Мы начинаем с самого основного, с науки: что она из себя представляет, чем занимается, как (в идеале) делается. Лекция Ричарда «Научные ценности и наука о ценностях», прочитанная в 1997 году в пользу Amnesty International, – это чудесное многогранное произведение, которое охватывает широчайший круг вопросов и прокладывает путь для некоторых тем, рассматриваемых более подробно далее в настоящем сборнике. К числу таких тем относятся: непререкаемый авторитет объективной истины для науки; необходимость учитывать при этических рассуждениях такой фактор, как способность испытывать страдания; опасности «видизма»; выразительное подчеркивание ключевых различий – например, между «использованием риторики с целью продемонстрировать то, что считаешь правдой, и использованием риторики с целью намеренно правду сокрыть». Здесь мы слышим голос ученого-просветителя, убежденного, что слова следует выстраивать так, чтобы доносить истину, а не создавать «истины» искусственно. В первом же абзаце проводится важное разграничение: ценности, на которых базируется наука, – набор благородных и важных принципов, нуждающихся в защите, поскольку от них зависит сохранение нашей цивилизации, – это одно, а попытка сформулировать ценности на основе научного знания – дело совершенно другое и куда более сомнительное. Мы должны иметь храбрость признать, что начинать нам приходится в этическом вакууме, что свои ценности мы придумываем сами.

Автор лекции – отнюдь не одержимый голыми фактами мистер Грэдграйнд, не ученый сухарь, не книжный (и не могильный) червь. Фрагменты, где говорится об эстетической ценности науки, о поэтических видениях Карла Сагана, о «трепете перед прекрасным» Субраманьяна Чандрасекара, служат страстному прославлению триумфов и красот науки – ее способности приносить радость в нашу жизнь и давать надежду на будущее.

Затем происходит смена ритма и трибуны, а стиль из пространного и вдумчивого становится резким и язвительным – перед нами один из докинзовских «дротиков», как я их называю. Ричард с ледяной вежливостью продолжает некоторые рассуждения, начатые в лекции для Amnesty International, и предостерегает будущего британского монарха о том, как опасно руководствоваться «внутренним голосом», а не наукой, основанной на доказательствах. И хотя в принципе Докинз не отказывает людям в праве выносить собственные суждения о тех возможностях, что предоставляют наука и технологии, «один из тревожных аспектов истеричного противодействия возможным рискам, связанным с генно-модифицированными культурами, состоит в том, что оно отвлекает внимание от реальных опасностей, уже хорошо понятных, но во многом игнорируемых».

Следующее сочинение, вошедшее в данный раздел, – «Наука и страсти нежные», еще одна объемная лекция, прочитанная с типичной для Докинза смесью серьезности и остроумия. И здесь мы тоже встретим его мессианский восторг перед наукой, смягченный трезвым осознанием того, как далеко мы могли бы продвинуться к началу нового тысячелетия и какие дороги остались не пройдены. Что характерно, это воспринимается как призыв удвоить усилия, а вовсе не опускать руки.

Откуда же взялись это неиссякаемое любопытство, эта жажда знаний, это предупредительное сопереживание? Раздел завершают «Дулиттл и Дарвин» – одновременно и исполненный нежности взгляд в прошлое, на детские впечатления, внесшие свой вклад в прививание ребенку научных ценностей, и вместе с тем урок, объясняющий, как отделить собственно ценности от их преходящей исторической и культурной оболочки.

Сквозь все эти несхожие тексты ясно просвечивают следующие ключевые идеи. Не стоит убивать гонца за дурные вести, не стоит обращаться к иллюзорным утешениям, не стоит путать «так есть» с «так должно быть» и с «хотелось бы, чтобы так было». Вывод отсюда следует в конечном счете оптимистичный: осознанная, непрестанная сосредоточенность на том, как устроен мир, помноженная на живое воображение неисправимо любознательного человека, приводит к озарениям, способным просвещать, бросать вызов и вдохновлять. Таким образом, наука продолжает свое развитие, понимание совершенствуется, знания множатся. Будучи собраны вместе, эти тексты слагают манифест, прославляющий науку и призывающий сражаться за ее дело.

Ваше королевское высочество,

ваша Рейтовская лекция[55] огорчила меня. Я глубоко сочувствую вашим намерениям и восхищаюсь вашей искренностью. Но враждебное отношение к науке не пойдет этим намерениям на пользу, а увлечение мешаниной из не подходящих друг к другу альтернатив лишит вас того уважения, коего вы, на мой взгляд, заслуживаете. Уже не помню, кто именно[56] заметил: «Конечно, мы должны быть открытыми ко всему, но не до такой степени открытыми, чтобы выпали мозги».

Давайте взглянем на альтернативные подходы, которые вы, по-видимому, предпочитаете научному мышлению. Во-первых, интуиция, мудрость сердца, «шелестящая подобно ветерку в листве». Тут, к сожалению, все зависит от того, на чью интуицию вы полагаетесь. В том, что касается целей (хоть и не методов), ваша личная интуиция совпадает с моей. Я всем сердцем разделяю ваше стремление к тому, чтобы на нашей планете с ее разнообразной и сложной биосферой хозяйство велось с учетом долгосрочных перспектив[57].

Ну а как насчет инстинктивной мудрости в темном сердце Саддама Хусейна?[58] Какова цена вагнеровского ветерка, всколыхнувшего искореженную гитлеровскую листву? Йоркширский Потрошитель слышал божественные голоса в голове, которые уговаривали его убивать. Как мы решаем, к какому именно внутреннему голосу интуиции стоит прислушаться?

Тут важно сказать, что эта дилемма не из тех, какие способна разрешить наука. Мое собственное жгучее беспокойство по поводу нашего планетарного хозяйствования столь же эмоционально, как и ваше. Но пусть я и позволяю чувствам влиять на мои цели, однако, когда дело доходит до того, чтобы выбрать наилучший метод для достижения последних, я предпочитаю думать, а не чувствовать. А думать означает в данном случае рассуждать научно. Других эффективных способов нет. Если бы они существовали, наука включила бы их в свой арсенал.

Далее, сэр, я думаю, у вас несколько преувеличенные представления о естественности «традиционного» или «органического» сельского хозяйства. Сельское хозяйство всегда было противоестественным. Наш вид начал отходить от присущего ему охотничье-собирательского образа жизни всего десять тысяч лет назад – слишком недавно по эволюционным меркам.

Пшеничная мука, даже «цельнозерновая» и смолотая каменными жерновами, – пища не естественная для Homo sapiens. То же касается и молока (за исключением детского питания). Практически каждый съедаемый нами кусок генетически модифицирован – не спорю, в основном путем искусственного отбора, а не искусственных мутаций, но конечный результат тот же самый. Пшеничное зерно – генетически модифицированное семя травы, точно так же как пекинес – генетически модифицированный волк. Игра в Бога? Да мы играем в него уже многие столетия!

Тем громадным безымянным толпам, в которых мы все теперь кишим, положила начало аграрная революция, и без сельского хозяйства смогла бы выжить лишь ничтожная доля от нашей сегодняшней численности. Нынешнее многомиллиардное население – сельскохозяйственный (а также технологический и медицинский) артефакт. Оно намного противоестественнее, чем способы ограничения рождаемости, которые объявил противоестественными римский папа. От сельского хозяйства нам никак не отделаться, а оно – всё без исключения – противоестественно. Это предательство по отношению к природе мы совершили десять тысяч лет назад.

Выходит, с точки зрения устойчивого экологического благополучия нашей планеты все сельскохозяйственные методы один другого стоят? Конечно нет. Некоторые из них причиняют намного больше вреда, чем другие, но чтобы решить, какие именно, бессмысленно взывать к «природе» и «чутью». Следует изучить доказательства, строго и здраво – одним словом, научно. Подсечно-огневое земледелие (кстати, самая «традиционная» система ведения сельского хозяйства, какую только можно вообразить) уничтожает вековые леса. Чрезмерный выпас (опять-таки широко практикуемый в «традиционных» культурах) приводит к эрозии почв и превращает тучные пастбища в пустыни. Если говорить о монокультурах нашего современного племени, то они – с их порошковыми удобрениями и ядами – опасны для будущего, а неуемное использование антибиотиков для стимуляции роста скота и того хуже.

Между прочим, один из тревожных аспектов истеричного противодействия возможным рискам, связанным с генно-модифицированными культурами, состоит в том, что оно отвлекает внимание от реальных опасностей, уже хорошо понятных, но во многом игнорируемых. Возникновение штаммов бактерий, устойчивых к антибиотикам, – это угроза, которую дарвинист мог предвидеть еще в тот день, когда антибиотики были открыты. К сожалению, предостерегающие голоса звучали довольно тихо, а теперь и вовсе потонули в тявкающей какофонии: «ГМО-ГМО-ГМО-ГМО-ГМО-ГМО!»

Более того, если, как я предвижу, мрачные пророчества о последствиях ГМО не подтвердятся, чувство неоправдавшихся ожиданий может перетечь в самоуспокоенность и по поводу настоящих рисков. Вам не приходило в голову, что нынешняя шумиха вокруг ГМО может оказаться ужасным примером крика «Волки! Волки!»?

Даже если бы сельское хозяйство могло быть естественным и даже если бы мы могли выработать у себя некую инстинктивную взаимосвязь с жизнью природы, так ли уж хороша природа в качестве примера для подражания? Тут надо как следует подумать. В каком-то смысле экосистемы действительно сбалансированны и гармоничны – настолько, что некоторые из составляющих их видов стали взаимозависимыми. Это одна из причин, почему хищничество корпораций, уничтожающих тропические леса, так преступно.

С другой стороны, мы должны остерегаться очень распространенного заблуждения насчет дарвинизма. Теннисон писал еще до Дарвина, но все понял верно. Клыки у природы в самом деле кроваво-красные. Как бы нам ни хотелось считать иначе, естественный отбор действует в пределах отдельных видов и не благоприятствует хозяйствованию с учетом долгосрочных перспектив. А благоприятствует он краткосрочной выгоде. Лесорубы, китобои и прочие, кто наживается на разбазаривании будущего во имя сиюминутной жадности, занимаются лишь тем, чем дикие существа занимались на протяжении трех миллиардов лет.

Неудивительно, что Томас Генри Гексли (Бульдог Дарвина) основывал свою этику на отрицании дарвинизма. Разумеется, не дарвинизма как науки, ибо невозможно отрицать истину. Но сам факт, что дарвинизм верен, делает борьбу с эгоистичными и эксплуататорскими природными тенденциями особенно важной для нас. Нам это по силам. Никакому другому виду животных или растений, вероятно, нет. Но наш головной мозг (пускай он и дарован нам естественным отбором ради краткосрочных дарвинистских выгод) достаточно крупен для того, чтобы заглядывать в будущее и просчитывать долгосрочные последствия. Естественный отбор сравним с роботом, способным только лезть в гору, даже если из-за этого придется застрять на вершине ничтожной кочки. У него нет механизма, позволяющего спуститься, чтобы перейти на другую сторону долины к более низко расположенной подошве высокой горы. У него нет естественного предвидения, нет механизма, который мог бы предупреждать, когда краткосрочная выгода ведет к вымиранию вида. И 99 % всех когда-либо существовавших видов в самом деле вымерли.

Человеческий мозг – будучи, вероятно, единственным таким примером во всей эволюционной истории – способен посмотреть на долину и разработать маршрут, уводящий от вымирания к далеким высокогорьям. Долговременное планирование – и, следовательно, сама возможность ведения хозяйства – это нечто совершенно новое, даже чуждое для нашей планеты. Оно существует только у людей в головах. Будущее – недавнее эволюционное изобретение. Оно драгоценно. И хрупко. Мы должны использовать все свои научные ухищрения ради его защиты.

Пожалуй, это прозвучит парадоксально, но, если мы хотим обеспечить планете будущее, нам в первую очередь следует прекратить обращаться за советами к природе. Природа – дарвиновский временщик. Сам Дарвин сказал: «Какую книгу мог бы написать какой-нибудь служитель дьявола[59] о неискусной, беспорядочной, нечеткой, коварной и ужасающе жестокой работе природы!»[60]

Конечно, это безрадостно, но никто и не говорил, что правда обязана быть веселой. Нет смысла убивать гонца – науку. Нет смысла и предпочитать альтернативную картину мира только лишь потому, что она комфортабельнее. Как бы то ни было, не все в науке так уныло. И, кстати говоря, наука – отнюдь не заносчивое всезнайство. Любому ученому, достойному так называться, придется по душе ваше цитирование слов Сократа: «Мудрость – это осознание собственного неведения». Что же еще стимулирует нас к познанию?

Больше всего, сэр, меня огорчает, как много вы потеряете, если отвернетесь от науки. Я и сам пытался писать о поэтическом изумлении перед наукой[61], но не сочтите за дерзость и позвольте мне преподнести вам сочинение другого автора. Речь идет о «Мире, полном демонов» блаженной памяти Карла Сагана. Обращаю ваше особое внимание на подзаголовок: «Наука – как свеча во тьме».

Один важный принцип, который мне в своем письме принцу Чарльзу следовало бы упомянуть напрямую, – это принцип предосторожности. Принц, конечно же, прав в том, что, когда дело касается новых и непроверенных технологий, мы должны склоняться к консерватизму. Встречаясь с чем-либо неиспробованным и не зная, каковы будут последствия, надлежит отклонять свой курс в сторону осмотрительности, особенно если на карту поставлено будущее в долгосрочной перспективе. Именно принцип предосторожности требует, чтобы кажущиеся многообещающими лекарства от рака перескакивали через множество барьеров – настоящий бег с препятствиями, – прежде чем их объявят разрешенными для всеобщего пользования. Такие не допускающие риска барьеры достигают порой нелепых высот: например, когда пациентам, уже находящимся на пороге смерти, отказывают в экспериментальных препаратах, которые запросто могли бы спасти им жизнь, но прежде должны быть официально объявлены безопасными. У пациентов на терминальной стадии представление о «безопасности» несколько иное. Однако в общем и целом трудно отрицать мудрость принципа предосторожности – разумного противовеса огромным преимуществам, приносимым научными инновациями.

С содроганием и смирением я обнаружил себя единственным ученым в списке лекторов[64]. Неужели и вправду мне одному выпало говорить «голосом столетия» от имени науки – рассуждать о науке, наследуемой от нас потомками? XX век мог бы стать золотым веком науки: веком Эйнштейна, Хокинга и теории относительности; Планка, Гейзенберга и квантовой теории; Уотсона, Крика, Сенгера и молекулярной биологии; Тьюринга, фон Неймана и компьютеров; Винера, Шеннона и кибернетики; тектоники плит и радиоизотопного датирования горных пород; хаббловского красного смещения и телескопа «Хаббл»; Флеминга, Флори и пенициллина; веком высадки людей на Луну и – не будем увиливать от фактов – водородной бомбы. Как заметил Джордж Стайнер, сегодня в мире трудится больше ученых, чем во все предыдущие столетия, вместе взятые. Впрочем, если представить это вычисление под более тревожным углом, верно и то, что сегодня живет больше народу, чем умерло за всю письменную историю.

Под «нежными страстями» я подразумеваю чувствительность, а к словарным определениям чувствительности относятся «проницательность, понимание» и «способность реагировать на эстетические стимулы». Казалось бы, стоило надеяться, что к концу века наука войдет в нашу культуру, а наше эстетическое чувство дорастет до понимания ее поэзии. Не собираясь возвращаться к пессимистическим прогнозам Чарльза Перси Сноу, делавшимся в середине столетия, я вынужден с сожалением констатировать, что осталось всего два года, а надежда эта так и не оправдалась. Наука вызывает больше враждебности, чем когда бы то ни было, – порой заслуженно, но часто со стороны тех, кто ничего о ней не знает, а нелюбовью к науке оправдывает свое нежелание учиться. Огорчительно много людей все еще покупаются на несостоятельное клише, будто научные объяснения убивают поэтическое восприятие. Книги по астрологии продаются лучше книг по астрономии. Телевидение не дает зарасти тропинке к дверям второразрядных фокусников, выдающих себя за экстрасенсов и ясновидящих. Руководители сект подрывают основы нового тысячелетия и находят множество лазеек для легковерия: «Небесные врата», трагедия в Уэйко, отравляющий газ в токийском метро… Самое большое отличие от конца предыдущего тысячелетия состоит в том, что к народному христианству добавилась народная научная фантастика.

А ведь все должно было быть иначе. В предыдущий раз, тысячу лет назад, имелись некоторые извиняющие обстоятельства. В 1066 году, пусть и задним числом, еще можно было утверждать, будто комета Галлея предсказала битву при Гастингсе, предрешив судьбу Гарольда и победу герцога Вильгельма. Комета Хейла – Боппа в 1997-м должна была бы восприниматься по-другому. Так почему же мы испытываем облегчение уже тогда, когда газетный астролог успокаивает своих читателей, что комета не виновата напрямую в гибели принцессы Дианы? А что происходит, когда тридцать девять человек, руководствуясь теологией, в которой смешались сериал «Звездный путь» и Книга Откровения, совершают групповое самоубийство, будучи опрятно одеты и снарядившись дорожными сумками, поскольку думают, будто комету Хейла – Боппа сопровождает космический корабль, присланный, дабы «поднять их на новый уровень существования»? Кстати говоря, эта же самая община «Небесные врата» заказала астрономический телескоп, чтобы рассматривать комету Хейла – Боппа. Но им пришлось сразу же вернуть его обратно, так как он явно оказался бракованным: в него не был виден сопровождавший комету космический корабль.

Узурпация лжеучеными и плохими фантастами – вот опасность, грозящая нашему естественному чувству изумления. Другая угроза – мудрствующие представители академических кругов в престижных дисциплинах, о чем мы еще поговорим. Третья – это чрезмерно упрощенная популяризация «для чайников». Движение «За понимание науки обществом», которое развернулось в Америке в ответ на запуск «Спутника-1», а в Британии стимулируется тревогой по поводу резкого спада числа абитуриентов на естественно-научных факультетах, становится все более популистским. Всевозможные «недели науки», «дни науки» и тому подобное выдают в ученых беспокойное стремление быть любимцами публики. Эксцентричные персонажи в смешных шляпах и с клоунскими голосами показывают взрывы и забавные фокусы, внушая нам, что наука – это развлечение, развлечение, развлечение!

Недавно мне довелось посетить инструктаж, где ученых уговаривали проводить игровые мероприятия в торговых центрах, дабы приобщать народные массы к радостям науки. Нам рекомендовали избегать всего, что хоть как-то может показаться скучным, всячески показывать, что наука «имеет отношение» к жизни обычных людей, к тому, что происходит у них на кухне или в ванной, и по возможности использовать такие материалы для опытов, которые зрители в конце могли бы съесть. На последнем из этих мероприятий, организованном самим ведущим, единственным научным достижением, по-настоящему привлекшим внимание, был писсуар, который автоматически спускает воду, когда от него отходят. Самого слова «наука» нам советовали избегать, поскольку «обычные люди» воспринимают его с опаской[65].

Когда я возражаю, меня упрекают в «элитизме». Ужасное слово, но, возможно, не такая уж ужасная вещь. Есть огромная разница между снобистским упоением собственной исключительностью, которому никто не должен потворствовать, и благожелательным, предупредительным элитизмом, старающимся помочь людям повысить свои ставки в жизненной игре и присоединиться к элите. Преднамеренная профанация «для тупых» – снисходительная и покровительственная – хуже всего. Когда я сказал это в своей недавней американской лекции, один из участников заключительного обсуждения – само собой, лучась самодовольством, переполнявшим его мужское белое сердце, – позволил себе поразительную наглость, высказав мысль, что примитивная популяризация может быть особенно необходима, дабы познакомить с наукой «нацменов и женщин».

Меня беспокоит, что, преподнося науку как непрерывное легкое и веселое развлечение, мы откладываем неприятности на потом. По этим же соображениям объявления о наборе в армию честно приглашают не на пикник. Подлинная наука может быть трудной, но, подобно классической литературе или игре на скрипке, она стоит затрачиваемых усилий. Если увлечь детей наукой или какой-либо другой полезной деятельностью, суля им легкодоступное веселье, то что они будут делать, когда в конце концов столкнутся с реальностью? От слова «развлечение» исходят неверные сигналы, которые могут привлечь новичков по неверным мотивам.

Точно такому же риску подвергается и литературоведение. Нерадивых студентов соблазняют лишенным прочной основы «культурологическим» образованием, обещая им, что они будут заниматься разбором мыльных опер, светской хроники и «Телепузиков». Естественные науки, подобно настоящему литературоведению, могут быть сложными и требующими усилий, но, подобно опять-таки ему же, они восхитительны. Кроме того, наука полезна – но далеко не только полезна. Наука может окупаться, но, как и великое искусство, не обязана этого делать. И чтобы убедиться в ценности жизни, посвященной выяснению того, почему мы вообще живем, нам не нужны взрывы и эксцентричные ряженые.

Возможно, мои нападки чересчур резки, но бывают времена, когда маятник так сильно отклоняется в одну сторону, что его нужно подтолкнуть в противоположную. Разумеется, показывая опыты, можно сделать научную идею понятной и врезающейся в память. Начиная с самых первых Рождественских лекций Королевского института, прочитанных Майклом Фарадеем, и заканчивая бристольским музеем науки, основанным Ричардом Грегори, непосредственное участие в проведении настоящих научных экспериментов неизменно приводит детей в восхищение. Я сам удостаивался чести читать Рождественские лекции – в их современной, телевизионной форме – и собственноручно проводил большое количество опытов и демонстраций. Но Фарадей никогда не занимался профанацией. Мои нападки касаются только определенной разновидности популистского совратительства, оскверняющего чудеса науки.

В Лондоне ежегодно устраивается большой банкет, где вручаются призы за лучшие научно-популярные книги года. Один из этих призов недавно достался автору детской книги про насекомых и прочих – цитирую название – «противных букашек». Не самая лучшая манера изъясняться для того, кто вознамерился пробудить поэтическое чувство изумления, но пускай. Менее извинительным было паясничанье председателя жюри – известной телевизионной персоны (уполномоченной рассказывать о науке, но потом с потрохами продавшейся передачам о «паранормальном»). С визгом, характерным для фривольной манеры ведущих в телевикторинах, эта дама подстрекала окружающих присоединиться к ее воплям и кривляньям при разглядывании тех самых «противных букашек». «Фу-у-у, гадость! Фи-и-и, бяка! Бэ-э-э!» Подобная вульгарность принижает чудо науки и может отбить интерес к ней именно у тех, кто более всего подходит для того, чтобы вдохновляться и вдохновлять ею: подлинных поэтов и настоящих гуманитариев.

Истинная поэзия науки, и особенно науки XX века, побудила покойного Карла Сагана задаться следующим животрепещущим вопросом:

Располагай мы сотней клонов Карла Сагана, нам еще было бы на что надеяться в следующем столетии. Пока же, глядя на завершающийся XX век, мы вынуждены заключить, что он разочаровал нас в плане понимания науки обществом, хотя и ознаменовался яркими и небывалыми научными достижениями[66].

Что, если мы включим свою чувствительность и мысленно пройдемся по всей науке XX столетия? Возможно ли будет выявить основную тему – некий научный лейтмотив? Мой ответ и близко не отражает всего богатства выбора, и тем не менее он таков: XX век – цифровой век. Цифровая дискретность не только пронизывает все современное инженерное дело, но в определенном смысле затрагивает биологию и даже физику нашего столетия.

«Цифровой» – антоним «аналогового». Когда англичане ожидали появления Непобедимой армады, они разработали сигнализацию, чтобы предупредить всю южную часть Англии. На вершинах гряды холмов были устроены костры. Любой из прибрежных смотрителей, заметив армаду, должен был зажечь свой костер, а, увидев его, соседние наблюдатели зажгли бы свои костры, так что волна сигнальных огней с огромной скоростью распространила бы эту новость по прибрежным графствам.

Как можно было бы приспособить такой огненный телеграф для передачи большего количества информации? Допустим, не просто сообщить, что испанцы пришли, но еще и указать численность их флота. Вот один из способов: сделать размер костра пропорциональным количеству кораблей. Это будет аналоговый код. Ясно, что неточности будут накапливаться, и к тому моменту, когда сообщение достигнет противоположного конца королевства, информация о численности флота выродится в ничто. Такова общая проблема всех аналоговых кодов.

А вот простейший цифровой код. Забудьте о размере костра – просто разожгите любое хорошо видимое пламя и огородите его большой ширмой. Поднимите ширму и опустите вновь, чтобы отправить на следующий холм дискретный сигнал в виде вспышки. Воспроизведите такую вспышку определенное количество раз, а затем опустите ширму, затемнив костер на некоторое время. Повторите всю процедуру. Число вспышек в серии должно быть пропорционально размеру флота.

Этот цифровой код обладает громадными достоинствами по сравнению с предыдущим аналоговым. Если находящийся на холме наблюдатель увидит восемь вспышек, то восемь вспышек он и передаст по цепочке на следующий холм. С большой вероятностью сообщение распространится повсюду от Плимута до Дувра без серьезных искажений. Превосходство цифровых кодов стало вполне понятно только в XX веке.

Нервные клетки подобны сигнальным огням, сообщающим о прибытии армады. Они «вспыхивают». То, что передается по нервному волокну, не есть электрический ток, а скорее напоминает пороховую дорожку. Подожгите искрой один конец – и огонь с шипением пойдет к противоположному.

Давно известно, что коды, использующиеся в нервных волокнах, не являются в чистом виде аналоговыми. Теоретические расчеты показывают, что это было бы невозможно. Там скорее происходит нечто похожее на наши сигнальные огни из примера с армадой. Нервные импульсы представляют собой цепочки перепадов электрического напряжения, повторяющихся, как в пулеметной очереди. Разница между сильным и слабым сигналами передается не амплитудой перепадов – это был бы аналоговый код, и сообщение исказилось бы до полной неузнаваемости, – а их распределением во времени, причем главным образом частотой «пулеметной стрельбы». Когда вы видите желтый цвет или слышите ноту до, чувствуете запах скипидара или трогаете атласную ткань, когда вам жарко или холодно – где-то в вашей нервной системе все различия в ощущениях преобразуются в «пулеметные очереди» разной частоты. Если бы мы могли прислушаться к головному мозгу, он звучал бы, как битва при Пашендале. В том смысле, какой мы вкладываем здесь в этот эпитет, мозг цифровой. В более же широком смысле он остается отчасти аналоговым: частота выстрелов – величина, изменяющаяся непрерывно. Полностью цифровые коды вроде азбуки Морзе, где ритм импульсов образует четко различающиеся буквы некоего алфавита, даже еще надежнее.

Если нервы передают информацию о том, каков мир сейчас, то гены – закодированное описание далекого прошлого. Осознание этого факта вытекает из взгляда на эволюцию с точки зрения теории эгоистичного гена.

Живые организмы превосходно устроены для того, чтобы выживать и размножаться в свойственной им среде. По крайней мере, так утверждают дарвинисты. Но на самом деле это не вполне верно. Организмы превосходно устроены для выживания в той среде, в которой жили их предки. Ведь строение современных животных столь великолепно потому, что их предкам удавалось прожить достаточно долго, чтобы передать свою ДНК. Та же самая успешная ДНК унаследована и сегодняшними организмами. А это равносильно утверждению, что современная ДНК – не что иное, как закодированное описание тех условий окружающей среды, в которых предки сумели выжить. Передаваемый из поколения в поколение учебник по выживанию. Генетическая Книга мертвых[67].

Подобно сигнальным огням в длиннющей цепочке, поколений было неисчислимое множество. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что гены цифровые. Теоретически эта древняя книга ДНК могла бы быть аналоговой. Но – по тем же соображениям, что и аналоговый телеграф из нашего примера с армадой, – любая древняя книга, вновь и вновь копируемая при помощи аналогового кода, превратится в бессмыслицу всего за несколько поколений переписчиков. К счастью, человеческая письменность цифровая – по крайней мере, в том смысле, какой нас здесь интересует. То же самое справедливо и для исполненных предковой мудростью книг ДНК, которые мы носим внутри себя. Гены – цифровые, причем в полном значении этого слова, а не так, как нервы.

Цифровая генетика была открыта в XIX веке, но Грегор Мендель опередил свое время и умер в безвестности. Единственный серьезный изъян в мировоззрении Дарвина вытекал из тогдашних общепринятых представлений о «смешанном» наследовании – это была аналоговая генетика. Во времена Дарвина ученые слабо отдавали себе отчет в том, что аналоговая генетика полностью несовместима с теорией естественного отбора. Еще меньше они осознавали, что она несовместима и с очевидными фактами, касающимися наследственности[68]. Решение пришло только в XX столетии – главным образом вместе с неодарвинистским синтезом, осуществленным Рональдом Фишером и другими учеными в 1930-е годы. Основное отличие классического дарвинизма (который, как мы теперь понимаем, не сработал бы) от неодарвинизма (оказавшегося жизнеспособной теорией) состоит в том, что на смену аналоговой генетике пришла цифровая.

Но если уж говорить о цифровой генетике, то Фишер и его современники-неодарвинисты не знали о ней и половины. Уотсон и Крик открыли шлюзы для того, что по любым меркам оказалось захватывающей интеллектуальной революцией, хотя Питер Медавар и зашел слишком далеко, когда в 1968 году в своей рецензии на книгу Уотсона «Двойная спираль» написал: «Не стоит и спорить с бестолковыми людьми, неспособными понять, что данный комплекс открытий – величайшее достижение науки XX века». Мои сомнения относительно этого обаятельно-преднамеренного нахальства связаны с тем, что мне было бы непросто обосновать его в ответ на какое-нибудь другое подобное заявление, касающееся, скажем, квантовой теории или теории относительности.

Революция, инициированная Уотсоном и Криком, была цифровой, и с 1953 года она развивается по экспоненте. Сегодня можно прочесть ген, в точности переписать его на листок бумаги и убрать в библиотеку, после чего – в любой момент в будущем – воссоздать ровно тот же самый ген и заново встроить его в животное или растение. Когда проект «Геном человека» будет завершен, а произойдет это приблизительно к 2003 году[69], весь наш геном преспокойно влезет на два стандартных компакт-диска, и там еще хватит места для подробного руководства с пояснениями. Затем эти два диска можно будет отправить в космос, и тогда, если роду человеческому суждено вымереть, утешением нам будет служить наличие ничтожного шанса, что какая-нибудь инопланетная цивилизация сумеет воссоздать человека. По крайней мере в одном аспекте (хотя и не в другом) мои размышления правдоподобнее, чем сценарий фильма «Парк юрского периода». Причем и та и другая выдумка основываются на цифровой точности ДНК.

Разумеется, наиболее полно цифровую теорию разработали не генетики и нейробиологи, а инженеры-электроники. Цифровые телефоны, телевизоры, проигрыватели и СВЧ-приборы конца XX века несравнимо быстродейственнее и точнее аналоговых предшественников, причем именно в силу своей цифровой природы. Высшее же достижение электронной эры – цифровые компьютеры, которые вовсю участвуют в телефонной коммутации, спутниковой связи и всевозможных способах передачи данных, включая такой феномен последнего десятилетия, как Всемирная паутина. Покойный Кристофер Эванс наглядно представил темпы цифровой революции XX века, проведя поразительную параллель с автомобильной промышленностью.

Это благодаря компьютерам мы замечаем, что XX столетие – цифровое, и обращаем внимание на цифровые аспекты генетики, нейробиологии, а также (хотя тут я меньше уверен в своих знаниях) физики.

Ведь квантовую теорию – раздел физики, более остальных ассоциирующийся именно с XX веком, – можно представить как цифровую в своей основе. Шотландский химик Грэм Кернс-Смит рассказывает о своем первом знакомстве с этой зернистостью:

Предсказания квантовой теории экспериментально подтверждаются до десятого знака после запятой. Любая теория, столь впечатляюще постигшая реальность, вызывает уважение. Но какой вывод из нее следует: то ли что Вселенная сама по себе зерниста, то ли что ее прерывистость вызвана нашими попытками измерить нечто изначально непрерывное, – я не знаю, и читатели-физики уже чувствуют, что я завел речь о материях, слишком трудных для моего понимания.

Излишне добавлять, что радости мне это не доставляет. Но, как ни прискорбно, есть литературные и журналистские круги, в которых незнанием или непониманием науки принято выхваляться с гордостью и даже с торжеством. Я уже высказывался на эту тему достаточно часто, чтобы прослыть занудой, так что позвольте мне процитировать Мелвина Брэгга, одного из наиболее заслуженно уважаемых британских авторов, пишущих о современной культуре:

Сэр Питер Медавар, этот хулиганствующий нобелевский лауреат, которого я уже цитировал, тоже говорил о «ремеслах» нечто подобное:

Итак, если я испытываю трудности с пониманием квантовой теории, то не от недостатка усилий, и тут уж точно нет никакого повода для гордости. Будучи эволюционистом, я придерживаюсь точки зрения Стивена Пинкера: наш головной мозг был сформирован дарвиновским естественным отбором для понимания медленной динамики крупных предметов в африканских саваннах. Возможно, кому-нибудь стоит разработать компьютерную игру, где летучие мыши и мячи вели бы себя в соответствии с видеосимуляцией квантовой динамики. Не исключено, что детям, выросшим на такой игре, современная физика казалась бы не более непостижимой, чем нам – выслеживание антилопы гну.

Моя личная неопределенность по поводу принципа неопределенности напомнила мне еще об одной особенности, которую будут приписывать науке XX века. «Это был век, – заявят наши потомки, – подорвавший детерминистскую уверенность предыдущего столетия». Отчасти дело в квантовой теории, отчасти – в теории хаоса (в модном, а не в обычном значении этого слова), а отчасти – в релятивизме (имеется в виду культурный релятивизм, а не осмысленный эйнштейновский термин).

Квантовая неопределенность и теория хаоса оказали самое плачевное воздействие на массовую культуру, к большой досаде своих истинных приверженцев. Оба понятия то и дело эксплуатируются мракобесами всех мастей: от профессиональных мошенников до чокнутых ньюэйджеров. В Америке индустрия «целительного» самолечения приносит миллионы, и она не замедлила обернуть себе на пользу выдающееся умение квантовой теории сбивать людей с толку. Доказательства этому были собраны американским физиком Виктором Стенджером. Один целитель выпустил целую серию книг о так называемом «квантовом лечении», оказавшую самое целительное воздействие на его благосостояние. В другом попавшем ко мне в руки издании есть разделы о квантовой психологии, квантовой ответственности, квантовой морали, квантовой эстетике, квантовом бессмертии и квантовой теологии.

Теория хаоса – более недавнее изобретение – в неменьшей степени представляет собой плодородную почву для всех, кто склонен дискредитировать разум. Ей не повезло с названием, ведь слово «хаос» подразумевает случайность. В научном же смысле хаос вовсе не случаен. Он полностью детерминирован, но сильно – причем странным и труднопредсказуемым образом – зависит от ничтожно малых различий в начальных условиях. Это, несомненно, интересно с математической точки зрения. А если теория хаоса посягнет на реальный мир, то отдаленные прогнозы окажутся невозможными. Если погода в научном смысле хаотична, значит, точно предсказать ее нельзя. Масштабные события вроде ураганов могли быть предопределены в прошлом крошечными причинами – такими, как уже вошедший в поговорку взмах крыла бабочки. Это не означает, что, взмахнув чем-нибудь вроде крыла, вы вправе рассчитывать вызвать ураган. Как сказал физик Роберт Парк, тут имеется «абсолютное непонимание теории хаоса… Хотя и можно предположить, что взмах крыльев бабочки способен спровоцировать ураган, но, убивая бабочек, частоту ураганов не уменьшишь».

Вероятно, как квантовая теория, так и теория хаоса – каждая своим, только ей присущим образом – подвергают сомнению предсказуемость Вселенной, саму принципиальную возможность такой предсказуемости. Это может выглядеть отходом от самоуверенности, свойственной науке XIX века. Но на самом деле никто в любом случае и не думал, что столь мелкие подробности будут когда-либо предсказуемы на практике. Самый убежденный детерминист всегда признал бы, что в реальной жизни исключительная сложность взаимодействия различных причин делает точный прогноз погоды или турбулентности заведомо невозможным. Выходит, на деле теория хаоса мало что изменила. С квантовыми же событиями все наоборот: они статистически сглаживаются – причем очень сильно – в большинстве сфер, с которыми мы сталкиваемся. Таким образом, для практических целей предсказательная способность квантовой теории восстанавливается.

В действительности же предсказание будущих событий никогда не было столь надежным и точным, как на исходе XX столетия. Это особенно ярко видно на примере мастерства космических инженеров. В предыдущие века люди могли предсказать возвращение кометы Галлея. А наука XX века способна запустить снаряд для ее перехвата, пользуясь аккуратно рассчитанными гравитационными пращами Солнечной системы[70]. Да и сама квантовая теория, какая бы неопределенность ни лежала в ее основе, в экспериментально подтверждаемых предсказаниях впечатляет своей точностью. Покойный Ричард Фейнман считал ее сопоставимой с точностью измерения расстояния между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом до толщины человеческого волоса. Здесь нет места вседозволенности, интеллектуальным флюгерам с их квантовой теологией и другой квантовой ерундой.

Наиболее пагубным из этих вымыслов об отходе XX века от викторианской уверенности является культурный релятивизм. Модное поветрие предписывает видеть в науке только один из многочисленных культурных мифов – ничуть не более истинный и обоснованный, чем мифы любой другой культуры. Многие представители академических кругов открыли для себя новую разновидность антинаучной риторики, иногда называемую «постмодернистской критикой» науки. Наиболее полное обличительное досье на это явление собрали Пол Гросс и Норман Левитт в своей великолепной книге «Высшее суеверие: университетские левые и их тяжба с естественными науками». Американский антрополог Мэтт Картмилл так формулирует суть подобных воззрений:

Даже в естественно-научном мире найдутся немногочисленные, но очень красноречивые «пятые колумнисты», которые исповедуют ровно такие же взгляды и направляют их на то, чтобы впустую тратить время остальных из нас.

Картмилл приходит к выводу, что имеет место неожиданный и пагубный альянс между невежественными религиозными правыми и искушенными университетскими левыми. Одним из странных признаков этого союза является общее неприятие эволюционной теории. В случае религиозных фундаменталистов причины такого неприятия лежат на поверхности. У левых же оно складывается из враждебности к естественным наукам как таковым, из «уважения» к мифам различных племен о сотворении мира и из всевозможных политических мотивов. Этих неожиданных союзников роднит озабоченность проблемами «человеческого достоинства» и оскорбляет взгляд на людей как на «животных». Более того, по словам Картмилла,

Здесь имеется еще и феминистский аспект, и он огорчает меня, поскольку я сочувствую подлинному феминизму.

Я только что процитировал историка и философа науки Норетту Кёрджи, которую, понятное дело, беспокоит такая извращенная форма феминизма, могущая пагубно повлиять на женское образование. И в самом деле, в подобном способе мышления есть что-то неприятно-задиристое. Так, Барбара Эренрайх и Дженет Макинтош были свидетельницами выступления некой женщины-психолога на одном междисциплинарном семинаре. Многие из присутствующих обрушились на нее за использование «деспотического, сексистского, империалистского и капиталистического научного метода». Психолог попыталась защитить науку, указав на ее великие открытия: например, ДНК. Ответ не заставил себя ждать: «Вы что, верите в ДНК?»

К счастью, есть еще немало умных молодых женщин, подготовленных к тому, чтобы сделать карьеру в естественных науках, и мне бы хотелось выразить свое восхищение их храбростью перед лицом подобного запугивания и травли[72].

До сих пор я едва упоминал имя Чарльза Дарвина. Его жизнь пришлась на бо́льшую часть XIX века, и, умирая, он имел все основания испытывать удовлетворение от того, что исцелил человечество от величайшей и главнейшей из иллюзий. Саму жизнь Дарвин перевел в разряд объяснимого. Жизнь перестала быть непостижимой тайной, требующей сверхъестественного объяснения, – она, со свойственными ей сложностью и изяществом, постепенно возникает и развивается из простейших начал по легко понятным правилам. Наследие, оставленное Дарвином XX столетию, состояло в том, что он разгадал грандиознейшую из всех загадок.

