссию, которая работала не один месяц, обычно без ощутимых результатов. Члены Совещания также вели дела в интересах армии, занимались ассигнованиями, и в результате у них не было времени заботиться о делах своих собственных управлений. Чтобы облегчить тяжкий груз работы, в марте 1919 года Деникин учредил Малое присутствие, состоявшее из заместителей глав управлений, которые должны были обсуждать менее значительные вопросы. Однако лекарства от нерешительности и политического малодушия быть не могло, и Совещание оставалось крайне перегруженным.

В этом отношении контраст между лидерами белых и большевиков был разительным. Сталина или Троцкого, или даже людей более низкого ранга, таких как Орджоникидзе или Киров, можно было отправить в горячие точки для немедленного решения проблем. Эта система вела к путанице и ссорам, но в общем и целом эмиссары центра проводили в жизнь волю высших руководящих органов партии.

Было невообразимо, чтобы гражданский человек обладал сравнимой властью у белых. Гражданские члены Особого совещания не имели независимого положения, и неудивительно, что они не смели отстаивать свои права. Также лидеров большевиков объединял опыт нелегальной партийной работы и, конечно, общая идеология. Пропасть в происхождении, образовании и образе мыслей между генералами и либеральными политиками была почти непреодолима.

Осенью 1919 года Деникин перенёс свою Ставку в Таганрог, а основные административные учреждения — в Ростов, сказав, что этот шаг необходим для передвижения Ставки ближе к фронту. В действительности его главной причиной покинуть Екатеринодар было желание уехать из столицы Кубани, где все больше преобладали политики-сепаратисты. Таганрог, однако, был маленьким городом, и казалось разумным разместить основные учреждения в Ростове, где была сеть путей сообщения и служебные помещения, необходимые для успешной работы. С другой стороны, нахождение Ставки и Особого совещания в разных городах вело к некоторой путанице и общему ослаблению либерального влияния Деникина.

У Особого совещания было мало сторонников. Его не любили офицеры, считавшие оплотом кадетского влияния, а социалисты, полагавшие его реакционным, его ненавидели. Правительства казаков также были настроены враждебно, потому что считали его помехой для установления самоуправления и примером российского централизма. В действительности, возможно, наиболее полезная функция Особого совещания заключалась в том, чтобы служить громоотводом для ненависти, которая в противном случае сконцентрировалась бы на политических мерах главнокомандующего.

Невзирая на неудачи, Особое совещание было куда более эффективной организацией, чем органы местного самоуправления. Создать более или менее хорошо функционирующее центральное правительство было более лёгкой и, самое главное, менее важной задачей, чем влиять на жизни людей в отдалённых районах; принятие решений в Екатеринодаре и воплощение их в жизнь за сотни миль оттуда разделяет долгий путь.

Добровольческая армия неохотно принимала на себя задачи административного управления. В течение первого года существования она действовала практически полностью на территориях казаков, и вся координация и контроль местных учреждений осуществлялись правительствами кубанских и донских казаков. В то время армия не вмешивалась в управление, даже притом что генералы должны были знать, как жестоко казаки обращались с иногородними.

Первыми неказацкими территориями, которые освободила армия, были Ставрополь и земли Черноморья. Осенью 1918 года Деникин думал о присоединении этих земель в целях административного управления к Кубанскому войску, а правительство казаков было бы счастливо принять на себя эту ответственность. Деникин, однако, понимал, что российские крестьяне крайне враждебно относились к казакам и что политическая цена такого разрешения вопроса будет высокой, так что он отказался от этого варианта. Когда в 1919 году армия быстро наступала на север, и правительство Дона обратилось с просьбой о временном включении только что завоёванных территорий в состав войска, Деникин снова отклонил это предложение.

До конца весны 1919 года территория, непосредственно управляемая армией, была мала, но в результате значительных побед она быстро расширялась. К октябрю 1919 года под властью Деникина находилось примерно 40 миллионов человек. На этих территориях Добровольческая армия восстановила старое царское административное деление. Она учредила четыре поста военных губернаторов: Харьков, Киев, Одесса и Северный Кавказ. Военные губернаторы, которые отвечали только перед главнокомандующим, а не перед управлением внутренних дел Особого совещания, сконцентрировали в своих руках и военную, и гражданскую власть. Эти важные посты заняли ближайшие советники Деникина, наиболее влиятельные генералы. Губернаторы, возглавляющие губернии, подпадали под власть военных губернаторов. Местная администрация повторяла административное деление Особого совещания. У каждого управления был свой представитель. Хотя губернаторы решали в основном гражданские вопросы, эти посты также обычно отдавались военным офицерам. Губернии были поделены на районы (уезды), которые возглавляли главы районов (начальники), и многие из них были офицерами. Во время Гражданской войны коммуникация была такой плохой, что никакого реального контроля за работой начальников районов быть не могло, так что они могли действовать, как им хотелось. Некоторые из них стали самодурами, которые грубо злоупотребляли своей властью. На самом низком уровне армия возродила многовековую должность старейшины деревни (старосты). Но власть Добровольческой армии обычно распространялась на деревни, только когда там присутствовали военные подразделения. Правила поведения этих войск имели мало общего с кропотливо вырабатывавшимися планами Особого совещания.

Некоторые из либералов в Ставке, в частности Н.И. Астров, полагали, что для избавления от злоупотреблений армия нуждалась в помощи населения. Он настаивал, что лекарством от анархии, царившей на контролируемых белыми территориях, должно быть возрождение местного самоуправления (земства). Астров понимал, что дореволюционное земство, в котором ключевую роль играло просвещённое мелкопоместное дворянство, воссоздать нельзя. Он доказывал, что в ходе революции и Гражданской войны дворянство потеряло престиж среди населения и что крестьяне больше не примут его главенствующую роль. В любом случае, очень мало дворян осталось в своих поместьях; многие эмигрировали в такие места, как Крым, или уехали за границу. В осуществление функции самоуправления Астров хотел вовлечь другие классы, например крестьянство. Он возглавлял несколько комиссий и внёс многочисленные предложения, но безуспешно; его взгляды встречали слабую поддержку среди офицеров и консервативных политиков, которые могли представить себе земство только на основе старого образца.

^{Политический и общественный деятель Николай Астров}

Если принять во внимание отношение лидеров белых к российскому народу, неудивительно, что Астров не добился успеха. Генералы не доверяли самоуправлению: у них были серьёзные сомнения насчёт политических взглядов российского народа. Они ввели ограничения на выборах в городские думы и ограничили сферу влияния этих институтов. На выборах в городскую думу правом голоса обладал только человек, проживавший в городе более двух лет. Этот закон лишил избирательных прав солдат, которые сражались за свою страну в Первой мировой войне. Однако требование к длительности проживания не касалось тех, у кого была собственность в городе, — оговорка, показывающая скрытую классовую направленность. Губернатор провинции мог отстранить депутатов без возможности обжалования решения. Глава района мог наложить вето на любые выборы земства. Власть правительства над финансами земства и городских дум была так велика, что те не могли независимо функционировать. В этих условиях понятно, что население апатично относилось к выборам. Например, в Харькове в октябре 1919 года из восьмидесяти тысяч имевших право голоса осуществить это право решили только двенадцать тысяч.

Вместо построения институтов самоуправления Добровольческая армия сделала опорой своей власти в сельской местности жандармерию. По мере того как распространение анархии становилось все более очевидным, а партизанское движение росло с пугающей скоростью, Ставка и Особое совещание уделяли все больше внимания усилению своих войск. В сентябре 1919 года в них было двадцать бригад и 77.393 человека, что составляло примерно половину регулярной армии. Ни земства и городские думы, ни управление внутренних дел не обладали контролем над жандармерией, чьи лидеры были офицерами регулярной армии. Управлению внутренних дел эта структура совершенно не нравилась, но его протесты были бесплодны.

На эти нерегулярные войска Особое совещание потратило миллионы из своих ограниченных средств. Екатеринодар считал их настолько важными, что Особое совещание формировало костяк организаций для городов месяцами раньше, чем эти города были захвачены. Например, Курское отделение было организовано в начале июля, а город был взят только в начале октября. Воронежское, Тамбовское и Саратовское отделения также были организованы за несколько месяцев до того, как армия заняла эти города.

Как оказалось, жандармерия не соответствовала поставленной задаче. На пике успехов Белой армии партизанское движение стало столь угрожающим, что Особое совещание решило поэкспериментировать с новым видом организации. 19 сентября по предложению Драгомирова Совещание создало комитет — под предводительством Н.Н. Чебышева, главы управления внутренних дел, с участием Лукомского, В.Н. Челищева, Н.В. Савича и генерала Санникова, — чтобы изучить, как в каждом районе можно сформировать подразделение милиции. Задача милиции заключалась в том, чтобы «сражаться с бандитизмом» — выражение, часто используемое для описания партизанского движения. Её основой должны были стать «достойные доверия местные элементы». Но достойных доверия местных элементов не было, и управление внутренних дел вскоре выразило озабоченность раздачей оружия людям, которые могут обернуть его против Добровольческой армии.

Белые не смогли создать хорошо функционирующего местного самоуправления, потому что они не нашли надёжных и компетентных людей. По мере того как армия занимала города и сёла, командир обычно просил бывших царских чиновников продолжить работу на своих постах. Понятно, что офицеры скорее выбирали этих людей, а не представителей либеральной интеллигенции, которым в общем и целом не хватало административного опыта, отличавшихся от них по происхождению и идеологии и часто не имевших желания никак отождествляться с властью белых. Однако возвращение класса утративших доверие бюрократов к власти имело катастрофические последствия. Возможно, Особое совещание разработало несколько разумных реформ, но крестьяне видели одно — возвращение тех, кого они совсем недавно преследовали. Возвращение старых бюрократов куда более сильно повлияло на реакционный имидж армии, чем политические меры Деникина и Особого совещания. Лидеры армии не принимали во внимание эту опасность. Когда Астров или один из либералов рекомендовал Драгомирову или Лукомскому какого-то кандидата на должность, их обычно спрашивали, каким опытом обладает этот человек. Если ответом было «никаким», они отвергали кандидатуру. Драгомиров и Лукомский полагали, что действуют непредубеждённо, но не понимали, что возвращение официальных лиц царизма к власти выглядело абсолютно недвусмысленно.

Выраженной чертой управления делами в Добровольческой армии была милитаризация. Даже в царские времена офицеры играли значимую роль в управлении страной. Военные губернаторы решали гражданские вопросы; многие офицеры получали гражданские назначения и продолжали выполнять свои обязанности, нося военную форму; многие из высших функционеров не только посещали военные учебные заведения, но и до занятия своих постов служили в армии офицерами. Во время Гражданской войны эта тенденция получила значительно большее развитие. Чем более политически невежественным был офицер, тем больше он не доверял политикам и полагал, что все проблемы имеют военное решение. В анархии Гражданской войны человек с оружием обладал властью; офицеры не понимали, почему должны делить власть с гражданскими, которые, по их мнению, в первую очередь создавали проблемы в стране.

Офицеры, возлагавшие на себя гражданские задачи, в проведении безрассудно реакционной политики были даже хуже, чем бывшие царские бюрократы. Им не хватало такта и выдержки, которыми должны обладать успешные политики и администраторы. Самое большое число жалоб на злоупотребление властью, которые получал Деникин, касалось офицеров. Военные накладывали свой отпечаток на управление делами в целом; гражданские боялись их и поэтому уклонялись от ответственности.

Ещё одной проблемной чертой администрации белых был бурный рост бюрократии. Россия давно была печально известна этой проблемой, и Гражданская война только усугубила её. Есть своеобразный парадокс в том, что презрение к гражданским вообще и администраторам в частности шло рука об руку с быстрым ростом числа комитетов, управлений и секций и появлением тысяч в большинстве случаев бесполезных должностей. Источником бюрократии всегда был страх принятия на себя ответственности, а Гражданская война заставила администраторов бояться ещё сильнее. Враждебность к местному самоуправлению породила необходимость создания множества новых постов. Но что важнее всего, многие предпочитали служить делу антибольшевизма в конторе, а не рисковать жизнью в полку.

Протоколы заседаний Особого совещания были полны описаний новых комитетов, управлений и учреждений. Деникин, озабоченный этой проблемой, как-то написал на полях протокола:

«Несмотря на ужасающий рост гражданской администрации (во время, когда размер контролируемых нами территорий не только не увеличивается, но сокращается), несмотря на мои многочисленные просьбы и приказы, количество постов продолжает расти постоянно и беспрерывно.

Я прошу Особое совещание проявить твёрдость и предотвратить дальнейший рост аппарата до моего специального разрешения.

Наш гражданский долг требует приложить все наши силы и обойтись имеющимся количеством людей. Фронт уже долго так и поступает со всей самоотверженностью».

Силы, которые создавали бюрократию, были слишком могущественны, чтобы их остановило такое распоряжение, сделанное из самых благих побуждений.

Администрация была глубоко коррумпированной. Коррупция, как и бюрократия, имеет в России давние традиции, но в условиях Гражданской войны она расцвела. Правительство платило очень маленькое жалованье. Деникин был крайне озабочен экономией, потому что был намерен не оставлять крупного долга будущему государству. Во время свирепствовавшей инфляции жить на официальное жалованье часто было трудно, а временами и невозможно. Гражданские служащие и офицеры могли выбирать: либо благородно голодать вместе со своими семьями, либо брать взятки. Некоторые предпочитали самопожертвование. Лукомский, один из наиболее влиятельных людей в иерархии, писал в мемуарах, что летом 1919 года получал ежемесячное жалованье 1800 рублей; этого было едва достаточно на еду, и его жена была вынуждена сама готовить и стирать. Губернатор сетовал, что не может пригласить посетителя, прибывшего с официальным визитом, к своему столу, потому что еды недостаточно. Деникин и его семья также существовали на уровне прожиточного минимума. Конечно, если такое маленькое жалованье получали наиболее видные люди, положение менее высокопоставленных чиновников было значительно, значительно хуже.

Но бедными оставались только честные. Архивы содержат неисчислимые примеры коррупции; люди на высоких постах, равно как и простые служащие, были виновны во взятках, воровстве и вымогательстве. Правительство слишком редко предпринимало меры против нарушителей закона, и месяц за месяцем в докладных содержались жалобы на одних и тех же лиц.

Нескольких примеров должно хватить. А.П. Кутепов, один из наиболее одарённых командиров движения, стал губернатором Черноморской губернии осенью 1918 года. И повалили жалобы. Наперекор распоряжениям он проводил безрассудно реакционную политику и ввёл кровавый террор. Он обвинялся во взятках на несколько миллионов рублей за выдачу разрешений на экспорт и импорт в порту Новороссийска. Ставка игнорировала докладные, и Кутепов продолжал получать назначения, предполагающие большую власть.

Генерал Комиссаров в Ростове за деньги предоставлял покровительство игорным заведениям. Полковник Фетисов в том же городе получал жалобы от населения, что его солдаты забирают еду и вино под угрозой применения оружия. Вместо того чтобы наказать солдат, он запугивал тех, кто жаловался. Некоторые подозревали, что полковник получал часть награбленного. Наиболее вопиющей и самой дорогостоящей неудачей Добровольческой армии была её неспособность защитить население от самой себя. Трудно описать ужасающую картину беззакония, которая возникает из секретных донесений; это не столько отдельные впечатляющие читающего примеры, сколько их совокупная мощь. Архивы содержат десятки писем, по существу аналогичных тому, что написано в сентябре 1919 года Иваном Адамовичем Шлейнингом, лютеранским пастором из немецких колонистов в Саратовской губернии.

Сначала пастор описывает страдания своих людей под властью большевиков. Красные отправляли штрафные батальоны, заменяли избранных официальных лиц, забирали молодых людей в армию против их желания, брали заложников и реквизировали всё, до чего могли дотянуться. Зажиточные немцы естественным образом сочувствовали белым и даже подняли неудачное восстание против власти большевиков.

В таких обстоятельствах понятно, что немцы приветствовали Добровольческую армию как спасителей. Но они были жестоко разочарованы. Белые побили и оскорбили некоторых стариков, забрали оставшихся лошадей и обращались с населением как с побеждёнными врагами. Немцы утешали друг друга, говоря, что это не настоящие солдаты Добровольческой армии, а просто бандиты, притворяющиеся бойцами за Белое дело.

Шлейнинг точно почувствовал суть дела. Белые обращались с территорией как с оккупированной страной и считали население побеждёнными врагами. Плохое обращение белых с народом только частично можно объяснить общим беззаконием, царившим в то время. Более важным компонентом были страх и недоверие, которые солдаты и их офицеры чувствовали по отношению к русскому народу. Конечно, в официальных документах такого не говорится, и, весьма вероятно, они сами не понимали своих истинных чувств. Тем не менее, их воплощение в жизнь было в достаточной степени очевидным. Странно, например, что основной нормативный акт по вопросам администрирования был озаглавлен «Политика управления занятыми территориями». Никто обычно не воспринимает свою собственную страну как «занятую территорию». Вне всякого сомнения, более тактичным было бы говорить о «освобождённых землях» или «территории, отвоёванной у врага». Однако именно сочетание «занятая территория» точно описывало отношение.

Это был порочный круг: белые плохо относились к населению, потому что не доверяли ему, а население, испытывавшее террор и жестокость, оправдывало надежды и восставало против белых.

Роль секретной службы в любой гражданской войне особенно важна. С одной стороны, поскольку линией фронта является вся страна, получение достоверной информации из каждого района имеет огромное стратегическое значение; с другой стороны, вторжение на «вражескую» территорию — это относительно простая задача. У большевиков не было отдельной секретной службы, потому что у них не было необходимости в ней. У партии были проверенные агенты в большинстве населённых пунктов, многие из них с длительным опытом подпольной работы. Среди многочисленных жизненно важных ролей, которые партия сыграла в Гражданской войне, сбор информации был одной из наиболее значимых.

Южнорусская антибольшевистская секретная организация «Азбука» была детищем одного человека, В.В. Шульгина. «Азбука» зародилась как частная армия, и хотя её связи с Добровольческой армией постоянно крепли, она так и не стала в полной мере её частью. Организация продолжила отражать взгляды своего создателя.

Самого Шульгина среди крупнейших фигур антибольшевистского движения можно описать как протофашиста. Его пламенный национализм, демагогия, желание спекулировать на антисемитизме и способность экспериментировать с неклассическими методами ведения политической войны сделали его современной фигурой среди консерваторов и реакционеров. Иронично, но неудивительно, что он оказался среди тех весьма немногочисленных лидеров белых, кто в итоге заключил мир с советским режимом.

Он был значительной фигурой задолго до Гражданской войны. Его отец В.Я. Шульгин основал в Киеве русскую националистическую и антиукраинскую газету «Киевлянин», которую тот унаследовал. В 1907 году он был избран во Вторую думу и вскоре появился в национальной политике как лидер правых. Среди монархистов он выделялся политической дальновидностью, принципиальностью и образованностью.

Шульгин отправился в Новочеркасск в ноябре 1917 года, ещё до прибытия генералов Алексеева и Корнилова. Независимое украинское правительство запретило его газету, и он надеялся перенести её в столицу Дона. Генерал Алексеев, знавший его долгое время, поддерживал его, но атаман Каледин понимал, что издание правой газеты будет провокационным, и не дал разрешения. Шульгин решил вернуться в Киев, но перед отъездом пообещал вести подпольную деятельность для Алексеева в украинской столице. Частично из-за его работы Киев стал одним из основных центров вербовки в Добровольческую армию. За первые два месяца Шульгин прислал в Новочеркасск 1500 новобранцев.

Когда большевики быстро заняли Киев, Шульгин вместе с генералом Драгомировым, будущим главой Особого совещания, был арестован. Его заключение продлилось недолго, потому что вскоре в столицу вошли германские войска и освободили узников. Шульгин, пламенный националист, никогда ни на секунду не склонялся к сотрудничеству с захватчиками, поддерживающими ненавистное украинское дело.

Раз он не мог выпускать свою газету, его полностью поглотила подпольная работа. Именно в это время появилась на свет «Азбука». Шульгин завербовал секретных агентов, которых он направлял в разные части страны. Они подписывали свои донесения псевдонимами, расположенными в алфавитном порядке, — отсюда и название «Азбука» — русское название алфавита.

Само собой разумеется, Шульгин вербовал людей, которые соглашались с его политической философией, и таким образом «Азбука» с самого основания была правомонархистской организацией, преданной союзническим силам и твёрдо намеренной поддерживать Добровольческую армию. Шульгин быстро установил связи с представителями различных секретных служб союзников, которые уже действовали в Одессе. Он находился в контакте с правыми политическими организациями, действующими по всей стране, но особенно тесно связан был с московскими политическими кругами. Поскольку он был монархистом, то взял на себя задачу информировать членов императорской семьи о политических процессах.

Его связи с Добровольческой армией становились все более тесными. В сентябре 1918 года он отправился в Екатеринодар и принял участие в выработке «конституции» Добровольческой армии и учреждении Особого совещания. Смерть Алексеева не ослабила его влияния; генералы Драгомиров и Лукомский оба глубоко доверяли ему.

В середине 1918 года в «Азбуке» было 34 агента, все они офицеры, присылавшие донесения из различных частей страны. Первым центром организации был Киев, но Шульгин, будучи исключительно энергичным человеком, много ездил по стране, и в это время, куда бы он ни отправлялся, штаб переезжал за ним. В сентябре он посетил Екатеринодар, а затем отправился в Яссы. В конце 1918 года приехал в Одессу. Когда французы заняли город, тот стал центром политических интриг и поэтому казался удобным местом для секретной работы.

Деятельность национальной секретной службы требовала значительного финансирования. Сначала Шульгин зависел от пожертвований богатых друзей, но этот метод финансирования был ненадёжным и несовершенным. Позднее основную финансовую поддержку «Азбуки» осуществляли две антибольшевистские группы в Москве, Правый центр и Всероссийский национальный центр. Поскольку политики были далеко, Шульгин имел полную свободу действий касательно деятельности своей организации. Но осенью 1918 года все больше и больше политиков уезжало из Москвы в относительную безопасность Киева, и это создало невыносимую ситуацию для «Азбуки». Правых политиков все больше искушало обещание Германии о помощи в их антибольшевистском крестовом походе, а ориентированность на Германию подразумевала компромисс с умеренным украинским национализмом. Шульгин, который на протяжении всей своей политической жизни боролся за великое русское дело, не мог с этим согласиться. Чтобы сохранить свою независимость, ему пришлось искать поддержку в другом месте.

В сентябре 1918 года он предложил сделать «Азбуку» частью Добровольческой армии в надежде получить помощь. Ставка колебалась. Драгомиров поддерживал Шульгина, но Деникин был старомодным человеком, для которого вся разведывательная работа казалась нечистоплотной. Он не оценил значимости вклада, который «Азбука» могла внести в победу в Гражданской войне. Ему также не нравилась политика Шульгина; его правое прошлое и контакты с императорской семьёй вызывали у главнокомандующего подозрения. Но в итоге он сдался. Он распространил на всех активных агентов «Азбуки» статус офицеров запаса и в феврале 1919 года в первый раз выделил деньги.

Однако это достижение не положило конец финансовым проблемам Шульгина. Особое совещание официально ничего не знало о существовании «Азбуки», и деньги на функционирование организации поступали из независимого фонда, находившегося в распоряжении Деникина. Экономность Деникина была постоянным источником уныния Шульгина. Он всё время был вынужден клянчить деньги и всегда получал намного меньше, чем просил. Например, в феврале 1919 года он надеялся на 750.000 рублей, а получил всего 12.055.050. Это была очень маленькая сумма. Для сравнения: можем сравнить это с бюджетом агентства пропаганды ОСВАГ, которое за первые три месяца 1919 года получило 25 миллионов рублей.

Однако финансовая поддержка Добровольческой армии позволила Шульгину расширить деятельность «Азбуки». В начале 1919 года Екатеринодар стал штаб-квартирой организации. Поскольку Шульгин часто был в отъезде, В.А. Степанов, видный правый кадет и член Особого совещания, отвечал за повседневную работу. Шульгин и Степанов определяли города первостепенной, второстепенной и третьестепенной важности и соответственно распределяли своих агентов. Москва и Киев находились в первой категории; Харьков, Воронеж и Саратов были во второй; Одесса (это было после вывода французских войск), Кишинёв, Львов, Холм, Варшава и Вильно оказались в третьей.

Самой сложной задачей был не сбор информации, а переправка её в Екатеринодар. Большое число агентов только и делало, что перевозило письма из одного центра в другой: четыре курьера были назначены на московскую линию связи, трое — на Киев, и по двое осуществляли связь с Харьковом, Воронежем, Саратовом и Одессой. Работа этих курьеров была опасной. Иногда до места добирался только один из шести. За первые несколько месяцев «Азбука» потеряла 50 процентов своего состава. В большинстве своём агенты «Азбуки» были храбрыми людьми, которые так сильно ненавидели большевизм, что для победы над ним были готовы рисковать своей жизнью. Почти все участники были новичками в подпольной работе, и многие совершали фатальные ошибки. Агент в Одессе в апреле 1919 года разгласил секретную информацию, и в результате киевская организация понесла тяжёлые потери. Многим из этих людей приходилось работать во враждебной среде, иногда они месяцами не получали инструкций из центра. Однако «Азбука» была эффективной организацией. Если принять во внимание то, что в ней никогда не было одновременно больше сотни агентов, она многого достигла.

Наиболее значимым вкладом «Азбуки» было информирование лидеров Добровольческой армии о настроениях народа и политических процессах. Деникин, Драгомиров, Лукомский и Романовский получали сводную информацию по всем её донесениям, а Всероссийский национальный центр обеспечивался политической информацией. «Азбука» часто дублировала работу управления информации генерального штаба, но достигала куда большего количества частей страны и в целом обеспечивала более детальные, надёжные и откровенные донесения. Агенты сообщали о неудовлетворённости среди крестьян, коррупции официальных лиц и офицеров армии и неэффективном руководстве добровольческими программами. Очевидно, что, поскольку эти сообщения были основным источником информации для руководящих кругов армии, содержавшаяся в них точка зрения оказывала влияние на восприятие генералов. По некоторым вопросам агенты расходились во мнениях. Например, доклады из Одессы во время французской оккупации противоречиво описывали роль генерала Гришина-Алмазова, представителя Добровольческой армии. В то время как один агент был очевидным сторонником Гришина-Алмазова, другой полагал, что генерал неправильно действовал в этой ситуации, и подозревал его в коррумпированности. Поскольку сводки, которые получали генералы в Екатеринодаре, были не подписаны, им было трудно понять, кому доверять. Но характер и точка зрения этих донесений были примечательно единообразными. Агенты, как и их шеф Шульгин, поддерживали земельную реформу, демонстрировали патологический антисемитизм, разоблачали националистические чаяния нерусского населения, выражали враждебность к немцам даже после их поражения и презрительно относились к либеральным политикам. Их многочисленные писания дают наиболее детальные и наилучшие свидетельства для понимания мыслей и предрассудков антибольшевистских воинов.

Донесения «Азбуки» с советской территории основывались на свидетельствах очевидцев и на советской прессе. Белые агенты никогда не проникали в руководящие органы другой стороны. Хотя многие бывшие царские офицеры дезертировали из Красной армии и осуществляли саботаж, притворяясь, что служат в ней, не существует свидетельств того, что «Азбука» находилась в контакте с кем-то из этих людей. С другой стороны, агенты точно были внедрены в армии Скоропадского и Петлюры. Время от времени «Азбука» информировала генеральный штаб (Ставку), что некоторые из их людей делали проукраинские заявления, чтобы не выдать себя, и что их не следует считать предателями русского дела.

Помимо донесений, «Азбука» выполняла разные задачи. Например, Лукомский просил агентство собирать информацию по секретным дискуссиям на съезде казаков, который открылся в июне 1919 года в Ростове. Но в другой раз Ставка не доверила организации подготовку доклада для союзников и Колчака о ситуации на Юге России. «Азбука» также вела пропагандистскую работу для Добровольческой армии за границами России. Шульгин уделял особое внимание воздействию на общественное мнение в соседних странах, и поэтому «Азбука» сохраняла центры в Кишинёве, Варшаве и Вильно. Иногда «Азбука» предпринимала открытые акции. Заручившись разрешением Ставки, агенты организовывали саботаж на советских военных поездах и военных заводах. Агенты «Азбуки» поддерживали связи с повстанцами, действовавшими против советского режима.

Нет сомнений, что «Азбука» могла бы достичь большего, если бы Деникин решил оказать ей полную поддержку. Шульгин хотел основать центры на Кавказе и в Сибири, но не смог этого сделать из-за нехватки средств. Он чувствовал все большее отвращение к скаредности Деникина и был готов сдаться. В феврале 1919 года он написал Степанову из Одессы: он так беден, что семья может есть только один раз в день. «Азбука», говорил он, не может удерживать инициативу в этом городе в своих руках, в то время как украинских националистов и даже большевиков, кажется, очень хорошо финансируют. А в июне он снова попросил 750.000 рублей, но получил он всего 500.000 — самая крупная сумма, которую ему когда-либо давала Добровольческая армия. В октябре он хотел 1.4 миллиона, но Деникин вообще отказался дать ему денег.

«Азбука» прекратила своё существование, потому что у неё закончились деньги. В декабре 1919 года она распалась. После некоторых переговоров Деникин дал ничтожную сумму в семьдесят пять тысяч рублей на цели её ликвидации. Шульгин, горько разочарованный в Добровольческой армии, которая так неохотно выделяла ему средства, также потерял веру в Белое движение в целом и перестал играть активную роль в продолжении антибольшевистской борьбы.

Даже белые понимали, что их пропаганда неэффективна и что их враги значительно превосходят их в этом отношении.

Они надеялись найти решение и поэтому неустанно реорганизовывали свой орган пропаганды. Когда Добровольческая армия учредила Особое совещание, оно основало агитационно-пропагандистский отдел внутри управления иностранных дел. Отдел, который стали называть ОСВАГ (от «осведомительно-агитационное отделение»), возглавлял С.С. Чахотин. Он был хорошо образованным и трудолюбивым человеком, но в целом бюрократом и абсолютно не подходящим для своей новой должности. Члены Особого совещания вскоре поняли, что объединение пропаганды и иностранных дел — это ошибка и что необходима крупномасштабная реорганизация. Совещание решило вложить крупную сумму денег в учреждение независимого управления и доверить его кому-то другому, а не неопытному Чахотину.

В конце января 1919 года руководство ОСВАГом принял на себя Н.Е. Парамонов. У него был впечатляющий опыт. Он был одним из наиболее видных кадетов Войска Донского и одним из лидеров оппозиции консервативной политики атамана Краснова. Но также он обладал политическими связями по всей стране и, что было особенно полезно на его новой должности, обширным опытом издательской деятельности. Он планировал осуществить далеко идущие и амбициозные перемены. Прежде всего, он попросил о бюджете в 50 миллионов рублей на следующие три месяца. В начале 1919 года это всё ещё была очень крупная сумма денег, так что Особое совещание решило, что может выделить только половину запрошенного. Даже так в то время ОСВАГ хорошо финансировался.

Парамонов решил разместить свои служебные помещения в Ростове, а не в Екатеринодаре, потому что Ростов, намного более крупный город, обладал техническими возможностями, такими как печатные станки, которые были необходимы для успешной работы. Также он не хотел отказываться от участия в политической жизни Войска Донского. Такое размещение, однако, имело свои недостатки. Ценой атамана Краснова за то, чтобы разместить агентство на территории Дона, было право назначить одного из заместителей Парамонова. Поскольку Краснов и Парамонов были политическими противниками, неудивительно, что атаман выбрал Ф.Д. Крюкова, человека, с кем Парамонов не мог хорошо работать и чьё вмешательство только служило ему помехой. Что более важно, Парамонов был вынужден уехать из Екатеринодара, центра власти; это ослабило его влияние, что привело к непониманию и позволило тем, кто возражал против его политики, открыто выступать против него.

Парамонов в полной мере понимал, что никакой объём реорганизации, денег или технических ресурсов не сможет помочь, пока армия не будет готова изменить часть своих политических мер. Соглашаясь на этот пост, он написал докладную записку генералу Романовскому, главе генштаба. Эта докладная записка, один из самых либеральных документов, созданных белыми лидерами в течение войны, была аргументированной критикой существующей практики. Объективно её можно воспринимать как анализ причин окончательной неудачи Белого движения.

Прежде всего, замечал Парамонов, привлекательность Добровольческой армии можно увеличить, только если офицеры преуспеют в удержании солдат от мародёрства и в том, чтобы заставить их вести себя дипломатично по отношению к населению. Он хотел прозрачно сформированной иерархии власти, в которой низшие элементы всегда бы проводили в жизнь политику, согласованную с Екатеринодаром. Он также видел, что нехватка чётко сформулированной программы не только препятствует расширению привлекательности армии, но и подрывает её, позволяя противнику представлять цели движения в максимально невыигрышном свете; в результате консерваторы считали, что армия слишком уж левая, а левые полагали её сборищем реакционеров. Парамонов рекомендовал левую программу. Он хотел, чтобы Деникин сделал следующие заявления:

Рекомендации Парамонова по деятельности его подразделения также не были направлены на получение поддержки консерваторов. Придавая большое значение достижению сотрудничества со всеми антибольшевистскими группами, он хотел принять на работу в агентство социалистов. Будучи невысокого мнения о консервативном Особом совещании, он хотел работать без вмешательства со стороны этого органа и поэтому хотел непосредственного подчинения агентства главнокомандующему. Он попросил Деникина добиться от видных генералов обещания, что те не будут публично противоречить ему и таким образом порождать сумятицу. Он даже попросил Деникина полностью отмежеваться от царского режима, заявив о несогласии с дореволюционной Россией, что главнокомандующий был не готов сделать.

Идеологические различия между Парамоновым и лидерами белых были слишком велики для успешного сотрудничества. И поскольку было очевидно, что положение главы органа пропаганды не позволяет определять основные характеристики политики движения, вскоре стало ясно, что Парамонов не сможет долго оставаться на своём посту. Также он продолжал участвовать в политике Дона, где после ухода атамана Краснова в отставку царила неразбериха. Это не позволило ему направить всю свою энергию на деятельность своего агентства и защитить его от все более активных нападок Екатеринодара. В середине марта, всего через шесть недель после начала работы, он был принужден уйти в отставку.

17 марта Особое совещание назначило главой управления пропаганды К.Н. Соколова. Соколов, юрист по образованию, был одарённым и энергичным человеком, близким к руководящим генералам армии. Однако, как и Парамонов, он не мог посвятить всё своё время деятельности агентства. Он оставался главой управления юстиции, продолжал принимать участие в переговорах с правительством казаков, а летом 1919 года провёл несколько недель за границей, представляя Добровольческую армию. С назначением Соколова идеологический раскол между ОСВАГом и Особым совещанием был устранён. В то время как Парамонов находился в левом крыле партии, Соколов был настолько правым, что многие из его товарищей по партии считали, что он больше не кадет.

Соколов обнаружил ОСВАГ настолько неупорядоченным, что решил: старая организация должна быть упразднена и сформирована новая. Он хотел месяц на создание нового агентства. Деникин и Особое совещание, однако, полагали, что армию нельзя оставлять без пропагандистской организации на целый месяц, и Соколов был вынужден удовольствоваться реорганизацией.

Соколову не удалось повысить эффективность белой пропаганды. Он начал работу с увольнения большинства союзников Парамонова, в особенности всех евреев и социалистов. В мемуарах он утверждал, что не руководствовался антисемитизмом, но полагал, что необходимо сделать уступку преобладающим настроениям офицеров и русского народа в целом. Интересно, что удаление евреев не удовлетворило антисемитов, которые продолжали считать, что в агентстве преобладают евреи. Величайшей неудачей Соколова была его неспособность привлечь к сотрудничеству одарённых людей. Низкое жалованье и мелочное вмешательство сделали эту работу непривлекательной. Но ещё больше, чем низкая оплата, отбивал охоту низкий престиж пропагандистской работы вообще и ОСВАГа в частности. Даже те интеллектуалы, которые соглашались с основной политикой армии, предпочитали служить где-либо ещё. В результате в ОСВАГе стали преобладать необразованные люди, чьим основным страстным желанием было избежать военной службы.

Ещё одним важным препятствием для успешной работы была нехватка технических средств, которые обеспечили бы контакт с людьми. Гражданская война уже разрушила ненадёжную систему коммуникаций. Телеграфные линии не работали. Пропагандистские материалы и даже личные письма приходилось отправлять с курьерами. Путешествие по железной дороге было опасным предприятием, многие из посланников были схвачены большевиками и не вернулись. Что ещё хуже, бумаги постоянно не хватало. Бумажные фабрики не работали, а запасы, захваченные у неприятеля, вскоре истощились. Газеты получалось было печатать только очень малыми тиражами, а широко распространять листовки не было возможности. Поскольку у белых не хватало газет, народ читал контрабандные советские газеты, которые были доступны. Кстати говоря, распределение дефицитной бумаги было самой эффективной формой цензуры: армия выделяла её только тем организациям, которые поддерживали её политику. ОСВАГ потратил огромные деньги на строительство большого радиопередатчика, который начал вещание в ноябре 1919 года. Но, конечно, у русских крестьян не было радио, а передатчик оказался недостаточно мощным, чтобы его принимали в Западной Европе.

Главной мишенью белой пропаганды было крестьянство, очень сложная для воздействия аудитория. В январе 1919 года агент «Азбуки» написал специальное донесение по организации пропагандистской работы в деревнях и сёлах. Он рекомендовал основать специальную организацию, которая будет посредником между деревней и армией, объясняя крестьянам политику Добровольческой армии. Донесение предусматривало создание в каждой деревне ячейки, которая также служила бы основным армейским центром вербовки; также рекомендовалось выпускать газету, продаваемую по минимальной цене (предполагалось, что крестьяне подозрительно отнесутся ко всему, что раздаётся бесплатно), и созвать крестьянский съезд. Предполагалось, что такой съезд будет иметь значимость даже за пределами России, поскольку продемонстрирует поддержку крестьян антибольшевистскому движению. В донесении рекомендовалось использовать беженцев с севера в качестве пропагандистов; считалось, что эти люди будут наиболее убедительно описывать сложности жизни при советской власти. Эти довольно амбициозные планы по налаживанию контакта с крестьянами, однако, ничем не закончились, потому что Добровольческой армии не хватало технических средств и дальновидности для осуществления такого крупномасштабного проекта. ОСВАГ всего-навсего выпустил несколько неэффективных листовок для крестьян и время от времени отправлял агитаторов в деревни; так называемые агитаторы в большинстве своём мало знали о крестьянской жизни и не могли установить контакт со своей аудиторией.

Привлечь внимание рабочих было проще. Агитаторы периодически посещали заводы и выступали с лекциями о зверствах большевиков. Некоторые из более образованных агитаторов понимали, что рабочим было более интересно услышать, как Добровольческая армия планирует решать экономические вопросы, такие как безработица, инфляция и низкая заработная плата; эти темы, однако, не входили в компетенцию ОСВАГа, и лекторы предпочитали их не касаться.

ОСВАГ особенно плохо проявил себя ещё в одной из критических областей. Он совершенно не внедрялся на территорию Советской России, а его слабые попытки повлиять на общественное мнение Западной Европы оказались тщетными. Он мало чего достиг среди солдат или на недавно освобождённых территориях, где всё зависело от помощи офицеров армии, которые в общем и целом не понимали значимости подобной работы.

Как и в других сферах жизни Добровольческой армии, главной проблемой было координирование работы центральных подразделений и усилий представителей на местах. В условиях Гражданской войны многое зависело от местной инициативы. И хотя люди в Екатеринодаре и Ростове плохо выполняли свои задачи, они почти неизменно оказывались более компетентными, чем те, кто работал вдалеке от штаб-квартиры.

Чтобы оценить проблемы, с которыми приходится сталкиваться местным отделениям, стоит взглянуть на работу одного из них, харьковского. По всей России пропагандисты сталкивались с одними и теми же трудностями. Харьковское отделение, действовавшее в крупнейшем промышленном центре Украины, было в числе самых важных в стране. Оно было организовано вскорости после того, как Добровольческая армия заняла город 25 июня 1919 года. Из Ростова прибыла только малая часть пропагандистов, а основное количество работников надо было набрать в Харькове. Спустя короткое время в отделении работало шестьдесят человек; организаторы взяли всех, кто искал работу. Почти никто из соискателей не имел опыта сходной деятельности. Единственным вмешательством в личные вопросы, которое осуществил Ростов, был приказ уволить всех евреев. Агентство не получило никаких инструкций и печатных материалов. Как следствие психологически самый важный период времени, который непосредственно следовал за освобождением города от Красной армии, был упущен.

Агентство организовало отделы информации, печати, изобразительного искусства, театра и образования. Из них самым важным был отдел информации. У него было две задачи: докладывать в Ростов о настроениях населения и информировать людей о целях и достижениях Добровольческой армии. Те, кто собирал информацию, однако, сообщали только то, что, как они знали, хочет слышать вышестоящее начальство; это вводило штаб-квартиру в заблуждение и причинило больше вреда, чем пользы. Поскольку в агентстве не хватало людей, которые могли писать так, чтобы их тексты воздействовали на население, всё, что они делали, не приносило большой пользы. Из-за дефицита бумаги отдел печати едва мог функционировать. За три месяца он выпустил только три короткие брошюры, портреты Деникина, Колчака и Корнилова и несколько воззваний. Также отдел издал две газеты, но их тираж оказался так мал, что их успехи оказались незначительными. Также харьковское агентство организовывало лекции, спектакли, концерты и кинопоказы.

Лидеры агентства понимали, что их главнейшей неудачей была неспособность отправлять компетентных пропагандистов в сельскую местность. Чтобы исправить ситуацию, они создали школу для агитаторов. Из 52 кандидатов школа приняла 26. Но даже успешные кандидаты были необразованными и незнакомыми с деревенской жизнью. Результат их усилий должен был быть мал. Доклад из харьковского центра заключает: «Наша пропаганда попыталась копировать большевиков, но мы не научились от них тому, что было наиболее важным: способности идти в массы».

По всем статьям и согласно всем критериям пропаганда антибольшевистского движения была провалом. Это правда, что усилиям ОСВАГа препятствовали нехватка талантливых работников и скудость технических ресурсов, но настоящий источник неудачи был более глубоким. У лидеров Добровольческой армии не было ясно сформулированных целей; работа агентства пропаганды просто отражала сумятицу и противоречия внутри движения. Действительно, что могут сделать нанятые газетные работники и агитаторы, когда глава армии склонен откладывать принятие противоречивых решений и избегать сложных вопросов? Когда Деникина спросили, за что сражается его армия, он не смог ответить ничего лучше, чем «За Россию». Это вряд ли могло вдохновить.

В действительности само значение пропаганды противоречило представлениям лидеров белых о Гражданской войне. Им было сложно принять, что они живут во время, когда российский народ нельзя полностью исключить из принятия решений, влияющих на будущее страны. Необходимость поддержки общества не вызывала вопросов, однако лидеров белых возмущала необходимость обращаться к народу и объяснять свою политику. Они считали пропаганду чем-то нечистым и бесчестным. Вряд ли удивляет, что ОСВАГ не привлекал лучших людей.

ОСВАГ был одной из наиболее непопулярных структур Добровольческой армии. Те, кому не нравились некоторые аспекты политики армии, — другими словами, подавляющее большинство людей, — ненавидели агентство пропаганды за поддержку этой политики. Хотя это было очевидной неправдой, реакционеры продолжали считать, что в ОСВАГе работают евреи и социалисты. Более обоснованно считать его оплотом реакционеров, даже по сравнению с другими агентствами армии. Монархистам удалось внедриться в некоторые местные отделения, давать работу своим идеологическим сторонникам и часто безнаказанно выражать взгляды, противоречащие официальной политике армии. Особенно ненавидели ОСВАГ казаки: они считали его рупором великорусского национализма и противником местной автономии.

Неловкие усилия, которыми ОСВАГ пытался привлечь рабочих и крестьян, были просто отражением неловкости, с которой лидеры антибольшевистского движения устанавливали контакт с российским народом. И к их великому несчастью, в области пропаганды им приходилось состязаться с мастерами своего дела.

Православная церковь, конечно, не была структурой Добровольческой армии, но её огромный вклад в антибольшевистское движение не подлежит сомнению. Помимо общего выражения поддержки, у Добровольческой армии не было разработано политики в отношении церкви. В июне 1920 года, когда архиепископ Феофан предложил, чтобы правительство учредило управление церковных дел, консультативный совет Врангеля отклонил это предложение, посчитав, что в этом изменении нет необходимости.

С самого начала войны церковники поняли, что большевики — их непримиримые враги, и делали всё, что в их силах, для победы. Иерархи помогали им как только могли. Лидеры церкви неоднократно обращались к общественному мнению Западной Европы и к другим христианским церквям за помощью в борьбе против большевиков. На ранних этапах Гражданской войны, например, митрополит Одесский Платон обращался к христианам Западной Европы с такими словами: «И вот я опускаюсь на колени в слезах из глубины моей страдающей души и обращаюсь к вам: «Помогите страдающему русскому народу». Всё ещё есть сила в борьбе против большевиков, и в организме по-прежнему есть сильные и здоровые клетки, такие как наша Добровольческая армия». Церковные лидеры участвовали в пропагандистской работе Добровольческой армии. Когда в декабре 1918 года Особое совещание учредило комиссию по изучению способов улучшения пропаганды, в её состав вошёл представитель церкви Георгий Шавельский. Представители церкви придавали авторитет и доверие многочисленным комитетам, учреждённым для изучения зверств большевиков. Священники отмечали важные победы белых специальными церковными службами.

Лидеры Добровольческой армии знали о ценности идеологической поддержки и делали всё, чтобы помочь церкви в организации и распространении её влияния. Летом 1919 года Деникин предложил церковнослужителям созвать съезд для восстановления церковной иерархии. Совещание началось 3 июня в Ставрополе в присутствии 60 избранных делегатов. Деникин в открывающей речи выразил уверенность, что ближайшая цель церкви и Добровольческой армии одна и та же: борьба с большевизмом всеми возможными средствами. Съезд избрал президиум из семи человек, который возглавил архиепископ Донской Митрофан.

^{Священнослужители и офицеры Добровольческой армии}

Самая большая помощь, оказанная церковью, состояла не в обращениях к незаинтересованной иностранной аудитории, а в её уникальной возможности входить в контакт с народом. Сеть деревенских священников покрывала всю сельскую местность, и они были несравненно более эффективны как антибольшевистские агитаторы, чем представители ОСВАГа. Они осуждали атеистов-большевиков, поносили их зверства против верующих и прославляли мучеников за дело. Часто они даже возглавляли белое партизанское движение. Если оглянуться назад, нет сомнений, что нападки большевиков на религию вызвали негативную ответную реакцию. Сообщения о крестьянских восстаниях почти неизменно упоминали как движущую силу какое-либо непосредственное покушение на церковь. Церковь с радостью распространяла вымыслы, такие как доклад из Ялты о том, как еврей-комиссар выстрелил в икону и был убит, когда пуля от иконы срикошетила прямо в него.

Территории, контролируемые Добровольческой армией, привлекали большое количество политиков различных убеждений. Они приходили на Юг как для того, чтобы избежать гонений, так и для того, чтобы предложить свои услуги лидерам антибольшевистского дела. В Киеве, Харькове, Ялте, Одессе, Ростове и Екатеринодаре они проводили заседания и конференции, организовывали лекции и бесконечно диспутировали о политических платформах и альянсах. В итоге они достигли очень малого. Те гражданские, кто действительно играл значительную роль в администрации Добровольческой армии, достигали влияния не как представители организованных политических групп, а посредством своей близости к могущественным генералам.

В антибольшевистской России действовали три политические организации: левый «Союз возрождения России», правый «Совет государственного объединения России» и центристский «Всероссийский национальный центр».

«Союз возрождения России» был наименее влиятельным. Это была организация умеренных социалистов, которые боялись большевиков больше, чем контрреволюции. Её деятельность концентрировалась в городах Украины, а наиболее яркими лидерами были В.А. Мякотин, И.П. Алексинский и А.А. Титов. Хотя у «Союза» были серьёзные несогласия с политикой армии, он всегда оставался в рамках лояльной оппозиции. Он никогда не пытался восстановить население против армии, но, напротив, призывал народ принять белых как освободителей.

Лидеры «Союза возрождения России» критиковали армию по двум важным пунктам. Они не одобряли выжидательный и колеблющийся подход Особого совещания к земельной реформе. Они хотели, чтобы все сельскохозяйственные земли стали национальной собственностью и затем были распределены между крестьянами. Ещё один вопрос касался организации антибольшевистского движения. Они осуждали принцип диктаторства Деникина и хотели часть политической власти для себя. Деникин не делал им никаких уступок, поскольку в глубине души считал всех социалистов предателями. Годы спустя после Гражданской войны, когда ему следовало бы быть более осведомлённым, он всё ещё полагал, что социалисты или поддерживают большевиков, или хотят сохранять нейтралитет и что они в ответе за многие покушения на жизнь лидеров белых.

Наиболее активной политической организацией был «Всероссийский национальный центр». Основную часть в нём составляли кадеты, или конституционные демократы. Они предпочитали действовать в рамках «Центра», а не возрождать партийную организацию, потому что их образ действий поддерживал иллюзию, что они поднимаются над «ограниченной партийной политикой».

В партии кадетов царил полный беспорядок. Гражданская война разбросала кадетов по стране: их сообщества были в Москве, Киеве, Сибири, Крыму и Екатеринодаре. В период, когда коммуникации были затруднены, понятно, что прежние идеологические союзники получали разные перспективы. Те, кто остался в Москве, жили в постоянной опасности. Они ненавидели большевизм так же сильно, как и все остальные, но лучше своих товарищей по партии понимали причины привлекательности режима Ленина. Соответственно, московские кадеты были куда скорее готовы сохранить свой либерализм, чем любые другие члены их партии. В провезённых контрабандой письмах такие люди, как Н. Кишкин, Н. Щепкин и П. Герасимов, предостерегали своих друзей в Екатеринодаре: военная диктатура, оторванная от народа, не может одержать победу, а возврата к дореволюционному прошлому быть не может. Они хотели объединиться с умеренными социалистами, советовали пойти на уступки левым и боялись полного отождествления партии с Добровольческой армией.

В Крыму кадетам удалось сформировать своё собственное правительство, и это обстоятельство значительно повлияло на их политические суждения. Их представители Винавер и Петрункевич также призывали к объединению с социалистами и разделению военных и гражданских функций в администрации Добровольческой армии. Взяв на себя ответственность за работу правительства, они стали с бо́льшим сочувствием относиться к тем, кто хотел реформировать Россию на федеративной основе, и не одобряли непримиримого централизма штаб-квартиры. В Киеве преобладали консервативные кадеты; именно их в 1918 году привлекло обещание германской помощи.

Штаб-квартира армии привлекла наибольшее сообщество кадетов. Хотя они вовсе не были едины, на них действовало преобладающее консервативное настроение; большинство из них пришло к принятию мыслей и предрассудков коллег-военных. Некоторые делали это с энтузиазмом, другие с опаской, но все они при царском режиме боролись за гражданские права, политическую свободу и диктатуру закона, теперь без колебаний поддерживали мародёрствующую армию, возглавляемую реакционными офицерами. Гражданская война привела к банкротству российского либерализма.

Более правым, чем «Всероссийский национальный центр», был «Совет государственного объединения России». Эта организация была основана осенью 1918 года в Киеве путём объединения нескольких консервативных группировок. Лидером «Совета» был бывший царский министр землеустройства и земледелия А.В. Кривошеин. То обстоятельство, что «Совет государственного объединения России», в отличие от социалистов или кадетов, действительно имел признанного руководителя, давал ему дополнительную власть и влияние. Деникин не включил Кривошеина в Особое совещание, возможно потому, что боялся давать правым такой могущественный голос, но «Совет государственного объединения России» был хорошо представлен в этом высочайшем органе правления Добровольческой армии: к нему принадлежали С.Н. Маслов, С.В. Безобразов, Д.Н. Шипов и Савич. Неофициально Кривошеин был одним из наиболее могущественных людей в Екатеринодаре.

«Совет государственного объединения России» выступал против политики Деникина с правых позиций. Это была монархистская организация, которая надеялась, что в конце концов антибольшевистское движение возглавит великий князь Николай Николаевич. Правые мирились с сотрудничеством с немцами в 1918 году. После окончания войны в Европе эта группировка перенесла центр своей деятельности из Киева в Одессу, надеясь заменить утраченную помощь Германии французским покровительством. Поскольку в «Совете государственного объединения России» преобладали крупные землевладельцы, он был могущественным лобби, выступающим против земельной реформы. «Совет», возможно, был готов пойти на уступки рабочим в вопросах свободы организации и заработной платы, но выступал против любого предложения, включавшего насильственное отчуждение земли.

«Совет государственного объединения России» был могущественной организацией, потому что военные члены Особого совещания, даже если они не принадлежали к этой организации, принимали её платформу. Генералы Драгомиров и Лукомский были её влиятельными покровителями. «Совет» был особо влиятелен на уровне губерний, к нему часто принадлежали экс-губернаторы и функционеры, которые вернулись на свои посты благодаря победам Добровольческой армии.

Политический спектр антибольшевистского Юга России дополняло большое количество раздробленных группировок крайне правых убеждений. Войско Донское, возглавляемое атаманом Красновым, обеспечило плодородную почву для экстремистов. Атаман, далёкий от того, чтобы ограничивать их деятельность, разделял многие из их убеждений и мнений и время от времени поддерживал их финансово. Крупнейшими из них были «Русское Собрание» и «Всероссийский монархический центр». «Монархический центр» был настолько экстремистским, что предпочитал действовать подпольно, даже на Дону Краснова. «Братство Животворящего креста», возглавляемое отцом Востоковым, было особенно печально известно, потому что этот священник-демагог был необычно успешен в подстрекательстве к еврейским погромам.

После ухода атамана работа этих раздробленных группировок стала более сложной, и многим пришлось уйти в подполье. Однако, поскольку многие из друзей Краснова сохранили свои посты, Дон остался средоточием правого радикализма. Радикалы придумывали дикие схемы смещения Деникина, возвращения Краснова и получения помощи от Германии.

Крайне правые были монархистами, прогерманцами, антисемитами и националистами, но, в отличие от «узаконенных» консерваторов, верили в конспиративные решения и имели склонность к демагогии. Они обладали некоторой значимостью не потому, что привлекали многочисленных последователей или занимали важные посты в администрации, но из-за поддержки, которую они получали среди многих молодых и крайне антибольшевистски настроенных офицеров армии. У них также было хорошее финансирование. Экстремисты организовали подпольные ячейки во многих армейских подразделениях и успешно внедрились в некоторые административные учреждения. Они были особенно влиятельны в контроле некоторых местных отделений ОСВАГа, где использовали своё влияние для искажения основных пропагандистских сообщений Добровольческой армии. В конце 1919 года и начале 1920 года крайне правые объединились в поддержке генерала Врангеля, которым они надеялись заменить Деникина. Их агитация привела к огромной сумятице и упадку морального духа.

Различные политические группы действительно в чём-то помогали делу антибольшевизма. Поддержка трёх крупнейших организаций обеспечила некоторый уровень легитимизации Добровольческой армии в глазах многих россиян, а также некоторых иностранцев. В известной мере они обеспечили армию административными кадрами; до некоторой степени они действительно добились успеха в мобилизации людей на поддержку армии в крупных городах. (В сельской местности они оставались почти совершенно неэффективными.) Однако, в конечном счёте политики достигли очень малого, и они сами были в ответе за свои неудачи: они не знали, как обращаться к народу по основным вопросам, и проводили время в бесполезных спорах о доктрине. Исключение гражданских лиц с позиций власти, однако, было главным образом виной офицеров армии, которые свысока смотрели на политиков и относились к ним с подозрением. Они так и не поняли значимости услуг, которые могут оказать гражданские.

У лидеров большевиков были устойчивые цели, но сами они были гибкими. Они могли идти на уступки и временную корректировку планов как раз потому, что полагали: их долговременные цели оправдывают некоторый оппортунизм. Когда практические соображения вынудили Ленина и Троцкого внедрить меры, которые не так-то легко было вывести из марксизма (такие как использование военных специалистов или заключение договора с властью капиталистов), их «ереси» породили ожесточённые дебаты. Но лидеры партии не сомневались в преданности друг друга главным целям; идеология оставалась главной связывающей силой, сохраняющей единство партии.

Лидеры большевиков, обладая острым политическим инстинктом, знали: чтобы выиграть гражданский конфликт, они должны предложить своим последователям перспективу лучшего будущего. Они понимали значимость пропаганды и намеренно озвучивали свои цели таким образом, чтобы те привлекали наибольшее количество людей.

Антибольшевизму не хватало чётко прописанной программы. В конце концов, революционеры хотели изменить Россию, а отправной точкой антибольшевиков (за исключением обладающих все меньшей властью социалистов) всегда был дореволюционный режим. Было сложно построить привлекательную программу на возвращении к прошлому. Антибольшевизм был более или менее обречён на отрицание.

У разнородных элементов в лагере белых было мало общего, за исключением их оппозиции к режиму Москвы. Деникин понимал, что в этих условиях любая политическая программа непременно приведёт к расколу. Но он ошибался, полагая, что этой проблемы можно избежать. Хотя лидеры армии не делали свою политическую и социальную программу явной и настаивали на том, что армия находится вне политики, их политические взгляды можно было логически вывести из действий, и русскому народу не потребовалось много времени, чтобы прийти к собственным умозаключениям.

И для современников, и для историков всегда было очевидно, что наиболее жизненно важным и сложным вопросом, с которым столкнулся режим белых, был крестьянский вопрос. Люди, которым верхушка Белого движения это доверила, очень сильно хотели избежать принятия решения по этому вопросу. Подобно социалистам и либеральным политикам в 1917 году, они долго придерживались мнения, что только Учредительное собрание может решить настолько важный вопрос, как земельная реформа. Их желание избегать спорных тем было консервативным кредо, и раньше, чем белые этого бы хотели, крестьяне начали понимать, что политика Добровольческой армии всегда направлена на избегание или даже уничтожение любой социальной революции, от которой бы выиграла сельская местность.

В первый год существования Добровольческой армии вся аграрная политика определялась союзниками антибольшевистских офицеров, казаками. Казаки Дона и Кубани жили в одних из самых богатейших сельскохозяйственных регионов России. В XIX веке эти территории привлекали большое количество крестьян-поселенцев, которые не могли стать членами казачьего сословия или даже получить постоянное проживание; их называли «людьми из других городов» (иногородними). Они оставались намного более бедными, чем казаки, и были вынуждены довольствоваться арендой земли или трудом в качестве наёмных работников. В 1917 году возникающая классовая борьба была усугублена растущей враждебностью этих двух частей населения: иногородние жаждали земель казаков, а казаки были намерены защищать своё благосостояние и сословные привилегии.

В ноябре 1917 года Дон и Кубань казались будущим лидерам Добровольческой армии привлекательной базой, потому что казаки находились в воинственном антибольшевистском настроении. Казаки, с их традицией самоуправления, более хорошей организацией и зажиточностью, совершенно преобладали в местной политике, и они жестоко помыкали иногородними. Офицеры армии, которые не делали попыток остановить их, стали их соучастниками. Та же самая армия, которая хотела убрать правительство большевиков из Москвы, тратила силы, сражаясь с крестьянами на Кубани, и в этой войне сформировалась репутация Белой армии как врага крестьянства.

В 1919 году, когда Добровольческая армия получила контроль над крупными территориями, её лидерам все труднее оказывалось вести политику невмешательства по вопросу земельной реформы. Тайная организация «Азбука» особенно активно убеждала Деникина разработать политику в этом отношении. Агенты «Азбуки» довольно убедительно сообщали о настроениях крестьянства как на дружественной, так и на враждебной территории. Они все рисовали одну и ту же картину: крестьяне хотят получить все земли, подходящие для сельского хозяйства, и будут поддерживать только ту сторону, которая выражает готовность согласиться с их требованиями. Агенты рекомендовали армии, прежде всего, легализовать предыдущие захваты земли крестьянами, а затем разработать план реформ по отношению к помещикам, которым удалось сохранить свои владения. Донесения были полны надежды на возможность поддержки крестьян. Будучи готовыми уступить городских рабочих большевикам, агенты видели слабые места в политике большевиков касательно крестьян и хотели, чтобы белые этим воспользовались. Они понимали, что пропаганда большевиков в пользу коммун, и особенно силового отъёма продуктов питания, крестьян отталкивает. Антирелигиозная политика большевиков и большое количество евреев на ведущих должностях на стороне Советов также вызывали враждебность крестьян.

В результате этих донесений и после уговоров некоторых из советников Деникин понял, что армия должна представить крестьянам нечто вроде программы. 5 апреля 1919 года он дал Особому совещанию указание разработать детальный план земельной реформы. Зная о пропагандистском значении этого вопроса в России и за рубежом, Деникин дал указания пропагандистской организации белых о публикации. Н.И. Астров был непосредственным исполнителем написания приказа, но именно сам Деникин придал ему окончательную форму; это было его единственное объявление о земельной реформе.

В приказе Деникин отмечал, что, хотя этот вопрос должен быть окончательно решён Законодательным собранием восстановленной России, состояние сельского хозяйства настолько плачевно, что необходимы немедленные действия. Земельная программа Добровольческой армии, писал он, должна основываться на следующих принципах: 1) она должна охранять интересы работающего населения; 2) она должна укреплять малые и средние хозяйства за счёт государственного бюджета и собственности крупных землевладельцев; 3) она должна сохранить право собственников на землю; в каждой губернии комитеты должны определить размер максимального хозяйства; земли сверх этого максимума будут подвергнуты принудительному отчуждению за компенсацию; 4) высокопроизводительные земельные владения, леса, земли, непригодные для возделывания, и земли казаков должны остаться неприкосновенными; 5) землевладельцы должны получить всю возможную помощь от государства для стимулирования производства. Деникин добавлял, что классовая ненависть и месть недопустимы.

Если опустить бессмысленное пустословие, важным пунктом предложения Деникина было принудительное отчуждение земли с компенсацией. С точки зрения безземельных крестьян, это и рядом не стояло с простым декретом Ленина о земле, но ни один из лидеров белых, чья поддержка исходила из класса землевладельцев, не мог предложить большего. Даже если бы Деникин этого хотел, чего в тот момент, конечно, не было, он бы не мог осуществить захвата земель без компенсации.

Хотя нельзя упрекать Деникина за нерешительность его предложений, его точно можно обвинять в необеспечении лидерства и в том, что он допустил пренебрежение этим вопросом среди своих подчинённых. Предложения Деникина не были радикальными, но даже из них так и ничего не получилось.