Был бы Дарвин доволен тем, как мы распорядились его наследием и что можем сегодня передать XXI веку? Думаю, он испытывал бы странную смесь восхищения и возмущения. Восхищения той подробностью знаний и той полнотой понимания, которые способна предложить современная наука, а также тем изяществом, с каким была доведена до совершенства его собственная теория. И возмущения невежественной подозрительностью в адрес науки и легкомысленными суевериями, по-прежнему живучими.

Возмущение – это еще слабо сказано. Дарвин имел бы полное право чувствовать подавленность, увидев, как мало, несмотря на наши гигантские преимущества перед ним и его современниками, мы делаем для внедрения своих исключительных знаний в культуру. Он заметил бы в ужасе, что цивилизация конца XX столетия, будучи насыщена и окружена плодами и достижениями науки, все еще ею не прониклась. Уж не отползли ли мы в каком-то смысле даже назад с тех пор, как Альфред Рассел Уоллес, открывший вместе с Дарвином его теорию, написал книгу «Чудесный век» – яркий обзор науки своего времени?

Возможно, XIX столетие на исходе страдало излишним самодовольством по поводу того, сколько уже достигнуто и как мало улучшений стоит еще ожидать. Уильям Томсон, первый лорд Кельвин и президент Королевского общества, разработал трансатлантический кабель – символ викторианского прогресса – и сформулировал второй закон термодинамики (по мнению Сноу, индикатор научной грамотности). Кельвин известен следующими тремя самонадеянными предсказаниями: «У радио нет будущего», «Летательные аппараты тяжелее воздуха невозможны», «Рентгеновские лучи окажутся мистификацией».

Еще Кельвин причинил немало огорчений Дарвину, «доказав» с использованием всего престижа более авторитетной науки физики, что Солнце будто бы слишком молодо для того, чтобы у эволюции было достаточно времени. По сути дела Кельвин как бы сказал: «Физика противоречит эволюции, значит, ваша биология наверняка ошибается». Дарвин мог бы парировать: «Биология говорит, что эволюция – установленный факт, а значит, ошибается ваша физика». Но вместо этого он склонил голову перед господствовавшим предубеждением, будто физика автоматически побивает биологию, и переживал. Физика XX века, разумеется, показала, что Кельвин ошибся на несколько порядков. Однако Дарвин не успел увидеть подтверждение своей правоты[73], и ему не хватило уверенности в себе, чтобы попросить тогдашнего ведущего физика не лезть не в свое дело.

Критикуя предрассудки конца тысячелетия, я должен остерегаться кельвиновской самонадеянности. Несомненно, мы много чего еще не знаем. Частью нашего наследства XXI веку будут вопросы, оставшиеся без ответа, в том числе очень важные. Наука любой эпохи должна быть готова уступить место новым учениям. Было бы заносчиво и опрометчиво утверждать, что наши современные научные представления – вершина знания. Такие привычные сегодня вещи, как сотовый телефон, выглядели бы в глазах жителей предыдущих эпох чистой магией. И это должно служить нам предостережением. Артур Кларк, выдающийся писатель-фантаст и пылкий проповедник безграничных возможностей науки и техники, сказал: «Любая достаточно развитая технология неотличима от волшебства». Данное утверждение – Третий закон Кларка.

Быть может, однажды в будущем физики полностью поймут природу тяготения и построят антигравитационный аппарат. Летающие люди станут для наших потомков такой же повседневной рутиной, как реактивные самолеты для нас. Выходит, если кто-то скажет, что видел ковер-самолет, взмывающий над минаретами, мы должны будем поверить ему на том лишь основании, что те наши предки, которые не верили в радио, оказались неправы? Нет, конечно же. Но почему нет?

Третий закон Кларка не имеет обратной силы. Из того, что «любая достаточно развитая технология неотличима от волшебства», не следует, что любая претензия на волшебство, предъявляемая кем угодно и в какой угодно момент, неотличима от технических достижений, которые появятся когда-нибудь в будущем.

Да, авторитетным скептикам случалось величаво садиться в лужу. Но сообщения о чудесах, так впоследствии и не подтвердившиеся, делались намного чаще. Какие-то вещи, которые сегодня нас удивили бы, когда-нибудь станут реальностью. Но многое, очень многое реальностью не станет. История учит нас, что поразительных явлений, в самом деле становящихся правдой, меньшинство. Вся штука в том, как их выявить и отделить от мусора – от тех утверждений, которые так навеки и останутся в царстве магии и вымысла.

Конечно же, нам в конце нашего столетия следует проявлять скромность, которой так недоставало в свое время Кельвину. Но следует и признать все то, чему мы научились за последние сто лет. Цифровой век – это лучшее, что я мог бы выбрать в качестве единственной темы, но она покроет только малую долю всего наследия современной науки. Теперь мы, в отличие от Дарвина и Кельвина, знаем возраст своей планеты: он составляет около 4,6 миллиарда лет. Нам понятна идея, за которую высмеяли Альфреда Вегенера: что формы материков не были всегда неизменными[74]. Южная Америка не просто выглядит так, словно ее можно приставить к выступу африканского континента подобно кусочку мозаики. Когда-то она именно там и находилась, прежде чем отколоться примерно 125 миллионов лет назад. Некогда Мадагаскар соприкасался одним боком с Африкой, а другим – с Индией. Это было до того, как Индия отправилась через расширяющийся океан и врезалась в Азию, воздвигнув Гималаи. У карты земных материков есть временно́е измерение, и мы, благодаря тому что нам посчастливилось жить в эпоху тектоники плит, знаем доподлинно, как, когда и почему менялись очертания континентов.

Нам известен и приблизительный возраст Вселенной – и вообще что у нее есть возраст, равный возрасту времени как такового и составляющий менее двадцати миллиардов лет. Зародившись как сингулярность с гигантскими массой и температурой при очень маленьком объеме, Вселенная с тех пор непрерывно расширяется. XXI век, вероятно, выяснит, будет это расширение бесконечным или же обратится вспять. Материя не распределена в космосе однородно, а собрана примерно в сто миллиардов галактик, насчитывающих в среднем по сто миллиардов звезд. Мы можем довольно подробно узнать химический состав любой звезды, разложив ее свет до знаменитой радуги. Наше Солнце – ничем особо не примечательная звезда. И, как мы знаем благодаря улавливанию незначительных ритмичных сдвигов спектра других звезд[75], в том, что вокруг нее вращаются планеты, тоже нет ничего примечательного. Нет никаких прямых доказательств, что на каких-либо других планетах имеется жизнь. Если же имеется, то эти обитаемые острова могут быть так редко разбросаны, что их жителям вряд ли доведется когда-нибудь встретиться друг с другом.

Нам достаточно подробно известны принципы, управляющие эволюцией на нашем собственном островке жизни. Можно смело биться об заклад, что наиглавнейший из них – дарвиновский естественный отбор – лежит в основе эволюции и на других подобных островках, если таковые вообще существуют. Мы знаем, что наша разновидность жизни строится из клеток, причем клетка – это либо бактерия, либо колония бактерий. Конкретная механика нашей разновидности жизни основывается на практически бесконечном многообразии форм, которые может принимать особый класс молекул, называемый белками. Мы знаем, что их столь важная трехмерная структура точно задана одномерным кодом – генетическим кодом, записанным в молекулах ДНК, самовоспроизводящихся на протяжении геологических эпох. Мы понимаем, откуда на свете так много видов живых организмов, хотя и не знаем точно, сколько их именно. Мы не можем во всех подробностях предвидеть, как будет протекать эволюция в будущем, но способны в общих чертах предсказать ее ожидаемые направления.

Среди тех нерешенных задач, что мы завещаем своим преемникам, физики – например, Стивен Вайнберг – укажут на свои «мечты об окончательной теории», также известной под названием «теория Великого объединения» или «теория всего». Ученые расходятся во мнении, удастся ли когда-нибудь найти ее. Те, кто полагает такое возможным, вероятно, считают, что это научное богоявление наступит в XXI веке. Физики известны тем, что при обсуждении столь сложных материй охотно прибегают к религиозной терминологии. Некоторые из них используют ее буквально. Другие же рискуют быть неправильно понятыми, хотя на самом деле подразумевают религию не больше, чем я, когда говорю «бог его знает», чтобы признаться в своей неосведомленности.

Биологи достигнут своего Грааля, когда запишут весь человеческий геном, что произойдет в самом начале следующего столетия. Тогда они выяснят, что эта мечта не была столь окончательной, как некоторые надеялись. Проект по изучению человеческого эмбриона – выяснению того, как гены взаимодействуют со своим окружением, в том числе друг с другом, – может занять как минимум столько же времени. Но и он, скорее всего, будет завершен на протяжении XXI века, что позволит наладить производство искусственных маток, если только их сочтут нужными.

Что касается меня, то я, как и большинство биологов, не столь уверен насчет разрешения оставшейся великой проблемы: вопроса о том, как работает человеческий мозг и, в частности, какова природа субъективного сознания. В последние десять лет на решение данной задачи была брошена многочисленная тяжелая артиллерия, в том числе Фрэнсис Крик собственной персоной, а также Дэниел Деннет, Стивен Пинкер и сэр Роджер Пенроуз. Это громадная, глубокая проблема, достойная таких великих умов. Разумеется, я не знаю решения. В противном случае я заслуживал бы Нобелевской премии. Даже не совсем понятно, в чем здесь, собственно, суть вопроса, а следовательно, и какая блестящая идея могла бы обеспечить ответ. Некоторые считают проблему сознания иллюзорной: никакого сознания нет, а значит, и решать тут нечего. Но я не думаю, что до того, как Дарвин разгадал загадку происхождения жизни, кто-либо мог ясно сформулировать суть задачи. Дарвину потребовалось разрешить проблему, чтобы большинство людей смогло вообще осознать ее наличие. Не знаю, окажется ли вопрос сознания такой же большой проблемой, которая будет разрешена каким-нибудь гением, или же неудовлетворительным образом распадется на ряд мелких проблем и не проблем.

Итак, я ни в коем случае не уверен, что XXI столетию удастся объяснить человеческий разум. Но если удастся, то у этого достижения будет дополнительный побочный эффект: вероятно, наши наследники сумеют понять парадокс науки XX века. С одной стороны, вклад нашего столетия в копилку человеческих знаний вполне можно приравнять ко вкладу всех прочих веков, вместе взятых; с другой же – XX век заканчивается примерно с тем же уровнем наивной веры в сверхъестественное, что и XIX, при куда большем уровне открытой враждебности к науке. Если не с уверенностью, то с надеждой я жду XXI века и тех уроков, что он нам преподнесет.

Я был бы рад сказать, что мое раннее детство в Восточной Африке пробудило во мне интерес к естествознанию вообще и к эволюции человека в частности. Но дело было не так. Я пришел к науке позже. Благодаря книгам.

Мое детство было настолько идиллическим, насколько это было возможно, учитывая, что в семь лет меня отправили в пансион. Я пережил этот опыт не хуже, чем кто угодно другой, – иными словами, довольно сносно (некоторые трагические исключения остались в затравленном хвосте распределения), и превосходное обучение привело меня в конце концов в Оксфорд, «Афины моих зрелых лет»[77]. Ну а дома жизнь и впрямь была идиллией – сначала в Кении, потом в Ньясаленде (ныне Малави), а затем в Англии, на семейной ферме в Оксфордшире. Мы были не богатыми, но и не бедными. И если у нас не имелось телевизора, то лишь потому, что мои родители не без оснований полагали, что есть и лучшие способы проводить время. А еще у нас были книги.

Наверное, чтение запоем прививает ребенку любовь к словам и впоследствии, возможно, помогает овладеть писательским мастерством. Что же касается конкретно меня, то я задаюсь вопросом, уж не обязан ли я влиянию, в итоге сделавшему меня зоологом, детской книге – «Приключениям доктора Дулиттла» Хью Лофтинга, – которую я то и дело перечитывал вместе со всеми ее многочисленными продолжениями. Эта серия книг не заинтересовала меня наукой в каком-либо определенном смысле, но доктор Дулиттл был ученым – величайшим в мире натуралистом – и неутомимо любознательным мыслителем. Он стал моей ролевой моделью и пробудил мою личность еще до того, как были придуманы оба эти выражения.

Джон Дулиттл был милым сельским врачом, который вместо людей стал лечить животных. Попугаиха Полли[78] обучила его языку животных, что послужило источником сюжета примерно дюжины книг. Если другие детские книги (в том числе и современная серия про Гарри Поттера) расточительно пользуются волшебством как панацеей от всех трудностей, Хью Лофтинг ограничил себя одним-единственным отклонением от реальности, как это делается в научной фантастике. Доктор Дулиттл умел говорить с животными, и отсюда следовало все остальное. Когда его назначили руководить почтовым отделением в западноафриканском королевстве Фантиппо, он нанял перелетных птиц для первой в мире авиапочты: мелкие птички носили по одному письму каждая, а аисты доставляли посылки. Когда Дулиттлу понадобилось прибавить скорости, чтобы обогнать злого работорговца Джима Бонса, его корабль взяли на буксир тысячи чаек – и детское воображение воспарило![79] Когда же он достаточно приблизился к судну работорговцев, острое зрение ласточки наводило его пушку со сверхчеловеческой точностью. Когда некоего человека ложно обвиняли в убийстве, доктор Дулиттл убедил судью дать слово бульдогу обвиняемого – единственному свидетелю невиновности хозяина, а чтобы доказать свое право быть переводчиком, доктору пришлось побеседовать с собакой судьи, выдавшей тайны, которые могла знать только она.

Враги доктора часто ошибочно принимали его подвиги, совершавшиеся им благодаря этой единственной способности – умению разговаривать с животными, – за нечто сверхъестественное. Дулиттла бросили в африканскую темницу, чтобы голодом привести к покорности, а он только полнел и веселел. Тысячи мышей по крошке приносили ему еду, а также воду в ореховых скорлупках и даже кусочки мыла для умывания и бритья. Его напуганные тюремщики, разумеется, отнесли все на счет колдовства, но мы-то, дети-читатели, были посвящены в простое и рациональное объяснение. И этот благотворный урок вдалбливался нам из книги в книгу. Что-то может выглядеть волшебством, и злодеям будет видеться волшебство, но рациональное объяснение существует.

Многие дети мечтают о сверхъестественном: чтобы им пришло на помощь волшебное заклинание, или фея-крестная, или Бог собственной персоной. Я же мечтал разговаривать с животными и поднять их на борьбу против несправедливостей, причиняемых им человечеством (как я считал под влиянием доктора Дулиттла и моей мамы, обожавшей животных). Дулиттл породил во мне осознание явления, которое сегодня мы могли бы назвать «видизмом»: бездумного допущения, будто люди – более, чем какие-либо другие животные, – заслуживают особого обращения, просто потому что они люди. Доктринерствующие противники абортов, взрывающие клиники и убивающие хороших врачей, при ближайшем рассмотрении оказываются отъявленными видистами. По любым разумным критериям нерожденный младенец должен вызывать меньше душевного сопереживания, чем взрослая корова. «Убийство!» – кричит «пролайфер» делающему аборты медику, после чего идет домой ужинать бифштексом. Ни от одного ребенка, выросшего на «Докторе Дулиттле», не укроется наличие здесь двойных стандартов. А вот ребенок, воспитанный на Библии, почти наверняка их не заметит.

Если же оставить в стороне этические вопросы, то пусть доктор Дулиттл и не внушил мне идею эволюции как таковой, однако он снабдил меня ключом к ее пониманию: осознанием неуникальности человеческого вида в единой цепи животного мира. Немало усилий, преследующих ту же цель, приложил и сам Дарвин. Некоторые части «Происхождения человека» и «Выражения эмоций» призваны уменьшить пропасть, отделяющую нас от нашей животной родни. То, что Дарвин делал для своих взрослых читателей Викторианской эпохи, Дулиттл сделал по крайней мере для одного маленького мальчика в 1940–1950-х годах. Читая впоследствии «Путешествие вокруг света на корабле „Бигль“», я размышлял о сходстве между Дарвином и Дулиттлом. Судя по цилиндру и сюртуку Дулиттла, а также по модели корабля, которым он неумело управлял (и, как правило, терпел крушение), они с Дарвином были более или менее современниками. Но это далеко не все. Любовь к природе, добросердечное внимание ко всему живому, громадная естественно-научная эрудиция, бесчисленные записные книжки с неразборчивым описанием поразительных открытий, сделанных в экзотических заморских краях… Доктор Дулиттл и «натуралист» с «Бигля» определенно встречались где-нибудь в Южной Америке или на плавучем острове Попсипетль (отголосок тектоники плит) и были братьями по духу. Дулиттловский тяни-толкай – антилопа с рогатой головой как на переднем, так и на заднем конце тела – едва ли удивительнее иных ископаемых и живых образцов, обнаруженных молодым Дарвином[80]. Когда в Африке Дулиттлу понадобилось перебраться через пропасть, множество обезьян схватили друг друга за лапы, образовав живой мост. Дарвин сразу бы вспомнил знакомую картину: муравьи-легионеры, за которыми он наблюдал в Бразилии, делали ровно то же самое. Позднее он изучал примечательную муравьиную склонность захватывать рабов и, как и Дулиттл, опередил свое время в своей страстной ненависти к рабству среди людей. Это было единственным, что повергало обоих естествоиспытателей, в целом отличавшихся мягким характером, в страшную ярость, а в случае Дарвина привело к размолвке с капитаном Фицроем.

Одна из самых пронзительных сцен всей мировой детской литературы описана в «Почте доктора Дулиттла»: Сьюзен, женщину из Западной Африки, чьего мужа поймал злой работорговец Джим Бонс, нашли одну-одинешеньку в крошечной лодке посреди океана. Изнуренная и рыдающая, она склонилась над своим веслом, не в состоянии больше преследовать корабль с рабами. Поначалу она отказывается разговаривать с дружелюбным доктором, полагая, что все белые люди так же злы, как Джим Бонс. Но Дулиттлу удается завоевать ее доверие, после чего он призывает на помощь всю могучую ярость царства животных, чтобы в итоге победить работорговца и вызволить мужа Сьюзен. Сколько иронии в том, что теперь книги Хью Лофтинга лицемерно изъяты из доступа в публичных библиотеках как расистские! Кое-что Лофтингу действительно можно вменить в вину. Африканцам на его рисунках свойственна карикатурная стеатопигия. Принц Бед-Окур, наследник королевства Ума-Лишинго, запоем читающий сказки, видел себя в роли сказочного принца, но был уверен, что его черное лицо испугало бы любую спящую красавицу, разбуди он ее поцелуем. И потому он уговорил доктора Дулиттла приготовить специальную смесь, делающую лицо белым. Не слишком педагогично в свете сегодняшнего дня и даже задним числом неизвинительно. Просто 1920-е годы, когда жил и работал Хью Лофтинг, были по нынешним меркам расистскими[81]. Разумеется, подобно всем людям Викторианской эпохи, был расистом и Дарвин, несмотря на свою ненависть к рабовладению. Вместо того чтобы самодовольно придираться, нам стоило бы взглянуть на собственные общепринятые моральные нормы. Какие из не замечаемых нами «измов» когда-нибудь подвергнутся осуждению будущими поколениями? Наиболее очевидный претендент – видизм, и в этом отношении положительное влияние Хью Лофтинга с лихвой перевешивает его непозволительную бесчувственность к расовому вопросу.

Доктор Дулиттл напоминает Чарльза Дарвина еще и своим бунтарством. Оба они – ученые, постоянно подвергавшие сомнению прописные истины и общепринятые представления, причем как в силу собственного характера, так и благодаря информации, получаемой от животных-осведомителей. Привычка ставить авторитеты под сомнение – один из самых драгоценных подарков, какие могут дать в юности будущему ученому книга или учитель. Просто не принимайте на веру то, что говорят все, – думайте своей головой. Я уверен: мое детское чтение подготовило меня к тому, чтобы полюбить Чарльза Дарвина, когда он, благодаря чтению во взрослые годы, в конце концов стал частью моей жизни.

Первый раздел книги был посвящен тому, что именно наука собой представляет, второй же сфокусирован на том, как она делается. В частности, на развитии и совершенствовании великой дарвиновской теории (ныне – установленного научного факта) эволюции путем естественного отбора «во всем ее безжалостном великолепии», как выразился однажды Ричард[82]. Череда эссе повествует о том, какой невероятный жест взаимного великодушия положил начало данной теории, как она работает и как далеко могут простираться ее влияние и юрисдикция, как она продвигается вперед и как неверно бывает понята. И всюду сквозит постоянное стремление уточнить, прояснить и расширить рамки применения этой могущественнейшей научной идеи.

Сначала идет речь, произнесенная в Линнеевском обществе в память о том, как в 1858 году Чарльз Дарвин и Альфред Рассел Уоллес там же представили свои статьи, сообщавшие о потрясших мир сенсационных открытиях. Она придает точные и трогательные очертания ценностям науки – и ученых, – перечисленным и отстаиваемым в предыдущем разделе. Рассказав о совместной работе двух великих умов Викторианской эпохи, автор заканчивает дерзким предположением, что дарвиновский естественный отбор дает единственное пригодное объяснение не только тому, как эволюционировала жизнь, но и тому, как она могла бы эволюционировать. Отдать должное предшественникам, бросить вызов последователям – таковы характерные особенности докинзовских научных рассуждений.

Вызов бросается не только последователям, но и самому себе. Эссе «Универсальный дарвинизм», написанное двадцатью годами ранее, подвергает вышеприведенное смелое утверждение строгой проверке путем методичного сопоставления шести имеющихся эволюционных теорий – в соответствии с тем, как их определяет великий немецко-американский ученый-эволюционист Эрнст Майр. Не останавливаясь на этом, автор прокладывает дорогу новой дисциплине – эволюционной экзобиологии. Неустанная деятельность в поддержку того, в чем страстно убежден, – не такая уж редкость, как не редок и строгий критицизм. Но вот способность поверять первое вторым встречается несомненно менее часто, чем каждое из двух вышеназванных явлений по отдельности, а уж с явным воодушевлением этим занимаются и того реже. Какова же награда за такое отношение к делу? Напористость адвоката, уверенного безо всяких экивоков, что установил истину:

Когда сам Дарвин только закладывал основы своего учения, гены еще не были обнаружены – и уж тем более не рассматривались в качестве объектов естественного отбора. «Экология репликаторов», впервые опубликованная в сборнике, выпущенном в честь Майра, переносит разговор об эволюции в контекст развернувшихся в XX веке дебатов насчет уровня, на котором действует отбор, и с образцовой ясностью отстаивает права гена как единственного репликатора во всей системе живого. Основная часть статьи в значительной мере посвящена исследованию неких кажущихся разногласий (с Майром собственной персоной), дабы определить, какие из них подлинные, а какие мнимые. Задача, поставленная здесь Докинзом, обычна для него: отметить ключевые различия во взглядах, тем самым углубляя и уточняя понимание предмета, и обнаружить их принципиальную общность, скрытую несовпадением терминологии и манеры изъясняться.

Один из повторяющихся мотивов данного раздела – настойчивая убежденность в недопустимости группового отбора, то есть представления, будто принцип дарвинизма может действовать на уровне семьи, племени, вида. «Двенадцать недоразумений теории кин-отбора» – настоящий прорыв в этой кампании, что-то вроде действий «научной овчарки», когда все отклонения от истинного пути один за другим терпеливо и умело перенаправляются в сторону загона. Можно было бы ожидать, что текст, написанный для профильного журнала и охватывающий громадное количество материала, будет сухим, безликим, бесстрастным. Вовсе нет. Предложения, подобные следующему, обнаруживают духовное родство с прозой Дугласа Адамса: «Вот почему сегодня чуткий этолог, приложив свое ухо к земле, расслышит рокот скептического ворчания, который время от времени – когда какое-нибудь из прежних триумфальных достижений теории кин-отбора сталкивается с новым затруднением – усиливается до самодовольного тявканья». Многие ли из авторов, пишущих для противоположного – эзотерического – края научной книжной полки, отважатся на подобный полет фантазии? В равной мере показательны и завершающие эту статью «Извинения», где подчеркивается, что предшествовавший им критический разбор ни в коей мере не был мотивирован стремлением обогнать оппонентов по очкам, но продиктован желанием увеличить общее понимание. Научный прогресс всегда ставится Докинзом выше торжества конкретной личности.

Природа научных истин такова: они ждут, чтобы их кто-нибудь открыл – кто угодно, способный это сделать. Если двое разных людей совершают научное открытие независимо друг от друга, они приходят к одной и той же истине. От произведений искусства научные утверждения отличаются тем, что никак не меняют своей природы под влиянием личных качеств того, кто их производит. В этом и величие науки, и некоторая ее ограниченность. Если бы Шекспир не родился, никто другой не написал бы «Макбета». Если бы не родился Дарвин, естественный отбор был бы открыт кем-нибудь другим. Собственно, он и был открыт кем-то другим, а именно – Альфредом Расселом Уоллесом. По этой-то причине мы и собрались сегодня здесь.

1 июля 1858 года в мир была выпущена теория эволюции путем естественного отбора – несомненно, одна из самых могущественных и перспективных идей, когда-либо приходивших в человеческую голову. И пришла она не в одну голову, а в две. Тут мне хотелось бы отметить, что и Дарвин, и Уоллес отличились как своим независимо сделанным открытием, так и тем великодушным благородством, с которым они разрешили вопрос приоритета. Дарвин и Уоллес символизируют для меня не только исключительную научную проницательность, но и дух дружественного сотрудничества, свойственный науке в лучших ее проявлениях.

Философ Дэниел Деннет написал: «Позвольте выложить карты на стол. Если бы я вручал награду за лучшую идею в истории, я бы отдал ее Дарвину, а не Ньютону, Эйнштейну или любому другому мыслителю»[84]. Я тоже высказывал нечто подобное, хотя и не осмелился на явное сопоставление с Ньютоном и Эйнштейном. Идея, о которой идет речь, – это, разумеется, эволюция путем естественного отбора. Она представляет собой не только практически общепризнанное объяснение сложности и изящества живой природы, но и, как я сильно подозреваю, единственное в принципе возможное им объяснение.

Но данная идея принадлежит не только Дарвину. Как я (наверняка), так и профессор Деннет (думаю, он бы со мной согласился), говоря «Дарвин», подразумевали «Дарвин и Уоллес». Боюсь, с Уоллесом это случается нередко. Он оказался в значительной мере обделен признанием будущих поколений, чему отчасти виной его собственное великодушие. Именно Уоллес придумал термин «дарвинизм» и регулярно использовал выражение «теория Дарвина». Причина, по которой имя Дарвина известно нам лучше, состоит в том, что он не остановился на достигнутом и годом позже опубликовал «Происхождение видов». Эта книга не только объясняет и отстаивает теорию Дарвина – Уоллеса в качестве эволюционного механизма. Она еще представляет многообразные доказательства самого факта эволюции.

Драма, разыгравшаяся 17 июня 1858 года с прибытием в Даун-хаус письма Уоллеса, которое повергло Дарвина в муки нерешительности и беспокойства, слишком хорошо известна, чтобы ее пересказывать. По моему мнению, эта история – одна из самых похвальных и приятных среди всех конфликтов из-за первенства в науке, именно потому, что она не была конфликтом, хотя запросто могла бы стать таковым. Вопрос был улажен полюбовно, причем обе стороны, особенно Уоллес, вели себя с трогательным благородством. Как Дарвин позже напишет в своей автобиографии:

Дарвин скромничает по поводу двух собственных работ. Обе – образцы искусства объяснять. Уоллес в своей статье тоже аргументирует с большой ясностью. Его идеи в самом деле удивительно схожи с дарвиновскими, и нет никаких сомнений, что пришел он к ним самостоятельно. На мой взгляд, очерк Уоллеса следует читать вместе с его более ранней работой, опубликованной в 1855 году в журнале Annals and Magazine of Natural History. Дарвин читал эту статью, когда она вышла. Собственно, именно благодаря ей Уоллес вошел в широкий круг корреспондентов Дарвина и стал оказывать тому услуги в качестве коллекционера. Но, как ни странно, в той статье Дарвин совсем не увидел предостережения, что Уоллес уже тогда был убежденным эволюционистом очень дарвиновского толка. Я имею в виду – противником взглядов ламаркистов, рассматривавших современные виды в виде лестницы, где те переходят один в другой, как бы поднимаясь по ступеням. Уоллес же, напротив, уже в 1855 году ясно представлял себе эволюцию в виде ветвящегося древа, в точности как это будет изображено на знаменитой дарвиновской схеме – единственной иллюстрации к «Происхождению видов». Тем не менее в данной статье 1855 года не упоминается ни естественный отбор, ни борьба за существование.

Им Уоллес посвятил статью 1858 года – ту самую, что будто громом поразила Дарвина. В ней Уоллес даже использует выражение «борьба за существование». Уделяя значительное внимание экспоненциальному росту численности (еще один ключевой пункт дарвиновских рассуждений), он пишет:

Отсюда Уоллес выводит следующее:

А про заключительную часть статьи можно подумать, будто это пишет сам Дарвин:

Сравнение с регулятором подачи пара очень образное – не удержусь от предположения, что Дарвин мог такому позавидовать.

Историками науки высказывалась мысль, будто уоллесовское понимание естественного отбора было не настолько дарвинистским, насколько оно казалось таковым самому Дарвину. Для обозначения уровня объектов, на котором действует отбор, Уоллес пользуется словами «разновидность» и «раса». И возникло предположение, будто, в отличие от Дарвина, ясно понимавшего, что отбор происходит среди особей, Уоллес выдвинул идею, которую современные теоретики называют теорией группового отбора и к которой относятся со справедливым пренебрежением. Этот упрек был бы заслуженным, если бы под «разновидностями» Уоллес подразумевал географически разделенные группы индивидуумов – расы. Поначалу я и сам испытывал тут некоторые сомнения. Но думаю, что внимательное чтение статей Уоллеса исключает возможность подобной трактовки. Полагаю, под «разновидностями» он имел в виду то, что мы сегодня назвали бы «генотипом», а какой-нибудь современный автор – даже «ге́ном». На мой взгляд, в этой статье Уоллеса разновидность означает не территориально ограниченную расу, скажем, орлов, а ту совокупность орлиных особей, чьи когти наследуемо острее обычных.

Если я прав, то речь идет о недопонимании, схожем с тем, какому подвергался и Дарвин, чье употребление слова «раса» в подзаголовке «Происхождения видов» порой ошибочно истолковывалось как поддержка расизма. Вот он, этот подзаголовок (или скорее альтернативное заглавие): «Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Как и в предыдущем примере, слово «раса» используется Дарвином в значении «совокупность особей, имеющих некую общую наследуемую особенность вроде острых когтей», а не географически обособленную расу вроде серой вороны. Будь оно иначе, Дарвина тоже можно было бы обвинить в приверженности ложным идеям группового отбора. Я убежден, что ни Дарвин, ни Уоллес этих идей не разделяли, и, следовательно, не думаю, что Уоллес понимал естественный отбор иначе, чем Дарвин.

Что же касается клеветы, будто Дарвин украл идею у Уоллеса, то это вздор. Имеются явные доказательства, что мысли о естественном отборе пришли к Дарвину действительно раньше, чем к Уоллесу, хоть изначально он и не публиковал их. Мы располагаем кратким наброском 1842 года и более длинным очерком 1844-го, несомненно доказывающими его первенство, что подтверждает также и письмо 1857 года к Эйсе Грею, зачитанное здесь на том самом заседании, в память о котором мы собрались сегодня. Вопрос, почему Дарвин так долго тянул с публикацией, – один из самых темных в истории науки. Высказывались предположения, будто он боялся последствий: по мнению одних – религиозного, а по мнению других – политического характера. Возможно, он просто был перфекционистом.

Получив письмо Уоллеса, Дарвин удивился сильнее, чем должен был бы, на наш современный взгляд. Он писал Лайелю: «Никогда не видел я более поразительного совпадения; если бы Уоллес имел мой рукописный очерк, законченный в 1842 г., он не мог бы составить лучшего извлечения! Даже его термины повторяются в названиях глав моей книги»[86].

Совпадение было еще и в том, что оба – и Дарвин, и Уоллес – вдохновлялись идеями Роберта Мальтуса о народонаселении. Дарвина, по его собственным словам, сразу же побудило к размышлениям то, какое значение Мальтус придавал перенаселению и конкуренции. В своей автобиографии Дарвин писал:

К Уоллесу прозрение пришло не сразу после прочтения Мальтуса, но зато при более драматичных обстоятельствах. Оно озарило его разгоряченный мозг, охваченный малярией на острове Тернате в Молуккском архипелаге.

Затем Уоллес приступает к своему собственному восхитительно ясному описанию естественного отбора.

Помимо Дарвина с Уоллесом есть и другие претенденты на первенство. Разумеется, речь идет не об идее эволюции как таковой – здесь полно предшественников, в том числе Эразм Дарвин. Но если говорить именно о естественном отборе, то было еще двое викторианских ученых, у которых нашлись приверженцы, отстаивающие их права с таким же рвением, с каким сторонники Бэкона оспаривают авторство Шекспира. Имена этих двоих: Патрик Мэттью и Эдвард Блит. Кроме того, сам Дарвин называет еще одного, даже более раннего автора – Уильяма Чарльза Уэллса. Мэттью сетовал, что Дарвин его не заметил, и тот впоследствии действительно стал упоминать его при переиздании «Происхождения видов». Вот выдержка из предисловия к пятому изданию:

Как и в случае Эдварда Блита, в чью поддержку высказывался Лорен Айзли, для меня отнюдь не очевидно, что Мэттью воистину осознавал важность естественного отбора. Факты говорят о том, что эти предполагаемые предшественники Дарвина и Уоллеса рассматривали отбор как силу чисто негативную – выпалывающую неприспособленных, а не созидающую всю эволюцию живого (собственно, подобными ошибочными представлениями по-прежнему руководствуются некоторые современные креационисты). Не могу отделаться от ощущения, что, если ты действительно понимаешь, что в твоих руках одна из величайших идей, когда-либо приходивших людям в голову, ты не станешь хоронить ее в разрозненных фрагментах приложения к монографии о корабельной древесине. И не выберешь потом «Садоводческую хронику» в качестве трибуны для притязаний на свое первенство. В том же, что Уоллес осознавал все громадное значение своего открытия, нет никаких сомнений.

Дарвин и Уоллес не во всем бывали согласны друг с другом. В старости Уоллес стал баловаться спиритизмом (Дарвин, вопреки своему почтенному облику, не успел дожить до очень преклонных лет), а еще прежде того Уоллес высказывал сомнения, что естественный отбор в состоянии объяснить особенности человеческого сознания. Но наиболее существенное разногласие между ними касалось полового отбора, и отголоски этого конфликта слышны по сей день, чему приводит подтверждения Хелена Кронин в своей великолепно написанной книге «Муравей и павлин». Однажды Уоллес заявил: «Я больший дарвинист, чем сам Дарвин». Естественный отбор представлялся ему безжалостно утилитарным, и Уоллес просто не мог переварить дарвиновское объяснение хвоста райской птицы и тому подобных примеров яркой расцветки. Дарвин тоже порой страдал излишней чувствительностью желудка. Так, он писал: «От вида павлиньего хвостового пера, как ни посмотрю на него, меня начинает тошнить». Как бы то ни было, Дарвин примирился с теорией полового отбора и прямо-таки увлекся ею. Эстетические пристрастия самок, выбирающих себе самца, – достаточное объяснение павлиньего хвоста и прочих излишеств. Уоллес не мог этого стерпеть, как и почти все остальные в то время, кроме Дарвина, причем порой мотивы неприятия были откровенно женоненавистническими. Вот что пишет Хелена Кронин:

Не будучи мизогином, Уоллес явно испытывал сомнения в том, что женские причуды – подходящее объяснение эволюционных преобразований. Кронин называет его именем целое направление мысли, существующее и поныне. «Уоллесианцы» склоняются к утилитаристским толкованиям яркой расцветки, в то время как «дарвинисты» принимают прихоти самок в качестве объяснения. Сегодняшние уоллесианцы готовы признать, что павлиний хвост и тому подобные бросающиеся в глаза части тела – реклама для самок. Но им нужно, чтобы самцы рекламировали нечто действительно стоящее. Обладая яркими хвостовыми перьями, самец показывает, что он высококачественный. Согласно же дарвинистскому взгляду на половой отбор, самки не ценят великолепные хвосты ни за какие дополнительные преимущества помимо броской окраски как таковой. Они им нравятся, потому что нравятся, потому что нравятся. Самки, выбирающие привлекательных самцов, производят на свет привлекательных сыновей, которые будут сводить с ума самок следующего поколения. Более суровые уоллесианцы настаивают, что пышная расцветка должна означать нечто полезное.

Покойный Уильям Дональд Гамильтон, мой коллега по Оксфордскому университету, был в этом смысле типичным уоллесианцем. Он считал, что созданные половым отбором украшения – это метки, сохраненные эволюцией, ибо они способны сигнализировать о здоровье самца, причем как о хорошем, так и о плохом.

Уоллесианскую идею Гамильтона можно выразить так: отбор одновременно благоприятствует самкам, ставшим искусными ветеринарами-диагностами, и самцам, отращивающим нечто вроде замысловатых градусников и тонометров. По Гамильтону, длинный хвост райской птицы – это приспособление, которое облегчает самкам задачу оценить здоровье самца, каким бы то ни было. Хороший критерий для общей диагностики – склонность к диарее. Длинный грязный хвост выдает слабое здоровье. А длинный чистый хвост свидетельствует о противоположном. Чем длиннее хвост, тем надежнее метка здоровья – как хорошего, так и плохого. Очевидно, что такая честность выгодна самцу, только если тот здоров. Но у Гамильтона и прочих неоуоллесианцев имеются хитроумные аргументы[88], доказывающие, что естественный отбор в целом благоволит правдивым меткам, даже если в отдельных случаях правда ведет к неприятным последствиям. Неоуоллесианцы полагают, что длинные хвосты сохраняются естественным отбором именно за свою эффективность в качестве маркеров здоровья, причем как хорошего, так и плохого (последнее более парадоксально, но математические модели, описывающие эту теорию, вполне правдоподобны).

У теории полового отбора дарвиновского толка тоже есть сторонники и в наши дни. В первой половине XX века она прослеживается в работах Рональда Фишера. Вслед за ним современные теоретики полового отбора по Дарвину разработали математические модели, доказывающие, что отбор, направляемый случайными капризами самок, способен – тоже парадоксальным образом – приводить к неконтролируемому процессу, в результате которого размер хвоста или какого угодно другого органа, попавшего под действие полового отбора, опасно удаляется от своего утилитарного оптимума. Ключевым понятием для этого семейства теорий является неравновесное сцепление генов. Когда самки в силу своей прихоти выбирают, скажем, длиннохвостых самцов, потомство обоего пола наследует одновременно гены и материнской прихоти, и отцовского хвоста. Не имеет значения, насколько случайной была прихоть: действуя сразу на оба пола, отбор может (по крайней мере, при определенных математических допущениях) давать начало бесконтрольному эволюционному процессу удлинения хвостов и вместе с тем усиления склонности самок отдавать предпочтение длинным хвостам. В итоге хвосты становятся длинными до нелепости.

Проведенный Хеленой Кронин элегантный исторический анализ показывает, что противостояние Дарвина и Уоллеса в области полового отбора сильно пережило и того и другого, протянувшись через весь XX век до наших дней. Особенное удовольствие доставляет тот факт – который, вероятно, позабавил бы как Дарвина, так и Уоллеса, – что оба эти ответвления теории полового отбора, особенно в своем нынешнем виде, в значительной степени парадоксальны. Оба способны предсказывать возникновение удивительной, даже сумасбродной саморекламы, предназначенной для противоположного пола, – такой, какую мы и в самом деле наблюдаем в природе. Пышный павлиний хвост – всего лишь самый известный пример из многих.

Я уже сказал, что идея, независимо пришедшая в голову Дарвину и Уоллесу, – одна из самых великих идей, когда-либо озарявших человеческий разум. Подходя к концу выступления, хочу придать этой своей мысли более универсальное звучание. Моя первая книга открывалась следующими словами:

Справедливее, хотя и менее эффектно, было бы сказать «двух из них» и присоединить к имени Дарвина имя Уоллеса. Но, как бы то ни было, позвольте продолжить мое рассуждение об универсальности их теории.