Особому совещанию потребовался почти месяц, чтобы создать комиссию по земельной реформе из 55 членов. Будущему значимой реформы не сулило ничего хорошего то, что возглавил комиссию В.Г. Колокольцев, глава управления земледелия в Особом совещании и бывший министр кабинета гетмана Скоропадского. Комиссия создала три подкомитета, которые возглавили В.Н. Никитин, П.Н. Сокольников и М.И. Горемыкин. После нескольких недель работы в подкомитетах и 17 пленарных заседаний комиссия закончила выполнение своего поручения к концу июля. Представленный ею план был реставрационистским и противоречил желанию Деникина осуществить значимую земельную реформу. Он требовал немедленного возврата захваченных во время революции земель и рассматривал возможность какого бы то ни было насильственного отчуждения только спустя три года после грядущего окончания Гражданской войны. Затем комитеты землевладельцев установят стоимость земли, которую, конечно, смогут себе позволить приобрести только богатые крестьяне, поскольку покупателю придётся заплатить половину стоимости сделки единовременно, во время её совершения. План также устанавливал исключительно высокие верхние значения (300–500 десятин, 810–1350 акров, в зависимости от местоположения) размера владения, которое землевладельцу будет позволено сохранить.

Деникин отверг это предложение, и в результате Колокольцев подал в отставку. Его пост министра земледелия занял А.Д. Билимович, друг Шульгина и хорошо известный специалист по сельскому хозяйству. В то же время Особое совещание создало новую комиссию под руководством министра юстиции В.Н. Челищева. Комиссия Челищева — Билимовича работала ещё четыре месяца. В комиссии шли жестокие дебаты, и даже газеты сообщали о разногласиях. Наконец, шесть членов комиссии (А.И. Челищев, В.А. Бурнет, Н.И. Астров, Б.П. Гранский, М.М. Фёдоров, Бернацкий и Лебедев) представили особое мнение, в котором они критиковали большинство за невнесение более значительных изменений в план Колокольцева. Действительно, изменения были довольно незначительными. Новый план также предусматривал начало реформы только по окончании Гражданской войны. Он предлагал, чтобы землевладельцев сначала поощряли продавать свои земли, а насильственное отчуждение началось бы по прошествии двух лет. Максимальные значения сократились с 300–500 до 250–400 (675–1080 акров), что было не очень значительным уменьшением.

Согласно подсчётам А.В. Пешехонова, члена «Союза возрождения России», из-за высоких максимальных значений и многочисленных исключений (леса, высокопроизводительные хозяйства и пр.) этот план, будучи внедрённым, касался бы только 25% помещичьей собственности в европейской части России. Поскольку крестьяне покупали 2% помещичьей земли ежегодно даже до войны, осуществление этой реформы не принесло бы существенных изменений. На севере насильственное отчуждение было бы более важным, чем на юге. В регионах, которые по факту находились под контролем Деникина, крестьяне мало что выиграли бы от этого плана.

^{Большевики в селе. Плакат Добровольческой армии. 1919}

В конце ноября комиссия представила обновлённый план Деникину и Особому совещанию. Деникин хотел получить мнение лидеров земства, а также обсуждения этого предложения в газетах. Поскольку адмирал Колчак заявил о взятии вопросов аграрной политики под юрисдикцию своего «Российского правительства», Деникин колебался, обнародовать ли реформу. В любом случае, возможно, было уже слишком поздно для того, чтобы любая аграрная политика повлияла на судьбу Белого движения; Белая армия отступала по широкому фронту, и момент для публикации плана земельной реформы казался неподходящим.

Аграрная политика стала вопросом, вызвавшим распри, частично из-за того, что Деникину не хватало лидерства. Если бы земельная реформа была разработана и действительно воплощена на основе принципов Деникина, она могла бы найти поддержку среди большинства политиков. Но поскольку армия не объявляла о своей политике, было неизбежно, что различные политические организации, которые выросли в России как грибы, обсуждали вопрос и давали противоречивые рекомендации.

Монархистский «Совет государственного объединения России», влиятельная группа землевладельцев, противостоял земельной реформе с самого начала. А.В. Кривошеин просил Деникина отложить публикацию декларации о земельной реформе, но Деникин отказался это сделать. Правые утверждали, что обсуждение земельной реформы расколет антибольшевистский лагерь, подорвёт уважение к частной собственности, породит крах экономики и разрушит боевой дух армии. Хотя Колокольцев принадлежал к «Совету государственного объединения России», правые отвергли даже его умеренные предложения. В своей резолюции от 27 июля «Совет государственного объединения России» осудил принцип насильственного отчуждения; вместо этого он рекомендовал усилить крестьянский земельный фонд, что позволило бы крестьянам покупать землю на свободном рынке. «Всероссийский совет землевладельцев» занял такую же позицию. Понятно, что предложение Челищева — Билимовича правым не понравилось ещё больше. Некоторые из членов «Совета государственного объединения России» увидели в нём уничтожение землевладельцев. Врангель, аналогично многим ведущим участникам «Совета государственного объединения России», выразил свою веру в то, что насильственного отчуждения земли быть не должно и что вместо этого следует поощрять продажу земли. М.В. Родзянко, бывший председатель Думы, написал Деникину, протестуя против идеи передачи земли до созыва Учредительного собрания. Он настаивал, что план земельной реформы разрушит финансовое положение государства. Правая оппозиция имела особую значимость из-за огромной власти консерваторов в местной администрации. Один глава волости, например, отказался публиковать декларацию Деникина о земельной реформе, потому что счёл этот «вид литературы» вредоносным.

Как и в других политических вопросах, большее сочувствие своим идеям земельной реформы Деникин нашёл среди кадетов. Либералы выше, чем большинство россиян, ценили важность зарубежного общественного мнения и полагали, что осуществление земельной реформы опровергнет преобладающее за рубежом убеждение, что Добровольческая армия — это реакционная организация. Большинство из них принимало необходимость насильственного отчуждения и было готово позволить крестьянам временно сохранять земли, которые они захватили в 1917 и 1918 годах, с условием, что те будут платить ренту. Но поскольку Деникин так и не представил закона о земле, даже среди кадетов не было единодушия. В мае 1919 года, например, Родичев занял позицию, сходную с позицией «Совета государственного объединения России», и объяснял, что Добровольческая армия, которая сражается за принцип частной собственности, не должна внедрять насильственное отчуждение. Он полагал, что, поскольку у государства нет возможности обеспечить новых владельцев необходимым сельскохозяйственным оборудованием, производительность упадёт. Вместо насильственного отчуждения Родичев отстаивал высокий налог на землю, дифференцируемый согласно размеру владения, что побудит крупных землевладельцев продать часть земли. Налоговые поступления также благотворно повлияют на бюджет государства.

Среди консервативных советников Деникина только монархист-кадет К.Н. Соколов и В.В. Шульгин понимали, что необходимы радикальные меры. Соколов рекомендовал Деникину немедленно узаконить захваты земли. Деникин чувствовал, что это предложение не найдёт поддержки среди влиятельных политических групп, и не считал, что у него есть сила для осуществления этого. Шульгин уже в декабре 1918 года писал:

Мне кажется, что без решения аграрного вопроса ничего не произойдет. Наш мужик, несмотря на своё варварство, здоров телом и духом и крайне упрям в своих фундаментальных требованиях. Наши помещики слабы телом и духом, а здоровый эгоизм собственничества, такой сильный среди англичан и французов, у них до значительной степени утерян. У меня есть внутреннее убеждение, что бороться в этом отношении бесполезно. Но если мы в любом случае должны разделить землю, возникает вопрос, правы ли мы, откладывая эту проблему до восстановления России. Воистину, главное препятствие возрождению — это проклятый земельный вопрос.

Социалисты хотели земельной реформы, но ни в один из комитетов, работающих над её планом, не было включено ни одного социалиста. Умеренные социалисты считали, что раздать землю крестьянам должно будет Учредительное собрание, тогда как те, чьи взгляды были более левыми, хотели немедленно раздать все земли тем, кто их обрабатывает. Эти люди были абсолютно лишены влияния в штаб-квартире, и их взгляды никогда серьёзно не принимались во внимание теми, кто находился на позициях власти.

Лидеры Добровольческой армии не представили последовательной аграрной политики, но им постоянно приходилось решать конкретные вопросы, влияющие на жизнь крестьян. Самым сложным и важным вопросом был следующий: что делать с землями, которые уже были захвачены крестьянами до установления Белого режима. Члены Особого совещания понимали, что просто отнять землю — значит неизбежно восстановить против себя крестьян и жестоко подорвать экономику. С другой стороны, антибольшевистский режим не мог принять такое грубое нарушение принципа частной собственности. Дилемма так и не была разрешена; серия полумер и компромиссов позволила крестьянам временно сохранить землю, при условии что они будут платить за неё определённую ренту. Недостаток ясности по вопросу собственности создал огромную неопределённость, которая снижала производительность. Особое совещание постоянно выносило новые предписания, потому что оно было озабочено сокращением сельскохозяйственного производства. В этом отношении можно было бы противопоставить Особое совещание правительству Колчака, которое недвусмысленно позволяло крестьянам сохранять свою землю до созыва Учредительного собрания.

Особое совещание пыталось регулировать ренту в июле 1919 года, прямо перед сбором урожая, что породило огромную сумятицу. На сенокосных угодьях крестьянин мог оставить себе половину урожая; если у него были посевы, он мог оставить себе две трети, а если он выращивал овощи или другие культуры, требующие усиленного ухода, ему оставалось пять шестых урожая. Озабоченное продолжающимся снижением производства, в сентябре Особое совещание снова изменило предписания в пользу новых владельцев: крестьяне могли сохранить две трети зерна и девять десятых овощей, которые они вырастили. В умах крестьян установление норм ренты без дальнейших сомнений отождествило Добровольческую армию с помещиками, которых они раньше прогнали.

Для того чтобы защитить интересы тех крестьян, кто незаконно захватил землю, но потерял её, когда Белая армия заняла территорию, Особое совещание в июле издало приказ, что если человек, который собирает урожай, — это не тот, кто его сеял, он должен компенсировать первому семена и труд. Как именно должна осуществляться эта компенсация, конкретизировано не было. В любом случае, кажется достаточно невероятным, чтобы центральные органы власти могли принудить кого-то к компенсации в областях, где были неспособны защитить крестьян в первую очередь от лишения владения.

Два нормативных акта Добровольческой армии особенно отвечали интересам зажиточных крестьян. Временное правительство очень рано установило монополию на хлеб, которая вынудила крестьян продавать все свои излишки зерна по фиксированной цене. Для насаждения этой монополии оно создало выборные местные комитеты с широкими полномочиями. Этим способом правительство могло сохранять цену на хлеб относительно низкой. 26 июля 1919 года Деникин отменил монополию на хлеб и комитеты. Единственным ограничением, которое осталось в отношении урожая, было то, что каждый производитель должен отдавать армии пять фунтов зерна с каждой возделываемой десятины земли по фиксированной цене. Очевидно, что это было значительно более обременительной обязанностью для тех, у кого было мало земли, чем для тех, у кого были крупные угодья. Восстановление свободы торговли помогло тем, кто производил существенные излишки, но сделало жизнь наёмных работников, которым приходилось покупать себе еду, более тяжёлой.

Другой нормативный акт касался продажи земли. В июле 1917 года Временное правительство временно запретило эту продажу, чтобы избежать спекуляции и сокращения земельного фонда, доступного для распределения. В январе 1919 года Деникин снял это ограничение во имя свободы торговли. Финансовые спекуляции, которые неизбежно последовали за этим, повредили беднякам, которые теперь могли легально потерять свою землю.

По всей России, на территориях и большевиков, и белых, производительность сельского хозяйства снижалась, а площадь культивируемых земель сокращалась. Этот общий упадок сельского хозяйства в условиях Гражданской войны был неудивителен. Во время Первой мировой и Гражданской войн крестьян миллионами призывали в армию. Владение землёй было неопределённым, и человек, который сеял, не мог быть уверен, что будет пожинать. Поскольку промышленность производила очень мало, у крестьянина не было стимула нести свой продукт на рынок. В основных сельскохозяйственных районах под властью Добровольческой армии в первой половине 1919 года — Кубанской и Терской областях, Черноморской и Ставропольской губерниях и области Войска Донского — количество возделываемых земель с 1914 года упало на 36%.

Особое совещание было озабочено тем, что земля не обрабатывается, и в марте 1919 года решило дать займы крестьянам, которые не могут обрабатывать землю, потому что не могут позволить себе купить семена. На эти цели Особое совещание выделило 19 миллионов рублей (бюджет агентства пропаганды в это время составлял 25 миллионов на три месяца). Займ необходимо было компенсировать с урожая. Деникин, который обычно подписывал протоколы Особого совещания без комментариев, на этот раз счёл необходимым написать на полях: «Я прошу пятничное заседание Особого совещания определить, должным ли образом защищены интересы мелких и средних земледельцев в учреждении органов, которые выдают займы». Нет причин сомневаться, что беспокойство Деникина о бедных крестьянах было неподдельным, даже если в итоге он мало что для них делал.

Погода была благоприятной, и урожай 1919 года на Юге, несмотря на сократившиеся площади, был хорошим. Относительно обильные поставки хлеба осенью 1919 года были одной из основных сильных сторон Добровольческой армии в борьбе за привлечение населения на свою сторону.

Вряд ли удивительно, что в гражданских волнениях, которые последовали за тремя годами войны, экономика страны была в большом беспорядке. Гражданская война разрушила фабрики, уничтожила ранее существовавшие экономические объекты и породила чувство неопределённости среди народа. Даже самая мудрая политика не смогла бы предотвратить нужду.

Антибольшевистский Юг испытывал на себе все плачевные последствия разобщённости. Они были особенно хорошо видны в финансовой сфере. В обращении был десяток видов валюты. Обменные курсы денег, напечатанных царским режимом, Временным правительством, советской властью, Добровольческой армией, различными правительствами Украины, новыми государствами Кавказа и Крымом, колебались в очень широком диапазоне. Добровольческая армия, которая провалилась на политической арене, также провалилась и в своих притязаниях на лидерство в сфере финансов.

Рубль, выпущенный Добровольческой армией, не имел золотого обеспечения, и его стоимость постоянно падала. М.В. Бернацкий, глава управления финансов, видел единственный выход из угрожающего финансового хаоса в установлении связей с адмиралом Колчаком и выпуске с его помощью валюты, которая будет приниматься повсеместно в антибольшевистской России. Ему требовалось получить содействие Колчака, поскольку позиции адмирала были сильны; в его владении находилось 652 миллиона золотых рублей из 1119 миллионов имперского казначейства. В мае 1919 года Бернацкий сформировал комитет для изучения вопроса и инициировал переговоры с представителями адмирала. Однако коммуникации были невозможно трудны; каждое послание в Сибирь должно было пройти через Париж. Разумеется, попытки Бернацкого не увенчались успехом. Адмирал открыл маленький кредит Добровольческой армии для закупок за рубежом, но в остальном не оказал Деникину финансовой поддержки. Следующими Бернацкий попытался убедить Англию и Францию вернуть 320 миллионов золотых рублей из императорского казначейства, находящихся в их собственности. Но поскольку и Англия, и Франция переживали разный уровень финансового хаоса в результате мировой войны, они не хотели расставаться с золотом, которое они хранили как обеспечение долгов России. Не могли они и оказать финансовой помощи помимо отправки дополнительных боеприпасов и других военных запасов. Напрасно представители Деникина пытались вести переговоры о частных займах из иностранных банков. Даже на вершине военных успехов финансовый риск казался неудовлетворительным.

В таких условиях инфляция была неизбежной. Доверие к добровольческому рублю постепенно утрачивалось. На первых стадиях армия оплачивала расходы напечатанными деньгами и восполняла падение стоимости рубля новым печатанием. С середины 1919 года, однако, бумажная валюта так быстро падала в цене, что печатные станки не поспевали за ослаблением курса.

К октябрю 1919 года печатный станок в Ростове напечатал 9 миллиардов рублей, из которых правительство Дона оставило себе 4.5 миллиарда рублей, а Добровольческая армия получила почти 4 миллиарда (небольшие суммы были выданы правительствам Кубани, Терека и Крыма). В последние месяцы 1919 года армия установила печатные станки в Киеве, Одессе и Новороссийске. С октября 1919 года по март 1920 года армия напечатала 21 миллиард рублей. В то же время управление финансов заказывало печать денег в Англии, но к моменту, когда те были готовы к отправке, армия была на грани краха, и эти деньги так и не были доставлены. Несмотря на ничем не сдерживаемую печать денег, их постоянно не хватало.

Эта нехватка имела катастрофические экономические и политические последствия. Владельцы фабрик часто не могли заплатить рабочим. Армейские командиры не могли компенсировать крестьянам реквизированное продовольствие; обычно они частично платили рублями, а на остальное давали расписки, которые, по мнению крестьян, стоили даже меньше бумажных денег.

Одна из самых тягостных проблем, с которыми сталкивалась армия, состояла в том, что делать с советской валютой в руках населения. Особое совещание беспокоилось, что автоматическое принятие советских денег облегчит красным отправку агентов на Юг. Они также боялись, что Советы могут экспортировать на Юг все больше и больше валюты и таким образом ещё больше увеличить хаос. С другой стороны, правительство не могло немедленно обменять все советские деньги, потому что в наличии было недостаточно валюты.

В течение какого-то времени армия обменивала 500 рублей на одного человека. Во время, когда не было возможности вести надёжные записи, жульничать было просто. Обмен денег проходил на рабочем месте. Владельцы фабрик часто составляли фальшивые списки, в которые включали мёртвых рабочих, и получали деньги на их имя. Разнузданная коррупция породила негодование, и Добровольческая армия отреагировала на это прекращением обмена. Те рабочие, кто получили последнее жалованье в советских рублях, теперь оказались без гроша. Сильнее всего пострадали беднейшие. Те, кому было нечего продать, оказались обречены на голод. Ещё и по этой причине благожелательность, которая часто существовала среди населения сразу после прибытия Добровольческой армии, быстро угасала.

^{«Колокольчик». ВСЮР (Деникин) образца 1919 года}

Налоговая политика армии была реакционной. Либералы и консерваторы долго спорили, как должно быть распределено бремя поддержки армии. Астров и его товарищи хотели обложить высоким налогом богатых. Консерваторы, напротив, доказывали, что в господствующем беспорядке никакие прямые налоги не будут эффективны. Бернацкий принял сторону консерваторов и построил свой бюджет на косвенных налогах. В бюджете 1920 года, который он составил, армия должна была получить в 18 раз больше дохода с прямых, чем с косвенных налогов. Правительственные монополии на сахар и алкоголь, как косвенные налоги, больше всего ущемляли бедным.

Промышленность страдала от последствий Гражданской войны ещё сильнее, чем сельское хозяйство. Эффект был кумулятивным; по мере того как выпуск промышленной продукции все больше снижался, увеличивающаяся нехватка все большего и большего количества товаров становилась причиной острых проблем.

Масштаб экономического распада был разным на разных территориях. Кубань, где промышленность была слаборазвитой, а боёв велось относительно мало, была самой зажиточной. Терек находился в плохом положении из-за постоянной борьбы с восставшими племенами горцев. За северные районы Войска Донского, которые всегда были беднейшими, постоянно велись бои с предсказуемыми результатами. Но, возможно, больше всего пострадали Донецкий бассейн и Украина. Линия фронта двигалась вперёд и назад, и партизанская война не давала возможности сохранить порядок даже на короткое время. Экономика оказалась практически в мёртвой точке.

Крах горнодобывающей промышленности, металлургии и транспортной системы сделал восстановление других отраслей промышленности невозможным. Угольные шахты Донецкого бассейна, которые удовлетворяли основную часть потребностей довоенной России, теперь не могли обеспечить даже территорию под властью белых. Шахты были затоплены, и, чтобы избежать голода, шахтёры искали убежища в деревнях. Из 300.000 шахтёров, которые работали в 1916–1917 годах, на начало 1919 года работали только 5000. На железорудных шахтах в 1916 году было 25.000 рабочих, а в январе 1919 года — 4000. В результате затопления шахт, разрушения оборудования и недоедания рабочих производительность шахтёров упала до 50 процентов от довоенного уровня. Производительность нефтяных промыслов в Грозном составляла лишь 10 процентов от значений 1914 года. Армии требовалась нефть, но она не могла получить её с близлежащих нефтяных месторождений в Баку из-за конфликта с Азербайджаном. В отсутствие угля и железа не могла функционировать металлургия. Из 25 железоплавильных фабрик, которые действовали в Донецком бассейне на начало 1918 года, 23 были вынуждены закрыться в том же году.

Транспортная система была в огромном упадке. К лету 1919 года 60 процентов довоенного вагонного парка вышли из строя. В январе 1919 года было 1049 локомотивов, но 357 из них не действовали. В сентябре того же года ещё 368 требовали значительного ремонта, что оставило железную дорогу только с 324 локомотивами. Даже те, что были в хорошем состоянии, часто нельзя было использовать из-за нехватки топлива. Любое доступное топливо требовалось военным. Это был порочный круг: топливо нельзя было перевезти из-за коллапса железнодорожных сетей, а локомотивы не могли функционировать, потому что не хватало топлива. Партизаны уничтожали вагоны-цистерны, и нефть с месторождений Грозного невозможно было доставить. Проблемы транспорта также в огромной мере влияли на продовольственное снабжение городов. Даже если продовольствие имелось в наличии, его было невозможно доставить тем, кто голодал.

Добровольческая армия возражала против национализации в целом и утверждала неприкосновенность частной собственности. Когда армия занимала город, она аннулировала законы и нормативно-правовые акты, изданные советским правительством. Это значило, что фабрики возвращались прежним владельцам. Но денационализация не всегда приносила такие огромные перемены, как можно было ожидать. Поскольку у большевиков не было достаточного количества технических и деловых специалистов на службе, они часто позволяли старым владельцам продолжать управлять своими предприятиями. Когда капиталисты были освобождены от советского контроля, их работа не изменилась или существенно не улучшилась. В общем и целом они слабо верили в долговечность Белого режима и поэтому не имели желания вкладывать деньги в реконструкцию. В любом случае, капитал был недоступен, а иностранцы не предоставили бы ссуду. В результате создалась парадоксальная ситуация: владельцы фабрик, только что освобождённые от опеки Советского государства, теперь требовали государственного вмешательства. Они хотели субсидий и ссуд из казначейства, но казначейство было так бедно, что редко могло помочь. Класс российских капиталистов оказался неспособным руководить реконструкцией экономики.

Эгоистичное поведение антибольшевистских правительств Юга крайне затрудняло возрождение внутренней и даже международной торговли. В.С. Иванис, министр торговли и промышленности Кубани, сформулировал отношение, которым руководствовались в своей деятельности все этих новые правительства: «Основой моей работы будет следующий принцип: ни один фунт наших товаров не может быть выпущен из нашего края без возмещения их товарами, в которых нуждается население». При таком отношении рациональная экономическая политика была невозможна.

Лидеры Добровольческой армии напрасно боролись за то, чтобы внести единство в свой лагерь. В переговорах с представителями правительств казаков, однако, Особое совещание имело очень слабые козыри. Казаки были богаче, и у них было многое из того, что требовалось армии, но армия могла мало что дать взамен. В мае 1919 года Особое совещание заключило соглашение с Тереком, Доном и Кубанью об учреждении экономического совета с целью регулирования торговли. Эта очень разумная идея так и не была воплощена, потому что и Донской круг, и Кубанская рада отказались ратифицировать соглашение. Экономические отношения продолжали ухудшаться. Например, Кубань экспортировала хлеб в Грузию в то самое время, когда Добровольческая армия находилась практически в состоянии войны с этим кавказским государством, а над районами, граничащими с Кубанью, такими как Черноморская губерния, нависала угроза голода. Правительство Дона продало за рубеж уголь, когда у Добровольческой армии его не хватало для флота на Чёрном море. Антибольшевистская Россия экспортировала и импортировала уголь в одно и то же время по высокой цене. Деникин печально писал на полях протокола Особого совещания, касающегося решения покупать уголь за рубежом: «Неужели нам придётся даже уголь получать от иностранцев?» (варягов). Добровольческая армия запретила экспорт определённых необходимых товаров, но впустую, потому что торговцы могли беспрепятственно осуществлять свою деятельность через Дон.

Разочарованные, лидеры Добровольческой армии решили ответить тем же самым, и осенью 1919 года установили свои собственные таможенные барьеры и блокировали улицы Керчи, чтобы предотвратить экспорт запрещённых товаров. В то время как белые вели решающие сражения и на кону был исход Гражданской войны, различные фракции антибольшевистского движения вели таможенную войну друг против друга, порождая огромную озлобленность.

Несмотря на введение таможни, Добровольческая армия поддерживала принцип свободной торговли. На недавно освобождённых территориях этот принцип был популярен, поскольку люди, без сомнения ошибочно, отождествляли торговые ограничения, царившие на территориях большевиков, с дефицитом. Свободная торговля прежде всего означала, что крестьяне имели свободу продавать или не продавать свою продукцию. В 1919 году на Юге был относительно хороший урожай, но армии всё же не удалось как следует накормить города. Поскольку фабрики практически ничего не производили, цены на промышленные товары быстро росли. Крестьяне, которые продавали свою продукцию на рынке, вскоре не могли себе позволить ничего купить в городе. В результате они потеряли стимул продавать свою продукцию, и цены на сельскохозяйственную продукцию тоже начали расти. Это было политически опасное обстоятельство, поскольку оно подрывало одну из основных притягательных сторон Добровольческой армии. Вплоть до осени 1919 года за входом белых войск в город немедленно следовало огромное падение цены на хлеб. Но высокие цены, которые преобладали в конце 1919 года, поместили рабочих, которые жили на мизерное жалованье, и особенно безработных в отчаянные условия.

Армии требовалось многое из-за границы, а западные власти не предоставляли кредита, так что иностранная торговля была ключевым вопросом. Поскольку рубли почти полностью обесценились, иностранная валюта была очень привлекательна для промышленников и купцов. В действительности любой, у кого было хоть что-то, востребованное на продажу, хотел это экспортировать, и насколько бы правительство не испытывало неприязни к контролю в принципе, оно было вынуждено установить монополию на внешнюю торговлю. Особое совещание надеялось предотвратить истощение запасов стратегически важных материалов и накопить иностранную валюту для покупки необходимых товаров. В феврале и марте 1919 года Особое совещание учредило три комиссии. Одна решала проблемы, связанные с операциями с конвертируемой валютой, другая — с экспортом, а третья — с импортом. В то же время оно запретило экспорт определённых важных сырьевых материалов, таких как уголь, железная руда и кожа. Оно также запретило продажу зерна частными собственниками. Главным источником иностранной валюты для армии стала продажа муки и подсолнечного масла. На эти товары в истерзанной войной Европе был большой спрос.

Запрет на экспорт часто обходили. Поскольку правительство Дона не подчинилось ограничениям, всё можно было вывозить через порты Дона. Коррупция помогала частным лицам получать разрешение на экспорт в ущерб национальным интересам. Обнаружив, что контроль экспорта потерпел неудачу, Особое совещание в ноябре 1919 года решило провести эксперимент с новой политикой. Лебедев, глава управления торговли, который отвечал за контроль, был смещён с поста, а его место занял Фенин. Фенин разрешил экспорт практически всего, с тем чтобы экспортёр отдавал 40 процентов валюты в казначейство, а на остальное закупал за границей товары, необходимые для управления торговли. Политика Фенина могла сработать лучше, чем лебедевская, но, чтобы оценить её, оставалось слишком мало времени.

Добровольческая армия могла бы получить деньги из-за рубежа, предоставляя концессии для иностранных капиталовложений на эксплуатацию природных богатств России. Те, кто поддерживал эту политику, убедительно доказывали, что вовлечение иностранных граждан в Гражданскую войну должно принести политические преимущества. Капиталисты, которые инвестируют в Россию, предположительно будут действовать как группа давления на свои правительства в целях помощи антибольшевистскому делу. В любом случае, предоставление концессий казалось лёгким способом получить иностранную валюту без всяких непосредственных затрат. Деникин, однако, считал, что у него нет права втягивать будущее государство в подобную ситуацию, а сама эта идея была противна его понятию чести. Он остался непреклонным. Только один-единственный раз он уступил: в декабре 1919 года дал разрешение иностранной инвестиционной группе на эксплуатацию лесов Черноморской губернии. Поскольку к этому времени армия была на грани краха, работы даже не успели начаться.

Этот короткий обзор экономической жизни Юга дал бы ошибочную картину, если бы мы не указали, что условия в большевистской России были даже хуже. Белые обладали рядом сравнительных преимуществ. Они контролировали наиболее плодородные сельскохозяйственные регионы страны, и в то же время у них было меньше городского населения, которое надо было накормить. С оккупацией Донецкого бассейна и Украины они вступили во владение районами, которые были хорошо промышленно развиты, богаты сырьём и включали хорошо развитую транспортную сеть. (В середине 1919 года во власти Деникина находилась четверть сети железных дорог императорской России.) Большевики испытывали огромные трудности с привлечением руководителей и инженеров, а у белых такой проблемы не было. Но, возможно, самым главным было то, что, в то время как Советская Россия была настолько успешно окружена блокадой, что ни люди, ни товары не могли сквозь неё прорваться, Добровольческая армия получала существенные военные запасы из-за границы. Большевики были вынуждены применять наиболее драконовские методы — ценой тяжёлых политических потерь, — чтобы мобилизовать все ресурсы на нужды войны, а белым не требовалось таких экстраординарных мер; большинство оружия они получали в подарок.

Белая Россия переживала ужасную инфляцию. В январе 1920 года стоимость добровольческого рубля, по сравнению с сильно обесценившимся французским франком, была в 400 раз меньше, чем царского рубля в 1914 году. Но советский рубль даже нельзя было обменять; он был просто ничего не стоящим клочком бумаги. Нехватка денег была так велика, что рабочие часто получали заработную плату товарами, сделанными ими же самими на фабрике. Советская Россия вернулась к бартерной экономике. Никакая отвлечённая статистика сокращения производства не даст нам возможности представить тяготы российского народа.

Горожане в целом и рабочие в частности жестоко страдали во время Гражданской войны. Фабрики закрывались, тысячи и тысячи людей теряли работу; ни белые, ни красные не могли решить проблему снабжения продовольствием городов; рабочие сильно страдали от инфляции. Им становилось всё труднее прокормить свои семьи на маленькую зарплату, а продать или обменять на еду у них было практически нечего. Те, у кого ещё сохранились связи в деревнях, возвращались жить к своим родственникам. Это было время деурбанизации.

Рабочие, которые жили под властью Добровольческой армии, сталкивались с особыми проблемами. Промышленники, освобождённые от советского контроля, злоупотребляли своим положением и эксплуатировали рабочих без ограничений. Они недальновидно хотели отомстить рабочим за оскорбления, которым подвергались при красном режиме. Лидеры Добровольческой армии рабочих не защищали. Для генералов российский народ означал крестьянство, и они полагали, пусть ложно и эгоистично, что действуют к наибольшей выгоде этого класса. Они считали крестьян жертвами сторонних агитаторов и надеялись, что те вскоре раскусят пропаганду большевиков и отрекутся от них. Но они подозрительно относились к пролетариату. Им не нравились города и промышленность, и они считали, что рабочие безнадёжно развращены чуждыми силами новизны. Это отношение отражалось в донесениях секретных агентов, которые рекомендовали усилить агитацию среди крестьян, но были склонны уступить рабочих большевикам.

В рабочем движении России полностью преобладали социалисты, а среди их лидеров было большое количество евреев. Глубинная неприязнь генералов к лидерам рабочего движения, и наоборот, была столь велика, что сотрудничество между ними было практически невозможно.

Земельная реформа была, возможно, наиболее горячо оспариваемым вопросом внутри Белого движения. Постепенно многие поняли, что она необходима для завоевания расположения крестьянства и что уступки неизбежны, но в то же время влиятельные землевладельцы сопротивлялись значимой реформе. Ситуация с трудовым законодательством кардинально отличалась. У промышленников не было организованного лобби для защиты своих интересов. В результате Особое совещание ввело в силу несколько законов, касающихся труда, — ни один из них, однако, не оказал сильного практического влияния.

5 апреля 1919 года Деникин направил Особому совещанию свои указания по земельной реформе. В то же время с помощью Н.И. Астрова он разработал принципы, на которых должно основываться трудовое законодательство.

Особое совещание учредило специальную комиссию во главе с либеральным председателем «Всероссийского национального центра» М.М. Фёдоровым, которая работала несколько месяцев. В октябре и ноябре 1919 года эта комиссия представила ряд законопроектов и нормативно-правовых актов для рассмотрения на Особом совещании, и они были одобрены.

4 ноября Деникин подписал два из нормативно-правовых актов, одобренных Особым совещанием. Первый из них учреждал комитет для надзора за работой страховых обществ. Этот комитет, председатель которого был назначен Деникиным, включал представителей профсоюзов, организаций работодателей, а также управлений торговли, промышленности, юстиции и внутренних дел. Второй законодательный акт касался профсоюзов и позволял рабочим, даже тем из них, кто работал на государство, создавать организации для защиты своих профессиональных интересов. Лидеры союзов, однако, возражали против пункта, который требовал от них регистрации в местном суде, что включало предоставление конституции их союза и списка членов; союзы, которые не зарегистрировались в течение месяца, должны были быть запрещены. По вопросу о праве на забастовки законодательные акты хранили молчание. 12 декабря Деникин выпустил ещё один нормативный акт, ограничивающий рабочий день восемью часами. Сила этого акта была значительно ослаблена правом работодателей требовать 400 часов в год сверхурочной работы и избирательностью его применения.

Законодательство о труде не принесло армии большой народной поддержки. Оно не смогло уменьшить длительную враждебность пролетариата по отношению к генералам. Весной и летом 1919 года белые заняли Донецкий бассейн, а позднее — всю Украину, и под их властью оказались десятки тысяч рабочих. Маловероятно, что в тот момент среди организованных рабочих было много активных сторонников Белого дела. Большинство колебалось между враждебностью и нейтралитетом. Согласно донесениям секретных агентов, которые оценивали настроение пролетариата, время благоприятствовало белым. Не потому, что рабочих привлекла политика Деникина, просто они все больше уставали от Гражданской войны и теряли интерес к политическим вопросам. Для многих Добровольческая армия казалась наиболее вероятным вариантом обеспечения стабильности. Интересно, что влияние большевиков оставалось наибольшим в таких районах, как Ростов и Таганрог, которые красные удерживали только очень короткое время. В северных районах Дона и на Украине влияние большевиков снижалось.

В отличие от крестьян, у которых не было никакой эффективной самоорганизации, рабочие могли осуществлять влияние через профсоюзы. Основное оружие рабочего класса, забастовка, могло угрожать жизненно важным интересам Добровольческой армии. Хотя белые никогда не пытались полностью запретить профсоюзы, они отравляли жизнь организованному рабочему классу. Реакционные командиры часто арестовывали лидеров рабочих без причины, закрывали газеты, обыскивали помещения профсоюзов, разгоняли митинги и запугивали рабочих.

21 июля 1919 года наиболее влиятельная организация рабочего класса, «Профессиональное объединение Юга России», Югпроф, направила двух делегатов к генералу Лукомскому, председателю Особого совещания. В меморандуме, который они представили на рассмотрение, перечислялись акты террора, такие как аресты и даже убийства профсоюзных лидеров. Они указывали, что поведение некоторых офицеров идёт вразрез с письмом Деникина Особому совещанию от 5 апреля. Они предупреждали, что, если Особое совещание не примет мер по наказанию виновных, Югпроф пересмотрит своё раннее решение о сотрудничестве с Добровольческой армией. Лукомский принял делегатов надменно и нетактично. Он сказал, что, если заявления в меморандуме окажутся ложными, лидеры Югпрофа будут наказаны. Лукомский посчитал оскорбительным, что профсоюзные деятели не поверили Деникину на слово и настаивали на том, что официальные заявления расходятся с реальным положением дел.

^{Плакат Добровольческой армии. 1919}

Два месяца спустя Югпроф направил ещё одну письменную жалобу генералу Май-Маевскому, военному губернатору Харькова. Жалобы были знакомыми: местные власти беспричинно запрещают митинги, арестовывают лидеров и запугивают некоторых из них расстрелом. В порыве самодурства жандармерия не позволила членам профсоюза использовать на митингах слово «товарищ». Май-Маевский даже не удосужился ответить Югпрофу. Отношение ведущих генералов армии сделало сотрудничество любого члена профсоюза с белым затруднительным.

Тема сотрудничества наиболее бурно обсуждалась в связи с вопросом, принимать ли приглашение Особого совещания принять участие в работе комиссии, работающей над трудовым законодательством. В июне 1919 года Я.Д. Прядкин, кадет-горнопромышленник и утверждённый член этой комиссии, обратился к Югпрофу от имени Особого совещания и попросил рабочих избрать делегатов. В разговоре с Прядкиным представители Югпрофа перечислили ряд условий своего участия.

Они хотели выведения забастовок из компетенции военно-полевого суда, свободы профсоюзных митингов и печатной деятельности и обещания невмешательства военных в работу профсоюзов. Прядкин обещал передать условия Особому совещанию, а представители профсоюзов согласились передать вопрос об участии местным организациям. В следующие недели во всех промышленных районах прошли митинги представителей профсоюзов. Они выявили двойственное отношение рабочих к белым. Хотя большинство решительно высказывалось за участие, везде было значительное меньшинство, которое выступало против, и почти у всех были сомнения.

Рабочие понимали, что сейчас у них есть инструмент давления на переговорах. Армии требовалось их участие в комиссии, потому что их присутствие увеличило бы шансы того, что рабочие сочтут итоговое законодательство приемлемым. Белые хотели распространить образ совместной работы офицеров, работодателей и наёмных работников, чтобы нейтрализовать реакционный образ армии в России и за рубежом. У воинственно настроенных социалистов не было никакого желания оказывать эту помощь Добровольческой армии, которая защищала капиталистов и жестоко угнетала рабочих. С другой стороны, обладатели умеренных взглядов на тот момент ожидали окончательного поражения большевиков и надеялись установить хорошие отношения с теми, кого считали будущими правителями России. Они хотели заслужить право профсоюзов на существование. При лидерстве меньшевиков в профсоюзном движении центристы прочно стояли у руля.

20 августа делегаты губернских организаций встретились в Харькове для выбора 18 представителей (от работодателей должно было быть столько же) и согласования ряда принципов, которым эти представители должны следовать. Состав делегации точно отражал настроения и взгляды рабочего класса. Из состава делегации и принципов, принятых конференцией, было ясно, что сотрудничество с представителями армии и промышленности будет нелёгким. Конференция избрала ряд рабочих, которые не одобряли сотрудничества, а также приняла декларацию, которая была крайне враждебна политике Добровольческой армии. Эта декларация осуждала Добровольческую армию, которая, как там говорилось, разрушила достижения Мартовской революции, уничтожила свободу печати и собраний, ввела террор и казни без суда и следствия и предоставила свободу организаций только реакционным организациям. Далее там утверждалось, что Особое совещание не может представлять интересы российского народа и что поэтому рабочие заранее снимают с себя всякую ответственность за итоговое законодательство.

Комиссия по трудовому законодательству начала работу 15 сентября в Ростове. После вступительного слова М.М. Фёдорова слово попросил Лабутин, рабочий по металлу, и начал зачитывать Харьковскую декларацию. Когда он прочитал, что казни под властью Добровольческой армии стали повседневным явлением, Фёдоров прервал его, сказав, что не позволит критиковать Добровольческую армию и что делегаты должны свести свои замечания к вопросам, которые находятся в компетенции комиссии. На этом моменте делегаты от рабочих посовещались и решили покинуть зал заседаний, если у них не будет возможности зачитать свою декларацию. Фёдоров отверг этот ультиматум, и рабочие покинули Ростов в тот же день. Так закончилось сотрудничество социалистов — лидеров рабочего движения с Добровольческой армией.

Каждая из сторон, естественно, винила другую. Деникин увидел в поведении лидеров рабочего класса влияние Москвы, что было, конечно, абсурдным утверждением. Югпроф винил Добровольческую армию в целом и Фёдорова в частности. Его резолюция от 18 сентября указывала, что даже во времена царизма рабочим позволялось высказаться. Представители местных профсоюзных организаций единодушно одобряли поведение делегатов.

После провала этого эксперимента с сотрудничеством репрессии, направленные на организации рабочего класса, стали более жестокими, чем когда-либо. Лидерам профсоюзов пришлось идти по узкой тропе; они осуждали обе стороны Гражданской войны. Они боролись с репрессиями белых и в то же время отмежёвывались от большевиков, чьё правление описывали как антидемократическую диктатуру.

Рабочему движению, страдавшему от репрессий и упадка морального духа, также угрожал раскол: большое число последователей привлекало движение, которое организовал инженер К.Ф. Кирста. В 1905 году Кирста был лидером социал-лейбористов, достаточно видным, чтобы оказаться в тюрьме за свою деятельность. После освобождения он отошёл от политики до 1919 года, когда он начал пропагандировать идеологию, радикально отличающуюся от убеждений своего юношества. Его посылом был мир между классами. Он отвергал забастовки как оружие и, конечно, выражал резкую враждебность по отношению к большевикам. 3 сентября 1919 года он основал «Организацию за объединение всех рабочих профсоюзов» в Киеве, а неделю спустя начал печатать газету «Путь рабочего».

Органы власти Добровольческой армии в полной мере оценили усилия Кирсты. Драгомиров, на тот момент военный губернатор Киева, принял его 4 октября и сказал ему, что его деятельность произвела в высшей степени благоприятное впечатление на генеральный штаб. Армия помогала ему разными способами: он получал субсидии на издание своей газеты, а его организационному комитету было позволено забрать здания и печатный станок, конфискованный у рабочих-социалистов. Что важнее всего, армия уполномочила его обменивать для рабочих советские деньги. Возможность составлять списки рабочих для получения денег была мощным инструментом агитации.

Поддержка белых властей отчасти объясняет быстрый рост движения Кирсты. Через месяц после основания организационного комитета у Кирсты было девять тысяч последователей в Киеве, что составляло примерно одну пятую всего рабочего населения города. Советские историки утверждают, что Кирста находил поддержку в основном на маленьких фабриках среди, по их мнению, наименее политически сознательной части пролетариата. Агенты «Азбуки», напротив, сообщали, что Кирста нашёл большинство своих последователей на крупнейших предприятиях, особенно среди рабочих-железнодорожников, металлистов и работников водного транспорта. Их интересное и, возможно, частично верное объяснение этого явления состояло в том, что на маленьких предприятиях в непропорционально больших количествах работали евреи, которые оставались безразличны к лозунгам Кирсты из-за неискоренимой враждебности к Добровольческой армии. Ещё один агент «Азбуки» считал источником притягательности Кирсты разочарованность рабочих во всех идеологиях. Агенты «Азбуки», осознавая значимость вклада Кирсты, демонстрировали невысокое мнение о его личных качествах. Они сообщали о своих подозрениях относительно теневых финансовых сделок и предупреждали генеральный штаб, что рабочие вскоре могут разочароваться в подобном лидере.

Действительно, крах этого движения был таким же неожиданным, как и его взлёт. Кирста так и не получил значительной поддержки за пределами Киева, возможно потому, что у него не было времени её организовать. В крупных промышленных центрах, Харькове и на Донце, профсоюзы прочно контролировали лидеры-социалисты. Даже в Киеве мощь Кирсты по большей части зависела от денег Добровольческой армии. Как только рабочие поняли, что правление Добровольческой армии долго не продержится, они покинули недавно созданную организацию. Когда Красная армия подошла к Киеву, Кирста надеялся мобилизовать рабочих на помощь по обороне города. Это была исключительно неудачная попытка. На его призыв откликнулась только горстка человек, и он вряд ли мог бы сформировать даже роту. После того как большевики заняли город, движение исчезло без следа. Кирста бежал в Одессу, где попытался повторить свой организационный успех. На этот раз, однако, ситуация ему не благоприятствовала. Рабочие больше не верили в возможность победы Добровольческой армии.

Гражданская война на Юге России обычно рассматривается как борьба между бедными и богатыми, между теми, кто враждебно относился к дореволюционному режиму, и теми, кому в старой России было в основном комфортно. Эта картина в некоторой степени ошибочна; действительность была более сложной. Армии красных состояли по большей части из крестьян, возглавляемых бывшими царскими офицерами, которые, в свою очередь, находились под контролем большевиков. Но армии белых, также возглавляемые бывшими царскими генералами, в основном состояли из особой группы россиян и украинцев — казаков. Значения вклада казаков в Белое дело нельзя недооценивать; без участия казаков ни на одной из стадий конфликта армии Деникина долго бы не выстояли. Осенью 1919 года, когда в Добровольческую армию были призваны тысячи украинских и российских крестьян, она всё-таки на 50–65% состояла из казаков.

Казаки были прекрасными бойцами и ненавидели большевиков, которые угрожали их многовековым привилегиям. Это сочетание военных навыков и политических убеждений часто позволяло белым побеждать численно превосходящего врага. Однако у казаков была ограниченная точка зрения на Гражданскую войну. С начала борьбы и до её конца казаки и офицеры сражались за разные цели и исповедовали разные идеологии, так что их сотрудничество всегда было условным и проблемным.

Перед белыми и красными стояли непохожие задачи. Большевики пытались навязать порядок нежелающему населению и старались принудить к сражениям тех, кто этого не хотел. Белые тоже пытались это сделать, но им также приходилось добиваться компромиссов между уже существующими движениями. Большевики сформировали Красную армию, которая состояла из более-менее надёжных частей различной военной ценности. У белых, напротив, едва ли были какие-нибудь силы, которые они могли бы считать полностью собственными. Армия донских казаков была просто союзником, подчинявшимся Деникину для достижения конкретных целей, иногда выполнявшим приказы, а иногда игнорировавшим их. У Кубани не было независимой армии, но политики требовали её со все возрастающей настойчивостью. Свобода действий Деникина была жёстко ограничена тем, чего хотели казаки и что они отказались бы делать.

Антибольшевистское движение в среде казаков предшествовало созданию Добровольческой армии. Алексеев, Корнилов и Деникин приехали в Новочеркасск в конце 1917 года, потому что казаки, которые бросили вызов Временному правительству, оказали сопротивление и большевикам. Нигде больше в России не смогли бы генералы найти безопасного укрытия. Когда победы красных вынудили молодую Добровольческую армию оставить Дон, она двинулась ещё в одно казачье войско, Кубанское, где ожидала хорошего приёма. Объединение с армией кубанских казаков спасло небольшую группку деморализованных и побеждённых офицеров от исчезновения. Вскоре военная ситуация улучшилась. Но даже в мае 1918 года, когда атаман Краснов по своим собственным причинам попытался убедить Деникина двинуться на Царицын и основать свою базу на российской, а не на казацкой, территории, Деникин отверг эту идею. Он боялся, что его армия казаков не последует за ним, и понимал, что не сможет создать силу сравнимой военной значимости из российских крестьян. Это была наиболее серьёзная слабость Белого движения: его лидеры не верили, что российский народ готов сражаться с советским режимом. Эта нехватка веры, которая, возможно, была оправданна, объясняет чрезвычайную и деструктивную зависимость Деникина от его союзников-казаков.

Казаки трёх войск Юга — Донского, Кубанского и Терского — сталкивались с разными противниками и разными экономическими и политическими проблемами. Но у них было намного больше общего, чем отличного. Они нападали на правление Добровольческой армии, особенно Особое совещание, как реакционное. Они осуждали политические меры Деникина как реставрационистские и заявляли, что старый режим не может и не должен быть восстановлен. Подобной критике легко сочувствовать. Можно также восхищаться традицией самоуправления среди казаков и их гордостью за собственный образ жизни. Они были богаче и лучше образованы, чем другие российские крестьяне. Но в их позиции был существенный недостаток: их комфортный образ жизни основывался на эксплуатации тех крестьян, которые переехали из других губерний относительно недавно, иногородних. Нежелание казаков делиться своим богатством и властью с обитателями их же богатых краёв сделало их торжественные заявления о демократии, автономии и самоуправлении пустыми. И действительно, они обратили оружие против большевиков, чтобы защитить свои феодальные земельные привилегии от соседей. Чтобы оправдать себя в собственных глазах, они породили притянутый за уши национализм, основанный на мифическом прошлом. Это сочетание национализма, веры в военную доблесть и антимонархизма сделало их особенно уязвимыми для современных правых идеологий. Не может быть случайностью то, что Германия во Второй мировой войне достигла в России наибольшего успеха в призыве именно среди казаков и что донской атаман Краснов и генерал Шкуро, герой Кубани, оба закончили жизнь, сражаясь на стороне Гитлера.

То, что серые кардиналы политики делали в провинциальных городах Екатеринодаре, Новочеркасске и Владикавказе, имело значение далеко за пределами казачьих войск. Они во многом определили будущее Белого движения.

Кубань была центром антибольшевистского Юга. Кубанские казаки составляли основу Добровольческой армии, а щедрая земля этого района кормила движение. Хотя Корнилов и Алексеев основали свою организацию на Дону, именно на Кубани она набрала силу, а Екатеринодар оставался местом генерального штаба, или Ставки, вплоть до лета 1919 года.

У Деникина были неоднозначные взаимоотношения с кубанскими казаками. Он полностью осознавал значение их вклада и оставался верным собственной идее альянса. Когда Врангель во время поражений в конце 1919 года предлагал вывести армию в Крым, Деникин отверг эту идею, потому что это значило бы бросить союзника без борьбы. В то же время его жестоко уязвила деятельность некоторых политиков Кубани, и он принимал их обвинения в адрес Добровольческой армии близко к сердцу. До конца своих дней он был убеждён, что простые казаки оставались лояльными к нему, и что проблемы с войском были просто результатом деятельности нескольких безответственных политиков.

Даже в условиях сложной Гражданской войны Кубань отличалась большим количеством и серьёзностью конфликтов, которые здесь таились. Ссоры между армией и войском были беспрестанными и шумными, но борьба между иногородними и казаками была даже более жестокой. Иногородние, которые составляли 53% населения, владели только 27% земли. У многих из них земли вообще не было, они арендовали её у казаков. Богатые обычно жестоко относятся к бедным, когда бедные угрожают их благосостоянию, и казаки, которые полностью монополизировали политическую власть, несправедливо относились к своим соотечественникам и угнетали их. Иногородние по понятным причинам сочувствовали большевикам, но даже тех из них, кто изначально этого отношения не разделял, недальновидное и эгоистичное поведение местных политиков вскоре толкнуло в руки красных. Обращение с иногородними не было вопросом политических дебатов: среди всех групп казаков здесь царило полное согласие, что их требования необходимо отвергать. Не был этот вопрос и проблемой, встающей между войском и генеральным штабом: Особое совещание не предпринимало никаких попыток защитить ущемляемых российских крестьян.

Но среди самих казаков не было единства. Войско было сформировано только в конце XIX века из двух очень несходных групп, черноморских казаков и линейцев. Екатерина Великая расселила потомков Запорожской Сечи, украинского казачьего войска, которое существовало до конца XVIII века, на берегах Чёрного моря. Екатерина также поселила часть донских казаков глубже на материковой части, для защиты новоприобретённых территорий от грабежей горских племён. Поскольку им приходилось жить на границе, или «на линии», их назвали линейцами. Они возделывали плодородные земли на берегах верховий реки Кубани. Эти две группы, даже после того как они были слиты в одно войско, жили обособленно и мало контактировали друг с другом. Черноморские казаки говорили на украинском диалекте, тогда как линейцы говорили по-русски. Линейцы были более зажиточными и склонными смотреть свысока на своих товарищей-казаков.

Деникин нашёл сторонников среди линейцев. В их политике преобладали либералы, которых бы удовлетворила частичная автономия их земель. Линейцам, более малочисленным, чем их соперники, требовалась помощь Добровольческой армии для получения политической власти. Российским генералам, однако, совсем не нравились политические идеи, распространённые среди черноморских казаков. Эти казаки сохраняли самосознание того, что они украинцы, и с огромным интересом следили за тем, что происходит на их родине. Из всех многочисленных соперничающих там движений они сочувствовали тому, которое возглавлял Петлюра, и одобряли его сочетание национализма и социализма. Поскольку Деникин и его собратья-генералы считали Петлюру ничем не лучше большевика, они подозревали черноморских казаков в предательстве. Черноморские казаки провозглашали своей целью реорганизацию России на федеративной основе. Русские националисты не могли представить свою страну ничем иным, кроме централизованного государства, и для них федерализм просто не имел смысла. Они полагали, что те, кто говорит о федерализме, в действительности хотят разрушить страну. Националисты, возглавлявшие Добровольческую армию, считали себя защитниками России: они противостояли большевикам, которые, казалось, зловеще подрывают ценности, на которых их отечество основывалось не одно столетие; в то же время они чувствовали себя обязанными бороться с теми, кто угрожает единству государства. Жестокая и саморазрушительная вражда между казацкими политиками-федералистами и Добровольческой армией была просто одним из результатов узкой националистической доктрины генералов. Проблемы были, в принципе, теми же самыми, которые возникали у армии с другими соседями российских земель.

В политическом спектре Кубани консерваторов и монархистов не существовало. По примечательной иронии среди казаков, которые столетиями воевали за царя, не было защитников монархии. Ставка подозревала черноморских казаков в сепаратистских взглядах, не важно, сколько бы казаки ни протестовали, что хотят только федерации; и напротив, казаки считали армию монархистской, пусть даже Деникин официально отвергал монархизм. Разрыв между некоторыми кубанскими политиками и лидерами Добровольческой армии был значительным.

Законодательство Кубани было сложным и громоздким. Закон о выборах, изданный правительством войска 2 сентября 1918 года, недвусмысленно лишал иногородних избирательных прав. Право голосовать имели только казаки, представители горских племён (которые составляли только малую часть обитателей) и «коренные жители» (незначительное меньшинство иногородних, которые прибыли в эти края до 1861 года). Краевая рада численностью 500 человек выбирала атамана, а также Законодательную раду из 80 человек. Законодательная рада почти постоянно заседала. Хотя атаман назначал правительство, этому административному органу было трудно функционировать, если он хотел проводить политику, отличную от той, которую осуществляла Законодательная рада. Эта сложная система часто порождала распри, и, как следствие, политическая жизнь региона была исключительно бурной.

Первым атаманом, избранным в октябре 1917 года, был полковник и впоследствии генерал А.П. Филимонов, линеец. На выборах в декабре 1918 года Филимонов соперничал с Л.Л. Бычем, председателем правительства. Поскольку черноморские казаки были более многочисленны в Раде и поскольку Быч был популярным лидером, он, несомненно, стал бы атаманом, не окажи Добровольческая армия давление. Ставка сочла избрание федералиста Быча огромной угрозой и через своих агентов дала членам рады понять, что голосовать за Быча — значит голосовать за раскол и что его избрание может означать разрыв отношений с Добровольческой армией. Казаков испугала эта возможность, и их голоса позволили с трудом избрать Филимонова. Атаман, вместо того чтобы вновь назначить своего соперника председателем правительства, выбрал Ф.С. Сушкова, ещё одного линейца. Это назначение породило сложную политическую ситуацию: большинству черноморских казаков в Законодательной раде не нравилась политика председателя правительства. Началась жестокая политическая борьба. Газета правительства «Вольная Кубань» и ОСВАГ агитировали против Рады, тогда как газета «Кубанский край» выражала точку зрения федералистов и разоблачала правительство. 26 февраля Сушков, понимая, что не может исполнять своих обязанностей, подал в отставку. Но Филимонов не мог назвать нового председателя правительства до мая; соответственно, Сушков три месяца возглавлял правительство переходного периода. Атаман назначил следующим председателем правительства П.И. Курганского, черноморского казака умеренных взглядов. В новое правительство входило несколько наиболее ярых врагов Добровольческой армии, и отношения между Ставкой и Кубанью ещё сильнее ухудшились.

Законодательная рада издала закон о земле, который наиболее ясно выявил специфическую политическую философию казаков. Во вводной части утверждался социалистический принцип, что земля принадлежит народу. Но когда дело дошло до практического вопроса разделения земли, он проводил грань между двумя группами жителей: «Право возделывать землю в первую очередь принадлежит всем мелким землевладельцам, коренным обитателям местности (казакам, горцам и крестьянам, которые осели до 1861 года) и только после этого прочим обитателям местности, занятым сельским хозяйством». Поскольку местное правительство полностью находилось в руках казаков, на практике закон означал, что иногородние вообще не получали земли. Это был странный земельный закон, который раздавал землю богатым, отнимая её у беднейших, и делал это всё во имя социализма. Закон позволял привилегированным гражданам удерживать за собой право на землю, даже если они годами сдавали её в аренду, но недвусмысленно отнимал собственность у тех немногочисленных иногородних, кто имел избыток земли для сдачи в аренду. В ряде случаев иногородним пришлось покинуть арендуемую ими землю, даже если они уже построили там дома, а эта земля была распределена между казаками и другими «коренными обитателями». Эти нормы не вызвали споров. Меньшинство линейцев, однако, возражало против упорных требований более бедных черноморских казаков установить довольно малый размер максимальных владений. Если бы закон был полностью претворён в жизнь, это означало бы не только разрушение крупных земельных владений на Кубани, но даже расчленение некоторых средних. Несмотря на возражения министра земледелия линейца Скобцова, 2 сентября рада приняла закон, и Скобцов подал в отставку. В условиях Гражданской войны этот закон невозможно было реализовать, но он произвёл на всём антибольшевистском Юге огромное впечатление. Землевладельцы боялись социалистических черт реформы и были обеспокоены, что он может послужить примером для других законодателей.

Лидеры Добровольческой армии также не одобряли закона о земле, но не вмешивались. Их намного больше беспокоили два других обстоятельства: вопросы независимой армии Кубани и независимых международных отношений.

Федералисты с самого начала хотели отменить создание объединённых добровольчески-казачьих сил. Они утверждали, что соглашение, заключённое в марте 1918 года в Новодмитриевской, подчиняло казаков руководству Добровольческой армии только временно и только для решения боевых задач. В действительности текст соглашения необыкновенно двусмыслен. Хотя в нём говорится об объединении двух армий, там продолжает упоминаться «командующий Кубанской армии». После оккупации Екатеринодара и освобождения всей Кубани требования независимой армии усилились. Объединение с Донской армией в январе 1919 года воодушевило кубанских федералистов, для которых статус Донской армии послужил моделью, к которой надо стремиться.

Атаман Филимонов, друг Ставки, долго сопротивлялся требованию Рады о независимой армии. Однако под растущим давлением и под угрозой утраты доверия как истинный лидер Кубани он решил принять точку зрения Рады. 14 февраля 1919 года он издал приказ, который подчинял всех солдат-казаков власти походного атамана Науменко, министра военных дел. В то же время он приказал создать независимую армию, которая бы сражалась в сотрудничестве с другими войсками Деникина. Филимонов хотел сохранить как минимум часть своей армии на Кубани. Поскольку атаман издал этот приказ без консультации с генеральным штабом, Деникин просто проигнорировал его. Издание приказа, которого он не мог претворить в жизнь, подорвало престиж атамана.

Филимонов несколько раз пытался вести переговоры с Деникиным. Он обещал, что армия Кубани будет воевать с большевиками плечом к плечу с другими россиянами и пройдёт весь путь до Москвы. Но генералы Ставки не доверяли казакам. Они считали, что на Кубани не будет достаточно компетентных командиров, и, что более важно, несмотря на заверения атамана, боялись, что армия превратится в инструмент Рады. По их мнению, как только влияние российских офицеров исчезнет, казаки не будут преследовать большевиков на Украине и в Центральной России. Опыт Дона не обнадёживал. Командование Донской армии было, несомненно, хуже, чем в других подразделениях, а боевая ценность этих частей ощутимо снижалась, когда солдаты получали приказ покинуть границы войска.

К счастью для Ставки, походный атаман В.Г. Науменко, черноморский казак, враждебно относился к целям федералистов и верил в объединённую армию. Чтобы укрепить свою позицию против Рады, он посовещался с четырнадцатью старшими командирами Кавказской армии, в которой служило большинство казаков Кубани. Как и ожидалось, только один, генерал Гейман, выступил сторонником независимой кубанской армии. (Вскоре после этого генерал Гейман был снят с поста. Ставка инкриминировала ему попущение мародёрству среди солдат. Однако казаки были, весьма вероятно, правы, полагая, что таким образом он поплатился за защиту Кубанского дела.) Отношения между генеральным штабом и Радой ухудшились в сентябре 1919 года. Науменко был вынужден подать в отставку. Назначение нового министра военных дел не изменило ситуации; лидеры Добровольческой армии продолжали противиться созданию независимой кубанской армии.

Сложнее оказалось предотвратить установление федералистами отношений с иностранными государствами. Этот аспект вышел на первый план в связи с вопросом представления России на Парижской мирной конференции. Все хорошо понимали, что интересы антибольшевистской России лучше всего защитит отправка объединённой делегации. В декабре 1918 года Особое совещание сделало безуспешную попытку её сформировать. Поскольку оно отказалось идти на уступки точкам зрения других, представители новых «государств» решили послать в Париж своих собственных людей. Антибольшевистская Россия не была единодушна: грузины, армяне, азербайджанцы, украинцы, крымчане, а также представители донских и кубанских казаков прибыли в Париж по отдельности, часто действуя наперекор друг другу.

Степень разногласий кубанских политиков показывало то, что регион не смог достигнуть соглашения о единой делегации. Л.Л. Быч начал формировать делегацию, ещё будучи председателем правительства. Но как только этот пост занял Сушков, федералисты утратили доверие к правительству, так что Рада решила послать свою собственную делегацию. Правительство отправило двух черноморских казаков, Л.Л. Быча и А.А. Намитокова, и двух линейцев, сторонников автономии, Н.С. Долгополова и Д.А. Филимонова, родственника атамана. Делегация Рады состояла из девяти человек, и преобладали в ней федералисты. Примечательно, что главой обеих делегаций был Быч. Было несложно предвидеть конфликты.

Долгополов и Филимонов хотели сотрудничать в Париже с дипломатами России, особенно с С.Д. Сазоновым, главой представительства Добровольческой армии. Федералисты, напротив, надеялись получить поддержку своего дела в Европе и осуждали именно тех людей, с которыми другие члены их делегации хотели сотрудничать. Долгополов оказался так разочарован, что подал в отставку, что сделало точку зрения федералистов практически неоспоримой.

«Дипломаты» Кубани едва ли произвели впечатление в Париже; влиятельные государственные деятели западного мира были слишком заняты, чтобы интересоваться этим делом. Поскольку Быч не смог даже встретиться с теми немногими, которые, как они думали, решают судьбу мира, он составил меморандум для них. Этот меморандум представлял короткую и тенденциозно освещённую историю антибольшевистского движения на Кубани. Добровольческая армия в нём не упоминалась, зато создавалось впечатление, что казаки в одиночку освобождают свой край от большевиков. Хотя он подчёркивал демократическую природу политики Кубани и осуждал «угрозу от правых», на этих восьми страницах ни разу не появилось слово иногородние.

Агенты Добровольческой армии в Париже сообщали в генеральный штаб о поведении Быча и его товарищей. Донесения приводили генералов в ярость, но те ничего не могли поделать, что ещё больше усиливало их обеспокоенность.

Напряжённость между генеральным штабом и федералистами усугубили два неприятных инцидента. 21 мая два вооружённых человека ворвались в апартаменты П.Л. Макаренко, одного из лидеров антидобровольческой фракции Рады. Они устроили обыск, но позднее извинились и сказали, что ищут другие апартаменты в том же здании. Это довольно абсурдное извинение не удовлетворило Раду, которая распорядилась расследовать инцидент. Оппозиция Рады сочла этот обыск оскорбительным, и её ожесточённость против Добровольческой армии ещё больше усилилась.

Второй инцидент имел более серьёзные последствия. 27 июня Н.С. Рябовол, наряду с Бычем бывший наиболее влиятельным и непримиримым лидером черноморских казаков, председатель Рады, был убит. Он в тот момент находился в Ростове, возглавляя делегацию Кубани на конференции казацких войск. Убийце удалось скрыться, и его личность до сего момента остаётся тайной. Нет причин считать, что главнокомандование каким-то образом причастно к совершению этого убийства. Возможно, убийцей был российский офицер, действовавший по собственной инициативе, один из тех, кому взгляды Рябовола были отвратительны.

Рябовол, ярый противник Добровольческой армии, причинил ей больше всего вреда своей смертью. Убийство имело огромное влияние на политику Кубани и дало повод для оргии антирусской риторики. Получив эту новость, Рада провела истерическое заседание. Она решила организовать траурную церемонию в память преданного мученической смерти лидера в каждом казацком поселении и воинской части и распорядилась о трёхдневном трауре; затем она потребовала депортации всех агентов ОСВАГа с Кубани и закрыла все газеты, которые ранее выступали против политики Рябовола. (Если издателем был казак, его должны были призвать в армию, а если не казак, его должны были подвергнуть высылке.) Предвидя вооружённые стычки с Добровольческой армией, Рада приказала передать командование гарнизоном в Екатеринодаре «надёжным» людям. Декларация включала следующее заявление: «Ни монархистам, ни большевикам не удалось устрашить Рябовола. Им не удалось подорвать веру людей в него, и поэтому они предательски убили его». Это обвинение недвусмысленно указывало на Добровольческую армию.

Рябовол был похоронен 30 июня. 1 и 2 июля в его память прошли специальные заседания краевой и законодательной Рады. Ораторы клеймили все особенности политики Добровольческой армии. Один депутат, Водопинов, потребовал организации армии, сформированной исключительно из казаков, для противостояния ненавистному Особому совещанию. Ещё один депутат, Корбин, обвинил армию в реакционности, указав, что все важные административные должности отданы тем, кто ранее служил царю, и выступал за антидобровольческий альянс с республиками Закавказья.

Ситуация грозила выйти из-под контроля. Казаки напали на нескольких российских офицеров и убили их. Казалось, вот-вот начнётся новая и разрушительная гражданская война. Деникин мудро решил не реагировать на провокации и, вместо того чтобы отправить карательные батальоны, приказал использовать в сельском хозяйстве Кубани военнопленных. Кубанское правительство также вело себя примиренчески. Оно закрыло газету, которая оскорбляла генеральный штаб словами о том, что в схватках участвуют только казаки, тогда как русские остаются в стороне и получают непыльные должности при штабе. Однако память о тех июльских днях не исчезла. Когда придёт день расплаты, она будет жестокой.

На протяжении большей части Гражданской войны Дон был полем боя. В отличие от кубанских казаков, которые жили в относительной безопасности, лидеры Дона знали, что разрыв с Добровольческой армией будет значить немедленную оккупацию неприятелем, и, соответственно, умеряли свою враждебность и требования. Также, возможно потому, что донские казаки и российские офицеры не стали полностью взаимозависимыми, отношения армии с Доном были не настолько бурными, как с Кубанью.

Например, Дон сохранил собственную армию. Хотя эта договорённость уничтожила источник конфликта, она обладала многочисленными недостатками. Деникину приходилось вести переговоры насчёт ключевых стратегических решений со своими подчинёнными, и даже так он не мог быть уверен, что его приказы будут выполняться. Казаки не хотели покидать границы войска, что часто затрудняло Деникину отправление подкреплений на участки фронтов, которые больше всего в этом нуждались. Например, Мамонтов в ходе своего знаменитого рейда не подчинялся приказам, а высшее командование в Таганроге даже не знало о его передвижениях; по этой причине белые не могли получить преимущества от огромного переполоха, созданного атакой Мамонтова на советскую территорию.

Политическая ориентация большинства донских казаков не слишком противоречила взглядам российских генералов. 19 февраля 1919 года круг выбрал атаманом А.П. Богаевского. Он принимал участие в Ледяном походе и был близким другом многих лидеров Добровольческой армии. Он разделял идею объединённой и могущественной России, и пока он был у власти, Деникину не приходилось бояться влияния сепаратистов и федералистов. Хотя в соответствии с соглашением от января 1919 года у атамана было право назначить командира Донской армии, Богаевский в первую очередь посоветовался с Деникиным. Он выбрал генерала Сидорина, лидера антикрасновской фракции, а начальником штаба — либерала генерала Кельчевского.

В круге преобладали либералы. Председатель парламента В.А. Харламов получил общенациональную известность, когда был членом Государственной думы. Он и его последователи желали автономии для Дона, но всегда подчёркивали свою приверженность неделимой России. Они были надёжными союзниками Добровольческой армии.

Политический спектр Дона, в отличие от Кубани, включал сильную монархически-реакционную фракцию. Популярность атамана Краснова оставалась сильной. Богаевский, понимая, что смещённый атаман может стать объединяющим поводом для политических противников, попросил Краснова покинуть Дон. После безуспешной попытки предложить свои услуги генералу Деникину Краснов подчинился. Однако его последователи зачастую сохраняли влиятельные посты. Г.П. Иванов, противник Деникина, оставался лидером прокрасновских депутатов в круге. Когда помощь союзнических войск не прибыла достаточно быстро и в достаточно больших объёмах, чтобы это удовлетворило казаков, прогерманские (и поэтому прокрасновские) настроения получили дополнительную силу. Конечно, ожидать германской помощи в 1919 году было абсолютно нереалистично; тем не менее простодушные казаки распространяли фантастические слухи о секретных переговорах Краснова и Гинденбурга и ожидали, что Германия вернётся воевать с большевиками.

^{Область Войска Донского в начале XX в.}

Левые социалисты были существенно слабее, чем правые монархисты. Левым, однако, повезло иметь одарённого и притягательного лидера, П.М. Агаева. Агаев вместе с атаманом Калединым безуспешно пытался включить иногородних в правительство войска. Он был из числа того исключительно малого числа казачьих политиков, которые хотели распространить преимущества гражданства и социализма на всех обитателей местности. Агаев нападал на руководство Добровольческой армии за колебания и консерватизм в отношении вопроса земельной реформы и клеймил недальновидность российских националистов. В феврале 1919 года была предпринята попытка покушения на его жизнь, что придало ему в левых кругах ауру мученичества. Его популярность распространилась за пределы Дона, и у него было много последователей, особенно среди черноморских казаков.

Однако Агаев не имел сильного влияния на законотворчество. Закон Дона о земельной реформе, вышедший 14 июля, отличался от кубанской программы больше риторикой, чем сутью. Вместо провозглашения социалистического принципа «земля принадлежит тем, кто её обрабатывает» этот закон восстанавливал право на обладание частной собственностью. Однако он устанавливал довольно умеренный максимальный размер владений, сверх которого земля подлежала отчуждению. Как и в кубанской реформе, привилегии этого закона не распространялись на беднейших (тех, кто прибыл позднее 1861 года). Возмущённые казачьи депутаты криком заставили замолчать Агаева, когда он доказывал, что вожделенную землю должны получить все жители. Но вторжение на Дон началось до того, как реформа была приведена в жизнь.

Дискуссии о земельном законе отражали отношение казаков к иногородним. Риторика со времён Краснова несколько изменилась: Богаевский, в отличие от своего предшественника, не называл всех российских крестьян региона врагами, а вместо этого призывал их присоединиться к антибольшевистской армии. Но суть не изменилась. Затаённая ненависть казаков к крестьянам всегда была готова вырваться на свободу. Ни одни войска не вели себя во время Гражданской войны более жестоко, чем донские казаки, занимавшие деревни иногородних.

Иногородние и рабочий класс были заклятыми врагами. На Дону, в отличие от Кубани, был многочисленный пролетариат; согласно данным 1916 года, в регионе насчитывалось 200.000 рабочих. Большинство этих людей было выходцами из семей иногородних, так что отношение казаков к крестьянам распространялось и на отношение к рабочим. Круг принял резолюцию, обещавшую либеральные трудовые реформы, но вопреки лозунгам положение рабочих на Дону было хуже, чем где бы то ни было на контролируемых Добровольческой армией территориях. Крупнейшие города войска, Ростов и Таганрог, стали средоточием влияния большевиков.

Кавказ похож на этнографический музей. Высокие горы и долины, защищающие многообразные народности, которые были бы обречены на вымирание от рук своих более могущественных соседей, живи они на более доступных равнинах. В этой исключительно разнородной местности наиболее смешанной в этническом отношении частью был северо-восток — регионы Терека и Дагестана.

Терек, лежащий к востоку от Кубани, — это гористая местность с плодородными речными долинами. До революции там проживало чуть менее полутора миллионов человек, из которых только 40 процентов были русскими. Но это меньшинство было раздроблено на две части. Казаки, составляющие 20 процентов населения региона, были потомками воинов, отправленных в эту местность царями, чтобы защищать территорию от воинственных обитателей гор.

За свою службу они получили щедрые земельные наделы. Среднее казачье землевладение составляло 13.5 десятины (36.45 акра), что было даже больше, чем казачьи хозяйства на Кубани или на Дону. У казаков не только было больше земли, чем у других обитателей региона; они также занимали самые плодородные участки — долины рек. Другая половина русского населения, иногородние, появилась в конце XIX – начале XX века, арендовала землю у казаков и работала в развивающихся промышленных центрах региона. Отношения между казаками и иногородними были не менее враждебными, чем в двух других казачьих войсках.

Дикие племена, живущие в горах, назывались горцы и составляли из четырёх основных этнографических общности, различающиеся языком, культурой, экономическим положением и религией. У них была долгая история междоусобных войн. Самыми богатыми из них были кабардинцы, черкесы, владевшие даже бо́льшим количеством земли на душу населения, чем казаки, хотя район, в котором они проживали, был далеко не так плодороден, как долины рек. Осетины, иранское племя, занимались сельским хозяйством и также были достаточно зажиточными. У них были самый высокий уровень образования среди всех горцев и многочисленная интеллигенция. Чеченцы и ингуши были значительно беднее, чем две другие народности. У них было самое маленькое количество земли, а они жили в неплодородной высокогорной местности. На протяжении веков они были ужасом оседлых земледельцев и даже в начале XX века продолжали грабить и устрашать своих соседей. За исключением осетин, которые были обращены в христианство в IV веке, горцы были мусульманами и приветствовали вторжение турецкой армии в 1918 году и распространение турецкого влияния.

Ход Гражданской войны был исключительно сложным. Дикие племена, каждое численностью не более нескольких сотен тысяч человек, не только сражались друг против друга; они убивали и своих сородичей. Единства не было ни у кого. В самом начале революции за влияние среди горских племён боролись две ведущие группировки: местная интеллигенция, возглавлявшая националистическое движение (у которого на тот момент были только умеренные цели), и мракобесы-духовенство, проповедовавшие священную войну против всех христиан и горожан. К концу 1917 года чеченцы и ингуши уже начали стихийную войну против всех русских. В этих условиях русские, пусть даже и временно, были вынуждены объединиться. Казаки сформировали своё правительство вскоре после Февральской революции и надеялись на сотрудничество с Доном и Кубанью в защите своих интересов. Иногородних возглавляли большевики. Россиянам помог распад Кавказского фронта, который позволил десяткам тысяч солдат вернуться домой. Эти люди значительное время провели в городах дельты Терека и принимали участие в боях на стороне своих товарищей/соотечественников-россиян.

В конце 1917 года стратегия большевиков в дельте Терека состояла в объединении всех русских на защиту против смертоносных набегов чеченцев и ингушей. В январе 1918 года они созвали съезд в Моздоке, в котором, кроме большевиков, также принимали участие социал-революционеры, меньшевики и казаки. Из горцев своих представителей прислали только осетины. Эта широкая коалиция создала Терский народный совет, который притязал на роль органа государственной власти региона. В марте 1918 года он был трансформирован в правительство новопровозглашённой Терской советской республики, которая объявила своей столицей Владикавказ. Главой правительства стал грузинский еврей, большевик Ной Буачидзе, который поспешил провозгласить дельту Терека автономной частью Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. Москва порекомендовала сдержанность, и большевики Терека продолжили сотрудничать с другими социалистами, в то время как в остальной России эта коалиция распадалась.

В конце концов, альянс оказался в сложном положении по вопросу земельной реформы. Иногородние, на которых в первую очередь основывалась сила большевиков, требовали немедленной национализации земли. Правительство, боясь результата такого поступка, выжидало, но под постоянным давлением было вынуждено сдаться. Это изменение политики привело к немедленному выходу казаков из правительства и началу антисоветских беспорядков в казачьих районах. К концу лета дельта Терека оказалась погружена в хаос. Поднялось восстание казаков. 2 августа отряд казаков убил Буачидзе и захватил Владикавказ. В то же самое время чеченцы и ингуши возобновили свои налёты.

В августе 1918 года Добровольческая армия заняла Екатеринодар и наносила один тяжёлый удар за другим по ранее сильным советским войскам на Северном Кавказе. Большевики неожиданно столкнулись с потерей всего Северного Кавказа. Центральный комитет партии направил Г.К. Орджоникидзе взять под контроль ухудшающуюся ситуацию. Орджоникидзе осуществил коренное изменение политики: вместо попыток восстановить коалицию всех россиян, которая уже провалилась, он попытался создать фронт из иногородних, чеченцев и ингушей. Большевики обещали горским народностям компенсацию из казачьих земельных наделов. Теперь Гражданская война достигла особенно жестокой стадии. Казаков выселяли из их станиц тысячами, и воины-мусульмане делили их имущество между собой. Ингуши захватили Владикавказ и безжалостно грабили город. Когда советская власть была восстановлена, никто больше не говорил об умеренности или автономии: дельта Терека стала неотъемлемой частью Советской России.

За повторным захватом Владикавказа последовали пять месяцев боёв. Сначала казалось, что большевики победят: их армии были значительно больше и организовали сообщение, пусть и неустойчивое, с советскими силами в Царицыне. Их враги были изолированы от остальных сил белых и не были объединены. Антибольшевистское сопротивление возглавляла коалиция социал-революционеров и казаков; первые контролировали правительство, а вторые — армию. Казаки хотели установить связи с Добровольческой армией и поэтому предпочитали стратегию удара в западном направлении, тогда как социал-революционеры, не доверявшие Деникину, хотели бы сначала освободить восточные районы.

В течение осени 1918 года Советы организовали свои силы в армии, из которых 11-я и 12-я сражались на Северном Кавказе. В декабре 1918 года казалось, что 12-й армии удастся подавить восстание казаков Терека; многие из казачьих частей распались, а казаки вернулись в свои родные станицы. Но победы Добровольческой армии в боях с 11-й армией внезапно изменили стратегическую ситуацию. (Между двумя антибольшевистскими военными силами не было сообщения до сентября 1918 года, пока агент Деникина, генерал Колесников, не преодолел советскую линию фронта и не установил контакт с казаками.) В январе 1919 года 12-я армия была вынуждена отступить, потому что Деникин угрожал окружить её. В результате вскоре после поражения от руки большевиков казаков освободило наступление Добровольческой армии.

Деникин уполномочил генерала В.П. Ляхова, командующего войсками, освобождающими Терек, помочь казакам восстановить их правительство. Законодательство Терека напоминало кубанское: казаки выбрали круг, который, в свою очередь, избрал атамана и малый круг, который практически постоянно совещался. В то же время каждое горское племя поощряли выбрать старейшину. Терек теперь признавал верховную власть генерала Деникина, и 7 марта круг избрал атаманом генерала Вдовенко.

Таким образом, установилось двоевластие. К несчастью, казаки и представители генерала Деникина так и не договорились о точном разграничении власти. Ляхов, представитель генерала Деникина в Тереке, как и большинство генералов армии, оказался неспособен решать требующие деликатного подхода гражданские дела, на что он был уполномочен. Поскольку Терек находился вдалеке от основных действий Добровольческой армии, а организация сообщения в этом регионе оставалась чрезвычайно сложной, Ляхов вёл себя как наместник короля с практически неограниченной властью. Он был лишён такта и не терпел тех, кто настаивал на настоящей автономии региона. Он окружил себя сомнительными личностями. Когда выяснилось, что его доверенное лицо — садист-убийца, вовлечённый в отвратительные интриги с вымогательством, сам Ляхов оказался настолько скомпрометирован, что был вынужден подать в отставку. В апреле 1919 года Деникин заменил его генералом Эрдели, возможно менее одарённым генералом, но более дипломатичный человеком.

Эрдели, несмотря на свои дипломатические способности, не удалось устранить всех источников раздора. Если быть точным, терские казаки не могли игнорировать Добровольческую армию, как это делала Кубань. Они были слишком слабы, их враги — слишком многочисленны и близки, а память о большевистском правлении — слишком свежа. Тем не менее, по примеру других войск они потребовали более высокой степени самоуправления, чем командование армии было готово допустить.

Что важнее всего, казаки хотели независимой армии. Ляхов ранее включил остатки терских сил в свои собственные войска. После поражения большевиков на Северном Кавказе терские казаки вместе с другими сражались с основными силами большевиков на Дону и на Украине. Весной 1919 года Ляхов организовал несколько новых подразделений, задачей которых было защищать регион от набегов враждебных горских племён. Летом 1919 года круг повторно потребовал, чтобы все солдаты-казаки, где бы они ни сражались, оказались под верховной властью атамана. Кубанская рада направила представителей во Владикавказ, чтобы поддержать казаков и выработать единую позицию против Добровольческой армии. Генеральный штаб, однако, остался в этом вопросе непреклонен.

Сильные несогласия также порождали экономические вопросы. Казаки хотели контроля над ископаемыми и нефтяными ресурсами региона и подчинения городских властей кругу. Но поскольку города населяли почти полностью не казаки, у них не было абсолютно никакого желания находиться под властью казаков; они хотели выбирать собственных представителей, которые могут вести переговоры с казаками на равных. В сентябре 1919 года города обратились в Особое совещание с просьбой распространить законы, регулирующие выборы в городские думы, на дельту Терека, и Особое совещание удовлетворило эту просьбу.

В 1919 году Добровольческой армии удалось установить своё правление в районах дельты Терека, которые были населены россиянами. Установить контроль над горскими племенами было куда более сложной задачей. Чеченцы и ингуши так и не покорились, а их набеги и восстания сделали Северный Кавказ гноящейся раной Добровольческой армии.

Казаки очень рано поняли, что для защиты своих интересов им придётся объединиться. Почти сразу после Февральской революции они сформировали Совет казачьих войск в Петрограде, в котором ведущую роль играли казаки-фронтовики. Совет участвовал в бурной политической жизни страны, всегда поддерживая консервативное правое дело.

Победившие большевики упразднили Совет в ноябре 1917 года, но де-факто независимые правительства Кубани и Дона строили новые планы сотрудничества против Красной армии и против иногородних. Прекращение деятельности этих правительств оказалось таким быстрым, а смута — такой сильной, что эти планы остались только планами.

Атаман Краснов с энтузиазмом отстаивал идею объединения всех казаков. Атаман видел в единстве способ расширить своё влияние за пределы родного Дона. По своему обыкновению он строил амбициозные и нереалистичные планы. Он хотел создать казачье государство с участием Донского, Кубанского, Терского и Астраханского войск вместе с Дагестаном и горскими племенами Северного Кавказа. В переписке с немецкими наставниками он намекал, что такое государство уже существует. Немцы одобряли идею, поскольку в краткосрочной перспективе хотели расширить влияние на прогерманского Краснова, а в долгосрочной надеялись, что казачье государство станет шагом к полному расчленению России. Однако вся эта территория, за исключением частей Дона и Кубани, находилась под властью большевиков. Планы не развились дальше нескольких ни к чему не обязывающих разговоров с делегатами Кубани в июне и июле 1918 года. Казакам Кубани не нравилась прогерманская ориентация Краснова, и они знали о том, что Деникин жёстко противостоит его планам. Идея Краснова осталась эфемерной схемой, лишённой практической значимости.

Падение Краснова и восстановление Терского войска создали условия, в которых сотрудничество казаков можно было обсуждать содержательно. В 1919 году кубанские казаки взяли инициативу в свои руки. Прежде всего, они надеялись получить поддержку остальных в борьбе с Добровольческой армией. Федералистское большинство в Раде хотело создать организацию, в которую вошли бы все региональные правительства. 26 февраля Рада вынесла резолюцию: «Собрать конференцию не позднее марта [по старому стилю] из представителей Дона, Кубани, Терека, Дагестана, Крыма, Армении, Азербайджана и других для обсуждения альянса и принятия конституции». Правительство, действуя в соответствии с этой резолюцией, назначило на 18 мая конференцию, на которую, среди прочих, были приглашены представители Добровольческой армии.

Конференция так и не состоялась, потому что штаб армии её предотвратил. В частности, Деникин возражал против участия Грузии — страны, с которой Добровольческая армия находилась в состоянии войны, и против представителей Дагестана и горских племён Северного Кавказа — регионов, для которых армия не хотела расширять автономию. Но возражения российских генералов имели более глубокие корни. Им не нравилось ничто, что напоминало бы федерализм. Они были консервативными и предвзятыми политиками и не могли понять, что региональная федерация — это эфемерная схема, которая оказалась бы в сложном положении даже без враждебного отношения Ставки. Ни Дон, ни Терек не были заинтересованы в подобном амбициозном плане, а интересы других «государств» были столь различными, что те затратили бы бо́льшую часть сил на борьбу друг с другом. Лидеры Добровольческой армии боялись экспериментов и новых идей и были намного более склонны видеть опасности, а не возможности.

Донской круг надеялся собрать встречу представителей трёх войск. Он несколько раз обсуждал эту идею весной 1919 года, но в тот момент данная встреча казалась преждевременной, поскольку линия фронта была ещё так близко к Новочеркасску, что все силы требовалось сконцентрировать на борьбе с врагом. Как только ситуация на фронте улучшилась, возрос интерес к идее объединения. В.А. Харламов именем круга выпустил приглашения казакам Кубани и Терека на конференцию, которая должна была открыться в Новочеркасске 24 июня.

В этот раз Ставка не могла возразить. Казаки, несомненно, имели право обсудить общие проблемы, и любая попытка воспрепятствовать этой встрече могла бы иметь серьёзный политический резонанс. В любом случае, Деникин полностью доверял Харламову — человеку, который ранее пенял казакам Кубани даже за мысль о федерализме. Тем не менее, россияне были полны дурных предчувствий. Лукомский отдал приказ «Азбуке» отправлять подробные донесения о секретных обсуждениях конференции.

У штаба армии не было причин для обеспокоенности. Представители Дона и Терека занимали умеренную позицию, и кубанские казаки оставались в одиночестве. Умеренные с беспокойством слушали гневные нападки Рябовола на Добровольческую армию. Он высказывал свою обычную критику: клеймил армию за антидемократизм, возлагал на неё ответственность за повсеместный террор и, в частности, винил штаб в ссоре с Грузией. Его убийство породило временное сочувствие к его точке зрения, но это не изменило расстановки сил.

Делегаты Кубани отбыли на похороны в Екатеринодар, и после трёхдневного перерыва донские и терские казаки продолжили обсуждение без них. Они быстро согласились по основным принципам и решили организовать встречу с Деникиным. Сахим-Гирей, новый глава делегации Кубани издалека, напрасно предупреждал конференцию, что переговоры с Деникиным преждевременны. 4 июля Деникин встретился с Харламовым и Каклюгиным от Дона и генералом В.И. Баскаковым от Терека. Обсуждение было дружеским. Казаки безоговорочно признали верховную власть адмирала Колчака и Деникина его представителем на Юге. Деникин, в свою очередь, снова подтвердил свою приверженность идее казацкой автономии и признал желательность законодательного органа, в котором будут принимать участие казаки.

Следующей задачей казаков была разработка деталей структуры свода законов, который они хотели представить Особому совещанию. Работа затянулась на два с половиной месяца, как минимум частично из-за разногласий между тремя делегациями. После похорон Рябовола кубанские казаки не вернулись в знак неудовольствия результатами переговоров с Деникиным. Чтобы сдвинуть ситуацию с мёртвой точки, донской круг обратился к Раде и пообещал, что обсуждений с Добровольческой армией не будет, пока казаки не договорятся между собой об общей позиции. Но разногласия не исчезли; кубанские федералисты периодически удалялись с заседаний в знак протеста, и Рада раз за разом отдавала им распоряжение вернуться, потому что атаман и другие умеренные линейцы предостерегали, что Кубань может остаться в полном одиночестве.

Наконец, в сентябре начались переговоры между казаками и особым совещанием. Особое совещание выбрало представлять армию В.Н. Челищева, К.Н. Соколова, М.М. Фёдорова, Н.В. Савича и В.П. Носовича. Эти люди занимали даже ещё более бескомпромиссную позицию, чем Деникин, и, соответственно, бесплодные разговоры тянулись, пока Ростов не пришлось эвакуировать из-за крупных поражений на фронте.

Политики настаивали на двух фундаментальных принципах: единство России и диктатура. При соблюдении этих условий они были готовы согласиться на автономию и принять консультативно-законодательное собрание. Казаки, напротив, считали свою автономию отправной точкой, а не уступкой, которую им делает Добровольческая армия. Они утверждали, что будущая Россия должна опираться на уже существующие антибольшевистские движения, и заявляли, что не могут признать правительство, в котором роль казаков будет чисто совещательной. Даже такие проармейские казаки, как атаман Богаевский и Харламов, не были удовлетворены исключительно совещательным собранием.

Согласия по фундаментальным вопросам не было, и делегаты проводили время за обсуждением деталей. Армия и казаки согласились, что внешняя политика, оборона и финансы должны находиться в компетенции центральных органов власти, тогда как такие вопросы, как политика, местное самоуправление и косвенное налогообложение, должны остаться за войсками.

Кубанские политики все больше раздражали командование Добровольческой армии. Летом 1919 года им пришлось вынести безудержную риторику, последовавшую за убийством Рябовола; в Париже они не могли принять меры против дипломатов, агитировавших против армии; они со смятением наблюдали за переговорами казаков относительно организации движения; что важнее всего, они слушали все более нетерпеливые требования о независимой армии.

В то же время в Раде выросла озлобленность в адрес армии. Это был результат не только бескомпромиссно централистской политики Особого совещания; сыграла роль и бестактность Деникина. Когда атаман Филимонов вспоминал в изгнании о событиях осени 1919 года, он осуждал не столько поступки Деникина, сколько его нечувствительность к настроениям казаков. Трудно понять значимость примеров Филимонова, но мы должны поверить ему на слово и принять тот факт, что поведение Деникина приводило казаков в ярость. Например, 19 июня Деникин встретился с представителями казачества в Екатеринодаре и предложил им определиться, «с Россией они или против неё». Поскольку многие казаки считали себя хорошими россиянами, эта формулировка расстроила и оскорбила их. Тем же вечером во время обеда, данного в честь прибывших атаманов, Деникин говорил об «ужасном вчера, странном сегодня и прекрасном завтра». Казаки интерпретировали слова Деникина о «странности сегодня», справедливо или нет, как нападки на их автономию. Согласно Филимонову, Деникин также выказал раздражение, увидев флаг Кубани.

Растущая враждебность между штабом армии и Радой сделала положение умеренных безвыходным. Влияние Филимонова на Раду непрерывно уменьшалось. Что важнее всего, Рада сняла Науменко с поста военного министра, потому что он не работал над созданием независимой армии.

Некоторые представители штаба предлагали использовать силу. Генерал Покровский, последний командир Кубанской армии и примитивный политик, неоднократно предлагал использовать свои войска против Рады. В ноябре 1918 года, когда Рада приняла программу Быча, которую генералы сочли оскорбительной, Деникин некоторое время обдумывал возможность принять предложение Покровского. В итоге он отклонил идею интервенции, и инцидент был сглажен компромиссом. Главнокомандующий одобрил бы переворот, осуществлённый атаманом, но Покровский напрасно предлагал свои услуги Филимонову.

Сентябрь и октябрь 1919 года, период крупных побед над Красной армией, казался удобным моментом для того, чтобы позаботиться о внутренних противоречиях и усилить тылы. В конце сентября в Ставке появился таинственный полковник Н. и предложил организовать линейцев в поддержку конституционной реформы, что сделало бы атамана сильнее в противостоянии с Радой. Полковник Н. получил некоторую сумму денег, что означало, что штаб был готов к вторжению; но ничего не вышло, и деньги были потрачены впустую.

В ходе дискуссий с Врангелем Деникин решил осуществить более амбициозный план. Врангель, который в тот момент возглавлял Кавказскую армию, почти целиком состоящую из кубанских казаков, был особенно озабочен политической жизнью этого казачьего региона. Он считал, что боевой дух его солдат снизился, и винил сепаратистскую агитацию. Поскольку его армия зависела от Кубани в вопросах продовольствия, его тревожило, что политическая нестабильность может также подорвать систему снабжения. Деникин и Врангель понимали, что в местной Раде, заседание которой по графику должно было вскоре состояться, у черноморских казаков будет самое крупное большинство за всю её историю. Ходили слухи, что новая Рада потребует отставки Филимонова и изберёт вместо него Быча. Ни Врангель, ни Деникин не были высокого мнения о Филимонове; они считали его нерешительным и потеряли к нему доверие. Но избрание Быча было бы неприкрытым вызовом армии.

Военный план отличался простотой. 6 ноября, в день открытия Рады, Покровский соберёт надёжных солдат в Екатеринодаре. Врангель прибудет и своей речью к Раде поддержит проект конституционной реформы, уже представленный на рассмотрение проармейским депутатом. Если Рада уступит этому давлению, проблема будет с лёгкостью решена, но если Рада воспротивится, тогда Врангель обратится к своим войскам и «объяснит им ситуацию».

Первой задачей было создать план конституционной реформы для представления в Раду. 22 октября Деникин дал К.Н. Соколову поручение разработать подобный план, проконсультировавшись с Врангелем. Соколов, непреклонный централист и человек с опытом написания законодательных актов в сжатые сроки, был очевидным выбором для этой работы.

Проект Соколова — Врангеля включал следующие пункты: 1) Законодательная рада должна быть упразднена, а её функции — распределены между краевой радой и атаманом; 2) когда краевая рада совещается, она обладает верховной властью. Только атаман имеет право созывать раду, но он должен это делать как минимум один раз в год; 3) атаман несёт ответственность перед Радой, но правительство несёт ответственность только перед атаманом; 4) независимой армии быть не должно. Однако Добровольческая армия заплатит за всё взятое на Кубани; Кубань получит долю трофеев, взятых Кавказской армией; правительство Кубани может призывать иногородних на службу в казацкие части; а кубанские казаки будут обязаны служить в армии, за исключением Кавказской, только с разрешения войска. Деникин внёс два изменения. Он не принял рекомендацию, чтобы Кубань получила долю трофеев, потому что это бы поощряло мародёрство. Он также отверг идею службы иногородних в казацких частях, потому что он лучше, чем Врангель, понимал озлобленность, разделявшую эти две группы людей.

Когда 6 ноября Рада открылась, её состав и первые действия превзошли худшие опасения Деникина и Врангеля. Было избрано большее число федералистов, чем когда-либо ранее; кроме того, многие линейцы, осознав свою беспомощность, решили отсутствовать. Рада избрала председателем И. Макаренко, а не кандидата из линейцев Сушкова, и решила посвятить всё заседание памяти Рябовола, что предсказуемо послужило поводом для ряда антидобровольческих речей. Ещё больше усилили враждебность к армии доклады Сахим-Гирея о Юго-Восточном союзе и Иваниса, министра торговли, о «блокаде» Кубани.

В этот раз Врангель повёл себя нерешительно. В письме к Лукомскому он сообщал, что был не уверен в надёжности своих войск. Его силы содержали большой процент новобранцев, и он не знал отношения этих людей, которые только недавно присоединились к армии. Он надеялся избежать военного противостояния, учитывая возможность губительных последствий не только на Кубани, но и в других казачьих районах.

В этой напряжённой ситуации выявилось новое обстоятельство, которое и воспламенило ситуацию. А.И. Калабухов, член делегации Рады в Париже, вернулся, чтобы сделать доклад. Как раз в этот момент стало широко известно (раньше об этом ходили лишь слухи), что Быч, Намитоков, Савицкий и Калабухов в июле заключили договор о дружбе с меджлисом, правительством чеченцев и ингушей, которые уже не один месяц сражались с Добровольческой армией.

Очевидно, что представители Рады не имели права заключать никаких договоров от имени своего правительства. Тот факт, что делегаты решили сохранить договор в секрете, доказывает: они это понимали. Конечно, секретный договор о дружбе был бессмысленным и не имел практической значимости. Делегаты Кубани повели себя безответственно и импульсивно, желая выразить неприязнь к Добровольческой армии. Грузины воспользовались этой ситуацией. Они поддерживали чеченцев и ингушей в борьбе с Добровольческой армией и узнали о договоре от представителей меджлиса. В октябре 1919 года грузины решили опубликовать его, предположительно чтобы поднять престиж своих протеже и ещё больше испортить отношения казаков с Добровольческой армией. Российская пресса подхватила эту новость из грузинских газет, и грузины добились большего успеха, чем рассчитывали.

Для Деникина это стало последней каплей. Он отправил Филимонову телеграмму, требуя объяснений. Атаман ничего не знал об этом и посоветовался с Сахим-Гиреем, председателем Законодательной рады. Сахим-Гирей не отрицал договора, но пустился в безыскусные объяснения. Он заявил, что соглашение было заключено против большевиков, на случай если Добровольческая армия потерпит поражение и Кубани придётся в одиночку противостоять Красной армии. Было сложно принять такое объяснение всерьёз, поскольку независимая Кубань вряд ли могла пережить поражение Добровольческой армии. Получив от Филимонова такое объяснение, Деникин решил принять немедленные и энергичные меры. 7 ноября он отдал приказ об аресте и отдании под трибунал подписавших договор за государственную измену.

Импульсивный поступок Деникина сделал мирное разрешение конфликта невозможным. Врангель и Соколов, планирующие дальнейшие действия, были абсолютно застигнуты врасплох. Врангель испугался, что Деникин форсировал события, вместо того чтобы ждать подходящего момента для действий. Больше, чем когда-либо, он беспокоился за надёжность войск. Будучи тщеславным человеком, он боялся потерять популярность среди казаков. Он признался Соколову, что выполнение приказа Деникина может вынудить его подать в отставку.

Но Врангель преувеличил опасность. В конце концов, преимущество численного превосходства было на его стороне. Деникин объявил о военном положении на Кубани, которое приостанавливает деятельность органов самоуправления и предоставляет власть военному губернатору генералу Покровскому. Покровский долго ждал этой возможности. Он предвосхищал вооружённое сопротивление и готовился к бою. Он очистил непосредственные окрестности здания Рады и был готов выступить.

Даже в этот последний момент атаман надеялся избежать конфронтации. С одной стороны, он уволил главу местной милиции Цибульского, потому что ожидал, что тот будет сражаться за Раду; и, с другой стороны, с председателем правительства Курганским написал Деникину, умоляя его отозвать приказ. Он доказывал, что в Париже в действительности не совершено предательства, и даже если совершено, только у Рады есть право судить своих собственных представителей. Но ни Рада, ни Деникин не были заинтересованы в примирении. Рада отменила приказ Филимонова об увольнении Цибульского и отклонила предложение атамана направить к Деникину миротворческую делегацию. Ответом Деникина на просьбу были телеграмма Врангелю и приказ ему игнорировать атамана.

Сам Врангель не отправился в Екатеринодар. Он остался в Кисловодске и использовал для грязной работы Покровского. Покровский предъявил Раде ультиматум, требуя выдачи 33 ведущих представителей оппозиции, в том числе Калабухова. Атаман и некоторые центристы пытались убедить Покровского дать им больше времени и ещё раз посоветоваться с Деникиным до истечения срока ультиматума. Покровский отказался продлить срок, но сократил требования с 33 членов до 11 лидеров. Он отдал своим войскам распоряжение разоружить Таманские казачьи части, которые защищали Раду. В этот момент Рада поняла, что сопротивление бесполезно, и лидеры оппозиции, за исключением И. Макаренко, который скрылся, сдались. На следующее утро Калабухов предстал перед военным трибуналом, был признан виновным в государственной измене и немедленно повешен.

Когда Врангель узнал об этом, он отправил Покровскому телеграмму: «Сердечно благодарю вас за блестящее и убедительное решение сложной задачи». Теперь Врангель был готов войти в Екатеринодар, обратиться к Раде и проявить великодушие. Он обещал сохранить жизнь арестованным, если Рада будет «вести себя должным образом». Сопротивление провалилось. В то время как солдаты Покровского окружали здание, Рада без споров лишила парижскую делегацию мандатов; приняла резолюцию, в которой подчёркивалось единство с Добровольческой армией; избрала председателем Скобцова вместо И. Макаренко и внесла изменения в конституцию Кубани. Эти изменения были не настолько радикальными, как ранее хотел Соколов, но их оказалось вполне достаточно, чтобы удовлетворить Деникина и Врангеля. Важные пункты плана Соколова: аннулировать законодательную Раду, усилить власть атамана, позволив ему распускать Раду, и сделать правительство ответственным только перед ним — теперь воплотились в жизнь. Врангель использовал возможность решить ещё два вопроса. Он хотел закрыть оппозиционную газету «Кубанская воля», которая часто бывала бельмом в глазу армии. Он забрасывал штаб телеграммами о необходимости избавиться от Филимонова, который, по его мнению, проявил слабость в кризисной ситуации. Филимонов, который понимал, что его примиренческая политика провалилась, был готов в любом случае уйти.

Рада избрала нового атамана 24 ноября. Покровский очень сильно стремился получить этот пост и теперь рассчитывал на поддержку Добровольческой армии в награду за свои достижения. Он просил Врангеля поддержать его кандидатуру, но ни Врангель, ни кто-либо из штаба не посчитал необходимым вмешаться, поскольку для армии был приемлем любой кандидат. То, что Покровскому не хватало понимания политики на Кубани, демонстрирует его просьба К.Н. Соколову остаться в Екатеринодаре, чтобы помочь составить манифесты и своим присутствием обозначать поддержку штаба армии. Соколов объяснил ему, что в Екатеринодаре нет политика более непопулярного, чем он сам, и что его присутствие только снизит шансы на успех. Действительно, у Покровского не было поддержки в Раде, которая избрала Н.М. Успенского, доброжелательно относившегося к Добровольческой армии, но не вовлечённого в предшествовавшие события. Когда после выборов Врангель попросил Покровского описать, что случилось, Покровский в ответ сказал, что не хочет говорить об этом, потому что рана ещё слишком свежа и сильно болит.

На короткое время казалось, что армия успешно решила кубанскую проблему. Линейцы сохранили все ответственные посты. Новое правительство Сушкова и Рада внесли изменения в экономическую политику Кубани, а армия отреагировала снятием блокады. Добровольческая армия чувствовала себя настолько в безопасности, что могла освободить всех арестованных политиков при условии, что они покинут район. И. Макаренко вышел из укрытия и пообещал уйти из политики.

Однако ситуация улучшилась лишь на месяц. Поражения на фронте подорвали силу и престиж армии, и её недруги снова вышли из тени. Атаман Успенский подхватил тиф и скончался после короткой болезни. В декабре федералисты в Раде выразили ненависть к Добровольческой армии, избрав атаманом человека, у которого не было никакого опыта для этого поста, кроме истории конфликтов с Деникиным: атаман Букретов обладал непримечательной военной репутацией и был известен теневыми финансовыми сделками. Черноморские казаки снова заняли правительство. Но к этому моменту, казалось, ничего не имело значения; Белое дело погибло.

Когда пересматриваешь историю взаимоотношений Добровольческой армии и кубанских казаков, накал эмоций с обеих сторон потрясает. Почему эти антагонисты так сильно друг друга ненавидели? Можно только предполагать. Генералы считали казацкий федерализм особой угрозой, потому что федералисты нападали на идею объединённой и великой России; это стало волшебным лозунгом, оправдывавшим борьбу. Псевдосоциализм казаков сделал их эклектичную идеологию ещё более отталкивающей. Со своей стороны, казакам не нравилась зависимость от реакционных офицеров. Их пугали большевики, которые хотели отнять их привилегии, но в то же время они считали себя демократами, социалистами и прогрессивными. В этих условиях неизбежный альянс с реакционными офицерами был источником душевного дискомфорта.

Интервенция не пошла на пользу Добровольческой армии. Боевой дух кубанских войск начал снижаться во второй половине 1919 года, а разгон Рады ускорил процесс. Решение Деникина отдать Калабухова под трибунал было продиктовано скорее гневом, чем соображениями политических выгод и издержек. Его армии терпели сокрушительные поражения, и Деникин нанёс ответный удар тем, кого считал своими врагами и ответственными за неудачи. Врангель, весьма вероятно, был прав, утверждая, что, не будь казни Калабухова, использования силы можно было бы избежать, а политические издержки — минимизировать. Лидер национального движения не мог позволить себе роскошь действовать сгоряча. Врангель, напротив, действовал с примечательным знанием дела. После некоторого начального колебания он в полной мере использовал все преимущества ситуации и в то же время смог избежать непосредственной вовлечённости в наиболее неприятные задания. Ему посчастливилось иметь прекрасный инструмент — Покровского, который был так наивен, что даже не понимал, что его используют. Врангель испытывал к Покровскому только презрение и бросил его немедленно, как только тот начал угрожать стать обузой. Кубанские федералисты ещё раз проявили свою истинную сущность: провинциалы, играющие в политику, у которых отсутствовало чувство ответственности, они не могли оценить свои силы и не умели отличить важное от несущественного.

Царская Россия была многонациональной империей, в которой русские, согласно переписи населения 1897 года, составляли менее половины населения. У остальной половины было мало общего. На одном полюсе находились поляки, которые сохраняли память о своём собственном независимом государстве, обладали богатыми культурными традициями и относительно современной экономикой; на другом располагались десятки малочисленных азиатских племён, у которых не было письменности, чья экономика оставалась почти неизменной на протяжении веков и кто никогда не проявлял желания самоуправления. У царского режима не было последовательной политики по отношению к национальностям, которые так сильно отличались друг от друга.

^{Российская империя в начале XX в.}

В XIX веке, во времена национализма, украинцы, белорусы, финны, балтийские народы и некоторые из наций, живущих на Кавказе, все больше осознавали свою национальную идентичность. Однако вплоть до революций 1917 года ни одно из меньшинств, живущих под властью России, за исключением поляков, не казалось серьёзной угрозой единству империи.

Распад некогда могущественного государства случился примечательно быстро. Война продемонстрировала, что старая система правления не может управлять страной. В течение 1917 года стало ясно, что либерал-демократы также не могут удержать единство империи. Лучшим аргументом в пользу существования Российской империи всегда были её мощь и успешность. Когда неэффективность правительства оказалась очевидной, когда мощь государства разрушилась, было неудивительно, что среди подданных народов возникли целеустремлённые лидеры, которые хотели использовать возможность получения независимости или как минимум большей автономии. Некоторые политики собрали правительства в отдалённых регионах просто потому, что Москва и Петроград больше не могли осуществлять управление Россией. Многие из этих политиков в прошлом выказывали мало интереса к национализму, но как только они получили правительственные должности, они пережили примечательную трансформацию. Социалисты, которые ранее отвергали национализм по идеологическим соображениям, теперь начали определять свой успех в терминах национальных интересов своих «стран». Политики-«интернационалисты» начинали впутываться в территориальные споры с соперниками-«интернационалистами» и вскоре вели себя как министры империалистических держав. Россия развалилась на части. Боролись не только класс с классом и идеология с идеологией; страна пала жертвой конфликта территориальных требований недавно развившихся националистических устремлений.

Этот внезапный расцвет национализма ударил по Белому делу куда сильнее, чем по большевикам. Гибкие политики, большевики, были куда лучше готовы к тому, чтобы идти на уступки. Напротив, белые, борцы без ясных целей, приписывали русскому национализму роль объединяющей идеи. Их одержимость имела чудовищные последствия. С одной стороны, апеллирование к «России великой, единой и неделимой» слабо привлекало крестьян, которые хотели социальных реформ и осязаемых выгод. С другой стороны, оно практически лишило возможности договориться с теми, кто мог бы стать союзниками против нового режима в Москве.

Красные занимали населённые русскими районы, а их враги в общем и целом обосновались в нерусских регионах. Это не было случайностью. Генералы Алексеев и Корнилов выбрали Дон местом организации своей армии, потому что донские казаки уже оказывали неповиновение большевикам и поэтому могли предложить убежище. Летом 1918 года Деникин не перенёс Ставку в Саратовскую губернию, поскольку сознательно или подсознательно знал, что российские крестьяне не последуют за ним на Москву, так что продолжил опираться в своём движении на антибольшевизм казаков. Спустя год он решил вторгнуться на Украину, потому что националистическое сопротивление большевистскому правлению ослабило влияние Советов на этот стратегически и экономически важный регион.

Белые столкнулись с дилеммой. Наиболее успешную оппозицию большевистскому правлению образовывали разнообразные национальные меньшинства, и белые не могли победить без их помощи. В то же время идейность осложняла возможность идти на уступки союзникам. Антибольшевистское движение должно было быть коалицией и организовывать и объединять подобное движение, лидерам требовались гибкость, такт и мастерство. Даже самым поверхностным наблюдателям ясно, что лидерам Добровольческой армии не хватало ни одного из этих трёх качеств.

Деникин проиграл Гражданскую войну во второй половине 1919 года на Украине. Он позволил себе погрязнуть в сложностях. Вместо того, чтобы набраться сил, привлекая новых солдат и используя ценные природные ресурсы страны, его администрация не смогла преодолеть анархию, а армия оказалась фатально ослаблена постоянно расширяющимся партизанским движением. Украина была тестовым заданием, и белые этот тест провалили.

Украинские крестьяне были не похожи на российских. Во времена крепостничества барщина или воинская повинность здесь никогда не появлялись, а ещё один характерный российский институт, крестьянская коммуна, вовсе не был широко распространён. Те, кто возделывал землю, были бедными по европейским стандартам, но зажиточными по сравнению с российскими собратьями. Их относительная обеспеченность и индивидуализм сделали украинских крестьян больше похожими на казаков, чем на бывших рабов в самом сердце империи.

Крестьянское движение, которое крепло в годы хаоса, было на Украине сильнее, чем где бы то ни было в стране. Ни одно из правительств, которые менялись с огромной скоростью, не могло распространить свою власть на весь регион. Крестьяне бунтовали против городов, которые были населены евреями и русскими и хотели только брать и не могли ничего дать. Антиурбанистическая идеология крестьянства была утопической и обречённой на поражение, но она очень усложнила задачу тех, кто надеялся управлять страной.

Страна была богата природными ископаемыми. Оставаясь преимущественно сельскохозяйственной, в 1913 году она всё же производила 76.5% угля и 57% железной руды империи. Однако ввиду особенностей промышленности рабочий класс оставался относительно малочисленным, а промышленность концентрировалась в юго-восточной части Украины, в Донецком бассейне. Донбасс обеспечивал Россию сырьём, и в этом смысле Украину эксплуатировали. Окончательная потеря этого региона стала бы чудовищным ударом для России.

Парадоксально, но зажиточность этой страны способствовала её бедствиям во время Гражданской войны. Белые, красные и иностранцы — все хотели получить контроль над сельскохозяйственными и минерально-сырьевыми ресурсами. Голодающие города Европы и России надеялись накормить себя за счёт украинцев.

Стратегическое местоположение тоже делало Украину лакомым куском. Германия, которая обнаружила, что завоевать и удержать необъятные просторы России она не может, надеялась осуществлять контроль на востоке, оккупировав Украину. После окончания Первой мировой войны союзнические силы хотели сдержать большевизм, оградив его от Европы, и поэтому были кровно заинтересованы в этом регионе. Польша и Румыния также планировали воспользоваться слабостью восточного соседа и вторгнуться на территорию Украины. Большевики же считали этот регион мостом к европейской революции. Когда в марте 1919 года в Венгрии был установлен полукоммунистический режим, они удвоили свои усилия по уничтожению противников на Украине, потому что только в этом случае можно было надеяться отправить помощь своим окружённым товарищам в Центральной Европе.

В период, последовавший за отречением Николая II, здесь, как и везде, за внимание соревновались многочисленные политические группировки, однако казалось, что имеет место национальное единство в пользу нового и демократического общества. Украинская Центральная рада, которая была создана умеренными политиками, безоговорочно приняла власть Временного правительства в Петрограде, а интересы националистов были ограничены вопросами культуры.

Однако национализм примечательно быстро укрепился среди населения. Солдаты на фронте начали требовать формирования украинских частей, а крестьяне, которые боялись, что в ходе общей земельной реформы могут утратить своё благосостояние из-за более бедных россиян, хотели учреждения земельного фонда под исключительным контролем Украины. Преобладающие настроения в Раде менялись соответствующим образом. Ведущие позиции заняли социалисты, которые сочетали национализм с социальным радикализмом. А в ходе Гражданской войны снискали известность лидеры Украинского дела В. Винниченко и С.В. Петлюра.

В результате этой эволюции соображения националистического движения из культурных превратились в политические. В июне Рада потребовала от Временного правительства признания автономии Украины, учреждения отдельной административной единицы и формирования украинской армии. Временное правительство, которое в принципе благоволило региональным автономиям, не могло принять этих требований, боясь, что крупномасштабная реорганизация в разгар ожесточённой войны приведёт к катастрофе. Оно хотело избежать серьёзных решений, влияющих на будущее России, до созыва Учредительного собрания.

Однако Петрограду не хватало сил навязать свою власть, и он быстро утратил контроль над событиями. Рада, заявляя, что говорит от имени украинского народа, сформировала правительство, которое бросало открытый вызов русским. Среди националистов росло влияние экстремистов, и народ все более отчётливо раскалывался на два лагеря. Русское и еврейское меньшинства хотели сохранить единство государства и боялись, что на Украине будущего их станут подвергать гонениям.

Временное правительство приняло ситуацию постфактум: оно признало право Рады говорить от имени населения Украины, и таким образом регион де-факто получил автономию. Однако политики-националисты обнаружили, что противостоять слабой централизованной власти намного проще, чем навести порядок в стране. Во второй половине 1917 года хаос на Украине, как и в остальной части Российской империи, постоянно возрастал. Солдаты, как и их русские товарищи, всё больше уставали от войны, а бедные крестьяне стали испытывать неудовольствие националистами, которые не давали им землю. Борьба внутри националистического лагеря и бесплодные дискуссии с Временным правительством о границах автономии казались большинству населения все более неуместными. Националистам не удалось получить поддержку широких масс, а также создать сеть организаций, на которую они могли бы опираться в грядущих боях.

Когда Временное правительство в ноябре 1917 года потерпело крах, положение Рады не улучшилось, а ухудшилось. В сентябре и октябре националисты и большевики объединили свои силы против Временного правительства, но победа Ленина положила конец этому кратковременному сотрудничеству. Рада и большевики теперь сражались за власть.

Большинство населения, без сомнений, предпочло бы, чтобы ими управляла Рада, а не большевики, но у большевиков была реальная сила — рабочие, которые самоорганизовывались в Советы. Напротив, у националистов не было организации, и они оказались неспособны сформировать мощные вооружённые силы. После короткой борьбы Красная армия 8 февраля взяла Киев, и власть большевиков была бы установлена там, как и везде, если бы Германия не решилась на интервенцию. Германия заключила сепаратный мир с Украиной и в короткий срок направила туда оккупационную армию. После трёх недель советской власти в Киеве туда вошли германские войска, а большевики были не в состоянии оказать сопротивление.

Победа Рады, однако, оказалась кратковременной. Германия осуществила интервенцию, потому что хотела ресурсов Украины. Поскольку Рада не могла обеспечить порядок, что было необходимым для реквизирования, Германия без церемоний распустила её. Она наделила полномочиями правительство генерал-лейтенанта П. Скоропадского, богатого украинского землевладельца, который принял исторический титул гетмана. Новый режим был открыто реакционным. Гетман полностью аннулировал законодательство Временного правительства, помогал землевладельцам в их попытках вернуть себе земли и отвергал все «социальные эксперименты».

Чтобы увеличить свою популярность, гетман начал поощрять украинский национализм. Однако этому старому офицеру императорской армии видимым образом недоставало приверженности идее Украинского дела, и никогда не возникало сомнений, что он занимал свой пост только благодаря поддержке Германии. Германия с помощью Скоропадского установила некоторый порядок и забирала зерно у крестьян. Эта политика жестокой и неприкрытой эксплуатации создала условия для роста как националистической, так и большевистской оппозиции.

Поражение Германии в Первой мировой войне и её сопутствующий вывод войск с Украины погрузили страну в бездну хаоса. В течение 1919 года разворачивалась трёхсторонняя борьба между русской националистической Добровольческой армией Деникина, большевиками и украинскими националистами. У этих трёх антагонистов было много общего: они были слабы, их раздирали противоречия, они не могли контролировать своих последователей и не были способны распространить свою власть на всю страну.

В конце 1918 года украинские националисты, казалось, были сильнее всех. Когда поражение Германии было неизбежным и, следовательно, крах правительства Скоропадского — неминуемым, члены распущенной Рады сформировали Украинский национальный союз, возглавляемый Директорией из пяти человек. Во главе Директории стал В. Винниченко и командир его вооружённых сил С. Петлюра. Директория основала штаб-квартиру в Белой Церкви, всего в пятидесяти милях от Киева. Гетман лихорадочно пытался заручиться поддержкой российских консервативных сил, но россияне ему не доверяли. Его армия распалась; полк за полком переходил на сторону националистов, а военная кампания Директории превратилась в триумфальное вступление в Киев. 14 декабря 1918 года Скоропадский бежал в Германию.

^{Границы, заявленные делегацией Украинской Народной Республики на Парижской мирной конференции 1919–1920 гг. (не были признаны большинством участников конференции)}

Националисты удерживали Киев менее двух месяцев. Когда большевики вторглись в страну, их продвижение было таким же быстрым, как и незадолго до того у Директории. Крестьяне, которые раньше с энтузиазмом сражались против гетмана, теперь были слабо заинтересованы в продолжении борьбы, а неукраинские рабочие в городах присоединялись к завоевателям. Партизанские отряды, сформированные в прошлом году для защиты народа от иностранных реквизирующих и выступавшие на стороне Петлюры против Скоропадского, дезертировали к большевикам. 3 января красные заняли Харьков, а 5 февраля — Киев.

Это примечательно быстрое поражение было следствием характера националистического движения. Национализм имел особую важность только для группы интеллигентов и полуинтеллигентов, таких как сельские учителя, мелкие чиновники и журналисты. Поскольку города обрусели, движение было вынуждено искать опору среди крестьян. Но организовать сельскую местность было сложнее, чем города, а приверженность крестьян идее национализма была сомнительной. В начале 1919 года крестьяне не удосужились защищать украинское правительство в Киеве.

Более того, Директорию ослабили раздоры. Те, кто прежде всего придерживался принципа национализма, собирались вокруг Петлюры, а те, кто всерьёз принимал планы социалистических реформ, видели своего лидера в Винниченко. Раскол между двумя фракциями становился всё отчётливее. По иронии, по мере того как армия терпела одно поражение за другим, её командир получал все большее влияние в рамках движения.

Нет сомнений, что Директория была бы уничтожена весной 1919 года, не спаси её события за пределами границ, в соседней Галиции. Галиция была самой восточной провинцией Австро-Венгерской монархии, которую Габсбурги получили в XVIII веке в результате раздела Польши. Восточная Галиция имела украинское большинство и польское землевладельческое высшее сословие. Украинцы там использовали возможность достижения независимости, созданную падением монархии, и сформировали «Народный Совет», который принял на себя власть в Львове. С самого начала положение «Народного Совета» было сомнительным. Польша имела виды на этот регион, и у неё была сильная армия. Через три недели «Совет» был вынужден эвакуировать столицу. Галиция попросила помощи у своих восточных братьев.

Восточные и западные украинцы очевидным образом нуждались друг в друге. Однако сотрудничество между ними было обречено на сложности не только потому, что они были на полтора столетия разделены и в результате у них сформировались различные традиции, но и потому, что выживанию каждой из групп угрожали разные враги. Петлюра хотел избежать конфликта с Польшей и считал Деникина скорее другом, чем противником.

Весной 1919 года армия Петлюры отступила на узкую полоску территории Галиции, которая была ещё свободна от польской оккупации. В этих сложных обстоятельствах лидеры националистов полагали, что выживание их движения зависит от иностранной помощи. Идея независимой Украины не так активно отстаивалась на самой Украине, как в зарубежных столицах, где делегации выступали за интересы своего дела. По иронии националисты рассчитывали на иностранную помощь, тогда как интернационалисты-большевики стали защитниками национальной чести.

Французы, которые в декабре 1918 года высадили войска в Одессе, казались наиболее многообещающими покровителями. Однако они были невежественны касательно российских обстоятельств, и им недоставало желания приносить жертвы; их политика смущала друзей и ободряла врагов. В свою очередь, они поучали и унижали все антибольшевистские фракции и ни одной из них не оказали реальной помощи.

Националистов спасли не французы, а, что примечательно, наступление Деникина на Украину. Красным пришлось сконцентрировать войска на востоке, и это позволило Петлюре в начале июня 1919 года вернуться из галицийского «изгнания». Военная ситуация изменилась как раз вовремя, поскольку поляки сейчас успешно наступали на галицийцев. 16 июня пришла очередь галицийцев потерять последнюю полоску родной земли. Петлюра получил сорок тысяч обученных и относительно дисциплинированных бойцов.

Большевики обнаружили, что установление власти на Украине — очень сложная задача. Их проблема была усложнена глубоким расхождением во взглядах в их собственных кругах. Это расхождение существовало с момента появления украинского коммунизма и было результатом этнографических и социальных особенностей страны.

Одну фракцию, расположенную в Киеве и западных сельскохозяйственных районах, возглавляли два украинца, Г.Л. Пятаков и В.П. Затонский. Эти люди считали, что понимают существующую местную ситуацию лучше, чем их товарищи в Москве, и хотели проводить независимую политику. По их настоянию на Таганрогском съезде в апреле 1918 года была создана отдельная Коммунистическая партия Украины. Они хорошо понимали слабость украинского рабочего класса и для осуществления революции хотели получить поддержку крестьянства. Они планировали использовать в своих интересах антигерманские настроения, существовавшие в сёлах, и хотели, чтобы партия играла ведущую роль в партизанском движении. Их политика восторжествовала, и это привело к фиаско. Партия приняла участие в антигерманском восстании в августе 1918 года, которое было с лёгкостью подавлено. Эта неудача подорвала мощь киевской фракции, левого крыла партии. Правые были влиятельны в промышленных восточных районах страны. В Екатеринославской и Харьковской губерниях и Донецком бассейне рабочими были русские, евреи и совершенно обрусевшие украинцы, которых не интересовал национализм. Лидеры правых, Ф.А. Артём и Э.И. Квиринг, не одобряли участия в плохо организованном движении сопротивления против немцев. Они считали самым опасным врагом не иностранцев, а Добровольческую армию. После августовского фиаско правые победили во внутрипартийной борьбе, и когда в октябре в Москве был созван Второй съезд, они преобладали в высших партийных органах.

Вывод германских войск с Украины поставил большевиков перед стратегическим выбором. Правая фракция доказывала, что, поскольку пролетариат слаб, страна ещё не готова к революции. Этим людям казалось, что Советская Россия должна не прельщаться опасной авантюрой, а сконцентрироваться на борьбе с внутренними врагами. Они бы не возражали продолжить сотрудничество с силами Директории из расчёта того, что националистам будет позволено руководить, а коммунистам — организовываться.

Левые, однако, снова восторжествовали. Пока коммунисты вели переговоры с Директорией, левые сочли, что возможность слишком благоприятна, чтобы ждать, и из побеждённых партизанских подразделений сформировали армию на северных границах Украины. Ленин и Центральный комитет некоторое время колебались, перед тем как одобрить план открытия нового фронта. Когда они наконец это сделали, триумфальное продвижение Красной армии на Украину, казалось, оправдало политику левых.

Большевики, как националисты ранее и Добровольческая армия позднее, обнаружили, что эту страну легко завоевать, но ею сложно управлять. Как и боялись правые, партия завязла в трясине Украины. Коммунисты повели себя бестактно: Москва сняла с постов местное руководство, а новые люди не понимали местных особенностей и без необходимости оскорбляли национальную гордость. Местные коммунисты также проводили более радикальную политику, чем россияне проводили дома. Вместо раздела земли многие крупные земельные владения были сохранены для государственных и коллективных хозяйств, а крестьян силой принуждали в них вступать.

Но большинство проблем коммунистов создали не они сами. Городам Советской России отчаянно требовалось продовольствие, и было понятно, что коммунисты, чьё выживание зависит от этого, предпринимали все усилия, чтобы получить зерно. Поскольку у них было мало что предложить взамен, они были обречены на охлаждение отношения к ним крестьян.

По мере того как враждебность крестьян по отношению к новому режиму возрастала, партизанские отряды дезертировали от большевиков и нападали на их тылы и коммуникации. Наверное, нигде большевики не пострадали так сильно от рук крестьян-партизан, как на Украине. Сельскую местность поглотила анархия, а в сёлах не было никакой власти. Агенты Добровольческой армии с открытым ликованием сообщали, что отряды крестьян жгут мосты, разрушают железнодорожные пути, нападают на колонны техники и отрезают города от окружающего мира. По иронии, спустя короткое время те же агенты сообщали о деятельности тех же самых отрядов — с той разницей, что теперь эти партизаны воевали с режимом Деникина.

Добровольческая армия изначально была тесно связана с Украиной. Многие из её ведущих деятелей жили там и продолжали сохранять контакт с местными политиками. В 1918 году Киев был местом нахождения как «Азбуки», так и наиболее успешного вербовочного центра армии. На первый взгляд может показаться странным, что российское националистическое движение имело такую сильную поддержку в нерусском регионе. Объяснение кажущегося парадокса таково: те, кого пугала неожиданная мощь украинского национализма, видели своего спасителя в Добровольческой армии; нет более неистовых националистов, чем те, кто чувствует, что их прежнее привилегированное положение в опасности.