Я полагаю, что открытая Дарвином и Уоллесом теория эволюции путем естественного отбора представляет собой не только объяснение жизни на этой планете, но и жизни вообще. Если где-либо еще во Вселенной будет обнаружена жизнь, то предсказываю, что, каковы бы ни были частные различия, один из характеризующих ее важных принципов будет общим с нашей, земной формой жизни. Ее эволюция будет направляться механизмом, в общих чертах аналогичным дарвиновско-уоллесовскому механизму естественного отбора.

Я все еще не вполне уверен, насколько категорично следует высказывать эту мысль[90]. Наименее жесткая формулировка, в правоте которой я нисколько не сомневаюсь, такова: за исключением естественного отбора, ни единой работающей теории эволюции никогда предложено не было. Если же выражаться более безапелляционно, то никакой другой работающей теории и не может быть предложено. Думаю, я буду придерживаться осторожной версии. Даже из нее вытекают поразительные следствия.

Теория естественного отбора не просто объясняет все, что нам известно о живой природе. Она делает это убедительно, изящно и экономично. И у нее несомненно есть тот размах, что сопоставим с масштабом проблемы, которую она берется решать.

Возможно, Дарвин с Уоллесом были и не первыми, кому мелькнул проблеск этой мысли. Но они первыми осознали все величие поставленной задачи, равно как и соответствующее величие того решения, к которому пришли сообща и в то же время независимо. Таков их масштаб как ученых. А взаимное великодушие, с каким они разрешили вопрос приоритета, – показатель масштаба их личностей.

Вопреки стараниям школьных советов из разных медвежьих углов американской глубинки, сегодня образованные люди не сомневаются в истинности эволюции. Не сомневаются они и в могуществе естественного отбора. Естественный отбор – не единственная движущая и направляющая эволюционная сила. Случайный дрейф генов тоже важен (по крайней мере на молекулярном уровне), но только отбор способен создавать приспособления. Когда дело доходит до объяснения наблюдаемой в природе поразительной иллюзии разумного замысла, альтернатив естественному отбору нет[114]. Если какой-нибудь биолог отрицает важность естественного отбора для эволюции, можно почти наверняка предположить не наличие у него некой альтернативной теории, а то, что он просто-напросто недооценивает адаптации, не считая их главной особенностью живого, нуждающейся в объяснении. Возможно, его нога никогда не ступала по тропическому лесу, его ласт никогда не плескался над коралловым рифом, а его глаза ни разу не видели фильмов Дэвида Аттенборо.

В наши дни полевые биологи уделяют вопросам приспособлений самое пристальное внимание. Так было не всегда. Мой старый учитель Нико Тинберген описывал случай, произошедший с ним в молодости: «До сих пор помню, как я был озадачен, получив решительную отповедь от одного из своих преподавателей зоологии, когда в ответ на следующий вопрос: „У кого-нибудь есть мысли, почему при атаке хищника птицы сбиваются в более плотные стаи?“ – завел речь о ценности для выживания». Сегодняшний студент скорее будет озадачен тем, что же профессор вообще мог иметь в виду, кроме выживаемости. Ныне ученые, занимающиеся тинбергеновской наукой этологией, жалуются на противоположное всеобщее поветрие: непомерную озабоченность ценностью для выживания по Дарвину в ущерб изучению поведенческих механизмов.

Как бы то ни было, когда я изучал биологию в школе, нас предостерегали от страшного греха под названием «телеология». На самом деле это предостережение было направлено против аристотелевской конечной цели, а не дарвиновской ценности для выживания. Тем не менее меня оно сбивало с толку, поскольку соблазн конечных целей никогда не казался мне хоть сколько-нибудь привлекательным. Любому дураку понятно, что «конечная цель» – это никакая и не цель вовсе[115], а просто другое название той проблемы, которую в конечном счете разрешил Дарвин. Он показал, что иллюзия конечной цели может возникать в результате постижимых и рациональных причин. Его решение, доведенное до совершенства гигантами современного эволюционного синтеза, в том числе Эрнстом Майром, покончило с глубочайшей тайной биологии: причиной той иллюзии замысла, что пронизывает мир живых, и только живых, объектов.

Сильнее всего эту иллюзию внушают устройство и поведенческие модели, ткани и органы, клетки и молекулы индивидуальных организмов. У особей всех без исключения видов она проявляется в высшей степени. Но существует и другая иллюзия разумного замысла, наблюдаемая нами на более высоком уровне – экологическом. Замысел как бы заново возникает в том, как виды распределены территориально, как они собраны в сообщества и экосистемы, как точно они соответствуют друг другу в своей естественной среде. Скажем, тропический лес или коралловый риф представляют собой замысловатый пазл, и это порождает риторику, предвещающую нам бедствия в случае, если неудачно удалить из целого хотя бы одну деталь.

В своих крайних вариантах такая риторика приобретает мистический оттенок. Планета – чрево богини Земли[116], все живое – ее тело, виды – ее составные части. Но даже если не впадать в преувеличения, на уровне сообществ действительно возникает устойчивая иллюзия разумного замысла – не столь мощная, как в случае индивидуальных организмов, но заслуживающая внимания. Виды животных и растений, проживающие на одной территории, кажутся искусно подогнанными друг к другу, как перчатка к руке, что напоминает согласованную взаимосвязь, которая наблюдается между составными частями организма животного.

У гепарда зубы хищника, когти хищника, глаза, уши, нос и мозг хищника, мышцы лап, подходящие для преследования дичи, и кишечник, умеющий ее переваривать. Все части животного слиты в слаженном танце плотоядного единства. В самой структуре каждого сухожилия, каждой клетки этой большой кошки прописано: хищник. И мы можем быть уверены, что это распространяется на все, вплоть до мельчайших подробностей биохимии. Соответствующие детали, составляющие антилопу, образуют столь же единое целое, но избрали иной путь для выживания. Кишкам, предназначенным переваривать грубую растительную пищу, не принесут пользы когти и охотничьи инстинкты. Обратное тоже верно. Гибрид гепарда и антилопы оказался бы эволюционным неудачником. Генетические технологии нельзя скопировать из одного вида и вставить в другой. Они совместимы только с другими технологиями из той же сферы деятельности.

Нечто подобное можно сказать и о сообществах видов, что находит свое отражение в экологической терминологии. Растения – это продуценты. Они улавливают энергию солнца и делают ее доступной всему остальному сообществу благодаря пищевой цепи из консументов первого, второго и даже третьего порядков, увенчивающейся падальщиками, чья «роль» – переработка отходов экосистемы. При таком взгляде на жизнь каждый вид играет свою «роль». В некоторых случаях, если убрать исполнителей какой-то роли – скажем, падальщиков, – рухнет все сообщество. Или же пошатнется его «равновесие»: система станет неустойчивой, будет претерпевать резкие, «бесконтрольные» колебания, пока не установится какой-то новый баланс, в котором, возможно, те же самые роли будут исполняться другими видами. Пустынные сообщества не похожи на сообщества тропических лесов, и их компоненты не подходят для других сообществ, в точности так же – по крайней мере, на поверхностный взгляд, – как кишечник травоядных не принесет пользы зубам и охотничьим инстинктам хищников. Сообщества коралловых рифов и донные сообщества различны и не могут обмениваться своими составляющими. Виды оказываются приспособлены к своему сообществу, а не только к определенному ландшафту и климату. Они адаптируются друг к другу. Другие виды сообщества – это важная (быть может, самая важная) особенность окружающей среды, к которой приспосабливается каждый биологический вид. Остальные виды экосистемы можно в каком-то смысле рассматривать просто как нечто вроде погоды. Но, в отличие от температуры и осадков, другие виды тоже эволюционируют. Возникающая в экосистемах иллюзия замысла – невольное следствие такой коэволюции.

Получается, что гармоничное разыгрывание видами своих ролей в сообществе напоминает гармонию между частями, составляющими единую особь. Это сходство обманчиво и требует осторожного обращения. Не следует впадать в такие крайности благостного «панглоссианства», свойственные приверженцам теории группового отбора, как сомнительная концепция «благоразумных хищников»[117]. Учитывая мои пристрастия, для меня будет пыткой сказать это, но аналогия между организмом и сообществом не вполне лишена оснований. Одна из целей настоящей статьи – привести доводы в пользу того, что и в рамках индивидуума есть своя экология. Я не собираюсь отстаивать уже ставшую общим местом точку зрения, согласно которой макроскопический многоклеточный организм содержит в себе бактериальное сообщество, куда входят также митохондрии и прочие модифицированные бактерии. Я хочу выступить с намного более радикальным предложением рассматривать весь генофонд вида как экосистему генов. Силы, создающие гармонию частей организма одной особи, во многом те же самые, что производят иллюзию гармонии между видами сообщества. Существует равновесие тропического леса, сбалансированность рифовой системы – изящное переплетение множества компонентов, и их коэволюция напоминает коадаптацию в рамках отдельного животного организма. Но такой приведенный в равновесие объект никогда не служит единицей, на которую воздействует дарвиновский отбор. В обоих случаях – будь то экосистема или организм – баланс достигается посредством отбора на более низком уровне. Отбор не благоприятствует гармоничному целому, но взаимно соответствующие части процветают в присутствии друг друга – и таким образом проступает иллюзия всеобщей гармонии.

Если перевести предыдущий пример на язык генетики, то гены, которые на уровне особей создают зубы хищников, процветают в таких генофондах, где содержатся гены, производящие кишечник хищников и головной мозг хищников, но не в генофондах, содержащих гены кишечника и мозга травоядных. Если перейти на уровень сообществ, то на территории, где не хватает хищников, наблюдается «дефицит» сродни тому, какой случается в человеческой экономике. Проникнувшие на эту территорию хищные виды станут там процветать. Если же речь идет об удаленном острове, куда не доберется никакой хищник, или же если подобный дефицит возник из-за массового вымирания, опустошившего землю, естественный отбор начнет благоприятствовать тем индивидуальным представителям нехищных видов, которые изменят свои привычки, а в конечном итоге и свой организм, став хищниками. По прошествии достаточно долгого времени обнаружатся виды, специализирующиеся на мясной диете и произошедшие от всеядных или травоядных предков.

Хищники процветают в присутствии травоядных, травоядные – в присутствии растений. Ну а как насчет обратного? Процветают ли растения в присутствии травоядных? Процветают ли травоядные в присутствии хищников? Нужны ли животным и растениям для процветания поедающие их враги? Если и да, то не в том прямолинейном смысле, какой подразумевают разглагольствования иных экологических активистов. Никакое существо не извлекает непосредственной выгоды из того, что его съели. Но те виды трав, которые переносят ощипывание лучше, чем конкуренты, действительно процветают в присутствии пастбищных животных – по принципу «враг моего врага». Нечто подобное можно сказать и о жертвах паразитов и хищников, хотя тут все несколько сложнее. Как бы то ни было, говорить, будто сообщество «нуждается» в своих паразитах и хищниках в том же смысле, в каком белый медведь нуждается в своих зубах и печени, неверно. Однако принцип «враг моего врага» в самом деле приводит к похожему результату. Порой бывает правомерно рассматривать биологическое сообщество как некий сбалансированный организм, удаление одной из составных частей которого может грозить ему опасностью.

Идеей сообщества, состоящего из единиц низшего порядка, которые процветают в присутствии друг друга, пронизано все живое. Но, как я уже говорил, мне бы хотелось пойти дальше всем известного утверждения, что клетки животных – это сообщества сотен, а то и тысяч бактерий. Я не собираюсь преуменьшать важность бактериального симбиоза. Митохондрии и хлоропласты настолько плотно интегрировались в четко отлаженный механизм клетки, что их бактериальное происхождение было осознано нами лишь недавно. Митохондрии так же необходимы для деятельности наших клеток, как и наши клетки – для митохондрий. Их гены преуспели в присутствии наших, как и наши гены – в присутствии митохондриальных. Сами по себе растительные клетки не способны к фотосинтезу. Это химическое колдовство осуществляют внутриклеточные гастарбайтеры – изначально бактерии, ныне ставшие хлоропластами. Такие растительноядные животные, как жвачные или термиты, сами почти не умеют переваривать целлюлозу[118]. Зато у них хорошо получается находить и пережевывать растения. Таким образом, в их набитом растительной пищей желудочно-кишечном тракте возникает дефицит услуг, из которого извлекают выгоду симбиотические микроорганизмы, владеющие искусством эффективной биохимической переработки растительного материала, принося тем самым пользу и своим травоядным хозяевам. Существа со взаимодополняющими навыками процветают в присутствии друг друга.

Я же хочу сказать, что этот процесс находит свое отражение и на уровне генов каждого биологического вида. Весь геном белого медведя или пингвина, игуаны или гуанако представляет собой набор генов, преуспевающих в присутствии друг друга. Непосредственным местом, где они процветают, является внутреннее содержимое клеток особей. Но если смотреть в долгосрочной перспективе, то место действия – генофонд вида. При наличии полового размножения генофонд – вот среда обитания каждого гена, копирующегося и рекомбинирующего из поколения в поколение.

Это наделяет вид особым положением в таксономической иерархии. Никому не известно, сколько существует на свете различных видов, но, во многом благодаря Эрнсту Майру, мы хотя бы знаем, в каком смысле их можно было бы сосчитать. Аргументы, доказывающие, что имеется тридцать миллионов отдельных видов (как полагают некоторые) или же что их всего пять миллионов, реальны. Ответ имеет смысл. А споры о том, сколько на свете родов, отрядов, семейств, классов или типов, имеют не больше ценности, чем споры о том, сколько на свете высоких людей. Вы сами вольны решать, что означает «высокий», и вы сами вправе давать определение рода или семейства. Однако, покуда дело касается полового размножения, виду можно дать определение, не зависящее от чьих-либо вкусов и действительно значимое. Согласно этому определению, представители одного и того же вида способны скрещиваться и таким образом вносить вклад в общий генофонд. Вид определяется как сообщество особей, гены которых делят самое сокровенное из местообитаний – клеточное ядро, а точнее последовательность сменяющих друг друга поколений клеточных ядер. Когда какой-либо вид дает начало дочернему виду, что обычно происходит после периода случайной изоляции, новый генофонд образует новую арену для эволюции сотрудничества между генами. Все разнообразие жизни на Земле возникло посредством таких разделений. Каждый вид представляет собой уникальный объект, неповторимый набор коадаптированных генов, скооперировавшихся в деле построения индивидуальных организмов данного вида.

Генофонд вида – это величественная система гармоничного сотрудничества, выстроенная в ходе своей собственной, ни на что не похожей истории. Как я уже говорил в другом месте, каждый генофонд – уникальная летопись истории предков. Быть может, такое утверждение слегка смахивает на поэтическую вольность, но оно косвенно вытекает из дарвиновской теории естественного отбора. В мельчайших, вплоть до биохимических, подробностях устройства хорошо приспособленного животного отражены те условия окружающей среды, в которых сумели выжить его предки. Генофонд ваялся и оттачивался действовавшим на многие поколения предков естественным отбором так, чтобы соответствовать своему окружению. Искушенный зоолог, ознакомившись с полной расшифровкой генома, теоретически мог бы реконструировать особенности среды, этот геном изваявшей. Если смотреть под таким углом, то ДНК представляет собой закодированное описание различных местообитаний, где жили предки, – «генетическую Книгу мертвых». Джордж Уильямс высказал ту же мысль другими словами: «Генофонд – несовершенная запись скользящего среднего для давления отбора, который действовал на протяжении долгого времени на пространстве, зачастую сильно превышающем область перемещения отдельных особей».

Итак, генофонд вида – это тропический лес, где пышным цветом процветает экология генов. Но почему же название моей статье дала некая экология репликаторов? Для ответа мне придется отступить немного в сторону и рассмотреть одну существующую в рамках эволюционной теории полемику, отнявшую и у меня, и у Эрнста Майра немало сил и красноречия. Это полемика о том уровне в иерархии живого, про который мы могли бы сказать: на нем действует естественный отбор. Ричард Александер поинтересовался: «Самый приспособленный кто?» – на что Майр и я придумали каждый свой термин (в его случае – «селектон», в моем – «оптимон») с единственной целью получить возможность задаваться вопросом, о каком объекте было бы правомерно утверждать, что приспособления приносят ему пользу. Кто тот, для чьего блага они существуют? Группа? Особь? Ген? Жизнь в целом? Что-то еще? Мой ответ – ген – не совпадает с тем ответом, который дал бы Эрнст Майр: организм. Я постараюсь доказать, что подлинного разногласия тут нет. Оно кажущееся и исчезнет, как только будут устранены несовпадения в терминологии. После такого самонадеянного, если не сказать наглого, обещания позвольте мне попытаться его выполнить.

Неправильным подходом к этой дискуссии было бы спорить о выборе между ступенями лестницы, из которых ген – самая нижняя: ген, клетка, организм, группа, вид, экосистема. Проблема с лестницей, состоящей из разных уровней организации живого, в том, что ген принадлежит здесь к совершенно иной категории, нежели все остальное. Ген относится к объектам, которые я называю репликаторами. Остальное же – скорее «транспортные средства» для репликаторов. Обоснование такого особого отношения именно к генному уровню организации было ясно изложено Уильямсом в 1966 году:

Сегодня философы называют такую точку зрения термином «генный селекционизм», но я сомневаюсь, что Уильямс считал ее радикальным отходом от ортодоксального неодарвинистского «отбора между особями». Ничего такого не подразумевал и я, когда десятилетием позже заново изложил и развил ее в своих книгах «Эгоистичный ген» и «Расширенный фенотип». Мы думали, что просто проясняем то, что на самом деле имеется в виду под ортодоксальным неодарвинизмом. Однако и критики, и сторонники в равной мере ошибочно увидели в нашей позиции нападки на дарвиновские представления об организме как о единице отбора. Это произошло потому, что мы недостаточно четко провели различие между репликаторами и транспортными средствами. Конечно же, особь – единица (или по меньшей мере важнейшая среди единиц) отбора, если иметь в виду отбор транспортных средств. Но она вовсе не репликатор.

Репликатором можно назвать что угодно, с чего снимаются копии. В таком случае индивидуальный организм – не репликатор, а размножение индивидуума – не репликация. Последнее верно даже при бесполом, вегетативном размножении. Это вопрос не факта, а определения. Если вы тут сомневаетесь, значит, не уловили смысл термина «репликатор».

Чтобы определить, относится ли объект к истинным репликаторам, в качестве рабочего критерия задайтесь вопросом, какова судьба повреждений у данного класса объектов. Отдельную особь вроде размножающейся клонированием тли или палочника можно было бы считать настоящим репликатором только в том случае, если бы повреждения фенотипа – скажем, оторванная нога – воспроизводились в следующем поколении. Ничего подобного, разумеется, не происходит. Обратите внимание, что повреждение генотипа – мутация – в следующем поколении воспроизведется. Конечно, затем оно может проявиться и на уровне фенотипа, но сам фенотипический дефект не будет тем, с чего снимается копия. Это не что иное, как хорошо известный принцип ненаследуемости приобретенных признаков или же его молекулярная версия – криковская центральная догма.

«Активным» я называю такой репликатор, чья природа влияет на его способность к самовоспроизведению, то есть поврежденные репликаторы могут стать менее успешными или более успешными в копировании по сравнению с исходной версией (на практике это происходит по причине того, что мы привыкли называть «фенотипическими эффектами»). В любом дарвиновском процессе на любой планете подлинная единица отбора – активный репликатор зародышевого пути. Так вышло, что на нашей планете им оказалась ДНК.

Позднее Уильямс вернулся к этому вопросу в своей книге «Естественный отбор». Он тоже полагает, что ген не относится к той же иерархической лестнице, что и организм: «Удобнее всего справиться с подобными затруднениями, если рассматривать отбор индивидуальных организмов не как еще один из уровней отбора в дополнение к генному, но как основной механизм отбора на генном уровне».

«Основной механизм отбора на генном уровне» – так Уильямс описывает то, что я назвал бы «транспортным средством», а Дэвид Халл – «интерактором». А для обозначения того, что я называю «репликатором», – иными словами, для проведения границы между генами и любыми транспортными средствами – Уильямс предложил выражение домен кодирования, противопоставляя его материальному домену. Единица домена кодирования – кодекс. Закодированная в гене информация несомненно относится к домену кодирования. А атомы ДНК того же гена – к материальному домену. Единственные другие кандидаты в домен кодирования, какие приходят мне в голову, – это мемы вроде самокопирующихся компьютерных программ и единиц культурного наследования. Значит, и те и другие также следует считать кандидатами на звание активных репликаторов зародышевого пути и единиц отбора в некоем гипотетическом дарвиновском процессе. А отдельную особь даже нельзя рассматривать как кандидата на роль репликатора в каком бы то ни было дарвиновском процессе, сколь угодно воображаемом.

Но я еще не воздал должное критике идеи генного селекционизма. Самую убедительную критику высказал Эрнст Майр собственной персоной, используя аргументацию, которая уже угадывалась в его знаменитых нападках на то, что он провокационно[119] назвал «генетикой мешка горошин», а также в главе «Единство генотипа» своей книги «Зоологический вид и эволюция». К примеру, он там пишет: «Представление о генах как о независимых единицах ошибочно как с физиологической, так и с эволюционной точек зрения»[120].

Эта великолепно написанная книга – одна из моих любимых, и я согласен с каждым словом главы «Единство генотипа», за исключением ее главного положения, вызывающего во мне решительный протест!

Тут важно проводить различие между ролью генов в эмбриологии и их ролью в эволюции. Невозможно отрицать тот факт – не имеющий, впрочем, никакого отношения к дискуссии об уровнях отбора, – что в эмбриогенезе взаимодействие генов сложно и неразрывно, хотя не любой эмбриолог зайдет так далеко, как Майр, сказавший: «Каждый ген оказывает влияние на все признаки организма, и каждый признак находится под влиянием всех генов»[121].

Майр и сам признает, что эта цитата – преувеличение. Я рад привести ее здесь в таком же ключе. Рад, потому что, окажись она даже в буквальном смысле правдой, положение гена как единицы отбора – то есть репликатора – не пошатнется ни в малейшей степени. И если это звучит как парадокс, то он был разрешен самим же Майром: «Генотипической средой данного гена служит не только совокупность всех генов данной зиготы, в которой он временно находится, но и весь генофонд локальной популяции, в которой данный ген встречается»[122].

Вот где вся соль! Каждый ген отбирается по своей способности выживать в окружающей его среде. Естественно, первое, о чем мы думаем, – это внешняя среда. Но самый важный элемент генного окружения – другие гены. Благодаря такой «экологии генов», когда отбор благоприятствует каждому из них в силу его умения процветать в присутствии остальных представителей перемешиваемого половой рекомбинацией генофонда, и достигается иллюзия «единства генотипа». Категорически неверно утверждать, что раз геном единым фронтом выполняет свою эмбриологическую функцию, то, следовательно, и в своей эволюционной роли он тоже един. Майр был прав насчет эмбриологии. Уильямс – насчет эволюции. И никаких разногласий.

Всвоей глубокой и содержательной книге «История Бога» Роберт Уинстон обсуждает разницу между понятиями «жреца» и «пророка» в истории религии. Первый – законодатель, ограничитель, представитель силы; второй – провидец, критик, отвергающий ложный комфорт, бельмо на общественном глазу. Если бы не протесты Ричарда, сборник, который вы держите в руках, мог бы называться «Пророк разума». Данный же раздел посвящен призванию ученого как пророка в этом последнем смысле: того, кто проходит по лезвию между осведомленным воображением и беспочвенными догадками, кто «думает о немыслимом», тем самым делая его мыслимым. Как прошлое соотносится с настоящим и оба они – с возможными вариантами будущего? Такие вопросы – топливо для фантазии ученого, в его сознании они испытываются на прочность скептицизмом.

Первое сочинение здесь – «Чистый выигрыш» – ответ на ежегодный «брокмановский вопрос», заданный основателем онлайн-салона и интеллектуального дайджеста The Edge Джоном Брокманом. Опираясь на свой давнишний интерес к компьютерам, Докинз в этом эссе не только восхищается невероятным – и невероятно быстрым – расцветом интернета, но и высказывает захватывающее дух предположение, что, как только коммуникация между элементами общества становится достаточно быстрой, сама граница между «индивидуумом» и «обществом» может размываться, а личная человеческая память – выветриваться. Попутно он делает, как обычно, меткие замечания о некоторых культурных и политических аспектах экспоненциального роста интернета: от (низкого) уровня дискуссии большинства чат-форумов до (громадных) возможностей для освобождения от деспотической власти, предоставляемых этим ростом, – заодно касаясь и вопроса о тяге к анонимности при общении в публичном пространстве.

Второй очерк – «Разумные инопланетяне» – также возник по инициативе Брокмана, на сей раз для сборника эссе, посвященных такому направлению мысли, как теория «разумного замысла». Здесь мы переключаем свое внимание с дальнейшей потенциальной эволюции нашей человеческой жизни на Земле на возможность контакта с жизненными формами из других концов Вселенной. И снова приходится проскакивать по лезвию, проводя разграничение между хорошо обоснованными умопостроениями и откровенным суеверием, а заодно не без иронии демонстрируя, что объективная научная истина способна запускать столь же смелые зонды воображения, что и любая разновидность веры в сверхъестественное, но куда более надежные. Очередной «дротик» – «Поиски под фонарем», – трактующий ту же тему в более легком ключе, с некоторым скептицизмом рассматривает один из подходов к поискам внеземного разума.

Заключительное произведение настоящего раздела одновременно и продолжает линию основанных на научном подходе рассуждений, и с безошибочной ясностью показывает одно решающее различие, а именно: между душой как отделимым от нас обитателем загробного мира и душой как средоточием человеческого духа, глубоким колодцем умственных и эмоциональных способностей; между душой в понимании религиозных учреждений и той душой, в честь которой назван этот сборник и которая прославляется в предисловии Ричарда к нему. Под провокационным заголовком «Еще пятьдесят лет: убийство души?» этот очерк громогласно утверждает эстетическую мощь и величие научного видения мира, вместе с тем без церемоний развеивая последние остатки картезианского дуализма. У науки все еще есть тайны, и природа сознания – не самая маленькая из них; но они – вызов для ученых будущего, не ограниченных мистицизмом и свободно идущих навстречу безграничным возможностям реальности.

Если бы сорок лет назад «брокмановским вопросом» было: «Что, по-вашему, наиболее радикально изменит ваш способ мышления за ближайшие сорок лет?» – моя мысль мгновенно потекла бы в направлении недавней на тот момент статьи в журнале Scientific American (сентябрьский выпуск 1966 года) о «Проекте MAC». Не имея ничего общего с компьютерами Apple Mac, которых тогда еще и в помине не было, проектом MAC называлось совместное предприятие нескольких первопроходцев компьютерной науки, организованное на базе Массачусетского технологического института. Туда входил, в числе прочих, и возглавлявшийся Марвином Минским кружок ученых-новаторов в области искусственного интеллекта, но, как ни странно, мое воображение было захвачено не этим. Я, пользователь здоровенных универсальных ЭВМ (единственных доступных в то время компьютеров), был взбудоражен тем, что сегодня покажется полнейшей банальностью, а именно – поразительным для меня тогдашнего фактом, что более тридцати человек, рассредоточенных по всей территории института, а то и сидевших дома, могли враз подсоединиться к одному и тому же компьютеру, одновременно обмениваясь информацией с ним и друг с другом. Подумать только, соавторы статьи могли вместе работать над текстом, сообща пользуясь базой данных компьютера, и при этом находиться в милях друг от друга. В принципе, хоть на противоположных сторонах земного шара.

Сегодня такая мысль звучит до нелепого скромно. Задним числом трудно ощутить, насколько футуристичной казалась она в свое время. Мир, преображенный Тимом Бернерсом-Ли, ошарашил бы нас, сумей мы представить его себе сорок лет назад. Кто угодно, вооружившись дешевым ноутбуком и беспроводным подключением среднего качества, может наслаждаться иллюзией головокружительного перепрыгивания с места на место, видя в полном цвете все: от показаний камеры наблюдения на пляже в Португалии до шахматного матча во Владивостоке, а проект Google Earth позволяет нам сегодня пролететь все разделяющее их расстояние, как на ковре-самолете, непрерывно разглядывая пейзаж. Вы можете заскочить поболтать в виртуальном пабе, находящемся в виртуальном городе, о географическом местоположении которого бессмысленно говорить, ведь оно в буквальном смысле отсутствует (увы, содержание тамошней пересыпанной словечками вроде «ржунимагу» беседы, скорее всего, окажется бессвязной околесицей, оскорбительной для той технологии, что служит ей посредником).

Выражение «метать бисер перед свиньями» будет слишком лестной характеристикой для среднестатистического разговора на чат-форумах, но это не бисер, а подлинные жемчужины техники и программного обеспечения, и они меня вдохновляют, как и сам интернет и Всемирная паутина – по лаконичному определению Википедии, «система связанных между собой гипертекстовых документов, находящихся в интернете». Она – гениальное творение, одно из высших достижений человечества, и самое поразительное ее качество заключается в том, что она построена не каким-то одним гением вроде Тима Бернерса-Ли, Стива Возняка или Алана Кея и не какой-нибудь иерархизированной компанией вроде Sony или IBM, а анархичным сотрудничеством зачастую анонимных элементов, географически расположенных (о чем бессмысленно говорить) по всему миру. Тот же проект MAC, но в большем масштабе. В сверхчеловеческом масштабе. Более того, в отличие от проекта MAC, это не одна громадная центральная ЭВМ и куча вспомогательной аппаратуры, а рассредоточенная сеть, составленная из компьютеров разного размера, разной скорости и выпущенных разными производителями, которую никто – буквально никто – никогда не проектировал и не собирал, но которая беспорядочно, естественно росла, как объект не просто биологический, а прямо-таки экологический.

Есть, конечно, и негативные аспекты, но их легко простить. Я уже упомянул о никудышном содержании многих бесед на тех интернет-площадках, где нет редакторского контроля. А ставший обычаем принцип анонимности, социологические истоки которого нам стоило бы однажды обсудить, порождает удивительную грубость. Оскорбления и непристойности, под какими вы и не помыслили бы поставить свое собственное имя, беззаботно льются с клавиатуры, когда вас скрывает онлайн-маска: скажем, «ПиПи», «ПаршивыйПудель» или «ХитрыйЧайник». Ну и остается вечная проблема отделения правдивой информации от ложной. С подачи быстрых поисковых систем невольно воспринимаешь всю Сеть как гигантскую энциклопедию, забывая о том, что обычные энциклопедии подвергаются тщательной правке, а статьи в них написаны отборными специалистами. При всем при том я не перестаю изумляться, насколько хороша бывает Википедия. Я инспектирую ее, проглядывая те немногие темы, в которых действительно разбираюсь (и по которым вполне мог бы написать статью в традиционную энциклопедию), такие как «Эволюция» или «Естественный отбор». Эти инспекторские набеги так впечатляют меня, что я не без доверия заглядываю и в другие разделы, где мне не хватает знаний из первых рук (вот почему я счел возможным привести здесь определение Всемирной паутины, взятое из Википедии). Нет сомнений, что ошибки закрадываются, а порой и добавляются злонамеренно[143], но период полужизни ошибки, прежде чем та будет уничтожена механизмом естественной коррекции, обнадеживающе короток. Джон Брокман предостерегает меня, что, хотя научные страницы Википедии и в самом деле великолепны, дело не всегда обстоит подобным же образом «в других областях вроде политики и поп-культуры, где то и дело вспыхивают войны правок». И все же то, что концепция вики работает – пусть даже только для некоторых отраслей знания, таких как естественные науки, – бросает столь явный вызов моему изначальному пессимизму, что мне хотелось бы видеть в этом факте символ всего, что могло бы поддерживать оптимизм по поводу Всемирной паутины.

Оптимизм – дело хорошее, но все-таки в Сети много всякого вздора. Больше, чем в печатных книгах, – потому, вероятно, что те дороже производить (хотя и в них, увы, полно чепухи[144]). Однако на самом деле быстрота и повсеместное распространение интернета помогают нам сохранять критический взгляд. Если информация на одном сайте выглядит неправдоподобно (или слишком правдоподобно, чтобы быть правдой), вы можете тут же проверить ее еще на нескольких. Очень кстати есть сайты, ведущие учет городских легенд и прочих вирусных мемов. Получая очередное паническое предупреждение (зачастую от имени компании Microsoft или Symantec) об опасном компьютерном вирусе, мы предпочитаем не рассылать его сразу же всем своим контактам, а погуглить ключевую фразу из самого сообщения. Обычно оно оказывается какой-нибудь «Дезинформацией № 76», чья история и географическое распространение тщательно отслежены.

Главный недостаток интернета – это, пожалуй, то, что веб-серфинг может вызывать зависимость и выливаться в чудовищную трату времени, потворствуя привычке перепархивать с темы на тему, вместо того чтобы сосредоточиваться в каждый момент времени на чем-то одном. Но я хочу отбросить отрицательный настрой и закончить свои рассуждения несколькими умозрительными – и, возможно, более позитивными – замечаниями. Стихийное объединение мира, которое совершается сейчас благодаря интернету (любитель научной фантастики может усмотреть здесь пробивающиеся ростки новой формы жизни), напоминает эволюцию нервной системы у многоклеточных животных. А представители определенного направления в психологии могли бы увидеть параллели с развитием каждой отдельной личности, образующейся в раннем детстве путем слияния бессвязных и разрозненных зачатков. Мне же на память приходит пророческое озарение из фантастического романа Фреда Хойла «Черное облако». Облако там – это путешествующая между звездами высшая форма разума, чья «нервная система» состоит из единиц, которые общаются друг с другом при помощи радиосвязи, то есть на порядки быстрее наших с вами неспешных нервных импульсов. Но в каком смысле можно рассматривать облако как единого индивидуума, а не сообщество? Ответ таков: достаточно сильная взаимосвязанность размывает различия между одним и другим. Если бы мы могли читать мысли друг друга посредством прямой высокоскоростной радиопередачи непосредственно от мозга к мозгу, человеческое общество стало бы по сути единым субъектом. Нечто подобное может слить воедино и те различные элементы, из которых состоит интернет.

Это футуристическое предположение возвращает меня к тому, с чего я начал свое эссе. Что, если мы заглянем на сорок лет вперед? Закон Мура, вероятно, еще будет действовать на протяжении хотя бы части этого срока – достаточно, чтобы произвести на свет какое-нибудь поразительное волшебство (с точки зрения нашего хилого воображения, доведись нам заглянуть туда сегодня). Добывать информацию из всеобщей внетелесной памяти станет значительно проще, и мы будем меньше полагаться на память, заключенную внутри наших черепных коробок. Пока нам все еще необходимы мозги биологического происхождения, чтобы проводить параллели и выявлять связи, но даже эту функцию будут постепенно узурпировать более сложное программное обеспечение и более быстродействующее оборудование.

Виртуальная реальность, в цвете и высоком разрешении, усовершенствуется до такой степени, что отличить ее от реального мира станет обезоруживающе трудно. Крупномасштабные и охватывающие все общество игры наподобие «Второй жизни» вызовут деморализующее привыкание у многих из тех, кто плохо понимает, что там происходит за кулисами. И не надо смотреть на это с высокомерием. Многим людям по всему миру «первая жизнь» приносит мало радостей, и даже те, кто оказался удачливее, могут счесть, что активно участвовать в жизни виртуального мира увлекательнее, чем быть «диванными аналитиками», праздными невольниками «Большого брата». Для интеллектуалов игра «Вторая жизнь» и ее продвинутые последовательницы станут лабораториями социологии, экспериментальной психологии и пришедших на смену новых дисциплин, которым только еще предстоит быть придуманными и получить название. Целые экономики, экосистемы и, возможно, личности не будут существовать нигде, кроме как в виртуальном пространстве.

Наконец, могут быть и политические последствия. Правительство ЮАР эпохи апартеида пыталось подавить оппозицию, запрещая телевидение, но в конце концов было вынуждено отказаться от этой идеи. Запретить интернет будет, вероятно, еще труднее. Теократическим и прочим вредоносным режимам будет труднее забивать гражданам головы своей злобной чушью. Помогает ли интернет в конечном счете угнетенным больше, чем угнетателям, – вопрос спорный, и ответ на него может в настоящее время варьировать от региона к региону. По крайней мере, стоит надеяться, что более быстрый, более доступный, а главное, более дешевый интернет приблизит долгожданный крах аятолл, мулл, попов, телевизионных проповедников и всех, кто обладает властью благодаря тому, что (цинично или искренне) осуществляет контроль над доверчивыми умами. Быть может, однажды Тим Бернерс-Ли удостоится Нобелевской премии мира.

Я перечитываю свою заметку в конце 2016 года, и ее в целом оптимистичный тон меня слегка раздражает. Имеются пугающе убедительные доказательства, что в этом году на судьбоносные президентские выборы в США (жизнь покажет, насколько судьбоносными окажутся они не только для Америки, но и для всего мира) повлияла хорошо спланированная кампания по распространению фальшивых новостей, порочащих одного из кандидатов. Если дальнейшее расследование подтвердит подозрения, то хотелось бы надеяться на принятие законов, регулирующих деятельность таких организаций, как Facebook или Twitter, или хотя бы на появление там внутренних механизмов контроля. Сегодня эти социальные сети наслаждаются как свободой публикаций, так и свободой доступа к ним. Редакторский контроль минимален: цензуре подвергаются только грубые непристойности и жестокие угрозы, но нет никакой проверки фактов, которой так гордятся уважаемые газеты вроде «Нью-Йорк таймс». Уже заметны признаки того, что грядут реформы. Увы, к выборам 2016 года они не подоспеют.

К числу многих бесчестных передергиваний, которыми пользуется хорошо финансируемая клика сторонников «разумного замысла», относится и тот довод, будто замысел принадлежит не Богу Авраама, а некоему неопознанному разуму – не исключено, что инопланетным пришельцам[146]. Можно предположить, что цель данной уловки – обойти первую поправку к конституции США, запрещающую официальную поддержку религии, что приобрело особенную актуальность после того, как в 1982 году на процессе «Маклин против Арканзасского комитета по вопросам образования» судья Уильям Овертон принял решение отклонить попытку законодателей штата обеспечить «сбалансированное преподавание» «креационистской науки» в школах.

В религиозности этих людей сомневаться не приходится: общаясь между собой, они и не думают скрывать свою повестку. Джонатан Уэллс, один из ведущих пропагандистов «Института Дискавери» и автор книги «Анти-Дарвин», – давний последователь Церкви объединения (так называемых мунитов). Во внутрицерковном блоге он оставил – под заголовком «Дарвинизм: почему я пошел на получение второй докторской степени» – следующее признание (обратите внимание, что «Отцом» у мунитов называется сам преподобный Мун):

Уже одна эта цитата ставит под сомнение любую попытку принимать Уэллса всерьез в качестве непредубежденного искателя истины, что было бы довольно скромным минимальным требованием к автору научной работы. Он публично признается, что предпринял исследовательский труд не для того, чтобы выяснить нечто новое о мире, но ради «искоренения» научной идеи, против которой выступает глава его церкви. Профессор юриспруденции Филлип Джонсон, «возродившийся» христианин, обычно считающийся главой всей банды сторонников разумного замысла, открыто заявляет, что отвергает эволюцию за ее «естественность» (в противоположность сверхъестественности).

Хотя заявление, будто разумный творец может оказаться космическим пришельцем, звучит лицемерно, оно в состоянии тем не менее послужить основой для интересной и поучительной дискуссии. Такое конструктивное обсуждение в рамках науки я и собираюсь предпринять настоящим очерком.

В полный рост проблема выявления инопланетного разума стоит перед научной отраслью, называемой SETI (сокращение от Search for Extra-Terrestrial Intelligence – «Поиск внеземных цивилизаций»). Она заслуживает того, чтобы ее принимали всерьез. Не стоит путать специалистов в этой области с теми, кто жалуется, будто были похищены на летающую тарелку и использованы там в сексуальных целях. По многим причинам – в том числе таким, как предел досягаемости имеющихся у нас радаров и скорость света, – чрезвычайно маловероятно, что наше первое знакомство с инопланетным разумом состоится в результате личного визита пришельцев. Ученые, занимающиеся поиском внеземных цивилизаций, рассчитывают встретить инопланетян не во плоти, но в виде радиосигналов, разумное происхождение которых будет, как мы надеемся, очевидно из их последовательности.