В первой половине 1918 года Киев стал политической столицей антибольшевистской России. Те, кто спасся с севера, предпочитали Киев Екатеринодару. Деникин не приветствовал политиков, и в любом случае жизнь в Киеве была куда более интересной, чем в провинциальном кубанском городе. Социалисты и монархисты, пронемцы и антинемцы, друзья и враги Добровольческой армии проводили митинги, разрабатывали проекты, планировали политические комбинации и составляли более или менее невыполнимые планы на будущее. Друзья держали командование белых в курсе дела.

Сторонники Добровольческой армии могли свободно работать в Киеве, потому что их защищал Скоропадский. Он, конечно, должен был проводить прогерманскую политику и разглагольствовал о деле украинского национализма, но по происхождению и идеологии был настолько близок к генералам Екатеринодара, что при несколько других условиях мог бы быть одним из них.

Деникин такого мнения не придерживался; он не был человеком, который мыслил в терминах меньшего из зол. Для него поддержка Скоропадским украинского национализма и сотрудничество с Германией были проявлением предательства, и то обстоятельство, что любая из потенциальных альтернатив власти гетмана была бы для Добровольческой армии хуже, не играло роли.

Осенью 1918 года Добровольческая армия неожиданно получила роль в делах Украины. Понимая, что он вскоре утратит поддержку Германии, Скоропадский лихорадочно искал новых союзников. Он распустил свой прогерманский кабинет и обратился за помощью к генералу Деникину. Малочисленные силы из нескольких тысяч российских офицеров, организованные местным вербовочным центром Добровольческой армии, приобрели огромную важность: только эти люди были готовы сражаться с Петлюрой. Таким образом, первое «независимое» правительство Украины могли защищать от его собственного народа только те, кто пламенно ненавидел идею независимости Украины. Но манёвр Скоропадского провалился. Деникин в тот момент сражался с большевиками на Северном Кавказе и на Дону и не мог бы увеличить серьёзную помощь, даже если бы и хотел. Русских офицеров в Киеве было чересчур мало, чтобы остановить вступление Петлюры в столицу.

Конец весны 1919 года был оптимистическим периодом истории Добровольческой армии. Белые наступали по всем фронтам, и Деникин, конечно, знал о хрупкости власти большевиков за пределами линий фронта. Именно в это время главнокомандующий решил осуществить вторжение на Украину. Он хотел получить контроль над кратчайшим путём к Москве и приобрести экономически значимые территории. Он хорошо понимал, что потеря региона, производящего зерно, будет сильнейшим ударом по Советской России. Но Украину снова было легко завоевать и трудно удержать.

Из всех претендентов на власть на Украине Деникин был единственным, кто не делал уступок национализму. Он даже зашёл настолько далеко, что отрицал существование отдельного украинского народа. По его формулировке российский народ состоял их трёх частей: великороссов, малороссов (украинцев) и белороссов. Он не видел никаких причин, почему «малороссийские» земли должны бы управляться отдельно или почему бы ими стоило управлять как единым целым.

Как докладывали его агенты, народ счёл термин «малороссы» оскорбительным. Один человек писал из Киева в ноябре 1919 года, предлагая компромисс: «Украинская Россия», но Деникин, даже в этот поздний час, оставался непоколебимым. По его мнению, украинский национализм был не реальным движением, а просто результатом работы местных и иностранных подрывных элементов. Среди иностранцев он винил немцев, а дома — интеллигенцию. Он и его советники обманывали себя мыслью, что, как только малочисленная группа подрывных элементов будет изолирована, проблема просто исчезнет. Обычная ошибка националистов — нежелание или неспособность воспринимать чаяния других настолько же серьёзно, как собственные.

Представитель «Азбуки» писал из Киева: «Украинский национализм открыл новые перспективы для полуинтеллигенции: священников, сельских учителей, мелких чиновников, медиков — людей, которые могут говорить по-украински. Победа Добровольческой армии угрожает им возвратом к прежнему статусу». Этот анализ не лишён преимуществ. Полуинтеллигенция действительно играла ведущую роль в развитии национального самосознания (хотя не обязательно по эгоистичным мотивам), а у крестьян и рабочих были другие заботы, такие как земельная реформа, инфляция, безработица и восстановление порядка. Однако украинцы, или, если уж на то пошло, россияне, предпочитали власть своего собственного правительства и были сильно привязаны к своему языку. Отрицать привлекательность национализма было самообманом.

Отношение Деникина к «украинскому вопросу» наиболее ёмко выражено в обращении к «народу Малороссии», вышедшем в августе 1919 года. Обращение, подготовленное с помощью кадета-юриста профессора П.И. Новгородцева, включало следующие фразы:

Желая обессилить русское государство прежде, чем объявить ему войну, немцы задолго до 1914 года стремились разрушить выкованное в тяжёлой борьбе единство русского племени.

С этой целью ими поддерживалось и раздувалось на юге России движение, поставившее себе целью отделение от России ея девяти губерний, под именем «Украинской Державы». Стремление отторгнуть от России малорусскую ветвь русского народа не оставлено и поныне. Былые ставленники немцев — Петлюра и его соратники, положившие начало расчленению России, продолжают и теперь совершать своё злое дело создания самостоятельной «Украинской Державы» и борьбы против возрождения Единой России.

Это была плохая история и ещё более плохая пропаганда. Очевидно, что украинское национальное самосознание создавали не немцы, а называть колеблющихся иностранными агентами — не способ вызвать у них расположение к себе.

Надменное отрицание Деникиным подлинности украинского национализма имело роковые последствия. Он не сделал попыток привлечь на свою сторону умеренных и таким образом расколоть стан врагов; и что более важно, он не умерил своей враждебности к Петлюре для временного урегулирования конфликта. Он недооценил мощь Петлюры. Он не мог понимать, что националистическая идеология обладала привлекательностью для крестьянства, и, будучи солдатом, испытывал только презрение к украинской нерегулярной армии. Хотя, действительно, подчинённые Петлюры часто не выполняли его приказов, а его армия бежала от серьёзного противостояния, украинские партизаны-националисты искусно нападали на тыл врага. Петлюра был опасным противником.

Летом 1919 года украинцы боролись с Красной армией с запада и Добровольческой с востока; преимущества сотрудничества двух антибольшевистских сил были слишком очевидными, чтобы ими пренебречь. Союзнические силы оказывали давление на Деникина и Петлюру, чтобы те сгладили свои противоречия. Черчилль, чей престиж в штабе белых был огромным, прислал в августе 1919 года Деникину телеграмму, в которой говорилось, что «при настоящей критической конъюнктуре было бы благоразумно идти, насколько возможно, навстречу украинским сепаратным реальностям». Американцы через своего представителя в Варшаве генерала Джудвина внесли такое же предложение. Петен, военный агент Франции в Бухаресте, организовал встречу представителей Петлюры и Деникина в румынской столице.

Казалось, националисты не возражали. В июле 1919 года полковник Стрижевский, украинский представитель в Бухаресте, сделал разумное предложение генералу Геруа, представителю Добровольческой армии. Он сказал, что украинцы объединятся против большевиков с кем угодно, «даже с китайцами». Конечно, националисты не могли поступиться идеей независимости, поскольку это было бы самоотречением, но на некоторое время вопрос будущего состава Российского государства можно было отложить. Петлюра был готов не только создать общий фронт, но даже принять оперативное командование Деникина. После победы над большевиками борьба между «союзниками» могла возобновиться. Сейчас сложно понять, что ещё могли бы предложить националисты, но Деникин по-прежнему не был заинтересован.

Были и дальнейшие дипломатические контакты между Добровольческой армией и последователями Петлюры. Украинский генерал Омельянович-Павленко возглавлял делегацию в Волынск в середине сентября. Украинцы были доброжелательны и отмечали, что прибыли по причине давления союзнических сил и влияния некоторых русских командиров их армии. Они надеялись, что будет возможно установить демаркационную линию и, вероятно, координировать борьбу против большевиков. Деникин снова отверг предложение.

Трёхсторонняя борьба белых, националистов и большевиков создавала странные ситуации. Например, в конце августа 1919 года подразделение Добровольческой армии под командованием генерала Бредова и украинская армия под командованием генерала Тарновского почти одновременно подошли к Киеву. Большевики отступили, и утром 31 августа Тарновский взял город. Население с воодушевлением приветствовало украинцев и отпраздновало это событие убийством большого числа евреев. Несколькими часами позже в город вошла Добровольческая армия и также встретила тёплый приём. В центре города на Крещатике случилась перестрелка между двумя армиями. Бредов предъявил украинцам ультиматум. Тарновский, чьи войска состояли по большей части из галичан, не имел желания сражаться и покинул город в течение 24 часов.

Осенью 1919 года, когда Деникин вёл решающие бои с большевиками, ему пришлось использовать от восьми до десяти тысяч солдат против Петлюры. В октябре белые предприняли серию ударов по сторонникам Петлюры, и их армия распалась. Некоторые из солдат вернулись в свои сёла, многие были захвачены в плен, а кое-кто бежал в Польшу. В начале ноября белые войска достигли реки Збруч, польской границы.

Деникин воспользовался тем обстоятельством, что Петлюра бессовестно предал своих галицийских союзников: он тайно заключил соглашение с Польшей, в котором признавал польскую оккупацию Галиции. Галичане оказались в сложной ситуации. Петлюра стал марионеткой их врага, Пилсудского, но они не могли вернуться на свою родную землю, и у них не было выбора, кроме заключения соглашения с Деникиным. 16 ноября галичане и Добровольческая армия подписали соглашение, согласно которому присоединялись к Добровольческой армии, а им позволялось сохранить собственную военную организацию. К этому моменту эти войска обладали слабой военной ценностью: тиф опустошил их ряды, моральный дух был сломлен, а силы истощены. Деникин отвёл их с линии фронта и держал в резерве.

Невозможно предположить, сколь многое изменилось бы, сражайся сторонники Петлюры на стороне Деникина, а не против него. Как минимум есть вероятность, что их помощь могла бы стать решающей. Справедливости ради насчёт Деникина надо заметить, что политика Петлюры была настолько изворотливой, что граничила с бесчестностью. Например, вскорости после получения доклада Геруа из Бухареста Деникин узнал, что Стрижевский предлагал сотрудничество румынцам против всех русских — белых и красных — и предупреждал, что победа белых в Гражданской войне будет угрожать только что захваченной ими Бессарабии. Деникин, конечно, также знал о прошлых контактах Петлюры с Германией и его настоящих отношениях с союзническими странами. Он помнил сотрудничество националистов и большевиков как перед Ноябрьской революцией, так и во времена гетмана.

Как бы ни было понятно отвращение Деникина к дипломатии Петлюры, он не мог позволить себе позицию морального превосходства. Иногда государственный деятель должен заключать временные альянсы с теми, кому не может доверять. Деникину было необходимо установить приоритеты. Ему следовало бы понимать подавляющую необходимость сконцентрировать все усилия на борьбе с единственным врагом, с которым не могло быть никакого компромисса, — с большевиками.

Настоящая ошибка Деникина была не военной, а административной. Управленческие неудачи Добровольческой армии нигде не были так очевидны, как на Украине. Здесь армия натолкнулась на доставляющее массу неприятностей националистическое движение, непокорное крестьянство, разочарованное реакционной аграрной политикой, и организованный и враждебный рабочий класс. Добровольческая армия также впервые столкнулась с неприятной задачей управления крупными городами.

Деникин обычно отдавал административные посты украинским россиянам, которые знали местные окружающие условия. Опора на местных оказалась не преимуществом, а источником слабости. Армия провозглашала недальновидную и шовинистическую политику; ожесточённые русские националисты, однако, даже выходили за рамки целей Деникина и использовали свои посты для мелочной мести. Шульгин имел решающее влияние в кадровых вопросах. По его рекомендации, например, главой Киевского бюро отдела пропаганды стал А.И. Савенко. Этот человек был печально известным антисемитом, членом реакционных «Чёрных сотен» и таким фанатичным ненавистником украинских националистов, что даже Драгомиров, друг Шульгина, был вынужден выражать своё недовольство им в письме Деникину. Население создавало свой образ Добровольческой армии на основе знакомства с людьми наподобие Савенко.

Под руководством таких политиков белые атаковали два института, которые считали главными опорами националистического движения, — кооперативы и школы. Агент «Азбуки» писал из Киева в сентябре: «Кооперативное движение — это цитадель сепаратизма, где сделки заключаются на украинском языке, а русского вообще нельзя услышать. Кооперативное движение в целом находится в руках сепаратистов и враждебно Добровольческой армии и идее единой России». Представителям Добровольческой армии не нравились кооперативы нигде: они считали, что там преобладают социалисты, — но на Украине они старались уничтожить их. Они выпускали законы, которые ущемляли их интересы, и закрыли большое число их, часто без повода.

Вопрос украинских школ был даже более взрывоопасным. Деникин в своём манифесте сказал об обучении украинскому:

Оставляя государственным языком на всём пространстве России язык русский, считаю совершенно недопустимым и запрещаю преследование малорусского народного языка. Каждый может говорить в местных учреждениях, земских, присутственных местах и суде по-малорусски. Частные школы, содержимые на частные средства, могут вести преподавание на каком угодно языке. В казённых школах, если найдутся желающие учащиеся, могут быть учреждаемы уроки малорусского народного языка в его классических образцах.

Как должен был понимать Деникин, введение русского языка как языка преподавания в школах с государственной поддержкой успешно пресекало обучение украинскому. Он знал, что учителя были националистами, и хотел подорвать их влияние. Его обращение в целом было воспринято украинцами с огромной враждебностью, но пункт о школах вызвал наибольшее негодование. Власти отреагировали на это, закрыв газеты, которые выражали недовольство.

Украина была неоднородной страной, где влияние националистов отличалось в зависимости от региона. Представители Добровольческой армии в разных частях страны сталкивались с различными проблемами. На западе, особенно в Полтавской губернии, крестьяне были сторонниками Петлюры. Напротив, богатое крестьянство севера было относительно дружелюбно. Здесь крестьяне восставали против большевиков и приветствовали Добровольческую армию. Поскольку они боялись, что красные могут вернуться, многие из них добровольно пошли сражаться за Деникина. Юго-восток, где преобладали банды анархистов, был самым беспокойным и сложным для управления.

Деникин, вместо того чтобы создать административный аппарат для управления страной как единым целым, создал три военных губернаторства. Первое — для Киева (включая Киевскую, Волынскую и большую часть Подольской, Полтавской и Черниговской губерний). Первым военным губернатором был генерал Н. Бредов, которого позднее сменил генерал А.М. Драгомиров. Второе — для Харькова (части Курской, Воронежской, Полтавской, Херсонской и Екатеринославской губерний). Военным губернатором Харькова был генерал Май-Маевский. Третье — Новороссийское (Херсонская, часть Подольской губернии и Крым). Здесь военным губернатором был генерал Шиллинг.

Двумя основными центрами власти Добровольческой армии были Киев и Харьков. Целесообразно изучить эти два города подробнее, потому что каждый представлял собой свой аспект Украины. История этих двух городов на протяжении осени 1919 года была в значительной мере историей Добровольческой армии на Украине.

Харьков белые удерживали дольше. Они заняли город 24 июня и оставили его только 12 декабря. Читая донесения разведки, мы можем проследить постепенное, но постоянное ухудшение условий жизни, падение боевого духа и дезорганизацию. В июне население приветствовало Добровольческую армию с огромным воодушевлением. Большевики в последние дни своего правления осуществили более тысячи кровавых убийств. Также красные не смогли обеспечить город продовольствием, и в начале июня народ испытывал огромную нужду. Донесение, отправленное в первые дни, цитирует слова рабочего: «Хороша та власть, что даёт нам хлеб».

Поскольку подавляющее большинство людей было русскими, украинский национализм не представлял проблемы, и Харьков принял заявление Деникина о «малороссийском народе» без возражений. Представителей Добровольческой армии заботила сила организованного рабочего класса, а не националисты. Но в первые дни даже рабочие абстрагировались от своей враждебности. В их глазах самой положительной чертой нового режима была его возможность обеспечить дешёвый хлеб. Непосредственно сразу после прихода войск цена хлеба упала до десяти раз от прежней. В эти воодушевлённые первые дни набор рекрутов шёл успешно; в первые три дня добровольцами пошли пять тысяч человек. Политическая жизнь в городе также имела многообещающее начало. Городская дума была снова созвана и избрала совет, состоящий из пяти кадетов и одного национал-социалиста. Дума взяла на себя ответственность за реорганизацию экономической жизни не только в городе, но и в губернии.

Разочарование армией началось среди рабочих. Аннулирование советских денег стало для них огромным ударом. Затем они обнаружили, что белые не могут восстановить экономическую жизнь и фабрики стоят без дела. Хотя цены на продовольствие были ниже, чем в Советской России, безработные рабочие едва могли прокормить семьи.

В августе агенты жаловались на общее безразличие. Как выразился один из тех, кто рапортовал скорее из губернии, чем из города: «Среди крестьян отсутствует чувство эмоционального подъёма». Он продолжает: «Крестьяне пассивны и не хотят участвовать в борьбе с большевизмом, хотя большевизм чужд их природе. Но они считают казаков «вашими», а не «нашими». Они просто наблюдатели. В некоторых случаях они не реагируют на мобилизацию».

После моментальной вспышки энтузиазма в политической жизни воцарилась апатия. Опытные местные лидеры исчезли в неразберихе, а их место заняли новички, у которых не было сильных местных связей. В то же время из-за трудностей организации сообщения организации, которые действовали в Харькове, имели слабый контакт с общенациональными центрами или партиями. В любом случае, население было явственно незаинтересованным, а «лидеры» действовали в вакууме.

Даже самая активная группировка в Харькове, «Союз возрождения России», которая объединила левых кадетов, социал-революционеров и некоторых меньшевиков, насчитывала двадцать пять человек. «Союз» получал поддержку левой интеллигенции и двух крупнейших газет города, «Новое Слово» и «Южный Край». Он организовывал митинги в поддержку политики армии, а её поведение было неизменно лояльным. «Всероссийский национальный центр» состоял по большей части из правых кадетов и выражал точку зрения местной буржуазии. Там насчитывалось всего девятнадцать членов. У третьей крупнейшей национальной организации, «Совета государственного объединения России», представителей в Харькове не было.

Двумя месяцами позже агенты сообщали не об апатии, а об открытой враждебности части населения. Крестьяне подпали под влияние анархистов, а их банды угрожали власти белых во всём регионе. Рабочие все чаще бастовали.

Капиталисты спекулировали, скупая советские деньги. По мнению одного из авторов донесений, они целенаправленно провоцировали рабочих на забастовки в надежде, что Добровольческая армия вмешается и запретит профсоюзное движение.

В то время как Добровольческая армия правила большой частью бывшей Российской империи и угрожала Москве, население Харькова потеряло веру в способность белых выжить. Слухи кишели. Некоторые заявляли, что знают, что Деникин планирует назвать Шкуро «диктатором Украины», и поскольку у Шкуро была репутация беззаконного мародёра, «новости» порождали страх. Агитаторы большевиков среди рабочих и националисты среди крестьян действовали все более свободно. Где бы власти ни арестовывали провокаторов, их место занимали другие.

Агент Добровольческой армии, некий лейтенант Фёдоров, писал: «Евреи играют самую отрицательную роль. Они распространяют слухи и инсинуации о Добровольческой армии. Надо сказать, что ни один класс, ни одна политическая группировка не отличаются разумным поведением, и никому из них нельзя доверять. В существующей ситуации компромиссов недостаточно, а полумеры бесполезны. Чрезвычайная ситуация требует чрезвычайных мер». Лейтенант советовал усилить террор. Харьков вернулся в начальную точку: теперь население было готово приветствовать большевиков как освободителей.

Добровольческая армия удерживала Киев с 31 августа по 16 декабря. Нужда и зверства Чека сплотили население против большевиков. В конце августа хлеб стоил от 120 до 140 рублей за фунт; это означало, что многим он был недоступен. Перед тем как вынужденно отступить, красные ужесточили казни. В день прихода Добровольческой армии население ворвалось в штаб Чека и нашло десятки тел, от которых палачи не успели избавиться.

Во время правления большевиков белые успешно подготовили почву действиями подпольной организации, которая сообщала в штаб о силах и намерениях противника, составляла список сотрудничавших с большевиками и даже выпускала нелегальную газету, печатавшуюся на станке Коммунистической партии. Работа подполья позволила белым немедленно арестовать некоторых из своих врагов. Самой серьёзной козырной картой белых был дешёвый хлеб: в первые дни сентября он стоил всего 7 рублей за фунт.

Однако Добровольческая армия не осуществила приготовлений по смене городской администрации, и в первые дни царила полная неразбериха. Большевики разрушили всё, что могли; они оставили помещения не только без пишущих машинок, но и без столов и стульев. Белые наказывали всех, кто работал с большевиками, не важно, в каких пределах, и в результате для ведения ежедневных дел у них не хватало опытных чиновников. Ожесточённые люди использовали возможность мелочной мести, и от ложных доносов не было защиты. Возможно, хуже всего, что армия не могла гарантировать безопасность населения: вооружённые банды безнаказанно шатались по городу, грабя и убивая. Генерал Бредов, военный командир, не справлялся со своими задачами. Он пытался решить все вопросы самостоятельно, и тысячи людей выстраивались в очередь, ожидая, пока он их примет. Конечно, в этой суматохе ему мало что удавалось сделать.

Политическая жизнь в Киеве была более консервативной, чем в Харькове. Кадеты, несмотря на то что они были скомпрометированы прежним сотрудничеством с гетманом и немцами, в городе преобладали. Их лидер, Григорович-Барский, вернулся с Добровольческой армией и назначил своих последователей на посты в городской администрации.

Важнейший вопрос для Добровольческой армии в Киеве заключался в том, как относиться к украинским националистам. Политическая жизнь была разбита на два лагеря. Хотя умеренные националисты сначала преуменьшали свою приверженность украинскому делу, они приняли обращение Деникина с ужасом и враждебностью. Шульгин и его друзья, с другой стороны, отказались проводить различия между различными нюансами националистов и выступали за непреклонную политику по отношению ко всем ним. Его газета «Киевлянин» была влиятельным органом, который распространял пропаганду ненависти ко всем нерусским.

Армия действовала в духе Шульгина: она запрещала тех, кто был сторонником даже скромных уступок украинцам. Когда, например, одна газета посоветовала возобновить контакты по почте и телеграфу с частями страны, которые ещё находились под властью Петлюры, власти закрыли газету.

Безразличие по отношению к политическим организациям в Киеве было даже сильнее, чем в Харькове. Кадеты организовали несколько митингов и лекций, но их плохо посещали, и они мало повлияли на население. «Лидеры» остались без последователей. Со временем люди все лучше осознавали, что белые скоро проиграют Гражданскую войну, так что старались избежать отождествления с этим режимом. В начале октября маленькому отряду большевиков удалось прорваться в город и занять его на несколько дней. Этот эпизод показал хрупкость власти Добровольческой армии. Белые пытались противодействовать чувству обречённости и беспомощности усилением террора. Они жестоко подавляли тех, кого они подозревали в сочувствии к большевикам или петлюровцам.

Летом и осенью 1919 года Добровольческая армия заняла крупнейшие города Украины и контролировала железнодорожные линии. Но в остальной части страны, в отдалённых сёлах, армия обычно давала о себе знать, только пока её части проходили через село. В остальных случаях царил хаос: крестьяне взяли закон в собственные руки, и их мелкие отряды нападали на представителей властей. Для большинства жителей Украины завоевание Деникиным страны практически ничего не изменило.

Во время Гражданской войны слово «анархия» имело двойное значение. Оно обозначало состояние беззакония и суматохи, а также идеологию крестьянского движения. Очевидно, что было бы неверно описать сражавшихся крестьян как сознательных анархистов. Средний крестьянин знал о Бакунине и Кропоткине не больше, чем средний солдат Красной армии о Марксе. Однако яростное неприятие крестьянами правительств было очень в духе Бакунина, так что справедливо их описать как инстинктивных анархистов.

Охарактеризовать это движение сложно. В течение 1919 года существовали сотни отрядов, многие из них — только случайные сборища десятка или около того людей, которые осуществляли нападения на своих врагов. Власти не знали имён лидеров, а временами даже не были осведомлены о существовании самих отрядов. Более того, невозможно провести разделения между крестьянскими отрядами и регулярными армиями. Слишком часто командиры, сражающиеся в «регулярных» армиях националистов, большевиков или белых, не отличались идеологически и в методах борьбы от главарей анархистов. Самый известный, или печально известный, атаман Г. Григорьев, сражался по очереди за гетмана, за Петлюру и за большевиков, а затем закончил карьеру, сражаясь сам за себя. Очевидно, было бы ошибочно говорить, что в последние недели жизни он изменился. Лидер Добровольческой армии Шкуро, донской казак Мамонтов и командир Красной армии Будённый имели много общего с атаманом Григорьевым, хотя никто из них не дезертировал. Партизанщина, как это называлось, отвечала духу времени, и она глубоко заразила всех соперников.

Происхождение анархистских банд восходит к жестокой сельскохозяйственной революции 1917 года. Крестьяне организовались, чтобы лишить помещиков собственности, а у властей не было возможностей их остановить. Во времена гетмана крестьяне сбивались в отряды, чтобы противостоять немецкому реквизированию. После отступления Германии многие из этих группировок не рассеялись, а продолжили сражаться с большевиками. К лету 1919 года влияние большевиков на Украине стало незначительным, во многом потому, что красные не могли сдержать распространения анархистского движения. Однако наибольший расцвет партизанской деятельности случился во время правления Деникина. С одной стороны, белым не повезло столкнуться с крестьянами, у которых уже были месяцы опыта организации и сражений; с другой — идеология белых и её практическая реализация были особенно противны многим крестьянам.

Успехи анархистов на Украине были сильнее, чем где бы то ни было ещё, из-за того, что здесь была ещё жива традиция бунтарства. Также ни в одном другом регионе не сменяло друг друга так много правительств. Быстрые смены режима в Киеве заставили крестьян потерять уважение к властям и воодушевили их решать вопросы самостоятельно.

Крестьянские отряды в большой степени разделяли одну и ту же точку зрения. Из всех участников Гражданской войны они были как наиболее радикальными, так и самыми большими мракобесами; они восставали не только против социальной системы, но и против урбанистической цивилизации. Когда они резали телефонные линии и взрывали железнодорожные пути, они не только старались нанести урон своим врагам, но и выражали глубокую ненависть. Атаман Зелёный ясно выразил свои чувства, сказав: «Ни при каких условиях мы не позволим, [чтобы] группа людей, которые не хотят работать, правила нами». По его мнению, никто из горожан не хотел работать.

Утопический характер этой идеологии и её неспособность организовать крупные армии обрекли крестьян на окончательное поражение. Однако слабо вооружённые и недисциплинированные банды смогли причинить огромный ущерб своим врагам. Хитрые лидеры крестьян быстро поняли, как извлечь выгоду из преимуществ партизан: знакомства с территорией и поддержки населения. Малочисленные армии объединялись для выполнения определённой военной задачи, а при столкновении с хорошо организованными регулярными войсками рассыпались. Когда обстоятельства менялись, лидеры заново собирали свои войска и наносили удар по врагу. Партизаны часто захватывали города значительного размера, но не предпринимали попыток их удерживать.

Зелёный, Струк, Ангел и Соколовский были одними из самых известных лидеров. Зелёный был крестьянином всего с двумя годами образования, который действовал в Киевской губернии. Его настоящее имя было Даниил Терпило. Nom de guerre Зелёный был призван символизировать крестьянское дело. Он был украинским националистом и крайне успешно воевал с большевиками. После отступления красных представители Зелёного вели переговоры с Добровольческой армией, но соглашение не было достигнуто, и партизаны продолжили сражаться. Струк, который наносил жестокие удары по большевикам в Черниговской губернии, всё же присоединился к Добровольческой армии. Но, согласно Драгомирову, его недисциплинированные мародёрствующие войска только наносили урон Белому делу.

Наиболее способным и удачливым из крестьянских лидеров был Нестор И. Махно. В 1919 году ему было всего 29 лет. Он был алкоголиком и получил очень слабое формальное образование. В то же время он был наиболее ярким, талантливым и харизматичным из крестьянских лидеров, порождённых революционным подъёмом. Впервые он оказался вовлечён в политику во время революции 1905 года. В 1908 году за участие в убийстве полицейского ему был вынесен смертный приговор, который впоследствии был заменён на пожизненное заключение. Он провёл в тюрьме девять лет и там получил всё своё образование. Он так и не научился как следует говорить по-русски. Он был кем угодно, только не интеллектуалом, однако у него был пламенный интерес к анархистской теории, что отличало его от его товарищей — крестьянских лидеров. Когда Мартовская революция его освободила, он вернулся в своё родное село, Гуляй-Поле, на Юго-Восточной Украине. Как один из немногих мучеников из этого села, он был встречен как герой и избран председателем Губернского земельного комитета Советов рабочих и крестьянских депутатов и крестьянского союза.

Во времена гетмана он создал банду значительного размера, которая нападала на немецкие и австро-венгерские реквизирующие подразделения, сжигала имения и мстила тем, кого считала врагами социальной революции. Хотя стиль ведения боя у него и у других крестьянских лидеров был сходным, Махно был более дерзким, изобретательным и предприимчивым. Пользуясь элементом неожиданности, его силы появлялись там, где их меньше всего ожидали, и исчезали до того, как враги успевали организоваться. Он завоевал уважение и признание крестьян. О нём ходили легенды. Крестьяне верили, что он знает всё и что его невозможно победить.

^{Украинский анархист Нестор Махно}

Из трёх сил, сражавшихся за Украину в 1919 году, Махно считал большевиков наименее нежелательными. В отличие от других крестьянских лидеров, он не интересовался украинским национализмом и поэтому всегда был неравнодушен к идеям Петлюры. Для него национализм был буржуазным явлением, а не подходящей идеей для революционного крестьянства. По его мнению, Добровольческая армия сражалась за интересы помещиков, и поэтому она была самым заклятым врагом крестьян. Он не мог и помыслить даже о временном альянсе с подобной силой.

Махно не любил города, марксизм и большевизм. Тем не менее, он считал большевиков революционерами и поэтому был готов сотрудничать с ними. В начале 1919 года советская власть на северном побережье Азовского моря была шаткой, а Махно стал фактическим правителем региона. Когда весной 1919 года Добровольческая армия подходила к Украине, он подчинил свою быстрорастущую армию высшему командованию большевиков. Он получил боеприпасы и снаряжение, и ему было позволено независимо управлять своими войсками.

Сотрудничество коммунистов и анархистов не отличалось прочностью. Аграрная политика красных, особенно реквизирование, отталкивала крестьян, и Махно считал себя обязанным протестовать. С другой стороны, силы Махно плохо зарекомендовали себя в обычных боях. Снова и снова их неповиновение угрожало стабильности всего красного фронта. Троцкий, который в течение года сражался с партизанскими методами ведения войны, был особенно враждебно настроен по отношению ко всему, что символизировал Махно. Он винил анархистов во всех поражениях Красной армии на Украине. Поскольку главный штаб красных начал верить, что Махно принёс больше вреда, чем пользы, он перестал поставлять боеприпасы и снаряжение и наконец сместил его с командного поста. Махно, сохранявший неистовую верность своих последователей, легко мог бы предать красных. Но он не хотел угрожать антиденикинскому фронту, так что отступил на запад с небольшим отрядом, время от времени сражаясь с мелкими подразделениями большевиков и «освобождая» города и сёла.

В это время, когда его военная удача была в упадке, атаман Григорьев предложил сотрудничество. Махно, однако, считал Григорьева беспринципным и неподходящим партнёром. Когда он узнал о планах атамана предложить свои силы белым, Махно убил его. Затем он включил войска Григорьева в состав своей собственной армии.

Величайшего успеха Махно достиг во второй половине 1919 года, в то время когда Деникин занял Украину. В июле и августе он отступил под напором наступающих армий белых. Хотя он потерпел несколько поражений и был принужден покинуть свой родной регион, ему удалось создать армию примерно из пятнадцати тысяч человек. 26 сентября он решил занять позицию в Перегоновке и в одной из решающих битв Гражданской войны победил белых. Белые сконцентрировали свои силы против большевиков и, соответственно, оголили тылы. После того как Махно разбил единственные тыловые части, его ничто не могло остановить. Последствия этой победы были огромными: в следующие недели анархисты продвинулись на сотни миль на восток, захватив несколько крупнейших городов Украины, нарушая работу коммуникаций, сея хаос и подрывая веру населения в способность белых установить порядок. Некоторое время анархисты удерживали Кривой Рог, Никополь, Александровск, Мелитополь, Бердянск и Мариуполь. 20 октября Махно взял Екатеринослав и удерживал город несколько недель. Анархисты повсеместно освобождали заключённых и сжигали тюрьмы. Однако предсказуемо, что они не делали серьёзных попыток создать административную структуру и править на территориях, которые с такой лёгкостью завоевали.

Махно внёс огромный вклад в поражение белых. Он был значительно более полезен большевикам во второй половине 1919 года, когда не был их союзником, а действовал самостоятельно. В то время когда белые надеялись захватить Москву, Махно угрожал Таганрогу, штабу Деникина. Угроза была настолько серьёзной, что в ноябре даже британская военная миссия была оборудована для обороны, а британцы сформировали боевое подразделение из тридцати двух офицеров. Деникину пришлось оттянуть войска в тот самый момент, когда они были ему наиболее нужны. Когда белые отступали по всему фронту, они не нашли ни одной надёжной базы. Тыл был дезорганизован во многом благодаря достижениям Махно. Деникин не мог восстановить стабильный фронт на протяжении нескольких месяцев.

До появления Гитлера крупнейшее в современной истории массовое убийство евреев произошло на Украине, в ходе Гражданской войны. Все участники этого конфликта были повинны в убийстве евреев, даже большевики; однако крупнейшее число жертв было на счету Добровольческой армии. Её погромы отличались от массовых убийств, осуществлявшихся их соперниками: они были наиболее радикальными, у них была самая тщательно разработанная структура; или, если сказать по-другому, они были самыми современными. Короткое изучение этих погромов может пролить некоторый свет на обстоятельства, в которых могут осуществляться массовые убийства, а также внесёт свой вклад в наше понимание характера Белого движения.

Российская империя, и особенно Украина, имела долгую традицию погромов. Времена социального подъёма обычно сопровождались крупномасштабными нападениями на невинное и казавшееся неассимилируемым меньшинство. Казаки атамана Богдана Хмельницкого в XVII веке, подняв восстание против власти Польши, осуществляли жестокие убийства евреев, которым не было равных до наших собственных времён. Когда Западная Европа XIX века быстро развивалась в сторону эмансипации, в России этот прогресс было не только ограничен, но и встречен реакционно. Последние цари отличались странным видом антисемитизма, который сочетал невежественную ксенофобию крестьянина с изощрёнными расчётами политика, ищущего козлов отпущения. Сторонники режима всегда описывали революционное движение как дело рук чужаков и чрезвычайно преувеличивали значение в этом евреев. Именно антисемитизм верхов позволил случиться погромам после убийства Александра II в 1881 году и, в более крупном масштабе, снова в 1905 году. В действительности погром — это одно из очень небольшого числа слов, пришедших из русского языка в английский без изменений.

На основе предшествовавшей истории России можно было сделать печальный прогноз, что народ будет наказывать евреев за бедствия Первой мировой войны. В 1914–1915 годах верховное главнокомандование императорской армии наложило на евреев очередные ограничения. Солдаты под тем странным предлогом, что евреи помогают Германии, жестоко обращались с теми, кто жил неподалёку от линии фронта. Недавно созданная Польша, обладавшая многочисленным еврейским меньшинством, была первой страной в послевоенном мире, позволившей своим жителям осуществлять нападения на это ущемляемое меньшинство.

Большинство евреев, остававшихся на территории, которая должна была стать Советским Союзом, жило на Украине (1.6 из 2.6 миллиона). В 1918 году антисемитская агитация на оккупированных Германией территориях набрала силу. Однако по сравнению с дальнейшими событиями евреи пережили первые этапы Гражданской войны благополучно. Но вывод оккупационной армии, последовавший за установлением перемирия, погрузил страну в ни с чем не сравнимую анархию, и довольно скоро начались погромы. Первые убийства произошли в январе 1919 года в районах, контролируемых Петлюрой, когда его армия отступала под давлением наступающих большевиков. Петлюра, чья надежда основывалась на международном признании и помощи, был вынужден отречься от погромов и даже назначить еврея «министром по делам еврейства». Однако он мало что делал для предотвращения вспышек антисемитизма, а его последователи хорошо понимали, что приказы, направленные против «бесчинств», предназначены исключительно для иностранной аудитории. Националисты обыкновенно описывали своих врагов как евреев, так что во многом подготовили почву для дальнейшего.

Бандам анархистов, в отличие от Петлюры и лидеров Добровольческой армии, не было необходимости беспокоиться о зарубежном общественном мнении, и они пускались в самые безудержные словесные оскорбления евреев. Однако поскольку они были плохо организованы и контролировали только малые клочки территории, они не были способны убить многих, независимо от намерений. Для того чтобы насилие достигло более высокой степени накала, требовалась более многочисленная и хорошо организованная армия.

До июня 1919 года Добровольческая армия занимала районы, где существовали только очень малочисленные еврейские общины. Эти-то общины и страдали.

Например, летом 1918 года Шкуро согнал евреев Ставрополя в синаногу и угрожал их сжечь, если они не выплатят заоблачного выкупа. Но количество жертв было невелико, пока вторжение на Украину не привело белых в районы с многочисленным еврейским меньшинством. Тогда немедленно начались массовые убийства.

Н.И. Штиф на основе материала, собранного Еврейским комитетом в 1922 году, выделял три этапа в погромах Добровольческой армии. Первый этап он назвал «тихие погромы». Они происходили преимущественно в июне и июле 1919 года в районах, которые только что перешли под власть белых. Казаки нападали на отдельных евреев, грабили отдельные дома и насиловали некоторых женщин. В августе, когда Добровольческая армия наступала наиболее быстро, «тихие погромы» превратились в погромы массовые. В это время казаки грабили крупномасштабно. Всё, что можно было взять, они отнимали, а недвижимость зачастую сжигали. Много евреев было убито, но в то время ещё было можно откупиться от убийц. Третий этап, время отступлений и неоднократных переходов отдельных городов из рук в руки, был временем массовых убийств. Побеждённые мстили беззащитным.

По воспоминаниям оставшихся в живых мы можем реконструировать типичный погром. Войска Добровольческой армии, обычно казаки, входили в маленький город. Они немедленно разделялись на маленькие группы по пять или десять человек, в состав которых часто входили офицеры. Эти группы нападали на евреев на улицах, били их и временами срывали с них одежду. Затем входили в дома, где жили евреи, требуя денег и других ценностей. Испуганные жертвы отдавали всё, что у них было, без малейшей тени сопротивления. Затем погромщики обыскивали и разрушали внутреннюю часть дома. За разрушением часто следовали изнасилования. Временами казаки силой увозили с собой женщин; тех, кто сопротивлялся, убивали. Местное население зачастую, но не всегда, присоединялось к грабежу, как только начиналось насилие. После нескольких дней необузданных убийств и грабежей местное командование обычно издавало приказ, в котором обвиняло евреев в бедах России и, следовательно, в их же собственных невзгодах, но обещало, что будут приняты меры для поддержания порядка. Поскольку солдаты знали отношение своих командиров на собственном опыте, погромы либо прекращались, либо переходили в «тихие погромы» систематического насилия, в зависимости от представлений об отношении к этому офицеров.

Способы убийства были очень разными. Наиболее часто казаки расстреливали или до смерти закалывали своих жертв штыками, но были случаи повешения, сожжения, утопления в колодцах и погребения заживо. Существуют письменные свидетельства о людях, закопанных в песок по шею и затем умерших, после того как по ним прогнали табун лошадей. Много жертв было не убито, а ранено и брошено умирать. Тысячи умерли от голода, болезней и оставления на произвол судьбы. Бежать было некуда. В одном и том же городе появление новых войсковых частей могло заново начать волну убийств и грабежей.

По трагической иронии евреи с огромной надеждой ожидали прихода Добровольческой армии. Хотя их было непропорционально много среди лидеров большевиков, подавляющее большинство евреев, ремесленников и торговцев страдало в результате советской экономической политики, такой как ограничение свободной торговли. Еврейское меньшинство было той частью населения, которая мало интересовалась украинским национализмом и поэтому испытывала мало сочувствия к Петлюре. Евреи ожидали возвращения закона и порядка после победы белых и надеялись на возможность вернуться к нормальной жизни. Советские агитаторы и публикации не акцентировали внимания на антисемитских деяниях белых; тогда как и во Второй мировой войне это не считалось хорошей пропагандой. Даже после того как началась кровавая волна погромов Добровольческой армии, каждое мелкое еврейское поселение было вынуждено узнавать всё на собственном опыте.

В любом случае, проявление дружелюбного отношения части жертв к своим мучителям не помогало. Часто погромы начинались с убийства тех евреев, которые участвовали в делегации доброй воли, приближающейся к вступающей в город армии. Например, в Корсуне к Добровольческой армии послали смешанную еврейско-христианскую делегацию, которую возглавлял раввин. На следующий день большевики снова взяли город, и раввин спрятался в укрытие. Большевики схватили двух евреев — членов делегации, которые были убиты. На следующий день Добровольческая армия выгнала большевиков и немедленно начала ожесточённый погром, убив раввина, когда тот вышел из укрытия.

Самозащита против петлюровцев и анархистов иногда была успешной; против Добровольческой армии она была безнадёжна. Антисемитская пропаганда часто описывала, как евреи стреляют из окон по отступающим белым солдатам. Она даже говорила о воображаемых еврейских подразделениях, сражающихся с Добровольческой армией, но это была чистая фальшивка. Например, в Киеве, после того как большевикам удалось занять город на несколько дней в октябре 1919 года, антисемитские газеты начали кампанию, возлагающую вину на евреев. Антисемитские «Вечерние огни» опубликовали подробные обвинения в адрес евреев, стрелявших из окон, а либеральный печатный орган «Киевская жизнь» решил произвести расследование и обнаружил, что все обвинения ложные. Как можно догадаться, подобное расследование не произвело впечатления на прессу погромщиков.

В конце концов, евреи всё поняли. Именно советская власть, несмотря на свою экономическую политику, несмотря на эпизодические погромы, осуществлявшиеся недисциплинированными войсками красных, давала наилучший шанс на выживание. Временами с отступающими красными солдатами уходили целые еврейские поселения. Мемуаристы белых, такие как генерал Деникин, с огромным воодушевлением писали, что антисемитизм часто встречался даже при советской власти. Хотя это было правдой, в то же время каждому было ясно, что советские лидеры были готовы бороться с погромами и наказывать виновных. В результате число жертв Красной армии составляло только несколько сотен по сравнению с тысячами убитых белыми.

Из-за самой природы погромов невозможно установить точное число жертв. Гусев-Оренбургский, киевский исследователь, собирал материалы вскоре после этих событий и на основе своих изысканий сообщал о тридцати пяти тысячах смертей. Он приблизительно подсчитал, что, поскольку его материал охватывал только некоторые части Украины и целые семьи пропали без следа, примерное реальное число убитых превышает сто тысяч. Согласно другим данным, это количество было существенно больше. Илья Троцкий писал о примерно миллионе жертв погромов, в число которых он включал не только тех, кто был убит, но и тех, кто были изнасилованы, ранены и остались сиротами. По оценкам Хейфеца, председателя «Всеукраинского комитета помощи жертвам погромов», примерно половина убитых была жертвами солдат Добровольческой армии.

Добровольческая армия смогла убить так же много евреев, как и все остальные армии, вместе взятые, потому что её погромы были более систематичными и часто вели к уничтожению целых поселений. Природа погромов Добровольческой армии отличалась от природы остальных. Другие погромы были работой крестьян, принадлежащих к вооружённой банде или нет. Погромы Добровольческой армии, напротив, имели трёх разных участников: крестьянин, казак и русский офицер. Антисемитизм этих трёх участников был неодинаковым; отличались их методы, цели и идеология. Чрезвычайно кровавая природа этих убийств может быть объяснена тем фактом, что эти три типа убийц усиливали друг друга.

Антисемитизм украинского крестьянина часто подвергался анализу, и из этих трёх его легче всего понять. Крушение порядка позволило людям проявить многовековую ненависть. Безжалостные и жестокие убийства, так характерные для Гражданской войны в России, сделали человеческую жизнь дешёвой. Украинский крестьянин тоже часто становился жертвой карательных батальонов Чека, смертоносных грабежей белых солдат и мстительной ненависти помещика, который сейчас пытался вернуть свою землю. Когда украинские крестьяне умирали на фронте и в своих сёлах, было искушением устроить резню беззащитных евреев. Как бы ужасно бедны ни были евреи, с точки зрения украинских крестьян они всё же были эксплуататорами. Они были частью мелкой буржуазии, именно тем элементом эксплуатирующего класса, с которым крестьяне наиболее часто контактировали. Во время экономического хаоса крестьяне восстали против тех, кого считали ответственными. Среди прочего, Гражданская война была борьбой деревни с городом, и для невежественного крестьянина ненавистный город воплощал собой еврей. Петлюровец и пропаганда Добровольческой армии всегда отождествляли советский режим с евреями и таким образом преуспели в нанесении вреда обоим. Крестьяне, которые только что испытали на себе жестокую большевистскую политику реквизиции, часто не отвергали большевистского режима в общем, а винили только евреев.

Однако на территориях, занятых Добровольческой армией, большинство убийств осуществляли не крестьяне, а казаки. «Вклад» крестьян тем не менее был решающим: их традиционный антисемитизм узаконил убийства, осуществляемые другими. Убийцы-казаки не наталкивались на моральное отвращение ни среди крестьян, ни среди своих командиров: сравняв еврейское поселение с землёй, они могли верить, что просто внесли свой вклад в дело антибольшевизма.

Большинство казаков, сражавшихся на Украине, было выходцами с Кубани. Армия донских казаков в это время была вовлечена в защиту северных границ своего собственного региона от большевиков. Однако из всех казаков репутацию самых кровожадных имели терские. Поскольку на Кубани, а особенно на Тереке, еврейское население было исключительно малочисленным, у этих казаков не могло накопиться огромной ненависти. И в какой-то мере иронично, что те, кто совершил основную часть убийств, традиционно не были озабочены «еврейским вопросом». Кроме прочего, казаки хотели грабить, а антисемитизм, раздуваемый официальной пропагандой, оправдывал их мародёрство. Убийство становилось оправданием грабежа: убийцы убеждали себя, что евреи — злейшие враги, поэтому нет ничего дурного в том, чтобы забрать их собственность. Многим удавалось убеждать себя в еврейской опасности настолько хорошо, что для них стало естественным убивать. Встретиться с «врагом» в еврейском поселении было значительно проще, чем на поле боя.

Офицеры Добровольческой армии были одержимы антисемитизмом. Когда читаешь секретные донесения, которые определённо не имели целью пропаганду, ясно, что этот антисемитизм, полный параноидальных идей, граничил с патологией. В тысячах донесений и документов архивов Добровольческой армии нельзя найти ни одного осуждения погрома. Агенты, отправляющие донесения в штаб, просто принимали как данность, что евреи в ответе за все бедствия, большевизм, инфляцию и проигранные сражения.

Язык и риторику этих донесений можно сравнить только с нацистскими памфлетами. Например, агент разведки белых, описывая политическую ситуацию на Украине, потратил на обсуждение деятельности евреев столько же места, как на все остальные темы, вместе взятые. Он писал: «Никакие административные меры не помогут; необходимо обезвредить этот микроб — евреев». «Пока евреям будет позволено вести свою пагубную работу, фронт всегда будет в опасности». «Еврей не удовлетворяется тем, что развращает солдата. В дальнейшем он уделяет ещё больше внимания офицерам. Но более всего он заинтересован в юношестве. Умные [еврейские] агенты под прикрытием патриотизма и монархизма общаются с военной молодёжью и с помощью карт, женщин и вина вовлекают ветреную молодёжь в свои сети». Евреев всегда обвиняли в первую очередь в экономических проблемах и инфляции.

«Мы не должны забывать, что вся промышленность и — самое главное — вся торговля в руках евреев; они утаивают огромные поставки всех видов материальных ценностей. Они не выносят эти ценности на рынок, но, напротив, не упускают возможности купить больше и припрятать». Рекомендация этого агента заключается в том, что по отношению к этим врагам нельзя проявлять никакой гуманности, потому что они пользуются этим и потому что такое человечное отношение отвратит население. Такие же мотивы встречаются в десятках других донесений.

Православная церковь внесла огромный вклад в атмосферу погромов. Экстремистский священник отец Востоков создал конспиративную монархическую организацию «Братство Животворящего креста», чьей целью была борьба с «еврейским масонством». Как-то раз он предложил возглавить крестовый поход священников, вооружённых святыми иконами, против евреев-большевиков. Агитация Востокова за погромы была такой яростной, что в сентябре 1920 года генерал Врангель наконец приструнил его. Его демагогия воспламеняла толпы, которые, послушав его, истерически скандировали «Бей жидов, спасай Россию». Востоков был исключительным случаем, но сотни священников повсеместно называли евреев убийцами Христа и винили евреев в невзгодах церкви во время Гражданской войны. Церковь не отрекалась ни от Востокова в частности, ни от агитации за погромы в целом. Еврейская делегация обратилась за помощью к митрополиту Киевскому Антонию. 10 ноября 1919 года митрополит написал в «Киевском эхе»: «В ответ на просьбу представителей еврейства [осудить погромы] я предложил им, чтобы они сначала обратились к своим собратьям по вере и попросили их немедленно оставить свои высокие посты у большевиков».

Ни одна из основных политических группировок, которые были важны в штабе Деникина, не встала на защиту гонимых. Неудивительно, что такой антисемит со стажем, как В.В. Шульгин, внёс свой вклад в агитацию за погромы. Его газета «Киевлянин» была одной из самых неистовых. В первом выпуске после оккупации Добровольческой армией Киева он писал: «Юго-западный район [Украина] — русский, русский, русский… мы не отдадим его ни украинским предателям, ни еврейским палачам». Единственное, что его заботило в связи с погромами, — что они могут вызвать слишком большое сочувствие к евреям.

Русские либералы, кадеты, которые были на переднем крае борьбы за свободу евреев и которые неоднократно обвиняли царские власти в организации и попущении погромов, теперь хранили молчание. Последний съезд партии кадетов в России в ноябре 1919 года в Харькове отказался обвинить Добровольческую армию в убийствах. Резолюция партии призывала евреев отвергнуть большевизм, чтобы спасти себя. Та же самая резолюция изворотливо обвиняла большевиков в организации погромов в тылу Добровольческой армии с целью создания неразберихи. Можно подумать, казакам требовалась помощь! Резолюция партии по еврейскому вопросу была ещё одним знаком банкротства либеральной идеологии в Гражданской войне.

Деникин и его ближайшие соратники были антисемитами. Деникин сам это признавал. Когда его посетила еврейская делегация, которая жаловалась на «бесчинства», он сказал ей: «Господа, буду с вами честен. Я не люблю вас, евреев. Но моё отношение к вам основывается на гуманизме. Я, как главнокомандующий, приму меры для предотвращения погромов и других противоправных действий и сурово накажу виновных. Но я не могу гарантировать, что в дальнейшем бесчинств не будет».

Он возлагал на всю еврейскую нацию ответственность за «преступления» тех, кто сражался на стороне большевиков. Он считал и заявлял, что большевизм и иудаизм — это почти одно и то же. И если эти две вещи связаны, то как можно просить людей бороться с одним без другого? Деникин частным образом осуждал погромы, которые казались ему проявлениями варварства. Он не одобрял «бесчинства», но его вера в коллективную ответственность и его убеждение, что ненависть людей к евреям оправданна, сделали эти «бесчинства» возможными.

Его официальные документы основывались на допущении, что все евреи — враги режима. Он запрещал евреям приобретать землю на Черноморском побережье в целях борьбы со спекуляцией. Агентство пропаганды ОСВАГ в короткий период, когда его возглавлял либеральный политик кадет Парамонов, приняло в штат некоторое количество евреев. Это стало одной из причин смещения Парамонова с поста. Новый лидер Соколов в соответствии с указаниями Деникина уволил всех евреев. Вскоре ОСВАГ превратился в бастион антисемитизма, который проявлял терпимость к экстремистам, виновным в наиболее ярой агитации за погромы.

Самый плачевный инцидент касался нескольких еврейских офицеров Добровольческой армии. Во времена Временного правительства некоторое количество их стало офицерами, а малая часть их присоединилась к Добровольческой армии с самого её основания. Эти люди принимали участие в первых кровопролитных боях и в очень сложном Ледяном походе. Деникин под давлением офицеров-антисемитов уволил их с действительной военной службы. Еврейская делегация, посетившая Деникина в июле 1919 года, просила его восстановить офицеров в прежних должностях, доказывая, что само их присутствие в армии покажет населению, что не все евреи приняли сторону большевиков, и таким образом подорвёт пропаганду погромов. Деникин отказал в этой просьбе. Если он не защитил тех, кто присоединился к его армии в самый сложный период, как могли остальные евреи ожидать от него помощи?

Преступления Деникина заключаются в его попустительстве. Он позволил ОСВАГу распространять самую яростную антисемитскую пропаганду. Плакаты ОСВАГа всегда изображали большевиков евреями. Агентство фабриковало истории о евреях, стреляющих из окон по отступающим белым солдатам, о евреях, создающих военные подразделения, воюющие с Добровольческой армией. Деникин позволил своим подчинённым, например генералу Мамонтову, выпускать подобные воззвания: «Вооружайся и вставай против общего врага нашей русской земли, против еврейских большевистских коммунистов… Враждебная сила, которая живёт в сердцах евреев-коммунистов, будет уничтожена».

Евреи тщетно просили Деникина осудить погромы. Он отказался, говоря, что такое заявление только увеличит враждебность к его режиму и поддержит подозрения, что он продался евреям. Он сказал делегации, что единственное решение — это общее улучшение морального климата и отказ от всех видов беззакония. В конце концов, в октябре 1919 года он смягчился и осудил погромы. Он обратился к своим войскам в Киеве: «Я получил донесения об использовании силы армии против евреев. Я требую от вас принять энергичные меры, чтобы остановить это, и применить жестокие меры к тем, кто окажется виновным». За этим заявлением последовали самые кровавые погромы в истории Киева.

Неудивительно, что осуждение погромов никто не принял всерьёз. Солдаты и офицеры предположили, что оно издано, чтобы ублаготворить зарубежное общественное мнение. Важнее всего, что высшее командование не наказало виновных. Официальные «комиссии по расследованию» были фарсом: евреев принудили засвидетельствовать, что никаких погромов вообще не было. Правительство запретило газетам сообщать о погромах. Генерал Драгомиров, военный губернатор Киева, помиловал тех, кто был признан виновным в массовых убийствах, после того как митрополит ходатайствовал в их защиту. Когда делегация киевского профсоюза протестовала против ареста четверых евреев, Драгомиров пригрозил рабочим трибуналом за дерзость.

Антибольшевистский маниакальный антисемитизм часто удивлял иностранных наблюдателей. Английский журналист Джон Ходжсон, который некоторое время провёл в штабе Деникина, писал: «Офицеры и военнослужащие возлагали практически всю вину за беды своей страны на иудеев. Многие считали, что весь переворот был спроектирован неким могущественным и таинственным обществом международных евреев, которые за плату и по приказу Германии улучили психологический момент и захватили бразды правления». В другой раз он написал: «Когда Америка определённо высказалась против любого вмешательства в России, вскоре получила широкое признание идея, что президент Вудро Вильсон был евреем, тогда как мистера Ллойд-Джорджа называли евреем всякий раз, когда приходила каблограмма из Англии, показывающая, как неохотно он оказывает поддержку антибольшевикам».

Секретные донесения и корреспонденция того времени участников Белого движения выявляет, что антисемитизм был ни второстепенным, ни случайным аспектом идеологии белых; это был основной фокус их точки зрения. Как мы можем объяснить эту одержимость? Конечно, русский офицерский состав в императорской России долго был антисемитским. Евреи не могли стать офицерами. Даже во время Первой мировой войны, когда армия отчаянно нуждалась в большем числе офицеров, некоторые кандидаты в школы офицеров находили необходимым указать, что ни их родители, ни даже их деды не были евреями. Офицеры свысока смотрели на евреев-солдат и плохо с ними обращались. Они отождествляли евреев с либерализмом и социализмом — идеологиями, которыми они брезговали. Подавляющее большинство из них вообще не считало проблемой следование царистской политике, которая рассматривала евреев как враждебное и чужеродное меньшинство, само существование которого некоторым образом угрожало русскому народу.

Однако их «нормальный» антисемитизм был умеренным по сравнению с кровожадной одержимостью, которую они проявляли в ходе Гражданской войны. Без сомнения, их ненависти способствовало то, что они видели евреев на важных постах советского режима, но это не может быть исчерпывающим объяснением, поскольку очевидно, что большинство советских лидеров и большинство работников Чека было такими же русскими, как и они сами.

Одной фатальной слабостью Белого движения было его отсутствие идеологии, отсутствие ясно определённых целей. Русские офицеры, которые гордо считали себя аполитичными, без раздумий принимали, что императорский режим — самый лучший для их страны. Когда революция и Гражданская война разрушили ту Россию, которую они любили, они были не готовы ни эмоционально, ни интеллектуально искать причины краха империи. Было слишком болезненно размышлять о том, что большевики находятся в Москве потому, что российский народ не возражает против их присутствия так же категорично, как против идеи восстановления старой России. Офицерам недоставало эмоциональной устойчивости и интеллектуальной смелости признать, что царская Россия потерпела крах, потому что она была анахроничной, коррумпированной и, что важнее всего, неэффективной.

Антисемитизм позволял им объяснить падение их России, без того чтобы задавать слишком много глубоких вопросов. По мере того как они убивали больше евреев, им требовались все более фантастические объяснения, и их картина зловещего могущества евреев становилась все больше и больше похожей на параноидальный бред. Можно проследить прогрессию: по мере того как погромы осенью 1919 года становились все более кровавыми, язык секретных донесений становился все более навязчивым.

Деникин полагал, что погромы наносят вред Белому делу, поскольку подрывают дисциплину армии. Хотелось бы верить, что он был прав и что белые были таким образом наказаны за свои преступления, но это неверно. Антисемитизм был одной из козырных карт белых. Ни одна из тем белой пропаганды не наносила неприятелю больше вреда, чем сотрудничество с евреями и большевиками. Природный антисемитизм, раздуваемый белой пропагандой, заставил многих русских и особенно украинских крестьян выбрать сторону белых. В итоге большевики всё-таки победили, но вопреки антисемитизму народа.

Наиболее примечательной чертой интервенции союзнических войск, которую вели Британия и Франция, была её исключительная абсурдность. Франция пустилась в эту авантюру, не обдумав свои цели и не понимая сложностей. Довольно неправдоподобно, что французы воображали, будто само их присутствие вдохновит антибольшевистские силы в России на победный марш в Москву. Французы часто замечали, что несколько хороших полков может свергнуть правительство Ленина. В этом случае те полки, что высадились в Одессе и Крыму, к таким не относились. На всём протяжении Гражданской войны не было более недисциплинированных солдат, чем французские, греческие, алжирские и сенегальские части под командованием французских офицеров; эти солдаты просто не хотели воевать и были бесполезны.

Британцы были немногим лучше. Они позволили своим местным представителям вырабатывать политику, и в результате — как в Екатеринодаре и Тбилиси, например, — давали взаимно противоречивые обещания, смущая и в итоге отвращая всех. Британские «инструкторы», которые временами сражались бок о бок с белыми, мало заботились о том, чтобы скрыть своё презрение к принимающей стороне, и поэтому порождали неприязнь.

Почему союзники настолько халтурно подошли к осуществлению интервенции? Во-первых, они чрезвычайно недооценили сложность задачи. Они соблазнились очевидной слабостью революционного режима и не смогли увидеть, что их «друзья» даже слабее. Они не понимали, что победу одержит та сторона, которая сможет навязать российскому народу порядок, и что в этой жизненно важной задаче иностранцы не могут обеспечить никакой помощи. Во-вторых, они были ужасающе невежественны касательно исключительно сложной ситуации. Ллойд-Джордж думал, что Харьков — это генерал; генерал Бориус ввёл осуществляющие интервенцию французские войска в одесскую неразбериху без более точных инструкций, чем «действовать заодно с патриотически настроенными россиянами». В-третьих (что, возможно, наиболее предосудительно), государственные деятели Британии и Франции не видели ограничений, в рамках которых должны действовать. Ненавидеть большевиков было недостаточно; необходимо было иметь силу для их подавления. Британские и французские солдаты после ужасающего опыта Первой мировой войны не имели никакого желания сражаться в России за белых, которых воспринимали как сторонников реставрации монархии. Государственные деятели, которые не знают, что целям должны соответствовать средства их достижения, не заслуживают этого названия.

Сложно установить, насколько сильно интервенция союзнических войск повлияла на ход Гражданской войны. Советские историки всегда крайне переоценивали роль иностранцев. Это служило их националистическим целям: представить дело так, что российский народ сражался с несколькими реакционными генералами, которых поддерживала вся мировая капиталистическая система. Конечно, достижения Красной армии показались бы крупнее, если бы мы верили, что она победила объединённые силы западного мира. Советские историки бессовестно манипулировали данными, выбирая в качестве главного злодея ту страну, которая оказывалась в определённый момент самым опасным противником: сначала Британию, затем Германию и наконец Америку. Они создавали фантастические сценарии, в которых вся история Гражданской войны организована согласно мифическим кампаниям Антанты.

^{Американские войска во Владивостоке. 1918}

После того как мы исключим очевидно преувеличенные заявления, всё же могут оставаться обоснованные сомнения касательно значимости интервенции. С одной стороны, можно аргументированно доказывать, что как бы много союзнического оружия ни помогало белым, этот вклад был нейтрализован вредом, который они причинили, позволив большевикам рисовать себя защитниками национальных интересов. С другой стороны, можно уверенно сказать, что без иностранной помощи белые для производства столь необходимого вооружения были бы вынуждены вносить сложные коррективы в свою экономическую систему; вероятно, это дополнительное усилие разрушило бы белый режим раньше.

Независимо от того, как мы разрешим это противоречие, необходимо помнить, что Гражданская война в действительности была именно гражданской: её вели люди исчезнувшей империи, она была следствием ситуации в России и окончательно решила соотношение внутренних сил.