Найдутся веские аргументы в пользу того, что возможно существование другой разумной жизни во Вселенной. Эта точка зрения опирается на принцип заурядности – благотворный урок, что преподали нам Коперник, Хаббл и другие ученые. Раньше мы думали, что на свете существует только Земля, окруженная прозрачными сферами, которые украшены крошечными звездочками. Позже, когда мы поняли, каковы размеры галактики Млечный Путь, она тоже стала считаться единственным, что есть в мире, – средоточием всего. Затем явился Эдвин Хаббл, этакий «Коперник последних дней», чтобы низвести до заурядности даже нашу Галактику – всего-навсего одну из сотни миллиардов галактик во Вселенной. Сегодня космологи, глядя на Вселенную, на полном серьезе допускают, что она может быть одной из многих в Мультивселенной.

Точно так же и история нашего биологического вида прежде считалась примерно совпадающей с историей всего на свете. Ну а теперь – позаимствую у Марка Твена его мощное сравнение – относительная продолжительность нашей истории съежилась до толщины слоя краски на верхушке Эйфелевой башни. Если применить принцип заурядности к жизни на данной планете, то не предостережет ли он нас от безрассудной и тщеславной мысли, будто во Вселенной, содержащей сто миллиардов галактик, Земля – единственное место, где есть жизнь?

Это сильный аргумент, и меня он, пожалуй, убеждает. Но, с другой стороны, позиции принципа заурядности подрывает другой могущественный принцип, известный под именем антропного: из факта, что мы имеем возможность наблюдать то, как устроен мир, следует, что устройство мира благоприятствует нашему существованию. Название «антропный принцип» предложил британский математик Брэндон Картер, хотя впоследствии он предпочитал – и не без основания – формулировку «принцип самоотбора». Я воспользуюсь картеровским принципом, чтобы обсудить возникновение жизни – то химическое событие, в результате которого появилась первая самореплицирующаяся молекула, а следовательно, был приведен в действие механизм естественного отбора ДНК, давший в конечном счете начало всему живому. Давайте предположим, что возникновение жизни – событие воистину чудовищной невероятности. Допустим, случайный инцидент с появлением в первичном бульоне первой самореплицирующейся молекулы был столь непомерной удачей, что вероятность его составляла всего лишь единицу на миллиард для миллиарда плането-лет. С такими фантастически низкими шансами никакой химик не сможет лелеять ни малейшей надежды воспроизвести подобное в лаборатории. В Национальном научном фонде рассмеются в лицо подателю заявки на исследование, предполагаемая вероятность успеха которого составляет одну сотую за год, что уж говорить об одной миллиардной за миллиард лет. Однако число планет во Вселенной так велико, что даже при столь ничтожной возможности стоит ожидать, что на миллиарде из них есть жизнь. И раз мы явно живем, то (здесь подключается антропный принцип) наша планета неизбежно должна быть одной из этого миллиарда.

Даже если шансы возникновения жизни на отдельной планете еще ниже – единица к миллиарду миллиардов (что выводит это событие далеко за рамки того, что мы могли бы назвать возможным[147]), – все равно у нашего с вами существования будет иметься вполне удовлетворительное объяснение, ведь, по правдоподобным оценкам, во Вселенной как минимум миллиард миллиардов планет. Вполне вероятно, что одна обитаемая планета в ней найдется. И как только мы соглашаемся принять подобное допущение, антропный принцип делает все остальное. Любое следящее сейчас за ходом моих рассуждений существо поневоле должно находиться на той самой обитаемой планете, и, следовательно, эта планета – Земля.

Такое применение антропного принципа поразительно и однако же неопровержимо. Я изложил его в упрощенном виде, подразумевая, что раз уж на планете возникла жизнь, то дарвиновский естественный отбор приведет к появлению разумных, мыслящих существ. Чтобы быть более точным, мне следовало бы говорить о совместной вероятности того, что жизнь возникнет и что со временем ее эволюция сформирует разумных существ с мышлением, подобным человеческому. Может статься, что химическое возникновение самореплицирующейся молекулы (необходимое, чтобы инициировать естественный отбор) было событием еще относительно возможным, а вот последующие этапы эволюции разумной жизни – крайне невероятными. В своей книге «Демон Менделя» (в Америке выпущенной под сбивающим с толку названием «Отзывчивый ген») Марк Ридли высказывает предположение, что по-настоящему маловероятным шагом для нашей формы жизни было появление эукариотической клетки[148]. Из его рассуждений выходит, что существует несметное множество планет с жизнью наподобие бактериальной, но лишь ничтожная часть из них преодолевает следующий барьер и подходит к уровню, аналогичному эукариотической клетке, – к тому, что Ридли называет сложными формами жизни. Кто-то, однако, может придерживаться мнения, что преодолеть оба эти барьера было сравнительно легко и что действительно трудным шагом для жизни на Земле стало достижение человеческого уровня интеллекта. Согласно такой точке зрения, можно ожидать, что во Вселенной полным-полно планет, населенных сложными жизненными формами, но только одна служит обителью созданиям, способным заметить факт своего собственного существования и, следовательно, применять антропный принцип. Неважно, как именно мы распределим шансы между тремя упомянутыми «барьерами» (а также какими-нибудь другими – скажем, возникновением нервной системы). Покуда шансы того, что на какой-нибудь планете разовьется жизнь, способная размышлять об антропном принципе, составляют не менее 1/N, где N – общее число планет во Вселенной, у нас будет достаточное и удовлетворительное объяснение нашего с вами существования.

Но, хотя к этим антропным рассуждениям совершенно невозможно придраться, интуиция мне настойчиво подсказывает, что нам нет нужды прибегать к ним. Подозреваю, что вероятность появления жизни и последующей эволюции разума достаточно высока для того, чтобы на многих миллиардах планет действительно встречались разумные жизненные формы, многие из которых настолько развитее, чем мы, что у нас могло бы возникнуть искушение поклоняться им, как божествам. К счастью или к несчастью, мы с ними, скорее всего, не встретимся: даже при таких – на первый взгляд завышенных – ожиданиях разумная жизнь все равно остается узницей островков, разбросанных по Вселенной на расстоянии в среднем слишком большом, чтобы их жители смогли когда-либо нанести друг другу визит. Энрико Ферми на свой знаменитый риторический вопрос «А где все?» мог бы получить неутешительный ответ: «Они повсюду, но слишком далеко друг от друга, чтобы встретиться». Как бы то ни было, по моему мнению, шансы возникновения разумной жизни существенно выше тех, коими мы довольствуемся на основании своих антропных расчетов. А следовательно, я полагаю, что в SETI стоит вкладывать немалые деньги. Положительный результат поисков стал бы будоражащим воображение биологическим открытием – быть может, сопоставимым в истории биологии только непосредственно с дарвиновским открытием естественного отбора.

Если SETI когда-нибудь уловит сигнал, тот, весьма вероятно, будет исходить от космического разума, принадлежащего к высокоразвитому – а иначе говоря, богоподобному – краю спектра[149]. Нам будет чему поучиться у этих инопланетян, особенно в вопросах физики, которая для них такая же, как и для нас, даже если они знают о ней намного больше. Биология будет совершенно другой, но вот насколько именно другой – вопрос захватывающий. Все общение будет односторонним. Если Эйнштейн был прав насчет ограничения, накладываемого скоростью света, то это сделает диалог невозможным. Мы сумеем узнать что-то от них, но будем неспособны рассказать в ответ о себе.

Так как же мы могли бы понять, что за некой последовательностью радиосигналов, уловленных гигантской параболической антенной и доподлинно пришедших из далекого космоса, а не являющихся мистификацией, стоит разум? Определенные надежды возлагались на сигналы, которые впервые получила Джоселин Белл Бёрнелл в 1967 году и в шутку назвала LGM-сигналами (от выражения Little Green Men – «маленькие зеленые человечки»). Теперь известно, что этот ритм, повторяющийся с периодичностью чуть более одной секунды, исходит от пульсара (собственно, так пульсары и были открыты). Пульсаром называется нейтронная звезда, вращающаяся вокруг своей оси и испускающая пучки радиоволн подобно маяку. То, что звезды могут вращаться – да так, что продолжительность их «дня» измеряется секундами, – факт чрезвычайно неожиданный, хотя это и не единственный удивительный факт о нейтронных звездах. Но для целей настоящей статьи важно, что периодичность обнаруженных Белл Бёрнелл сигналов – не показатель их разумного происхождения, а спонтанный результат самой обычной физики. Множество очень простых физических явлений, от капающей воды до всевозможных маятников, способны производить ритмичную пульсацию.

Что бы еще могло прийти в голову исследователю SETI в качестве маркера разумной жизни? Ну, если предположить, что инопланетяне деятельно стремятся известить нас о своем присутствии, то мы можем задаться вопросом, а как бы нам самим следовало поступить, если бы мы пытались предъявить доказательства того, что существуем и разумны? Если не отправлять ритмичные послания, напоминающие обнаруженный Белл Бёрнелл LGM-сигнал, то что же делать? Несколько разных ученых предположили, что самым очевидным посланием, которое могло бы исходить только от разумного отправителя, был бы набор простых чисел. Но где гарантия, что последовательность импульсов, основанная на простых числах, непременно имеет своим источником искушенную в математике цивилизацию? Строго говоря, мы не в состоянии доказать, что простые числа не могут генерироваться каким-нибудь неодушевленным физическим механизмом. Мы вправе только утверждать, что еще ни один физик не открыл никакого небиологического процесса, способного на такое. И если уж рассуждать совсем строго, то подобная оговорка справедлива для каких угодно сигналов. Тем не менее существуют такие разновидности сигналов – самым элементарным примером служит, вероятно, последовательность простых чисел, – которые будут выглядеть столь убедительно, что любое альтернативное объяснение покажется абсурдным.

Вызывает беспокойство то, что биологам удалось предложить модели, которые способны генерировать простые числа, но не подразумевают никакого разумного начала. Периодические цикады выходят из-под земли для размножения каждые семнадцать (одни разновидности) или тринадцать (другие разновидности) лет. Две различные теории, объясняющие такую странную периодичность, основываются на том факте, что 13 и 17 – простые числа. Я изложу только одну из этих теорий. Она исходит из того, что размножаться путем подобных нашествий – это приспособление, позволяющее получить численное превосходство над хищниками. Но в ответ хищники вырабатывали свою собственную периодичность размножения, чтобы пользоваться нашествиями (или, с их точки зрения, урожаем) цикад. Ответом последних в эволюционной гонке вооружений было удлинение периода между нашествиями. Хищники реагировали на это удлинением своего жизненного цикла. (Напоминаю, что в моем телеграфно-кратком изложении под словами «ответ» и «реагировать» имеются в виду не осознанные решения, а только слепой естественный отбор.) Если в ходе гонки вооружений цикады достигали периода, скажем, в шесть лет, когда число лет оказывалось делимым на какое-нибудь другое число, то хищники находили выгодным сокращать свой период размножения, например, до трех лет, регулярно синхронизируя таким образом пики собственной численности с изобилием цикад. И только когда цикады попадали на простое число, это становилось совершенно невозможным. Цикады продолжали увеличивать периоды до тех пор, пока число лет не становилось слишком большим для того, чтобы хищники могли с ним синхронизироваться, и при этом простым, чтобы не быть кратным какому-нибудь более короткому циклу.

Ну что же, теория на первый взгляд не самая правдоподобная, но я и не ставил себе целью убедить вас в том, что она верна. Мне просто нужно было показать, что механистическая модель, не требующая осознанных математических расчетов и однако же генерирующая простые числа, вполне вообразима. Пример с цикадами демонстрирует, что, хотя не связанная с биологией физика и не может производить последовательности простых чисел, бессознательные биологические процессы на это способны. Даже неправдоподобный рассказ про цикад может послужить притчей, предостерегающей нас от того, чтобы обязательно видеть в простых числах несомненное свидетельство разумной жизни.

Сложность обнаружения разумных существ по радиосигналам – сама по себе предостережение. Она приводит на память историческую аналогию с доводами в пользу разумного замысла. Были времена, когда практически все (за очень редкими и очень выдающимися исключениями вроде Давида Юма) полагали совершенно очевидным, будто сложность устройства живых объектов безошибочно указывает на то, что они были осознанно спроектированы[150]. Тут стоит призадуматься вот над чем: жившие в XIX веке современники Дарвина были вправе так же изумиться его выдающемуся открытию, как сегодня мы изумимся, если какой-нибудь физик откроет неодушевленный механизм, способный генерировать простые числа. Пожалуй, не стоит сбрасывать со счетов вероятность, что другие принципы, сравнимые с дарвиновским и способные создавать иллюзию замысла так же убедительно, как это делает естественный отбор, еще ждут своего открытия.

Лично я не склонен предполагать что-либо подобное. Сам по себе естественный отбор, если его правильно понимать, представляет собой достаточно могущественную силу, чтобы создавать практически безграничную сложность и иллюзию замысла. Не будем забывать, что где-нибудь во Вселенной могут существовать такие версии естественного отбора, которые – хотя они и основываются на том же самом законе, что был открыт Дарвином на нашей планете, – в деталях будут отличаться от земных вплоть до полной неузнаваемости. Не будем забывать и о том, что естественный отбор может способствовать возникновению других форм замысла. Он не останавливается на таких своих непосредственных свершениях, как перья, уши или мозг. Как только естественный отбор создает мозги (или некий их инопланетный аналог), те могут продолжить начатое им и создавать технологии (инопланетный аналог технологий), в том числе компьютерные (инопланетно-компьютерные), которые, как и мозги, способны проектировать. Воплощениям осознанного инженерного замысла – то есть скорее косвенным, чем непосредственным, результатам естественного отбора – ничто не мешает прорываться к новым горизонтам сложности и изящества. Иначе говоря, в качестве замысла отбор проявляет себя на двух уровнях: во-первых, есть иллюзия проектировщика, видимая в птичьем крыле, в человеческом глазу или мозге, а во-вторых, есть «подлинная» спроектированность – результат деятельности мозгов, сформированных эволюцией[151].

Перейду теперь к своей основной мысли. На самом деле имеется огромная разница между разумным создателем, возникшим в ходе долгого эволюционного процесса – неважно, на этой планете или еще на какой-нибудь, – и разумным создателем, просто вдруг явившимся, безо всякой истории происхождения. Креационисты заявляют, будто глаз, бактериальный жгутик или механизм свертывания крови настолько сложны, что наверняка были кем-то спроектированы, однако то, кого именно они понимают под «проектировщиком» – возникшего в ходе плавной эволюции пришельца с далекой планеты или же сверхъестественное божество, – радикально меняет все дело. Постепенная эволюция представляет собой настоящее объяснение, поскольку она действительно теоретически способна создать разум достаточно замысловатый, чтобы проектировать механизмы и прочие объекты, которые настолько сложны, что не могли бы возникнуть без помощи создателя. А гипотетические «создатели», выпрыгивающие из ниоткуда, не объясняют ничего, ведь они не в состоянии объяснить самих себя.

Если не строгая логика, то здравый смысл подсказывает нам, что некоторые из рукотворных машин не могли бы возникнуть никаким иным путем, кроме разумного замысла. Реактивный истребитель, космическая ракета, автомобиль, велосипед – для всего этого совершенно точно необходим обладающий сознанием проектировщик. Но важно, что у объекта, осуществлявшего проектирование, – у человеческого мозга – проектировщика не было. Существует несметное количество доказательств, что эволюция головного мозга человека шла через плавную последовательность почти неуловимо совершенствовавшихся промежуточных форм, ископаемые остатки которых сохранились в палеонтологической летописи, а аналоги до сих пор встречаются повсюду в животном царстве. Кроме того, Дарвин и его последователи – как жившие в XX веке, так и живущие в XXI – предложили кристально ясное и правдоподобное объяснение механизма, продвигающего эволюцию вверх по ступенчатым склонам. Я окрестил этот процесс «восхождением на гору Невероятности». Естественный отбор – не какое-нибудь последнее прибежище для отчаявшейся теории. Он идея, убедительность и мощь которой сразят вас наповал, как только она откроется вам во всей своей изящной простоте. Гексли мог сколько угодно восклицать: «Каким же дураком я был, что сам до этого не додумался!»

Скажу больше. Мало того, что естественным отбором объясняются глаза, жгутики бактерий, перья и способные к проектированию мозги. Мало того, что им можно объяснить любое описанное явление в биологии. Он еще и единственное правдоподобное объяснение из всех когда-либо предложенных. Самое же главное, что аргумент от невероятности – тот самый аргумент, который сторонники идеи разумного замысла доверчиво считают своим союзником, – разворачивается и наносит их доводам сокрушительный и смертоносный удар.

Данный аргумент строится на бесспорно верном утверждении, что некоторые природные феномены – такие как жгутик бактерии или, скажем, глаз – слишком невероятны, чтобы появиться просто так. Они должны были возникнуть в результате какого-то очень специфического процесса, генерирующего невероятность. Но перескакивать отсюда к выводу, будто этим очень специфическим процессом было осознанное проектирование, ошибочно. Правильный ответ – естественный отбор. Предложенная покойным сэром Фредом Хойлом шуточная аналогия с «Боингом-747» полезна, хотя и она поддерживает точку зрения, противоположную той, в защиту которой была придумана. Спонтанное возникновение жизни во всей ее сложности, говорил Хойл, столь же невероятно, как ураган, что пронесся над свалкой и случайно собрал «Боинг-747». Все мы согласимся, что и самолеты, и живые организмы слишком невероятны для того, чтобы появиться в силу случайности. Более точная характеристика того типа невероятности, о котором идет речь, – это предопределенная невероятность (или предопределенная сложность). Причины, почему «предопределенность» важна, разъяснены мною в книге «Слепой часовщик». Вначале я указал на то, что случайно угадать комбинацию цифр, открывающую здоровенный кодовый замок банковского хранилища, невероятно в том же смысле, что и собрать авиалайнер, беспорядочно сваливая в кучу куски металлолома:

При достаточно высокой степени сложности, когда, согласимся, случайность уже не работает, есть только два известных нам процесса, приводящих к возникновению предопределенной невероятности: разумный замысел и естественный отбор. Лишь последний из них подходит на роль первопричины – ведь он создает предопределенную сложность, отталкиваясь от крайне простых начал. Разумный замысел на такое не способен, поскольку создатель сам должен находиться на чрезвычайно высоком уровне предопределенной сложности. Если предустановленное свойство «Боинга-747» – способность летать, то предустановленное свойство «разумного проектировщика» – это способность проектировать. Разумный замысел не может служить окончательным объяснением чего бы то ни было, так как поднимает вопрос о своем собственном происхождении.

От низин первозданной простоты естественный отбор постепенно и неуклонно прокладывает себе путь вверх по пологим склонам горы Невероятности до тех пор, пока, по прошествии достаточного времени на геологической шкале, конечным итогом эволюции не окажется нечто вроде глаза или сердца – объект, находящийся на таком уровне предопределенной невероятности, что никто, будучи в здравом уме, не сочтет его результатом случайной удачи. Самое злосчастное ошибочное представление о дарвинизме – полагать, будто это теория слепого случая; по-видимому, оно проистекает из того факта, что мутации случайны[152]. Однако естественный отбор – процесс какой угодно, но только не случайный. Главное и необходимое свойство любой теории происхождения жизни – стремиться избежать объяснения шальной удачей. Очевидно, что если бы теория естественного отбора была теорией слепой случайности, то она не могла бы быть верной. Дарвиновский естественный отбор – это неслучайное выживание изменяющихся случайным образом закодированных инструкций для построения организмов.

Некоторые инженеры даже открыто используют дарвинистский подход для оптимизации систем. Они наращивают производительность, начиная со скромных показателей и плавно поднимаясь по наклонному скату усовершенствований в направлении оптимума. Возможно, на самом деле такой подход свойственен вообще всем инженерам, даже если им не приходит в голову назвать его дарвинистским. В мусорной корзине инженера оказываются «мутантные» проекты, от которых он отказался еще прежде, чем проверил их на практике. Некоторые проекты не успевают даже попасть на бумагу, будучи отвергнутыми прямо у инженера в голове. Мне не нужно разбирать вопрос, является ли дарвиновский естественный отбор хорошей и полезной моделью того, что происходит в головном мозге изобретателя или художника: созидательная творческая работа – инженеров, артистов и вообще чья угодно – может как быть, так и не быть убедительно представлена в виде разновидности дарвинизма. Основополагающая идея остается прежней: любая предопределенная сложность в конечном итоге непременно возникает из простоты в ходе некоего процесса постепенного нарастания.

Если мы когда-нибудь вдруг обнаружим доказательства тому, что некоторые особенности земной жизни настолько сложны, что обязательно должны были быть сконструированы кем-то разумным, ученые без колебаний – и, несомненно, с некоторым воодушевлением – рассмотрят возможность ее создания внеземным разумом. Молекулярный биолог Фрэнсис Крик и его коллега Лесли Оргел уже сделали подобное предположение (подозреваю, что не всерьез), выдвинув теорию направленной панспермии. Согласно идее Оргела и Крика, инопланетные проектировщики преднамеренно засеяли Землю бактериальной жизнью[153]. Но важно, что те и сами были конечным продуктом некой разновидности дарвиновского естественного отбора. Сверхъестественное объяснение несостоятельно, поскольку оно увиливает от обязанности объяснить само себя.

У креационистов, рядящихся в одежды «теоретиков разумного замысла», есть только один аргумент. Излагается он следующим образом:

В поддержку аргумента под номером 1 – о несократимой сложности – еще никогда не было приведено никаких доказательств. Ранее, обсуждая его, я порой давал ему название «убеждение личным недоверием». Этот довод всегда преподносится от противного: дескать, раз теория А оказалась в некотором отношении неудовлетворительной, то приходится по умолчанию принять теорию Б, даже не поинтересовавшись, не может ли и та быть неудовлетворительной ровно в том же самом отношении.

Для биолога одним из разумных возражений на «убеждение личным недоверием» будет подвергнуть критике пункт 2: внимательно разобрать предложенные примеры и показать, что они либо возникли, либо легко могли возникнуть в ходе плавной эволюции. Дарвин проделал такое на примере с глазом. Позже палеонтологи продемонстрировали то же самое для височно-нижнечелюстного сустава млекопитающих, а современные биохимики – для бактериального жгутика.

Но главная мысль этого очерка состоит в том, что, строго говоря, нам вообще незачем спорить с пунктами 1 и 2. Даже если вдруг мы с ними согласимся, пункт 3 все равно останется безнадежно несостоятельным. Если когда-нибудь найдутся неопровержимые доказательства, свидетельствующие о наличии разумного замысла в устройстве, скажем, бактериальной клетки, – доказательства столь бесспорные, как если бы в код ДНК была явственно встроена подпись изготовителя, – они будут подтверждать лишь существование некоего проектировщика, который сам был создан естественным отбором или каким-то иным, доныне неизвестным механизмом постепенного наращивания сложности. Обнаружься подобные доказательства, мы сразу же начнем мыслить в русле криковской направленной панспермии, а отнюдь не сверхъестественного творца. Какую бы несократимую сложность мы ни нашли, ее конечное объяснение никак не может также быть несократимо сложным. Либо вы удовлетворяетесь случайностью в качестве объяснения, отвергая тем самым существование изначального проектировщика, либо же нет – и в таком случае любая попытка направить этот аргумент против теории эволюции непоследовательна, а то и бесчестна. Нельзя усидеть на двух стульях.

Многие теологи не оставляют жалких попыток усидеть на двух стульях при помощи нахальства. Они в приказном порядке утверждают, что сам их бог и творец не сложен и невероятен, а прост. Мы знаем, что он прост, поскольку такие выдающиеся богословы, как Фома Аквинский, говорят, что он прост! Можно ли представить себе более неприкрытую отговорку? Творец, достойный так называться, не только должен обладать достаточной вычислительной мощностью, чтобы придумать квантовую физику элементарных частиц, общую теорию относительности, ядерную физику звезд и химию жизни, у него еще – по крайней мере, в случае бога Фомы Аквинского – должна остаться пропускная способность, чтобы выслушивать молитвы и прощать (или не прощать, по собственному вкусу) грехи всех наделенных сознанием существ в созданной им вселенной. Так ли уж он прост?

Всем известен следующий анекдот. Человек старательно шарит ночью под фонарем. На вопрос прохожего отвечает, что потерял ключи. «Ты потерял их под фонарем?» – «Нет». – «Так зачем же ищешь под ним?» – «А тут светлее».

В рассуждениях этого человека есть своя безумная логика, и она, похоже, обладает притягательностью для Пола Дэвиса – выдающегося британского физика, ныне работающего в Университете штата Аризоны. Дэвиса (как и меня) интересует вопрос, является ли наша форма жизни единственной во Вселенной. Код ДНК – машинный код жизни – практически идентичен у всех когда-либо изучавшихся живых существ. Крайне маловероятно, чтобы точно такой же код, состоящий из шестидесяти четырех триплетов, мог по случайности независимо возникнуть более одного раза, и это главное доказательство того, что все мы родственники, что у всех организмов был один общий предок, живший, вероятно, между тремя и четырьмя миллиардами лет назад. Если жизнь и возникала здесь неоднократно, то сохранилась единственная ее разновидность – наша, олицетворяемая кодом ДНК.

Если на других планетах есть жизнь, у нее, скорее всего, имеется нечто аналогичное генетическому коду, но очень вряд ли он окажется таким же, как наш. Обнаружь мы жизнь, скажем, на Марсе, лакмусовой бумажкой для проверки того, независимо ли она возникла, станет ее генетический код. Если там будет ДНК и те же самые шестьдесят четыре кодирующих триплета, придется заключить, что мы имеем дело со вторичным заражением – возможно, посредством метеорита.

Нам известно, что метеориты действительно время от времени путешествуют между Землей и Марсом – кстати, вот вам еще один пример поисков под фонарем. Метеорит может упасть на Землю где угодно, но у нас мало шансов обнаружить его на какой-либо поверхности, за исключением постоянного снегового покрова: во всех прочих местах метеорит выглядит обычным камнем и вскоре оказывается скрытым от глаз растительностью, пыльными бурями или движением грунта. Вот почему ученые, охотящиеся за метеоритами, отправляются в Антарктиду: дело не в том, что метеориты там встречаются чаще, чем где бы то ни было, а в том, что их там хорошо видно, даже если они упали давным-давно. Фонарь – там, где Антарктида. Любой камень или небольшой валун, лежащий на снежной поверхности, должен был откуда-то свалиться, поэтому вполне вероятно, что это метеорит. Доказано, что некоторые из найденных в Антарктиде метеоритов прилетели с Марса. Столь поразительный вывод следует из тщательного сравнения их химического состава с образцами, взятыми на Марсе автоматическими космическими аппаратами. Когда-то в отдаленном прошлом крупный метеорит со страшной силой ударил по Марсу. Куски марсианских скал взрывом выбросило в космос, и некоторые из них в конце концов очутились здесь. Из сказанного следует, что между двумя планетами и в самом деле время от времени происходит обмен материей, а это создает возможность для перекрестного заражения жизнью (по умолчанию – бактериальной). Если бы земная жизнь действительно была занесена на Марс (или, наоборот, марсианская – на Землю), мы бы выяснили это по ее генетическому коду: он не отличался бы от нашего.

Соответственно, если мы обнаружим форму жизни с другим генетическим кодом – основанным не на ДНК или же на ДНК, но иначе зашифрованной, – такую жизнь можно будет назвать подлинно чужеродной. Пол Дэвис предполагает, что нам, быть может, и не нужно лететь в поисках подлинно чужеродной жизни аж на Марс. Путешествовать в космосе дорого и трудоемко. Не лучше ли начать поиски прямо здесь – дабы найти чужеродную форму жизни, возникшую на Земле независимо от нашей и никуда отсюда не девшуюся? Не следует ли нам методично изучать генетический код каждого попавшего к нам в руки микроорганизма? До сих пор у всех исследованных нами организмов код был таким же, как наш. Но мы никогда не занимались систематическими поисками иного генетического кода. Земля – вот фонарь Пола Дэвиса, поскольку шарить среди земных бактерий куда дешевле и проще, чем лететь на Марс, не говоря уже о других звездных системах, где было бы больше надежды повстречать инопланетную жизнь. Я желаю Полу удачи в поисках под данным конкретным фонарем, но очень сомневаюсь в успехе его предприятия – отчасти по причине, на которую указал еще Чарльз Дарвин: любая иная форма жизни была бы, вероятно, уже давно съедена представителями нашей (скорее всего, бактериями, могли бы мы добавить сегодня).

Обо всем этом мне напомнила заметка в «Гардиан»[155], озаглавленная «Ученые прочесывают каждый метр на изображениях поверхности Луны в поисках инопланетной жизни». И снова речь идет о нашем старом приятеле Поле Дэвисе, и снова он ползает на четвереньках, хоть уже и под другим фонарем.

Если обладающие передовыми технологиями пришельцы когда-либо нас посещали, то, скорее всего, в прошлом, а не в настоящем – по той простой причине, что прошлое длилось намного дольше, как бы мы ни определяли настоящее: как то, что происходит при нашей жизни, или даже как всю документированную историю человечества. Следы визитов инопланетян – обломки космических кораблей, мусор, свидетельства разработки недр, а то и намеренно оставленные сообщения, как в фильме «Космическая одиссея 2001 года», – быстро (по геологическим меркам) затерялись бы на подвижной и покрытой растительностью земной поверхности. Луна же – дело другое. Ни тебе растений, ни ветра, ни тектонических движений: Нил Армстронг гулял по лунной пыли сорок два года назад, а его следы, должно быть, до сих пор выглядят свежими. Вот Пол Дэвис со своим коллегой Робертом Вагнером и рассудил, что небессмысленно было бы изучить буквально каждую фотографию лунной поверхности, сделанную с высоким разрешением, – чисто на всякий случай: не найдется ли там каких следов[156]. Вероятность невелика, но выигрыш может быть очень большим, так что оно того стоит.

Я настроен крайне скептически. Подозреваю, что где-нибудь еще во Вселенной жизнь существует, но встречается она, вероятно, крайне редко, будучи изолированной на далеко разбросанных островках – этакая небесная Полинезия. С одного островка на другой неизмеримо проще добраться в форме радиосигналов, нежели нанести визит собственной персоной. Дело в том, что радиоволны распространяются со скоростью света, тогда как твердые тела – со скоростью… ну, скажем, твердых тел. Более того, радиоволны распространяются в виде бесконечно расширяющейся сферы, а тело в каждый момент времени может передвигаться только в каком-то одном направлении. Вот почему SETI (поиск внеземных цивилизаций при помощи радиотелескопов) – целесообразный подход, который не так уж дорог по меркам большой науки. Но поиски Пола Дэвиса под его последним фонарем намного дешевле, и я снова желаю ему удачи.

Еще пятьдесят лет, и наука убьет душу. Какое ужасное, бездушное заявление! Это так, но только если вы его неправильно поняли (что, заметим, совсем не трудно). У слова «душа» есть два значения: «душа-1» и «душа-2», обладающие поверхностным сходством, но глубоко различные. Следующие определения, взятые из Оксфордского словаря английского языка, выражают то, что я называю «душой-1».

«Душа-1» – та, которую уничтожит наука. Она сверхъестественна, бесплотна, остается жить после гибели мозга и способна радоваться и страдать, даже когда нейроны обратятся в прах, а гормоны рассеются. Наука собирается разделаться с ней окончательно. «Душе-2», однако, нечего опасаться со стороны науки. Напротив, наука – ее сестра и служанка. Следующими определениями, тоже из Оксфордского словаря, переданы различные аспекты «души-2»:

Эйнштейн был великим поборником «души-2» среди ученых, Карл Саган тоже прекрасно умел отстаивать ее права. Мое собственное скромное приношение ей – книга «Расплетая радугу». Или давайте послушаем великого индийского астрофизика Субраманьяна Чандрасекара:

Такова «душа-2» – разновидность душевности, почитаемая наукой, любимая ею и неотделимая от нее. Далее в настоящей статье речь будет идти только о «душе-1», которая уходит корнями в дуалистическую теорию, утверждающую, что у жизни есть некая нематериальная составляющая, некий нефизический витальный элемент. Согласно этой теории, тело должно быть анимировано анимой, оживлено жизненной силой, возбуждено каким-то таинственным возбудителем, одухотворено духом и действует осознанно благодаря мистическому ингредиенту, называемому сознанием. Неслучайно все приведенные здесь описания «души-1» тавтологичны. Джулиан Хаксли метко высмеял Анри Бергсона с его е́lan vital, высказав предположение, что двигатель паровоза работает благодаря е́lan locomotif (кстати говоря, прискорбно, что Бергсон так и остается единственным ученым, когда-либо получившим Нобелевскую премию по литературе). Наука уже основательно потрепала и изнурила «душу-1». В ближайшие пятьдесят лет она уничтожит ее совершенно.

Пятьдесят лет назад мы только начали свыкаться со статьей Уотсона и Крика, опубликованной в 1953 году в журнале Nature, и лишь немногим был ясен ее ошеломляющий смысл. В том, что они совершили, видели лишь искусное достижение молекулярной кристаллографии, а в заключительном предложении их работы («От нашего внимания не ускользнуло, что из постулируемого нами специфического образования нуклеотидных пар непосредственно следует возможный механизм копирования генетического материала») – не более чем занятную краткую недомолвку. Задним числом нам понятно, что называть это недомолвкой – значит в свою очередь недоговаривать очень и очень многое.

До открытия Уотсона – Крика (один современный ученый сказал Крику, когда тот представил его Уотсону: «Уотсон? А я думал, ваша фамилия Уотсон-Крик») авторитетный историк науки Чарльз Сингер еще мог писать следующее:

Уотсон и Крик не оставили от этой точки зрения камня на камне, она потерпела позорное поражение. Биология становится отраслью информатики. Ген Уотсона – Крика представляет собой одномерную цепочку линейных данных, отличаясь от компьютерного файла только той несущественной особенностью, что универсальный код, которым он записан, не двоичный, а четверичный. Гены – это последовательности цифровой информации: их можно выделить, прочесть как у живых, так и у мертвых организмов, записать на бумаге и сохранить в библиотеке, чтобы использовать в любой момент при необходимости. Уже возможно, хотя и дорого, напечатать весь ваш геном в виде одной книги, а мой – в виде другой. Через пятьдесят лет геномика станет настолько дешевым занятием, что в библиотеках (электронных, разумеется) будут храниться полные геномы стольких индивидуальных организмов, принадлежащих ко стольким тысячам видов, сколько мы пожелаем. Это позволит нам выстроить окончательное, единственно верное генеалогическое древо всего живого. Вдумчиво сравнивая имеющиеся в нашей библиотеке геномы любых двух современных видов, мы получим неплохие шансы реконструировать их вымершего общего предка, особенно если учтем при вычислениях и геномы его нынешних коллег по экологической нише. Эмбриология достигнет такого прогресса, что мы будем в состоянии клонировать живого, дышащего представителя данного предкового вида. Может, австралопитека Люси? А то и динозавра? К 2057 году станет проще простого взять с полки книгу с вашим именем, ввести в ДНК-синтезатор ваш геном, вставить его затем в яйцеклетку с удаленным ядром и клонировать вас – вашего идентичного близнеца, но на пятьдесят лет моложе. Будет ли это воскрешением вашего сознания, новым воплощением вашей личности? Нет. Мы уже знаем, что ответ будет «нет», так как индивидуальности однояйцевых близнецов не тождественны. Они могут поразительно чувствовать друг друга, но не считают другого собой.

Подобно тому как в середине XIX века Дарвин развенчал мистические доказательства «замысла», а в середине XX Уотсон и Крик разнесли в пух и прах всю мистическую чепуху насчет генов, в середине XXI столетия их последователи искоренят мистический вздор о душе, отделяющейся от тела. Это будет непросто. Никто и не спорит, что субъективное сознание – тайна, покрытая мраком. В своей книге «Как работает мозг» Стивен Пинкер изящно излагает проблему сознания, задаваясь вопросом о его истоках и причинах. А затем вполне искренне восклицает: «Этот вопрос просто сводит меня с ума!»[159] Такой подход честен, и я готов повторить то же самое. Мы не знаем. Мы не понимаем этого. Пока что. Но я верю, что мы сумеем понять еще до 2057 года. И если это случится, то величайшую из загадок разгадают не мистики и богословы, а ученые: возможно, гений-одиночка вроде Дарвина, но вероятнее – нейробиологи совместно с компьютерщиками и сведущими в науке философами. «Душа-1» умрет запоздалой и бесславной смертью, что позволит «душе-2» вознестись к немыслимым высотам.

Если вдруг остались такие читатели, которые все еще удивляются, отчего Ричард Докинз «никак не угомонится» по поводу религии, то на некоторые из причин намекает заголовок этого раздела, а более определенный ответ – непосредственно из уст всадника апокалипсиса – дадут следующие семь статей.

Первая из них, «Алабамская вклейка», представляет собой великолепный набор инструментов по разрушению креационизма и восстановлению в правах идеи эволюции путем естественного отбора. Изначально будучи речью, произнесенной по злободневному поводу в защиту загнанных в угол педагогов, столкнувшихся с попыткой властей воспрепятствовать преподаванию подлинной науки, этот текст даст пищу для размышлений всякому, кто еще сомневается в том, сколь велико политическое влияние креационизма в сегодняшней Америке.

От бесстрастного судебного разбирательства – к дистиллированной ярости. Следующая заметка, «Управляемые ракеты 11 сентября», начинается обманчиво спокойным, почти формальным изложением фактов, а затем через стремительное крещендо все возрастающей горькой иронии приходит к кульминации – смертоносности иррациональных верований в загробную жизнь. Невозможно направить дротик более метко.

В «Теологии цунами» тон вновь меняется: на сей раз с гневного на суровый. В декабре 2004 года огромное цунами, вызванное мощным подводным землетрясением в Индийском океане, уничтожило тысячи жизней и жилищ в Юго-Восточной Азии. В этом рассказе о недоумении многих верующих перед лицом стольких незаслуженных страданий, о реакции религиозных лидеров и о последующем обмене мнениями на странице писем в редакцию «Гардиан» изложено несколько важнейших причин того, почему Ричард протестует против религии: не в последнюю очередь из-за связанной с ней пустой тратой денег, времени, эмоций и усилий. Убедительно показав, что исполненное отчаяния «Почему?» было просто неудачно поставленным вопросом (точнее, на него имеется предельно ясный ответ, но из области геологии, а не теологии) и что конструктивнее было бы «встать с колен, прекратить пресмыкаться перед пугалами и воображаемыми отцами, посмотреть в лицо реальности и помочь науке сделать что-то конкретное в борьбе с человеческими страданиями», Докинз встретил предсказуемо мало одобрения со стороны людей, не привыкших к подобному подбадриванию.

Среди текстов, которые напрашивались в эту подборку, было множество лекций и писем, что, думаю, неслучайно – ведь и те и другие дают возможность непосредственного общения, будь то с одним человеком или со многими одновременно. Разумеется, опубликовав открытое письмо к отдельной личности, убиваешь сразу обоих зайцев. Такое письмо «Счастливого Рождества, господин премьер-министр!» написано в форме традиционного ежегодного поздравления, обращенного к Дэвиду Кэмерону, тогдашнему главе британской правящей коалиции. Отстаивая идею истинно светского государства, где отдельные граждане вправе придерживаться любых верований, а правительство безукоризненно соблюдает нейтралитет, этот текст решительно заступается за нашу привязанность к культурным мифам, высмеивая идею «провести ребрендинг» Рождества и переименовать его в «Зимний праздник», и в то же время указывает на ведущие к расколу общества долгосрочные последствия образования, основывающегося на вере, и на неуместность – а на самом деле безнравственность – «религиозного мечения» детей. Если вместо того, чтобы преподавать религию, мы будем рассказывать о религии, если мы поймем истоки своей привязанности к мифу, не принимая его ни за что иное, кроме мифа, если мы будем честны насчет того, откуда берутся наши представления об этике и откуда они не берутся, то из года в год наше Рождество будет все счастливее.

Ричарда Докинза порой критикуют за то, что он относится к религии недостаточно серьезно, слишком охотно отмахиваясь от нее и не вникая в суть по-настоящему. Оставим в стороне очевидную серьезность его безжалостных нападок на причиняемый религией физический, психологический и педагогический ущерб. Мне захотелось включить сюда значительный фрагмент прочитанной в 2005 году лекции Ричарда на тему «Наука религии» именно за стремление трезво, всесторонне и вдумчиво рассмотреть религию как феномен. Читателям предыдущих книг – в особенности «Бога как иллюзии» – будут знакомы некоторые темы, доводы и примеры, но я не стану просить прощения за эти отголоски: они вполне заслуживают повторения, будучи образцовой иллюстрацией изучения культурного явления под научным объективом. Мы увидим здесь терпеливый разбор вопроса «почему», относящегося к религиозным верованиям и практикам, и убедимся в том, насколько могущественным инструментом объяснения служит естественный отбор, даже – а то и в особенности, что примечательно, – когда его применяют к системам убеждений, отрицающим его эффективность. Мне бросается в глаза одна цитата, которая резюмирует научный метод в том виде, как его использует Докинз, – взыскательную строгость его исследовательского подхода: «Общий принцип правильной постановки вопроса беспокоит меня здесь больше, чем какой-либо конкретный ответ».

От тщательно сформулированного вопроса – к быстрому и окончательному ответу. Следующая заметка «Религия ли наука?» (тоже изначально лекция) опровергает утверждение, будто «вера» в науку – сама по себе разновидность религии, излагая те основы (доказуемость, честность, проверяемость), на которые опирается научная работа. Затем автор настраивается на более конструктивный лад, громко провозглашая достоинства науки и объясняя, какие сокровища она – с ее жаждой понимания, с ее поразительным потенциалом к исследованиям, открытиям, фантазии и выразительности – может предложить человеческому духу. И напрашивается вывод, почему бы действительно не преподавать науку на уроках религиозного воспитания, чтобы вместо местечковых суеверий знакомить детей с подлинно впечатляющим волшебством реальности?

Заканчивается раздел столь же жизнеутверждающим и оригинальным призывом в статье «Атеисты за Иисуса»: извлечь из религии все, что есть в ней хорошего, и встроить в гуманную этику светского общества. Почему бы нам не использовать свой сформированный эволюцией большой головной мозг, а также свою склонность подражать тем, кем мы восхищаемся, и учиться у них? Попытаемся достичь «позитивного искажения» дарвиновской приспособленности ради распространения «сверхдоброты»! Вдруг может возникнуть «мем бескорыстия»?

Обычная управляемая ракета корректирует свою траекторию по ходу движения, нацеливаясь, скажем, на тепло выхлопных газов реактивного самолета. Будучи громадным усовершенствованием по сравнению с простой баллистической ракетой, она все-таки не в состоянии различать конкретные цели. Если ее выпустить из Бостона, она не сможет определить местонахождение того или иного нью-йоркского небоскреба.

Зато именно на это способна современная «умная» ракета. Миниатюризация компьютеров дошла до того, что ракету последнего поколения можно запрограммировать на распознавание контуров Манхэттена и дать ей задание попасть в северную башню Всемирного торгового центра. Как мы знаем благодаря войне в Персидском заливе, такие сложно устроенные «умные» ракеты имеются в распоряжении Соединенных Штатов, но в экономическом отношении они не по карману террористам-одиночкам, а в научном – не по зубам теократическим режимам. Нет ли какой-нибудь более дешевой и простой альтернативы?

Во время Второй мировой войны, еще до того, как электроника стала недорогой и миниатюрной, психолог Беррес Скиннер успел позаниматься разработкой ракет, которыми управляли голуби. Голубя, обученного клевать кнопки так, чтобы цель постоянно находилась в центре экрана, помещали в миниатюрную «кабину пилота». При использовании ракеты цель была бы настоящей.

Этот принцип оказался действенным, хотя власти США так никогда и не внедрили его в практику. Даже если учитывать расходы, связанные с дрессировкой, голуби все равно дешевле и легче компьютеров с соответствующими показателями. То, что они проделывали в ящиках Скиннера, заставляет предположить, что голубь действительно сумел бы привести ракету к точному ориентиру на южной оконечности острова Манхэттен. Голубь, понятия не имея, что он пилотирует ракету, просто упорно долбит клювом по длинным прямоугольникам на экране. Время от времени из дозатора выпадает пищевое вознаграждение. И так продолжается до тех пор, пока… пока вдруг не наступит вечное забытье.

В качестве бортовой системы наведения голуби могут быть дешевы и доступны, но расходов на саму ракету все равно не избежать. И никакая подобная ракета, достаточно крупная для того, чтобы нанести существенный ущерб, не сможет войти в воздушное пространство Соединенных Штатов, не будучи перехваченной. Нужен такой снаряд, который заметят, только когда будет уже слишком поздно. Что-нибудь вроде большого гражданского авиалайнера с безобидной маркировкой какой-нибудь известной компании-перевозчика и большим количеством топлива. Но это только полдела. А как протащить на борт необходимую систему наведения? Вряд ли пилоты согласятся посадить слева от себя голубя или компьютер.

Что, если на роль бортовой системы наведения взять не голубя, а человека? Люди почти так же многочисленны, как голуби, их мозги стоят не сильно дороже, и для многих задач они даже эффективнее. Зарегистрировано немало случаев, когда людям удавалось захватывать самолеты при помощи угроз, которые действовали, потому что законные пилоты ценят свою жизнь и жизнь пассажиров.

Естественное предположение, что угонщик в конечном счете тоже ценит свою жизнь и будет действовать рационально, дабы сохранить ее, подталкивает членов экипажа самолета и наземный персонал аэропорта к принятию обдуманных решений, бесполезных против модулей наведения, лишенных чувства самосохранения. Если ваш самолет захватил вооруженный бандит, пусть и готовый рисковать, но все же по умолчанию желающий жить дальше, то остается пространство для сделки. Разумно действующий пилот выполнит требования угонщика, посадит самолет и предоставит ведение переговоров специально обученным для этого людям.

В том-то и проблема с человеком в качестве системы наведения. Он, в отличие от голубя, знает, что успешное выполнение боевой задачи завершится уничтожением его самого. Возможно ли разработать биологическую систему наведения, покладистую и недорогую, как голубь, но вдобавок обладающую человеческой изобретательностью и способностью проникнуть куда угодно? Короче говоря, нам нужен человек, который не возражает быть взорванным. Вот он был бы идеальной системой наведения. Но людей, горящих желанием покончить с собой, не так-то просто найти. Перед самым крушением даже у раковых больных в последней стадии могут сдать нервы.

«А нельзя ли отыскать людей, в остальном нормальных, которых удалось бы убедить в том, что, когда самолет врежется в небоскреб, они не погибнут?» – «Мечтать не вредно!» – «Таких дураков не бывает, но что, если… Шансы невелики, однако дело может и выгореть… Учитывая, что они, несомненно, погибнут, нельзя ли навешать им лапши на уши про то, что после смерти они снова будут жить?» – «Да ты рехнулся!» – «Нет-нет, послушай, это может сработать. Предложи им кратчайший путь к Великому небесному оазису, наполненному прохладой неиссякаемых фонтанов. Арфами и крыльями нужную нам породу молодых людей не соблазнишь, поэтому скажи им, что для мучеников будет специальный приз: семьдесят две невесты-девственницы. Темпераментность и верность гарантированы».

«Но купятся ли они на такое?» – «Да. Одуревшие от тестостерона парни, слишком непривлекательные, чтобы найти себе женщину на этом свете, будут достаточно отчаявшимися, чтобы отправиться за семьюдесятью двумя персональными девственницами на тот».

«Звучит невероятно, но тем не менее попробовать стоит. Впрочем, надо брать их еще совсем молоденькими. Напичкаем их соответствующей мифологией, самодостаточной и внутренне непротиворечивой, так чтобы большая ложь, когда придет ее время, показалась правдоподобной. Дадим им какую-нибудь священную книгу и заставим выучить наизусть. Знаешь, я и вправду думаю, что это может сработать. Ведь, как нарочно, у нас уже есть под рукой именно то, что нам нужно: готовая к употреблению система манипулирования сознанием, оттачивавшаяся столетиями, передававшаяся из поколения в поколение. У нее миллионы воспитанников. Она называется религией, и – по причинам, которые когда-нибудь станут нам понятны, – большинство людей попадается на удочку (и больше всего – в самой Америке, хотя никто и не замечает в этом иронии). Все, что нам теперь нужно, – набрать нескольких таких верунов и научить их управлять самолетом».

Паясничанье? Попытка опошлить несказанное зло? Мои намерения полностью противоположны: они убийственно серьезны, будучи продиктованы глубокой скорбью и лютым гневом. Я хочу обратить внимание на того слона, которого никто – одни из вежливости, другие из благочестия – не желает приметить: на религию, а в особенности на то, как обесценивает она человеческую жизнь. Речь сейчас не об обесценивании жизни других (хотя у религии бывает и такой эффект), я говорю о жизни самого верующего. Религия внушает опасный вздор, будто смерть – это не конец.

Если смерть окончательна, можно исходить из того, что рационально действующий субъект будет высоко ценить свою жизнь и неохотно рисковать ею. Это делает мир более безопасным местом, точно так же как в самолете безопаснее находиться, если угонщику хочется выжить. Если же дела обстоят противоположным образом, если значительное число людей убеждают себя (сами или устами своих священнослужителей) в том, что принять мученическую смерть – это все равно что нажать на кнопку вхождения в гиперпространство, позволяющую перенестись по кротовой норе в другую вселенную, то мир может стать крайне опасным для жизни местом. Прибавьте еще сюда искреннюю веру обещаниям сексуального характера – пусть сколь угодно нелепым и к тому же оскорбительным для женщин. Стоит ли удивляться, что наивные и неудовлетворенные молодые люди сгорают от нетерпения быть отобранными для самоубийственной миссии?

Нет никаких сомнений, что одержимый загробной жизнью и мыслями о самоубийстве мозг – это в самом деле оружие, чрезвычайно мощное и опасное. Оно сравнимо с «умной» ракетой и во многих отношениях превосходит самые замысловатые электронные мозги, какие только можно купить за деньги. Однако для циничного правительства, организации или духовенства оно очень, очень дешево.

В наших верхах недавнее злодеяние было охарактеризовано избитым штампом: «безмозглая трусость». «Безмозглый», вероятно, подходящее определение для поступка хулиганов, разбивших телефонную будку. Но оно не поможет нам понять то, что постигло Нью-Йорк 11 сентября 2001 года. Эти люди не были безмозглыми и уж точно не были трусливыми. Совсем наоборот, они отличались достаточной сообразительностью, помноженной на безрассудную храбрость, источник которой нам было бы чрезвычайно полезно понять.

Свою храбрость они черпали в религии. Разумеется, религия лежит в основе тех сотрясающих Ближний Восток раздоров, из-за которых данное смертельное оружие и было вообще использовано. Но это другая история, и здесь я ее не касаюсь. Здесь я веду речь о самом оружии. Заполнять мир религией (или, лучше сказать, религиями авраамического толка) – все равно что разбрасывать по улице заряженные ружья. Не удивляйтесь, если кто-нибудь ими воспользуется.

Проблема, что на свете есть зло, никогда не казалась мне очень уж убедительным доводом против существования божеств. Нет никакой явной причины полагать, что ваш бог окажется добрым. Меня интересует другое: почему люди думают, будто какой угодно бог – неважно, добрый, злой или равнодушный, – вообще существует. Большинство богов греческого пантеона щеголяли весьма человеческими пороками, а ветхозаветный «Бог ревнитель» – несомненно, один из самых отвратительных, поистине злых персонажей всей художественной литературы[168]. Цунами могло просто подвернуться ему под руку: чем больше страданий и увечий, тем лучше. Мне всегда казалось, что проблема наличия зла – довольно мелкое затруднение для теистов по сравнению с аргументом от невероятности, представляющим собой поистине мощный, прямо-таки сокрушительный довод против самой возможности существования любых форм созидательного разума, не возникших путем эволюции.

Тем не менее мой опыт показывает, что набожные люди – которые, судя по всем признакам, даже еще не приступили к пониманию аргумента от невероятности – впадают в трепет замешательства, а то и попросту теряют веру, столкнувшись со стихийным бедствием или серьезной эпидемией. В частности, людскую веру в какое-либо божество традиционно колеблют землетрясения, вот и декабрьское цунами тоже вызвало у многих мучительную переоценку ценностей, сопровождавшуюся вопросом: «Как могут верующие объяснить подобное?» Самым знаменитым из тех, кого якобы охватил этот трепет, был архиепископ Кентерберийский, глава Англиканского сообщества. Оказалось, что его оклеветала «Дейли телеграф» – печально известная своей безответственностью вредоносная газета, посвятившая многие дюймы своих столбцов сей затруднительной богословской задаче. На самом деле архиепископ не говорил, что цунами поколебало его собственную веру, он сказал лишь, что может понять усомнившихся.

Как нам напомнили сразу несколько обозревателей, самым известным прецедентом было лиссабонское землетрясение 1755 года, причинившее немало беспокойства Канту и побудившее Вольтера высмеять Лейбница с его философией оптимизма в своем «Кандиде». «Гардиан» опубликовала целый ворох писем в редакцию, начиная с письма от епископа Линкольнского, который молил Бога защитить нас от тех верующих, что будут «объяснять» цунами. Авторы других писем пытались заняться именно этим. Один священник согласился, что рационального ответа нет, а есть лишь намеки на объяснение, «постижимое только путем жизни в вере, молитве, созерцании и христианских поступках». Другой представитель духовенства ссылался на Книгу Иова и полагал, будто нащупал истоки объяснения страданий в той мысли святого Павла, что вся вселенная претерпевает нечто сходное с муками роженицы: «Доказательство существования Бога, опирающееся на разумный замысел, неизбежно оказалось бы несостоятельным, если считать вселенную чем-то уже окончательно готовым. Верующие люди воспринимают весь свой опыт как часть более масштабной истории, разворачивающейся в направлении пока еще невообразимой цели».

Неужели богословы получают свои деньги за такое? Что ж, он хотя бы не опустился до уровня одного профессора богословия из моего университета. Тот как-то раз в ходе телевизионного диспута со мной и моим коллегой Питером Эткинсом предположил, в числе прочего, что холокост – это способ, которым Бог дал евреям возможность стать смелыми и благородными. В ответ на это высказывание Эткинс, не сдержавшись, прорычал: «Чтоб тебе гнить в аду!»

Мой первоначальный отклик на переписку по поводу цунами был опубликован 30 декабря:

Письма в редакцию должны поневоле отличаться краткостью, и мне не удалось застраховать себя от предсказуемых обвинений в черствости. Среди нападок, заполонивших рубрику писем на следующий день, был вопрос от женщины, поинтересовавшейся, какое утешение наука может дать отцу или матери ребенка, унесенного в море. Три письма были от врачей, имевших возможность справедливо заявить, что разбираются в людских страданиях куда лучше меня. Один из них изложил свое причудливо-буквалистское толкование дарвинизма: «Если бы я был атеистом, то не представляю себе, зачем бы я брался помогать тем, чьи гены могут конкурировать с моими». Другой ни с того ни с сего обрушился на науку, которая «клонирует овец и кошек». Третий атаковал непосредственно мою персону, отзываясь обо мне как о своем личном кошмаре: «Атеистический вариант стоящего на пороге свидетеля Иеговы. Безбожный аятолла. Господи помилуй!»

Я не имею обыкновения возвращаться за добавкой, но мне ужасно хотелось рассеять возникшее на пустом месте недоразумение, так что я отправил еще одно письмо, опубликованное назавтра:

Когда верующие подвергаются стихийным бедствиям, одна из наиболее частых реакций у них – это вопрос: «Почему я?» Он проходил красной нитью сразу через несколько откликов на мое первое письмо в «Гардиан». Согласимся, что правильный ответ: «К сожалению, вы оказались в неудачное время в неудачном месте», – не слишком утешителен. Мир делится на тех, кто может понять, что способность утешить не имеет никакого отношения к истинам вселенского масштаба, и на тех, кто не может. Когда я, профессиональный просветитель, встречаюсь с кем-нибудь из последней категории, я близок к тому, чтобы впасть в отчаяние.

Если явно незаслуженные природные катаклизмы ставят непростую задачу перед верующими, то можно сказать, что явно незаслуженное везение ставит перед неверующими сходную и полностью противоположную задачу: «Кого благодарить?» И почему вообще мы хотим выражать благодарность – точно так же как хотим винить кого-то или что-то в своих несчастьях? В лекции, которую я прочитал в 2010 году на Всемирном атеистическом съезде в Мельбурне, я предложил дарвинистское объяснение этих порывов благодарности и негодования, опирающееся на эволюцию чувства «справедливости»[169].

Дорогой премьер-министр,

счастливого Рождества! Нет, я серьезно. Все эти «Счастливых праздников!» и прочая дребедень с «праздничными» открытками и «праздничными» подарками – утомительный импорт из США, больше насаждаемый конкурирующими друг с другом религиями, нежели атеистами. Будучи воспитан в англиканской культуре (моя семья входила в чиппинг-нортонскую тусовку с 1727 года, в чем вы можете убедиться, оглядевшись по сторонам в нашей приходской церкви[171]), я испытываю отвращение к светским рождественским песням вроде White Christmas, Rudolph the Red-Nosed Reindeer и невыносимой Jingle Bells, но рад попеть настоящие рождественские гимны, а если вдруг перед Рождеством кто-нибудь попросит меня почитать вслух Библию (что маловероятно), с удовольствием соглашусь – разумеется, непременно в версии короля Иакова.

Формалистские возражения против игрушечных вертепов и рождественских гимнов не просто глупы: они отвлекают насущное внимание от того реально доминирующего положения в нашей культуре и политике, которое занимает религия и которое по-прежнему сходит ей с (не облагаемых налогами) рук. Есть существенное различие между традициями, добровольно соблюдаемыми отдельными людьми, и традициями, принудительно навязанными указом правительства. Вообразите, какой поднимется гвалт, если ваше правительство потребует, чтобы каждая семья праздновала Рождество по церковному обряду. Вы и помыслить не можете о подобном злоупотреблении своей властью. Однако же ваше правительство, как и все ему предшествовавшие, воистину насаждает религию в нашем обществе, и сама обыденность тех способов, какими это делается, нас обезоруживает. Оставим без внимания двадцать шесть епископов в палате лордов, не будем останавливаться на том, как комиссия по благотворительности дает религиозным благотворительным организациям статус не облагаемых налогами по ускоренной процедуре, в то время как остальные должны ради этого статуса пройти все круги бюрократического ада (что совершенно справедливо), пусть. Самым очевидным и самым опасным из тех путей, которыми правительство навязывает нашему обществу религию, являются церковные школы.

Мы должны рассказывать школьникам про религию – хотя бы только потому, что она представляет собой столь значительную силу мировой политики и столь могущественный двигатель смертоносных конфликтов. Нужно подробнее и качественнее преподавать сравнительное религиоведение (и я уверен, вы согласитесь, что любое изучение английской литературы будет прискорбно неполноценным, если ученик не улавливает отсылки к Библии короля Иакова). Однако в церковных школах не столько рассказывают о религии, сколько внушают ту определенную религию, которой придерживается сама школа. Подсознательно там дают учащимся понять, что они особым образом принадлежат к некой конкретной вере – как правило, к той же, что и их родители, – чем пожизненно обрекают школьников (по крайней мере, в таких местах, как Белфаст или Глазго) на дискриминацию и предвзятость.

Психологи утверждают, что если поставить эксперимент и разделить детей неким произвольным образом (скажем, половину из них одеть в зеленые футболки, а половину – в оранжевые), то у испытуемых разовьются преданность своей группе и предубеждение против «чужаков». Чтобы продолжить этот опыт, давайте предположим, что «зеленые», когда они вырастут, будут вступать в брак только с «зелеными», а «оранжевые» – только с «оранжевыми». Затем дети «зеленых» пойдут в школы для «зеленых», а дети «оранжевых» – в школы для «оранжевых». Продолжайте так триста лет, и что вы получите? Северную Ирландию, а то и еще что похуже. Возможно, религия – не единственная сила, способная сеять рознь и передавать опасные предрассудки из поколения в поколение (другие кандидаты на эту роль: язык и раса), но она единственный из подобных факторов, который получает в Британии активную правительственную поддержку в виде школ.

Этот дух разобщения так въелся в наше общественное сознание, что журналисты (как и вообще почти все мы) ничтоже сумняшеся говорят о «детях-католиках», «детях-протестантах», «детях-мусульманах» и «детях-христианах», даже когда те еще слишком малы, чтобы иметь свое мнение по вопросам, отличающим различные конфессии друг от друга. Мы просто исходим из того, что, к примеру, дети родителей-католиков сами католики и так далее. «Ребенок-мусульманин» – это должно резать слух так же, как скрежет железа по стеклу. Правильно будет сказать «ребенок родителей-мусульман».

В прошлом месяце я высмеял на страницах «Гардиан»[172] подобное религиозное мечение детей, используя аналогию, в которую почти все врубаются с первого раза: нам и в голову не придет называть ребенка кейнсианцем только потому, что его родители – экономисты, придерживающиеся кейнсианских взглядов. Мистер Кэмерон, будь ваш ответ на этот серьезный и честный аргумент устным, в нем явственно слышалась бы презрительная усмешка: «Сравнение Джона Мейнарда Кейнса с Иисусом Христом, на мой взгляд, ясно дает понять, почему Ричард Докинз вообще не врубается». Ну а теперь-то вы врубились, господин премьер-министр? Очевидно, что я не сравнивал Кейнса с Иисусом. Я мог бы с таким же успехом говорить о «ребенке-монетаристе», «ребенке-фашисте», «ребенке-постмодернисте» или о «ребенке – стороннике членства в ЕС». Кроме того, я не имел в виду именно Иисуса – не больше чем Мухаммеда или Будду.

На самом деле я думаю, что вы сразу во все врубились. Если вы такой же, как те несколько министров правительства (от всех трех партий), с которыми мне довелось общаться, то сами вы вряд ли подлинный верующий. Знакомые мне бывшие министры образования – что консерваторы, что лейбористы – не верят в Бога, но все-таки, по выражению философа Дэниела Деннета, «верят в веру». Огорчительно много умных и образованных людей, хотя сами они переросли религию, смутно полагают, не особенно об этом задумываясь, что вера чем-то «полезна» для других людей: для общества, для поддержания порядка, для прививания морали. В общем, полезна для простонародья, хотя нам, ребята, она и ни к чему. Снисходительно? Покровительственно? Да, но разве не подобным отношением во многом и подпитывается благодушие сменяющих друг друга правительств по поводу церковных школ?

Баронесса Варси, ваш министр без портфеля (и без избрания), потрудилась известить нас, что нынешнее коалиционное правительство действительно «занимается Богом»[173]. Но ваши избиратели по большей части им не занимаются. Возможно, недавняя перепись населения и показала, что те, кто ставит галочку напротив слова «христианин», составляют незначительное большинство, однако британское отделение Фонда разума и науки Ричарда Докинза заказало компании Ipsos MORI провести опрос в течение недели после переписи. Когда результаты опроса будут обнародованы, они позволят нам узнать, сколько верующих среди тех, кто причисляет себя к христианам[174].

Тем временем последнее, только что опубликованное ежегодное исследование «Британские общественные установки» ясно демонстрирует, что такие показатели, как религиозная принадлежность, соблюдение религиозных обрядов и наличие религиозной позиции по социальным вопросам, продолжают свою давно намеченную тенденцию к снижению и играют какую-либо роль в жизни разве что меньшинства граждан. Когда речь заходит о принятии жизненно важных решений, об общественной позиции, о нравственном выборе и о самоидентификации, сразу становится видно, что религия находится на смертном одре – даже для тех, кто все еще на словах относит себя к той или иной конфессии.

Это хорошие новости. Хороши они потому, что, если бы мы полагались на религию в вопросах, касающихся наших ценностей и чувства единения, нам пришлось бы, безнадежно увязнув, топтаться на месте. Сама мысль о том, что мы могли бы черпать свою мораль в Библии или Коране, ужаснет любого приличного человека, который возьмет на себя труд прочитать эти книги, а не только снять с них сливки в виде удачных стихов, по случайности соответствующих нормам нынешнего светского общества. Насчет же высокомерного предположения, будто людям, чтобы быть нравственными, необходимо обещание рая (или отвратительное запугивание адскими муками), – какая подлая, аморальная мотивация для соблюдения морали! То, что связывает нас вместе, дает нам чувство сопереживания и сострадания, – иными словами, наша доброта – намного важнее, существеннее и могущественнее религии, ведь это общая для всех нас человеческая природа, часть нашего эволюционного наследия тех времен, когда никакой религии еще не существовало, наследия, впоследствии облагороженного и усовершенствованного веками светского просвещения, как убедительно доказывает профессор Стивен Пинкер в своей книге «Лучшее в нас»[175].

В таком многонациональном и в значительной степени светском государстве, как Великобритания, у верующих не должно быть преимущества перед неверующими, а у религии – обязательного или гарантированного места в какой бы то ни было сфере общественной жизни. Правительство, которое допускает подобные вещи, отстает как от текущей демографической ситуации, так и от общепринятых сегодня ценностей. Мне казалось, вы понимаете это, если судить по вашей блестящей (и несправедливо раскритикованной) речи об опасностях так называемого мультикультурализма, произнесенной в феврале[176]. Современное общество требует и заслуживает подлинно светского государства – и я говорю не о государственном атеизме, но о государственном нейтралитете по всем религиозным вопросам, о признании веры личным, а не государственным делом. Отдельные граждане должны всегда иметь полное право «заниматься Богом», если пожелают, но правительство целой нации, безусловно, не может себе такого позволить.

С наилучшими рождественскими пожеланиями вам и вашей семье,

Временно покинув старейший из университетов англоязычного мира, я ступаю на территорию, несомненно, величайшего из них с трепетом и смирением. И название моей лекции, которое я – возможно, необдуманно – сообщил организаторам много месяцев назад, отнюдь не помогает мне унять этот трепет. Всякий, кто публично принижает религию, сколь бы деликатным ни старался он быть, может затем ждать писем с самыми беспощадными угрозами. Однако сам факт, что религия порождает такие страсти, уже привлекает внимание ученого.

Та особенность религии, которая привлекает мое внимание как дарвиниста, – это ее безудержная расточительность, ее нелепо показная барочная бесполезность. Если дикое животное регулярно тратит свое время на некую бессмысленную деятельность, естественный отбор будет благоприятствовать конкурентам, посвящающим то же самое время заботам о собственном выживании и размножении. Природа не позволяет впустую убивать время. Безжалостный утилитаризм всегда берет верх, даже если это порой неочевидно.

Я дарвинист, изучающий поведение животных, – этолог, последователь Нико Тинбергена. Так что не удивляйтесь, если я буду говорить о животных (следовало бы добавить «не являющихся людьми», поскольку не существует такого разумного определения понятия «животные», которое не подходило бы и нам тоже). Хвост самца райской птицы может показаться сумасбродством, но, будь он менее экстравагантен, его обладатель был бы оштрафован самками. То же самое касается времени и труда, которые самец шалашника вкладывает в постройку своего шалаша. «Муравление» – странная привычка некоторых птиц, таких как сойки, «окунаться» в муравейник, по-видимому, побуждая муравьев забираться в перья. Никто доподлинно не знает, какая от нее польза: возможно, это гигиеническая процедура, способ очистить оперение от паразитов. Но я хочу сказать, что неясность некоторых деталей не препятствует – и не должна препятствовать – дарвинистской уверенности в том, что «муравление» почти наверняка зачем-то нужно.

Такая самоуверенная позиция провоцирует полемику – по крайней мере здесь, в Гарварде, – и вы, вероятно, слышали о той ни на чем не основанной клевете, что называет гипотезы о функциональности непроверяемыми «сказками Киплинга». Это утверждение настолько смехотворно, что единственная причина, по которой оно широко распространилось, – агрессивная пропаганда, исходящая, как ни прискорбно, из Гарварда. Чтобы проверить гипотезу о функции некоего поведения, достаточно просто создать экспериментальные условия, в которых либо такое поведение невозможно, либо его результаты сводятся на нет. Позвольте мне привести простой пример проверки гипотезы о функциональности.

В следующий раз, когда вам на руку сядет комнатная муха, не смахивайте ее сразу: посмотрите, что она делает. Вам не придется долго ждать, прежде чем она молитвенно сложит свои передние лапки, а затем станет яростно тереть их друг о друга – это выглядит как ритуал избавления от чего-то омерзительного. Таков один из мушиных способов умываться. Другой способ – обтирать заднюю ногу о крыло, находящееся с той же стороны. А еще – тереть друг о друга либо заднюю и среднюю ноги, либо среднюю и переднюю. Мухи так подолгу занимаются своим туалетом, что любому дарвинисту ясно: это необходимо для выживания. Тем более – и парадокс здесь лишь кажущийся – подобное гигиеническое поведение с высокой вероятностью может стать причиной гибели мухи. Если, к примеру, поблизости окажется хамелеон, то умывание будет последним, что муха сделает в своей жизни. Глаза хищников часто настроены только на движение. Неподвижную мишень они не замечают, а то и вовсе не видят. Летящую мишень трудно поймать. При виде шевелящихся лапок умывающейся мухи у хищника активируются детекторы движения, но сама муха остается неподвижной мишенью. Тот факт, что мухи проводят очень много времени за умыванием, хотя оно столь опасно, говорит в пользу его громадной ценности для выживания. И эту гипотезу можно проверить.

Удобной схемой эксперимента будет «сопряженный контроль». Подберите подходящую пару мух, поместите их на небольшом пространстве и наблюдайте. Всякий раз, как муха А начнет умываться, спугивайте обеих мух, чтобы они взлетели. Два часа, проведенных в таком режиме, муха А не будет умываться вообще. А вот муха Б успеет неплохо умыться, ведь ее спугнут с места столько же раз, сколько и муху А, но вне всякой связи с ее умыванием. Затем проведите обеих мух через ряд сравнительных испытаний. Ухудшились ли летные качества мухи А из-за грязных крыльев? Оцените эти качества и сравните их с таковыми для мухи Б. Вкусовые рецепторы мух находятся на лапках, и разумно предположить, что, «умывая ноги», муха прочищает свои органы чувств. Сравните пороговую концентрацию сахара, которую способны почувствовать муха А и муха Б. Сравните их подверженность заболеваниям. В качестве заключительного теста сравните уязвимость обеих мух для хамелеона.

Повторите эту процедуру со множеством мушиных пар и проведите статистический анализ, сравнив каждую муху А с соответствующей ей мухой Б. Я голову готов прозакладывать, что у мух А хотя бы одно важное для выживания качество будет значительно ослаблено. Моя уверенность покоится исключительно на дарвинистской убежденности в том, что естественный отбор не позволил бы мухам тратить столько времени на какую-либо деятельность, не будь та полезной. Это не «сказка Киплинга», мои рассуждения абсолютно научны и полностью проверяемы[178].

Религиозное поведение двуногих обезьян отнимает уйму времени. Оно требует громадных ресурсов. На строительство средневекового собора могли быть потрачены сотни человеко-веков. Духовная музыка и религиозная живопись в значительной степени узурпировали таланты Средневековья и Возрождения. Тысячи, если не миллионы людей погибли, зачастую пойдя перед этим на пытку, чтобы сохранить верность какой-то определенной религии, мало чем отличавшейся от навязываемой альтернативы.

Хотя в разных культурах детали различаются, не известно ни одной культуры, где в той или иной форме не практиковались бы трудоемкие, дорогостоящие, провоцирующие вражду и препятствующие размножению религиозные обряды. Все это огромная загадка для всякого, кто рассуждает как дарвинист. Разве религия априори не вызов, не пощечина дарвинизму, не требует какого-то своего объяснения? Почему мы молимся и позволяем себе совершать затратные действия, которые во многих случаях поглощают нашу жизнь более или менее полностью?

Быть может, религия – недавний феномен, возникший уже после того, как естественный отбор оказал на наши гены почти все свое влияние? Ее повсеместность противоречит любому примитивному варианту такого предположения. Тем не менее у этой идеи есть одна разновидность, защита которой будет сегодня моей главной целью. Предрасположенностью, сформированной естественным отбором у наших предков, была не религия сама по себе. Та предрасположенность давала какие-то иные преимущества и лишь по случайности проявляется в виде религиозного поведения. Мы поймем такое поведение, только дав ему другое название. И снова для этолога удобно обратиться к жизни не являющихся людьми животных.

Так называемая иерархия доминирования была впервые открыта на примере «порядка клевания» у кур. Каждая курица выясняет, кого она могла бы побить в драке, а кем будет побита сама. В устоявшихся иерархических структурах явные драки наблюдаются редко. Группы кур, чей состав не менялся и у которых было время определить порядок клевания, откладывают больше яиц, чем это происходит в курятниках с постоянно варьирующим составом обитательниц. Отсюда можно заключить, что явление иерархии доминирования дает некие «преимущества». Но это так себе дарвинизм, ведь иерархия – признак группы. Общая продуктивность может иметь значение для фермеров, но естественному отбору на нее плевать.

С точки зрения дарвиниста, вопрос «Какой ценностью для выживания обладает иерархия доминирования?» неправомерен. Правильный вопрос: «Какова ценность для выживания особи в том, чтобы уступать более сильным курам и наказывать более слабых за недостаточную уступчивость?» Дарвинистские вопросы должны учитывать тот уровень, на котором возможна наследственная изменчивость. Склонность к агрессии или к подчинению у отдельных кур – подходящий объект для рассмотрения, поскольку особи различаются или вполне могут различаться по этому показателю генетически. А такие феномены, как иерархия доминирования, свойственные группам, сами по себе не подвержены наследственной изменчивости, поскольку у групп нет генов. Ну или по крайней мере вам придется как следует попотеть, доказывая, что – в некоем особенном смысле – свойства групп тоже могут быть предметом наследственной изменчивости. Можете попробовать привлечь сюда понятие, которому я дал название «расширенный фенотип», но я слишком скептически настроен, чтобы сопровождать вас в этом теоретическом путешествии.

Клоню я, конечно же, к тому, что такое явление, как религия, может напоминать иерархию доминирования. «Какова ценность религии для выживания?» – вопрос, вероятно, некорректный. Не исключено, что правильнее будет задать его в таком виде: «Какой ценностью для выживания обладает некая пока точно не установленная особенность поведения или психологическая характеристика, которая при определенных обстоятельствах проявляется как религия?» Прежде чем получить возможность разумно ответить на вопрос, мы должны его переформулировать.

Должен вначале отметить, что некоторые другие дарвинисты взялись за этот вопрос в его исходном виде и указали на непосредственные эволюционные преимущества не столько психологических предрасположенностей, порой по случайности проявляющихся как религия, сколько религии как таковой. Существуют немногочисленные доказательства, что религиозные верования служат профилактикой заболеваний, связанных со стрессом. Доказательства не очень сильные, но в самом факте нет ничего удивительного. Немаловажная часть врачебной помощи заключается в утешении и подбадривании доктором пациента. Мой врач, например, отнюдь не занимается наложением рук, однако бессчетное количество раз мои незначительные недуги мгновенно проходили от одного ободряющего звука его голоса и вида уверенного, обрамленного стетоскопом умного лица. Эффект плацебо хорошо изучен. Доказано, что бутафорские, не содержащие никаких лекарств таблетки могут заметно улучшить состояние больного. Именно поэтому при испытании новых лекарств обязательно предусматривается наличие контрольной группы, принимающей бутафорские препараты. По той же причине возникает иллюзия эффективности гомеопатических средств, хотя они настолько разбавлены, что содержание активного вещества в них равняется его количеству в плацебо, а именно – нулю молекул.

Что, если религия также служит аналогом плацебо, продлевающим жизнь за счет снижения стресса? Возможно, хотя на пути этой теории встанет немало скептиков, отмечающих, что зачастую религия не ослабляет стресс, а, наоборот, усиливает. Как бы то ни было, мне кажется, что одним эффектом плацебо невозможно объяснить повсеместную, всеохватную тягу людей к религии. Не думаю, что религия возникла среди наших предков как успокаивающее средство, продлевавшее им жизнь. Эта теория кажется мне слишком мелкой для поставленной задачи.

В некоторых теориях эволюционное объяснение совсем отсутствует. Я говорю об утверждениях типа «Религия удовлетворяет наше любопытство относительно вселенной и нашего места в ней» или «Религия утешает: люди боятся смерти, и религия привлекает их обещаниями вечной жизни». Возможно, эти заявления отчасти верны с психологической точки зрения, но дарвинистским объяснением их не назовешь. Дарвинистская версия данной теории о страхе смерти могла бы звучать так: «Те, кто верит в загробную жизнь, обычно позже других выясняют, есть ли она на самом деле». Может, так, а может, нет – не исключено, что перед нами еще одна версия теории о стрессе и плацебо, но я не собираюсь ее здесь развивать. Единственное, что я хочу сказать: дарвинисты должны всегда ставить вопрос таким образом. Утверждения психологов о том, приятными или неприятными находят люди какие-либо верования, представляют собой предварительные, но не исчерпывающие объяснения.

Дарвинисты придают большое значение различию между предварительным и окончательным. Предварительные вопросы могут завести нас в такую область, как анатомия нервной системы или физиология. В предварительных объяснениях нет ничего плохого. Они нужны, и они научны. Но сегодня меня интересуют дарвинистские окончательные объяснения. Если нейробиологи – скажем, канадец Майкл Персингер – обнаружат в головном мозге «божий участок», мы, дарвинисты, захотим понять, почему этот участок возник в ходе эволюции. Почему наши предки, имевшие генетическую предрасположенность к появлению «божьего участка», выживали успешнее, чем их соперники, у которых такая предрасположенность отсутствовала?

Некоторые якобы исчерпывающие объяснения оказываются на поверку – или откровенно являются – утверждениями, основанными на теории группового отбора. Групповой отбор – это спорная идея, будто дарвиновский отбор идет на уровне групп особей точно таким же образом, как он происходит на уровне особей внутри группы.

Предлагаю вашему вниманию вымышленный пример, показывающий, на что могла бы быть похожа теория группового отбора применительно к религии. Поклоняющееся крайне агрессивному «богу войны» племя побеждает в схватке с соседним племенем, которое молится богам, призывающим к миру и гармонии, или же вообще обходится без богов. Непоколебимо уверенные в том, что смерть на поле брани обеспечивает им прямую дорогу в рай, воины бесстрашны в сражении и охотно расстаются с жизнью. Таким образом, племена с определенной формой религиозности чаще побеждают в междоусобных войнах, угоняют скот соседей и забирают их женщин в наложницы. Подобные успешные племена отделяют от себя дочерние, которые, откочевав, делятся опять, производя все больше новых племен, поклоняющихся тому же божеству. Обратите внимание, что это отличается от утверждения о выживании идеи воинственной религии. Идея, конечно, выживает, но в данном случае главное – выживание народа, ее придерживающегося.

Против теорий группового отбора существуют серьезные возражения. Будучи сам активным участником этой дискуссии, я поостерегусь садиться на своего любимого конька, дабы не ускакать на нем слишком далеко от сегодняшней темы. Кроме того, в литературе много путаницы между настоящим групповым отбором, подобным описанному в гипотетическом примере с «богом войны», и тем, что называют групповым отбором, но что на деле оказывается либо родственным отбором, либо реципрокным альтруизмом. Также встречается неразбериха с такими понятиями, как «отбор среди групп» и «отбор среди особей, идущий в особых условиях, связанных с жизнью группами».

Те из нас, кто отрицает групповой отбор, всегда готовы признать, что в принципе он может иметь место. Проблема в том, что при противопоставлении отбору на уровне индивидуумов – когда, допустим, групповым отбором пытаются объяснить самопожертвование отдельных особей – индивидуальный отбор, по-видимому, более эффективен. Так, в нашем воображаемом племени мучеников один-единственный эгоистичный воин, предоставивший героическую гибель своим соратникам, окажется – благодаря их отваге – на победившей стороне. Однако в отличие от них он останется в живых, окруженный множеством женщин, и по сравнению с павшими товарищами будет в заметно более выигрышном положении для того, чтобы передать свои гены потомству.

Теории группового отбора, пытающиеся объяснить самопожертвование особей, уязвимы из-за наличия оппортунистов внутри групп. Если между двумя обсуждаемыми уровнями отбора возникнет конфликт, то разрешится он, скорее всего, в пользу индивидуального отбора, поскольку тот идет с большей скоростью. Существуют математические модели, убедительно показывающие, что при соблюдении специальных условий групповой отбор мог бы работать. Не исключено, что случай с религиями в человеческих племенах представляет собой как раз пример таких особенных условий. Это интересная теория, но я не буду обсуждать ее здесь подробно.