Интервенция иностранцев в Россию началась в условиях Первой мировой войны. Британские и французские политики презирали всё, что отстаивали большевики, но поскольку война в Европе продолжалась, их первоочередным интересом было поражение Германии. Их политика по отношению к России основывалась на иллюзорной надежде, что второй фронт можно восстановить. Для этого они были бы готовы сотрудничать даже с правительством Ленина. Союзнические войска первоначально пришли в Россию, чтобы предотвратить попадание вооружения, которое они поставляли во время войны, в руки немцев. Однако иностранцы высадились в малом количестве и остались в окраинных районах, где их влияние на ход Гражданской войны было ограниченным.

Конец войны в Европе был поворотным пунктом в истории интервенции. С одной стороны, её защита больше не могла быть частью антигерманской операции; с другой — союзнические силы впервые обладали средствами для оказания существенной помощи друзьям. Государственные деятели Парижа и Лондона долго не колебались: в течение месяца после заключения перемирия французы высадили войска в Крыму и в Одессе, а британцы направили своих людей на Кавказ. Именно в этих трёх районах Добровольческая армия вступила в прямой контакт с интервентами.

В первые месяцы 1919 года Добровольческая армия была вовлечена в сложную серию событий, которые происходили в Одессе. Через изучение этой сложной ситуации — отношений белых генералов с французскими интервентами и местными политиками — мы можем получить дополнительное глубинное понимание представлений белых о Гражданской войне.

Одесса, один из крупнейших городов Украины, не была типичным украинским городом. Только 17 процентов её населения были украинцами; 36 процентов были евреями, 39 процентов — русскими, а также были малочисленные меньшинства греков, армян и поляков. Украинский национализм был здесь лишь ограниченно популярен, а националисты считали город чужеродным. Одесса была основана только в конце XVIII века, но быстро росла, и к моменту революции это был не только один из крупнейших портов страны почти с миллионом жителей, но и центр промышленности с многочисленным рабочим классом.

В начале декабря 1918 года австрийцы и немцы вывели войска из Одессы, и казалось, что ситуация будет здесь развиваться по аналогии с киевской. Власть Мустафина, гетманского губернатора, пала, как только иностранцы ушли. Скоропадский назначил генерала Бискупского командующим малочисленными и деморализованными украинскими войсками и надеялся спасти город от Петлюры, заручившись поддержкой организации русских офицеров. Центр Добровольческой армии, который действовал под командованием адмирала Ненюкова в полуконспиративной обстановке, насчитывал всего 1500 человек. Как и в Киеве, русским пришлось делать неприятный выбор: сражаться за Скоропадского, которого недолюбливали, или оказаться под властью Петлюры, которого ненавидели. Они решили сражаться.

Политики различных убеждений, от радикальных социалистов до монархистов, пытались заполнить вакуум власти. Ситуация стала ещё более сложной, когда в Одессу прибыло большинство делегатов злосчастной Ясской конференции. Эта конференция была организована для того, чтобы объединить белый лагерь и координировать действия антибольшевистского движения с планами союзнических сил. Делегаты прибыли в Одессу, потому что хотели находиться поблизости, когда интервенция действительно начнётся. Два представителя Добровольческой армии, В.В. Шульгин и А.Н. Гришин-Алмазов, вскоре обнаружили, что они тесно связаны с местной ситуацией. Энергичный Шульгин принял на себя ответственность. Он убедил адмирала Ненюкова передать командование 32-летнему генералу Гришину-Алмазову. Смена командования практически ничего не изменила: российские войска определённо были недостаточно сильны, чтобы остановить националистов, а Деникин не мог оказать им поддержку. Петлюровцы вошли в город 11 декабря, а россиян от окончательного разгрома и унижения спасла только помощь выдающегося французского дипломата Эмиля Энно.

Энно ранее был низкоранговым членом французской миссии скоротечной украинской Рады в конце 1917 года, а позднее работал в штате французского посольства в Яссах. Беспорядочная ситуация и отсутствие ясности во французской политике позволили начинающему дипломату проявлять важные инициативы. У него были прекрасные контакты с российскими политиками, и, возможно, под их влиянием он стал сторонником Великого русского дела. Он играл ключевую роль в созыве Ясской конференции и участвовал в подготовке французской интервенции. Поскольку Энно поддержал русские силы в Одессе, украинцы, понимавшие, что их будущее зависит от доброй воли союзнических сил, не посмели выгнать их. Петлюровцы захватили только часть города и оставили свободной «французскую» зону, которая фактически оставалась под контролем русских.

Ситуация полностью изменилась с прибытием долгожданных французских сил в гавань Одессы 17 декабря. Командующий генерал Бориус потребовал, чтобы украинцы отвели войска из города, но они отказались это сделать. Гришин-Алмазов предложил свои услуги и после семичасового боя, в котором ему помогала французская корабельная артиллерия, очистил город от петлюровцев, которые, кажется, оказывали только видимость сопротивления.

^{Французские военные корабли прибыли в Одессу. 1918}

С точки зрения Деникина, начало французской интервенции было самым, что ни на есть многообещающим. Он исходил из посылки, что высадка на берег — только первый шаг крупномасштабной операции. Он надеялся, что французы займут место немцев и вскоре оккупируют всю Украину, таким образом позволяя белым организовать свои силы за щитом их покровительства. Он принимал как должное, что у иностранцев нет другой цели, кроме поддержки его движения. Поскольку именно Гришин-Алмазов очистил город от украинцев, французы пришли не как захватчики, а как гости. Одним из первых законодательных актов Бориуса было назначение Гришина-Алмазова военным губернатором. Молодой генерал немедленно уведомил Деникина и сказал, что считает себя офицером Добровольческой армии и поэтому ни при каких условиях не будет действовать вопреки приказам своего начальника.

Как и повсюду в России, местная администрация в Одессе почти перестала функционировать. В городской думе, которая была избрана летом 1917 года, преобладали социалисты. Городской голова М.В. Брайкевич был либеральным кадетом и членом «Союза возрождения России». Хотя у либералов и социалистов было недостаточно сил, чтобы управлять городом, они были достаточно сильны, чтобы возражать против политики Гришина-Алмазова. В надежде на помощь французов они все чаще игнорировали этого представителя Добровольческой армии.

Расклад с самого начала сложился не в пользу Гришина-Алмазова. Он был неопытным и лишённым такта человеком, неквалифицированным для такого непростого назначения. Вскоре жалобы на него хлынули в штаб в Екатеринодаре. Среди старейших лидеров армии Гришин-Алмазов едва ли был известен. Он только что вернулся из Сибири, и Добровольческая армия избрала его делегатом в Яссы, потому что он мог дать отчёт из первых рук о перевороте адмирала Колчака. Конечно, было абсолютно не предусмотрено, что этот молодой и неизвестный человек вскоре займёт такую особо ответственную должность.

Гришин-Алмазов сформировал гражданскую администрацию (которую достаточно напыщенно назвал «правительство») под руководством А.И. Пильца, вместо того чтобы попытаться возродить местные органы самоуправления. Он уволил местных выборных должностных лиц, взял контроль над городским казначейством и арестовал несколько человек, которых подозревал в сочувствии большевикам. Эти шаги объединили против него либералов и демократов. Деникин не возражал против действий как таковых, но был обеспокоен тем, что Гришин-Алмазов проявляет слишком большую независимость. Ему не нравилась новая гражданская администрация: она слишком сильно напоминала ему «правительства» новообразовавшихся «государств». Хотя было очевидно: управлять Одессой из Екатеринодара невозможно, Деникин боялся, что независимость Гришина-Алмазова может создать прецедент и будет шагом к федерализации России.

9 января Деникин отправил молодому офицеру телеграмму, в которой сурово критиковал его политику. Он приказал распустить «правительство» и основывать свою администрацию с опорой на уже существующие городские учреждения. Бережливый Деникин особенно возражал против того, сколько денег расходует Гришин. Источником несогласия стало то, что Одесса особенно сильно пострадала от инфляции. Обед, который в январе 1919 года стоил в Екатеринодаре пять рублей, в Одессе стоил тридцать. Хотя офицеры Добровольческой армии были так бедны, что едва могли позволить себе есть, Деникин не хотел уделять им особого внимания. Он запретил своему подчинённому самовольно тратить деньги.

Возможно, в результате заступничества Шульгина и Энно Деникин до некоторой степени смягчился. 14 января он позволил Гришину тратить деньги из резервного фонда, но всё же настаивал на соблюдении строгой дисциплины. В телеграмме он обещал, что члены Особого совещания будут периодически приезжать в Одессу для ознакомления с ситуацией.

С точки зрения Добровольческой армии, ситуация чрезвычайно ухудшилась в середине января, когда прибыл новый командующий французских войск, генерал Филипп д'Ансельм, и его начальник штаба полковник Фрейденберг. Попытки Энно основывать французскую политику на исключительной поддержке Добровольческой армии, больше не отражали взглядов французского правительства. Париж решил считать Добровольческую армию только одной из сил, вовлечённых в борьбу, и иметь дело со всеми антибольшевиками, кто обладает фактической властью. Во французской столице казалось разумным объединить все антибольшевистские лагеря. Французские лидеры очевидным образом не понимали, насколько широкая пропасть разделяет различных действующих лиц и насколько сильна их вражда. Нелегко было и выяснить, кто пользовался поддержкой населения. Французы, без сомнений, переоценили силу Петлюры и местных демократических политиков.

Генерал д'Ансельм, человек военный, не любил политику и дал полную свободу действий своему начальнику штаба, полковнику Фрейденбергу, эльзасскому еврею. Фрейденберг ранее служил в колониях и обращался с русскими и украинцами крайне высокомерно. Предсказуемо, что он только нажил врагов себе и политике своей страны.

Самой неотложной задачей было решение проблемы снабжения. Французам приходилось либо оккупировать отдалённые районы, либо договариваться с теми, кто их контролировал. Гришин-Алмазов несколько раз предлагал Бориусу, чтобы его небольшая армия заняла окрестные сёла. Он хотел это сделать, потому что ожидал хорошего приёма и рекрутов из населения немецких колонистов. Однако Бориус боялся, что французов могут втянуть в войну, и наложил вето на этот план.

Фрейденберг немедленно начал переговоры с Директорией. Украинцы, которые снова оказались под гнётом наступающих большевиков, были готовы пойти на уступки в надежде на иностранную помощь. Поэтому было быстро достигнуто соглашение, которое позволяло французам оккупировать крупную территорию от границы Бессарабии до Херсона и Николаева. Русские наблюдали за франко-украинскими переговорами с беспомощной тоской.

Хотя снятие блокады улучшило снабжение города, его экономика оставалась в хаосе. Фабрики не возобновили работу, и подавляющее большинство рабочих оставалось безработными. Тогда как некоторые жили хорошо, бедные голодали. Город не мог поддержать поток беженцев с севера. Администрации Гришина-Алмазова не удалось реорганизовать полицию, и население не было в безопасности; на улицах убивали из-за пальто, а банды голодных людей безнаказанно совершали налёты на магазины и квартиры богатых горожан. Одесса во времена французской оккупации была адской бездной нищеты, голода и смуты.

Чтобы улучшить ситуацию, Фрейденберг попытался взаимодействовать непосредственно с местными российскими политиками, что ещё больше подорвало позицию Гришина-Алмазова. По иронии, откровенно националистичные правые были больше всех готовы мириться с иностранцами, даже принять сотрудничество с такими врагами Русского дела, как украинские националисты. Консерваторы утратили веру в русский народ и возлагали надежды на интервентов. Однако, по ещё большей иронии, Фрейденберг, который предпочитал правых, тем не менее нуждался в сотрудничестве с социалистами, чтобы убедить французское общественное мнение, что происходящее на Юге России — это не реакционное предприятие. В то время как он с одной стороны осуждал Добровольческую армию как сторонников реставрации монархии, он получал поддержку как раз тех политических кругов Одессы, которые считали Добровольческую армию слишком уж либеральной.

Русские политики с одобрения Фрейденберга создали ряд планов по реорганизации политической структуры антибольшевистского Юга. Один, поддерживаемый «Советом государственного объединения России», предусматривал формирование Южнорусского регионального правительства. Поскольку Деникин возражал против этого проекта, «Совет» обдумал более скромное предложение. Два его представителя, С.Н. Маслов и князь Е.Н. Трубецкой, отправились в Екатеринодар, чтобы обсудить с Деникиным формирование административного совета, который будет помогать военному губернатору Одессы в работе. Маслов и Трубецкой указали, что невозможно управлять крупным и удалённым городом из Екатеринодара, и предупредили, что если русские не смогут создать действующую администрацию, французы сбросят их со счетов и возьмут дела в свои руки. Деникин враждебно отнёсся к этому плану, как и ко всем другим, в которых он видел зародыши федерализма и децентрализации.

Вместо того чтобы принять местную автономию, Деникин понадеялся исправить ситуацию назначением нового военного губернатора. Гришин-Алмазов был полезен, пока пользовался поддержкой Энно, но сейчас больше не было причин оставлять его на этом посту. Когда Гришин-Алмазов распустил в конце января городскую думу за то, что она «чинила помехи», местные политики так неистово протестовали, что Деникин счёл необходимым не только отменить приказ, но и отстранить своего подчинённого.

Деникин назначил военным губернатором А.С. Санникова. Генерал Санников служил на Румынском фронте во время войны и некоторое время был военным губернатором Одессы. В результате у него были хорошие контакты с местными политиками. Однако во время войны у него был серьёзный спор с генералом Бертло, который сейчас командовал войсками союзников в Румынии. Поскольку Бертло был одним из самых высокопоставленных офицеров, занятых организацией интервенции на Юге России, выбор кандидатуры Санникова был исключительно недипломатичен.

Он так и не вступил в должность. Во время аудиенции у генерала д'Ансельма он узнал, что французы не признали за Деникиным право назначать военного губернатора и примут его только в качестве личного представителя Деникина. В этой ситуации Санников попросил Екатеринодар не выпускать объявление о его назначении.

Прибытие Санникова, помимо того что не улучшило положения Добровольческой армии, внесло ещё больший вклад в неразбериху. В феврале политический кризис углубился, а враждебность внутри антибольшевистского лагеря усилилась. Санников занялся построением Добровольческих сил, которые со временем могли быть использованы против большевиков. Гришин-Алмазов пытался привлечь российских офицеров, которые остались в Киеве после победы Петлюры, но реакция была минимальной. Когда Санников 26 января прибыл в Одессу, у русских было всего пять тысяч солдат, в том числе 1600 человек кавалерии.

Французская политика осложнила дальнейшую экспансию, поскольку они запретили мобилизацию в Одессе и набор добровольцев за пределами города. Предположительно они боялись, что набор добровольцев за границами города может спровоцировать Директорию.

Экипировка и снабжение армии были трудной задачей. Ботинки и форма были недоступны, и добровольцам часто приходилось носить свою собственную изодранную одежду. Особенно сложно было обеспечить кавалерию лошадьми, поскольку белые не могли выйти за пределы города. Как-то раз Санников обратился к д'Ансельму за разрешением забрать оружие с крупного склада, которые оставались со времён Первой мировой войны в Николаеве и Тирасполе; д'Ансельм отказал в просьбе, и когда месяц спустя большевики взяли эти города и захватили нетронутые склады, белые были крайне озлоблены. Им даже не было позволено сражаться с неприятелем. Когда отряд большевиков угрожал водоснабжению города, французы, которые абсолютно не хотели воевать, отдали белым приказ вступить в схватку с врагом. Добровольцы легко победили красных, но французы не позволили их преследовать.

Французы, которые препятствовали русским создать собственную армию, не привели достаточно своих людей на Юг России. Генерал Бориус высадился всего с 1800 солдатами, а в последующие месяцы оккупационные силы возросли всего до 12.000 человек. Только примерно половина из них были французами; остальные были греками, поляками и — в последние дни оккупации — алжирцами. Хотя эти войска были куда лучше экипированы и обеспечены, чем русские, их боевой дух был исключительно низким.

Французы, вместо того чтобы привести больше солдат в Россию, решили создать «смешанные» отряды. 23 февраля генерал д'Ансельм сообщил Санникову, что планирует организовать армию под командованием преимущественно — но не исключительно — французских офицеров. Некоторые из сержантов также будут французами, и они будут действовать как инструкторы. Иностранцы будут снабжать армию и платить солдатам, которые станут носить французскую форму. Санников, предвосхищая ответ Деникина, запретил российским офицерам вступать в эту армию. Когда пришёл ответ Деникина, он был недвусмысленным: главнокомандующий угрожал военным трибуналом тем, кто подчинится незаконному приказу. В этих условиях попытки д'Ансельма были обречены на неудачу.

В марте большевики продвинулись на юг сквозь распадающиеся армии Директории, и это ухудшение военной ситуации усугубило политический кризис в Одессе. Атаман Григорьев, в то время союзник большевиков, впервые противостоял «французским» войскам в середине марта. Иностранные оккупационные войска сражались очень плохо, и два важных города, Херсон 10 марта и Николаев 12 марта, после непродолжительного сопротивления достались врагу. Французские, греческие и польские солдаты с испугом обнаружили, что население, которое они предположительно защищали, во время сражения встало на сторону большевиков.

Эти поражения чрезвычайно подорвали престиж Франции. Русские увидели, что «армия, которая победила Германию», не может остановить беспорядочный и плохо экипированный партизанский отряд. Понятно, что их вера в постоянство режима в Одессе была поколеблена. В то же время боевой дух оккупационных войск катастрофически упал, как только стало понятно, что им, возможно, придётся воевать. Агитаторы большевиков вели умелую пропаганду среди французских войск. (Работать с греками было несколько сложнее: красные не могли найти достаточное количество агитаторов, которые говорили бы на этом языке.)

Теперь Одесса снова оказалась в блокаде, на этот раз большевистской. Если не считать дефицита продовольствия, нехватка угля была более разрушительной. Поставки настолько сократились, что корабли не могли выходить в море, а сообщение с окружающим миром оказалось под угрозой.

В углубляющемся кризисе и сумятице, перед лицом возможного военного поражения, французы после нескольких недель бесплодных переговоров решили сбросить Добровольческую армию со счетов. 15 марта д'Ансельм объявил военное положение и назначил новое правительство, которое возглавил Д.Ф. Андро де Ланжерон, украинский политик французского происхождения. Консерватор Андро служил под началом Скоропадского и был близок к «Совету государственного объединения России». Деникин предсказуемо возражал как против личности губернатора, так и против закона, который позволял французам вмешиваться в управление российским городом. Он немедленно отправил телеграмму Санникову (с копиями д'Ансельму и Бертло), в которой запрещал своему представителю иметь какие бы то ни было дела с новым «правительством». Деникин позволил Санникову подчиняться оперативным указаниям от французских военных, но россияне могли сотрудничать с иностранными оккупантами только через Санникова.

Хотя и не в результате протеста Деникина, французы всего через несколько дней изменили свою программу. 20 марта Франше д'Эспере прибыл в Одессу и принял участие в формировании нового органа власти. По рекомендации Фрейденберга он назначил военным губернатором русского генерала А.В. Шварца, а правительство Андро де Ланжерона стало только гражданским консультативным советом. Шварц колебался, принимать ли новую должность, но Франше д'Эспере удалось убедить его, пообещав взамен увеличение помощи союзнических войск, людьми и снабжением, всеобщую мобилизацию (что сделало бы возможным создание настоящей армии) и ходатайство генералу Деникину для получения одобрения этого назначения. Шварц беспокоился о сглаживании противоречий между Добровольческой армией и её иностранными покровителями. После принятия на себя обязанностей он отправил Деникину доклад о своей работе и намерениях, но Деникин не соблаговолил ответить. По его мнению, Шварц был не более приемлемой кандидатурой, чем Андро де Ланжерон. Шварц недолго успел послужить при большевиках, и когда он просил о приёме в Добровольческую армию, Деникин отказал ему. Чтобы упрочить позиции Шварца, французы решили удалить обоих генералов, Санникова и Гришина-Алмазова, и Деникин был снова оскорблён. Разрыв между Добровольческой армией и французами был полным.

Но на этот раз Деникин был не одинок в своей оппозиции к политике французов. Все политические группировки Одессы, за исключением крайне правых, осуждали действия французов. Представители городской думы, городского союза земства, «Союза возрождения России», «Всероссийского национального центра» и даже социал-революционеры и меньшевики протестовали против нарушения суверенитета России. Даже противники Добровольческой армии предпочитали жить под властью русских, а не под той, что казалась им колониальным режимом. Французы, которые ранее надеялись создать единый фронт, наконец преуспели: россияне объединились против интервентов.

Россияне столкнулись с неприятной дилеммой. С одной стороны, было болезненным безропотно соглашаться с действиями французов, которые казались попранием национальной чести; с другой — очевидно, что открытый разрыв с французами усилит позиции большевиков. В общем, они приняли свершившийся факт. Перед тем как покинуть Одессу, Санников приказал своим подчинённым выполнять приказы французского командования. Генерал Тумановский, который пользовался полным доверием Деникина, принял командование над бригадой Добровольческой армии.

Его отношения с французами оставались раздражающими. Например, д'Ансельм приказал ему защищать подступы к городу, заняв Очаков. Но после того как русские выполнили свою миссию, 29 марта им было велено отступить, когда приближался враг. Этот поспешный отход ещё сильнее подорвал боевой дух.

Французская политика оставалась сумбурной до самого конца. Частным образом и публично генералы заверяли жителей, что город будет удержан. И действительно, 26 марта и 30 марта прибыли свежие французские, греческие и алжирские войска, были починены фортификационные сооружения. Затем 2 апреля генерал Франше д'Эспере внезапно приказал д'Ансельму эвакуировать Одессу в 72 часа, и д'Ансельм по какой-то неясной причине решил, что для выполнения задачи будет достаточно 48 часов.

Это ясно по прошествии времени, и это было ясно современникам: Одессу нельзя было защитить. Антибольшевистские силы обладали численным превосходством и были несравнимо более хорошо вооружены, чем их враги. Действительно, обеспечивать снабжение города в блокаде было трудно, но французский военный флот определённо мог решить проблему. Французы отступали не для того, чтобы избежать поражения, а для того, чтобы избежать сражения.

Они не составляли плана эвакуации. Тысячи беженцев, которые прибыли в Одессу, спасаясь от власти большевиков, теперь все хотели покинуть город, но кораблей было недостаточно. Только богатые смогли подкупить власти и оказаться в безопасности. Французы оставляли огромные склады военного имущества. Они были в ответе за то, что восстановили против себя Добровольческую армию, сместив её командира, генерала Санникова, но в критический момент предали русских. Они нашли на кораблях места для профранцузских политиков, но не для русских войск. Генерал д'Ансельм приказал Тимановскому покинуть Одессу через Акерман, отправившись по суше в Бессарабию. Поскольку солдатам не заплатили, Шварц позволил им взять 75 миллионов рублей из государственного банка, но было уже слишком поздно. Ещё до того как французы покинули город, местные большевики захватили банк, а французы не остановили их. На этом этапе д'Ансельм обещал от 10 до 20 миллионов рублей в иностранной валюте для финансирования эвакуации, но не сдержал обещание. Соответственно, на долгом пути к румынской границе малоимущие русские страдали от ужасных лишений. Но румыны проявили враждебность: они разоружили беженцев и держали их под стражей в течение месяца, пока не позволили им покинуть страну на кораблях и присоединиться к основным силам. В Новочеркасск прибыли примерно шесть тысяч человек.

В ходе Гражданской войны возникали многочисленные моменты паники и неразберихи, когда ответственные структуры не справлялись со своими задачами. Ни один из них не был хуже, чем организация французами эвакуации Одессы. После этой операции французы определённо не имели права чувствовать превосходство над российской принимающей стороной.

Ответственность за одесскую катастрофу в первую очередь лежит на французах. Они пустились в амбициозное предприятие без ясных целей, не понимая последствий и не обладая достаточными ресурсами. Сочетание невежества, надменности и коварства сделало их политику в высшей степени непривлекательной. Напротив, лидеры Добровольческой армии оказались вовлечены в одесскую авантюру против своей воли. Они полностью осознавали, что российские силы сами по себе не могут защитить город от большевиков. Они всегда осознавали свою роль защитников чести России, а Деникин в особенности на всём протяжении взаимодействия с иностранцами вёл себя с огромным чувством собственного достоинства. В то же время многочисленные слабости командования Деникина были налицо. Его заботили скорее вопросы формы, чем содержания, и он проявлял неоправданную ревность к местной инициативе и власти. Он боялся даже тени федерализма и пытался установить централизованное наблюдение в условиях, когда это было очевидным образом невозможно. Он исключительно усложнил задачу тех, кто хотел работать с ним. Коротко говоря, политика Добровольческой армии в Одессе была не более мудрой, чем где бы то ни было ещё.

Хотя французы высадились в Крыму до того, как оккупировали Одессу, и оставались там на три недели дольше, их роль здесь была намного меньше. В Одессе Добровольческой армии приходилось находить способ сосуществования с иностранцами; в Крыму её основной задачей было установление хороших отношений с либеральным российским правительством.

В Крыму социальная революция 1917 года была менее жестокой, чем во всей остальной стране. Крестьяне были относительно зажиточными, а земельный голод был слабым. На полуострове практически не существовало промышленности, и в отсутствие пролетариата большевики могли найти поддержку только среди моряков Черноморского флота. Ситуация, однако, была усложнена национальными противоречиями. Татары, которые составляли только четверть населения, обладали высокоразвитым чувством национального самосознания и воспользовались возможностью сначала потребовать автономии, а затем выступать за возвращение полуострова мусульманской Турции.

После Октябрьской революции большевики и татары боролись за власть. Татары созвали Учредительное собрание, Курултай, которое создало правительство в Симферополе. Большевики первоначально контролировали только Севастополь, базу Черноморского флота, но постепенно распространяли свою власть на северную половину полуострова. 26 января силы большевиков, состоявшие из моряков, победили татарскую армию и распустили Курултай и правительство в Симферополе.

Правление большевиков, которое длилось три месяца, было примечательно только бессмысленной жестокостью. Мародёрство и садизм моряков не подлежали контролю. Население так сильно страдало, что с облегчением приветствовало приход немцев в апреле. Оккупанты доверили гражданскую администрацию генералу С. Сулькевичу, литовскому мусульманину, который ранее сражался против союзнических войск на Румынском фронте как командир специальной мусульманской армии. Как и Скоропадский, Сулькевич установил реакционный режим, который попытался отменить как можно больше достижений революции. Он оттолкнул от себя все слои населения. Либеральные политики отказывались от сотрудничества, поняв, что окончательная цель германской политики — расчленение России; крестьяне становились все более враждебными, потому что им пришлось нести тяжёлое бремя германского реквизирования; а татары были разочарованы ограниченной автономией, которую им неохотно предоставили. Как только поражение Германии в Первой мировой войне стало очевидным, Сулькевич ясно понял, что не сможет оставаться у власти без сторонней помощи, и поэтому вступил в переговоры с Деникиным. Деникин одновременно не мог и не хотел оказывать поддержку. С одной стороны, он бы никогда не поддержал генерала, который во время войны ранее сражался на стороне немцев, а с другой — он был хорошо осведомлён о политической ситуации в Крыму и знал, что русские либералы готовы взять бразды правления.

Действительно, ещё до того как Германия вывела войска в начале ноября 1918 года, крымские кадеты были готовы взять власть.

Региональное земство избрало премьер-министром С.С. Крыма — караимского еврея, помещика и бывшего члена Государственного сената. Крым был подходящим кандидатом на эту должность, поскольку он активно проявил себя в движении земства, где его считали другом бедноты, и был популярен среди всех, даже татар, которые высоко оценили то обстоятельство, что он выучил их язык. Хотя Крым сформировал преимущественно кадетское правительство, он отдал портфели министров торговли, образования и финансов социалистам. Два кадета, которые ранее были хорошо известны в национальной политике, М.М. Винавер и В. Набоков, получили важные посты министров иностранных дел и юстиции.

Новое правительство предприняло одно из наиболее примечательных начинаний в истории Гражданской войны: эксперимент по либеральной демократии в раздираемой войной стране. Министры серьёзно воспринимали свои либеральные убеждения: они позволили татарам вновь созвать Курултай и выпускать собственную сепаратистскую газету; поощряли органы самоуправления принять на себя бремя ответственности и, что, возможно, важнее всего, были полны решимости не попирать гражданские свободы и блюсти принципы правового государства. Хотя большинство министров имело опыт государственной политики и было приверженцами идеи единой России, они понимали, что успешное антибольшевистское движение должно строиться с самых низов. Они абсолютно не стремились к постоянной независимости Крыма, но понимали, что для преодоления хаоса необходима временная автономия правительства.

Либеральный режим пал главным образом из-за того, что у кадетов не было народной поддержки. На выборах Учредительного собрания в ноябре 1917 года они получили только семь процентов голосов. Они смогли взять власть только потому, что их соперники, большевики и татары, были слабы, и потому, что они контролировали земства. Их правительство не пыталось решить социальные проблемы и не имело собственной позиции по земельной реформе. Им не хватало как опыта, так и идеологии для мобилизации людей. В результате правительство не смогло защитить себя. Оно даже не задумалось о создании вооружённых сил, а вместо этого рассчитывало на защиту Добровольческой армии.

Екатеринодар был хорошо осведомлён о развитии событий в близлежащем Крыму. Полуостров во время оккупации Германией привлёк многочисленных беженцев с севера, включая офицеров, среди которых действовал тайный рекрутинговый центр Добровольческой армии под началом генерала барона де Боде. В октябре 1918 года Н.Н. Богданов, будущий министр внутренних дел, и Винавер посетили штаб. Богданов просил об отправке подразделения Добровольческой армии, и Деникин дал согласие. Винавер вёл длительные переговоры с Драгомировым и Лукомским и достиг с ними согласия о принципах будущего сотрудничества. Эти два генерала написали письмо, позднее подписанное Деникиным, в котором обращались к де Боде, с копией Винаверу. Письмо включало три важных пункта:

1. Войска Добровольческой армии будут находиться в Крыму исключительно для сохранения порядка и не станут вмешиваться во внутренние дела.

2. Добровольческая армия не преследует реакционных целей. Она хочет восстановить Россию. Сейчас и в будущем она признаёт необходимость широкой автономии. Добровольческая армия не предрешает будущей формы правления или даже способов, с помощью которых российский народ может выражать свою волю в отношении формы правления.

3. Добровольческая армия осуждает любые попытки восстановить нацию против нации, а класс против класса.

Несмотря на многообещающее начало, отношения Добровольческой армии и Крыма с самого начала были бурными, и это причиняло ущерб обеим сторонам. Штаб направил генерала Корвина-Круковского с малочисленными силами в Крым, а через несколько дней после прибытия, 27 ноября, он издал приказ о мобилизации докторов и офицеров. Правительство, которое узнало о приказе, только когда прочло плакаты на улицах Симферополя и Ялты, было возмущено. Оно телеграфировало Деникину с просьбой отозвать приказ подчинённого. Деникин согласился, и кризис был предотвращён, но это непонимание имело серьёзные последствия, а стороны обвиняли друг друга. Ссора была результатом недопонимания. Правительство интерпретировало «невмешательство во внутренние дела» как заранее исключающее мобилизацию, тогда как представители армии предполагали, что имеют право организовывать защиту любым способом, который сочтут приемлемым, и поэтому считали, что действуют в рамках соглашения.

Правительство в принципе не возражало против мобилизации; оно просто настаивало, что такой шаг не может предприниматься без его участия. 12 декабря представители армии и правительства издали приказ: все офицеры не старше 40 лет, проживающие в Крыму, призываются на службу к 20 декабря. Эта мера была воспринята как шаг к всеобщей мобилизации. За короткий срок белым удалось набрать войско численностью 4–5 тысяч человек.

В первые дни пребывания Добровольческой армии в Крыму она была популярна, и впечатляющее количество людей пошло добровольцами, но эта популярность долго не продлилась. Солдаты, как и везде, вели себя дурно, а население все чаще негодовало, что армия действует как оккупационные войска. Белые, уязвлённые враждебностью, искали козла отпущения. Они были убеждены, что социалистические и коммунистические агитаторы вводят народ в заблуждение, и полагали, что единственный путь борьбы с врагами — это закрывать газеты, которые их обижают, расформировывать организации, которые их не поддерживают, и арестовывать тех, кто подозрительно выглядит.

Как и везде, подчинённые Деникина были даже более консервативны и нетерпимы, чем он сам. Корвин-Круковский был умелым офицером, однако лишённым политического чутья, и постоянно высказывался за введение военного положения и устранение юридических тонкостей. Генерал де Боде позволил его реакционному начальнику штаба, полковнику Дорофееву, вести дела от своего имени. В середине января Деникин направил Корвина-Круковского на фронт и доверил генералу Боровскому командование новосформированной Крымско-Азовской армией. Начальник штаба Боровского генерал Пархомов регулировал отношения с правительством. Политика Пархомова была сходна с политикой Дорофеева и Корвина-Круковского. Деникин составил свою точку зрения о делах в Крыму во многом на основе докладов этих своих реакционных подчинённых, которые постоянно забрасывали его телеграммами с жалобами на «подрывную деятельность» и «слабость» правительства.

Белые солдаты совершали многочисленные зверства. Однажды солдаты убили мальчика из-за велосипеда. Когда правительство попыталось покарать виновных, военная администрация просто перевела их из Крыма. Солдаты Добровольческой армии также убили двух влиятельных антибольшевистских социалистических лидеров, Алясова и Марковича. Когда Богданов пожаловался Деникину по этому поводу, Деникин был очевидно расстроен, но затем сказал: «Чего вы хотите? Я знаю степень неорганизованности и нехватку дисциплины в армии. Я доволен, когда исполняются мои военные приказы». Это было ужасающее признание неудачи.

Главным правонарушителем был гвардейский полк, которому предписывалось защищать членов императорской семьи в Ялте. Офицеры открыто демонстрировали своё презрение к либеральному правительству. В декабре солдаты убили некоего Гужона, промышленника и французского гражданина. Он был убит не потому, что его подозревали в сочувствии к большевикам, а потому, что в первый год войны у него были некоторые разногласия с великим князем Николаем Николаевичем. Это событие произвело гнетущее впечатление в Крыму и ещё сильнее подорвало престиж правительства, которое тщетно протестовало. Высшее командование Добровольческой армии снова не предприняло никаких попыток наказать виновных.

По мере того как наступала Красная армия и ухудшалась политическая ситуация, отношения между либералами и армией становились все более враждебными. Офицеры считали, что политический распад был следствием того, что правительству не удалось принять решительных мер против провокаторов. Правительство оказалось перед сложной дилеммой. Политики понимали, что не смогут остаться у власти, когда Добровольческая армия выведет войска; с другой стороны, поведение белых солдат превратило их громкие заявления о законности в пародию. Население тщетно искало у них защиты: правительство не обладало властью над солдатами. В этих условиях положение либералов становилось все более неустойчивым, а престиж правительства падал.

Между лидерами в Екатеринодаре и Симферополе установились тесные контакты. В конце декабря Астров, Степанов и Лукомский прибыли в Крым для переговоров, и месяцем позже Крым, Богданов и П.С. Бобровский (социал-революционер, член правительства) отправились в Екатеринодар, чтобы сгладить разногласия. Попытка провалилась: точки зрения этих двух групп существенно отличались. Крымчане напрасно пытались ослабить страх Деникина касательно подрывной деятельности и сепаратизма татар. Главнокомандующий очевидным образом не доверял этим политикам. Когда они попросили, чтобы три недавно взятых северных района губернии, Мелитополь, Бердянск и Днепровская, были помещены под гражданское правление, Деникин отказал. И напротив, когда Деникин сообщил гостям, что рассматривает перенос штаба в Крым, политики довольно откровенно заявили, что не обрадовались бы такому решению.

И действительно, к концу января 1919 года население Крыма настолько враждебно относилось к Добровольческой армии, что новости о возможности переезда Ставки в Симферополь почти породили панику. Чтобы успокоить страхи людей, С. Крым опубликовал манифест: до конца февраля переезда не будет. Когда военная ситуация изменилась, а идею о переезде пришлось отвергнуть, крымчане почувствовали облегчение.

В последние несколько недель пребывания правительства у власти Крым захлестнул хаос. Наступление большевиков в Таврию означало, что вторжение на полуостров — это только вопрос времени. Потеря северных районов, только недавно взятых белыми, была не только военной неудачей, но и серьёзным ударом по экономике района. Правительству оказывалось все сложнее накормить население; экономика лежала в руинах; 80 процентов рабочих были безработными.

Ухудшающаяся военная ситуация подорвала веру населения в способность режима выжить, а экономический коллапс, ставший причиной огромных лишений, внёс свой вклад в политическую нестабильность. Татары и социалисты, которые в прошлом относительно дружелюбно относились к правительству, теперь наряду с офицерами обвиняли либералов. Страдающее население все чаще отождествляло правительство с армией. В результате беспрерывных нападок правительство отказалось от большей части своего либерализма: оно закрыло газеты, запретило митинги и распустило недружественные организации.

Особенно серьёзный инцидент произошёл 17 марта в Севастополе. Митинг рабочих-металлистов принял резолюции с требованием вывода Добровольческой армии, освобождения политзаключённых и передачи власти Советам рабоче-крестьянских депутатов. Правительство арестовало организаторов митинга. Когда их переводили в тюрьму, отряд солдат Добровольческой армии напал и убил их. В результате этого инцидента меньшевики и социал-революционеры угрожали выйти из состава правительства, а рабочие объявили забастовку, имевшую пагубные последствия.

Методы твёрдой руки у правительства и растущая опасность не сплотили либералов и офицеров. Правительство ранее заявляло, что перешеек Перекоп, ворота в Крым, необходимо укрепить, но армия ничего не сделала. Министры подозревали предательство. В этой экстренной ситуации правительство, которое утратило веру в армию, решило принять участие в организации защиты. Оно назначило инженера С.Н. Чаева, начальника самообороны, и выделило ему деньги. Поскольку и Боровский, и Пархомов принимали участие во встрече, на которой было сделано это назначение, и не высказали возражений, стало огромной неожиданностью, когда 28 марта Боровский направил Крыму письмо с протестом против вмешательства правительства в военные вопросы.

Деникин, которого Боровский держал в курсе дела, на следующий день отправил телеграмму, в которой высказал свою накопившуюся озлобленность. Он не только инкриминировал правительству нарушение предыдущих договорённостей, но и винил их в мощи большевиков. Он угрожал возмездием тем, кто осмелится вмешаться в деятельность армии, и предупреждал, что силы Добровольческой армии будут немедленно выведены, пока правительство не признает свою ошибку.

Понятно, что крымчане были не в том положении, чтобы оказать неповиновение Деникину. 3 апреля Красная армия взяла Перекоп и вошла на полуостров. И не было силы, которая бы остановила это наступление. В этот момент правительство и армия создали Комитет обороны, состоящий из Крыма, Чаева и Богданова под руководством Боровского. Но было слишком поздно: дни антибольшевистского режима в Крыму были сочтены.

Провал крымского эксперимента имел значимость для хода Гражданской войны, поскольку развенчал идею о разделении военной и гражданской властей. Если бы либералам удалось завоевать доверие общества и если бы офицеры и политики могли действовать сообща, такую схему, сторонниками которой были многие из политиков, можно было бы опробовать повсеместно.

Либералы не были исключительно одарёнными политиками. Они ссорились между собой по сравнительно неважным вопросам, и им не удалось привлечь на свою сторону и организовать даже часть населения. Однако основная ответственность за провал эксперимента лежит на генералах. У них отсутствовало понимание проблем, с которыми сталкиваются политики, и важности работы, которую те пытались делать. В результате, вместо того чтобы их поддерживать, они ослабляли их воздействие. Командование в Екатеринодаре не понимало, что правительство Крыма расширяло власть Добровольческой армии; напротив, они считали политиков просто раздражающими надоедалами и возмущались любым проявлением независимости.

Отношения армии и правительства повторили схему, установившуюся в 1917 году. Офицеры, видя вокруг общую неорганизованность, винили политиков за то, что те не предпринимают решительных мер против подрывных элементов. Они были сторонниками методов твёрдой руки, не понимая, что это не сработает, потому что ни у кого нет твёрдой руки. Репрессии неизбежно оказывались неэффективными, потому что не могли быть всеобъемлющими.

Либералы надеялись, что иностранные интервенты поддержат их в их ссоре с русскими генералами. Первые корабли союзнических сил прибыли в Севастополь уже 25 ноября 1918 года. Правительство кадетов надеялось, что демократические страны, такие как Англия и Франция, бросят все свои силы на борьбу за правое дело.

В. Оболенский, либеральный крымский политик, описывал в своих мемуарах душераздирающий эпизод. Население Севастополя планировало большой приём для флота союзнических сил. Прибыло правительство в полном составе, Добровольческая армия направила представителя, а Оболенский возглавлял делегацию земства, состоящую, помимо него, из двух простых крестьян. Русские, конечно, приготовили официальные речи. Но торжественного подтверждения союзническо-российской дружбы не получилось. Когда русским позволили взойти на борт английского флагмана, им пришлось прождать несколько часов даже без возможности присесть. Британский адмирал Калторп, который наконец их принял, ничего не знал о политической ситуации в Крыму и даже не слышал о существовании правительства. Двое крестьян земства попросили Калторпа сойти на берег, чтобы вручить ему традиционные хлеб-соль, но адмирал отказался; у него не было инструкций для таких непредвиденных обстоятельств.

Британско-французское соглашение от декабря 1917 года, которое разделяло Россию на зоны и о котором русские ничего не знали, помещало Крым во французскую зону интересов. Соответственно, британские корабли вскоре покинули Севастополь и направились на Кавказ. В конце декабря 1918 года у французов был только один полк в Севастополе — сила определённо слишком малочисленная, чтобы оказать влияние на ход Гражданской войны.

Однако надежда долго сохранялась. Либералы продолжали верить, что этот полк — всего лишь символ того, что появятся и другие, так что им казалось: нет ничего более важного, чем завоёвывать хорошее отношение иностранцев. Винавер даже перенёс своё министерство из Симферополя в Севастополь, чтобы быть поближе к французам. Он предпринимал все возможные усилия, чтобы получить поддержку полковника Рюйе, командующего севастопольским гарнизоном, не понимая, что низкоранговый французский офицер не имеет возможности влиять на политику своего правительства.

По мере того как отношения крымчан с Добровольческой армией становились все более натянутыми, правительство все больше и больше беспокоилось о замене оккупации Добровольческой армии на французское правление. Если получится убедить французов прислать больше людей, то Добровольческая армия сможет отправиться на фронт и воевать с большевиками. Однако все попытки были тщетны: французы собирались только установить контроль над Севастополем, и их откровенно не интересовали согласованные действия с Добровольческой армией, даже в случае нападения большевиков.

То обстоятельство, что их вклад в поставки и воинскую силу был скромным, не мешал им указывать россиянам, что тем делать. Вследствие несогласий с Бертло и д'Ансельмом Деникин планировал перебросить войска Тимановского из Одессы в Крым, но французы запретили это перемещение. Возможно, дополнительные шесть тысяч человек могли бы спасти Крым. Оставление Одессы, к которому Добровольческая армия была совершенно не готова, обнажило левый фланг белого фронта и обрекло Крым.

Когда Деникин планировал перенести свой главный штаб в Крым, Франше д'Эспере позволил себе дать ему совет: «Я полагаю, что генералу Деникину следует быть с Добровольческой армией, а не в Севастополе, где в этот момент находятся французские войска, которыми он не командует». 25 марта Франше д'Эспере прибыл в Севастополь. Он поучал правительство и командование флота. Он порицал постыдное поведение русских офицеров, интеллигенции и буржуазии, которые пытаются спрятаться за спиной союзников, ожидая, что в бой пойдут другие. Поскольку в этот момент было понятно, что Добровольческая армия не сможет остановить наступление большевиков, выживание антибольшевистского Крыма зависело от французской помощи. В этих условиях россияне покорно слушали. Генерал обещал помощь: если русские смогут сдержать врага на две недели, будет прислано подкрепление. И снова союзнические силы не сдержали своих обещаний.

Большевики ворвались на остров и наступали, почти не встречая сопротивления. 8 апреля правительству пришлось эвакуировать Симферополь и разместиться под французской защитой в Севастополе. Полковник Труссон, которого Франше д'Эспере только что назначил на место Рюйе, абсолютно не принял во внимание существование правительства. Он объявил военное положение и осадное положение. Провозгласив себя военным губернатором, он взял всю власть в свои руки. Он назначил своим помощником генерала Субботина, командующего войсками Добровольческой армии в Севастополе, и таким образом подчинил себе российские войска.

Казалось, что Севастополь можно удержать. 12 и 14 апреля сенегальские и алжирские войска, которые было слишком поздно высаживать на берег в Одессе, прибыли в Крым. Теперь у Труссона под командованием было семь тысяч человек и сокрушительное превосходство в огневой мощи над врагом. Он планировал строить защиту города на основе корабельной артиллерии судов в гавани.

В эти дни русским пришлось пережить одно последнее унижение. Поскольку войскам не платили, командование Добровольческой армии, с ведома правительства, взяло деньги из городской казны. Этот поступок разгневал полковника Труссона. 11 апреля, когда правительство уже было на борту греческого судна, готовое отбыть из Крыма, он запретил кораблю уходить и приказал политикам высадиться на берег и явиться к нему. Он потребовал денег, взятых солдатами Добровольческой армии. Русские напрасно пытались ему объяснить, что взятие денег было совершенно законным, что войскам надо платить и что эвакуацию необходимо финансировать. Труссон приказал арестовать Субботина и адмирала Саблина, командующего флотом Добровольческой армии, и угрожал арестовать всё правительство, если деньги не будут возвращены ему на следующий день. Русские пытались жаловаться адмиралу Амету, командующему французскими морскими силами в Севастополе, но адмирал даже не принял их.

Министры оказались в абсолютно унизительном положении, из которого не было выхода. Когда они встретились на следующий день к Труссону, полковник встретил их так: «Где деньги? Дайте мне деньги, или вы не уедете. Мне нужны деньги, а не ваши объяснения». Министры написали официальное заявление, где контроль над всеми активами передавался французам, но было поставлено условие: всё, что останется после финансирования защиты города и эвакуации, будет передано представителям России за границей и ни в коем случае не попадёт в руки большевиков. Даже на этой стадии министрам не было позволено покинуть Крым. Греческий корабль уже ушёл в Константинополь, а русские взошли на борт российского судна под названием «Надежда». Доверенные лица Труссона сопроводили их на корабль и конфисковали всё, что смогли прибрать к рукам. Министр финансов Крыма А.П. Барт тем временем собрал все деньги и краткосрочные векселя, которые смог найти, и передал их французам. Только тогда, 15 апреля, «Надежде» было позволено отплыть.

Подразделение Добровольческой армии заняло оборонительную позицию на Керченском полуострове, а защита Севастополя была полностью оставлена на французов. Их старания были такими же жалкими, как ранее в Одессе. Крупнейший корабль французов, Mirabeau, сел на мель, и использовать его орудия должным образом оказалось невозможно. После короткой перестрелки переговорщики французов и большевиков пришли к соглашению. Местный Совет будет управлять городом с 19 апреля, а Красная армия не войдёт в город, пока французы не завершат эвакуацию. Последний французский корабль ушёл из Севастополя 30 апреля.

Добровольческая армия в попытках установить свою власть в Одессе и в Крыму вошла в конфликт с местными политиками и французскими интервентами. Напротив, о распространении белого правления на Кавказ не могло быть и речи. Во время Гражданской войны этим регионом правили три фактически независимых правительства, а Деникин очевидным образом не имел возможности свергнуть их. Установление хороших отношений с кавказскими государствами должно было быть основной целью дипломатии белых, что обеспечило бы безопасный тыл, но белые не могли принять расчленения Российской империи, и, соответственно, их отношения с Грузией и Азербайджаном оставались натянутыми.

Согласно британско-французскому соглашению от декабря 1917 года, Кавказ попадал в британскую зону интересов. Британцы предоставляли Добровольческой армии наиболее ценную материальную и дипломатическую поддержку. Они не были так грубы и самодовольны, как французы. Они направили в Екатеринодар высокопоставленных офицеров, с которыми Деникин установил тёплые личные отношения, основанные на взаимном уважении. Однако в большей части в результате поддержки британцами кавказских государств отношения между Лондоном и Екатеринодаром часто были проблемными. Британские офицеры-дипломаты начинали отождествлять себя с правительствами, куда были аккредитованы. В результате британские офицеры в Екатеринодаре, с одной стороны, и в Тбилиси и Баку — с другой — проводили противоречащую политику и давали противоречащие обещания. Политика Лондона, которой недоставало ясности, казалась Деникину двуличной.

Грузия была самой могущественной из этих новых стран и стала причиной самых крупных, по всей видимости, проблем Добровольческой армии. Правительство меньшевиков в 1918 году получило помощь от Германии. С точки зрения лидеров Добровольческой армии, сочетание социализма, сепаратизма и прогерманской ориентированности было наименее привлекательным. Там не менее, летом 1918 года казалось, что две антибольшевистские силы могут объединиться против общего врага. Но этого не случилось. Переговоры в Екатеринодаре между лидерами армии и грузинской делегацией высокого уровня, возглавляемой министром иностранных дел Гегечкори, сорвались из-за несогласия по глупому вопросу: кому следует занять стратегически неважный курортный город Сочи. Отношения вскоре ухудшились до такой степени, что эти две армии начали вступать в мелкие стычки.

Конец мировой войны и прибытие британских войск на Кавказ были восприняты как грузинами, так и Добровольческой армией как благоприятные перемены. Белые полагали, что британцы поддержат принцип единой России и отвергнут сепаратистские тенденции, тогда как грузины возлагали надежды на принцип национального самоопределения Вильсона. Интервенты не могли всем угодить.

Деникин, который всегда оставался горячим приверженцем союзнических сил, был разочарован, обнаружив, что британцы вскоре простили грузин за их прежнее сотрудничество с Германией. Политика Лондона в отношении Кавказа основывалась на желании сохранить существующие правительства, не предопределяя будущего России, до мирной конференции. Британцы довольно наивно верили, что борьба с большевизмом покажется настолько важной, что все антибольшевистские силы объединятся ради неё. Они предпринимали тщетные попытки примирить грузин и белых русских.

Когда турки отвели войска с Кавказа в конце Первой мировой войны, грузины и армяне начали сражаться друг с другом за только что освобождённые территории. Эта борьба заставила грузин отвести войска из района Сочи. Деникин немедленно воспользовался этим преимуществом и занял некоторые из оспариваемых территорий. К его большому разочарованию, британцы гарантировали территориальный статус-кво.

Деникин был оскорблён, что британцы, даже не посоветовавшись с ним, распорядились кусочком территории, который он считал частью России, и заявил протест генералу Пулю, представителю Британии в Екатеринодаре. Пуль был не в состоянии менять высшую политику, и ему пришлось представить на рассмотрение Закавказскому командованию решение, согласно которому Великобритания поддерживает статус-кво, так что Деникин не должен дальше продвигаться на юг.

Деникин не был намерен подчиняться. Когда он узнал об армянском восстании в районе, то решил вмешаться. 6 февраля его войска пересекли реку Лоо и после четырёх дней боёв заняли весь район. Командующий грузинских войск генерал Конев, его начальник штаба, 43 офицера и 700 солдат были взяты в плен.

Этот эпизод понизил престиж британцев. Деникин не простил им то, что они приняли сторону его врагов, а грузины обвиняли их в том, что те позволили русским захватить район. Обе стороны понимали, что британцы хотели сохранить статус-кво; однако если этот статус-кво оспаривался силовыми методами, британцы не желали или не могли восстановить его. Урок состоял в том, что советом иностранцев можно было без риска пренебречь.

Грузины действовали соответствующим образом. Вопреки недвусмысленным британским приказам и присутствию британских наблюдателей, 17 апреля они атаковали позиции Добровольческой армии. Это нападение совпало с нападениями крестьян-партизан на белых, так что русские были вынуждены отступить к реке Мехадыр. В другие руки перешли только несколько миль морского побережья и город Гагра. В качестве ответной меры Деникин был готов отдать приказ о наступлении на протяжении всей грузинской границы и не только вернуть утраченные территории, но также и «освободить» район Сухума, где, согласно его информации, абхазское меньшинство было не удовлетворено грузинской властью. На этот раз, однако, генерал Бриггс, который сменил Пуля в Екатеринодаре, смог разубедить главнокомандующего обещанием максимального британского давления на то, чтобы мирным путём вернуть грузин обратно к предыдущей границе, на Бзыбь.

Бриггс направился в Тбилиси, но там его сочли представителем скорее Деникина, чем Лондона. Напрасно он указывал грузинским министрам на то, что союзнические войска рано или поздно будут выведены, а затем Грузии придётся оказаться с Россией один на один. Он передал предложение Деникина об экономическом сотрудничестве в обмен на территориальные уступки, но это было бессмысленно; грузины не хотели оставлять ни единого квадратного фута захваченной территории. Грузинская точка зрения состояла в том, что, пока Деникин безоговорочно не признает существующих границ, никакого обсуждения по соглашению быть не может.

Значимые победы Добровольческой армии над большевиками, которые подвели её близко к Москве, влияли на отношение Деникина к Закавказью, а также на отношение закавказских правительств к белым. Деникин, верящий, что победа близка, декларировал конечную цель, объединение всей России, даже ещё более открыто, чем раньше. Грузины воспринимали белых как нарастающую угрозу их независимости. Не смея противостоять Деникину открыто, грузинское правительство приняло несколько более дружелюбную позицию, но в то же время удвоило секретную работу против него.

В первой половине 1919 года прямого контакта между Добровольческой армией и Грузинской республикой не было; отношения поддерживались только через британцев. В середине июля, однако, Деникин решил, что пришло время «готовить безболезненное воссоединение» Закавказья с Россией, и для этой цели направил постоянного представителя в Тбилиси. Эта должность была отдана генералу Н.Н. Баратову, человеку, который во время войны сражался на Кавказском фронте и у которого было много друзей среди грузинских офицеров и жена-грузинка.

Секретные инструкции, которые Баратов получил в момент отъезда, показывали, что Деникин ничему не научился на опыте предыдущего года: «Имея в виду, что всё Закавказье в пределах границ до начала войны 1914 г. должно быть рассматриваемо как неотделимая часть Российского Государства, Вам надлежит подготавливать почву для безболезненного воссоединения этих областей в одно целое с Россией под верховным управлением общероссийской государственной власти». Деникин был готов поощрять самоуправление только до восстановления централизованной власти. Он сам лаконично выразил это в своих мемуарах: «В конце концов, главной, вернее, единственной причиной борьбы на Кавказе являлось противоположение идеи Единой России идее полной независимости кавказских новообразований. Всё остальное было лишь крупными или мелкими, важными или маловажными поводами». Вряд ли можно оспаривать, что у грузин была причина бояться за свою независимость в случае победы белых в Гражданской войне.

Помимо главной задачи Баратова, у него были другие цели: он должен был помочь тем русским офицерам, которые всё ещё оставались на Кавказе, присоединиться к Добровольческой армии и попытаться добыть боеприпасы и технику, оставленные в этом районе после войны. Он мог обещать грузинам торговые отношения, только если они признают, что их независимость временная, и немедленно отступят за реку Бзыбь, — условия едва ли были приемлемыми.

Присутствие Баратова в Тбилиси помогло кристаллизоваться различиям в отношении грузинских лидеров к белым русским. Хорошим приёмом грузин генерал был, возможно, более обязан своим личным качествам, чем власти, которую он представлял. Кажется, Жордания, премьер-министр, и Гегечкори, министр иностранных дел, были больше склонны к компромиссу, тогда как Рамишвили, министр внутренних дел, и Хомерики, министр торговли, связей и промышленности, заняли несгибаемую позицию. Чем дальше к левым в грузинском политическом спектре стоял политик, тем с большей вероятностью он должен был противостоять любым уступкам белым русским. Наиболее русофильским элементом того времени в Грузии был офицерский корпус, тогда как национальная гвардия, которую создали и в которой преобладали социалисты, испытывала непримиримую враждебность к Деникину. Все значимые политические силы Грузии настаивали на независимости Грузии в рамках существующих границ как предпосылке дальнейших соглашений. Условия Баратова не могли быть приняты, и его миссия ничего не достигла; он покинул Тбилиси в ноябре.

С провалом этой миссии лидеры обеих сторон вообразили, что у них теперь есть преимущество над оппонентом. Деникин полагал, что экономическая блокада, которую он установил, заставит Грузию сдаться. Эта мера действительно оказала сильное воздействие на грузин, но они могли отомстить: захватили поезда, везущие снабжение для Деникина от британцев, в то время как доставляющие тщетно сопротивлялись, и позволили нескольким красным частям, преследуемым белыми, войти на территорию Грузии.

Однако больше всего ущерба грузины нанесли белым, поднимая восстание в тылу Добровольческой армии. Партизаны связали значительную часть армии Деникина во время решающих боёв за Москву. Грузины снабжали восставших оружием, оказывали финансовую помощь, а временами даже отправляли к ним инструкторов. Невозможно документально доказать вмешательство грузин в каждое восстание, в каждое партизанское движение, но нет сомнений, что без грузинской поддержки у Добровольческой армии было бы куда меньше неприятностей в подавлении мятежей.

Чеченцы были самыми способными учениками грузин. Их восстание в марте 1919 года угрожало важному городу Грозному, и командир Добровольческой армии генерал Драценко с трудом подавил восстание. В мае борьба с чеченцами возобновилась. Затем в июне к чеченцам присоединились ингуши, и сражение распространилось на весь Дагестан, который в какой-то момент целиком оказался в руках восставших. Вся Кавказская армия Деникина не смогла подавить восстание и была вынуждена просить подкрепления у главного штаба. Поскольку положение Деникина на севере ухудшилось, партизаны, зная о слабости белых, атаковали с новой силой. Господство белых на Кавказе было под угрозой.

Из всех партизанских движений, которые докучали Добровольческой армии, наиболее угрожающим было восстание на Черноморском побережье в январе 1920 года. Это движение возглавляли социал-революционеры, которые призывали своих последователей бороться и с красными, и с белыми. Одно время повстанцы контролировали всё побережье от грузинской границы до Новороссийска и препятствовали эвакуации побеждённой белой армии. Это движение началось на грузинской территории и получало грузинскую помощь.

Белые генералы до такой степени отождествляли партизан и грузин, что, когда началось нападение, генерал Черепов, который командовал силами Добровольческой армии в этом регионе, просто уведомил штаб, что его атаковали грузины. Деникин, со свойственной ему порывистостью, объявил Грузии войну. Это было чистой формальностью: белые больше не могли сражаться ни с красными, ни с партизанами, не говоря о том, чтобы начинать ещё одну войну. Непонимание вскоре было прояснено, а Деникин отозвал своё злосчастное объявление войны, но это происшествие не облегчило переговоров в тот момент, когда Добровольческая армия крайне нуждалась в добром отношении грузин.

В январе и феврале 1920 года белые всё ещё владели значительной территорией и обладали существенными военными силами, но их боевой дух был сломлен, и как друзья, так и враги ощущали, что конец борьбы Добровольческой армии близок. У грузин больше не было никаких причин бояться угрозы своей независимости от Деникина, но, напротив, они все сильнее сознавали более серьёзную угрозу — оккупацию Красной армией. Близость общего врага достигла того, чего не получалось достичь в более благополучные времена: английская дипломатия помогла сблизить грузинское правительство и Белое движение.

14 января Деникин, с подсказки английского представителя в штабе сэра Хэлфорда Маккиндера, опубликовал заявление, в котором признал фактическую независимость Грузинской республики. Деникин всё ещё настаивал, что вопрос о границах можно будет решить только после создания общероссийского правительства; однако впервые он не поставил условием сотрудничества отход грузин за реку Бзыбь. Эта уступка сделала возможными более существенные соглашения.

В феврале Деникин назначил министром иностранных дел генерала Баратова. Предположительно Деникин избрал его, потому что тот был человеком, который наиболее вероятно достигнет урегулирования с кавказскими государствами. Действительно, Баратов немедленно начал работу над улучшением отношений с Грузией и уполномочил полковника Дена, своего представителя в Тбилиси, заключить далеко идущие соглашения с правительством. Грузины ещё не желали сотрудничать. У них больше не было причины бояться белых, но оборотной стороной медали было то, что альянс с белыми был сейчас менее ценным. Деникин не мог обеспечить защиту, так что, казалось, не стоит провоцировать победоносную Красную армию, открыто сотрудничая с её врагами. Грузины приняли значительно меньше, чем предложение Баратовым военного альянса, но определённо отринули предыдущее враждебное отношение. Они пропустили через свою территорию британские военные материальные ценности, заключили некоторые торговые соглашения и, что важнее всего, позволили белым войскам, преследуемым красными, войти на свою территорию.

Когда красным удалось отрезать Кавказскую армию от основных сил белых, единственной альтернативой плену для солдат было убежище в Грузии. Командующий армией генерал Эрдели и его начальник штаба Е.В. Масловский начали прямые переговоры с Тбилиси. Эти переговоры быстро прервало объявление Деникиным войны, но затем они пришли к успешному завершению. Белым было позволено вступить на территорию республики, хотя на границе они были разоружены. Некоторые из офицеров и солдат должны были чувствовать унижение от того, что их обезоружили грузины.

Грузия сохраняла видимость нейтралитета, не позволяя беженцам открыто отправляться в Крым в целях продолжения борьбы. В действительности власти Грузии были хорошо осведомлены, что английские корабли, полные русских беженцев, которые должны были направляться к Константинополю, держали курс на Крым. В то время как Грузия хотела избежать войны с Советами, было не в её интересах, чтобы гражданская война в России закончилась быстро. В действительности грузинский режим пережил деникинский всего на год.

Азербайджан — это бедный и гористый район на берегу Каспийского моря. Он стал независимой страной в мае 1918 года, когда потерпела крах кратковременная Закавказская федерация. В стране было мусульманское большинство, а в её политике преобладал «Мусават» — социалистическая и националистическая партия. Народ надеялся на победу Турции в мировой войне, поскольку ожидал, что его собратья по религии поддержат его в территориальных спорах против русских и соседних государств. Однако турки вскоре разочаровали население. Консервативным чиновникам не нравился социальный радикализм «Мусавата», они останавливали проекты земельной реформы и убирали из учреждений социалистических политиков.

Британцы высадились в Баку вскоре после перемирия. Они отстранили от власти всех, кто ранее сотрудничал с турками, и восстановили в прежних должностях социалистических политиков. Они, однако, не помогли в восстановлении страны, которая страдала от экономических трудностей и политической разобщённости. Этот регион был отрезан от традиционного поставщика зерна, Северного Кавказа, и от рынков для своей нефти. Частично из-за лишений, которым народ вынужденно подвергался, среди рабочих Баку набрало значительную силу большевистское подполье. В стране не было опытных администраторов или офицеров. Когда Азербайджан сформировал небольшую армию, командование ею было доверено генералу Сулькевичу, бывшему диктатору Крыма, потому что одарённых местных кандидатур не было.