Предпочту вернуться к идее с перефразированием вопроса. Я уже привел пример с порядком клевания у кур. Следующий же аргумент настолько важен для поддержки моей мысли, что, я надеюсь, вы простите мне еще один пример, взятый, убедительности ради, из мира животных. Мотыльки часто летят на огонь свечи, и это не выглядит случайностью. Прилагая массу стараний, они бросаются в пламя, как будто добровольно восходя на жертвенный костер. Легко назвать подобное поведение «самосожжением» и размышлять, по какой такой странной причине естественный отбор мог его закрепить. Я же предлагаю, прежде чем приступать к поиску разумного ответа, по-другому задать сам вопрос. Перед нами – не самоубийство. То, что выглядит самоубийством, возникает как непреднамеренный побочный эффект.

Искусственный свет появился в ночной темноте сравнительно недавно. До этого единственными источниками света в ночи были луна и звезды. Поскольку для нас они находятся в оптической бесконечности, идущие от них световые лучи параллельны, и их идеально использовать в качестве компаса. Как известно, насекомые, чтобы лететь точно по прямой, ориентируются по небесным телам[179]. Тот же ориентир – только с обратным знаком – может использоваться и для возвращения в укрытие после вылета за пропитанием. Нервная система насекомого приспособлена для выработки временных правил поведения, примерно таких: «Держать курс, чтобы лучи света попадали в глаз под углом 30°». А поскольку глаза у насекомых фасеточные, на практике для этого нужно просто лететь так, чтобы свет все время попадал в один и тот же определенный омматидий[180].

Однако правильная работа такого светового компаса всецело зависит от того, что небесное тело находится в оптической бесконечности. Иначе лучи будут идти не параллельно, а расходиться подобно спицам в колесе. Нервная система, следующая правилу лететь под углом 30° к свече, неизбежно приведет мотылька в пламя по точной логарифмической спирали.

В среднем это правило все равно полезно. Мы не замечаем сотен бесшумно и успешно летящих к своей цели мотыльков, руководимых светом луны или яркой звезды, а то и огнями далекого города. Мы видим только тех, что сгорают в наших светильниках, и задаем неправильный вопрос: что побуждает мотыльков покончить с собой? А следовало бы спросить: почему нервная система заставляет их передвигаться под неизменным углом относительно световых лучей (тактика, которую мы замечаем, только когда она дает сбой)? Стоило перефразировать вопрос – и тайна пропала. Говорить здесь о самоубийстве было изначально неправомерно.

Давайте опять-таки применим полученный урок к религиозному поведению. В мире мы видим огромное количество людей – во многих регионах достигающее 100 %, – чья вера решительно противоречит как доказуемым научным фактам, так и конкурирующим религиям. Они не только верят, но затрачивают массу времени и ресурсов на дорогостоящие действия, совершаемые из-за этой веры. За веру умирают и убивают. Подобное поведение поражает не меньше, чем «самосожжение» мотыльков. Мы озадаченно спрашиваем: зачем? И снова я считаю, что мы, вероятно, неправильно ставим вопрос. Религиозное поведение может оказаться осечкой, досадным побочным продуктом некой более глубинной психологической особенности, которая когда-то, при других обстоятельствах, приносила пользу.

Какой могла быть эта психологическая наклонность? Что в данном случае служит аналогом полезного ориентира вроде параллельных лунных лучей? Я сделаю одно предположение, но хочу подчеркнуть, что оно не более чем пример того класса явлений, о которых идет речь. Общий принцип правильной постановки вопроса беспокоит меня здесь больше, чем какой-либо конкретный ответ.

Моя собственная гипотеза касается детей. Наше выживание больше, чем у какого-либо другого вида, зависит от знаний, накопленных предыдущими поколениями. Дети, в принципе, могут и на собственном опыте убедиться, что не следует плавать в кишащей крокодилами реке. Но, выражаясь мягко, преимуществами при отборе будет обладать ребенок, мозг которого подчиняется простому практическому правилу: верь всему, что говорят старшие. Слушайся родителей, слушайся старейшин, особенно когда они говорят серьезным угрожающим тоном. Подчиняйся беспрекословно.

Естественный отбор сформировал детские мозги предрасположенными доверять всему, что говорят родители и старшие соплеменники. И сама эта особенность делает ребенка уязвимым к заражению вирусами мышления. По вполне достойным, связанным с выживанием причинам мозг ребенка нуждается в том, чтобы доверять родителям и другим взрослым, которых родители велели слушаться. Отсюда автоматически вытекает неспособность отличить хороший совет от плохого. Ребенок не в состоянии понять, что «Не купайся в кишащей крокодилами Лимпопо» – это хороший совет, а «В полнолуние нужно принести в жертву богам козу, иначе будет засуха» – плохой. Оба высказывания звучат одинаково достоверно. Оба поступают из авторитетного источника и произносятся торжественным, серьезным тоном, вызывающим уважение и требующим повиновения.

То же относится к суждениям об устройстве мира, Вселенной, о морали и человеческой природе. И конечно же, достигнув зрелости и сам став родителем, ребенок не менее солидным тоном перескажет все услышанное – мудрость вперемешку с глупостью – собственным детям.

Исходя из этой модели, следует ожидать, что в различных регионах мира, наряду с благотворными крупицами народной мудрости вроде той, что полезно удобрять поля навозом, из поколения в поколение не менее истово будет передаваться вера во всевозможные произвольные, не имеющие фактического основания убеждения. Следует также ожидать, что подобные не подкрепленные фактами предрассудки будут со сменой поколений эволюционировать: либо в силу случайного дрейфа, либо за счет механизмов, аналогичных дарвиновскому отбору. В результате у разных групп людей в конце концов разовьются варианты верований, значительно отличающиеся от общего первоисточника. В условиях географического разделения по прошествии определенного времени из одного исходного языка образуются новые. То же самое верно и для передающихся из поколения в поколение традиционных верований и запретов – в силу легкости, с какой детский ум поддается программированию.

Должен снова подчеркнуть, что гипотеза о программируемости головного мозга детей – лишь один возможный пример такого рода. Суть истории про мотыльков и свечу куда более общая. Как дарвинист я предлагаю семейство гипотез, объединенных одним: они не спрашивают, какова ценность религии для выживания, вместо этого они задают вопрос: «Каким образом в нашем дикарском прошлом нам помогало выжить обладание мозгом, сегодня, в цивилизованные времена, проявляющим религиозные наклонности?»[181] И следует добавить, что подобному заражению бывают подвержены не только детские мозги, но и взрослые тоже – особенно если их уже подготовили в детстве. Обаятельные проповедники способны распространять свои идеи повсюду, напоминая больных, распространяющих инфекцию.

Пока что моя гипотеза предполагала только, что головной мозг (в особенности детский) уязвим для «инфекций». О том, какие именно вирусы будут его заражать, не было сказано ни слова. В каком-то смысле это и неважно. Все, во что ребенок уверует достаточно сильно, он передаст своим детям – а значит, и будущим поколениям. Перед нами что-то вроде негенетической наследственности. Кто-то скажет, что это не гены, а мемы. Сегодня я не собираюсь потчевать вас меметической терминологией, но мне важно обратить ваше внимание на то, что о генетической наследственности речи не идет. Согласно данной теории, генетически наследуется только склонность детского мозга верить всему, что говорят. Это как раз и делает его подходящим транспортным средством для негенетически наследуемых черт.

Раз бывает негенетическая наследственность, то может ли существовать и негенетический дарвинизм? Вирусы, пользующиеся уязвимостью детских мозгов, попадают туда по чистой случайности? Или же некоторые выживают успешнее других? Вот тут-то и выходят на сцену теории, которые я прежде отклонил как предварительные, а не окончательные. Учитывая, что страх смерти свойственен каждому, идея бессмертия приживется в качестве вируса мышления лучше, чем альтернативная мысль, что смерть просто гасит нас, как свечу. И наоборот: мысль о посмертном наказании за грехи выживет не потому, что она нравится детям, а потому, что взрослые находят ее полезной для контроля над детьми. Важно отметить, что здесь мы говорим о ценности для выживания не в нормальном дарвинистском смысле выживания генов. Это вовсе не обычные дарвинистские рассуждения о том, почему некий ген лучше выживает в генофонде по сравнению с аллелями-конкурентами. Речь идет о фонде идей и о причинах, по которым какая-то идея выживает лучше по сравнению со своими соперницами. Я затем и употребил слово «мем», чтобы лучше передать мысль о выживании – или вымирании – идей, входящих в некий общий пул.

Давайте вернемся к азам и вспомним, как именно происходит естественный отбор. Необходимое условие для него – наличие точно самовоспроизводящейся информации, существующей в альтернативных, конкурирующих друг с другом версиях. Прибегну к терминологии из книги «Естественный отбор» Джорджа Уильямса и буду называть их кодексами. Образец кодекса – ген: не молекула ДНК как таковая, а содержащаяся в ней информация.

Биологические кодексы, то есть гены, переносятся внутри организмов, на чьи свойства – фенотипы – отчасти влияют. Гибель организма влечет за собой уничтожение всех содержащихся в нем кодексов, если только он не успел переправить их в другой организм в процессе размножения. Отсюда неизбежно следует, что гены, оказывающие благотворное действие на выживание и размножение тех организмов, внутри которых находятся, станут преобладать в мире – за счет генов-соперников.

Хорошо известным примером негенетического кодекса могут служить так называемые «письма счастья», передающиеся по цепочке. Впрочем, «по цепочке» – неудачное выражение. Оно слишком линейно: не передает взрывного, экспоненциального характера распространения. Так же неудачно и по той же самой причине названа цепная реакция, происходящая в атомной бомбе. Давайте представим себе «письмо счастья» как почтовый вирус и посмотрим на это явление глазами дарвиниста.

Предположим, вы получили по почте письмо, которое просто гласит: «Сделайте шесть копий данного письма и разошлите шестерым друзьям». Если вы покорно выполните указание и ваши друзья тоже, равно как и друзья ваших друзей и так далее, то письмо распространится экспоненциально, и мы вскоре окажемся по колено завалены его копиями. Разумеется, большинство людей не станут подчиняться столь прямолинейному, неприкрытому приказанию. Но теперь представьте, что в послании говорится следующее: «Если вы не перешлете копию этого письма шести друзьям, то будете прокляты, на вас наведут порчу и вы умрете молодым в мучениях». Большинство людей по-прежнему не будут отправлять писем, но какое-то заметное количество, вероятно, отправят. Даже довольно малой доли хватит, чтобы запустить процесс.

Обещание награды может быть эффективнее, чем угроза наказанием. Все мы наверняка получали письмо, написанное чуть более замысловатым стилем, которое предлагало выслать небольшую сумму денег людям, уже находящимся в списке, с тем чтобы впоследствии, когда экспоненциальное распространение письма примет совсем уж взрывной характер, мы получили миллионы долларов. Мы вольны сколько угодно недоумевать, кто же может попасться на подобную удочку, но факт остается фактом: многие попадаются. «Письма счастья» циркулируют – нам это известно из опыта. Никакие гены тут не задействованы, и однако почтовые вирусы демонстрируют самые настоящие эпидемиологические свойства: в том числе сменяющие друг друга волны инфекций, прокатывающиеся по всему миру, и эволюцию новых мутантных штаммов первоначального вируса.

Итак, повторю еще раз: урок, который можно извлечь отсюда для понимания религии, заключается в том, что, когда мы задаемся дарвинистским вопросом «Какова ценность религии для выживания?», мы не обязаны иметь в виду выживание генов. В терминах традиционного дарвинизма этот вопрос означает: «Какой вклад вносит религия в выживание и размножение отдельных верующих людей – а следовательно, и в распространение генетических наклонностей к религии?» Но моя идея состоит в том, что нам вообще не нужно брать в расчет гены. Тут мы хотя бы отчасти имеем дело с неким дарвиновским процессом, с некой эпидемиологической ситуацией, где гены ни при чем – где выживают (или оказываются нежизнеспособными) сами религиозные идеи, напрямую конкурирующие с другими религиозными идеями.

Именно в этом пункте мы расходимся с некоторыми из моих коллег-дарвинистов. Пурист эволюционной психологии придерется к моим словам и возразит как-нибудь так: культурная эпидемиология, дескать, возможна только благодаря наличию у человеческого головного мозга определенных склонностей, возникших в ходе эволюции, причем эволюции генетической. Вы можете предоставить документированные доказательства мировой эпидемии ношения бейсболок козырьком назад, эпидемии моды на мученическую гибель или эпидемии погружательного крещения, но эти негенетические эпидемии обусловлены человеческой склонностью к подражанию. А человеческая склонность подражать нуждается в окончательном дарвинистском – что для нас означает «генетическом» – объяснении.

Ну а я тут, конечно, вернусь к своей теории о детской доверчивости. Напоминаю, что это просто пример той разновидности теорий, которую я собираюсь предложить. Обычный естественный отбор снабжает детские мозги склонностью верить старшим. Самый что ни на есть заурядный, классический дарвиновский отбор генов сообщает мозгу стремление подражать, а следовательно – косвенно – наделяет нас тенденцией распускать слухи, распространять городские легенды и вестись на небылицы из «писем счастья». Но после того, как генный отбор уже соорудил такие мозги, они позволяют возникнуть чему-то вроде нового, негенетического механизма наследственности, который создаст основу для нового типа эпидемий, а может быть, даже и для новой, негенетической разновидности дарвиновского отбора. Я думаю, что религия, наряду с «письмами счастья» и городскими легендами, принадлежит к группе явлений, объясняемых этой негенетической эпидемиологией с вероятной примесью негенетического дарвиновского отбора. Если я прав, то религия не обладает ценностью ни для выживания человеческих особей, ни для блага их генов. Если в религии и есть какая-то польза, то только для самой религии.

Нынче вошло в моду провозглашать конец света, грядущий из-за угрожающих человечеству вируса СПИДа, «коровьего бешенства» и прочих инфекционных напастей. Имею основания думать, что вера – одна из величайших опасностей такого рода, сравнимая с вирусом оспы, но труднее поддающаяся искоренению.

Будучи убежденностью, не основанной на доказательствах, вера – главный порок любой религии. И кто, взглянув на происходящее в Северной Ирландии или на Ближнем Востоке, сможет уверенно отрицать, что этот вирус мозга – вера – чрезвычайно опасен? Одна из выдумок, которые рассказывают юным мусульманским террористам-смертникам, гласит, будто мученическая гибель – кратчайшая дорога в рай. И не просто в рай, но в его особое подразделение, где смертник в качестве специального приза получает семьдесят две невесты-девственницы. Порой мне кажется, что нам остается уповать только на организацию некоего «контроля над духовными вооружениями»: засылать обученных теологов-диверсантов, чтобы понизить текущую ставку награды в девственницах.

Принимая во внимание как опасности веры, так и достижения разума и наблюдательности в той области человеческой деятельности, которая называется наукой, я нахожу ироничным, что, где бы ни выступал я с публичной лекцией, всегда найдется кто-нибудь, кто выйдет вперед и заявит: «Ваша наука – это, конечно, та же религия, ничем не лучше нашей. Ведь в своей основе наука сводится просто к вере, разве нет?»

Ну, вообще-то наука – не религия и просто к вере не сводится. Обладая многими достоинствами религии, она не имеет ни одного из ее недостатков. Наука опирается на доказательства, поддающиеся проверке. Религиозная же вера не просто бездоказательна: ее независимость от фактов – предмет особой гордости, о котором кричат на всех углах. Иначе зачем бы христианам с таким негодованием критиковать Фому неверующего? Других апостолов нам представляют как пример добродетели, потому что им хватало одной лишь веры. А Фома неверующий потребовал доказательств. Пожалуй, ему следует быть святым покровителем ученых.

Замечание, будто наука – это моя религия, возникает, в числе прочего, из-за моей уверенности в факте эволюции. Я в нем даже не просто уверен, а горячо убежден, что кому-то может на поверхностный взгляд казаться верой. Но доказательства, на которые опирается моя уверенность в эволюции, мало того что ошеломляюще убедительны – они еще и свободно доступны для каждого, кто возьмет на себя труд навести справки. Любой может изучить те же доказательства, что изучил я, и, вероятнее всего, прийти к тем же выводам. Но если ваши убеждения основаны исключительно на вере, то ваши аргументы проверке не поддаются. Вы всегда можете укрыться за забором на частной территории своей веры, где будете вне досягаемости.

В реальности, разумеется, отдельные ученые тоже могут предаваться пороку веры: некоторые даже столь одержимо верят в свою излюбленную теорию, что порой подделывают доказательства. Однако тот факт, что подобное время от времени случается, никак не влияет на общий принцип, в соответствии с которым они делают это стыдясь, а не гордясь. Научный метод устроен так, что обычно их в конце концов разоблачают.

На самом же деле наука – одна из самых высокоморальных, преисполненных порядочности сфер деятельности, какие только существуют, поскольку, не будь она скрупулезно привержена принципам честности при изложении доказательств, она потерпела бы полный крах[183]. Как заметил Джеймс Рэнди, в этом одна из причин, почему ученые столь часто бывают одурачены мошенниками из области «паранормального» и почему роль разоблачителя лучше удается профессиональным фокусникам: ученые просто-напросто не так хорошо умеют предвидеть умышленно бесчестное поведение. Есть и другие профессии (не обязательно упоминать конкретно адвокатов), где люди зарабатывают деньги и реноме именно тем, что манипулируют фактами, а то и фальсифицируют их.

Итак, наука не подвержена основному пороку религии – вере. Но, как я уже сказал, некоторыми достоинствами религии наука обладает. Религия, по-видимому, стремится приносить своим последователям различные выгоды: в том числе такие полезные вещи, как объяснение, утешение и воодушевление. У науки тоже есть что предложить на этот счет.

Люди страшно охочи до объяснений. Возможно, религия распространена так повсеместно главным образом потому, что она действительно стремится объяснять. Мы обретаем свое индивидуальное сознание в таинственной вселенной и жаждем понять ее. Большинство религий предлагают некий вариант космологии и биологии: теорию жизни, теорию об истоках и о смысле существования. Таким образом они показывают нам, что на самом деле религия тоже, можно сказать, наука – просто плохая. Не попадайтесь на аргумент, будто религия и наука действуют в разных измерениях и занимаются совершенно различными вопросами. Религии на протяжении долгого времени неизменно пытались ответить на вопросы, по праву принадлежащие науке. Так что не следует теперь позволять им удрать с поля боя, где они традиционно стремились драться. Они действительно предлагают свою космологию и биологию. И та и другая, однако, лживы.

С утешением у науки дело обстоит труднее. В отличие от религии, она не способна предложить людям, понесшим утрату, радостного воссоединения с любимыми на том свете. Человек, с кем в нашем мире обошлись несправедливо, не может с научной точки зрения предвкушать сладкое возмездие своим обидчикам после смерти. Тут можно было бы возразить, что раз (как я сам полагаю) идея загробной жизни иллюзорна, то и утешение, которое она дает, дутое. Однако это не обязательно так: ложные убеждения могут быть столь же утешительны, как и верные, лишь бы тот, кто их придерживается, никогда не узнал правды. Но раз утешение обходится столь недорого, то в ответ наука может похвастаться другими дешевыми паллиативами – скажем, обезболивающими препаратами: иллюзорно или нет обеспечиваемое ими улучшение самочувствия, но они реально работают.

Зато если говорить о воодушевлении, то здесь наука поистине в своей стихии. Во всех великих религиях есть место для благоговения, для исступленного восторга перед чудом и красотой творения. И ощущение этого пробегающего по спине холодка, этого перехватывающего дыхание трепета, почти преклонения, когда грудь полнится изумлением перед непостижимым, современная наука вполне в состоянии вам предоставить. Да так, как святые и провидцы и вообразить не могли. От того факта, что в наших объяснениях, в нашем понимании Вселенной и жизни нет места сверхъестественному, благоговение никак не уменьшается. Совсем наоборот. Достаточно бегло взглянуть в микроскоп на мозг муравья или в телескоп на давным-давно существовавшую галактику с миллиардом миров, чтобы все хвалебные псалмы показались убогими и местечковыми.

Итак, когда мне заявляют, будто наука или какая-то ее область – например, теория эволюции – просто одна из религий ничем не лучше прочих, обычно я отрицаю это с негодованием. Но я стал задаваться вопросом, не ошибочна ли подобная тактика. Быть может, правильнее было бы с благодарностью признать справедливость обвинения и потребовать для науки соответствующего количества часов на уроках религиозного воспитания. И чем больше я об этом думаю, тем больше осознаю, какой великолепный прецедент можно было бы создать. Поэтому я хочу немного поговорить о религиозном воспитании и о том, какое место могла бы занять в нем наука.

Среди многообразных задач, что могут быть поставлены перед религиозным образованием, найдется, вероятно, и такая: поощрять детей к размышлениям о глубоких вопросах бытия, побуждать их подняться над будничными заботами повседневности и задуматься о мире sub specie aeternitatis.

Наука может предложить такой взгляд на жизнь и Вселенную, который, как я уже отметил, с точки зрения благоговейного поэтического вдохновения далеко превосходит любое из противоречащих друг другу утверждений мировых религий и любую из их разочаровывающе недавних традиций.

Например, какой ребенок на уроке религиозного воспитания не придет в восторг, если нам удастся донести до него хотя бы примерное представление о возрасте Вселенной? Давайте представим себе, что в момент смерти Христа новость об этом событии стала распространяться во все стороны от Земли с максимально возможной скоростью. И как же далеко дошли эти ужасные вести к нашему времени? Согласно специальной теории относительности, они ни при каких обстоятельствах не могли распространиться более чем на одну пятидесятую размера нашей Галактики, что составляет менее одной тысячной расстояния до ближайшей соседней галактики во Вселенной, насчитывающей сотни и сотни миллионов галактик. Если говорить о Вселенной в целом, то ей ничего не остается, кроме как быть равнодушной к Христу – к его рождению, его страданиям, его смерти. Даже такая знаменательная новость, как возникновение жизни на Земле, успела бы разнестись только по небольшому скоплению галактик. А ведь по земным меркам это событие произошло так давно, что если вы представите время, прошедшее с тех пор, в виде длины своих распростертых рук, то история всей человеческой культуры упадет пылинкой с кончика вашего пальца при одном прикосновении пилки для ногтей.

Излишне говорить, что такая важная составляющая истории религии, как теория разумного замысла, не осталась бы обделена вниманием на моих уроках религиозного воспитания. Дети увидели бы завораживающие чудеса мира живых существ, рассмотрели бы как дарвинизм, так и его креационистские альтернативы и сделали бы выводы сами. Думаю, если предъявить детям доказательства, то им не составит труда прийти к правильным выводам.

Кроме того, интересно было бы преподавать более одной теории сотворения мира. Так вышло, что в нашей культуре преобладает иудейский миф о творении, который сам основывается на соответствующем вавилонском мифе. Существует, разумеется, бесчисленное множество других, и, пожалуй, всем им следует уделить равное количество учебных часов (правда, тогда почти не останется времени на изучение всего остального). Насколько я понимаю, в Индии есть люди, верящие, будто мир был создан в гигантской маслобойке, а некоторые нигерийские народности считают, что Бог сотворил мир из муравьиных экскрементов. Разве у этих историй не столько же прав на учебные часы, сколько у иудеохристианского мифа об Адаме и Еве?

Вот и все насчет сотворения мира, теперь перейдем к пророкам. Комета Галлея всенепременно вернется в 2061 году. Библейские или дельфийские пророчества и близко не претендуют на подобную точность. Что касается астрологов и толкователей Нострадамуса, то они опасаются связывать себя фактологическими предсказаниями и вместо этого прячут свое шарлатанство за дымовой завесой туманных формулировок. В прошлом считалось, что появление кометы предвещает бедствия. Астрология играет важную роль во многих религиозных традициях, например в индуизме. Говорят, будто звезда привела трех волхвов к колыбели Иисуса. Мы могли бы предложить детям представить себе, каким мог быть физический маршрут этого предполагаемого звездного влияния на людские дела.

Кстати говоря, в рождественские дни 1995 года на радио Би-би-си шла возмутительная передача, в которой принимали участие астроном, епископ и журналист, отправленные с миссией пройти путем трех волхвов. Положим, присутствие там епископа и журналиста (оказавшегося к тому же религиозным писателем) еще можно понять, однако участница-астроном была вроде бы уважаемым автором в своей области и тем не менее ввязалась в это! Всю дорогу она говорила, чего ждать от Сатурна с Юпитером, когда они восходящи по отношению к Урану или что-то еще в таком же духе. На самом деле в астрологию она не верит, но одна из проблем заключается в том, что к астрологии в нашей культуре принято проявлять терпимость, а то и смотреть на нее отчасти как на развлечение: дело доходит до того, что даже ученые, не верящие астрологическим прогнозам, часто думают, будто это просто безобидная забава. Я же, напротив, отношусь к астрологии очень серьезно, считаю ее крайне вредной, поскольку она подрывает основы рационального мышления, и был бы рад услышать о кампаниях, направленных против нее.

Когда речь на уроке религиозного воспитания зайдет о морали, то наука, думается мне, мало что сможет тут сказать, поэтому вместо науки я предложил бы обсудить рационалистическую этику. Существуют ли, по мнению учащихся, абсолютные стандарты хорошего и плохого? Если да, то откуда они берутся? Можно ли сформулировать полезные и эффективные принципы, позволяющие отличить хорошее от плохого, – вроде «Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой» или «Наибольшее благо для наибольшего числа людей» (что бы под этим ни подразумевалось)? Какими бы ни были ваши личные этические убеждения, небесполезно будет поинтересоваться у эволюциониста, откуда происходит нравственность: как человеческий мозг приобрел свою склонность к этике и морали, к ощущению того, что правильно, а что – нет.

Должны ли мы считать человеческую жизнь важнее любой другой? Следует ли воздвигать нерушимую стену вокруг вида Homo sapiens, или же стоит обсудить, не существуют ли и другие виды, имеющие право на наше гуманистическое сочувствие? Надо ли, к примеру, разделять убеждения лобби, провозглашающего «право на жизнь» и оценивающего жизнь человеческого зародыша с развитием на уровне червя выше жизни шимпанзе, способного думать и чувствовать? На каком основании мы выстраиваем забор вокруг Homo sapiens – даже вокруг кусочка эмбриональной ткани? (Идея не слишком здравая, если задуматься с точки зрения эволюции.) В какой момент нашего происхождения от общего с шимпанзе предка возникла вдруг эта ограда?

Если же от этики перейти к последним временам, к эсхатологии, то из второго закона термодинамики нам известно, что вся сложность, вся жизнь, весь смех и вся печаль – все стремительно несется к общему выравниванию, чтобы в конце концов превратиться в холодное ничто. Всё на свете – и мы в том числе – это лишь временные локальные завихрения на пути великого всемирного падения в бездну единообразия, и ничего тут не поделаешь. Мы знаем, что Вселенная расширяется и, вероятно, будет расширяться вечно, хотя и не исключено, что она может начать сжиматься. Известно нам также, что, какова бы ни была судьба Вселенной, Солнце поглотит Землю примерно через шестьдесят миллионов веков.

Само время началось в какой-то определенный момент и, быть может, в какой-то момент закончится, а может, и нет. Кое-где время, вероятно, уже встало: такие места, где случились небольшие локальные перебои со временем, называются черными дырами. По-видимому, законы, по которым существует Вселенная, едины на всем ее протяжении. Почему? Могут ли они быть иными в этих странных местах? Если рассуждать чисто умозрительно, то время может начинаться заново – с новыми законами физики и новыми физическими постоянными. Высказывалось правдоподобное предположение, что вселенных на самом деле много – и каждая настолько плотно изолирована от остальных, что они для нее не существуют. По мнению физика-теоретика Ли Смолина, между вселенными может даже идти дарвиновский отбор.

Итак, наука могла бы неплохо зарекомендовать себя на поприще религиозного образования. Но этого было бы недостаточно. Полагаю, что некоторое знакомство с Библией в версии короля Иакова необходимо каждому, кто хочет понимать отсылки к ней, встречающиеся в английской литературе. Библии (вместе с «Книгой общих молитв») уделено пятьдесят восемь страниц в Оксфордском словаре цитат. Больше только у Шекспира. Я действительно думаю, что не иметь никакой библейской культуры – несчастье для детей, желающих читать английских классиков и понимать происхождение таких выражений, как «сквозь тусклое стекло»[184], «всякая плоть – как трава»[185], «не проворным достается успешный бег»[186], «глас вопиющего в пустыне»[187], «пожнут бурю»[188], «среди чужих хлебов»[189], «в Газе, на мельнице, средь узников в цепях»[190], «утешители Иова» и «лепта вдовицы».

Теперь хочу вернуться к обвинению, будто наука – это просто вера. В своем крайнем варианте – с которым мне часто приходится сталкиваться и как ученому, и как рационалисту – оно утверждает, что у ученых и у самих не меньше фанатизма и нетерпимости, чем у верующих. Иногда в этих претензиях бывает крупица истины, но в роли нетерпимых фанатиков мы, ученые, сущие дети. Мы довольствуемся тем, что спорим с несогласными. Мы не убиваем их.

Но мне хотелось бы отвергнуть даже и менее серьезное обвинение – в чисто словесном фанатизме. Одно дело – быть сильно, даже страстно убежденным в том, о чем ты много размышлял и доказательства чего изучил. И совсем, совсем другое – испытывать твердую уверенность в том, что пришло к тебе в виде внутреннего озарения или же пришло в виде озарения кому-то другому в стародавние времена, а затем было освящено традицией. Нет ничего общего между убеждениями, которые человек готов защищать при помощи фактов и логики, и верой, поддерживаемой всего-навсего традициями, властью или «откровением». Наука основывается на рациональных убеждениях. Наука – не религия.

Подобно приготовлению изысканного блюда, агитацию в поддержку движения «Атеисты за Иисуса» надо осуществлять шаг за шагом, используя тщательно подобранные ингредиенты. Начнем с названия, которое может показаться оксюмороном. В обществе, где большинство теистов – христиане (по крайней мере, номинально), слова «теист» и «христианин» употребляются практически как синонимы. Знаменитая работа Бертрана Рассела, написанная в защиту атеизма, озаглавлена «Почему я не христианин», а не «Почему я не теист», что было бы, вероятно, точнее. Все христиане – теисты, это представляется само собой разумеющимся[192].

Иисус, конечно же, был теистом, но это далеко не самое интересное из того, что можно о нем сказать. Он был им потому, что в его времена теистами были все. Атеизм не был вариантом даже для такого радикального мыслителя, как Иисус. В его случае наиболее интересен и примечателен не тот очевидный факт, что он верил в своего иудейского бога, а то, что он восстал против мстительной злобы Яхве. Иисус – по крайней мере, согласно учению, которое ему приписывают, – публично призывал к тому, чтобы быть добрыми, причем одним из первых. Для тех, кто вырос на подобных законам шариата жестокостях Левита и Второзакония, кто был приучен бояться карающего, похожего на аятоллу бога Авраама и Исаака, обаятельный молодой проповедник, пропагандирующий великодушное всепрощение, мог показаться радикалом, чуть ли не ниспровергателем устоев. Неудивительно, что его пригвоздили к кресту.

Второй ингредиент – еще один парадокс, на сей раз взятый из области моей специализации, то есть дарвинизма. Естественный отбор – процесс глубоко отвратительный. Сам Дарвин отмечал: «Какую книгу мог бы написать какой-нибудь служитель дьявола о неискусной, беспорядочной, нечеткой, коварной и ужасающе жестокой работе природы!» Дарвина здесь огорчают не только факты о природе, в частности приводившийся им пример личинок ос-ихневмонид, которые имеют обыкновение поедать живых гусениц изнутри. Сама теория естественного отбора кажется специально рассчитанной на то, чтобы поощрять эгоизм в ущерб общественному благу, способствовать насилию и черствому безразличию к страданиям, а также благоприятствовать краткосрочной жадности за счет дальновидной предусмотрительности. Если бы у научных концепций были избирательные права, эволюция наверняка голосовала бы за республиканцев[193]. Мой парадокс состоит в следующем чуждом дарвинизму факте, хорошо известном каждому из нас: многие отдельно взятые личности из числа наших знакомых отличаются добротой, щедростью, отзывчивостью, милосердием и обходительностью, относясь к той категории людей, о ком говорят «Она просто святая» или «Он настоящий добрый самаритянин».

Все мы знаем людей, которым можем искренне сказать: «Если бы только каждый человек был таким, как ты, проблемы этого мира исчезли бы сами собой». «Молоко сердечных чувств»[194] – не более чем метафора, и пусть я покажусь наивным, но, глядя на некоторых из моих друзей обоего пола, я как будто пытаюсь сцедить некую субстанцию, делающую их столь добрыми и бескорыстными, столь явно недарвиновскими.

У дарвинистов найдутся объяснения для человеческой доброты: общие выводы из хорошо обоснованных моделей родственного отбора и реципрокного альтруизма, а также навязшие в зубах аргументы теории «эгоистичного гена», призванной разрешить вопрос, каким образом из своекорыстия на генетическом уровне могут произрастать альтруизм и сотрудничество среди особей. Но я говорю о той разновидности сверхдоброты, которая хватает через край. Она осечка, даже извращение доброты в ее дарвинистском понимании. Пусть так, однако подобные извращения необходимо поощрять и распространять.

Человеческая сверхдоброта потому представляет собой извращение дарвинизма, что в дикой природе она была бы устранена естественным отбором. Помимо прочего (хотя у меня и недостаточно места, чтобы подробно говорить о третьем ингредиенте моего блюда), она явное извращение тех версий теории рационального выбора, при помощи которых экономисты объясняют человеческое поведение стремлением к наибольшей личной выгоде.

Давайте выразимся совсем уж прямо. С точки зрения теории рационального выбора и с позиций дарвинизма человеческая сверхдоброта – сущая тупость. Но тупость такого сорта, который следует поощрять, в чем и состоит цель моей статьи. Как же это сделать? Каким образом взять меньшинство знакомых нам сверхдобрых людей и увеличить их число – возможно, вплоть до того, что они даже станут большинством населения? Можно ли спровоцировать распространение эпидемии сверхдоброты? Можно ли упаковать сверхдоброту в такую обертку, в которой она передавалась бы из поколения в поколение, превратившись в ширящуюся многовековую традицию?

А известны ли нам какие-нибудь сопоставимые примеры, когда глупые идеи распространялись подобно эпидемии? Известны, богом клянусь! Религия. Религиозные верования иррациональны. Религиозные верования тупые и еще тупее: они супертупые. Религия побуждает людей, в остальном разумных, давать обеты безбрачия в монастырях или врезаться в нью-йоркские небоскребы. Из-за нее люди хлещут себя по спине, сжигают себя и своих дочерей, доносят на собственных бабушек, принимая их за ведьм, ну или – в менее экстремальных случаях – просто каждую неделю стоят на коленях во время одуряюще скучных церемоний. Если людей можно инфицировать такой саморазрушительной глупостью, то заразить их добротой должно быть плевым делом.

Религиозная вера, вне всякого сомнения, распространяется в форме эпидемий и, что даже очевиднее, передается из поколения в поколение, создавая устойчивые традиции и способствуя возникновению территорий, где иррациональность обладает местной спецификой. Мы можем не понимать, откуда у людей странное поведение, именуемое религиозным, но оно есть – и это неоспоримый факт. Существование религии доказывает, что люди охотно готовы верить в иррациональное и распространять свои верования: как вертикально, в виде традиций, так и горизонтально, при вспышках эпидемий миссионерства. Нельзя ли нашу восприимчивость, нашу столь ощутимую уязвимость к инфекциям абсурдности использовать для поистине благого дела?

Людям, бесспорно, очень свойственно учиться у тех, кем они восхищаются, и брать с них пример. При благоприятных условиях эпидемиологические последствия могут быть впечатляющими. Прическа футболиста, стиль одежды певца, особенности выговора ведущего телевикторины – такие незначительные признаки порой разносятся среди чувствительной к ним возрастной категории подобно вирусу. Рекламная индустрия профессионально специализируется на науке (или это искусство?) запускать эпидемии мемов и поддерживать их распространение. Да и христианство распространялось при помощи аналогичных технологий: сначала усилиями святого Павла, а затем – священниками и миссионерами, чьей целью было систематически увеличивать количество новообращенных, что иногда приводило к экспоненциальному росту. Можем ли мы добиться того, чтобы численность сверхдобрых людей тоже увеличивалась экспоненциально?

Недавно в Эдинбурге у меня состоялась публичная беседа с Ричардом Холлоуэем – бывшим епископом этого прекрасного города. Епископ Холлоуэй явно перерос ту веру в сверхъестественное, которая у большинства христиан все еще ассоциируется с их религией (сам он называет себя «постхристианином» и «христианином, идущим на поправку»). У него сохранилось достаточно почтения перед поэзией религиозного мифа, чтобы продолжать ходить в церковь. И в ходе нашей эдинбургской дискуссии он высказал мысль, запавшую мне в душу. Воспользовавшись поэтическим мифом из мира математики и космологии, он назвал человечество «сингулярностью» эволюции. Он имел в виду в точности то же самое, о чем я говорю в настоящей заметке, хотя и выразил это по-другому[195]. Пришествие человеческой сверхдоброты – событие беспрецедентное для эволюционной истории, насчитывающей четыре миллиарда лет. Не исключено, что эволюция, пройдя «точку сингулярности» Homo sapiens, уже никогда не будет прежней.

Но давайте не будем заблуждаться, ведь епископ Холлоуэй иллюзий не строит. Такая сингулярность – сама продукт слепых эволюционных процессов, а не творение некоего разума, не возникавшего путем эволюции. Она появилась в результате естественного отбора, воздействовавшего на человеческий головной мозг, который под влиянием этой бессознательной силы так увеличился в объеме, что совершенно непредвиденно превысил полномочия и – с точки зрения эгоистичного гена – обезумел. Самая очевидная из антидарвиновских оплошностей – контрацепция, отъединяющая сексуальное наслаждение от его естественной функции распространения генов. К более тонким перегибам относятся интеллектуальные и художественные устремления, разбазаривающие – если смотреть с позиций эгоистичного гена – время и энергию, предназначенные для выживания и размножения. Крупный мозг обзавелся прежде не встречавшимся в эволюционной истории умением подлинного предвидения: стал способен просчитывать долгосрочные последствия, выходящие за рамки мимолетной эгоистической выгоды. Наконец – по крайней мере у некоторых – он до такой степени распоясался, что впал в ту сверхдоброту, чье ни на что не похожее существование представляет собой главный парадокс излагаемой мною темы. Большой головной мозг может подчинить себе побудительные, целеполагающие механизмы, которым изначально благоприятствовал отбор, осуществлявшийся в парадигме эгоистичного гена, чтобы отвратить (извратить? развратить?) их от их дарвиновских задач и направить в другое русло.

Я не инженер-меметик и имею очень слабое представление о том, как увеличить количество сверхдобрых людей и распространить их мемы в мемофонде. Лучшее, что я могу предложить, – это слоган (надеюсь, запоминающийся): фраза «Атеисты за Иисуса» могла бы украсить футболку. Нет особенных причин поднимать на щит именно Иисуса, а не какой-нибудь другой достойный пример для подражания из числа сверхдобряков – скажем, Махатму Ганди (но только не отвратительно самодовольную и лицемерную мать Терезу – боже, нет![196]). Полагаю, Иисус достоин того, чтобы мы отделили его поистине оригинальную и радикальную этику от сверхъестественной чепухи, в которую он, будучи человеком своего времени, не мог не верить. И как знать, не окажется ли такой парадоксальный лозунг, как «Атеисты за Иисуса», именно тем воздействием, которое даст необходимый импульс распространению мема сверхдоброты в постхристианском обществе. Если мы правильно разыграем свои карты, не удастся ли нам вывести человечество из низин его дарвиновского происхождения к расположенным за точкой сингулярности просветленным нагорьям, где будет больше доброты и сострадания?

Думаю, воскресший Иисус надел бы эту футболку. Стало уже общим местом говорить, что, вернись он сегодня, его повергло бы в ужас то, что делают христиане его именем: от бескрайней и показушной роскоши Католической церкви до правых религиозных фундаменталистов с провозглашаемой ими доктриной, откровенно противоречащей Иисусу: «Бог хочет, чтобы ты был богат». Менее очевидно, но все же правдоподобно и то, что в свете современных научных знаний он увидел бы ошибочность невежественной тяги к сверхъестественному. Правда, конечно, скромность заставила бы его вывернуть футболку наизнанку, чтобы надпись выглядела как «Иисус за атеистов».

Мое эссе написано так, будто Иисус был реальным человеком, существовавшим в действительности. Есть немногочисленные историки, придерживающиеся той точки зрения, что его не было. Многое говорит в их пользу. Евангелия были написаны спустя десятилетия после предполагаемой смерти Иисуса его неизвестными последователями, лично с ним не встречавшимися, но движимыми насущной религиозной повесткой. Более того, их понятие о том, что такое исторический факт, так сильно отличалось от нашего, что они без зазрения совести несли отсебятину, лишь бы обеспечить исполнение пророчеств Ветхого Завета. История Матфея про непорочное зачатие была придумана, чтобы сбылось предсказание, якобы сделанное Исайей, а на самом деле проистекавшее из неправильного перевода древнееврейского слова, которое означало «молодая женщина», греческим словом, означавшим «девственница». Самые древние книги Нового Завета – это некоторые из посланий апостолов, где практически ничего не говорится о жизни Иисуса, а есть только масса выдумок о его богословской значимости. Упоминаний о нем в каких-либо иных документах, помимо Библии, подозрительно мало. Для задач, которые я ставил в своем эссе, совершенно неважно, существовал он или нет. Если он был вымышленным или мифологическим персонажем, значит, я бы хотел, чтобы мы подражали примеру данного вымышленного персонажа. Почести должны воздаваться либо человеку, именовавшемуся Иисусом, либо писателю, его придумавшему. Сути сказанного мною это не меняет.

Читать, что пишет Ричард Докинз по общественно значимым вопросам – будь то этика или образование, юриспруденция или язык, – все равно что бросаться в холодное море для заплыва: вначале у вас судорожно перехватывает дыхание, затем постепенно нарастает радостное возбуждение, и наконец вы выныриваете на поверхность в обжигающе прекрасном самочувствии. Думаю, такой эффект как-то связан с сочетанием ясности мысли, великолепной манеры изложения, серьезной заинтересованности обсуждаемым предметом и трезвой убежденности в неизменной способности объективного разума предложить если не решения, то хотя бы пути уверенного продвижения вперед в реальном мире.

Принимая во внимание, как озаглавлен этот раздел, можно удивиться, что начинается он с текста, в названии которого фигурирует древнегреческий философ, известный прежде всего своим интересом к идеалу. Но в том-то и штука. Основная мысль здесь такова, что в эссенциализме – иными словами, в «тирании дискретного мышления» – кроется фундаментальная ошибка нашего взгляда на мир. Докинз в своем эссе, отвергающем этот подход, показывает, до какой степени то, как мы думаем и как используем язык, влияет на то, как мы наблюдаем, анализируем и воспринимаем происходящее вокруг. Это мастер-класс по умению связать теоретическую концепцию с практическим опытом.

В числе его мишеней – «грозящие пальцем, задиристые законники», которые требуют однозначных ответов на сложные вопросы, касающиеся риска, безопасности, вины. Система правосудия снова встретится нам и подвергнется еще большей критике во второй статье раздела («Вне всяких разумных сомнений?»), где практика судов присяжных рассматривается с такой судейской строгостью, какой были бы рады похвастаться большинство адвокатов высшего ранга.

Заметка «Но могут ли они страдать?» решительно берется за такое загадочное явление, как боль, и за наше людское ее восприятие – у самих себя и у других существ. В ней бросается вызов широко распространенному «видистскому» снобизму, который априори дает человеческому опыту преимущество перед ощущениями представителей других видов, и демонстрируются серьезные причины усомниться в наличии какой-либо корреляции между умственными способностями и способностью страдать от боли. Эссе «Я люблю фейерверки, но…» раскрывает тему страданий существ, не являющихся людьми, еще нагляднее, призывая больше задумываться о том, как домашние и дикие животные (не говоря уже о ветеранах войн) воспринимают шум взрывов, так часто сопровождающий публичные мероприятия.

Следующее эссе под названием «Кто будет объединяться против разума?» – плод воодушевляющего приглашения на «Митинг разума» в Вашингтоне. Оно начинается восхвалением разума и заканчивается еще одним призывом к оружию в его защиту. И если этот текст может вызвать самодовольство у некоторых британских читателей, то следующий, «Похвала субтитрам, или Взбучка озвучке», должен задеть за живое очень многих из нас, кто с благоговением слушает европейцев, бегло говорящих по-английски. Здесь автор не просто причитает по поводу национального изъяна, но также, обуздывая свое воображение ученого и сводя его к реалистическому наблюдению, делает предположения о возможных причинах обсуждаемого недостатка – от лености до длинной имперской тени – и высказывает захватывающие идеи, как его исправить.

Столько проблем, за которые стоит взяться, столько препятствий на пути… Неудивительно, что автор, который обладает интеллектуальным весом, отличается богатым воображением и активно участвует в общественной жизни, порой бывает раздосадован. Заключительная статья этого раздела дает возможность мельком увидеть, каким стал бы мир, если бы им правил Ричард Докинз…

Какая доля населения Великобритании живет за чертой бедности? Называя этот вопрос глупым и не заслуживающим ответа, я не проявляю ни черствости, ни бесчувственности в своем отношении к проблеме. Меня крайне беспокоит, когда дети голодают или когда пенсионеры дрожат от холода. Здесь, как и во многих других подобных случаях, я возражаю только против самой идеи черты – надуманной прерывистости в непрерывной реальности.

Кто решает, достаточно ли беден бедняк, чтобы его можно было считать находящимся за «чертой бедности»? Что мешает нам передвинуть черту и тем самым изменить статистику? Бедность (или богатство) – это параметр с плавным распределением, который можно измерить, скажем, еженедельным доходом. Так зачем же отбрасывать почти всю информацию, разбивая непрерывную переменную на две дискретные категории: до «черты» и за ней? Сколь многие из нас находятся за чертой глупости? Как много бегунов превышают черту скорости? Сколько оксфордских студентов пребывают выше черты, разделяющей отличников и хорошистов?

Да, в университетах мы тоже этим грешим. Успех на экзамене, как и большинство величин, характеризующих человеческие способности или достижения, – непрерывная переменная с распределением в виде колоколообразной кривой. Однако британские университеты упорно публикуют списки успеваемости, где меньшинство получает статус отличников, довольно многие причисляются к хорошистам (которых в наши дни также стали подразделять на две категории: высшую и низшую), а завершают список несколько троечников. Это еще могло бы иметь смысл, если бы у распределения было три или четыре пика, разделенных глубокими впадинами, но ничего подобного и в помине нет. Любому, кто когда-либо принимал экзамен, известно, что последнего учащегося в своей категории отделяет от первого учащегося категории, следующей по рангу, малая доля расстояния, отделяющего его от первого учащегося его собственной категории. Одно это уже указывает на глубокую несправедливость, которая кроется в системе прерывчатой классификации.

Экзаменаторам стоит немалых усилий выставить каждой экзаменационной работе надлежащую оценку, порой по 100-балльной шкале. Работы проходят двойную, а то и тройную проверку разными экзаменаторами, которые затем могут спорить о нюансах, решая, 55 баллов заслужил тот или иной ответ или же только 52. Баллы тщательно суммируются, нормируются и преобразуются, их стараются равномерно распределить, из-за них ругаются. Окончательный результат, так же как и общий рейтинг учащихся, настолько богат информацией, насколько только возможно этого добиться стараниями добросовестных экзаменаторов. Но что же затем происходит со всей этой высокой информативностью? По большей части она просто выбрасывается с бездумным пренебрежением ко вложенному труду и к детальным обсуждениям и уточнениям, сопровождавшим процесс выставления оценок. Студентов распихивают по трем или четырем отдельным категориям – вот и вся информация, какая проникает за пределы экзаменационного кабинета.

Кембриджские математики, как и следовало от них ожидать, обходят эту прерывистость и раскрывают рейтинг. Из неофициальных источников известно, что Джейкоб Броновски был «главным зубрилой» на своем курсе, Бертран Рассел – «седьмым зубрилой» на своем и так далее. В других университетах характеристики, даваемые кураторами, тоже могут быть содержательными: «Она не просто отличница: могу в конфиденциальном порядке сообщить вам, что по результатам экзамена она была третьей на курсе из ста шести человек». Именно информация такого рода по-настоящему ценна в рекомендательных письмах. И именно ее безответственно выбрасывают из официально публикуемых списков успеваемости.

Быть может, подобное разбазаривание информации – неизбежное зло, и никуда от него не деться. Не буду на этом зацикливаться. Куда серьезнее то, что некоторые преподаватели – особенно, осмелюсь сказать, в гуманитарных дисциплинах – одурачивают себя верой в существование некоего платонического идеала, называемого «психологией отличника» или «психологией лидера»: качественно обособленной категории, отличающейся от остальных, как женщина от мужчины или овца от козы. Таково крайнее проявление того, что я называю дискретным мышлением, восходящим, вероятно, к «эссенциализму» Платона – одной из самых пагубных идей во всей мировой истории.

Платон вооружился своим типичным для древнегреческих геометров взглядом на вещи и полез с ним туда, где этому подходу не место. Согласно Платону, окружность или прямоугольный треугольник – идеальные формы, которые можно определить математически, но нельзя реализовать на практике. Окружность, начерченная на песке, – несовершенное приближение к идеальной платонической окружности, пребывающей в некоем абстрактном измерении. Такая точка зрения подходит для геометрических фигур вроде окружностей, однако эссенциализм был применен к живым существам, и Эрнст Майр видел в этом источник той беды, что человечество настолько поздно – аж в XIX веке – открыло эволюцию. Если вы рассматриваете каждого кролика из плоти и крови как несовершенное приближение к идеальному платоническому кролику, то вам и в голову не придет, что кролики могли произойти от предка, который кроликом не был, и могут дать начало потомкам-некроликам. Если в соответствии со словарным определением эссенциализма вы считаете, что кроличья сущность «предшествовала» существованию кроликов (что бы это «предшествование» ни означало; оно само по себе бессмыслица), то эволюция – не та идея, которая легко вас осенит и которую вы воспримете без сопротивления, выскажи ее кто-нибудь другой.

В законодательных целях – скажем, чтобы решить, кто имеет право голосовать, – необходимо проводить черту между взрослыми и несовершеннолетними. Мы можем дискутировать о достоинствах восемнадцати лет по сравнению с шестнадцатью или с двадцать одним годом, но каждый согласится: тут нужна разграничительная линия и проходить она должна по некоему дню рождения. Мало кто будет спорить с тем, что в пятнадцать лет человек бывает более зрелым для участия в выборах, чем иные сорокалетние. Но мысль о проведении экзамена на избирательное право, подобного экзамену на получение водительских прав, нам неприятна, поэтому мы принимаем возрастной ценз как неизбежное зло. Возможно, однако, что в других ситуациях нам стоило бы быть менее покладистыми. Существуют ли примеры, когда тирания дискретного мышления причиняет настоящий вред, – случаи, когда мы должны активно восставать против нее? Да, существуют.

Эссенциализм вносит неразбериху в этическую полемику – например, в ту, что разворачивается вокруг абортов и эвтаназии. С какого момента считать «мертвой» жертву несчастного случая, у которой погиб головной мозг? В какой момент индивидуального развития зародыш становится «личностью»? Только разум, инфицированный эссенциализмом, будет задаваться подобными вопросами. Эмбрион постепенно развивается из одноклеточной зиготы в новорожденного младенца, и нет никакого конкретного мгновения, которое следовало бы считать моментом возникновения «личностности». Мир делится на тех, кто в состоянии осознать эту истину, и на тех, кто причитает: «Но должен же быть какой-то момент, когда плод становится человеком!» Нет, вообще-то не должен: не более чем должен быть день, когда человек средних лет превращается в старика. Лучше уж – хотя тоже не идеально – говорить, что эмбрион проходит через стадии четверти личности, полуличности, трех четвертых личности… Эссенциалистский разум ужаснется от подобных формулировок и обвинит меня во всех кошмарах, проистекающих из отрицания сущности человека.

Есть люди, неспособные отличить шестнадцатиклеточный зародыш от ребенка. Они называют аборт убийством и считают благим и оправданным настоящее убийство какого-нибудь доктора – думающего, чувствующего, наделенного сознанием взрослого человека, которого будет оплакивать любящая семья. Дискретное мышление слепо для всех переходных форм. Эмбрион – это либо человек, либо нет. Все на свете – либо то, либо се, да или нет, черное или белое. Но реальность не такова.

Вероятно, ради юридической ясности необходимо произвольно выбрать некий момент эмбрионального развития, после которого аборт делать нельзя, – точно так же как мы определяем дату получения права голоса восемнадцатым днем рождения. Но человеческая индивидуальность не появляется внезапно в какой-либо момент, она созревает постепенно: ее созревание длится все детство, не прекращаясь и потом.

Для дискретного мышления организм – либо личность, либо нет. Оно не в состоянии постичь идею половины или трех четвертей личности. Некоторые приверженцы этического абсолютизма считают моментом возникновения личности – мгновением, когда происходит инъекция души, – непосредственно зачатие. А значит, любой аборт – убийство по определению. В католическом догмате, озаглавленном Donum vitae, сказано:

Таких абсолютистов забавно дразнить, сталкивая нос к носу с парой идентичных близнецов (разделившихся, разумеется, после оплодотворения) и интересуясь, кто из близнецов получил душу, а кто – не личность, а зомби. Инфантильная дразнилка? Может быть. Но попадает в точку, ведь мысль, которую она разоблачает, тоже инфантильна. И невежественна.

«Оно никогда не стало бы человеком, если бы уже им не было». Да что вы! Серьезно? Значит, ничто не может стать чем-либо, чем уже не является? А желудь – это дуб? А ураган – то же, что и едва заметный ветерок, из которого он вырос? Неужели вы примените свою догму и к эволюции? Уж не думаете ли вы, что в эволюционной истории был такой момент, когда у существа без личности родилась первая личность?

Палеонтологи могут до хрипоты спорить, к какому роду – скажем, Australopithecus или Homo – относится та или иная окаменелость. Но любой эволюционист знает, что должны были существовать особи, находившиеся ровно посередине. Настаивать на том, чтобы подгонять каждое ископаемое под критерии, соответствующие тому или иному роду животных, – эссенциалистская глупость. Никогда не было такого, чтобы мать-австралопитек родила ребенка Homo, поскольку любой когда-либо рожденный ребенок принадлежал к тому же виду, что и его мать. Вся система видовых ярлыков функционирует только для определенного момента времени – например, сегодняшнего дня, – когда все предки намеренно не берутся в расчет. Если бы каким-нибудь чудом каждый предок сохранился в виде окаменелости, то дискретное наименование видов было бы невозможным[199]. Креационисты напрасно радуются «пробелам» в геологической летописи, якобы создающим неудобства для эволюционистов, однако эти пробелы – подарок судьбы для систематиков, которые хотят, и не без причины, давать видам отдельные названия. Спорить, к какому роду, Australopithecus или Homo, относилось ископаемое «на самом деле», – это словно переругиваться насчет того, считать ли Джорджа «высоким». Его рост – пять футов десять дюймов. Разве это не все, что вам нужно знать?

Если бы машина времени могла доставить вам вашего прапра… (200 миллионов раз «пра-») …прадедушку, вы бы съели его с соусом тартар и ломтиком лимона. Он был рыбой. Однако вас соединяет с ним непрерывная цепь промежуточных предков, каждый из которых принадлежал к тому же виду, что его родители и его дети.

«Танцевала я с тем, кто танцевал с той, с кем танцевал принц Уэльский», – поется в песне. Я мог бы совокупиться с той, кто могла бы совокупиться с тем, кто мог бы совокупиться с той, кто могла бы совокупиться с тем, и так далее, кто – через достаточное количество шагов – мог бы спариться с предковой рыбой и произвести от нее плодовитое потомство. Если вернуться к нашей машине времени, то вы не смогли бы спариваться с австралопитеком (по крайней мере, плодовитого потомства такой союз не дал бы), но вас связывает с австралопитеками непрерывная цепь промежуточных форм, каждая из которых могла спариваться со своими соседями по цепи на любом из ее участков. И цепь эта, не прерываясь, уходит в глубь времен к той самой рыбе из девонского периода и продолжается еще дальше. Если бы не вымерли промежуточные формы, отделяющие человека от нашего предка, общего со свиньями (он напоминал землеройку и влачил свое существование в тени динозавров восемьдесят пять миллионов лет назад), и если бы не вымерли промежуточные формы, отделяющие того же самого предка от нынешних свиней, четкое разделение между Homo sapiens и Sus scrofa было бы невозможно. Вы могли бы совокупиться с X, который мог бы совокупиться с Y, который мог бы совокупиться с тем, кто… (добавьте несколько тысяч звеньев) …мог бы произвести плодовитое потомство от свиноматки.

Только человек с дискретным мышлением будет настаивать на том, чтобы раз и навсегда проводить черту между неким видом и давшим ему начало видом-предком. Эволюционные изменения постепенны: никакой вид никогда не отделялся четкой линией от своего предшественника[200].

В редких случаях промежуточные формы не удосуживаются вымереть – и суровая реальность ставит перед дискретным мышлением настоящую проблему. В Западной Европе серебристая чайка (Larus argentatus) и меньшая по размеру клуша (Larus fuscus) живут смешанными колониями и не скрещиваются. Это характеризует их как правильные, отдельные виды. Но если вы двинетесь по Северному полушарию на запад и будете изучать чаек на всем своем пути вокруг Северного полюса, то увидите, что от области к области светло-серый цвет серебристых чаек делается темнее. В итоге к тому моменту, как вы вернетесь в Западную Европу, они станут настолько темноокрашенными, что «превратятся» в более мелких клуш. Мало того, соседние популяции скрещиваются друг с другом на всем протяжении кольцевого ареала, притом что два вида, которые мы встречаем на смыкающихся краях кольца, в Британии, друг с другом не скрещиваются. Так различные это виды или нет? Только тот, над кем довлеет тирания дискретного мышления, будет чувствовать необходимость отвечать на подобный вопрос. Если бы не такой второстепенный факт, как вымирание промежуточных эволюционных звеньев, любой вид был бы связан с любым другим цепью взаимно скрещивающихся популяций, как это происходит у наших чаек.

Эссенциализм раскрывает свою уродливую сущность в расовой терминологии. Большинство так называемых афроамериканцев представляют собой результат смешения рас. Однако эссенциалистский образ мыслей так глубоко в нас въелся, что в американских официальных бумагах требуется отметить галочкой либо один, либо другой вариант в графе «раса / этническая принадлежность». Промежуточные варианты не предусмотрены. В современных Соединенных Штатах человек будет считаться «афроамериканцем», даже если, например, только у кого-то одного из восьмерых его прадедушек и прабабушек было африканское происхождение.

Колина Пауэлла и Барака Обаму называют чернокожими. У них действительно были чернокожие предки, но были и белые, так почему же мы не называем их белыми? Странный обычай – превращать эпитет «чернокожий» в культурный эквивалент доминантного генетического признака. Отец генетики Грегор Мендель скрещивал между собой горох с морщинистыми и с гладкими семенами, и у всего потомства семена были гладкими: гладкость «доминирует». Если один родитель белый, а другой чернокожий, дети рождаются с промежуточным типом внешности, однако на них навешивается ярлык «чернокожие» – и такая культурная метка передается следующим поколениям подобно доминантному аллелю, сохраняясь даже в тех случаях, когда только кто-то один из восьми прадедушек и прабабушек был родом из Африки, что может совершенно не сказываться на цвете кожи. Это расистская «метафора загрязнения» (на что обратил мое внимание Лайонел Тайгер), пресловутая «примесь дегтя». Аналогичное выражение «примесь известки» в нашем языке отсутствует, и он плохо приспособлен к тому, чтобы иметь дело с непрерывным спектром промежуточных форм. Точно так же как человек должен непременно находиться или не находиться за «чертой» бедности, мы классифицируем людей как «чернокожих», даже если на самом деле они представляют собой переходный вариант. Когда в каком-нибудь бюрократическом документе нам предлагают поставить отметку в графе «раса» или «национальность», я рекомендую зачеркивать ее и писать «человек».

Во время президентских выборов в США любой штат (за исключением Мэна и Небраски) должен в конце концов быть помечен как «демократический» или как «республиканский» – неважно, насколько поровну распределились там голоса. Каждый штат отправляет в коллегию выборщиков количество делегатов, пропорциональное численности населения штата. Пока все логично. Но дискретное мышление настаивает, чтобы все выборщики от одного и того же штата голосовали одинаково. Эта система, работающая по принципу «победитель получает все», обнаружила весь свой идиотизм на выборах 2000 года, когда во Флориде случилась ничья. Эл Гор и Джордж Буш получили одинаковое количество голосов, крошечная оспаривавшаяся разница была в пределах погрешности. Флорида отправляла в коллегию выборщиков двадцать пять делегатов[201]. Решать, какой из кандидатов заберет себе все двадцать пять голосов (а следовательно, и президентство), доверили Верховному суду. Поскольку была ничья, могло показаться разумным отдать тринадцать голосов одному кандидату и двенадцать – другому. Не имело значения, кто именно – Буш или Гор – получил бы тринадцать голосов: в любом случае президентом стал бы Гор. На самом деле он мог бы отдать Бушу аж двадцать два из двадцати пяти флоридских делегатов – и все равно победить на выборах.

Я не хочу сказать, что Верховному суду действительно следовало разбить выборщиков из Флориды на две фракции. Судьи обязаны соблюдать правила, какими бы дурацкими те ни были. Я скорее сказал бы, что, раз уж существует это никудышное правило отдавать все двадцать пять голосов неделимым блоком за одну партию, естественное чувство справедливости должно было склонить суд к тому, чтобы отдать двадцать пять голосов тому кандидату, который победил бы в случае, если бы голоса флоридских делегатов можно было разделить, – то есть Гору. Но сейчас я говорю о другом: сама идея коллегии выборщиков, действующей по принципу «победитель получает все», когда каждый штат представлен неделимым блоком делегатов, – не что иное, как поразительно недемократическое проявление тирании дискретного мышления. Почему так трудно признать, как это сделали Мэн и Небраска, что существуют промежуточные формы? Большинство штатов не «красные» и не «синие», а сложная смесь того и другого[202].

Правительства, суды и просто широкая публика обращаются к ученым, чтобы те давали определенный окончательный ответ – да или нет – на серьезные вопросы, касающиеся, к примеру, степени риска. Будь то новое лекарство, новый гербицид, новая электростанция или новая модель самолета, научного «эксперта» безапелляционным тоном вопрошают: «Безопасно ли это? Отвечайте на вопрос! Да или нет?» Тщетно ученый пытается объяснить, что безопасность и риск – понятия относительные. Некоторые вещи безопаснее других, и ничто не бывает абсолютно безопасным. Есть плавная шкала промежуточных звеньев и вероятностей, и нет четкого разрыва между безопасным и опасным. Впрочем, это уже другая история, и у меня не хватит здесь места ее обсуждать.

Но надеюсь, я сказал достаточно, чтобы навести вас на следующую мысль: незамедлительно требовать окончательного «да» или «нет», к чему так любят прибегать журналисты, политики и грозящие пальцем, задиристые законники, – это еще одна из безумных гримас некой разновидности тирании, а именно – тирании дискретного мышления, мертвой хватки Платона.

В суде – скажем, в ходе разбирательства по делу об убийстве – присяжных просят решить, вне всяких разумных сомнений, виновен человек или же невиновен. На некоторых территориях, в том числе в тридцати четырех американских штатах, за вердиктом «виновен» может последовать смертная казнь. Известно немало случаев, когда позднейшие доказательства, недоступные во время процесса, – в первую очередь результаты анализа ДНК – приводили к пересмотру давнего вердикта задним числом, а порой и к посмертной реабилитации.

Фильмы, где действие разворачивается в зале суда, точно передают напряжение, висящее в воздухе в тот момент, когда присяжные возвращаются, чтобы огласить вердикт. Все, включая адвокатов обеих сторон и судью, затаив дыхание ждут, когда старшина присяжных произнесет «виновен» или «невиновен». Однако если фразу «вне всяких разумных сомнений» понимать буквально, то ни у кого из присутствовавших от начала до конца на том же процессе, что и присяжные, никаких сомнений насчет их вердикта быть не должно. Не должно их быть и у судьи, который уже готов, как только услышит вердикт, либо приговорить подсудимого к смерти, либо освободить его с незапятнанной репутацией.

И однако же вплоть до возвращения присяжных этому самому судье вполне хватает «разумных сомнений», чтобы сидеть как на иголках в ожидании вердикта.

Одно из двух. Либо вердикт вынесен вне всяких разумных сомнений, и тогда никакого напряжения, пока присяжные совещаются, быть не может, либо же имеет место самая настоящая щекочущая нервы неопределенность – но тогда вы не вправе утверждать, что факты были установлены «вне всяких разумных сомнений».

Метеорологи, предсказывая погоду, оперируют не безапелляционными утверждениями, а вероятностями: «Вероятность дождя – 80 %». Присяжным это не дозволяется, однако на одном из заседаний, где я сам был присяжным, мне хотелось поступить именно так. «Каков вердикт: виновен или невиновен?» – «Вероятность вины: 75 %, Ваша честь». За такой ответ судьи и адвокаты предадут вас анафеме. Никаких оттенков серого, система настаивает на определенности: да или нет, виновен или невиновен. Судьи могут даже не признавать решения совета присяжных, если мнения тех разделились: их отправляют назад в совещательную комнату с предписанием не показываться на глаза до тех пор, пока не придут каким-то образом к единодушию. Какое уж там «вне всяких разумных сомнений»!

В науке, чтобы эксперимент принимали всерьез, он должен быть воспроизводимым. Не все опыты проводятся повторно, ибо не вечны наши жизни[204], но спорные результаты должны воспроизводиться – иначе мы не обязаны им верить. Вот почему физики всего мира дожидались повторения экспериментов, прежде чем рассматривать утверждение, будто нейтрино способны перемещаться со скоростью, превышающей скорость света, – и эта гипотеза в самом деле была в итоге отвергнута.

Разве лишить человека жизни или посадить его до конца дней в тюрьму – решение недостаточно серьезное для подтверждения повторным экспериментом? Я говорю не о пересмотре дела. И не об апелляции, хотя она желательна и к ней прибегают, если находят лазейку в законодательстве или когда обнаруживаются новые факты. Но представьте себе, что в каждом разбирательстве участвуют два совета присяжных, которые вместе присутствуют в зале суда и при этом не имеют права общаться друг с другом. Кто побьется об заклад, что они всегда будут выносить одинаковый вердикт? Неужели хоть кто-нибудь считает высокой вероятность того, что второй совет присяжных тоже оправдал бы О. Джея Симпсона?

Мне думается, что если бы опыт с двумя составами присяжных был поставлен многократно, то частота, с которой обе группы выносили бы одинаковый вердикт, лишь незначительно превышала бы 50 %. Однако любой результат менее 100 % заставит задуматься: на какой такой уверенности «вне всяких разумных сомнений» мы настаиваем, считая ее достаточной, чтобы отправить человека на электрический стул? И разве кто-нибудь поручится за то, что между двумя советами присяжных всегда будет стопроцентное согласие?

Вы спросите: неужели двенадцати человек недостаточно? Не аналогично ли это двенадцатикратно воспроизведенному эксперименту? Нет, не аналогично, поскольку присяжные не действуют независимо друг от друга: они заперты в одной комнате.

Любому человеку, хоть однажды заседавшему в совете присяжных (я заседал в них трижды), известно, что те, кто выражается веско и ясно, перетягивают остальных на свою сторону. Фильм «Двенадцать разгневанных мужчин» – это вымысел и, несомненно, преувеличение, но по сути все так и есть. Второй совет, где не было бы персонажа, которого сыграл Генри Фонда, признал бы мальчика виновным. Должен ли смертный приговор зависеть от той счастливой случайности, что исполнять обязанности присяжного вызовут человека, отличающегося особой проницательностью и убедительностью?

Я не утверждаю, что систему с двумя советами присяжных следует внедрить в практику. Подозреваю, что два независимых состава по шесть присяжных примут более справедливое решение, чем один, состоящий из двенадцати человек, но что делать в тех многочисленных (как я думаю) случаях, когда два совета окажутся не согласны друг с другом? Не станет ли такой подход равносилен систематической ошибке в пользу защиты? Я не могу предложить никакой хорошо продуманной альтернативы существующему положению дел, но все равно считаю его ужасным.

У меня есть серьезные подозрения, что двое судей, которым будет запрещено разговаривать друг с другом, придут к гораздо более высокому – возможно, даже приближающемуся к 100 % – уровню согласия. Однако и это предложение уязвимо для того возражения, что судьи, скорее всего, окажутся принадлежащими к одному общественному классу и к одной возрастной группе, а следовательно, будут разделять одни и те же предубеждения.

Я предлагаю лишь – в качестве необходимого минимума – признать, что фраза «вне всяких разумных сомнений» пуста и бессодержательна. Если вы поддерживаете систему с одним советом присяжных за то, что ее вердикты выносятся «вне всяких разумных сомнений», значит, вы непременно должны быть твердо уверены, что два совета присяжных всегда приходили бы к одному и тому же решению. А если вопрос стоит так, разве найдется хоть кто-нибудь, кто захочет поставить на стопроцентное согласие?

Сделать подобную ставку – все равно что заявить: «Мне незачем оставаться в суде, ожидая вердикта, поскольку он очевиден для любого, кто присутствовал на процессе от начала до конца, в том числе для судьи и адвокатов обеих сторон». Никакого напряжения. Никакой неопределенности.

Реальной альтернативы тут, возможно, и нет, но давайте не будем притворяться. Такое понятие, как отсутствие разумных сомнений, выставлено нашей судебной практикой на посмешище.

Как удачно сформулировал великий философ-моралист Иеремия Бентам, основатель утилитаризма, «вопрос не в том, могут ли они рассуждать или могут ли они говорить, но в том, могут ли они страдать»[206]. Большинству людей эта мысль ясна, но с особенным беспокойством мы относимся к человеческим страданиям, поскольку нам смутно кажется очевидным, что способность того или иного вида живых существ к страданию должна иметь положительную корреляцию с его умственными способностями. Растения не думают, и полагать, будто они могут страдать, было бы явным чудачеством. То же, по всей вероятности, справедливо и по отношению к дождевым червям. Ну а как насчет коров?

И насчет собак! Мне с трудом верится, что Рене Декарт, отнюдь не будучи извергом, доводил свои философские убеждения, согласно которым разум есть только у людей, до такой крайней уверенности, что мог беззаботно распластать живое млекопитающее на доске и препарировать его. Кажется, он мог бы, вопреки своим теоретическим рассуждениям, позволить себе за недостатком доказательств усомниться в пользу животного. Но он принадлежал к давней традиции вивисекторов, куда относились Гален и Везалий, а потом еще Уильям Гарвей и многие другие.

Как им хватало духу это выносить: связывать веревками сопротивляющегося, кричащего зверя и, например, вскрывать его живое сердце? По-видимому, они верили в то, что так определенно высказал Декарт: будто животные, не являющиеся людьми, не имеют души и не чувствуют боли.

Теперь большинство из нас считает, что собаки и другие млекопитающие способны, как и человек, испытывать боль. Никакой достойный уважения ученый не последует сегодня ужасающему примеру Декарта и Гарвея и не станет препарировать живое млекопитающее без анестезии; а если станет, то его, помимо прочего, сурово покарает британское законодательство (однако беспозвоночные, даже осьминоги с их крупным мозгом, защищены куда хуже). Тем не менее большинство людей, судя по всему, полагает само собой разумеющимся, что способность испытывать боль прямо пропорциональна уровню интеллекта – способности рассуждать, думать, размышлять и тому подобное. Моя цель здесь – поставить эту бездоказательную посылку под сомнение. Не вижу вообще никаких причин для такой положительной корреляции. Мне кажется, боль – чувство примитивное, вроде способности различать цвета и слышать звуки. Кажется, это ощущение из тех, для переживания которых разум не требуется. Науку не интересуют наши «кажется», но по самой крайней мере не должны ли мы за недостатком доказательств усомниться в пользу животных?

Не входя в подробности интересной литературы, посвященной страданиям животных (см., например, прямо так и озаглавленный превосходный труд Мэриан Стэмп Докинз, а также ее следующую книгу «Почему нельзя пренебрегать животными»), назову дарвинистскую причину, по которой корреляция между умственными способностями и восприимчивостью к боли может даже быть отрицательной. Для этого сначала зададимся вопросом, зачем – с точки зрения дарвинизма – нужна боль. Она нужна как предупреждение, чтобы не повторять поступки, способные нанести организму урон. Не ударяйся пальцами ног, не дразни змею, не садись на шершня, не подбирай тлеющие угольки, как бы красиво они ни сверкали, старайся не прикусить язык. У растений нет нервной системы, чтобы учиться не воспроизводить вредоносные действия, и потому мы срезаем кочаны живого салата, не мучаясь угрызениями совести.

Кстати говоря, интересный вопрос: почему боль – это так чертовски больно? Почему бы не снабдить головной мозг неким аналогом красного флажка, безболезненно поднимаемого, чтобы предостеречь: «Больше так не делай»? В своей книге «Самое грандиозное шоу на Земле» я высказал предположение, что мозг может разрываться между различными противоречивыми стремлениями и быть подвержен соблазну «взбунтоваться» – скорее всего, из гедонистических побуждений – против насущных интересов индивидуальной генетической приспособленности, и тогда ему следует преподносить болезненный урок, дабы наставить на путь истинный. Но оставим это и вернемся к нашему первоначальному вопросу: какой корреляции – положительной или отрицательной – следует ожидать между интеллектом и способностью испытывать боль? Большинство людей, не задумываясь, по умолчанию считает корреляцию положительной. Но почему?

Не правдоподобнее ли будет мысль, что разумному виду вроде нашего нужно меньше боли – именно потому, что мы быстрее обучаемся и сами в состоянии додуматься, в чем наша польза и каких вредоносных действий нам следует избегать. Не убедительно ли предположить, что менее умные виды животных могут больше нуждаться в хорошей взбучке, дабы боль вдолбила им урок, который мы были бы способны усвоить и без таких мощных стимулов?

Если уж на то пошло, я прихожу к выводу, что у нас нет никаких принципиальных оснований думать, будто животные, не являющиеся людьми, испытывают боль менее остро, чем мы. И в любом случае нам следует истолковывать любые сомнения в их пользу. К таким вошедшим в обиход действиям, как клеймение скота, кастрация без обезболивания и бой быков, наша этика должна предписывать нам относиться так же, как если бы они совершались над людьми.

12 октября 1984 года участник Временной ИРА попытался убить премьер-министра, заложив бомбу в гранд-отеле Брайтона. Осуществить свою цель ему не удалось, несмотря на пятерых погибших и множество раненых. Хотели бы мы каждое 12 октября проводить общенациональные торжества, чтобы все запускали фейерверки в память об этом событии? А если бы мы вдобавок сжигали по всей стране чучела злоумышленника, Патрика Мэги, разве наше возмущение им не возросло бы еще больше?

Ночь костров с ее «Запомни, запомни…» и фейерверками празднуется в память о попытке массового убийства, предпринятой в 1605 году[207]. Теракт, пусть и неудавшийся, – дело довольно гадкое, чтобы его отмечать. Потому-то, разумеется, я и провел аналогию с преступным замыслом в брайтонской гостинице. Но от Гая Фокса нас отделяет более четырехсот лет – срок достаточно долгий для того, чтобы празднования в его честь наводили на мысли не о дурном вкусе, а о причудливости давней истории. Так что я не собираюсь занудствовать и быть ноябрьским брюзгой.

И я действительно люблю фейерверки. Всегда их любил. Впрочем, нахожу их более привлекательными не для ушей, а для глаз: ярко раскрашенное психоделическое небо, освещенные вспышками лица детей, размахивающих бенгальскими огнями, жужжание «огненных колес», называемых еще «колесами святой Екатерины» (и снова историческая дистанция помогает нам забыть, что происхождение этого названия тоже весьма отвратительно). Мне не очень понятно, в чем прелесть громких взрывов, но можно предположить, что некоторые люди их обожают, иначе производители не делали бы петарды такими шумными. В общем, не буду отрицать: фейерверки, даже звуки взрывов, – веселая штука, и я многие годы, с самого детства, очень радовался Ночи костров.

Однако, любя фейерверки, я люблю также и животных. В том числе людей, но сейчас речь не о них. А, например, о наших собачках Тихо и Кубе – двух существах из миллионов тех, кого каждый год по всей стране приводят в ужас крайне негуманные децибелы современных фейерверков. Если бы такое происходило только 5 ноября, еще бы куда ни шло. Но из года в год «пятое ноября» неуклонно расширяется в обе стороны[208]. Похоже, многие люди, купившие петарды, не в силах дотерпеть до Ночи Гая Фокса. Или же эта ночь доставляет им такое удовольствие, что они не могут устоять перед искушением воспроизводить ее потом недели напролет. Ну а в Оксфорде сезон фейерверков вообще ничем не ограничен и распространяется почти на все выходные учебного года.

Если бы дело было только в Тихо и Кубе, чья жизнь превращается в муку, я бы прикусил язык. Но когда я поделился в твиттере своими опасениями насчет шума, другие владельцы собак, а также кошек и лошадей прислали мне несметное количество откликов. Научные исследования подтверждают это субъективное впечатление. В ветеринарной литературе перечислено более пятидесяти измеримых симптомов физических страданий, причиняемых собакам звуками фейерверков. Иногда доходит до того, что в период фейерверков обычно ласковые собаки кусают от ужаса своих хозяев. По имеющимся данным, около 50 % собак и 60 % кошек страдают фейерверкофобией.

Теперь подумайте обо всех диких животных страны. А еще о коровах, свиньях и прочей живности, обитающей на фермах. Нет причин считать, будто дикие животные, которых мы не видим, пугаются меньше домашних любимцев, находящихся у нас перед глазами. Если подумать, все обстоит скорее наоборот: ведь рядом с окруженными любовью питомцами вроде Тихо и Кубы есть люди, чтобы их успокоить и утешить. Естественное окружение и мирные ночи диких животных внезапно, без предупреждения взрываются звуковым эквивалентом битвы времен Первой мировой. Кстати, среди тех, кто с сочувствием откликнулся на мои твиты, посвященные фейерверкам, были ветераны войн, страдающие современным аналогом боевого посттравматического синдрома, некогда свойственного участникам Первой мировой.

Как же быть? Я не стану призывать к полному запрещению фейерверков (что уже делалось в разных местах, в том числе в Северной Ирландии в эпоху конфликта 1960-х – 1990-х годов[209]). В большинстве случаев предлагают два компромисса. Первый: ограничить запуск фейерверков несколькими определенными датами вроде Ночи Гая Фокса и кануна Нового года. Другие особые поводы – большие вечеринки, балы и тому подобное – нужно будет согласовывать по индивидуальным запросам, примерно как в отдельных случаях получают разрешение включать громкую музыку. Другой выдвигавшийся компромисс: разрешить организацию фейерверков государственным органам, но не старым добрым частным лицам в собственном садике за домом. А я бы предложил третий компромисс, который, возможно, уменьшил бы необходимость в первых двух: разрешить фейерверки, радующие глаз, но наложить строгие ограничения на шум. Бесшумные петарды существуют.

Хотя подавляющее большинство ответов на мои твиты отличалось единодушием, имелось две разновидности возражений, требующих серьезного рассмотрения. Во-первых, не будет ли официальное запрещение фейерверков нарушением личных свобод? И во-вторых, не должно ли удовольствие для людей пользоваться приоритетом перед «всего лишь» чувствами животных?