В ходе 1918 года у Добровольческой армии было мало достоверной информации о событиях в Азербайджане, но после побед белых на Северном Кавказе в ноябре и декабре и прибытия британцев казалось необходимым установить контакты. В январе 1919 года Деникин направил в Баку генерала Эрдели. Британский командующий, генерал Томсон, не оказал ему тёплого приёма. Он не позволил бы российским офицерам, живущим в стране, организовать военные подразделения. Он приказал распустить подразделение, которое уже существовало под командованием генерала Бичерахова. Он приказал разоружить Каспийский флот, поскольку подозревал, что тот находится под влиянием большевиков. Эрдели напрасно просил британской помощи в возвращении собственности России, оставшейся в стране. Томсон переадресовал его к азербайджанскому правительству, что было эквивалентно отказу.

В мае 1919 года Добровольческая армия и Азербайджан чуть было не развязали войну. Деникин решил занять Дагестан, местность к северу от Азербайджана на побережье Каспийского моря, считая эту территорию стратегически важной. Поскольку большевики удерживали Астрахань, всегда существовала опасность, что они попытаются вновь обосноваться на Северном Кавказе. Дагестан, один из беднейших и самых экономически отсталых регионов бывшей Российской империи, населяли мусульмане. Азербайджанское правительство хотело бы присоединить этот район, но беспокоилось, что русские не остановятся на границе, а двинутся на юг. Деникин, чтобы умерить страхи азербайджанцев, заявил, что временно признает независимость государства. Правительство в Баку, однако, не поверило ему на слово. 16 июня оно заключило альянс с Грузией против русских и начало организовывать защиту границ.

Этот спор нанёс огромный вред российскому Белому делу.

В июне и июле 1919 года население Дагестана, воспламенённое приказом Деникина о мобилизации, восстало против Добровольческой армии, и это восстание распространилось на район, населённый чеченцами. Азербайджан оказал полную поддержку партизанам, даже отправил добровольцев. Бои продолжались несколько месяцев, связывая 15 тысяч белых солдат. Некоторые белые офицеры полагали, что восстание можно подавить, только если будут уничтожены святыни мятежников в Азербайджане, и поэтому предлагали взять Баку. Хотя Деникин был невысокого мнения о боеспособности азербайджанской армии, он мудро воздержался от расширения масштабов войны.

В конце декабря 1919 года правительство Баку поняло, что белые перестали быть угрозой независимости страны, а Красная армия становилась все более опасной. Продолжение российской Гражданской войны определённо отвечало интересам Азербайджана. Политики «Мусавата» вступили в переговоры с Добровольческой армией и предложили возобновление торговли в обмен на позволение белым использовать технические средства порта.

Деникин в ответ признал де-факто независимость Азербайджана 14 января. Белые многое выиграли от улучшения отношений. В марте и апреле Добровольческая армия была вынуждена эвакуировать Северный Кавказ, и многие из её солдат спаслись в Азербайджан. Власти разоружили солдат, но позволили им проследовать в Грузию. Большинство отправилось в Крым, чтобы продолжать борьбу до последней капли крови.

Третье кавказское государство, Армения, отделённое от белых территориями Грузии и Азербайджана, было в сложном положении. Страна была столь бедственно нищей, что постоянно находилась на грани голода; её наводнили беженцы из Турции, которые выжили в резне 1915 года, а все соседние страны были враждебно настроены.

У Армении и Добровольческой армии было несколько общих врагов. Екатеринодар и Ереван быстро поняли, что в их интересах поддерживать друг друга. Симон Врацян, представитель Армении, отправился в Екатеринодар летом 1918 года и провёл в атмосфере, полной сердечности, переговоры с генералом Алексеевым. Алексеев позволил русским офицерам помогать в защите осаждённой страны и обещал прислать продовольствие, чтобы облегчить голод. Хотя и не по вине белых лидеров, из обещанного зерна мало что прибыло. Успешно вмешались грузины.

В декабре 1918 года Деникин направил полковника Лесли в Ереван как постоянного представителя. Армяне понимали, что выживание их государства зависит не столько от белых русских, сколько от доброй воли союзнических сил. Они были в некоторой степени озабочены тем, что слишком дружеские отношения с Добровольческой армией могут скомпрометировать их в глазах британцев, которые были защитниками Грузии и Азербайджана. Тем не менее, отношения оставались сердечными. Добровольческая армия воспринимала армян, которые жили на своей территории, как дружелюбное меньшинство и позволяла им создавать военные подразделения, которые отправлялись сражаться за юную республику.

Удача в гражданских войнах может изменяться быстро. Армии белых, которые победоносно сражались летом и ранней осенью, снова погрязли в хаосе в ноябре и декабре. Месяцы поражений были периодом разобщённости: солдаты и офицеры все чаще отказывались исполнять приказы; альянс офицеров и казаков, который всегда был неустойчивым, распался под гневные крики взаимных обвинений; структура государства, построенная осенью 1918 года, развалилась. Деникин отчаянно пробовал новые политические комбинации, создавая и распуская институты со все возрастающей частотой, но, казалось, ничто не помогает. Методы, с помощью которых белые пытались восстановить порядок в стране, не работали. Общественных сил, с которыми они объединились против большевиков, было недостаточно для победы над врагом. Принципы и цели, которые расплывчато назывались «Белое дело», терпели поражение.

Осенью 1919 года настроение в белом лагере было удивительно двойственным. В октябре Деникин правил более чем сорока миллионами людей и контролировал наиболее значимые с точки зрения экономики части Российской империи. Скорость наступления армий убедила многих, что победа близка, и казалось, что ещё одно огромное проявление силы принесёт падение Москвы.

В то же время никуда не исчезало ощущение обречённости. По мере того как победа казалась все более близкой, она казалась и все более далёкой. Даже политически неискушённые могли видеть, что административная структура едва функционирует, а среди населения свирепствуют анархия и анархисты. В противоположность ожиданиям, захват губерний не делал движение сильнее, а ослаблял его. Протяжённость линии фронта стала опасной; новые рекруты не хотели сражаться, а население становилось все более враждебным и беспокойным. В этих условиях взятие Москвы приобретало почти мистическую значимость. Даже некоторые дальновидные люди верили, что только оккупация древней столицы может исцелить недуги движения. Завоевание Москвы превратилось из хорошо спланированной военной цели в deus ex machina, нечто жизненно необходимое для выживания армии. Когда после поражений в ноябре этой цели определённо нельзя было достичь немедленно, многие потеряли веру в движение как таковое.

Большевики не знали, насколько в действительности слабыми были их враги. Понятно, что нахождение Деникина в Орле создало атмосферу кризиса в Москве, хуже, чем всё, с чем красные сталкивались с весны 1918 года. К счастью для большевиков, армия Колчака перестала быть серьёзной опасностью. На востоке белые с мая 1919 года почти постоянно отступали. В конце августа они добились некоторых частичных успехов, и на некоторое время казалось, что фронт можно оживить. Этого не случилось. В октябре красные одержали решающие победы и в начале ноября взяли столицу Колчака, Омск. Хотя большое количество красных солдат оставалось связанными боями на востоке, верховному командованию не приходилось беспокоиться о новом наступлении белых.

Однако в критический момент возникла ещё одна опасность. Армия под командованием генерала Н.Н. Юденича пересекла эстонскую границу и в короткое время стала угрозой Петрограду. Юденич создал свою «Северо-западную армию» с помощью британцев и эстонцев. В мае и июне он осуществил первую атаку с поддержкой эстонских сил, но был разбит. Поскольку его солдат все более тревожила бездеятельность, а он боялся, что Эстония может заключить мирное соглашение с Советами за его счёт, в сентябре он решился ещё на одну попытку. Это было отчаянное предприятие. Его плохо организованные силы насчитывали только двадцать тысяч человек, тогда как силы противника, который им противостоял, 7-й советской армии, составляли двадцать пять тысяч человек. Не мог он и ожидать дружеского приёма от населения Петрограда, где рабочий класс поддерживал коммунистов. Юденич не предпринимал никаких попыток скоординировать свои действия с деникинскими, и было чистой случайностью, что две белые армии подошли к столицам одновременно.

Во многом из-за элемента неожиданности Юденич достиг крупных успехов. Он направил армию прямо на восток, и она взяла Лугу и угрожала перерезать железнодорожную линию Москва — Петроград, тогда как основные силы двинулись на старую столицу. 11 октября белые взяли Ямбург, а 16 октября — Гатчину, город всего в тридцати милях от Петрограда.

^{Генерал от инфантерии Николай Юденич}

Большевики столкнулись с жестоким выбором. Покинуть Петроград, «колыбель революции», было бы психологическим ударом с непрогнозируемыми последствиями. С другой стороны, ослабление Южного фронта казалось значительно более опасным. Ленин намеревался отступить из Петрограда, чтобы сконцентрировать все имеющиеся силы против большей опасности, Деникина, но Троцкий не согласился и одержал в этом вопросе победу. Комиссар по военным делам отправился в Петроград, чтобы руководить обороной города. Его решительные действия породили доверие. Он отправил новых рекрутов-рабочих на фронт, организовал партизанские отряды для боёв за город, если это понадобится, и приказал рабочим возводить баррикады. В боях на подступах к Петрограду 21–23 октября Юденич был остановлен. У белых не было силы организовать затяжную блокаду, и они быстро отступили. 3 ноября они покинули Гатчину, а десятью днями позже отступили в Эстонию, где были интернированы. Теперь Эстония была готова заключить мир с советским правительством.

Красная армия одерживала решающие победы на востоке и на западе, но было ясно, что самым трудным будет сражение на юге. В сентябре и октябре лидеры большевиков лихорадочно готовились к боям, которые, по их ожиданиям, должны были стать решающими. Партия могла мобилизовать новых солдат для преодоления кризиса, поскольку, в отличие от противников, красные были способны на дополнительные усилия, когда это оказывалось наиболее необходимо. Между 1 сентября и 15 ноября красные отправили на Южный фронт более ста тысяч новых солдат. В первые две недели октября только Москва отправила против Добровольческой армии 13.600 новых призывников. В то же время верховное командование Красной армии пересматривало свою стратегию, формировало новые части и назначало на ответственные посты новых командиров.

В середине октября, во время ключевых боёв, большевики превосходили белых по живой силе и вооружению. У красных было 160.000 пехоты, 26.000 кавалерии и 4500 пулемётов, а у их врагов было 63.000 пехоты, 48.000 кавалерии и 2300 пулемётов. Перевес Красной армии в числе пулемётов показывает, что советская военная промышленность внесла огромный вклад в последующую победу.

Главным преимуществом белых всегда была отличная кавалерия, но ко второй половине 1919 года их превосходство частично потеряло своё значение. Замечательно успешную донскую казацкую кавалерию генерала Мамонтова, которая осуществляла опустошительные набеги на тыл большевиков лишь незадолго до этого, чрезвычайно ослабили постоянные бои. Красные, напротив, осознали важность кавалерии и предприняли огромные попытки сравняться со своими врагами. Партия провозгласила лозунг: «На коня, пролетарий!» Лозунг был прекрасный, но неудивительно, что сложному искусству верховой езды действительно выучилось только небольшое число рабочих. Красные кавалеристы в основном были из иногородних с Дона. Многие казаки из более бедных, северных районов Войска Донского также предпочитали красных белым.

^{Советский главнокомандующий вооружёнными силами Республики Сергей Каменев}

В августе и сентябре эти две стороны следовали военным планам, которые выработали несколькими месяцами ранее. Стратегия большевиков была разработана главнокомандующим С.С. Каменевым, который хотел нанести основной удар через Дон, чтобы достичь главного места дислокации врага. В течение августа слабость этого плана стала более чем очевидной: атака красных на донских казаков, которые защищали свою родную землю, захлебнулась, тогда как лучшие подразделения белых наступали через Украину и угрожали Москве. Слепоту, с которой красные придерживались этого ошибочного плана, можно объяснить, только указав на силу антитроцкистских элементов внутри армии. Военный комиссар всегда видел опасности, присущие стратегии Каменева, и выступал за наступление через Донецкий бассейн.

Только исключительная опасность, которую большевики начали ощущать в конце сентября, заставила их начать крупномасштабную реорганизацию. 27 сентября верховное командование разделило антиденикинский фронт на два сектора: 9-я и 10-я армии, удерживающие фронт от Царицына до Боброва, были объединены в Юго-Восточный фронт под командованием В.И. Шорина; а 8-я, 12-я, 13-я и 14-я армии, сражавшиеся между Житомиром и Бобровом, были сформированы в Южный фронт под командованием генерала А.И. Егорова. С.С. Каменев отвечал за координацию этих двух фронтов. Эта реорганизация чрезвычайно усилила центральный сектор. Теперь лучшие войска большевиков встречались с лучшими подразделениями белых; исключительная дивизия латышских стрелков сражалась против тех белых войск, которые наступили дальше всего. Теперь красные следовали ранней стратегии Троцкого — Вацетиса.

Стратегия белых основывалась на «Московской директиве», которая призывала к наступлению по всему, исключительно протяжённому фронту от Каспийского моря до польской границы. Хотя Деникин ранее предусматривал нападение на Москву по трём направлениям, его перегруппировка войск сделала фронт на Украине наиболее мобильным. В середине октября белый фронт состоял из четырёх основных групп. Крайняя левая под командованием генерала Драгомирова, защищающая Киев от 12-й Красной армии, состояла из девяти тысяч солдат. В центре Добровольческая армия мощью 20.500 человек сражалась под командованием генерала Май-Маевского. Это было лучшее подразделение, которое содержало самый крупный процент ветеранов предыдущих кампаний. Далее на восток красным противостояли пятьдесят тысяч донских казаков под командованием генерала Сидорина, а Кавказская армия генерала Врангеля в числе 14.500 человек защищала Царицын. Отрезанные от основных сил на Северном Кавказе, от трёх до пяти тысяч белых солдат сражались в надежде захватить Астрахань и, наконец, выбить красных с Каспия.

Хотя Деникин хорошо знал о перегруппировке врага, сочетание слабости и оптимизма удерживало его от ответных действий. Все его резервы были связаны боями с Махно и другими повстанцами на Украине, так что он не мог усилить незащищённую теперь Добровольческую армию. Махно, который захватил крупные города и угрожал даже штаб-квартире в Таганроге, оказался куда более опасным врагом, чем сначала думали белые. Глава партизан внёс свой величайший вклад в итоговую победу большевиков в Гражданской войне, в критический момент связав резервы Деникина. В этих условиях Деникин, обычно осмотрительный человек, должен был сократить фронт и отойти с наиболее незащищённых позиций. Безрассудно храбрая стратегия, которую избрали белые, была результатом нереалистичного оптимизма, который всё ещё преобладал в Ставке. Деникин верил, что его войска в прошлом сталкивались с неравным численным превосходством и побеждали, и поэтому так же случится и снова.

Контрнаступление большевиков началось во второй половине октября в двух разных точках. Недавно сформированная группа прорыва, составленная из украинской кавалерийской бригады под началом В.М. Примакова и латышской пехотной дивизии, атаковала врага у Орла с запада, вынудив Май-Маевского эвакуировать Орёл 20 октября, чтобы не оказаться отрезанным. Белые отступили в Курск хорошим боевым порядком перед лицом значительно превосходящего по численности врага.

Почти в то же время красные одержали даже более значимую победу над донскими казаками. Для условий Гражданской войны характерно, что эта победа, которая, как оказалось, имела далеко идущие последствия, стала результатом неповиновения и нехватки военной дисциплины. Командующий фронтом Шорин приказал кавалерии С.М. Будённого выдвинуться на юго-запад. Будённый, однако, узнав, что знаменитые лидеры белой кавалерии Мамонтов и Шкуро сражаются под Воронежем, решил испытать удачу. Он одержал блестящую победу и 24 октября занял Воронеж. Теперь красные могли пересечь реку Дон, что имело огромную стратегическую важность, поскольку они могли угрожать отрезать Дон и Добровольческую армию. Белые, зная об этой опасности, отчаянно сопротивлялись. Сражение за важную железнодорожную станцию Касторное длилось тридцать дней. 15 ноября красные взяли этот маленький город и двумя днями позже заняли Курск.

После поражений под Орлом и Воронежем белые перестали быть непосредственной угрозой Москве и существованию советского режима. Они потеряли инициативу. Однако бои в Касторном и Курске были поворотными пунктами Гражданской войны. В конце ноября дух белых армий был сломлен, и они больше не могли противостоять врагу в затяжном бою. Они постоянно отступали, не будучи способными ещё раз сформировать устойчивый фронт.

Деникин лихорадочно пытался остановить надвигающуюся катастрофу. В начале декабря он разработал новую стратегию. Он хотел сконцентрировать основные силы в центре, занять Царицын и Киев и воспользоваться преимуществами рек Дона и Днепра, защищающих оба фланга. Видя успехи Будённого, Деникин решил сконцентрировать свою собственную кавалерию. Чтобы осуществить этот план, Деникин сместил Май-Маевского и передал командование увеличившейся Добровольческой армией генералу Врангелю. Поскольку новая кавалерийская сила должна была поступить в подчинение командующего Добровольческой армии, казалось уместным выбрать на эту должность кавалерийского офицера.

Выбор Врангеля, принявшего новые обязанности 8 декабря, оказался провальным. Будучи тщеславным, он не взял бы на себя ответственность за поражения. Вместо того чтобы попытаться кропотливым трудом спасти ситуацию, он потратил массу сил на разоблачение ужасающих условий, которые обнаружил. Конечно, многие из критических замечаний Врангеля касательно Май-Маевского (и косвенно Деникина) были правомерны; однако в пору поражений и сумятицы резкое разоблачение сотоварищей-офицеров и начальства просто дополняло общую деморализованность. В своём самом первом донесении Деникину 1 декабря он довольно преждевременно заявлял, что Добровольческая армия прекратила существование. Врангель был больше заинтересован в сохранении собственной репутации, чем в помощи делу, которому он служил.

Планы по объединению кавалерии не увенчались успехом. Врангель не смог принудить служить под своим началом ни Шкуро, ни Мамонтова и назначил командующим новыми войсками генерала Кучука Улагая. Смещение Мамонтова привело к неприятностям. (Шкуро в этот момент был болен, поэтому с готовностью уступил.) Командующий Донской армией генерал Сидорин и атаман Богаевский поддержали Мамонтова и дали ему командный пост в Донской армии. Увольнение популярного командира ещё больше понизило боевой дух кавалерии казаков. Деморализованность и дезорганизация наступали так быстро, что когда-то блестящая кавалерия отказалась противостоять всадникам Будённого.

Вскоре Деникин и Врангель ещё раз оказались втянуты в ожесточённые споры о стратегии. В случае необходимости Врангель хотел отвести свою армию в Крым, аргументируя, что география полуострова помогает строить защиту, а население дружелюбно настроено. Деникин, однако, даже не рассматривал такого шага. Каковы бы ни были преимущества отступления на запад, он бы не подвёл своих союзников — казаков. Для него это был вопрос чести: казаки преданно сражались за Белое дело, так что бросить их родную землю без борьбы было бы предательством. Белые отступали на восток, в направлении Ростова.

В результате постоянных разногласий и крупных поражений, которые сократили размер армии, 24 декабря Деникин сместил Врангеля, поменял название «Добровольческая армия» на «Добровольческий корпус» и присоединил его к Донской армии. Врангель отправился на Кубань попытаться собрать новую кавалерию, а А.П. Кутепов принял командование Добровольческим корпусом.

В декабре и январе темп наступления большевиков ускорился. 6 января Красная армия достигла побережья Чёрного моря в Мариуполе и Таганроге и таким образом разрезала силы белых напополам. Генерал Шиллинг защищал Одессу и Таврию, ворота в Крым, в почти полной изоляции от главного командования. Единственное неустойчивое сообщение, которое сохранялось между двумя группировками белых, осуществлялось через Таманский полуостров и Новороссийск. В то же время 10-й Красной армии удалось оттеснить врага и врезаться клином между Кавказской и Донской армиями. 9 января она заняла Ростов.

В середине января у Деникина было 81.000 солдат, 54.000 из которых были сконцентрированы на основном театре военных действий, Дон — Сал. Он создал штаб на отдалённой железнодорожной станции Тихорецкая. Белые на этот момент потеряли все территории, которые завоевали в 1919 году, и удерживали примерно ту же территорию, с которой начали два года назад.

Деникин ещё не утратил надежды. Он верил, что удачная позиция где бы то ни было может изменить ход войны ещё раз, и основывал свой оптимизм на слабости противника. Действительно, советские войска были чрезвычайно измотаны: с 20 октября, когда пал Орёл, до 9 января они продвинулись на 500 миль. Они двигались так быстро, что в начале января были на расстоянии 250 миль от главного командования. В период, когда железнодорожная сеть едва функционировала, такой стремительный бросок вперёд означал, что войска не смогут получить ни подкрепления, ни поставок. Им приходилось заботиться о себе самостоятельно и жить за счёт населения. В то же время армии нанесла тяжёлые потери ужасная эпидемия тифа.

Во многих отношениях это быстрое наступление было так же рискованно, как и стратегия Деникина, которая привела его сначала в самое сердце России, а затем к окончательному поражению.

Основные причины поражения белых были политическими. Белые не смогли мобилизовать достаточное число солдат; многие из тех, кто воевал, делали это без энтузиазма; из-за неразберихи в тылу анархисты минимальными силами могли захватывать огромные территории и разрушать коммуникации; и эти поражения совпали по времени с углублением разногласий с казаками.

Другие причины были обусловлены самой сутью Белой армии. Деникин не всегда мог развёртывать свои войска так, как ему хотелось бы. Например, командование Донской армии настаивало на отвоёвывании и дальнейшем удержании всего войска. Деникин тщетно приказывал Сидорину усилить левый фланг и защищать связь с Добровольческой армией. В результате белые потерпели сокрушительное поражение под Воронежем, в то время как продолжали наступать на восток и заняли несколько стратегически неважных территорий казаков. Врангель был ничуть не послушнее Сидорина. В конце октября он отказался прислать подкрепление Май-Маевскому и угрожал отставкой, если Деникин будет настаивать.

После первых поражений белые утратили боевой дух. Не только солдаты, но даже большинство офицеров потеряло веру в победу. Белые в этот кризисный момент оказались не способны проявить твёрдость, что предположительно могло бы спасти их.

Серия поражений внесла ещё больший вклад в распад административной структуры белых. В то же самое время генералы начали понимать политические причины военных неудач. Только через несколько дней после поражения в Орле и Воронеже Деникин поручил Н.И. Астрову исправить ситуацию. 19 ноября Астров направил Особому совещанию глубоко пессимистическую докладную записку, ярко описав глубину разрухи, но не предложив реалистичных путей решения. Он хотел, чтобы движение продемонстрировало силу и убедило население, что армия выступает за демократию, а не за восстановление старого порядка. Он критиковал мародёрствующих солдат за то, что те отвращают от себя народ. Астров, однако, не задавал трудных вопросов. Как продемонстрировать силу и решимость? Как убедить солдат не грабить? Как вынудить местных командиров проводить политику Деникина? Как удержать местных командиров от поддержки помещиков против крестьян? Ознакомившись с этой докладной запиской, Деникин заметил: «Мне ничего не остаётся делать, кроме как пустить себе пулю в лоб. Но давайте ещё раз попробуем».

Единственным конкретным результатом выступления Астрова было то, что Лукомский, председатель Особого совещания, попросил Астрова, К.Н. Соколова и Н.В. Савича подготовить ещё одну докладную записку. Поскольку Соколов и Савич были заняты другими вопросами, а политические взгляды этих троих были чрезвычайно разными, они не пришли к общему мнению насчёт плана. 9 декабря Деникин и начальник штаба Романовский пригласили этих трёх политиков в Таганрог дать рекомендации.

Они представили три разные точки зрения. Монархист Савич использовал возможность ещё раз высказаться в пользу великого князя Николая Николаевича. В момент кризиса, доказывал он, может помочь только своего рода психологический подъём. Людям нужен спаситель, человек, который не скомпрометирован политикой, а стоит выше классовых и политических интересов. Только великий князь может быть такой персоной. Соколов, напротив, доказывал, что армии требуется прочная поддержка и что реалистично ожидать такой поддержки только от консерваторов. Он хотел правительства мудрых консерваторов, людей, которые понимают, что необходимо признать аграрную революцию, которая имела место в 1917–1918 годах. Романовский, выслушав Соколова, указал, что в его цепи рассуждений есть слабое место: в России нет просвещённых консерваторов, которые могли бы проводить разумную политику.

Астров в своей докладной записке выступал за реорганизацию Особого совещания и призывал не к новой политической программе, а к претворению в жизнь предыдущих решений. Он сетовал, что консервативные генералы, сидящие в Особом совещании, не проводят политику Деникина. Замечания Астрова несомненно помогли Деникину принять решение о роспуске Особого совещания.

Этот шаг обсуждался не один месяц, но, поскольку переговоры с представителями казачьих войск о реорганизации государственной структуры длились бесконечно, момент никогда не казался подходящим. Наконец, поражения и упадок духа сделали дальнейшее ожидание невозможным. Особое совещание никогда не пользовалось популярностью. Казалось мудрым попытаться выправить ситуацию, создав новый институт и передав ответственность тем, кто ещё не дискредитирован.

Последним толчком стали очередные поражения на фронте. 19 декабря Деникин сообщил Особому совещанию, что Ростов скоро придётся эвакуировать. Это будет исключительно сложно: город, в котором до войны было 200.000 жителей, теперь вмещал полтора миллиона. У многих беженцев не было постоянного убежища, и они терпели ужасные лишения. Тысячи умерли от свирепствующей эпидемии тифа. Беженцы жили в панике. Они понимали, что безопасных мест для них в России не осталось. Члены Особого совещания не поняли серьёзности ситуации и поэтому были не готовы к сложной задаче эвакуации. Правительство Кубани было так враждебно настроено по отношению к Особому совещанию, что не позволило его членам вернуться в Екатеринодар. В этой ситуации Деникин отдал главам управлений приказ радикально сократить количество персонала и временно отправиться в порт Новороссийск.

29 декабря видные кадеты Астров, Фёдоров, В.П. Юрченко, Степанов и В.Н. Челищев написали Деникину и порекомендовали немедленно распустить Особое совещание. Политики доказывали, что бесполезно дальше пытаться разрабатывать большую политику. На данный момент требовалось, чтобы Деникина окружали люди, которые могут помочь в решении насущных проблем управления и организации снабжения армии. Они предлагали кабинет скорее практических специалистов, чем политиков, который бы возглавил человек, пользующийся полным доверием Деникина. Видные консерваторы, такие как Савич и Лукомский, выразили согласие с содержанием этого письма. На следующий день Деникин издал приказ о роспуске Особого совещания и формировании правительства, состоящего из семи управлений: военно-морского, внутренних дел, финансов, сообщений, снабжения, торговли и промышленности, юстиции. Управления иностранных дел и контроля переходили под непосредственное начальство Деникина. Примечательно, что отдельный отдел пропаганды отсутствовал. Непопулярность ОСВАГа была так велика, что Деникину казалось: без независимого отдела пропаганды будет лучше.

Председателем правительства Деникин назначил Лукомского. Среди новых лиц единственным значимым был бывший царский министр землеустройства и земледелия А.В. Кривошеин, лидер консервативного крыла белого лагеря. Интересно, что Кривошеина рекомендовали кадеты: они надеялись, что его присутствие расширит популярность правительства. В любом случае, либералы не хотели брать на себя новую ответственность в быстро ухудшающейся ситуации. За исключением С.Н. Чаева, который помогал организовывать защиту Крыма в апреле 1919 года и сейчас стал главой управления сообщений, члены правительства были переизбраны из Особого совещания.

Если Деникин надеялся, что реорганизация произведёт благоприятное впечатление на общественное мнение, то вскоре был разочарован. В сумятице население едва ли заметило изменения. И в самом деле, они вряд ли были значимыми. Реорганизация была чистой формальностью: размер правительства сократился, его название изменилось, но образ мыслей остался тем же.

Самой неотложной задачей было завершение эвакуации учреждений из Ростова в Новороссийск. В этот момент штаб Деникина располагался в Тихорецкой, а правительства казаков и собрания работали в Екатеринодаре. Географическая разделённость вносила свою лепту в путаницу. Характер политической жизни в этих трёх городах был разным. В Екатеринодаре преобладали сепаратистские и «демократические» казацкие политики, в Новороссийске — консерваторы, которые все более скептично относились к успешности сотрудничества с казаками и все более враждебно — к идее предоставления им новых уступок. Ставка в Тихорецкой пыталась примирить эти две группы. Деникин для преодоления этой безвыходной ситуации решил заменить Лукомского атаманом Богаевским. Богаевский не мог приехать в Новороссийск для принятия обязанностей, так что Лукомский продолжил деятельность как глава правительства.

На протяжении своей короткой жизни реструктуризированное правительство правило только на словах. Даже министрам было ясно, что их работа больше не имеет значимости. Они каждый день встречались в резиденции Лукомского, скорее из чувства лояльности и солидарности, чем ради срочных вопросов.

С момента основания антибольшевистское движение на Юге зависело от возможности и готовности казаков воевать. В периоды, когда казаки были намерены побеждать, белые армии наступали, но стоило их военному духу упасть, как страдало всё движение. В ходе Гражданской войны настроение казаков несколько раз менялось. Обычно, когда родные станицы были захвачены врагом, их готовность продолжать войну вновь разгоралась. Это обстоятельство давало надежду Деникину, который верил, что новый поворот в борьбе ещё возможен. Деникин, в отличие от некоторых белых политиков и генералов, полностью понимал свою зависимость от казаков. Он никогда не представлял себе продолжения борьбы без них.

На этот раз, однако, возрождения душевного подъёма не было. Смертельная опасность для их образа жизни не объединила различных враждующих группировок казаков. Желание найти козлов отпущения было даже сильнее, чем воля к жизни. Политики казаков никогда не были так обескуражены и озлоблены, как на протяжении этого последнего этапа. Хотя левое крыло набирало силу, это изменение не привело к примирению с иногородними. Как и раньше, кроме богатого меньшинства (так называемого коренного населения), у крестьян не было представителей в институтах самоуправления войска. Многие иногородние присоединялись к большевикам или все более возрастающему числу партизанских отрядов.

Когда большевики заняли Дон и Терек, парламенты, правительства и армии искали убежища на Кубани. Прибывшие не отличались хорошим поведением, и их встретили с враждебностью не только в сёлах иногородних, но и в казачьих станицах. Донская армия поддерживала дисциплину лучше, чем подразделения Кубани, и, соответственно, Ставка использовала эти войска для подавления восстаний и организации карательных экспедиций против тех, кто не хотел воевать. Лидеры Дона страстно желали возобновления наступления, с тем чтобы как можно скорее освободить свою родную территорию. Напротив, кубанские казаки все больше уставали от войны и хотели ограничиться просто оборонительными действиями.

Также были серьёзные трения между политиками Терека и Кубани, по большей части в результате дела Калабухова. Калабухов был казнён за заключение договора с представителями горских республик, которые находились в состоянии войны с Тереком. Соответственно, казаки Терека одобряли жестокую кару, осуществлённую Добровольческой армией, а кубанские политики считали это повешение грубым нарушением их суверенитета. Когда кубанские казаки надеялись на единый казачий фронт против Деникина, они не всегда находили поддержку.

Кубанские казаки больше не верили в возможность победы. Многие из них, вместо того чтобы вступить в армию, предпочитали ударяться в бега. Уже существующие части отказывались сражаться. Дисциплина была особенно низкой, а число дезертиров — особенно высоким среди черноморских казаков, но у линейцев обстановка была немногим лучше. Генерал Забржицкий, глава управления снабжения, писал о них: «Казаки не вступают в бой. Когда они слышат звук орудий, то седлают коней и отступают. Без паники и беспорядка. Это хуже всего. Они просто не хотят сражаться».

Кубанские политики проявляли усталость от войны и враждебность к Добровольческой армии. На выборах, которые проводились в декабре, после унижения Рады, была избрана самая бескомпромиссная группа делегатов. Впервые среди политиков войска полностью преобладали черноморские казаки. Когда атаман Успенский неожиданно умер от тифа, черноморским казакам удалось выбрать в качестве его преемника своего кандидата, генерала Букретова. Эти выборы противоречили закону Кубани, который требовал, чтобы атаман был казаком или имел пятнадцать лет службы в войске. Однако радикалы очень хотели избрать его, так что были готовы посмотреть сквозь пальцы на его неполное соответствие этим условиям. Его главными привлекательными чертами были хорошо известная враждебность по отношению к Ставке и то обстоятельство, что Деникин его презирал. Интересно, что плохое мнение Деникина о новом атамане не имело никакого отношения к политическим разногласиям. Главнокомандующий считал его бесчестным аферистом и подозревал в хищениях.

Букретов разочаровал сепаратистов. Как русский офицер, он был мало заинтересован в независимости Кубани. После отставки генерала Деникина он без всяких проблем сотрудничал с генералом Врангелем, новым главнокомандующим, и хорошо работал с умеренными политиками-линейцами.

Рада выбрала премьером В.Н. Иваниса, черноморского казака. Иванис, будучи министром торговли в предыдущем правительстве, установил контроль экспорта и пошлины на экспорт и импорт, что привело к экономической войне с Добровольческой армией. Понятно, что избрание Иваниса было ещё одним тревожным событием с точки зрения Ставки.

Но самым могущественным кубанским политиком того времени был И.П. Тимошенко, новоизбранный председатель Рады. 32-летний социал-демократ Тимошенко был лидером правого крыла. Он испытывал непримиримую вражду к Добровольческой армии. Тимошенко надеялся создать третью силу между красными и белыми и для этой цели установил контакты с меньшевистской Грузией и Петлюрой. Когда Кубань пришлось эвакуировать, Тимошенко не последовал за армией в Крым, а бежал в Грузию.

Иваниса, Тимошенко и Букретова объединяло враждебное отношение к Добровольческой армии, но они не любили друг друга и часто действовали наперекор друг другу. Будь Деникин умелым политиком, он мог бы извлечь преимущество из разногласий между врагами, но, с его точки зрения, все трое были таким злом, что даже видимость временного сотрудничества или малых уступок была просто совершенно невозможна.

18 января в Екатеринодаре собрался Верховный круг. Каждое войско прислало 50 представителей. Казаки Терека, которые понимали, что их родную территорию можно вернуть только с помощью русских, были наименее враждебны к Добровольческой армии. За исключением малочисленного левого крыла, которое голосовало вместе с радикалами Кубани, делегаты Терека действовали как посредники между Кругом и штабом.

Делегаты Дона, как представители крупнейшего войска и сильнейшей армии, играли решающую роль. Три четверти делегатов Дона были центристами, возглавляемыми такими надёжными друзьями Добровольческой армии, как Харламов, Парамонов и, конечно, атаман Богаевский, один из старейших товарищей Деникина по оружию. Генерал Сидорин, командующий Донской армии, который все чаще критиковал командование Деникина, тем не менее, остался при убеждении, что разрыв с Добровольческой армией будет губителен. Сила умеренных, однако, была серьёзно подорвана активными левым и правым крыльями. Левое возглавлял П.М. Агаев, социалист, у которого было много приверженцев среди солдат. В общем и целом солдаты были более радикальны, чем старики (те, кто стар), которые остались дома. Янов сохранил лидерскую позицию у прогерманских, прокрасновских и монархистских правых. Хотя левые и правые были слабы, они зачастую успешно сотрудничали, противодействуя Ставке. В общем, под влиянием постоянных поражений политики Дона стали более радикальными и враждебными по отношению к Добровольческой армии. Старые методы не работали; многие были готовы экспериментировать с новыми.

Круг избрал председателем Тимошенко. Это был огромный удар для Ставки, которая ожидала избрания Харламова. Но Харламов, глава делегации Дона, не мог быть избран просто потому, что его считали слишком хорошим другом генерала Деникина.

С лета 1919 года представители Добровольческой армии и казаков вели переговоры о том, как должна быть реорганизована государственная структура Южной России. Поражения радикальным образом изменили относительную прочность позиций обеих сторон. Добровольческая армия, которая всегда была лучше всего сражающимся подразделением Вооружённых сил Южной России, несла тяжелейшие потери. В начале 1920 года это подразделение, теперь называющееся Добровольческим корпусом, всё ещё сохраняло дисциплину и боевой дух, но было так малочисленно, что, возможно, не могло занимать самостоятельное положение. Казаки, которые теперь больше, чем когда-либо, составляли подавляющее большинство воюющих, требовали большего участия в процессе принятия решений.

И Врангель, и Деникин предвидели возможность таких изменений в декабре 1919 года. Одной из причин желания Врангеля не отступать на территории казаков была его открытая нелюбовь к казацкому «левачеству». Врангель и его политические сторонники скорее бы списали казаков со счетов, чем пошли на политические уступки им. Деникин также должен был понимать, что отступление на восток означает увеличение зависимости от казаков и как следствие поворот к более левой политической ориентации. Стратегические и политические соображения были очевидным образом связаны.

Деникин часто говорил, что хочет найти баланс между правыми и левыми в политическом спектре. (У него было очень узкое определение левых и правых: социалисты и черносотенцы для него выходили за рамки.) В тревожные дни зимы 1920 года он обнаружил, что больше не может сохранять позицию, которая казалась ему центристской. Под давлением событий он шёл на значительные уступки левым.

Как он сказал в мемуарах: «Вопрос для меня был ясен. Никакие жертвы в области ограничения гражданской власти не велики, если благодаря им могло быть достигнуто оздоровление казачества и разгром большевиков».

Смещение Лукомского было его первой уступкой. Лукомского особенно не любило подавляющее большинство казаков, которые винили его в непримиримо централистской политике Особого совещания. Генерал оттолкнул многих казачьих политиков своим оскорбительным поведением и бесцеремонными манерами во время долгих месяцев переговоров касательно казачьей автономии. Деникин выбрал Богаевского преемником Лукомского, чтобы получить поддержку казаков, но только частично достиг цели. Хотя это назначение было благосклонно принято умеренными, оно не задобрило сепаратистов, которые не любили Богаевского за его близкие отношения с лидерами Добровольческой армии.

С точки зрения Деникина, куда большей уступкой было его разрешение на отдельную армию Кубани. Этот вопрос ожесточённо дебатировался не один месяц, но Ставка всегда успешно сопротивлялась. Теперь Деникину казалось, что независимая армия может быть способна привлечь больше добровольцев, так что надо попробовать. Подавляющее большинство кубанских казаков сражалось в Кавказской армии, которая в январе 1920 года обладала наименьшей боеспособностью и наихудшей дисциплиной среди всех подразделений антибольшевистской армии. Это подразделение, которое разваливалось на части, должно было стать ядром Кубанской армии.

После перехода Врангеля в Добровольческую армию генерал Покровский принял командование Кавказской армией. Покровский, который в 1918 году играл огромную роль в формировании первой кубанской боевой силы и с того времени оставался важным участником событий на Кубани, стал отвратителен казачьим политикам из-за роли, которую сыграл в событиях в Екатеринодаре в ноябре 1919 года. Деникин избрал преемником покровского генерала Улагая, прекрасного офицера и цельной натуры. Однако Улагай был болен тифом, так что главнокомандующий назначил вместо него Шкуро. Это назначение не удовлетворило радикалов. Шкуро никогда не поддерживал сепаратистского движения и слишком тесно сотрудничал со Ставкой в прошлом. В общем, сепаратисты не признали за Деникиным право назначать командующего их армии. Они также возражали против договорённости, согласно которой в вопросах снабжения Кубанская армия останется зависимой от Ставки.

В качестве ещё одной уступки Деникин был готов поступиться заветным принципом военной диктатуры. 25 января атаманы, главы правительств казаков, и старшие военные лидеры казаков посетили главнокомандующего в его штабе. Казаки согласились продолжить сражения и признали, что разрыв между ними и русскими офицерами будет самоубийственным. Деникин, в свою очередь, согласился, что гражданскую власть необходимо немедленно и радикально реорганизовывать.

29 января Деникин отправился в Екатеринодар, чтобы обратиться к Верховному кругу. Очевидно, что он придавал огромное значение своей речи, которую написал и предварительно показал некоторым старшим военачальникам. Это была одна из лучших речей Деникина, и она произвела впечатление на многих его слушателей. Как обычно, он избегал театральности и говорил просто, с очевидной искренностью.

Сначала он описал военную ситуацию, которую воспринимал как угрожающую. Но он не утратил надежды, сказал он, потому что верит: большевики обессилены, плохо снабжены и страдают от слабой дисциплины. Затем он обсудил реорганизацию политических институтов. Он предостерёг слушателей, что, если они решат формировать независимое государство, он покинет территорию вместе с остатками Добровольческого корпуса, русскими офицерами и многими из казаков. Он предрёк, что такой шаг приведёт к немедленному краху фронта и победе Красной армии. В заключение он подытожил свою программу:

Это было одно из самых левых заявлений Деникина. Он ещё раз заявил о своей приверженности земельной реформе и после года колебаний пообещал Учредительное собрание. В этих вопросах, а также в неотложных проблемах построения государственной структуры Деникина и большинство мнений казаков теперь мало что разделяло. Однако воспоминания о прежней борьбе были ещё свежи, и многие из слушателей не доверяли Деникину. Как указал в своём ответе Тимошенко, борьба за Учредительное собрание и земельную реформу — это хорошие лозунги, но их следовало бы представить раньше.

Переговоры по формированию нового правительства начались. От имени Деникина с представителями казаков договаривались Савич и Челищев. Обсуждение фокусировалось на шестом пункте Деникина, касающемся законодательного собрания. Казаки хотели, чтобы правительство несло ответственность за собрание и чтобы роль такого собрания временно исполнял Верховный круг. Было выработано компромиссное решение, которое позволяло Деникину накладывать вето на решения собрания, но представители могли преодолеть это вето по прошествии четырёх месяцев при наличии большинства — двух третей. Роль законодательного органа будет играть временно сформированная комиссия. Половину членов комиссии выберет Круг, а вторую назначит Деникин. Военные решения и сообщение остаются в исключительной власти Деникина. Теперь Деникин перестал быть «диктатором» и стал «конституционным монархом».

4 февраля Круг принял проект только с двумя голосами против, и сложная задача построения правительства началась. Деникин назначил главой своего правительства Н.М. Мельникова, председателя правительства Дона. Для завоевания доверия казаков кабинет был составлен практически полностью из местных фигур. Эра Особого совещания определённо закончилась. Некоторых политиков, предложенных Мельниковым, Деникину было трудно принять. Особенно отвратительным главнокомандующий находил донского социалиста П.М. Агаева в качестве министра земледелия. Но Мельников доказывал, что участие Агаева даст поддержку левых, и Деникин сдался. Возможно, самый важный пост кабинета, военного министра, был отдан генералу Кельчевскому, начальнику штаба армии Дона. Генерал Баратов, который потерял обе ноги при покушении на жизнь в Тбилиси, стал министром иностранных дел. Это назначение показывает, что Деникин наконец понял значимость хороших отношений с государствами Кавказа. Основной пригодностью Баратова для этого поста были его хорошие связи в Грузии и Азербайджане. Деникин считал очень важным, чтобы портфель министра финансов оставался в руках человека, которому он полностью доверяет, так что М.В. Бернацкий стал единственным представителем Особого совещания. Самым примечательным выбором был Н.В. Чайковский, социалист со стажем и революционер, активно занимавшийся подпольной деятельностью с 1860-х годов. Чайковский стал министром без портфеля, а немного позже принял на себя руководство пропагандистской работой. Этот старик всегда играл значительную роль в антибольшевистском движении на Севере России. После поражения он бежал в Польшу и вернулся в Россию, чтобы присоединиться к Деникину, которому очевидным образом полностью не доверял или не симпатизировал, в момент, когда Добровольческая армия находилась на грани краха. Чайковский ненавидел большевиков так сильно, что был готов пойти на любые жертвы.

Правительство Мельникова по большей части состояло из умеренных донских казаков и кубанских политиков-линейцев. Деникин не потерпел бы назначения сепаратистского черноморского казака. Соответственно, кубанские сепаратисты отказались иметь дело с новым кабинетом, что создало парадоксальную ситуацию. Белые заняли только одну губернию, но даже эта губерния отказывалась признавать власть белого правительства. В то же время российские политики свысока смотрели на кабинет Мельникова, состоящий из тех, кого они презрительно называли «местными талантами». Только кадеты, всегда преданные Деникину, выражали одобрение компромиссам и уступкам Деникина.

Правительство начало функционировать только в начале марта. Даже самим министрам было ясно, что они не могут играть активную роль и что их задача ограничивается подготовкой программных документов и разработкой проектов, которые могут быть реализованы только после изменения военной ситуации. Эти манифесты показывают, что последнее правительство Деникина, за исключением групп социалистов-революционеров в 1918 году, было самой левой и либеральной частью антибольшевистского движения. Мельников заявлял:

Мельников также обещал защиту кооперативных институтов, честную местную администрацию, защиту религии и поддержку законных экономических интересов рабочих.

Был бы исход Гражданской войны другим, если бы Белое движение объявило о таких прогрессивных и демократических принципах раньше? Белые неслучайно ждали до последнего момента. Они шли на уступки от отчаяния, в момент, когда шансы на победу казались незначительными. Но даже если исходить из того, что офицеры, которые составляли верхушку движения, приняли бы политику и принципы, которые шли вразрез с их убеждениями, раньше, белые всё же столкнулись бы с огромными трудностями. Обещать реформы было куда легче, чем провести их в жизнь. Социал-революционеры обещали в 1918 году всё, за что правительство Мельникова стало выступать почти два года спустя, и всё же так и не приблизились к победе.

Деникин и его соратники, конечно, заблуждались, не представляя прогрессивных лозунгов, но их куда более значительная ошибка заключалась в том, что они не создали функционирующую администрацию. Офицеры, которые представляли движение крестьянам, не проводили политику Деникина или решения Особого совещания. Вопреки решениям, принятым в Екатеринодаре, реакционные и злопамятные помещики возвращались с белыми войсками и требовали возврата своей земли. Ничто в политических изменениях начала 1920 года не указывало на то, что белые научились на своих ошибках. По всей вероятности, если бы ход войны ещё раз изменился и антибольшевистские армии подошли к Москве, непримирившиеся с изменениями реакционные офицеры радостно пренебрегли бы обещаниями правительства Мельникова. В России те, кто хотел воевать с большевиками, не желали реформ, а тем, кто был искренне привержен переменам, в общем и целом не хватало решимости продолжать борьбу с новыми лидерами в Москве. Те социалисты, которые ненавидели большевиков, оставались лидерами без последователей.

В начале 1920 года войска Деникина сражались на трёх разных театрах военных действий: в Новороссии, на входе на Крымский полуостров и на Северном Кавказе. Генерал Шиллинг командовал белыми войсками на двух театрах на Украине. Он планировал отвести все свои войска в Крым; однако представители Британии и Франции убедили Деникина, что Одессу необходимо удерживать любой ценой. Генерал Холман доказывал, что потеря этого города будет иметь огромное влияние на общественное мнение Запада. Он обещал содействие и помощь с эвакуацией, если это окажется необходимым. Он также предложил идею, против которой британцы ранее возражали: организовать немецких колонистов в Новороссийской губернии. Под давлением Деникин 31 декабря отдал Шиллингу приказ постараться удержать и Одессу, и Крым. Шиллинг разделил свои части: отправил лучшие войска под командованием генерала Слащёва для защиты входа в Крым, в то время как сам принял командование войсками в Новороссии. Под его началом были остатки войск бывшей Киевской губернии и солдаты из Галиции. Попытки мобилизовать немецких колонистов или офицеров, которые жили в Одессе, не увенчались успехом. Положение Шиллинга ещё сильнее подорвали нападения на его войска украинских партизанских отрядов. Он был вынужден постоянно отступать, поскольку 12-я и 13-я армии красных наступали.

В конце января белые удерживали только Одессу и её предместья. Ситуация стала катастрофической: британцы не предоставили достаточно кораблей для эвакуации, и Деникин тщетно отдавал своему военно-морскому командованию в Севастополе приказы помочь. Белые не могли воспользоваться своим флотом, потому что у них было недостаточно угля. Одессе ещё раз пришлось столкнуться с трагической, плохо организованной эвакуацией, сопровождаемой паникой. Британцы переправили некоторых солдат в Крым, а другие, под командованием генерала Бредова, двинулись в Бессарабию. Однако румыны не позволили русским войти в свою страну, так что усталым солдатам пришлось с боями прорываться на север в Польшу, где их интернировали. 7 февраля большевики вошли в Одессу.

Слащёв был более успешен. Он был молодым офицером, наркоманом, недисциплинированным и ненадёжным, но человеком значительных военных способностей. Он сконцентрировал войска позади узкой полоски суши, соединяющей полуостров с материком. Слащёв позволил большевикам занять перешеек и затем контратаковал. У большевиков не было пространства для манёвра, и им пришлось отступить. Однако белых спасла не только эта умная стратегия. Теперь Махно обернулся против большевиков, и в результате 14-й Красной армии пришлось сражаться одновременно с анархистами и с белыми.

^{Эвакуация из Одессы в 1920 году}

В то время как Слащёв успешно оборонял Крым, тыл был в полном беспорядке. Казалось, Белое движение может распасться само по себе. Решающим театром военных действий был Северный Кавказ. Здесь у Деникина всё ещё находилось от сорока до пятидесяти тысяч человек против пятидесяти-шестидесяти тысяч солдат красных. Раньше белые обычно воевали с численно превосходящим противником и побеждали, но сейчас их боевой дух был сломлен.

В середине января линия фронта растянулась от Азовского моря до степей у реки Сал. На критически важном центральном участке фронта врагов разделяла река Дон. Добровольческий корпус Кутепова защищал левый фланг, наиболее многочисленная и мощная Донская армия пыталась удержать врага от форсирования Дона в центре, тогда как Кавказская армия Покровского сражалась в калмыцких степях у реки Сал. Красная 8-я армия под командованием Ворошилова, 9-я под началом Стёпина и 10-я под командованием Клюева вели бой с силами Деникина, а наиболее ценное подразделение красных, Первая кавалерийская армия Будённого, находилась в резерве на территории между Ростовом и Новочеркасском. Огромной слабостью стратегической позиции Деникина было отсутствие войск для защиты от удара противника с восточного фланга. Здесь у него не было стабильного фронта. Чтобы противостоять быстро наступающей 11-й армии, белые могли ввести в бой только малочисленные силы под командованием генерала Эрдели.

Большевики экспериментировали со стратегией, которая срабатывала раньше: направили основной удар на место соединения Добровольческой и Донской армий. На этот раз, однако, белым удалось выстоять. Высшее командование большевиков добавило к армии Ворошилова кавалерию Будённого, однако не смогло достичь цели. Красным удалось пересечь реку, но 19 января их отбили обратно, и им пришлось отступить на северный берег. Тем временем 9-я и 10-я армии успешно наступали. Кавказская армия была настолько деморализована, что не могла удержать фронт. 26 января она отступила за реку Маныч.

В середине февраля Добровольческий корпус и донские казаки не только удерживали врага, но и время от времени даже переходили в наступление. Части Донской армии форсировали реку и перерезали сообщение между Ростовом и Новочеркасском. 20 февраля Кутепов одержал огромную победу над 8-й армией и сумел взять Ростов. Эти победы произвели огромное воздействие на общественное мнение, а народ в Екатеринодаре и Новороссийске придавал им необоснованно высокое значение. И действительно, это были последние победы Деникина.

Успех в западной части фронта был более чем нейтрализован огромными поражениями на востоке. После поражения на центральном участке фронта большевики решили сконцентрироваться на борьбе со слабейшими из частей врага. Деникин получал донесения разведки, что кавалерия Будённого направляется на восток. В то же время 10-я армия прорвала фронт и угрожала сообщению между Тихорецкой и Торговой. 12 февраля Деникин узнал, что Будённый с крупными силами движется на Тихорецкую, место расположения его штаба, для выхода во фланг противнику с востока. Чтобы предотвратить угрозу, Сидорин направил лучшую кавалерию численностью от десяти до двенадцати тысяч человек под командованием генерала Павлова на укрепление фронта, удерживаемого кубанскими казаками. Этот марш-бросок имел трагические результаты для белых. Кавалерии пришлось пересекать необитаемые степи, где нельзя было найти укрытия. Быстро и неожиданно начались сильные морозы, и усталые и ослабевшие солдаты замёрзли. Многих пришлось оставить на верную смерть. К тому времени как Павлов достиг своей цели, его солдаты были вообще не в состоянии сражаться. Белые так и не оправились от этой катастрофы.

23 февраля Деникину пришлось перенести Ставку из Тихорецкой в Екатеринодар. Добровольческий корпус, который всё ещё удерживал Ростов, был вынужден эвакуировать город и отступить: ему угрожала опасность быть отрезанным от остальной армии. В начале марта единственной надеждой Деникина было то, что его армии смогут удерживать врага на реке Кубань достаточно долго, чтобы можно было успеть организовать эвакуацию в Крым.

В период поражений и дезорганизации белым пришлось столкнуться ещё с одним врагом. В первые месяцы 1920 года по всему Северному Кавказу появились партизанские отряды, нападающие на отступающие войска белых, захватывающие припасы и вооружение и в целом оспаривающие контроль белых над местностью. Они называли себя «зелёные», потому что это был цвет земледельцев, и он обозначал противостояние обеим воюющим сторонам. Партизаны отличались друг от друга: одни были принципиальными противниками белых и красных; другие были военнопленными из Красной армии, которых принудили воевать против своих товарищей, но им удалось бежать; третьи были крестьянами и казаками, которые больше всего хотели избежать призыва, но, когда их принудили взять оружие, предпочли обратить его против Деникина; а ещё были бандиты. С точки зрения белых властей идеология их оппонентов не имела большого значения, поскольку все они представляли собой одну и ту же проблему. В тот момент, когда белые менее всего могли себе это позволить, они были вынуждены использовать войска для подавления вооружённого сопротивления.

Без всяких сомнений, самая сильная и прекрасно организованная армия повстанцев зародилась в Черноморской губернии, в районе Сочи. Только половина населения этого района была русскими; остальные были армянами, грузинами, греками и эстонцами. Относительно зажиточная территория имела высокоразвитое сельское хозяйство, но крестьяне никогда не выращивали хлеб сами. В обычное время этот район экспортировал свою продукцию, прежде всего табак, по всему Черноморью и получал зерно с Кубани. Разрыв торговых отношений и установление искусственных экономических барьеров в ходе Гражданской войны привели к огромные лишениям населения.

В 1918 году этим районом управляла Грузия, а под власть Добровольческой армии он перешёл только в начале 1919 года. Армяне, которые традиционно были врагами грузин, приветствовали солдат Деникина, но русское крестьянство наблюдало за переменами с безразличием. Вскоре белые восстановили крестьян против себя: войска дурно себя вели; администрация состояла из реакционеров. И здесь тоже вернувшиеся помещики наказывали крестьян, которые в их отсутствие захватили земли. Даже те, кто ранее получили землю от земельных комитетов, учреждённых во времена Временного правительства, и поэтому считали себя законными владельцами, обнаружили, что белые офицеры и администрация не видят различий. Их тоже изгнали.

В малом масштабе партизанское движение началось сразу же после начала оккупации Добровольческой армии. Те политики, кто по идеологическим или другим причинам ранее сотрудничали с грузинами, сейчас сочли необходимым скрыться в горах. Вскоре к ним присоединились крестьяне, хотевшие избежать службы в Добровольческой армии. Первая попытка организовать движение была предпринята в августе 1919 года, когда представители партизан провели секретную встречу в деревне Воронцовка. Белая контрразведка обнаружила эту встречу и арестовала и незамедлительно казнила Е.Б. Спивака, социал-революционного крестьянского лидера. Также белые посадили в тюрьму некоторое число крестьян. Те, кому удалось бежать, поклялись продолжать борьбу и избрали исполнительный комитет.

На протяжении осени 1919 года движение быстро росло. В ноябре исполнительный комитет созвал встречу в прибрежном грузинском городе Гагры. Сначала организаторы хотели провести тайную встречу на территории белых, но опыт убедил их, что это будет слишком опасно. Грузины проявили гостеприимство. Как социалисты, они сочувствовали идеологии зарождающегося крестьянского движения. Они считали социал-революционеров товарищами по оружию, а Деникина — общим врагом. Сейчас Добровольческая армия расплачивалась за свою прежнюю недальновидную политику по отношению к меньшевистской республике. Однако правительство в Тбилиси боялось, что любая открытая поддержка движения зелёных может спровоцировать британцев, и поэтому настаивало, чтобы встреча проводилась тайно. Благоразумные грузины также отказались дать партизанам оружие и военных специалистов. Тем не менее зелёные получили большое преимущество от грузинского дружелюбия: у них были безопасный тыл и убежище. Без этой помощи партизаны никогда бы не смогли стать главной угрозой правлению Деникина.

Конференция приняла платформу, которая выражала враждебность по отношению как к красным, так и к белым. Делегаты обвиняли в эксплуатации не только коммунистов, но и города в целом. В их плане революции пролетариату места не было. Не только идеология крестьян, но и их стратегия была утопичной. Они решили, что неотложной задачей является победа над белыми («кадетами», как они их называли). Они хотели захватить район до появления большевиков, потому что считали: Красная армия, состоящая из крестьян, не будет воевать против них. Они воображали, что когда красные узнают об установлении крестьянской власти, они вернутся по домам устанавливать похожий режим.

Делегаты избрали Комитет освобождения, возглавляемый старым социал-революционером В.А. Филиповским, который возглавлял в 1918 году правительство Самары. Н. Воронович был избран его заместителем и командующим армией.

Воронович немедленно начал организовывать вооружённые силы. В добровольцах недостатка не было, но крестьянам недоставало оружия. У первых двух тысяч человек было всего три сотни ружей. Им также не хватало квалифицированных офицеров и специалистов по организации сообщения, поэтому Воронович так и не смог должным образом скоординировать действия подразделений, которыми командовал. Даже сражаясь с решимостью и храбростью, крестьяне при столь низком качестве командования часто терпели поражение от рук значительно более малочисленного врага.

Воронович разделил маленький Сочинский округ на девять регионов, из которых его представители докладывали о настроениях крестьян, наличии лошадей и числе новых рекрутов. Эта хорошо функционирующая первичная организация была силой партизанского движения. Белые так и не смогли создать ничего подобного.

Крестьяне объединялись в повстанческую армию. Деникин издал приказ о всеобщей мобилизации, и молодёжи пришлось пуститься в бега. Поскольку они были вынуждены сражаться, то предпочитали использовать оружие против Деникина, а не за него. Ситуация белых была парадоксальной: чем слабее были успехи их армий на крупнейших полях сражений, тем больше им требовалось подкрепления, но тем хуже они могли приводить в исполнение приказ о мобилизации. Поскольку они ослабевали, крестьяне осмеливались не подчиняться. Деникину требовались новые бойцы, но в процессе попыток их набрать он ещё больше отталкивал от себя население. Поражение в гражданской войне — это самоусиливающийся процесс.

Крестьяне должны были явиться на вербовочные пункты Добровольческой армии не позднее 26 января; восстание, которое охватило весь Сочинский округ, началось 28 января. Вороновичу не хватало уверенности в способности своей армии победить, даже когда он отдавал приказ о начале восстания. Он боялся, что из-за нехватки у солдат оружия малочисленные, но организованные и хорошо оснащённые подразделения могут рассеять их. Однако его увлёк энтузиазм новых рекрутов. То, что произошло дальше, невозможно описать в рамках чисто военных терминов: за несколько дней деникинская малоустойчивая иерархия власти потерпела крах, а зелёные одержали полную победу. Деморализованные войска белых покинули округ в такой спешке, что даже не захватили с собой оружия. Многие перешли на сторону восставших. Зелёное движение впервые получило крупный запас оружия. С точки зрения Деникина это поражение было катастрофой первостепенной значимости. Он не просто потерял часть значимой территории и много солдат, теперь крестьяне угрожали его контролю над жизненно важным портом Новороссийска. Потеря этого порта значила бы, что армия Деникина не сможет бежать и вступит в бой с красными.

Скорость победы удивила даже лидеров зелёных. Комитет освобождения был вынужден принять на себя власть в Черноморской губернии. Большинство лидеров было чужаками в этом районе, не знающими местных обстоятельств, и оказалось, что командовать армией проще, чем править. Им не удалось найти достаточно людей, которые могут писать и вести служебную деятельность. Население раскололось. Русские негодовали, что армяне ранее оказывали поддержку Деникину, и хотели мщения. Первой задачей правительства было установить перемирие и предотвратить кровопролитие. Ловкими лозунгами они расположили к себе армян и в то же время направили враждебность остального населения против белых.

Чтобы закрепить свою победу, социал-революционеры хотели завоевать хорошее отношение радикальных кубанских казаков. Соглашение с Радой было бы удачным дипломатическим ходом. Однако кубанские казаки всё ещё сражались в армии Деникина, которая была главным врагом зелёных. Мир с Кубанью стал бы возможным только после полного разрыва Деникина и Рады. Абсолютно разочарованные, социал-революционеры всё же были хорошо осведомлены об изменениях в Екатеринодаре и питали обоснованные надежды.

Для выживания крестьянского режима было жизненно важным отношение к нему британцев. Воронович отправился в Гагры, чтобы обсудить с грузинскими властями некоторые вопросы государственных границ, и там он встретился с генералом Кизом, британским верховным комиссаром в Южной России. Британцы, которые хотели приостановить распад антибольшевистского движения, желали предпринять все меры для достижения мира между Деникиным и зелёными. Киз убедил Вороновича отправиться с ним в Новороссийск для разговора с лидерами белых. Эта попытка потерпела полное фиаско. Генерал Лукомский, командующий в Новороссийске, даже не позволил Вороновичу высадиться на берег. Вороновичу пришлось вернуться без результатов. Поскольку Комитет освобождения не уполномочивал его вступать в переговоры с врагом, товарищи обвинили его в измене.

Британцы предприняли ещё одну попытку посредничества между белыми и зелёными. Генерал Коттон прибыл в Сочи 24 февраля, и ему было позволено обратиться к съезду крестьянских делегатов. Поскольку в тот момент Зелёная армия вот-вот должна была взять Туапсе, крестьянские лидеры не видели необходимости в переговорах и отвергли предложение британцев.

Причиной поражения зелёных была не сила их врагов, а внутренние разногласия. После огромных побед в армии начали преобладать солдаты, которые сначала сражались в Красной армии, а потом были принуждены воевать на стороне Деникина, от которого дезертировали при первой возможности. Члены первоначальной крестьянской армии не соглашались с этими новичками в вопросах стратегии. Солдаты, поддерживаемые малочисленным пролетариатом Сочи, хотели встретиться с наступающей Красной армией, тогда как крестьяне сохраняли к ней враждебность. На волостной встрече, которая открылась в Сочи 21 февраля, едва удалось избежать раскола между этими двумя группами.

Когда зелёные заняли важный приморский город Туапсе, пробольшевики осуществили переворот. Они учредили «революционный совет» и переименовали свою армию в «Черноморскую Красную армию». Её лидеры установили контакт с наступающими большевиками. Этих людей не устраивала пассивная стратегия Вороновича. Они хотели участвовать в поражении Деникина и решили наступать на Кубань. Поскольку Черноморская Красная армия захватила всё оружие, её отбытие означало, что Воронович снова остался с недостаточно вооружённым малочисленным крестьянским отрядом.

Вскоре после того как пробольшевистские силы вошли на Кубань, они столкнулись с отступающими казаками генерала Шкуро. Казаки, даже в деморализованном состоянии, легко победили противника. Теперь и Деникин был освобождён от угрозы Новороссийску, и зелёные не могли даже удержать свою освобождённую территорию. Вороновичу пришлось эвакуировать Туапсе. Он взывал к восставшим крестьянам, но они не могли тягаться с казаками Шкуро. Комитет освобождения вместе с партизанскими отрядами, которые продолжали его поддерживать, был вынужден покинуть Сочи и бежать в горы.

Стратегия зелёных по встрече с большевиками в освобождённом округе провалилась. Черноморская губерния была последней территорией, которую большевики завоевали на Северном Кавказе, и когда Красная армия появилась, она начала преследование белых. Большевики взяли Сочи в конце апреля. Некоторые из казаков Шкуро бежали в Грузию, некоторые отправились в Крым на британских судах и присоединились к Врангелю, но многие были брошены и попали в плен к красным.

Крестьяне могли нанести урон своим врагам, но не сумели установить правительство, способное защищать их интересы. Крестьянские восстания на Украине осенью 1919 года и в Черноморской губернии зимой 1920 года в итоге помогли только большевикам. Крестьяне достигали быстрых побед, потому что белые были не способны установить работоспособную администрацию в деревнях, но затем теряли власть по той же причине: у них тоже не было лекарства от дезорганизации. Конечно, источники административных неудач белых и зелёных были разными: белым не удалось проникнуть внутрь деревень; зелёные пользовались реальной поддержкой общества, но у них не было ни кадров, ни идеологии, необходимых для управления подвластной им территорией.

Хотя Махно был анархистом, а крестьянские лидеры Черноморья — социал-революционерами, сходство этих двух движений поразительное. Отказ от городов и отрицание дисциплины и организации сделали оба движения безнадёжно утопическими. Самая значимая разница между ними заключалась в том, что украинские крестьяне обладали в лице Махно харизматичным лидером с незаурядными военными способностями.

В феврале 1920 года хаос поглотил все территории, всё ещё находившиеся под номинальным контролем Деникина. Крым страдал от того, что получило название «орловщина». Капитан Орлов, ранее ничем не прославившийся офицер, был отправлен генералом Слащёвым с фронта в Симферополь, чтобы организовать новые части. Вместо выполнения своей миссии Орлов устроил мятеж. Ему совершенно недоставало конспиративной искусности, и действовал он вполне открыто и беспечно, но ему всё безнаказанно удалось, потому что власть белых была беспомощна и слаба.

У Орлова не было последовательной политической программы. Когда он вёл переговоры с представителями коммунистического подполья и его спросили о его политической философии, он не мог ответить ничего более определённого, чем сказать, что он «стоит немного правее левых эсеров и немного левее правых эсэров». В то же время он считал себя подчинённым генерала Врангеля — человека, отождествляемого с правым крылом антибольшевистского движения. Орлов в первую очередь обращался к младшим офицерам, которые несли большую часть бремени сражений. Успех мятежа можно объяснить недовольством множества молодых людей, которые пожертвовали собой и теперь видели только смуту, головотяпство и беспорядок. Их прежние жертвы были напрасны. Идея Орлова, что, прежде всего, необходимо ликвидировать беспорядок в тылу, нашла заинтересованных слушателей. Конечно, у него не было рецепта создания порядка; вместо того чтобы приостановить дезорганизацию, его неудавшееся движение в значительной мере поспособствовало ей.

Орлову хотелось привлечь как минимум тысячу последователей, прежде чем он объявит о своём восстании. Как только у него будет своя армия, он планировал прорваться через большевистский фронт и присоединиться к Махно на Украине. Эта стратегия была абсолютно нереалистичной: Махно никогда не стал бы сотрудничать с таким человеком, как Орлов. В любом случае, стратегия так и не была опробована. 2 февраля Слащёв отдал Орлову приказ немедленно прибыть на фронт, и Орлов был вынужден преждевременно начать действовать. У него было всего двести человек. Однако власть Добровольческой армии в Симферополе была так слаба, что этого количества оказалась достаточно для взятия власти. 4 февраля восставшие заняли правительственные учреждения, арестовали губернатора Таврической губернии графа Татищева, командующего крепостью Севастополя генерала Субботина и начальника штаба Шиллинга генерала Чернявина. Орлов издал воззвание, в котором притворно заявил, что действует от имени Добровольческой армии и от имени Слащёва. Он вёл переговоры с городской думой и обращался к собранию рабочих и крестьян. Он просил слушателей присоединяться к его армии и помочь ему установить порядок.

Его правление в Симферополе длилось всего два дня. Слащёв направил против него надёжные подразделения с фронта, и Орлов, хотевший избежать боёв, освободил своих заключённых и с семьюдесятью-девяноста человеками и десятью миллионами рублей из городской казны отступил в холмы неподалёку. А 19 февраля неожиданным броском взял Ялту. Он издал новое воззвание, в котором возлагал на генерала Шиллинга ответственность за злосчастную эвакуацию из Одессы, но с большим восхищением говорил о генерале Врангеле. По-видимому, Врангель был смущён такой поддержкой и посоветовал ему подчиниться вышестоящим руководителям. Врангель, который испытывал к плебейским методам молодого капитана только презрение, не видел, что они оба работают на один и тот же результат: подрывают власть Деникина.

Слащёв послал против мятежников войска во второй раз, и Орлов решил капитулировать. Слащёв был необъяснимо беспечен; вместо расформирования этой части он направил её на фронт. 20 марта подразделение Орлова ещё раз подняло мятеж. Орлов отступил со своими людьми в Симферополь, и Слащёв снова был вынужден послать против него войска. На этот раз кровопролития нельзя было избежать. Орлову удалось спастись в холмах с горсткой последователей, но движение было бесповоротно уничтожено.

Более последовательный и серьёзный вызов власти Деникина исходил от генерала Врангеля. Врангель был сложным и требовательным подчинённым с того самого момента, как присоединился к армии, но в первые несколько месяцев службы он не стремился подорвать власть Деникина и занять его место. Он был просто сверхъестественно тщеславным человеком, который не мог понять точку зрения другого и был убеждён, что его стратегия во всех отношениях превосходит деникинскую.

По мере того как армия терпела одно поражение за другим, разногласия двух генералов становились все более ожесточёнными. Врангель хотел избежать ответственности за поражения, возложив вину на других. Он винил Ставку за её решения в письмах к Деникину, а затем предавал свои жалобы широкой гласности. Деникин сделал огромную ошибку, не сняв подчинённого с должности. Он восхищался щеголеватым аристократом, очевидно способным офицером, и боялся обвинений в том, что не использует талант Врангеля по личным соображениям. Более хороший политик понял бы, что как глава движения он не может позволить себе быть скромным и должен противостоять тем, кто хочет отнять у него власть.

Врангель был опасным противником: он верил в себя и обладал харизмой. Он наслаждался театральными жестами. Поскольку он систематически возражал против основных составляющих политических мер и стратегий Деникина и широко обнародовал своё противостояние, теперь, когда движение находилось под угрозой, он стал очевидной кандидатурой, которая может преуспеть. Многие консервативные политики, которые считали Деникина слишком либеральным и не одобряли его уступок казакам, видели во Врангеле своего спасителя. Врангель не принадлежал к нерешительным людям. С момента, как он прекратил командование Добровольческой армией, он предпринимал заговорщические шаги. 24 декабря он встретился с генералом Сидориным, командующим Донской армией, и открыто поднял вопрос отставки Деникина. Сидорин, который понимал, что Врангель сам хочет занять этот пост, отклонил его предложение. Он сказал Врангелю, что во время революции люди не последуют за аристократом. Несколько дней спустя Врангель снова попробовал посовещаться с Сидориным и генералом Покровским, командующим Кавказской армией. Хотя Деникин не знал о причинах этого совещания, он был возмущён, когда узнал, что командующие его армиями хотят провести переговоры без представителей штаба. Он запретил эту встречу как противоречащую военным методам деятельности.

Следующим заданием Врангеля было создание кавалерийского подразделения на Кубани. Это ему не удалось; никто не мог заставить казаков сражаться. С ноября 1919 года политическая ситуация здесь чрезвычайно изменилась. Теперь радикальные казаки, которые вернулись на свои посты у власти, винили Врангеля в разгоне Рады. Врангель с отвращением перестал пытаться организовывать казаков. Поскольку Деникин не дал ему нового задания, он обосновался в Новороссийске и отдал все силы интригам. Новороссийск был штаб-квартирой проврангелевских сил. Здесь собирались все консервативные политики, которые потеряли свои посты из-за соглашения Деникина с казаками. Военный губернатор города генерал Лукомский был консерватором, сочувствовавшим попыткам Врангеля.

В конце января по предложению Лукомского Деникин назначил Врангеля начальником штаба генерала Шиллинга, который на тот момент ещё удерживал Одессу. Хотя Врангель расценивал ситуацию как безнадёжную, он не отказался. К моменту, когда он был готов занять пост, было слишком поздно; белые уже были вынуждены эвакуировать Одессу. 9 февраля Врангель и его близкий друг генерал Шатилов уехали из Новороссийска в Ялту. Это был период огромных беспорядков в Крыму. В холмах действовал Орлов. Власть командующего войсками белых в Крыму генерала Шиллинга очень сильно подорвала катастрофическая эвакуация Одессы. Ему с особой ожесточённостью противостояли флотские круги, с которыми у него был ряд противоречий, касающихся организации эвакуации города. Что хуже всего, Шиллинг утратил уверенность в себе. Когда к нему обратились командующий флотом адмирал Ненюков и его заместитель адмирал Бубнов, которые попросили его передать власть генералу Врангелю, Шиллинг был готов согласиться. Перед тем как могла осуществиться эта смена командования, было необходимо добиться согласия Деникина.

Генерал Лукомский несколькими днями ранее прибыл в Крым, чтобы присутствовать на похоронах матери. Видя дезорганизацию и смуту, он начал верить, что только Врангель может спасти ситуацию. Он написал Деникину предостережение: если это назначение не будет вскорости осуществлено, последствия окажутся ужасными. Однако в этот раз Деникин остался твёрд. Ни при каких условиях он не станет сотрудничать с Врангелем или обращаться за его услугами. В приказе, датированном 21 февраля, Деникин освободил от службы адмиралов Ненюкова и Бубнова и издал «приказы об увольнении в отставку генералов Лукомского, Врангеля и Шатилова на основании ходатайств, возбуждённых ими».

Деникину следовало бы отправить в отставку Шиллинга. Человек, который потерял уважение подчинённых, а также уверенность в себе, никак не мог отдавать приказы в сложной ситуации. Деникин полагал, что нельзя винить Шиллинга в одесских неприятностях, и не хотел доставлять удовольствие его врагам. Также он думал, что вскорости выведет всю свою армию в Крым и там сам примет командование.

Генерал Холман, понимая, какой вред может принести Белому движению открытый раскол между лидерами, хотел устроить встречу Врангеля и Деникина. Однако Врангель отказался прибыть на встречу с Деникиным. Он согласился только отправить Шатилова. В этих условиях Холман предложил своему другу Деникину: лучше всего будет попросить Врангеля покинуть Крым. По согласованию с Деникиным Холман сочинил тактичное письмо, в котором апеллировал к патриотизму Врангеля, прося того покинуть страну.

Врангель решил подчиниться, но, перед тем как отбыть в Константинополь, написал жестоко оскорбительное письмо Деникину. Он утверждал, что сражался, «неизменно ведя мои войска к победе и не раз в самые тяжёлые минуты спасая положение». Он обвинял Деникина, что тот не давал ему важных постов из зависти, несмотря на то обстоятельство, что армия и общество видели в нём единственного человека, способного спасти ситуацию. Он снова критиковал компромисс Деникина с казаками. Он приписывал решениям своего командира эгоистичные мотивы. Он повторял безосновательное обвинение, что Деникин не избрал Царицын своей первоочередной целью летом 1919 года из желания, чтобы Колчак потерпел поражение. «Войска адмирала Колчака, предательски оставленные нами, были разбиты». Заключительным и наиболее абсурдным обвинением Врангеля было следующее: «Отравленный ядом честолюбия, вкусивший власти, окружённый бесчестными льстецами, Вы уже думали не о спасении Отечества, а лишь о сохранении своей власти».

Врангель разослал копии этого письма Холману, Ненюкову, Бубнову и Лукомскому, и оно быстро появилось не только в русских газетах, но и в зарубежной прессе, несомненно, причинив огромный вред делу, которому служил Врангель. Даже сам Врангель вскоре сожалел о своём выпаде.

Деникин был глубоко оскорблён. Возможно, эти обвинения достигли своей цели и помогли Деникину принять решение об отставке. В эти дни поражений, когда контроль быстро ускользал из его рук, Деникин проявил себя как порядочный человек, каким он и был. Он ответил Врангелю коротко и спокойно. Он отверг обвинения Врангеля как ложь и просил Бога простить Врангеля за вред, который тот нанёс Русскому делу.

Деникину надо было решить ещё одну задачу, перед тем как подумать о том, чтобы оставить пост. К середине марта было очевидно, что долго удерживать фронт на Северном Кавказе не получится. Деникин планировал эвакуацию в Крым в тот момент, когда больше не сможет удерживать красных от пересечения реки Кубань. Он надеялся отвести артиллерию и кавалерию через Таманский полуостров, узкую полоску земли всего в нескольких милях от Керчи, в Крыму, но из-за нежелания казаков сражаться и ввиду неподчинения офицеров, которые не исполняли приказов, большевики легко пересекли Кубань, и им удалось отрезать отступление через Тамань. Это обстоятельство имело судьбоносные последствия: эвакуировать всех гражданских беженцев и военное имущество через единственный оставшийся порт, Новороссийск, было невозможно.

Большая часть Кубанской армии в это время сражалась с зелёными и была отрезана от основных сил. Лишь нескольким тысячам кубанских казаков под командованием Улагая удалось отступить в Новороссийск. До самых последних дней Деникин не знал, последует ли за ним в Крым Донская армия. С учётом того, что судов у него было недостаточно, нельзя точно сказать, был ли он рад, узнав о решении Сидорина идти с ним. Десятки тысяч беженцев ожидали эвакуации в Новороссийске. Это была разнородная группа: целые казацкие сёла, решившие избежать большевистского возмездия; антибольшевистски настроенные русские, помещики, политики и простые люди, которые часто служили Белому движению на скромных должностях, — все настойчиво требовали отправки.

Задача Деникина по организации упорядоченной эвакуации особенно осложнялась ожесточённой враждебностью, которая разгоралась между казаками и неказаками. Поскольку среди солдат Дона дисциплина упала до такой степени, что они не исполняли приказов своих офицеров, Добровольческий корпус остался единственным подразделением, ещё способным выполнять боевые задачи. Сидорин, который был начальником Кутепова, хотел использовать Добровольческий корпус, чтобы прикрыть отступление казаков. Русские чрезвычайно этим возмущались и, в любом случае, не хотели позволить казакам первыми достичь Новороссийска. По просьбе Кутепова Деникин вывел Добровольческий корпус из-под командования Сидорина и подчинил непосредственно себе.

Добровольческий корпус и казаки боролись за то, чтобы взойти на борт немногочисленных кораблей в гавани Новороссийска. У Деникина даже приблизительно не было достаточного числа судов. 24 марта генерал Милн, командующий силами Британии на востоке, и адмирал Сеймур прибыли в Новороссийск для совещания с ним. Деникин просил о помощи, и британские офицеры пообещали сделать всё, что в их силах. Они могли взять на борт пять-шесть тысяч человек. Они пришлют больше судов, если белые смогут ещё какое-то время сдерживать врага. Деникин уже послал несколько телеграмм своему морскому командованию в Севастополе с приказом отправить все имеющиеся в наличии корабли, но в решающий момент белый флот оказался практически бесполезным. Большинство кораблей находилось в иностранных портах, особенно в Константинополе, куда они перевезли больных, раненых и семьи офицеров и солдат. Карантинные правила союзнических войск на длительный срок удерживали эти суда от выхода в море. Многие из кораблей белых не были пригодны для мореплавания, и поскольку механиков не хватало, их не могли починить. В любом случае, белые не могли воспользоваться даже имевшимися кораблями: у них не хватало угля.

Тем не менее, если бы белые смогли сдержать врага на четыре или пять дней, оказалось бы возможно эвакуировать почти всех. Корабли прибывали в Новороссийск, а Деникин до последнего дня продолжал надеяться. Поскольку порт был защищён холмами, у оборонявшихся были преимущества географического положения. Но теперь даже Добровольческий корпус был слишком деморализован, чтобы сражаться. Солдаты не хотели идти в бой: они боялись, что их принесут в жертву и оставят здесь. Все хотели попасть на борт корабля и бежать как можно скорее. Последние два дня, 25 и 26 марта, прошли в кошмарной сумятице. Сидорин и Кельчевский постоянно посещали Деникина в штабе, железнодорожном вагоне в порту, и требовали кораблей для своих солдат. Деникин обещал корабли, если казаки замедлят наступление армии. Сидорин в присутствии генерала Холмана взорвался: «Однако для Добровольческого корпуса у Вас нашлись суда… это предательство и подлость! Вы всегда меня обманывали и предавали донцов». Деникин наверняка был глубоко унижен.

И правда, Деникин действительно отдавал предпочтение своему Добровольческому корпусу. Солдаты охраняли свои корабли и всходили на борт с оружием в руках. Они были готовы стрелять в казаков. Казаки действительно получили несколько кораблей, и на них погрузилось так много народу, что суда чуть не перевернулись. Не могло быть и речи о том, чтобы взять с собой лошадей или артиллерию; всё это пришлось бросить.

26 марта Кутепов доложил Деникину, что больше не может защищать город и все, кто может его покинуть, должны сделать это незамедлительно. Деникин и его штаб взошли на борт одними из последних. Большевики вошли в город вечером. Корабли, которые всё ещё загружались, безрезультатно стреляли во врага. Красные захватили двадцать две тысячи солдат, большое количество лошадей, оружия и боеприпасов.

^{Эвакуация из Новороссийска в 1920 году}

Решение Деникина об отставке созревало постепенно. В итоге он поступил так не только потому, что нахождение у власти причиняло ему огромную боль и разочарование, но и потому, что он со все увеличивающейся ясностью видел: поражения подрывают его авторитет, и держаться за власть — это лишь наносить вред делу, которому он надеялся служить. В письме жене, написанном ещё во время пребывания в Новороссийске, он намекал, что недолго останется на своём посту и что с нетерпением ждёт ухода в отставку как избавления.

Плохое управление эвакуацией стало ещё одним ударом по его престижу. Командир Донской армии безнаказанно обвинил его в предательстве, а генерал Кутепов, его доверенный командующий его любимым Добровольческим корпусом, отправил ему непрошеный совет, порекомендовав Ставке не эвакуироваться раньше войск. Деникин в своих мемуарах вспоминает, что письмо Кутепова уязвило его больше, чем все другие оскорбления, которые он был вынужден снести. Если даже у Кутепова недоставало веры в него, он не хотел оставаться главнокомандующим.

По прибытии в Крым Деникин разместил свой штаб в Феодосии. Он обсудил военную ситуацию со старшим командным составом. Донские казаки смогли привести в Крым 10.000 человек. Под командованием Кутепова было 25.000 человек. Слащёв продолжал сражаться на Перекопе с 5000 человек. У белых было 100 орудий и 500 пулемётов. Тогда как Добровольческий корпус был относительно хорошо вооружён, донские казаки были вынуждены бросить почти всё. К счастью для белых, большевики не предпринимали попыток преследовать их. Если бы красные командиры решили пересечь Керченский пролив, деморализованные и дезорганизованные белые не устояли бы. Большевики упустили хорошую возможность закончить Гражданскую войну.

Белые использовали ценное время для отдыха и реорганизации. 29 марта Деникин распустил Южнорусское правительство. Этот орган власти был создан как уступка казакам, и в радикально изменившихся условиях в нём не было необходимости. Это правительство было до такой крайности непопулярно среди офицеров, что Деникин боялся за безопасность его министров. Тем не менее, члены распущенного кабинета негодовали на этот поступок, который воспринимали как авторитарный. Чайковский, лишь незадолго до этого вернувшийся в Россию, спрашивал Деникина, зачем тот решил осуществить то, что было равносильно перевороту. Деникин слишком устал, чтобы спорить. Он просто сказал министрам: те не знают, что творится кругом. Деникин уполномочил Бернацкого сформировать небольшое деловое учреждение для помощи в решении неотложных проблем.

В тот же самый день Деникин значительно сократил размер своей Ставки, уволив 60% штата. Главнокомандующий снял Романовского с поста начальника штаба. Деникин отклонял настойчивые требования об отставке Романовского не один месяц, считая, что нуждается в помощи того единственного человека, которому полностью доверяет и который разделяет его политические и военные взгляды. Но враждебность в отношении Романовского была столь велика, что во время пребывания в Новочеркасске его безопасность была под угрозой. В беспорядочные дни эвакуации было невозможно отдать эту должность кому-то другому. Теперь, при первой возможности, Деникин назначил новым начальником штаба генерала П.С. Махрова, бывшего генерал-квартирмейстера. Это назначение показывает, что Деникин уже наверняка решил, что надолго не останется на своём посту: хотя он и знал Махрова как компетентного и свободомыслящего офицера, тот не был особенно близок к нему.

Четырьмя днями позже, 2 апреля, Деникин принял решение. Он вручил Махрову приказ, на следующий день созывающий в Севастополе Военный совет, призванный назвать имя нового главнокомандующего. Махров пытался переубедить его, но тщетно. Деникин заметил: «Я болен физически и разбит морально; армия потеряла веру в вождя, я — в армию».

Встреча старшего командного состава открылась под председательством генерала Драгомирова. Тон обсуждения отражал замешательство и деморализованность внутри движения. Генерал Сидорин протестовал против неадекватно малой представленности донских казаков. Слащёв выражал неодобрение происходящего в целом. Он, который всего несколько дней назад планировал сместить Деникина силой, теперь говорил: «Мы не большевики… Пусть генерал Деникин сам назначит, кого он хочет, но нам выбирать непригоже». Вслед за этим утверждением он покинул встречу и вернулся к своим войскам. Многие другие офицеры не одобряли принцип голосования и беспокоились о создании прецедента. Представители Добровольческого корпуса хотели, чтобы Деникин пересмотрел своё решение. В результате этих разногласий Драгомиров связался с Деникиным по телеграфу и попросил его не уходить в отставку. Деникин, однако, оставался непреклонен. На следующий день Совет вновь собрался и по предложению представителей флота избрал Врангеля, чтобы рекомендовать его Деникину как главнокомандующего.

Деникин наверняка знал, что Совет изберёт Врангеля. Действительно, других серьёзных кандидатов не было. Он мог бы предотвратить занятие Врангелем этой должности, назначив на неё кого-то другого, например генерала Кутепова. Хотя Деникин никогда не обнародовал мыслей на этот счёт, кажется, он верил, что Врангель будет наиболее способен сохранить армию, чем кто-то ещё. В то же время он не мог решиться назначить своего оппонента. Он хотел, чтобы ответственность разделил высший командный состав. Он немедленно принял рекомендации и назвал Врангеля своим преемником. В тот же день в большой спешке, вместе с генералами Холманом и Романовским, он отбыл в Константинополь на британском корабле.

Отъезд Деникина завершил решающую стадию Гражданской войны на Юге России. С апреля 1918 года по апрель 1920 года его биография и история Белого движения были неразделимы; он настойчиво посвящал всё время и энергию своей колоссальной задаче, а его личность наложила глубокий отпечаток на движение, которое он возглавлял. Как мы должны оценить плоды его трудов?

У него было много привлекательных качеств. Он был добр и внимателен к подчинённым, и в эру коррумпированности обладал той степенью нравственных устоев, которая повышала престиж его дела. Никто никогда не мог обвинить Деникина в том, что он преследует личные интересы и живёт благополучно, когда его страна страдает. Он получал столь маленькое жалованье, что был вынужден носить дырявые ботинки. Он настаивал на том, чтобы его жалованье во время огромной инфляции не повышалось.

Прежде всего, он рассматривал свою задачу как военную. Действительно, непосредственной причиной краха Белого движения было поражение антибольшевистских сил на поле боя. Добровольческая армия под командованием Деникина совершила несколько удивительных подвигов: отступление из Екатеринодара весной 1918 года, Вторая Кубанская кампания, сражения на Северном Кавказе осенью 1918 года и зимой 1919 года — всё это может считаться крупнейшими достижениями. В течение 1919 года, когда армии были намного крупнее, а фронт — длиннее, он часто появлялся на одном из участков фронта, распоряжался и обычно заставлял своих подчинённых действовать эффективнее. Несомненно, он был одарённым тактиком.

Сложнее оценить его как стратега. Его армии в итоге потерпели поражение, а его самое главное решение, наступление на Москву, подвергалось критике с тех самых пор и поныне. Его оппоненты доказывали, что наступать по всем фронтам — это вовсе не стратегия и что решение Деникина противоречило стародавнему военному принципу, который призывает к концентрации войск. Деникин отвечал, что в условиях Гражданской войны должны применяться другие принципы; его решение диктовали сохранение темпа, вера в победу и надежда привлечь последователей на вновь завоёванных территориях. Возможно, он был прав. Стратегические планы его оппонентов так и не были проверены на практике, так что у них не было возможности провалиться.

Он потерпел поражение как политик. Его поражение, однако, необходимо рассматривать в перспективе. Он смог установить более упорядоченное управление, чем любой другой лидер белых, за исключением Врангеля, который учился на ошибках Деникина и взял его достижения за основу. Он избегал нереальных схем такого плана, какие очень любил его предшественник Корнилов.

Однако привлекательные личностные качества и рассудительность не сделали его лидером разобщённой нации. Как мог он быть успешным лидером, отвергая любой намёк на политику? Идея о том, что он должен завоёвывать симпатии последователей и что-то обещать неопределившимся, была чужда всему складу его мышления. Он наивно и в то же время невежественно верил: он был призван командовать, а обязанность людей — подчиняться. Он счёл бы несколько бесчестным говорить слушателям то, что они хотели слышать. У него не было возможности оценить силу команд противника и решить, что досягаемо, а что нет, отделить важное от преходящего. Он не смог объединить соперничающие антибольшевистские силы, потому что отвергал идею компромисса. Тем, кто критиковал его политику, пусть и мягко, не важно, левые или правые, Деникин отвечал крайней враждебностью. Он не принадлежал к тем, что ценит чужую точку зрения. В то же время мы должны помнить: Деникину не посчастливилось столкнуться с опытными противниками, которые обладали ровно теми способностями, которых ему недоставало.

Деникин не был харизматичным лидером. Он был одарённым оратором, но не порождал того же уровня воодушевления и преданности в людях, чьё взаимодействие с ним было недолгим, как умели Врангель и Корнилов. Он был слишком замкнутым человеком; важные позы давались ему нелегко.

Многие из качеств, которые делали Деникина порядочным человеком, мешали ему стать успешным лидером. Врангель (или, кстати говоря, Троцкий) появился бы на фронте, расстрелял нескольких захваченных врагов, а при необходимости даже некоторых своих собственных солдат, и восстановил дисциплину. Врангель хвастался, что однажды выстроил в ряд 370 большевистских офицеров и сержантов и убил их всех наповал. Невозможно представить себе, чтобы таким образом повёл себя Деникин. Армия Деникина совершила много жестокостей, за которые он в конечном итоге несёт ответственность, но Деникин не отдавал приказов о массовых убийствах.

Ему не хватало той жажды власти, которая заставляет некоторых людей вникать в каждый вопрос или мелочь. Он осознавал, что не умеет быть политиком, и чувствовал себя счастливее всего, находясь за пределами своего штаба, на фронте. Его ближайшие помощники, генералы Драгомиров и Лукомский, проводили политику, которая отличалась от его собственной, а Врангель открыто сплачивал вокруг себя недовольных, но Деникин их терпел. Только когда движение было разрушено, а поражение — близко, Деникин внезапно вышел из себя в гневе.

Его судьба была трагична. Обстоятельства сложились так, что он возглавил антибольшевистское движение. Это была роль, которой он не желал. В 1917 году он не участвовал в злосчастном мятеже Корнилова, но выразил одобрение целей главнокомандующего. За откровенность он был арестован, и в момент большевистской революции оказался вторым по высоте звания офицером в тюрьме. Заключённые использовали беспорядки, созданные большевистским восстанием, чтобы сбежать и присоединиться к генералу М.В. Алексееву, который собирал антибольшевистскую армию в Новочеркасске. Корнилов был харизматичным лидером, чьё имя привлекало антибольшевистски настроенных офицеров, а политические контакты и организаторские способности Алексеева позволили сформировать небольшую армию. Сначала Деникин оставался в тени. Но когда в апреле 1918 года Корнилов был убит случайной пулей, именно Деникин принял на себя командование армией. Генерал Алексеев плохо себя чувствовал; более того, из-за его настороженного отношения к мятежу 1917 года последователи Корнилова считали его кандидатуру неприемлемой. Позднее Деникин сможет с полным правом сказать, что принял командование, потому что других кандидатов не было. Он был человеком с высокоразвитым чувством долга и верил, что сможет выполнить эту задачу. По своей сути порядочный человек, одарённый офицер, один из лучших представителей офицерского сословия империи, он столкнулся с задачами, которые превышали его возможности и были чужды его личности. Белые проиграли Гражданскую войну по причинам куда более важным, чем недостаточно хорошее командование Деникина, но очевидно, что его ошибки внесли вклад в это поражение.

Весна 1920 года была худшим временем в жизни Деникина. Он был глубоко оскорблён ростом критики в адрес его командования и нелояльностью, но самый большой удар он перенёс уже после того, как покинул Россию. Он уехал вместе со своим единственным преданным другом и доверенным лицом генералом Романовским. Из-за своего либерализма Романовский вызывал огромную ненависть среди офицеров; они считали его злым гением движения. Многие ошибочно винили его в политических действиях его начальника, и те, кто не осмеливался нападать на главнокомандующего, вместо этого нападали на его начальника штаба. Романовский был убит в посольстве России в Константинополе человеком в одежде российского офицера. Эта трагедия морально сломала Деникина. Он понял, что эта пуля в некотором роде предназначалась ему. Этот лидер антибольшевистского движения, кадровый офицер императорской армии, не смог прийти на похороны любимого друга, поскольку, как признался, не мог выдержать взгляда на форму российского офицера.

^{Деникин с дочерью Мариной на пороге их дома в Севре, предместье Парижа. 1933}

Остаток дней Деникин провёл в изгнании. После короткого пребывания в Лондоне он отправился в Венгрию, считая, что жизнь там обойдётся дешевле. С 1926 до 1945 года он жил во Франции. Он так и не выучил ни одного из главных европейских языков, за исключением русского, и нестабильно зарабатывал на жизнь тем, что писал и читал лекции. И ни на мгновение его не привлёк Гитлер. После Второй мировой войны он переехал в Америку. Когда последний защитник старого порядка России прибыл в Новый Свет, у него в кармане было девять долларов. Он умер в 1947 году в Энн-Арборе, штат Мичиган.

Генерал барон П.Н. Врангель смог реорганизовать военные силы белых в Крыму и отсрочил итоговое поражение на семь месяцев. Этот последний этап Гражданской войны отличался от остальных. База Врангеля была так мала, что он никогда не надеялся собрать армию, которая бы соперничала с силами большевиков, так что его шансы на успех зависели от обстоятельств, находящихся вне его контроля. Несомненно, Красная армия сломила бы последнее сопротивление белых значительно быстрее, не будь она вынуждена сражаться с поляками, которые зарились на украинские и белорусские территории.

В некоторых отношениях Врангель был более способным лидером, чем его предшественник; он обладал харизмой и представил новые политические меры, которые были новаторской смесью либерализма и консерватизма. Было бы, однако, неверно приписывать различия двух режимов исключительно талантам и личным качествам этих двух лидеров. Они действовали в разных условиях и работали в ситуациях различных ограничений. Само отсутствие шансов на успех облегчило задачу Врангеля. Умри Деникин весной 1919 года, и мы могли бы сейчас вспоминать его вдохновенное командование во время двух Кубанских кампаний и стратегические и тактические способности, проявленные в боях на Северном Кавказе. Только несбывшиеся надежды 1919 года обратили многих из его последователей против него. Деникин пытался, но безуспешно, удерживать вместе исключительно разнородную коалицию; Врангель правил относительно однородным Крымом. У него была более лёгкая задача — убеждать консервативных сторонников идти на уступки: эти люди считали его таким же, как они, шансы на победу в любом случае казались незначительными, а уроки предшествующего года были слишком очевидными, чтобы ими пренебрегать.

Большевики не преследовали деморализованных сил Деникина. Они не делали попыток пересечь Керченский пролив и использовать малочисленные силы против Слащёва, который защищал вход на полуостров у Перекопа. Они хорошо знали степень дезорганизации в лагере своих противников и надеялись, что Белая армия распадётся сама собой. Вместо того чтобы нанести coup de grace по южнорусской контрреволюции, красные стратеги использовали возможность двинуть войска на Украину, где казалось неизбежным наступление поляков. Позднее большевикам пришлось дорого заплатить за эту ошибку.

Когда Врангель пришёл к власти, он в полной мере осознал слабость своей армии и деморализованность солдат, но самой неотложной заботой была угроза Британии прекратить все поставки. Правительство в Лондоне было готово принять победу большевиков в Гражданской войне как свершившийся факт и прекратить участие в делах России. Министр иностранных дел лорд Керзон обещал русским союзникам, что будет ходатайствовать за них перед большевиками. Он надеялся, что если белые сложат оружие, то большевики предложат амнистию членам побеждённой армии и всему населению Крыма. В ходе переговоров он предложил для сохранения существующего положения использовать британский флот. Британцы подкрепили своё предложение угрозой, что если белые не примут этих условий, их больше не будет интересовать судьба армии.

Керзон внёс эти предложения, ещё пока Деникин был у власти. Верховный комиссар Великобритании в Константинополе адмирал де Робек, однако, доставил эту ноту Врангелю. По-видимому, то, что Врангель унаследует пост Деникина, казалось настолько предрешённым, что адмирал не испытывал колебаний, обращаясь к нему ещё до избрания.

Врангель обладал более реалистичными представлениями о методах большевиков, чем Керзон. Он понимал, что большевики не примут предложенных условий и что британцам окажется сложнее выкрутиться, чем они надеются. Также он видел, что грядущая большевистско-польская война принесёт важные преимущества, и что поэтому она необходима, чтобы выиграть время. Не ясно, сколь много Врангель знал о состоянии русско-польских переговоров и понимал ли, насколько близка война, но он определённо знал, что красные не будут применять своих лучших войск на Юге, а постараются защитить западные границы. Даже до принятия поста новый главнокомандующий, наверное, понимал, что покровители Польши, французы, могут оказаться более подходящими союзниками, чем все более несговорчивые британцы.

Врангель находился в сложном положении. С одной стороны, если лидер антибольшевистского движения признает, что битва проиграна, это ещё сильнее подорвёт боевой дух и практически лишит надежды на возрождение. С другой стороны, явное неповиновение предупреждению британцев — это риск потери помощи в то время, когда белые больше всего в ней нуждаются. Врангель искусно разрешил проблему: он приказал начальнику штаба генералу Махрову разрабатывать планы эвакуации Крыма, в то же время усиливая войска в ясном предвидении грядущих битв с врагом.

Он высказал эту позицию Военному совету, который только что его избрал: «Англичане решили выйти из игры. Если мы отвергнем их посредничество, наш отказ даст им предлог умыть руки и полностью устраниться. Вне всякого сомнения, я никогда не одобрю переговоры между нами и большевиками. Но я думаю, что самое важное — это не дать Англии возможности бросить нас в беде. Мы должны отбросить отвращение к этим переговорам с Англией и продолжить их, пока мы не уделим внимания нашим фортификациям, не приведём армию и тыл в порядок и не получим уголь и нефть для флота на случай эвакуации». Как хороший политик, он старался не давать окончательного ответа как можно дольше.

Соответственно, в день своего избрания, 4 апреля, он отправил телеграмму адмиралу де Робеку, официально уведомляя его об изменении командования. Он изворотливо обвинял англичан в своей невозможности продолжать борьбу, но в тоже время просил их пользоваться его хорошими служебными помещениями для переговоров об амнистии. Он хотел получить два месяца для эвакуации тех, кто решит не принимать амнистии, и убежище для них. Хотя он старался как можно дольше не давать окончательного ответа, в перспективе мы знаем, что его задача была безнадёжной; белые уже проиграли войну. Однако он не был абсолютно нереалистичным, не желая бросать всё. Большевики ещё могли потерпеть поражение от руки иностранных врагов; их правительство могло свергнуть разочарованное население; обстоятельства могли вынудить Москву согласиться на нечто меньшее, чем полная победа. Неудивительно, что белые, чьей единственной альтернативой было унизительное изгнание, хотели сражаться до тех пор, пока был хоть огонёк надежды. Ленин вряд ли поступил бы иначе.

Позицию и характер Врангеля выявил курьёзный момент во время заседания Военного совета. Врангель хотел и получил от своих коллег письменное признание того, что его задача — не привести армию к победе, а просто при посредничестве союзнических сил осуществлять переговоры о наилучших возможных условиях компромисса с большевиками. Он поставил подписание этой ноты условием принятия командования. В критический момент истории страны этот исключительно тщеславный человек стремился избежать ответственности и обвинений в поражении и весьма по-детски верил, что несколько подписей защитят его место в учебниках истории. Он объяснил собравшимся офицерам: эти подписи требуются не ему, а его восьмилетнему сыну. Он хотел, чтобы его сын, когда вырастет, гордился отцом. Кое-кто из высшего командного состава счёл просьбу Врангеля знаком недоверия и поэтому некоторое время возражал, но в итоге все сдались.

Первой задачей Врангеля была реорганизация армии. С учётом того, что он резко нападал на кадровую политику Деникина, он внёс в высшее командование удивительно мало изменений. Он даже оставил на несколько месяцев генерала П.С. Махрова начальником штаба. По иронии, этот генерал, получивший должность в последние дни режима Деникина, потому что консерваторам удалось избавиться от его предшественника, генерала Романовского, оказался даже более либеральным. Врангель уважал способности Махрова, но политическая философия и происхождение этих двоих настолько отличались, что тесное сотрудничество было невозможно. Махров представил на рассмотрение новому шефу политическую программу, которая была самой компетентной и радикальной из всех созданных военными лидерами белых в ходе Гражданской войны. В конце июня Врангель назначил Махрова своим представителем в Варшаве.

Как и ожидалось, Врангель выбрал в преемники Махрову на пост начальника штаба своего ближайшего друга, генерала П. Шатилова. Шатилов, относительно молодой человек, имел слабый авторитет, и вскоре офицеры его чрезвычайно невзлюбили. Шатилов не заслуживал этой нелюбви, не более чем Романовский ранее заслуживал ненависти консерваторов. Эти два начальника штаба были жертвами одного и того же психологического механизма: те, кому не нравились некоторые аспекты политики главнокомандующих, винили не непосредственно лидера, а его ближайших советников. Шатилов, офицер гвардии, сын генерала, разделял манеру действий Врангеля и его взгляд на жизнь. Поскольку Врангель часто слушал совета друга, Шатилов вскоре стал вторым по могуществу человеком в армии.

Генерал А.П. Кутепов остался командующим Добровольческой армией, лучше всего сражающимся подразделением. Кутепов, офицер гвардии, служил в Белой армии с самого её основания, и ему удалось сохранить доверие обоих генералов, Деникина и Врангеля. Он был хорошим строевым офицером и очень храбрым человеком, но был полностью лишён правильного понимания политических вопросов и жесток без необходимости.

Врангель также оставил Я.А. Слащёва на должности главы старой Крымской армии, теперь второй по значимости боевой силы. Из всех странных фигур, которые вынесла на поверхность рана Гражданской войны, не было более странной, чем генерал Слащёв. Он также ранее служил в гвардии и во время сражений в начале 1920 года зарекомендовал себя как изобретательный и одарённый командир. Врангель даровал ему титул «Крымский» за то, что тот остановил большевиков на входе в Крым. Даже во время важных побед его поведение часто было эксцентричным. Например, он всегда носил с собой ворону в клетке, поскольку верил, что это существо принесёт ему удачу. Он мог без церемоний вешать людей просто потому, что они вызывали у него ярость. Весной 1920 года напряжение войны стало все больше на нём сказываться: он запойно пил и впал в зависимость от морфия. Он окружал себя все бо́льшим и бо́льшим количеством птиц, смеялся в неподходящие моменты и неожиданно разражался рыданиями. Его поведение стало настолько сумасбродным, что он определённо подвергал опасности людей, которыми командовал. Однако Врангель, который резко критиковал Деникина за то, что тот терпел Май-Маевского, не смещал Слащёва, пока не стало предельно ясно, что он имеет дело с больным человеком.

^{Генерал-лейтенант Яков Слащёв}

Врангель считал основной задачей попыток реорганизации сокращение раздутого штата и отправку большего числа солдат в обескровленные боевые подразделения. Малое число сражающихся в Белой армии было постоянной проблемой, но в марте 1920 года ситуация ухудшилась даже ещё сильнее. Из 150 тысяч людей, поддерживаемых армией, воевала примерно одна шестая. Хотя части на линии фронта теряли тысячи солдат, размер штаба оставался постоянным. Было ясно: для восстановления равновесия требуются решительные меры. Врангель и Махров считали, что уменьшение количества людей в главном командовании и штабах армии в действительности повысит эффективность. Однако, как бы решительно лидеры ни действовали в этом случае, средство оказалось временным. Спустя короткое время штаб и другие институты и учреждения, находившиеся в тылу, снова начали увеличиваться в размерах. Как заметил современник-наблюдатель, полковника легче было найти в кабинете, чем на поле боя.

В середине апреля у Врангеля было приблизительно двенадцать тысяч человек на фронте и десять тысяч в резерве. К счастью для него, противник, 13-я Красная армия, был не сильнее. На самом деле белые, у которых было 24 танка и такое же количество аэропланов, имели военное превосходство. Когда красные начали малозначительное и плохо спланированное наступление 13 апреля, Врангель не только удержал фронт, но даже улучшил свою оборонительную позицию, заняв некоторые стратегически важные пути между материком и Крымским полуостровом.

Врангель использовал последовавший за этим период относительного затишья для реорганизации своих войск в четыре подразделения: 1) Кутепов командовал Первым корпусом армии. Эта военная сила состояла из остатков Добровольческой армии и включала известные дивизии Корнилова, Дроздовского и Маркова. Этот корпус также включал немногочисленное кавалерийское подразделение. Это был лучший корпус; 2) вторым корпусом армии командовал Слащёв. Это подразделение было преемником Крымской армии и включало 13-ю и 14-ю дивизии и две кавалерийские бригады астраханских и терских казаков; 3) генерал Сидорин и позднее генерал Абрамов возглавляли Донской корпус, состоявший из трёх дивизий. Несмотря на то что тысячи казаков были оставлены в Новочеркасске, эта часть сохранила значительную силу; 4) генерал Писарев командовал смешанным корпусом, состоявшим по большей части из кубанских казаков. Большое количество кубанских казаков осталось на Северном Кавказе, и объединение их с основными силами оставалось одной из главных задач Врангеля. Корпус Писарева был, вне всяких сомнений, слабейшим из четырёх.

В начале мая белые реквизировали лошадей, что позволило донским казакам снова действовать как кавалерийская военная сила. 28 мая Врангель мобилизовал две категории рекрутов (родившихся в 1900 и 1901 годах). Он также пытался поощрять дезертирство от врага. Ранее Деникин совершил ошибку, обещая наказание тем офицерам, кто ранее служил красным. Хотя в действительности наказано были лишь несколько виновных, листовки и газеты в деникинское время скорее сдерживали, чем поощряли дезертирство от врага. Врангель изменил политику предшественника. Он опубликовал серию указов и воззваний, обещавших прощение. В условиях Гражданской войны сменить сторону было легко, и Врангель успешно увеличил свою армию за счёт врага.

В результате мобилизации и набора рекрутов в начале июня у Врангеля было сорок тысяч бойцов. Поскольку основные армии большевиков были связаны поляками, красные не могли нарастить мощь на Юге, и Врангель вскоре добился значительного превосходства. Важной составляющей военной мощи белых был постоянно улучшающийся флот. В апреле и мае Врангель получил партии угля из Константинополя, что позволило кораблям действовать. Белые создали впечатляющий Черноморский флот и Азовскую морскую флотилию. У них были линкор, три крейсера, десять минных тральщиков и восемь канонерок на Чёрном море и пятнадцать кораблей на Азовском море, которые могли действовать на мелководье.

По боевому духу и боеспособности армия Врангеля в конце мая превосходила всё, что было у белых, начиная с первых месяцев существования Добровольческой армии. Впервые с весны 1918 года в южнорусском антибольшевистском движении не преобладали казаки. Правда, как следствие предыдущее превосходство белых в кавалерии было утрачено; однако армия сейчас содержала больший, чем ранее, процент людей, которые были полны решимости сражаться с врагом. Ленин сделал такой комплимент: «…в Крыму Врангель собирал все больше и больше своих сил, у него войска состояли почти сплошь из офицеров, это делалось в надежде на то, что при первом же благоприятном моменте удастся развернуть эти силы, лишь бы только за ним пошли крестьяне. Врангелевские войска снабжены пушками, танками, аэропланами лучше, чем все остальные армии, боровшиеся в России. Когда мы боролись с поляками, Врангель собирал свои силы…»

Решительная перемена в стратегической позиции Врангеля стала результатом не столько улучшения его армии, сколько развязыванием русско-польской войны. Правительство большевиков, осознавая собственную слабость, хотело избежать этой войны. Однако маршал Пилсудский, глава Польского государства, был полон решимости отвоевать территории, которые его страна потеряла в 1772 году. Он планировал включить в состав Польши украинские и белорусские губернии и, что, возможно, важнее всего, ослабить Россию, коммунистическую и антикоммунистическую. Переговоры между русскими и поляками сорвались, потому что Пилсудский абсурдно настаивал на том, чтобы обсуждение проходило в маленьком городе Борисове посреди зоны боевых действий. Он отказался примкнуть к перемирию в ходе переговоров.

Пилсудский готовился к войне, приходя к соглашению с украинским лидером Петлюрой. Петлюра, который понимал, что сможет вернуть себе страну только при поддержке Польши, имел на руках слабые карты. Он поступился Галицией в пользу польского государства в обмен на военную помощь. Наступление поляков началось 25 апреля, и вскоре захватчики достигли огромных успехов. 6 мая пал Киев.

Вовлечение Красной армии в крупную новую войну было, конечно, желанной новостью в главном командовании Врангеля. Это значило, что большевики будут связаны и вынуждены придерживаться оборонительной тактики с белыми. Вскоре после развязывания сражений знаменитая кавалерийская армия Будённого переместилась с территории около Ростова на Украину.

Эта война также чрезвычайно улучшила дипломатическое положение Врангеля. Французы, решительно настроенные на победу Польши, полностью понимали, что малочисленная, но хорошая армия Врангеля может внести огромный вклад в поражение большевиков. Обещание помощи от Франции позволило Врангелю меньше заботиться о предупреждениях Британии и формировать свою военную стратегию так, как он считал нужным.

Врангель был готов предпринять наступление. Чтобы избежать большего, чем необходимо, отторжения британцев, он объявил, что хочет завоевать только Северную Таврию, чтобы улучшить оборонительную позицию армии и получить богатую с точки зрения сельского хозяйства губернию, способную прокормить все более разрастающееся движение. Он доказывал, что его победы только помогут попыткам Британии установить мир, потому что вынудят Москву пойти на уступки. Белые умело осуществляли наступление. 6 июня генерал Слащёв абсолютно неожиданно высадил свои войска в Кирилловке, к югу от Мелитополя, в тылу 13-й армии. Когда Писарев атаковал на Чонгаре, а Кутепов вовлёк основные силы врага в бой на Перекопе, красные были застигнуты врасплох и вынуждены отступить, чтобы избежать окружения. За несколько дней белые взяли Мелитополь, а вскоре и всю губернию. Эта победа удвоила территорию под контролем Врангеля. Теперь он мог реквизировать достаточно лошадей для кавалерии и достаточно зерна, чтобы накормить Крым и даже отправить значительное его количество за границу. Прекрасные результаты его армии подняли престиж движения и облегчили получение финансовой и дипломатической поддержки в Европе.

Несмотря на успех, Врангель решил не продолжать наступления. Хотя 13-я Красная армия несла тяжёлые потери, она вовсе не была уничтожена. Врангель, который ранее жёстко критиковал Деникина за избыточный оптимизм, не хотел продвигаться дальше и удлинять линию фронта. Он знал, что его армия слишком мала, чтобы вести войну в Центральной России. Чтобы победить большевиков, ему требовалась намного более крупная армия — которую ему так и не удалось создать.

П.Б. Струве, министр иностранных дел Врангеля, описал задачу антибольшевиков так: «проводить левую политику правыми руками». Фраза была новой, а идея — нет. К.Н. Соколов, советник Деникина, предлагал нечто похожее осенью 1919 года, но Деникин был не тем человеком, чтобы последовать этому совету. С одной стороны, он не доверял тем, кто ранее тесно отождествлялся с прекратившим существование режимом империи; с другой — он не мог проводить политику, которая противоречила его собственным глубочайшим убеждениям.

Спорно, было ли что-то левое в политике Врангеля, но очевидно, что его правительство состояло из «правых рук». Его победа над Деникиным была победой консервативного крыла в Белом движении. В этот последний период Гражданской войны на первый план вышли офицеры гвардии и бывшие офицеры империи. Деникин, сын небогатого человека, который делал карьеру в царской армии, страдая от снобизма гвардейских офицеров, обижался на них. Барон Врангель, однако, был так горд, что является членом гвардии, что после выпуска из Академии генерального штаба отклонил назначение на штабную должность, что означало бы быстрое продвижение по службе, и вернулся в свой прежний полк. Неудивительно, что, будучи главнокомандующим, он окружил себя старыми товарищами. Генералы Шатилов, Кутепов, Слащёв, Драгомиров и Юзефович все служили в гвардии. Врангель продвигал по службе тех полковников, кто ранее его поддерживал. Все эти более молодые люди были противниками деникинского «либерализма». Деникин неохотно отдавал ответственные должности тем, кто получил известность на службе царскому правительству, но у Врангеля не было подобных моральных принципов. Он заполнил администрацию значимыми функционерами старого режима.

Львиную долю власти Врангель сохранил для себя. Аристократ и гордый гвардейский офицер оставался верным своему происхождению и воспитанию. Он вообще не видел ничего хорошего в Февральской революции и хотел бы восстановить дореволюционную Россию. Однако он был умным и прагматичным человеком и понимал, что на данный момент единственная задача, имеющая значение, — это победа над врагом-большевиком. Он описывал собственную политическую философию лаконично: «Хоть с дьяволом, только бы против большевиков». Только случайно он позволял собственной риторике увлечь себя, и в этих случаях мы можем увидеть намёк на неперестроившегося монархиста. Например, 2 июня, перед тем как начать наступление, он обнародовал «цели» движения. Большинство из них было не ново и неудивительно, и за исключением одной их мог бы объявить Деникин. Невозможно перевести на английский старомодные, но мощные формулировки его короткого манифеста:

Слово «Хозяин», написанное с заглавной буквы, могло значить только восстановление монархии. В момент, когда монархизм был в высшей степени дискредитирован, заявление Врангеля стало огромной политической ошибкой. И в самом деле, оно произвело фурор. Врангель вскоре сам увидел свою ошибку и решил пойти на попятный, предлагая необычайно лицемерное и абсурдное объяснение: он сказал журналистам, что под «Хозяином» подразумевал сам русский народ.

По большей части Врангель удерживался от громких заявлений. Генерал Махров советовал опубликовать цели движения для местной и иностранной аудитории, но Врангель не принял это предложение. Он сказал, что хочет, чтобы люди судили его движение на основе конкретных политических мер, а не слов и что публиковать манифест будет излишним.

Происхождение Врангеля позволяло его оппонентам весьма обоснованно характеризовать его как архиреакционера. Советские пропагандисты часто называли его Чёрным бароном и отождествляли со старым режимом. Его безукоризненно консервативный послужной список приносил вред, но и некоторые преимущества движению. Реакционный образ его правительства осложнял возникновение общественного воодушевления, но поскольку правый фланг был защищён, можно было осуществить и некоторые либеральные меры. Реакционные офицеры и консервативные помещики, которые неистово возражали бы против политики, проводимой Деникиным, без протеста принимали те же меры от Врангеля.

Однако даже Врангель не мог принимать поддержку крайне правых как само собой разумеющееся. Как-то раз монархисты организовали заговор. 14 июня контрразведка обнаружила, что группа офицеров проводила тайные встречи, обсуждая замену генерала Врангеля князем Лейхтенбергским. Участники были примечательно легкомысленны, нереалистичны и лишены политического чутья, и у них не было шансов на успех, но Врангель не отмахнулся от этого инцидента. Вернувшись с фронта, он лично допросил более двадцати человек. Некоторых участников он отправил на фронт, а остальных отстранил от службы. Хотя князь также участвовал в заговоре, Врангель дипломатично не арестовал его.

^{Врангель. Карикатура В. Дени}

Хотя Врангель не решался считать себя монархистом, он гордо объявлял себя диктатором. В интервью журналисту он снова жёстко критиковал Деникина за то, что тот позволил Особому совещанию связать себе руки. Эта критика была несправедливой, поскольку власть Деникина ограничивали не решения Особого совещания, а отсутствие действующей администрации. В действительности Врангель и Деникин придерживались сходных взглядов на необходимость диктатуры и оба исходили из того, что это вопрос официального заявления. 11 апреля, через несколько дней после избрания, Врангель принял титул «Правитель» и объявил, что концентрирует в своих руках всю гражданскую и военную власть. Он подчинил своему командованию все войска казаков; это означало, что впервые в истории Гражданской войны лидер южного антибольшевистского движения мог командовать целой армией так, как считал нужным. Он обещал казачьим территориям полную автономию, но эта автономия оставалась чисто теоретическим вопросом, пока под властью белых не было казачьих районов.

11 апреля Врангель также объявил о формировании гражданского управления. Он хотел назначить главой гражданской администрации А.В. Кривошеина. Кривошеин, ближайший сподвижник премьер-министра Столыпина и министр землеустройства и земледелия в его правительстве, был одним из наиболее просвещённых и одарённых государственных деятелей императорской России. Врангель хорошо познакомился с ним осенью и зимой 1919 года, когда они сотрудничали по подрыву авторитета Деникина. После эвакуации Новороссийска Кривошеин отбыл в Константинополь, где снова встретил Врангеля, а оттуда проследовал в Белград и далее в Париж. 7 апреля Врангель послал Шатилова в Константинополь для совещания с представителями Британии и для того, чтобы найти Кривошеина и убедить его вернуться. Кривошеин сомневался. Его друзья считали дело Врангеля безнадёжным и отговаривали связывать своё имя с именем генерала, но в конечном итоге он решил, что его долг — делать всё возможное для победы над большевиками, и поэтому он должен помочь Врангелю. Однако на то, чтобы прибыть в Крым, у него ушло почти два месяца. Тем временем он вёл важные переговоры с французскими политиками, среди которых у него были прекрасные контакты, оставшиеся со времён его службы в царском правительстве. Его присутствия в Крыму чрезвычайно не хватало. Врангель так сильно доверял ему, что отложил решения по множеству жизненно важных вопросов до его прибытия.

Временно исполнял обязанности Кривошеина Д.Д. Перлик. Во время деникинского режима Перлик был губернатором Таврии и Крыма, и предположительно Врангель выбрал его на эту важную должность из-за того, что Перлик знал специфические проблемы Крыма. За финансы по-прежнему отвечал М.В. Бернацкий. Бернацкий начал работу для армии почти в момент её зарождения и служил при разных режимах. Его считали скорее специалистом-практиком, чем политиком. Критически важной фигурой нового кабинета был начальник управления иностранных дел П.Б. Струве. Бывший социалистом в молодости, он постепенно перешёл в стан правых и ко времени Гражданской войны был идеологическим товарищем бывшего царского министра Кривошеина. Струве, однако, бо́льшую часть времени проводил в Париже, а его место занимал князь Трубецкой, которого все считали компетентным специалистом. Генерал-лейтенант Вязьмитинов, бывший член Особого совещания, стал главой военного управления, а адмирал Герасимов возглавил флот. Герасимов, однако, был смертельно болен и через несколько недель был вынужден подать в отставку. Его должность занял адмирал Саблин. Налбандов, крымский политик и армянин по национальности, получил портфель министра торговли, а экс-сенатор Глинка, коллега Кривошеина, стал министром земледелия и землеустройства.

Первое заседание кабинета министров состоялось 22 апреля. За следующие шесть с половиной месяцев он заседал 54 раза, примерно дважды в неделю. Функции этого органа власти были схожи с функциями Особого совещания. Главы управлений обсуждали большинство важных актуальных вопросов. Генералы Врангель, Шатилов и Махров часто принимали участие в дискуссии, а главнокомандующий зачастую сам докладывал о военной ситуации. Врангель, куда более сильно интересовавшийся реальной властью, чем Деникин, проявлял интерес к деталям, которые Деникин с радостью препоручал другим. Кабинет не принимал жизненно важных решений. По противоречивым вопросам Врангель совещался с двумя-тремя доверенными людьми и принимал решения сам. Как следствие, если не считать Врангеля, единственными двумя обладающими истинной властью людьми в Крыму в 1920 году были Шатилов и Кривошеин.

Врангель, как и его предшественник, считал, что организовать действующую местную администрацию намного сложнее, чем учредить центральное правительство. Местное правительство, как и раньше, было смесью назначенных представителей и органов самоуправления.

Врангель и его консервативные советчики смотрели на самоуправление даже с бо́льшим подозрением, чем некогда Деникин. Вскоре после вступления Врангеля во власть В. Оболенский, кадет и лидер земства, совещался с главнокомандующим и предложил созвать съезд представителей земства и городских организаций. Он доказывал, что подобный форум позволит местному населению, и особенно интеллигенции, выразить поддержку Врангелю. Поскольку движение земства в Крыму было особенно сильно, такой съезд обещал быть успешным. Хотя Врангель уважал Оболенского и доверял ему, он уклонился. Он очевидным образом боялся, что земства могут стать рассадником антиправительственной и социалистической агитации. Поскольку кабинет министров отказался ассигновать средства, органы самоуправления в первые несколько месяцев едва ли могли функционировать.

Реорганизация земств началась только после прибытия Кривошеина. Он создал новый закон о выборах, который ограничил право голоса теми, кто владел собственностью. Это было новшеством: закон Деникина о выборах в земства и городские советы не содержал таких ограничений. Кривошеин хотел исключить из органов самоуправления бедных крестьян и сельскую интеллигенцию. Несмотря на ограничения избирательного права, он продолжал воспринимать земства с некоторым подозрением: чтобы не допустить на форум потенциально враждебных элементов, он запретил создавать губернское собрание.

Оболенский и его либеральные коллеги, которые активно проявили себя в земствах, ужаснулись проекту Кривошеина. Традиционно сельская интеллигенция — учителя, доктора и нотариусы — играла ведущую роль в местных правительствах, но сейчас этих людей исключили из процесса. Когда Оболенскому не удалось убедить премьера дать право голоса всем горожанам, он в качестве компромисса настоятельно рекомендовал распространить право голоса на тех, кто получил среднее образование. Кривошеин остался непреклонен. Будучи способным учеником Столыпина, он считал, что стабильный консервативный режим может основываться только на поддержке относительно зажиточных людей. Консервативные чиновники и армейские офицеры не доверяли интеллигенции.

Врангель издал закон касательно выборов земства 28 июля. В течение следующих месяцев во многих населённых пунктах появились на свет новые органы самоуправления. Население осталось безразлично. Многие из наиболее одарённых людей не хотели компрометировать себя сотрудничеством с правительством, чья долговечность казалась сомнительной. На этом последнем этапе Гражданской войны земства так и не получили большой власти.

Реальной властью обладали не местно избранные представители, а военный командир. Возможно, во время ожесточённого гражданского конфликта, когда линия фронта никогда не бывает слишком отдалённой, по-другому и быть не могло. Командиры корпусов действовали как военные губернаторы. Им помогали гражданские советы, в которых были представители управления финансов, юстиции, а также земледелия и землеустройства. Избранные главы земств подчинялись военным губернаторам. Такая схема взаимодействия ещё больше подрывала независимость самоуправления, потому что генералы всегда оказывали бы давление на лидеров земств. Местная полиция и жандармерия подпадали под эксклюзивные полномочия военного губернатора.

Большинству крестьян не было дела до самоуправления. Их значительно больше интересовала защита от мародёрствующих солдат и облегчение бремени реквизирования. 23 мая Врангель издал постановления о реквизировании. Эти постановления позволяли забирать продукты и запасы у крестьян в случае очевидной необходимости и с разрешения управления снабжений. Когда военная часть не могла купить необходимых припасов, её командир должен был обратиться к сельскому старосте, который был обязан взять всё необходимое у населения. Армия должна была заплатить за всё по заранее установленным ценам. При отсутствии таких цен должна была быть создана комиссия, состоящая из представителей армии, управления снабжений и местного населения.

Возрождённое военно-юридическое управление выполняло необходимую работу по защите населения. В армии Деникина только военные командиры имели право инициировать судебное разбирательство против своих подчинённых. Эта система часто не работала, либо потому что сами командиры принимали участие в грабежах, либо потому что они решали не замечать противоправного поведения солдат. Чтобы разбираться с преступлениями солдат против населения, Деникин учредил военно-полевой трибунал. Эти институты могли рассматривать дела быстро, но их непредсказуемое функционирование и участие в них людей без юридического образования снижали уважение к закону.

19 апреля, всего через две недели после принятия командования Врангель уполномочил военно-юридическое управление начать судопроизводство. 27 апреля он учредил военно-юридические комиссии в четырёх армейских корпусах и в крепостях. Позднее было создано несколько десятков комиссий, и каждая из дивизий получила такую. Комиссии подчинялись не местному командиру, а главному прокурору. В компетенцию этих комиссий входили все незаконные действия, совершённые солдатами против населения. Если приговор не подтверждался местным командиром, дело не бросали, а переводили в апелляционный суд.

Врангель ещё больше усовершенствовал эту систему своим приказом от 20 июня, который требовал включения в комиссию двух представителей местного земства. Эти представители высказывали свои взгляды на виновность или невиновность обвиняемых, но не имели права голоса. Поскольку местные правительства еле-еле функционировали, эти комиссии часто были единственными правительственными учреждениями в деревнях. В этих условиях они все чаще брали на себя задачи, которые не были непосредственно связаны с отправлением правосудия. Например, выступали посредниками между армией и населением в таких вопросах, как реквизирование. Часто им приходилось работать в тяжёлых обстоятельствах. Существовали моменты, когда бои разгорались так близко, что дело приходилось откладывать, пока солдаты и офицеры отправлялись сражаться.

Возможно, даже более важной, чем попытки создать работающее военно-юридическое управление, была готовность Врангеля осуществлять наказание. Он считал, что репутация Белой армии как шайки мародёров — одна из наиболее важных причин прошлых неудач. Он приказал командирам стрелять по грабителям без предупреждения и был готов отстранять и наказывать популярных офицеров, которые попустительствовали грабежам. Его активная борьба с мародёрами была одним из наиболее важных достижений и до некоторой степени облегчила тяжёлую жизнь крестьян.

Врангель сократил беззаконие, но не смог его искоренить. Представители крестьянства продолжали приходить в его кабинет и жаловаться на незаконное реквизирование и всю прочую несправедливость, от которой страдали. Даже в 1920 году у крестьян была веская причина называть армию не Добрармия (Добровольческая армия), а Грабармия (Грабящая армия).

Врангель, полный решимости ликвидировать грабежи среди солдат, не осуждал других актов террора. Он продолжал поддерживать генерала Кутепова, чья дурная слава становилась все шире. Кутепов, одарённый офицер и любимец как генерала Деникина, так и генерала Врангеля, был жестоким и обладал только самым примитивным пониманием политики. В 1918 году, будучи военным губернатором Новороссийска, он установил кровавый и реакционный режим, чрезвычайно восстановивший против себя население. В 1920 году, будучи командующим 1-го корпуса, он стал военным губернатором Севастополя. В этом качестве он превзошёл всех по жестокости и частоте казней. В кабинеты начальника штаба и самого Врангеля хлынул поток жалоб. Городской совет в апреле отправил к Врангелю делегацию с жалобой, что родители не хотят посылать детей в школу, потому что дети напуганы видом такого большого числа людей, повешенных на улицах. Мэр Симферополя Усов протестовал против бесцеремонного поведения Кутепова. Но Врангель, вместо того чтобы обуздать генерала, приказал Усову приехать к нему. В мемуарах он вспоминает свой выговор.

— Я знаю о неладах ваших с генералом Кутеповым, являющимся исполнителем моих приказаний, — сказал я. — Я не хочу разбирать вопроса, кто прав. Я ли, дающий эти приказания, или вы. На мне лежит ответственность перед армией и населением, и я действую так, как мой ум и моя совесть мне повелевают.

Вы на моём месте действовали бы, конечно, иначе, однако судьба во главе русского дела поставила не вас, а меня, и я поступаю так, как понимаю свой долг. Для выполнения этого долга я не остановлюсь ни перед чем и без колебания устраню всякое лицо, которое мне в выполнении этого долга будет мешать.

Вы протестуете против того, что генерал Кутепов повесил несколько десятков вредных армии и нашему делу лиц. Предупреждаю вас, что я не задумаюсь увеличить число повешенных ещё одним, хотя бы этим лицом оказались вы.

Неудивительно, что Усов подал в отставку. Генерал Врангель вспомнил об этом инциденте много лет спустя и процитировал свою речь, потому что гордился собой. У него не было на это причин. В этом конкретном случае он был неправ, а также он был неправ, полагая, что террор эффективен. Некоторые независимые свидетели соглашаются, что Кутепов казнил совершенно невинных людей. Жителей Симферополя особенно взволновало повешение молодого и популярного татарского поэта, обвинённого просто в неопределённом сочувствии к большевикам. Ведущие горожане безуспешно пытались спасти его. Кутепов и Врангель в особенности, но также и другие белые генералы (и, необходимо добавить, многие лидеры большевиков) обзаводились склонностью к казням без суда и следствия. Жестокости Гражданской войны преподали этим людям ошибочный урок: они начали верить в насилие ради насилия. Они всегда хотели продемонстрировать твёрдость и решимость и устрашить врага. Весьма вероятно, что террор обычно приводит к обратным результатам: он устрашает мирных жителей и только придаёт врагу решимости.

Случай Слащёва в некотором смысле аналогичен случаю Кутепова. Он тоже казнил людей без суда и очень часто без серьёзной причины. Но Слащёв, в отличие от Кутепова, также грабил население. Его друг и глава контрразведки Шаров был обычным бандитом и убийцей. И снова население напрасно жаловалось. Однако Шаров перегнул палку. Как-то раз он повесил не беззащитного крестьянина, а полковника армии, некоего Протопопова. Военно-юридическое управление начало расследование и обнаружило, что Шаров совершил десятки подобных убийств. Трибунал приговорил его к смерти. После этого скандала Врангель наконец снял с должности покровителя Шарова, Слащёва, который к этому моменту совершенно лишился рассудка.

Для Врангеля необходимость сражаться с диверсантами и партизанским движением оправдывала террор. Он назначил генерал-майора Е.К. Климовича главой контрразведки, и из всех его назначений это вызвало самое большое раздражение либерального общественного мнения. Климович, бывший генерал жандармерии, приобрёл известность в 1907 году, когда он подавил беспорядке в Вильне с огромной жестокостью. Впоследствии он возглавил департамент в министерстве внутренних дел. В 1917 году он был посажен в тюрьму Временным правительством — этот инцидент подогрел его всепоглощающую ненависть к социалистам и либералам. Он отказывался проводить различия между социалистами и считал социал-революционеров, меньшевиков и большевиков своими врагами в одинаковой мере.

Он был способным человеком, опытным в своём деле. Он знал методы деятельности революционного подполья и успешно вычислял тайные ячейки. Он всегда предпочитал перестраховаться и арестовывал каждого, кого считал хотя бы слегка подозрительным. Он поощрял доносы, что неизбежно вело к сведению личных счетов и мести. Он казнил предполагаемых большевиков, взятых в плен. Тюрьмы были заполнены невиновными людьми. Он снял с должностей и арестовал нескольких социалистов — почётных мировых судей, даже нескольких, которые ранее отказались служить большевикам.

Возможно, в результате деятельности Климовича большевистское подполье, которое в Крыму никогда не было особенно сильным, очень малого достигло в 1920 году. Контрразведка была значительно менее успешна против зелёного партизанского движения. Крестьяне, которые хорошо знали местность, расположились в холмах и связали относительно большое количество солдат. Климович успешно раскопал связи между красными и зелёными, но ему не удалось уничтожить партизан.

Какие бы ошибки Врангель, возможно, не совершал в формировании своей администрации, он мастерски управлялся с общественным мнением. У него была склонность к театральности. Врангель производил огромное впечатление: он был исключительно высоким и стройным и изучал уверенность в себе. Даже в случаях, когда новости с фронта были плохими, его слова могли успокоить слушателей и предотвратить панику. Он изъяснялся просто и обладал талантом создавать фразы, полностью готовые для использования агитаторами. Например, генерал Махров в своём меморандуме предложил отказаться от названия «Добровольческая армия», потому что оно одновременно не обладает хорошей репутацией и не соответствует действительности. Он предложил громоздкое название «Крымская Русская армия». Врангель усовершенствовал идею и 11 мая опубликовал указ, изменяющий имя его военной силы на «Русская армия». Это было умное решение, поскольку новое название подразумевало, что враг в той или иной степени менее русский.

Врангель не возродил целиком и полностью дискредитированное агентство пропаганды ОСВАГ. Вместо этого он создал политический отдел генерального штаба, отвечающий за вопросы пропаганды. Генерал-квартирмейстер Махрова, полковник Дорман, был либералом, который выбрал просвещённых цензоров и установил хорошие отношения с большинством издателей газет. Однако либерализм Дормана скоро вызвал подозрения генерала Климовича, и Дорман не только потерял свою должность, но и был вынужден покинуть Россию. Когда Кривошеин прибыл в Крым, он настоял, чтобы вопросы печати были переведены из генерального штаба в управление внутренних дел.

В июне 1920 года отдел печати возглавил монархический журналист Г.В. Немирович-Данченко. Даже в рамках управления внутренних дел Немирович-Данченко обнаружил, что большинство его подчинённых было молодыми офицерами генерального штаба. В тот момент, когда армии требовались все способные сражаться люди, офицеры занимали посты, которые лучше бы заняли гражданские. Молодые люди, которые очевидным образом не хотели рисковать жизнью на фронте, в то же время чрезвычайно возмущались тем, что работают на гражданского, и исключительно усложняли жизнь своего нового начальника. 30 сентября Немирович-Данченко подал в отставку, а на его место был назначен профессор Г.Г. Вернадский, чей срок пребывания в должности был слишком коротким, чтобы многого добиться. Позднее в Америке он приобрёл большую известность как ведущий историк России.

Отдел печати не издавал своих собственных газет, а субсидировал существующие. Поскольку на открытом рынке бумага была практически недоступна, все газеты зависели от бесплатной бумаги из отдела печати. Правительство расходовало ценную иностранную валюту на импорт бумаги. В этих условиях контролировать газеты было легко; в зависимости от поведения издателей правительство выдавало или отнимало бумагу. Несмотря на исключительно сложные условия, в которых издавались газеты, их число по какой-то причине росло.

Врангель исключительно интересовался газетами. Будучи тщеславным человеком, он хотел знать всё, что местная и иностранная пресса писала о нём и его режиме. Он читал большинство важных местных газет и прямо вмешивался, когда обнаруживал что-то не в своём вкусе. Он считал, что газеты должны сообщать только благоприятные новости, и не терпел никаких намёков на неудовлетворённость. Даже те газеты, которые наиболее преданно поддерживали точку зрения его правительства, часто страдали от цензуры. Они часто выходили с пустыми колонками — явными признаками работы военных цензоров.

Врангель уделял особое внимание зарубежной прессе. Политический отдел генерального штаба продолжал нести ответственность за поддержание контактов с иностранными журналистами. Он готовил новостные репортажи из местных газет для иностранных корреспондентов. Он также субсидировал русские газеты за рубежом и содержал представителей в важных европейских столицах. Близкий сподвижник Врангеля А.А. фон Лампе работал в Константинополе, а фон Дрейер — в Берлине.

Газета Бурцева «Общее дело», выходившая в Париже, получала поддержку из Крыма. Её представители быстро реагировали на статьи, которые считали неблагоприятными для Белого движения. Так им удавалось противостоять дискредитирующей известности и создавать относительно положительный образ Врангеля.

В середине лета правительство учредило школы для агитаторов. После двух недель обучения студенты отправлялись в деревни, чтобы знакомить население с новым земельным законом и говорить о различных вопросах. Они также обращались к слушателям из числа солдат. Точка зрения, которую выражали агитаторы, была бескомпромиссно реакционной. Они не гнушались простым, однако могущественным оружием антисемитизма.

Белая пропаганда не особенно успешно влияла на врага. Правительство время от времени отправляло на большевистскую территорию аэропланы, сбрасывающие листовки. Оно также использовало тактику, впервые применённую большевиками: распространение поддельных воззваний. Фальсифицированные документы ставили перед собой задачу показать, что большевики почти в панике и считают Врангеля самым опасным врагом. Хотя фальсификаторы допускали некоторые глупые ошибки, например называли Савинкова революционером, эти документы были достаточно искусно сочинены.

Те, кто описывают политику Врангеля как левую, основываются по большей части на законе 1920 года о земельной реформе. Отношение белых лидеров к земельной реформе претерпело примечательные изменения. Тогда как в 1918 году в главном командовании Деникина едва ли поднимался этот вопрос, к 1919 году он превратился в крайне противоречивую тему. На последнем этапе борьбы большинство советников Врангеля соглашалось, что некоторое число помещичьей земли необходимо разделить между крестьянами. Врангель, который ранее критиковал почти каждый аспект политических мер Деникина, так и не поддержал земельную реформу в 1919 году; напротив, он, кажется, возражал против этой идеи.

Кривошеин не одобрял слабых попыток правительства Деникина узаконить предшествовавшие захваты земли и, как лидер «Совета государственного объединения России», выступал против земельной реформы. Но уроки крупных поражений 1919 года были слишком очевидны, чтобы их проигнорировать. Даже консервативные помещики умерили противостояние в момент, когда Белое дело казалось в любом случае почти безнадёжным.

Показателем изменения отношения стал меморандум, который генерал П.С. Махров, начальник штаба, вручил Врангелю, когда тот вступал в должность. Этот документ включал несколько наиболее радикальных предположений, которые когда-либо формулировались лидером белых. По вопросу земельной реформы Махров предложил, чтобы в Крыму был установлен максимум 100 десятин (270 акров), а земли сверх этого подлежали немедленному и принудительному отчуждению. Эта земля будет бесплатно распределена среди крестьян. Махров писал, что обещания, которые делали обе стороны в Гражданской войне, породили у крестьян понятный скепсис и что только быстрые и решительные действия могут восстановить их веру и обеспечить успех работы по белой мобилизации. Врангель был готов взять в союзники дьявола, но не был готов зайти настолько далеко, чтобы отдать землю крестьянам без оплаты. Он написал на полях меморандума Махрова: «Это правда. Но это предложение невозможно осуществить, потому что у нас нет денег на компенсацию помещикам. Первым шагом по улучшению сельскохозяйственной ситуации должно стать разделение на участки государственных земель и обязательное возделывание всех пригодных земель».

Хотя Врангель не принял радикального предложения Махрова, он был полон решимости не следовать примеру Деникина и не откладывать вопрос в долгий ящик. Он хотел не только разработать земельную политику, но и сделать это быстро. После всего лишь нескольких дней у власти он уполномочил Г.В. Глинку собрать комиссию для разработки проекта реформы; на выбор коллег он дал Глинке три дня. Бывший сенатор Глинка работал в царском министерстве землеустройства и земледелия под началом Кривошеина, и большинство других членов комитета имело безукоризненно консервативные послужные списки. Друг Врангеля генерал Левашов ранее был председателем союза землевладельцев на Юге России, граф Апраксин — губернатором Таврической губернии, В.С. Налбандов входил в реакционное правительство генерала Сулькевича, а П.П. Зубовский ранее был заместителем министра земледелия и землеустройства. Только двое были приверженцами реформы: В.А. Оболенский, крымский лидер земства, и К.О. Зайцев, молодой экономист. Когда газеты опубликовали список членов комиссии, пошли слухи, что Врангель в действительности не хочет раздела земель, а создал эту комиссию только для того, чтобы ослабить критику. Правда была менее мрачной. Врангель одобрил эту консервативную комиссию по той же причине, по которой выбрал в помощники представителей старого режима: он доверял только этим «правым рукам».

20 апреля комиссия приступила к работе в Ялте. Вскоре Врангель решил расширить обсуждение. 4 мая он созвал специальную конференцию в Симферополе для обсуждения земельного вопроса. В шестидневной конференции, кроме членов комиссии Глинки, принимало участие несколько выборных представителей крестьян. Врангель хотел, чтобы каждый из четырёх районов (уездов) прислал двух представителей, но в Симферополь прибыли только три крестьянина. Так и не выяснилось, кто их выбрал. В любом случае, эти люди в ходе обсуждения практически всё время хранили молчание. Симферопольская конференция разошлась без ощутимых результатов.

Однако Ялтинская комиссия продолжила встречи более чем на месяц. Главнокомандующий направил Глинке меморандум для руководства работой. Основные его пункты были схожи с идеями, которые Деникин высказывал годом ранее в своём письме к Особому совещанию:

Планы реформы получили широкую огласку. Врангель опубликовал свой меморандум в газетах, и пресса также подробно сообщала о дебатах, происходящих в Ялте и Симферополе. Правительство даже сообщило своим представителям за границей о проекте. С самого начала было очевидно, что главной целью режима было получение иностранной и внутригосударственной поддержки.

Дебаты комиссии Глинки были бурными. Значительное меньшинство продолжало возражать против какой бы то ни было земельной реформы; большинство понимало, что что-то необходимо сделать, и после многочисленных предупреждений Врангеля очень неохотно приняло принцип насильственного отчуждения; немногие считали, что для получения сочувствия крестьян необходимо принять немедленные и радикальные меры. Врангелю неоднократно приходилось оказывать давление, чтобы предотвратить раскол.

Консерваторы повторяли свои прежние аргументы: настоящее время неразберихи не подходит для экспериментов с аграрными отношениями; в этот период инфляции кредит недоступен, а цену земли невозможно определить; в России опасно попирать принцип частной собственности, потому что люди через короткое время могут потребовать разделения садов, фабрик и даже зданий; армия не должна рисковать потерей поддержки класса землевладельцев; земельная реформа породит экономический хаос. Хотя консерваторы оказались в меньшинстве при голосовании, их взгляды повлияли на итоговый проект.

Комиссия первым делом взялась за самый критически важный вопрос. Она согласилась, что крестьяне должны вернуть незаконно захваченную землю, и пообещала компенсацию помещикам. Вопрос, который не один год смущал белых, наконец был решён.

Когда комиссия перешла к вопросу обеспечения землёй безземельных, она прежде всего решила, что этот проект будет применён только к Крыму, а необходимые меры в других местах будут определены позднее. Это решение очень сильно упростило работу, поскольку Крым был губернией, где земельный голод был слаб. Действительно, в северной половине губернии земля оставалась необработанной. Как следствие во время Революции и Гражданской войны было очень мало случаев захвата земель. Действительно, спорно, были бы уроки земельной реформы в Крыму применимы к стране в целом. Врангель и его советники упорно работали над реализацией реформы некоторого рода, но в тяжёлых условиях Гражданской войны эта задача была почти невыполнимой. Есть все основания задуматься, как белые решили бы этот вопрос в губерниях, где аграрные отношения были намного более ожесточёнными.

После дебатов участники пришли к соглашению о необходимости создания четырёх окружных (уездных) комиссий и одной губернской комиссии. Представители Земельного банка доказывали, что у банка есть опыт подобной работы и поэтому он должен отвечать за земельную реформу. Большинство отклонило предложение, боясь, что банк будет неизбежно смотреть на проблему исключительно с коммерческой точки зрения. Планировалось, что в комиссии войдут представители организации земства, представители управлений юстиции, внутренних дел и финансов, а также избранные представители, но только люди, которые сами владеют землёй. Главной задачей комиссий будет продавать землю и посредничать между собственниками земли и крестьянами. Все продажи должны будут проходить через комиссию. Создатели закона хотели свести контакт крестьянина и помещика к минимуму, поскольку казалось, что это будет наилучшим способом уменьшить классовую вражду. Губернская комиссия будет осуществлять надзор за работой районных организаций.

Вызвал некоторые разногласия вопрос, чьи именно земли будут подлежать насильственному отчуждению. За исключением представителей Земельного банка, все согласились, что должна быть разделена необрабатываемая земля и земля, принадлежащая Земельному банку. Сходным образом было решено, что будут разделены земли, которые ранее сдавались в аренду. Некоторые члены комиссии считали, что три года аренды — это достаточное временно́е ограничение, но большинство сошлось на шести. Комиссия не сделала попыток установить максимальный размер земельного участка и оставила эту задачу будущим районным комиссиям. Те, кто в прошлом арендовал землю, будут иметь преимущество при её покупке, поскольку было сочтено, что они обладают необходимыми орудиями для её возделывания. Интересно, что районным комиссиям было приказано принимать решения в пользу личной собственности. Коммунам позволялось покупать землю только при условии, что они должны расформироваться в течение пяти лет. Этот антиколлективистский уклон показывает, что идеологическая основа данного проекта восходит ко временам Столыпина. Также возможно, что белые находились под влиянием большевистской пропаганды и считали, что коллективная форма землевладения неминуемо приведёт к социализму.

Члены комиссии надеялись использовать как можно меньше силы против помещиков и поэтому решили, что насильственное отчуждение начнётся не раньше 1 марта 1921 года, надеясь, что помещики используют это время, чтобы свободно продать землю. Консерваторы хотели выиграть время. Они считали, что в случае победы Врангеля необходимости делить землю не будет. Обследование земель, подлежащих принудительной продаже, должно было начаться только 1 января 1921 года. Из всех норм плана земельной реформы эта была самой нерациональной.

В.А. Оболенский, наиболее либеральный член комитета, ожесточённо набросился на этот пункт. Он подал особое мнение, в котором указал, что, поскольку крестьяне в прошлом сталкивались с несколькими правительствами, они вообще не верят, что существующий режим продлится дольше, чем предыдущие. Они воспримут новости об откладывании как знак того, что правительство не намерено проводить серьёзную земельную реформу. Он доказывал, что будет ошибкой надеяться многочисленных добровольных продаж: обе стороны станут ждать благоприятных условий. Когда фронт окажется неподалёку, крестьяне не будут покупать, думая, что большевики либо дадут им землю бесплатно, либо не признают действительной сделку, заключённую их врагами. Когда фронт окажется в некотором отдалении, у помещиков не будет стимула продавать, потому что деньги почти бесполезны.

Оболенский настаивал, что главной целью реформы должно быть скорее получение поддержки крестьян, чем экономические улучшения. Он считал, что крах 1919 года возник из-за неспособности правительства Деникина удовлетворить желание крестьянами земли. Земельная реформа на этот момент необходима, а выживание режима зависит от хорошего отношения крестьянства. Владельцы земли, конечно, пострадают от введения радикального плана, но другие слои населения уже сильнее пострадали в ходе Гражданской войны. Если же соображения чисто экономические, лучшим курсом будет вообще не осуществлять никакой реформы. В этой обстановке главной экономической задачей комиссии должно быть сокращение неизбежного беспорядка до минимума. Он боялся, что крестьяне, которые в прошлом арендовали землю, сейчас, не имея денег для покупки земли, будут насильственно выгнаны с земли со своим скотом, и им будет некуда деваться. Оболенский хотел защитных мер для избежания хаоса. В его представлении проект в том виде, в котором он был разработан комиссией Глинки, был провален как с политической, так и с экономической точек зрения. Хотя он не убедил большинство, его мнение очевидным образом повлияло на ход мыслей генерала Врангеля.

Врангель был шокирован реакционным характером проекта. Он в полной мере принял во внимание мнение Оболенского о том, что ждать ещё целый год — это ошибка. Вместо того чтобы принять работу комиссии, он отдал Глинке приказ сформировать новую комиссию и представить принципиальные изменения. Итоговый проект, который Врангель опубликовал 7 июня, в некоторых важных отношениях отличался от плана, изначально разработанного комиссией Глинки.

Врангель издал два закона. Первый касался сути реформы, а второй — механизмов её реализации. Закон о земле содержал следующие пункты:

Второй закон приказывал учредить районные (волостные), окружные (уездные) и губернские советы. Примечательной чертой закона было положение о запрете входить в эти советы безземельным крестьянам и членам сельских коммун.

Земельный закон Врангеля вряд ли был радикальным. Он определённо не был «всеобщим перераспределением», о котором ранее мечтали народники. Он не обещал уравнивания земельных наделов или чего-то для каждого безземельного крестьянина. Положения закона о земле были прямо направлены против коммун, а своим довольно явно выраженным предпочтением богатых крестьян бедным закон продолжал традиции Столыпина. Исключены оказались не только бедные крестьяне, но, что очевидно, и те, у кого не было сельскохозяйственного инвентаря и животной тягловой силы и кто вряд ли был способен обрабатывать больше земли без финансовой поддержки, которой не ожидалось. Компенсация помещикам, конечно, была щедрой.

Во время, когда цены на землю были низкими, высчитывание стоимости земли на основе прошлых урожаев было выгодно помещикам. Можно утверждать, что положения закона отвечали интересам помещиков как минимум в той же мере, что и интересам крестьян. Но, что, возможно, хуже всего, этот закон был исключительно запутанным. Столь сложный законодательный акт мог бы быть оправданным в мирное время, но в обстановке гражданской войны эта сложность была несомненной стратегической ошибкой. Однако, несмотря на все недостатки этого закона, заслуга Врангеля состоит в том, что он устоял перед искушением отложить этот вопрос или избежать его. В отличие от всех остальных лидеров Белого движения, он полностью осознавал значимость земельной реформы и, пока оставался у власти, посвящал этому проекту значительное количество сил. Очевидно, что без его огромной решимости планы реформы были бы сорваны его консервативными советниками.

Именно Врангель несёт ответственность за начало распределения земель. Кажется, также его идеей было создание более чем сотни районных советов вместо четырёх окружных комиссий, предусмотренных комиссией Глинки. Эти советы обладали значительной автономией: они самостоятельно устанавливали, сколько именно земли могут сохранить помещики, и стоимость земли. Приблизив земельную реформу к уровню деревни, Врангель надеялся ускорить работу.

Реализация земельной реформы оказалась исключительно трудной. Сложность закона означала, что крестьяне не понимали многих его особенностей. Поэтому самой ближайшей задачей было ознакомить население с новым законом. Неповоротливому механизму пропаганды понадобилось много времени даже на то, чтобы издать и распространить земельный закон в виде брошюры. По глупости в первые несколько недель власти требовали по 100 рублей за маленькую брошюру (половина цены коробка спичек). Неумелая пропагандистская работа разгневала Врангеля, который снова и снова требовал от подчинённых исправить ситуацию. В июле правительство начало мощную пропагандистскую кампанию: с аэропланов сбрасывали листовки в Крыму, а также на территории Советов; отдел пропаганды подготовил упрощённую версию земельного закона; для помощи в популяризации реформы правительство также прибегло к услугам учителей, деревенских старейшин и землемеров.

Создание механизма перераспределения земли неизбежно заняло время. Как сообщал представитель управления земледелия и землеустройства в сентябре, было сложно учредить советы, потому что наиболее уважаемые и видные люди не хотели входить в них. Они ожидали, что вскоре придут большевики, и не желали себя компрометировать. Он рекомендовал отложить эту реформу на территориях вблизи фронта, пока не установится некоторый уровень стабильности. Первые районные (волостные) советы были сформированы в июле. К середине сентября из 140 районов под властью Русской армии сформированные советы были в 86. Также начали работу четыре окружных (уездных) совета.

Задачи советов на местах были комплексными и трудновыполнимыми. Во-первых, требовалось установить, сколько земли доступно в конкретном населённом пункте. Во-вторых, надо было выяснить потребности населения в земле. В-третьих, необходимо было установить нормы, которые будут применяться в районе. В-четвёртых, советы должны были собрать данные о прошлых урожаях, чтобы определить стоимость земли. За несколько месяцев существования районных советов было маловероятно, что многие сделают больше, чем исследуют доступную землю и установят размер максимального надела. Понятно, что количество земли, которое мог сохранить землевладелец, сильно отличалось от района к району. В то время как в некоторых районах оно достигало 600 десятин (1620 акров), в других оно составляло всего 100 (270 акров). Выделяемые крестьянам участки соответственно варьировались от 10 до 150 десятин. Действительная передача земли, являющаяся непосредственным результатом земельного закона, наверняка была исключительно редкой.

Врангель получал доклады о том, что некоторые помещики пытались саботировать закон, отрицая при крестьянах, что такой закон существует. Другие говорили крестьянам, что существующий режим не продлится достаточно долго для проведения реформы. Но безразличие крестьян было, вероятно, более серьёзным препятствием, чем сопротивление землевладельцев. Крестьяне не верили, что режим Врангеля продержится долго. Также они считали цену на землю слишком высокой и надеялись получить её от большевиков бесплатно. Большевики не упускали ни одной возможности подорвать доверие крестьян к земельной реформе Врангеля. Они тоже использовали аэропланы для разбрасывания листовок, говорящих крестьянам, что этот закон служит только интересам помещиков и что никакая это вообще не реформа. Большевики также распространяли среди крестьян сфабрикованные документы, которые, как заявлялось, были секретными инструкциями Врангеля советам, приказывающими не осуществлять реформу. Врангель боялся, что медленная работа советов может убедить людей в подлинности этих документов.

Основной целью земельной реформы Врангеля было получение поддержки крестьянства. Трудно установить степень её успешности; мнения современников-наблюдателей противоречивы. Кажется, что крестьяне уже до того сформировали представление о двух противостоящих сторонах Гражданской войны, и половинчатой земельной реформы было недостаточно, чтобы изменить мнение многих. Возможно, успешная попытка обуздать беззаконие сильнее изменила жизнь деревень и больше сделала для повышения популярности Белой армии, чем неудавшаяся земельная реформа.

Промышленная, финансовая и трудовая политика Врангеля была даже менее «левой», чем его земельный закон. Экономика Крыма лежала в руинах. Развал системы перевозок разрушил внутреннюю торговлю; война отрезала полуостров от нормальных поставок сырья и рынков; инфляция и отсутствие веры в способность режима выстоять удерживали промышленников от повторного открытия фабрик. В 1920 году промышленное производство снизилось, по сравнению с уже удручающе низкими показателями тревожного 1919 года. Режим не мог долго существовать без внешней торговли и иностранной экономической поддержки.

Белым требовалось очень многое из-за границы. Флот не мог действовать без угля. Население было полностью лишено мяса и животных жиров. Главное командование постоянно забрасывало генерала Лукомского, своего представителя в Константинополе, просьбами о товарах, которые нельзя было достать в России.

У белых, однако, было недостаточно средств. Они надеялись получить долю военной контрибуции Германии, пытались продать часть российского коммерческого флота и хотели получить официальное признание за рубежом как полноправные владельцы государственной собственности России. Ни одна из этих попыток не увенчалась успехом. В этой ситуации было необходимо как можно больше экспортировать, чтобы получать кредиты за рубежом.

В первые несколько недель существования правительство Врангеля продавало за рубеж вино, фрукты, кожу, табак и соль, однако продажа этих товаров не принесла и приблизительно достаточного дохода. Было бы очень заманчиво экспортировать зерно, но у армии его было недостаточно. В апреле генерал Вильчевский, глава управления снабжений, сообщил кабинету министров, что необходимо принять строгие ограничительные меры, чтобы гарантировать снабжение армии до следующего урожая. Когда Врангель в июне решил захватить Таврию, одной из его главных целей было добыть зерно. К счастью, на недавно занятых территориях урожай в 1919 году был прекрасным, и у крестьян были значительные запасы продовольствия.

Спекулянты быстро начали извлекать преимущества из этой ситуации. Поскольку рубль практически ничего не стоил, лучшим способом сохранить благосостояние было приобретать товары, особенно зерно, для экспорта, а потом аккумулировать иностранную валюту. Многие предприниматели, которые уехали в Европу под предлогом заключения торговых сделок, так и не вернулись в Россию. Правительство вскоре столкнулось с опасностью потери драгоценных запасов зерна без получения необходимых материальных ценностей из-за границы. Белые, которые позиционировали себя как защитники частной собственности и свободы предпринимательства, были вынуждены установить монополию на внешнюю торговлю. Это действие, которое явно напоминало методы коммунистов, вызвало некоторое беспокойство. Торговые представители белых за границей всегда подчёркивали, что эта монополия чрезвычайная и является временной мерой.

Экспорт зерна (преимущественно ячменя) не мог покрыть расходов на всё необходимое белым; он был необходим для получения кредитов. Врангель, к несчастью, был вынужден иметь дело с французами, а не со значительно более щедрыми британцами. Будучи заинтересованы в его больших военных успехах, они всё же вели жёсткий торг и хотели платы за всё, что поставляют. Врангелю приходилось принимать унизительные условия в обмен на помощь. В обмен на как минимум часть запрошенного белым пришлось согласиться признать долг России перед Францией и пообещать после победы начать с платежей именно ей под 6.5 процента годовых в течение 35 лет. В качестве гарантии займа Франция получала право использовать европейскую железную дорогу России, контролировать таможню и пошлины в портах Чёрного и Азовского морей и располагать всем экспортным зерном Украины и Кубани. В дополнение белые давали в залог три четверти нефтяного и четверть угольного производства Донецкого бассейна. Деникин никогда бы не согласился на такие условия. Нельзя не признать, что положение Врангеля было значительно хуже; прекращение поддержки означало бы для него почти немедленный крах.

Восстановление экономики замедлял жестокий финансовый кризис. Поскольку союзники не оказывали русским друзьям щедрой поддержки, единственным источником денег для войны был народ Крыма. Бернацкий, глава управления финансов, хотел обложить население налогом и ввёл налог на продажи. Эта форма косвенного налогообложения сильнее всего ударила по бедным. Однако прибыли от налога на продажи было совершенно недостаточно, и монополии, например на продажу соли, здесь не сильно помогали. У правительства не было альтернативы, кроме безоглядного использования печатного станка. Инфляция свирепствовала. Цены росли так быстро, что денег постоянно не хватало, притом, что печатный станок работал постоянно. В течение 1920 года белый режим напечатал 176 миллиардов рублей. (В царской России в 1914 году в обращении было 1.6 миллиарда рублей.) Бернацкий приказал напечатать 22 миллиарда рублей в Англии и создал план по девальвации, но режим пал раньше, чем этот проект был реализован.

Последствия финансового краха были масштабными. Совсем как в Советской России, деньги потеряли свою ценность, а их место заняли различные товары. В Крыму использовались табак, вино и ячмень. Крестьяне не хотели продавать товары правительству за не имеющие ценности деньги. В условиях, когда деньги были почти бесполезны, организованное экономическое планирование не представлялось невозможным.

Инфляция была одновременно причиной и результатом необузданной спекуляции. Каждый старался защитить себя, торгуя на чёрном рынке, запасая ценные товары и обходя правила. Правительство тщетно принимало все более суровые законы против спекулянтов. Препятствием не стала даже угроза смертной казни. Режим обещал доносившим на спекулянтов сначала 5, а потом 10 процентов конфискованного имущества. Газеты были полны отчётов о поимке и приговорах виновным. Но, похоже, ничто не помогало.

Но кто страдал больше всех, так это городская беднота, рабочие. В Крыму, где не было хорошо развитой промышленности, в 1920 году насчитывалось всего двенадцать тысяч рабочих. Врангель был готов уступить этот малочисленный рабочий класс врагу. Его режим не делал никаких попыток облегчить их проблемы и перетянуть их на свою сторону. Махров в своём примечательном меморандуме уделил рабочему вопросу мало места. Его рекомендации просто повторили законы Деникина о труде. Он хотел, чтобы Врангель подтвердил восьмичасовой рабочий день, позволил рабочим организовать страховые и пенсионные общества и выпустил законодательные акты, ограничивающие женский и детский труд. Далее он рекомендовал белым не отталкивать профсоюзы. Врангель написал на полях меморандума: «Верно, но мы не можем сделать всё, принимая во внимание состояние наших финансов». Сложно предположить, о чём он думал, ведь ни одна из этих рекомендаций не подразумевала крупных финансовых затрат.

Инфляция очень жестоко ударила по рабочим. С января по октябрь 1920 года цена на хлеб выросла в 80 раз, цена на сахар — в 220 раз, а цена на картофель — более чем в сто раз. Зарплата, конечно, тоже увеличилась, но совершенно недостаточно, чтобы соответствовать ценам. Поскольку большинство рабочих в Крыму было занято на мелких производствах, организованных забастовочных движений было всего несколько. Портовые рабочие Севастополя в июне остановили работу, требуя повышения заработной платы. Поскольку эта забастовка угрожала флоту, власти отреагировали активно: полиция арестовала лидеров и мобилизовала рабочих. Такие меры прекратили забастовку, и после этого происшествия рабочие больше не оказывали организованного сопротивления режиму Врангеля.

Врангель редко брался за рабочий вопрос. Вот что он сказал как-то раз 9 июля кабинету министров: «Крестьянство нас поддерживает, как и бо́льшая часть интеллигенции, но по-другому дело обстоит с рабочими, которые составляют самую враждебную часть населения. Мы должны принять срочные меры: нам надо дать рабочим все в соответствии с интересами государства, но другая сторона медали в том, что мы самым решительным образом должны бороться с забастовками».

Врангель извлёк уроки из ошибок Деникина. Он видел, что недальновидные и негибкие политические меры Деникина по отношению к национальным меньшинствам привели движение на грань катастрофы, и поэтому был готов идти на уступки. Однако его бо́льшая гибкость больше не имела значения.

В 1918–1919 годах Деникину приходилось иметь дело с многообразием хорошо организованных движений, которые выдвигали далеко идущие требования. В 1920 году в Крыму единственное значительное меньшинство представляли татары, составлявшие примерно четверть населения. К этому моменту татары перестали доверять обеим сторонам Гражданской войны. В январе 1918 года большевики распустили их собрание, Курултай. Во второй половине 1919 года Деникин проявил безрассудно враждебное отношение к их националистическим чаяниям: запретил все татарские организации и восстановил в должности назначенного царём муфтия, мусульманского религиозного лидера, который был отстранён от должности самими татарами в 1917 году.

Врангель не только разрешил татарские организации, но и в мае 1920 года обратился к их собранию и пообещал им после победы широкую автономию. Но если принять во внимание пассивность татар, вопрос автономии не имел неотложной и практической важности, и Врангель уделял ему мало внимания. Его бюрократический аппарат не один месяц работал над подготовкой законодательства, которое определило бы границы автономии. Проект был завершён только в октябре, но у кабинета министров не было времени обсудить его, так что он так и не был обнародован. В июне муфтий решил уйти с поста, и обязанностью Врангеля как главнокомандующего было назвать его преемника. Он так этого и не сделал. Земельный закон Врангеля и закон о земстве не учитывали особых потребностей татар. Проект земельной реформы защищал крупные землевладения мусульманской церкви, как защищал собственность всех церквей.

Врангель неоднократно критиковал Деникина за то, что тот уступал требованиям казаков; теперь найти разумный компромисс с ними стало его задачей. Казаки помнили Врангеля как человека, который в ноябре 1919 года разогнал кубанскую раду, и это воспоминание препятствовало лёгкости сотрудничества, но во многих отношениях он находился в лучшем положении, чем ранее Деникин. Теперь казаки финансово зависели исключительно от Верховного командования. Наиболее радикальные политики так и не прибыли в Крым, и поэтому законодательные собрания были менее воинственными, чем раньше; в любом случае, эти собрания потеряли бо́льшую часть могущества, так что главнокомандующий работал по большей части с атаманами, а не с непокорными политиками. Вскоре после прихода к власти он провёл совещания с Богаевским по Дону, Вдовенко — по Тереку, а Букретовым — по Кубани, которые без сопротивления приняли его декларацию от 11 апреля, в которой он объявлял о непосредственном руководстве всеми армиями и оставлял за собой ведение внешней политики. Он обещал атаманам, что будет время от времени консультироваться с ними и восстановит автономию войск, как только появится возможность.

Несмотря на такое многообещающее начало, вскоре возникли проблемы. Хотя Врангель считал Богаевского близким товарищем, его взаимоотношения с командованием Донской армии, генералами Сидориным и Кельчевским, были натянутыми. Предшественник Врангеля, генерал Деникин, уже в конце марта понял, что должен сместить генерала Сидорина после резких перепалок в Новороссийске, но не сделал этого, предположив, что сложную ситуацию облегчит его собственная отставка. Он ошибался. Сейчас Сидорину было сложно сотрудничать с любым из российских генералов. Он хотел возглавлять свою армию в попытке освободить Дон и предпочёл бы разорвать все отношения с Добровольческой армией. Эта кампания так и не состоялась, потому что Богаевский настаивал на самоубийственности подобного предприятия и утверждал: в данных обстоятельствах сотрудничество с российскими офицерами важнее, чем когда бы то ни было. Сидорин планировал реорганизовать свои силы, а затем уйти в отставку.

Неудивительно, что разногласия между Врангелем и Сидориным вскоре стали очевидными. Эти два генерала находились на противоположных краях политического спектра антибольшевистского движения. Врангель был лидером правых, а Сидорин, частично под влиянием своего начальника штаба генерала Кельчевского, всё больше смещался влево. Негативные последствия имела и попытка Врангеля получить помощь Сидорина в интригах против Деникина в декабре 1919 года, а память об этом событии увеличила их взаимную враждебность.

Искрой, которая воспламенила борьбу, стала редакционная политика газеты «Донской вестник», издававшейся командованием Дона. Редактор газеты, граф дю Шайла, был начальником политического отдела штаба Донской армии. Статьи в газете превозносили достижения Мартовской революции, обвиняли белых в том, что они не принесли людям свободу, защищали построение федеральной и демократической России и обещали создание казацкого государства с участием Дона, Кубани и Терека. Поскольку «Донской вестник» был официальной газетой Донской армии, цензоры придирчиво его не изучали, и Врангель некоторое время не знал о его политической направленности. Он привлёк его внимание, потому что издатель конкурирующей газеты в Евпатории, «Евпаторийский курьер», некто Ратимов, пожаловался Кутепову, который незамедлительно уведомил главнокомандующего. 19 апреля Врангель закрыл «Донской вестник», отдал приказ об аресте графа дю Шайла и велел Сидорину, Кельчевскому и квартирмейстеру генералу Кислову немедленно прибыть в Симферополь. Богаевский тщетно пытался вмешаться. Врангель уже решил использовать возможность и сокрушить оппозицию. Он арестовал офицеров и передал их под трибунал. Главнокомандующим Донским корпусом он назначил генерала Абрамова. Учитывая возможность того, что казаки окажут сопротивление, арест командиров был опасным шагом. Действительно, Сидорин не признавал прав Врангеля его арестовать и обдумывал воззвание к последователям о защите. Атаман Богаевский, однако, указывал, что конфронтации, которая неизбежно будет иметь катастрофические последствия, необходимо избежать любой ценой, и убеждал Сидорина подчиниться. Врангель полностью осознавал, что существует возможность вооружённого столкновения, и отдал войскам приказ быть готовыми к такому событию.

Генерал Драгомиров был членом трибунала, возглавляемого военным прокурором Селецким. Казаки считали участие Драгомирова особенно несправедливым, так как «Донской вестник» нападал на него лично за то, что он возглавлял Особое совещание. Граф дю Шайла, помня о судьбе Калабухова, повешенного Врангелем в ноябре 1919 года, пытался покончить с собой. Ему удалось только нанести себе рану, но он не мог предстать перед судом. Суд вынес оправдательный приговор Кислову, но приговорил Сидорина и Кельчевского к каторге. Врангель мудро смягчил приговор до увольнения из армии, и оба эти генерала немедленно покинули страну. Он достиг своей цели: взял командование Доном под жёсткий контроль и показал врагам, что не потерпит оппозиции.

Когда трибунал в сентябре судил графа дю Шайла, тот был признан невиновным. Для главного командования это была в некотором роде неловкая ситуация, ведь как редактор газеты он должен был быть обвинён в первую очередь. Было мало смысла в том, чтобы оправдать его и признать виновным его начальство за то, что его не остановили. Однако к сентябрю политическая ситуация изменилась, и суд привлёк немного внимания. Врангель приказал графу дю Шайла покинуть страну. Таким образом, «невинные» и «виновные» понесли одинаковое наказание.

После смещения с поста Сидорина донские казаки больше не причиняли Врангелю беспокойства. Восстановленный Круг был лишь тенью себя прежнего. Бывший представитель управления финансов Карженевский сформировал правительство, которое было сокращено до половины прежнего размера. Оно потеряло право на выпуск денег, и Врангель обращался с казаками как с бедными родственниками, время от времени неохотно выдавая им небольшие суммы.

Казаки Терека не имели политической значимости. Это было всего несколько тысяч бойцов. Атаман Вдовенко никогда не возражал против политики Врангеля, а правительство, которое было эфемерной организацией, не оказывало влияния на политическую жизнь Белого движения.

Как всегда, самой большой проблемой оказались кубанские казаки. Основная часть их армии оставалась на Северном Кавказе, окружённая большевиками, зелёными и грузинами. Врангель считал необходимым объединить войска, выведя армию в Крым. Атаман Букретов, напротив, сопротивлялся этому, возможно потому, что понимал: вливание его частей в основную армию приведёт к потере независимости. Но Врангель был настроен решительно. Он держал атамана под домашним арестом, пока тот не согласился прийти на берег Чёрного моря и принять командование операцией. Ситуация кубанской армии была критической. Большевики возобновили наступление, и казаки паниковали: некоторые бежали в горы, другие просили убежища в Грузии, а многие сдались в плен. Белым удалось эвакуировать лишь часть исходных военных сил. Погрузка на суда, закончившаяся 4 мая, снова осуществлялась в трудных условиях. Хотя британцы предоставили несколько кораблей, судов в гавани было недостаточно, и лошадей и тяжёлое оборудование пришлось оставить. После этого панического бегства Букретов, не найдя поддержки ни в главном командовании, ни среди казаков, подал в отставку.

Объединение армий и отставка Букретова не решили политических проблем Кубани. Согласно её конституции, председатель правительства Иванис стал исполняющим обязанности атамана. Рада, однако, отказалась признать его, сидя в Крыму, и обвиняла в событиях на Черноморском побережье, и в особенности в капитуляции части армии перед большевиками, скорее его, чем Букретова. Рада объявила Иваниса предателем. Иванис, в свою очередь, отверг право группы политиков действовать от имени рады и не признал законности их решений. Он надеялся сделать опорой своей власти собрание радикальных политиков, которые бежали в Грузию, не желая продолжать сотрудничества с российскими офицерами. Крымская рада решила избрать атаманом генерала Улагая, но Улагай отклонил эту честь. Так что раде удалось подорвать власть Иваниса, но не удалось назначить ему замену.

Врангель воспользовался этой ситуацией и столкнул две стороны лбами. Он мало уважал Иваниса, но продолжал иметь с ним дело. Иванис стал его пленником. Без сомнения, этот радикальный политик ненавидел всё, что отстаивал Врангель, но не смел противиться главнокомандующему, поскольку его власть зависела от того факта, что Врангель считал его атаманом. Неотъемлемые сложности положения Иваниса проявились в начале августа, когда Врангель решил сделать своё согласие с казаками более явным. Он отдал атаманам приказ прибыть в его штаб и дал им только один день на рассмотрение нового соглашения. В этом соглашении атаманы заново признавали Врангеля правителем антибольшевистской России. Он должен был быть неоспоримым командующим армий, контролировать сеть железных дорог и другие средства коммуникации и иметь монополию на выпуск денег и осуществление внешней политики. Врангель, в свою очередь, обещал войскам автономию во внутренних делах и совещания с представителями казаков, а некоторых из них он обещал включить в состав своего кабинета. Это было соглашение, к которому Деникин стремился не один год, но так и не получил.

Атамана астраханских казаков Ляхова, Вдовенко и Богаевского раздражал способ представления Врангелем этого проекта, но, в принципе, они не имели серьёзных возражений. Иванис, однако, оказался перед серьёзной дилеммой. Ему не нравилось соглашение, и, что ещё хуже, он знал: подписав его, он неизбежно оттолкнёт от себя радикалов, нашедших убежище в Тбилиси. С другой стороны, он понимал: если он не подпишет, Врангель найдёт кого-нибудь другого. Иванис пытался лавировать, предлагая контрпроект, который признавал Врангеля главой объединённых армий, но отвергал его притязания на то, чтобы быть правителем. Однако другие атаманы не поддержали его, и 4 августа он решил подписать исходное соглашение. Как и ожидалось, его друзья-политики в Тбилиси резко осудили его.

Врангель хотел открытого соглашения с казаками, потому что планировал вторжение на Кубань. Он решил заключить договор до освобождения хоть какой-то территории и избежать непонимания. Он понимал, что казаки были более уступчивыми союзниками, пока находились на чужой территории.

Врангель, который не раз побуждал Деникина покинуть территории казаков, всего через несколько месяцев был готов вернуться на Кубань. Он понимал, что в гражданской войне не может быть передышки. Он хотел добиться импульса успеха, потому что боялся внутреннего раскола в период бездействия. Но в каком направлении могли наступать его войска? Единственной альтернативой территориям казаков была Украина, но этот вариант был сопряжён с многочисленными рисками. Территорию на левом берегу Днепра наводняли партизанские отряды, которые враждебно относились к белым. Врангель, в отличие от своего предшественника, был готов пойти на масштабные уступки. Он отправил агента к Махно в надежде установить дружественное сотрудничество. Однако глава анархистов не стал иметь дело с «контрреволюционерами» и убил посланников. Петлюра, теперь марионетка Польши, больше не мог проводить независимую политику и не был заинтересован в сотрудничестве с Врангелем. В этих условиях белым не стоило ожидать дружеского приёма на Украине. Кубань казалась куда более многообещающей ареной боевых действий. Врангель надеялся, что казаки будут лучше сражаться, освобождая родную землю, а победа принесла бы огромные преимущества. Богатый с точки зрения сельского хозяйства район с антибольшевистски настроенным населением стал бы источником рекрутов и продовольствия на экспорт. Он мог бы стать перевалочным пунктом в освобождении других войск. Врангель был готов даже к оставлению Северной Таврии для сокращения линии обороны и развития успехов на востоке.

Новости с Кубани обнадёживали. Большевики так и не завоевали регион полностью и не нормализовали ситуацию в нём. В некоторых районах население с готовностью принимало Красную армию в надежде, что та принесёт мир. Однако вскоре за этим появились реквизиционные отряды, которые забирали всё, до чего могли добраться, и казаки снова отвернулись от большевиков.

Партизаны пользовались изменением отношения. Генерал Фостиков, который с небольшим отрядом бежал из предгорий Кавказа в момент распада армии, в апреле 1920 года уже сформировал партизанское соединение, которое назвал «Армия возрождения России». Движение быстро росло, и к началу лета у Фостикова было от 15 до 30 тысяч бойцов, почти все из них казаки. Эта небольшая армия действовала из Майкопского, Лабинского и Баталпашинского отделов; соответственно, в контактах с внешним миром Фостиков зависел от соседствующей Грузии. Он получал очень мало финансовой помощи и не имел ясных представлений о событиях в Крыму. Тем не менее, он точно знал о планах Врангеля по вторжению и решил отложить своё собственное, чтобы координировать свою стратегию со стратегией сил вторжения.

Врангель давно планировал этот шаг. В качестве отвлекающего манёвра он отправил в июле два небольших отряда для высадки на северном побережье Азовского моря: тысяча человек высадилась к востоку от Мариуполя и заняла станицу Николаевскую, а ещё 800 высадились к западу от Таганрога. Первая группа была разбита 9 июля обороняющейся Красной армией, но вторая, под командованием полковника Назарова, успешно вторглась на внутреннюю территорию и привлекала добровольцев. Вскоре у Назарова было 1500 бойцов. Советское командование боялось, что он может стать центром крупномасштабного восстания донских казаков, и отправило против него три дивизии. Назаров несколько недель сражался с противником, имеющим значительное численное превосходство, и в конце концов потерпел поражение. Он был взят в плен, но, что примечательно, смог бежать и в сентябре вернулся в Крым.

В ходе подготовки к вторжению Деникин поручил командование операцией генералу Улагаю, а его начальником штаба назначил генерала Драценко. Хотя Улагай был известным человеком и одарённым командиром, левые казаки его не любили за прежнее тесное общение с главным командованием. Генерал Филимонов, бывший атаман, сопровождал войска, надеясь возглавить организацию гражданской администрации на отвоёванных территориях. Все ожидали, что операция увенчается успехом. Уверенность казаков была так велика, что большинство из них взяло с собой семьи. В результате гражданские на борту судов едва оставляли место для солдат. В середине августа на Кубань прибыли три десантных отряда: 1500 человек под командованием генерала Черепова высадились в районе Новороссийска; 2900 солдат под командованием генерала Харламова высадились на Таманском полуострове; и основные силы, восемь тысяч под командованием генерала Улагая, успешно атаковали и захватили небольшой населённый пункт Приморско-Ахтарская.

9-я Красная армия насчитывала 24 тысячи солдат, но занимала большую и недружественную территорию. У большевиков было недостаточно сил на побережье для предотвращения высадки. Если бы белым удалось склонить население на свою сторону и начать крупномасштабное восстание против большевиков, а также успешно установить контакт со значительными в численном отношении, но плохо экипированными силами генерала Фостикова, их шансы на освобождение всего войска были бы превосходными.

Однако операция вскоре превратилась в катастрофу. Драценко и Улагай не смогли работать вместе. Улагай боялся, что его линии связи будут перерезаны, и поэтому не осмеливался отправиться в Екатеринодар. Он также не предпринимал попыток установить контакт с Фостиковым. В действительности глава партизан узнал о вторжении, только когда ему было уже слишком поздно начинать спланированное наступление. Вскоре белые утратили элемент неожиданности, а время было на стороне противника. Командование большевиков восприняло угрозу очень серьёзно и направило подкрепления с других фронтов. В важном сражении 22 августа красные вынудили Улагая эвакуироваться из Тимашевской, крупнейшего из захваченных населённых пунктов.

1 сентября белые начали отводить войска с Кубани, и 7 сентября были эвакуированы последние солдаты. Хотя вторжение закончилось полной неудачей, белые всё же эвакуировали больше солдат, чем было высадившихся в начале операции. Многие казаки были недвусмысленно намерены продолжать борьбу с большевиками.

Генерал Фостиков продержался ещё несколько недель, но его положение становилось все более безнадёжным. В начале октября с остатками войск он отступил в Грузию. Грузины, боявшиеся большевиков, не осмелились позволить солдатам погрузиться на суда в Крым, пока Врангель не устроил демонстрацию силы. Торпедный катер сделал несколько выстрелов в воздух. Грузины отступили с побережья, и примерно две тысячи казаков отбыли в Феодосию.

Провал вторжения имел далеко идущие последствия. Армия Врангеля, которая до того времени знала только победы, потерпела крупное поражение, что подорвало боевой дух. Если бы белым удалось отвоевать земли казаков — а шансы казались превосходными, — они могли бы увеличить размер армии и сильно усложнить задачу большевиков закончить Гражданскую войну. Но поскольку белые не смогли победить относительно малочисленную 9-ю Красную армию на дружественной территории, наиболее дальновидные среди них в этот момент должны были понять: у них нет шансов успешно сражаться с основными силами большевиков. Окончательное поражение было лишь вопросом времени.

Победы поляков над Красной армией сделали возможными ранние успехи Врангеля. По иронии, несколькими месяцами позже и в других условиях новая серия польских побед привела к окончательному поражению Белого движения на Юге России.

Хотя тесные связи между военными удачами Врангеля и маршала Пилсудского были очевидны даже для многих современников, между этими фактическими союзниками существовало лишь неустойчивое сообщение. Отчасти так было из-за сложностей его организации, а отчасти из-за огромных идеологических расхождений этих двух командиров. Поскольку сообщение между Симферополем и Варшавой осуществлялось через Париж, во время, когда военная ситуация часто менялась с невероятной быстротой, о значимой координации стратегий не могло быть и речи. В конце июня Врангель назначил генерала Махрова своим представителем в Варшаве. Махров, однако, приступил к новым обязанностям только в сентябре, после решающих боёв на подступах к польской столице.

Врангель, действуя на основе провозглашённого им принципа о сотрудничестве даже с дьяволом во имя победы над большевиками, хотел бы упрочить отношения с маршалом Пилсудским. Польский лидер, однако, оставался верным своему социалистическому происхождению, как минимум до той степени, чтобы не доверять русскому генералу. Он не любил то, за что выступал Врангель, и был невысокого мнения о военной ценности Белой армии. Он хотел поддерживать представителей довольно мифической «третьей России» — категории, куда включал украинского социалиста и националиста Петлюру и старого социал-революционера Бориса Савинкова. К тому времени как Пилсудский оказался готов оказать некоторую помощь белым, было уже слишком поздно и на практике ничего не изменило.

Белые русские беспомощно наблюдали за изменением ситуации в польско-советской войне. Польское вторжение на Украину скоро превратилось в катастрофу. Ценность Петлюры как союзника оказалась незначительной, поскольку националистический лидер больше не привлекал существенного числа последователей. В России, однако, война с Польшей породила националистический энтузиазм, и большевикам удалось получить поддержку даже среди тех, кто в прошлом испытывал к ним враждебность. В середине мая Красная армия предприняла контратаку, и после серии побед в июне, июле и августе красные угрожали польской столице.

Поражения Польши временно улучшили положение Врангеля: большевики сконцентрировали усилия на победе над иностранным врагом, а французы, которые были твёрдо намерены не допустить формирования коммунистического правительства в Варшаве, смотрели на Врангеля более благосклонно. Чтобы усилить его мощь, 10 августа французское правительство признало его фактическим правителем Юга России. В свою очередь, Врангель принял на себя обязательство выплатить государственный долг России, пообещал земельную реформу и с течением времени созвания всенародного Собрания. Кроме того, французы вынудили румынское правительство передать Врангелю как минимум часть военного имущества России, остававшегося в стране после окончания Первой мировой войны. Требуемое снабжение значительно улучшило положение белых, но зарубежное признание было даже более важным. Понятно, что население Крыма не было уверено в постоянстве режима, и многие отказывались от сотрудничества. Установление дипломатических связей с Францией дало толчок усилению боевого духа: многие русские считали его гарантией того, что Франция не позволит уничтожить белый режим. Так что середина августа была кульминационной точкой успехов Врангеля. Врангель, в отличие от многих соотечественников-современников, понимал, что в глазах французов остаётся полезным союзником, лишь пока его армия успешно сражается. По этой причине его исключительно заботило, как подействует на отношение за рубежом его провал на Кубани. Он пытался защитить себя, делая вид, что операция была успешной, и что он отступил не в результате поражений, а по стратегическим соображениям. Естественно, он и его пропагандисты подчёркивали тот факт, что армия, вернувшаяся в Крым, была более многочисленной, чем та, что отправилась в путь несколькими неделями раньше.

Поражение белых на Кубани совпало с польскими победами. В середине августа поляки остановили наступление большевиков на Варшаву, и за короткое время преследователь превратился в преследуемого. Большевики потерпели поражение не только из-за стратегических ошибок, совершённых красными командирами, но и потому, что, против ожиданий Ленина, польские рабочие и крестьяне больше прислушивались к националистическим лозунгам своих лидеров, чем к коммунистической пропаганде.

Когда Врангель узнал о поражениях русских, он увидел в них опасность для своего движения. Если и поляки, и большевики поймут, что не могут победить друг друга, им придётся пойти на компромисс. В этом случае ничто не будет препятствовать большевикам использовать свои значительно превосходящие человеческие ресурсы для уничтожения Белого движения. Врангель пытался убедить поляков продолжать войну, но его дипломатия была почти безуспешна. Ему, однако, удалось в конце сентября получить от польского правительства позволение создать на польской территории «Русскую армию». После долгих и трудных переговоров белые и поляки согласились назначить генерала Перемыкина командующим армии, в которой на тот момент было всего шесть тысяч солдат.

Белые больше не могли позволить себе проявлять осторожность; их военная стратегия была порождена отчаянием. Чтобы избежать столкновения с целой Красной армией один на один, Врангель решил вести армию на Украину, чтобы установить общий фронт с поляками. Он надеялся, что его успех вдохновит поляков продолжать войну, и ожидал, что в случае соединения его армия включит в себя корпус Перемыкина.

Главнокомандующий готовился к этой кампании со своим обычным педантизмом. Хотя ему не удалось завоевать доброе расположение Махно, он поддерживал дружеские отношения с другими лидерами партизан на Украине, обещая им денег и оружия. Он принял лидера федералистов Маркотуна и обсудил с ним пути сотрудничества. Также он реорганизовал войска, разделив их на две армии: первая, которую возглавлял генерал Кутепов, включала старый Добровольческий корпус и Донской корпус; вторая, во главе с генералом Драценко, включала в себя 2-й и 3-й корпуса и Терско-Астраханскую казачью бригаду. Остаётся тайной, почему Врангель выбрал на этот важный пост Драценко, который только что потерпел примечательное поражение на Кубани. Врангель также сформировал две независимые кавалерийские части, одну под командованием генерала Барбовича, вторую — генерала Бабиева.

На момент реорганизации у белых было 43.900 бойцов. Согласно советским обозревателям, боеспособность белых до некоторой степени снизилась в течение 1920 года. У них всё ещё было несколько превосходных частей, например дивизия Дроздовского старого Добровольческого корпуса, которая состояла полностью из офицеров; но тем, кто был призван недавно, недоставало умений и решимости членов Добровольческой армии.

Перед тем как российская армия могла двинуться на запад и пересечь Днепр, ей пришлось усилить свою оборону на других участках фронта. В течение сентября белые успешно сражались на восточном и северном участках. Это были их последние значимые победы.

Хотя официальные переговоры между большевиками и поляками начались только 21 сентября в Риге, большевики ещё до этого дня ожидали, что война закончится компромиссом. Это ожидание позволило им перегруппировать войска и усилить свои армии на Южном фронте. 27 сентября М.В. Фрунзе принял командование фронтом и разместил свой штаб в Харькове. В дополнение к 6-й и 13-й армиям и 2-й кавалерийской армии Фрунзе ожидал, что к его войскам присоединится 1-я кавалерийская армия Будённого.

Врангель видел, что вскоре у Красной армии будет подавляющее преимущество, и решил атаковать до прибытия Будённого, которого ожидали во второй половине октября. 6 октября армия Драценко пересекла Днепр в районе Хортицы. Красные не ожидали форсирования в этой точке, и неожиданность дала белым кратковременное преимущество. Они захватили большое количество пленных и угрожали линии коммуникаций врага. Однако в течение нескольких дней операция обернулась катастрофой: коммуникации белых не работали должным образом, и генералы не знали о местах развёртывания сил друг друга. Драценко совершил огромные ошибки в развёртывании сил. Красная армия бросила в бой свежие войска, и 13 октября, после огромных потерь, Драценко отдал армии приказ вернуться на левый берег Днепра. Провал этой операции в сочетании с новостями о том, что 12 октября большевики и поляки подписали соглашение, сделали для Врангеля ясным, что теперь уничтожение его армий красными — лишь вопрос времени. Поскольку большинство жителей Крыма не понимало, как сильно успехи белых зависели от хода польской войны, они не осознавали, насколько близок надвигающийся крах. Врангель, со своей стороны, делал всё, что было в его силах, чтобы приуменьшить значимость поражения и избежать паники. Он, конечно, в полной мере осознавал серьёзность ситуации. Однако после совещания с Кутеповым и Шатиловым он решил оборонять Северную Таврию, а не отводить все войска на полуостров. Его решение было продиктовано не стратегическими соображениями, а решимостью не позволить своим собственным людям или иностранным союзникам понять, что его дело проиграно.