Аргумент насчет личных свобод выглядит на первый взгляд убедительным. Несколько пользователей твиттера написали: то, чем люди занимаются в своем собственном саду, – их личное дело и ничье более, уж точно не предмет для назойливой опеки государства. Однако создаваемые громкими взрывами звуковые и ударные волны распространяются далеко за пределы чьего бы то ни было сада. Соседи, которым не нравятся вспышки и цвета фейерверка, могут отгородиться от них, задернув занавески. Но надежных способов отгородиться от громких взрывов не существует. Зашумленность особенно асоциальна в силу того, что от нее никуда не деться, – вот почему благотворительная организация «Общество по борьбе с шумом» так необходима.

Ну а как быть с возражением про «всего лишь» животных? Разве удовольствие для людей не важнее перепуганных собак, кошек, лошадей, коров, кроликов, мышей, ласок, барсуков и птиц? В нас глубоко коренится предубеждение, что человек значит больше, чем остальные животные. Это сложная философская проблема, и здесь не место в нее углубляться. Выскажу только пару соображений.

В первую очередь, хотя сознание и интеллект животных, не являющихся людьми, значительно уступают нашим с вами, их способность страдать – испытывать боль или страх – не зависит ни от сознания, ни от интеллекта[210]. Страх и боль Эйнштейна не сильнее страха и боли Сары Пэйлин. И нет никаких явных причин полагать, будто собака или барсук меньше способны страдать от боли или от страха по сравнению с каким угодно человеком.

В случае же с боязнью фейерверков у нас даже могут найтись основания ожидать противоположного. Люди понимают, что такое фейерверк. Человеческих детенышей можно успокоить словесным объяснением: «Все в порядке, солнышко, это просто фейерверк, это весело, не о чем переживать». С животными, не являющимися людьми, такое не сработает.

Не будем портить никому праздник. Однако фейерверки принесут почти столько же радости и без шума. А наше нынешнее безразличие к миллионам чувствующих созданий, не способных понять, что такое фейерверк, но вполне способных прийти от него в ужас, – это проявление крайнего, пусть обычно и неосознанного, эгоизма.

Надеюсь, эта заметка не производит впечатление излишней зацикленности на чисто британских, местечковых проблемах. Ночь Гая Фокса пришлась здесь просто к слову. Фейерверки засоряют звуковой фон многих стран мира, зачастую во время особых памятных дней вроде Четвертого июля в США или таких праздников, как индуистский Дивали или китайский Новый год. И повсюду животные одинаково растерянны и напуганы.

Как мы умудрились дойти до того, что разум стал нуждаться в проведении митингов в свою защиту? Руководствоваться в жизни разумом – значит опираться на доказательства и логику. Поиск доказательств – единственный известный нам способ узнавать правду о реальном мире. А с помощью логики мы устанавливаем, какие последствия вытекают из имеющихся у нас доказательств. Кто может быть против того или другого? Увы, многие, вот почему «Митинг разума» необходим.

Разум – то, как он используется в колоссальном кооперативном предприятии, называемом наукой, – наполняет меня гордостью за Homo sapiens. Sapiens буквально переводится как «разумный», но мы стали достойны столь лестного эпитета, только когда сумели выползти из болота примитивных суеверий и простодушной веры в сверхъестественное, вооружившись разумом, логикой, наукой и истиной, основывающейся на фактах.

Теперь нам известен возраст нашей Вселенной (тринадцать-четырнадцать миллиардов лет) и возраст Земли (четыре-пять миллиардов лет). Мы знаем, из чего состоим мы сами и все прочие предметы (из атомов), откуда мы возникли (произошли путем эволюции от других видов) и почему все живые организмы так хорошо приспособлены к среде своего обитания (благодаря естественному отбору их ДНК). Нам известна причина смены дня и ночи (Земля вращается как волчок), зимы и лета (ось вращения Земли наклонена), и мы знаем, какова максимально возможная скорость передвижения чего бы то ни было (две трети миллиарда миль в час). Мы знаем, что такое Солнце (одна из миллиардов звезд галактики Млечный Путь) и что такое Млечный Путь (одна из миллиардов галактик в нашей Вселенной). Мы понимаем, какие причины вызывают оспу (вирус, который мы искоренили), полиомиелит (вирус, который мы почти искоренили), малярию (простейшее, которое все еще с нами, но мы над этим работаем), а также сифилис, туберкулез, гангрену, холеру (бактерии, и мы умеем убивать их). Мы построили самолеты, способные пересечь Атлантический океан за считаные часы, и ракеты, доставляющие людей живыми и невредимыми на Луну и высаживающие мобильных роботов на Марсе. Быть может, однажды мы спасем свою планету, изменив траекторию метеорита, похожего на тот, что – как нам теперь ясно – уничтожил динозавров[212]. Благодаря опирающемуся на доказательства разуму мы, к счастью, избавились от древних страхов перед призраками и демонами, злыми духами и джиннами, волшебными заклятиями и наложением порчи.

Так кто же будет объединяться против разума? Всем нам слишком хорошо знакомы утверждения, подобные следующим.

Легенда, чей первоисточник неизвестен, гласит, что Уинстон Черчилль, выступая однажды перед французской аудиторией и рассказывая об уроках, извлеченных им из прошлого, непреднамеренно вызвал взрыв хохота, произнеся: Quand je regarde mon derrière, je vois qu'il est divisе́ en deux parties е́gales[217]. Большинство англоговорящих достаточно понимают по-французски, чтобы уловить юмор ситуации. Но увы, в своем знании языков мы ушли не сильно дальше Черчилля. Какие бы языки мы ни изучали в школе – в моем случае это были французский и немецкий (а также, в рамках классического образования, латынь и древнегреческий, что, вероятно, повлияло и на методы, которыми мне преподавали современные языки[218]), – нам еще, пожалуй, удается немного читать на них, но наши разговорные навыки должны заставлять нас краснеть от стыда.

Когда я посещаю университеты в Скандинавии или в Нидерландах, там считается всеобщей нормой говорить по-английски совершенно свободно – а на самом деле сильно лучше большинства тех, для кого английский родной. То же можно сказать и почти о каждом, кто встречается мне там за пределами университета, будь то лавочники, официанты, таксисты, бармены или случайные прохожие, у которых я спрашиваю дорогу. Вы можете себе представить, чтобы турист в Англии обратился к лондонскому «водиле» по-французски или по-немецки? Да пусть хоть к члену Королевского общества – результат будет не сильно лучше.

Традиционное объяснение – в котором, вероятно, есть доля истины – звучит так. Именно потому, что английский столь широко распространен, у нас нет потребности изучать какой-либо другой язык. Биологи вроде меня склонны с подозрением относиться к «потребности» в качестве объяснения чего бы то ни было. Давным-давно опровергнутая альтернатива дарвинизму – ламаркизм – считает «потребность» движущей силой эволюции: предкам жирафов нужно было дотянуться до высокой листвы, и шеи благодаря их энергичным стараниям каким-то образом сделались длиннее. Однако, чтобы обратить «потребность» в действие, в рассуждениях должен быть еще один шаг. Предок жирафов изо всех сил тянул свою шею вверх, отчего кости и мышцы удлинялись и… ну, ты знаешь продолжение, милый мой мальчик[219]. Подлинный дарвиновский механизм, разумеется, таков: те особи жирафов, которые умели успешно удовлетворять свою потребность в листве, выживали и передавали следующим поколениям свою склонность к подобному умению.

Можно представить себе, как студент понимает свою потребность в английском языке для карьерных целей, и это становится причиной его усиленных стараний на занятиях. Наверняка бывает и так, что мы, для кого английский родной, приходим к осознанному решению не утруждать себя другими языками. Будучи молодым ученым, я брал уроки, чтобы подтянуть свой немецкий для участия в международных конференциях, и как-то услышал от коллеги: «О нет, не надо так делать – это же только поощрять их!» Но я сомневаюсь, что большинство из нас настолько циничны.

Думаю, имеет смысл рассмотреть всерьез следующее альтернативное объяснение – хотя бы только затем, что оно, в отличие от гипотезы про «потребность», предлагает возможность как-то исправить сложившееся положение дел. И снова мы отталкиваемся от той предпосылки, что в настоящий момент на английском говорят существенно больше, чем на любом другом из европейских языков. Однако затем наша мысль принимает иное направление. Мир подвергается непрестанной бомбардировке англоязычными (особенно американскими) фильмами, песнями, телепередачами и сериалами. Все европейцы находятся под ежедневным воздействием английского и усваивают его примерно тем же способом, каким дети обучаются родному языку. Младенцы не пытаются удовлетворить осознанную «потребность» в общении. Они без усилий схватывают свою родную речь, потому что она звучит вокруг. Даже взрослые могут что-то выучить таким образом, хотя наша детская способность усваивать язык и частично утрачивается с возрастом[220]. Мы же, англоговорящие, в большинстве своем лишены контакта с каким-либо языком, кроме родного. Даже в зарубежных поездках нам непросто совершенствовать свое владение языками, ведь столь многие из тех, кого мы встречаем, норовят поговорить по-английски.

И эта «теория погружения», в отличие от «теории потребности», подсказывает средство избавления от нашего одноязычного позора. Мы можем изменить практику, принятую на наших телеканалах. Каждый вечер по британскому телевидению показывают в новостях какого-нибудь зарубежного политика, футбольного тренера, пресс-секретаря полиции, теннисиста или случайного человека с улицы. Нам позволяют услышать несколько секунд французской или, скажем, немецкой речи, но затем оригинальный звук приглушают и накладывают поверх него голос переводчика (формально говоря, это не озвучка, а «одноголосный закадровый перевод»). Мне даже приходилось видеть, как такое делают с речами выдающихся ораторов и государственных деятелей – например, генерала де Голля. Это прискорбно по причинам, далеко выходящим за рамки основной темы моей статьи. Когда дело касается исторического лица, мы хотим слышать его собственный голос: модуляции, логические ударения, многозначительные паузы, тщательно продуманные переходы от сильных эмоций к спокойной уверенности. Не обязательно понимать слова, чтобы уловить подобные вещи. Мы не хотим слушать переводчика, бесстрастно произносящего текст, не хотим даже и такого, кто старался бы переводить с выражением. Возможно, Лоуренс Оливье или Ричард Бёртон превзошли бы генерала де Голля в ораторском искусстве, но мы-то хотим послушать именно этого государственного мужа. Всерьез он говорит или же просто заигрывает с галеркой? Как публика реагирует на его речь? Насколько хорошо ему удается подстраиваться под ее реакцию? Но оставим все это в стороне и вернемся к тому, с чего я начал: даже если говорящий – вовсе не де Голль, а рядовой гражданин, к которому обратились с вопросом на улице, нам хотелось бы иметь возможность изучать французский, немецкий, испанский или какой угодно другой язык примерно так же, как множество жителей континентальной Европы усваивают английский из телевизионных новостей.

Между прочим, силу «эффекта погружения» можно оценить по тому, как американские выражения перенимаются и распространяются среди британцев. А свойственная британской и американской молодежи манера говорить с восходящими интонациями – когда утверждения звучат как вопросы – объясняется, вероятно, популярностью австралийских мыльных опер. Я убежден, что тот же самый процесс, только происходящий в более глобальном масштабе – на уровне языка как такового, ответственен за хорошее владение английским, характерное для многих европейских наций.

Если же говорить о кинематографе, то все страны делятся на те, где дублируют, и те, где пользуются субтитрами. В Германии, Испании и Италии развита культура дубляжа. Высказывалось предположение, будто это связано с тем, что переход от немого кино к звуковому происходил там во время диктаторских режимов с их напыщенным стремлением поддерживать государственный язык. Скандинавы и голландцы, напротив, используют субтитры. Мне говорили, что немецкие зрители способны узнавать голос, скажем, «немецкого Шона Коннери» так же легко, как мы распознаем своеобразный тембр голоса самого Коннери. Такая подлинная озвучка – процесс дорогостоящий и требующий высокого мастерства, в том числе тщательного соответствия движениям губ[221].

Когда речь идет о художественных фильмах, можно найти заслуживающие уважения аргументы в пользу дубляжа, хотя я всегда предпочитаю субтитры. Но, как бы то ни было, я говорю не о дорогостоящем дубляже кинофильмов и телеспектаклей, когда речь синхронизируется с губами актеров, а о новостных выпусках-однодневках, где выбор стоит между двумя дешевыми стратегиями: либо субтитры, либо приглушение оригинального звука и закадровый перевод. По-моему, никаких достойных доводов в защиту закадрового перевода не существует. Субтитры просто-напросто всегда лучше.

Нелепо сомневаться в том, что времени для подготовки субтитров в программах новостей будет достаточно. Почти все репортажи, которые мы видим, показываются не в прямом эфире, а в записи, так что времени на написание текста субтитров хватит с лихвой. Даже в случае прямых репортажей и даже если забыть о (все еще несовершенном) компьютерном переводе, скорость подготовки субтитров – не проблема. Единственный более или менее серьезный аргумент, какой мне доводилось слышать в пользу озвучки: слепые люди не могут читать субтитров. Ну а глухие люди не могут слышать переводчика, и в любом случае современные технологии предлагают сносные решения как для тех, так и для других. Сильно подозреваю, что если вы попросите кого-нибудь из телевизионной администрации объяснить существующую переводческую политику, то не услышите в ответ ничего более вразумительного, чем: «Мы всегда так делали, и мысль использовать субтитры просто никогда не приходила нам в голову»[222].

Есть и те, кто, по их словам, «предпочитает» закадровый перевод субтитрам. Полагаю, что мой абзац про генерала де Голля свидетельствует о противоположных личных предпочтениях. Но вкусы меняются и, как бы то ни было, нередко распределяются практически поровну. Я же хочу отстоять ту точку зрения, что переменчивые личные предпочтения не должны перевешивать несомненных образовательных преимуществ, которые имеются только на одной чаше весов из двух. У меня есть серьезные подозрения, что переход к постоянному использованию субтитров улучшит наши языковые навыки и в какой-то мере избавит нас от нашего национального позора.

Через несколько месяцев после публикации этой заметки я написал еще одну статью для журнала Prospect, где опять говорил о том, что стараюсь улучшить свой немецкий. Причиной я указал – отчасти в шутку, но не совсем – то, что мне «стыдно быть англичанином»: главным образом из-за той ксенофобии, что привела к голосованию за Брексит, но еще в связи со слабыми способностями моей нации к иностранным языкам.

Как часто мы бормочем в сердцах что-нибудь вроде: «Вот если бы я правил миром…» Однако, когда редактор внезапно предлагает не стесняться и продолжить[223], впадаешь в ступор. Легкомысленных ответов можно выдать сколько угодно: запретить жевательную резинку, бейсболки и паранджи, а также установить во всех поездах глушители мобильной связи. Но подобная мелочность недостойна оказанного редакцией доверия. Как насчет противоположной крайности: утопических, прожектерских предписаний всеобщего счастья – отмены голода, преступности, бедности, болезней и религии? Слишком нереалистично. Так что вот вам мой осуществимый и потому скромный, но все же небесполезный замысел: если бы я правил миром, я бы уменьшил значимость должностных инструкций, заменив их везде, где только возможно, человеческим благоразумием.

Эти строки я пишу в самолете, только что пройдя досмотр в аэропорту Хитроу. Симпатичная молодая мама была удручена тем, что ей не позволили взять на борт тюбик крема для ее дочурки, страдающей экземой. Сотрудник службы безопасности был вежлив, но тверд. Не разрешил даже выдавить небольшое количество в крохотную баночку. Я не в силах понять, чем была плоха эта идея, но правила неумолимы. Он предложил привести свою начальницу, которая пришла и была не менее вежлива, однако тоже не сумела вырваться из стальных тисков должностных инструкций[224].

Я ничем не мог помочь, только тщетно порекомендовал веб-сайт, где один химик объясняет во всех восхитительно комичных подробностях, чем именно на самом деле нужно запастись, чтобы из двух жидких компонентов изготовить работающую бомбу после многочасовых трудов в туалете самолета, используя несметные количества льда из ведерок для охлаждения шампанского, беспрерывно передаваемых через дверь услужливыми стюардессами.

Запрет проносить на борт самолета любые количества жидкостей и мазей, за исключением ничтожных, демонстративно нелеп. Он возник как одно из тех показательных мероприятий в стиле «посмотрите, мы действуем решительно», которые устраиваются, дабы тупые дандриджи[225], вершащие наши судьбы, чувствовали себя необходимыми и занятыми делом.

То же самое можно сказать и о необходимости разуваться (еще одна жемчужина официозного уолли-худа[226], глядя на которую Бен Ладен наверняка победоносно ухмыляется в бороду), и о прочих бессмысленных процедурах. Но позвольте мне перейти к обобщению. Своды правил – сами по себе плод человеческих суждений. Зачастую ошибочных, но в любом случае сформулированных людьми, которые вовсе не обязательно были мудрее или квалифицированнее тех, кому затем приходится претворять эти правила в жизнь.

Никто из свидетелей той сцены в аэропорту не мог, будучи в здравом уме, всерьез опасаться, что женщина планирует взорвать себя на борту самолета. Первая подсказка: она летела с детьми. Просматривались и другие, как то: бесстыдная открытость ее лица и волос, отсутствие у нее Корана, коврика для молитв и длинной черной бороды, ну и, наконец, абсурдность самой идеи, будто ее тюбик с кремом мог хоть за миллион лет каким-то чудом превратиться во взрывчатку (уж точно не в лабораторных условиях тесной туалетной кабинки). Сотрудник службы безопасности и его начальница были живыми людьми, и им явно хотелось повести себя достойно, но они были бессильны – загнаны в тупик должностной инструкцией. Всего лишь бумажкой, покрытой не поддающимся изменениям чернильным узором, которая, в отличие от пластичной ткани человеческого мозга, неразборчива, бесчувственна и негуманна.

Это не более чем единичный пример, и он может показаться незначительным. Но я уверен, что вы, дорогой читатель, сможете перечислить с полдюжины подобных эпизодов, известных вам по собственному опыту[227]. Поговорите с любым врачом или медсестрой и послушайте, как их раздражает необходимость проводить существенную часть своего времени за заполнением форм и проставлением галочек. Кто искренне считает такую трату ценного времени квалифицированных специалистов – времени, которое они могли бы посвятить заботе о пациентах, – разумной? Никто, ни один живой человек, даже если он юрист. Одна лишь бездумная должностная инструкция.

Как часто преступники остаются на свободе из-за «несоблюдения формальностей»? Возможно, производивший арест полицейский перепутал слова, когда произносил официальное предостережение. Решения, серьезно влияющие на человеческую жизнь, могут воспрепятствовать судье благоразумно вынести приговор, который буквально все присутствующие в зале суда – в том числе нередко даже сам обвиняемый и его защитник – сочли бы справедливым.

Разумеется, все не так просто. Свободой действий можно злоупотреблять, и своды правил необходимы, чтобы предохранять нас от этого. Но равновесие уж слишком сместилось в сторону маниакального благоговения перед правилами. Должны существовать способы возродить практику разумных решений и низвергнуть неумолимую тиранию слепого следования инструкциям, не открывая дороги для злоупотреблений. Если бы я правил миром, то занялся бы поиском этих способов[228].

Заглавие настоящего раздела вторит замечанию из открывающего книгу эссе, что учеными «истине о природе отводится почти что священный статус». Там речь шла о неприкосновенности научной истины, здесь же я воспользовалась этой фразой, чтобы возвестить серию текстов, прославляющих то, как истина отражается в реальности – при наблюдении великолепия и сложности мира природы. В центре раздела две статьи, вдохновленные богатейшим из всех культовых мест для экологов, непревзойденным объектом паломничества страстных дарвинистов – Галапагосскими островами.

Впрочем, начинаем мы не с экваториальных пляжей, а с вещей в высшей степени отвлеченных: с такого понятия, как время, – с темы, которую Докинз затронул в своей речи на открытии выставки «Самое время». Эту речь и заключительную заметку раздела объединяет их лирическая, даже элегическая задумчивость, перемежающаяся ласковым любованием такими причудами и странностями окружающей нас природы – нелепо восхитительной и восхитительно нелепой, – как тихоокеанские черви палоло, ради размножения совершающие массовую самоампутацию, или попугаи какапо, что по рассеянности забывают о своей неспособности летать и, теряя голову, самонадеянно бросаются с дерева, дабы замертво упасть на землю.

Тема времени находит продолжение и в двух последующих «рассказах», чьи заголовки вызывают в памяти названия глав, составивших «Рассказ предка» – самую оригинальную и всеобъемлющую книгу Ричарда. Написанные во время путешествия на Галапагосы в 2005 году, они пронизаны восторгом пилигрима, попавшего в преисполненную сюрреализма Аркадию. Слоновая и морская черепахи – центральные персонажи, давшие рассказам их заглавия, – служат поводом обсудить извилистый путь из воды на сушу (и иногда обратно), пройденный жизнью на невообразимо громадном протяжении геологических эпох.

Завершается раздел предисловием к чудесной книге Дугласа Адамса и Марка Каруардина, воспевающей как этот хрупкий райский уголок, так и хрупкость биоразнообразия всей нашей планеты, – к новому, доработанному изданию «Последней возможности увидеть». Вряд ли стоит удивляться, что тон заметки меланхоличен. Дело не только в том, что сама книга представляет собой элегию исчезающим видам, оказавшимся на грани вымирания, но и в том, что в момент написания предисловия к ней его автор, как и бесчисленное множество прочих людей, оплакивал безвременную кончину Дугласа Адамса – юмориста, гуманиста и певца науки, трагически покинувшего нас всего в сорок девять лет. Это одновременно и гимн бесценным богатствам нашей живой планеты, и плач о невосполнимой утрате.

Время – весьма таинственная штуковина: почти столь же неуловимая и не поддающаяся определению, сколь и сознание как таковое. Кажется, будто оно течет, «как стремительный поток»[230], но какая сила им движет? Нас не покидает ощущение, что настоящее – единственный момент времени, который действительно существует. Прошлое – призрачная память, будущее – туманная неопределенность. Физики же видят это все иначе. В их уравнениях настоящее не обладает привилегированным статусом. Доходит до того, что некоторые современные физики характеризуют настоящее как иллюзию – как продукт мышления наблюдателя.

А для поэтов время – что угодно, но только не иллюзия. Они просят его хотя бы на денек задержать свой караван[231], слышат, как мчится крылатая мгновений колесница[232], стремятся оставить след своего пути в песках времен[233] и жалуются на нехватку времени, мешающую взглянуть вокруг[234]. Нередко можно услышать, что «отлагание – тать времени»[235], и, судя по пословице, совершенно точно известно, сколько времени нужно уделять потехе. Археологи откапывают его ровесников – алые города[236]. Хозяева пабов говорят засидевшимся джентльменам, что оно вышло. Мы его растрачиваем, проводим, тянем, транжирим, убиваем.

Задолго до появления часов и календарей мы – а на самом деле все животные и растения – измеряли свою жизнь астрономическими циклами. Вращением великих небесных циферблатов: Земли вокруг своей оси, Земли вокруг Солнца и Луны вокруг Земли.

Мимоходом замечу, что удивительно, как много людей думает, будто летом Земля ближе к Солнцу, чем зимой. Будь оно так, к австралийцам зима приходила бы в то же время, что и к нам. Вопиющий пример такого северополушарного шовинизма можно найти в одном научно-фантастическом произведении, где группа космонавтов, прилетевшая к какой-то далекой звезде, тоскует по родной планете: «Подумать только, на Земле сейчас весна!»

Третьи великие небесные часы, обращение Луны, влияют на живых существ главным образом посредством приливов и отливов. Многие морские создания упорядочивают свою жизнь в соответствии с лунным календарем. Тихоокеанский червь палоло, Palolo viridis или Eunice viridis, живет в расщелинах коралловых рифов. Ранним утром двух определенных октябрьских дней последней четверти луны задние концы всех червей одновременно отламываются и плывут к поверхности в неистовом стремлении размножаться. Это очень своеобразные задние концы: у них даже есть собственная пара глаз.

То же самое повторяется через двадцать восемь дней, в последней четверти ноябрьской луны. Это расписание настолько предсказуемо, что островитяне точно знают, когда им следует выходить на своих каноэ, чтобы собирать извивающиеся задние концы палоло, ценимые как деликатес.

Обратите внимание, что для достижения такой синхронности червям не нужно никакого определенного небесного сигнала. Скорее каждый палоло независимо от других накапливает информацию на протяжении многих лунных циклов. Все они совершают одни и те же расчеты на основании одних и тех же данных, чтобы, подобно хорошим ученым, прийти к одинаковым выводам и отбросить свои задние концы одновременно.

Похожую историю можно рассказать и о растениях, синхронизирующих свой сезон цветения благодаря улавливанию постепенных изменений продолжительности дня. Таким же способом многие птицы выбирают время для сезона размножения. Это легко продемонстрировать, используя искусственное освещение, которое включается и выключается по таймеру, имитирующему длину светового дня, характерную для разных времен года.

У большинства животных и растений – а вероятно, вообще у всех живых клеток – есть внутренние часы, спрятанные в глубине биохимических процессов. Наличие биологических часов проявляется во всевозможных физиологических и поведенческих ритмах, поддающихся измерению десятками различных способов. Они связаны с внешними, астрономическими, часами и, как правило, синхронизированы с ними. Но вот что интересно: если изолировать биологические часы от внешнего мира, они несмотря ни на что будут продолжать идти. Это подлинно внутренние часы. Дискомфорт, который мы испытываем, когда наши внутренние часы переустанавливаются под влиянием внешнего цайтгебера[237] – перемещения на существенно отличающуюся от прежней долготу, – называется синдромом смены часовых поясов.

Само понятие долготы, разумеется, теснейшим образом связано со временем. Победу в длительном соревновании на точное определение долготы, развернувшемся в XVIII веке, Джону Гаррисону принесло не что иное, как часы, остававшиеся точными даже во время морских путешествий. Перелетные птицы тоже пользуются своими внутренними часами для сходных навигационных целей.

Вот вам очаровательный пример внутренних часов. Как вы знаете, у рабочих пчел имеется код, при помощи которого они сообщают своим соседкам по улью, в какой стороне обнаружили пищу. Этот код – танец по траектории в форме восьмерки, исполняемый внутри улья на вертикальной поверхности сот. В центре напоминающей восьмерку фигуры есть прямой отрезок, чье направление и указывает, куда лететь за взятком. Поскольку танец происходит в вертикальной плоскости, в то время как поиски пищи осуществляются в плоскости горизонтальной, требуется некое условное обозначение. Оно заключается в том, что направление вверх по вертикальной поверхности сот указывает на местоположение солнца в горизонтальной проекции. Танец, в котором прямолинейный пробег направлен точно вверх по стенке сот, сообщает другим пчелам, что следует вылетать из улья и двигаться строго в сторону солнца. А танец с прямолинейным пробегом, отклоняющимся от вертикали вправо под углом 30°, сообщает остальным пчелам: «Покидайте улей и летите, отклонившись на 30° вправо от солнца».

Что и говорить, явление весьма поразительное, и, когда Карл фон Фриш впервые его обнаружил, многие отказывались верить. Но это правда[238]. На самом деле все еще невероятнее, что напрямую возвращает нас к понятию времени. У использования солнца в качестве ориентира есть один недостаток. Оно движется. Точнее, из-за вращения Земли вокруг собственной оси нам кажется, будто в течение дня солнце перемещается (в Северном полушарии – слева направо). Как пчелы решают эту проблему?

Фон Фриш попробовал в качестве эксперимента запереть пчел на несколько часов в улье, использовавшемся им для наблюдений. Пчелы продолжали танцевать. Но он заметил нечто воистину слишком хорошее, чтобы быть правдой. По мере того как текли часы, танцующие пчелы медленно поворачивали направление прямолинейного пробега своего танца, так что информация о местонахождении пищи оставалась правдивой, несмотря на меняющееся положение солнца. А ведь танцевали они внутри улья и, следовательно, солнца видеть не могли. Но они «знали», что солнце будет двигаться по небу, и использовали свои внутренние часы, чтобы компенсировать его перемещение.

Если поразмыслить, это означает, что прямой отрезок в траектории танца тоже движется – подобно часовой стрелке обычных часов (хотя и вдвое медленнее). Но только (в Северном полушарии) против часовой стрелки, как тень в солнечных часах. Если бы вы были фон Фришем, разве вы бы не умерли счастливыми, сделав такое открытие?

Солнечные часы оставались предметом первой необходимости даже после изобретения механических часов – чтобы подводить механические и сверять их с великим небесным циферблатом. Получается, что знаменитый стишок Хилэра Беллока довольно несправедлив:

Менее известно то, что Беллок посвятил солнечным часам целую серию стихов, порой забавных, а порой и мрачных – более в духе того раздела нашей выставки, что озаглавлен «Борьба со временем»:

Вы можете вспомнить этот последний стишок, когда, обходя выставку, встретите изящные карманные солнечные часы со встроенным компасом, без которого они были бы бесполезны.

Говоря о великих небесных часах, я не выходил за рамки одного года, однако в принципе существуют астрономические часы и куда большего масштаба. Нашему Солнцу требуется около двухсот миллионов лет, чтобы обернуться вокруг центра Галактики. Насколько мне известно, к этим космическим часам не приурочен ни один биологический процесс[240].

Самый медленный хронометр, чье влияние на живую природу когда-либо всерьез рассматривалось, – массовые вымирания, происходящие приблизительно каждые двадцать шесть миллионов лет. В пользу существования такой периодичности говорят результаты замысловатого статистического анализа палеонтологической летописи на предмет интенсивности вымирания видов. Все это спорно и отнюдь не доказано окончательно. Массовые вымирания, несомненно, случаются – по крайней мере одно из них произошло шестьдесят пять миллионов лет назад, когда исчезли динозавры, и было вызвано ударом кометы. Сомнительнее то, что вероятность подобных событий достигает своего пика каждые двадцать шесть миллионов лет[241].

Еще одни гипотетические астрономические часы с периодичностью больше года представляют собой одиннадцатилетний цикл солнечной активности, которым, вероятно, объясняются всплески численности таких арктических млекопитающих, как, например, рысь и американский беляк. Эту закономерность подметил Чарльз Элтон – тот великий оксфордский эколог, что изучал отчеты по пушному промыслу «Компании Гудзонова залива». Но и данная теория остается спорной.

Уважаемый директор, вы пригласили биолога, чтобы открыть выставку, – так не удивляйтесь теперь, что вас потчуют рассказами о пчелах, червях палоло и зайцах-беляках. Вы могли бы позвать археолога, и тогда мы бы все сейчас увлеченно слушали о дендрохронологии и о радиоуглеродном анализе. Палеонтолог поведал бы нам о калий-аргоновом датировании и о том, что человеческий разум практически не в состоянии осознать абсолютную бескрайность геологического времени. Геолог привел бы одно из тех сравнений, при помощи которых мы пытаемся – как правило, безрезультатно – прочувствовать давность геологических эпох. Свою любимую метафору я уже использовал в одной из книг. Сразу оговорюсь, что придумал ее не я. Вот она:

Будь я историком, я рассказывал бы вам байки о том, как воспринимали время разные народы. Как в одних культурах оно считалось цикличным, а в других – линейным и как сильно это влияло на все отношение людей к жизни. О том, что мусульманский календарь основан на лунном цикле, в то время как наш – на годичном. О том, как делались часы раньше – до того как Галилей, выводя законы колебаний маятника, использовал в качестве хронометра собственное сердце, а инженеры усовершенствовали спусковой механизм. Я добавил бы, что еще в X веке до нашей эры у китайцев были часы со спусковым механизмом, приводившиеся в движение водой.

Я сказал бы мимоходом, что градуировка египетских водяных часов должна была меняться в зависимости от времени года, поскольку часом в Древнем Египте называлась одна двенадцатая времени между рассветом и закатом – таким образом, летний час был длиннее зимнего. Об этом необычном факте мне сообщил Ричард Грегори, который, очень мягко выразившись, заметил: «Должно быть, ощущение времени у египтян весьма отличалось от нашего…»

Если бы я был физиком или космологом, то мои рассуждения на тему времени были бы, пожалуй, поразительнее всего. Я бы постарался (вероятно, безрезультатно) объяснить, что Большой взрыв положил начало не только Вселенной, но и времени как таковому. На очевидный вопрос, что же было раньше, правильный ответ – ну или, по крайней мере, тот, в котором физики тщетно пытаются убедить нас, – состоит просто-напросто в неправомерности вопроса. Применять слово «раньше» по отношению к Большому взрыву – это как идти на север от Северного полюса.

Будь я физиком, я постарался бы растолковать, каким образом в средствах передвижения, развивающих скорость, сопоставимую со скоростью света, время автоматически замедлялось бы – и это было бы заметно только снаружи транспортного средства, но не внутри него. Путешествуя по космосу на таких громадных скоростях, вы могли бы вернуться на Землю через пятьсот лет, практически не постарев. И дело тут отнюдь не в целебном воздействии скоростных перемещений на человеческий организм. Воздействию подвергается само время. Вопреки ньютоновской космологии, время не абсолютно.

Некоторые физики даже готовы рассматривать возможность настоящих путешествий в прошлое, что должно быть, полагаю, мечтой любого историка. Я нахожу почти комичным, что одно из главных возражений против этого строится на парадоксе: «А если ты убьешь собственную прабабушку?!»[243] В ответ писатели-фантасты снабжают своих путешественников во времени строгим кодексом поведения: каждый обязан дать клятву не вмешиваться в исторический процесс. Интуитивно же кажется, что барьеры, возведенные самой природой, должны быть прочнее ненадежных людских законов и договоренностей.

Также, будучи физиком, я бы обсудил с вами, симметрично время или же асимметрично. Насколько глубоко отличаются процессы, идущие вперед во времени, от процессов, идущих в обратную сторону? Насколько фундаментальны различия между фильмом, прокручиваемым задом наперед и показываемым как обычно? Судя по всему, законы термодинамики обеспечивают наличие асимметрии. Как хорошо известно, взболтав желток с белком, обратно их уже не разделишь, а разбитое стекло само не соберется заново.

Разворачивает ли термодинамическую стрелу биологическая эволюция? Нет, поскольку закон возрастания энтропии применим только к закрытым системам, а жизнь – система открытая: она плывет против течения благодаря энергии, получаемой извне. Но у эволюционистов тоже имеется свой вариант вопроса про направленность стрелы времени. Звучит он так: «Прогрессивна ли эволюция?»

Что ж, я, может, и не физик, но я эволюционный биолог, и вам лучше не искушать меня распространяться на эту захватывающую тему.

Что еще оратор может сделать со временем – это превысить его лимит. Мы здесь главным образом ради выставки «Самое время». Вчера у меня была уникальная возможность осмотреть ее, и могу вам сказать: она во всех отношениях восхитительна. С огромным удовольствием объявляю ее открытой.

Перечитывая свою речь, я осознаю, насколько дразняще короткими могут показаться мои научные зарисовки о времени – недостаточными, чтобы объяснить что-либо как следует. Меня оправдывает то, что моей задачей как раз и было раздразнить посетителей, воодушевить их, чтобы они проследовали на выставку и, наслаждаясь ею, размышляли о времени.

Я пишу, будучи на судне в акватории архипелага Галапагос, самые знаменитые обитатели которого – гигантские слоновые черепахи, также называемые галапагосскими, а самый знаменитый посетитель – тоже гигант, но мысли – Чарльз Дарвин. Вот что он писал о Галапагосских островах в своем отчете о путешествии на корабле ее величества «Бигль» еще задолго до того, как основная мысль «Происхождения видов» оформилась у него в голове:

В соответствии со своим додарвиновским образованием молодой Дарвин называл «аборигенными созданиями» то, что мы сегодня назвали бы эндемичными видами – то есть возникшими на островах и нигде более не встречающимися. Тем не менее он уже испытывал нечто большее, чем легкое подозрение, по поводу той великой истины, которой ему суждено было озарить мир в годы своей могущественной зрелости. Так, о мелких птичках, ныне называемых Дарвиновыми вьюрками, он писал:

То же самое он мог бы сказать и о слоновых черепахах, поскольку мистер Лосон, вице-губернатор, сообщил ему, что

Нечто подобное Дарвин пишет также об игуанах – как о морских, так и о наземных – и о растениях.

Теперь, в свете накопленного опыта – дарвиновского опыта, – мы, постдарвинисты, можем воссоздать картину произошедшего. В каждом из приведенных примеров – и это типично для возникновения новых видов где угодно – самой важной, хотя и случайной, составляющей процесса были острова. Без изоляции, которую они обеспечивают, разделение видов пресекается на корню перемешиванием генофондов в ходе полового процесса. Любой новый, зарождающийся вид будет непрерывно наводняться генами старого. Чтобы обеспечить изначальное расхождение генофондов, лежащее в основе происхождения видов – дарвиновской «тайны из тайн», – необходим барьер, препятствующий смешению в результате скрещиваний.

Но островам не обязательно быть сушей, окруженной водой. Это первый из двух уроков, которые мы можем извлечь из рассказа слоновой черепахи. Для нее, пасущейся на высокогорьях, любой из пяти вулканов, рассредоточенных по всей длине острова Исабела (у Дарвина, использовавшего традиционные английские названия, он упоминается как Альбемарль), представляет собой пригодный для жизни остров, окруженный негостеприимной пустыней из лавы. Большинство Галапагосских островов состоят каждый только из одного вулкана, будучи таким образом одновременно островами и того и другого типа. Однако крупный остров Исабела – это цепочка из пяти вулканов, которые расположены примерно на том же расстоянии друг от друга, что и единственный вулкан соседнего острова Фернандина от них: в каком-то смысле его можно было бы рассматривать как шестой вулкан Исабелы. С точки зрения слоновой черепахи Исабела – архипелаг внутри архипелага.

Оба уровня изоляции сыграли свою роль в эволюции слоновых черепах. Все гигантские галапагосские черепахи родственны конкретному материковому виду Geochelone chilensis, который до сих пор существует и уступает им в размерах. В какой-то момент существования этих островов, длящегося считаные миллионы лет, одна или несколько таких материковых черепах случайно упали в море, и оно принесло их сюда. Как они смогли преодолеть этот долгий и наверняка изнурительный путь без пищи и пресной воды? А вот как. Некогда китобои брали с Галапагосов на свои корабли тысячи слоновых черепах в качестве провизии. Чтобы сохранить мясо свежим, черепах убивали, только когда появлялась необходимость. А пока они ожидали своей гибели под мясницким ножом, их не кормили и не поили. Их просто клали на спину, чтобы они не могли уползти. Я рассказываю вам эту историю не ради того, чтобы привести вас в ужас (хотя, должен признаться, меня она ужасает), но дабы обосновать свою мысль. Сухопутные черепахи способны обходиться без пищи и пресной воды многие недели – время более чем достаточное, чтобы Перуанское течение принесло их от Южной Америки к Галапагосским островам. А в воде они не тонут.

Добравшись до архипелага, черепахи сделали то, что делают многие животные по прибытии на остров. Они эволюционировали в сторону увеличения размера – явление островного гигантизма замечено уже давно[248]. Если бы история наших черепах развивалась по образцу вьюрков, то в ходе их эволюции на каждом острове образовался бы отдельный новый вид. Затем, если бы некоторых из них случайно занесло с одного острова на другой, они не смогли бы скрещиваться с местными черепахами (согласно определению разных видов), и им ничто не мешало бы эволюционировать в сторону иного образа жизни – отличного от образа жизни как новых соседок другого вида, так и землячек их собственного вида, оставшихся на прежнем острове[249]. В случае вьюрков можно сказать, что выработавшиеся у разных видов несовместимые брачные повадки и предпочтения сформировали теперь своего рода генетическую замену географической изоляции. Хотя их ареалы перекрываются, представители каждого вида спариваются исключительно на своем особом острове. Таким образом, они могут дивергировать дальше. На большинстве Галапагосских островов встречаются большой, средний и малый земляные вьюрки, которые специализируются на разных диетах. Несомненно, что первоначальное расхождение этих трех видов имело место на разных островах, а теперь они сосуществуют на одних и тех же островах как различные виды, никогда друг с другом не скрещиваются и питаются каждый своим набором семян разных видов растений.

С черепахами тоже произошло нечто подобное[250]: в ходе эволюции их панцирь приобрел на каждом острове свою четко отличимую форму. На больших островах он, как правило, образует высокий купол. А на маленьких он седловидный с сильно расширяющимся кверху отверстием для головы. Причина, по-видимому, в том, что обычно на крупных островах достаточно воды для роста травы, и тамошние черепахи – пастбищные животные. А на островках помельче воды мало и трава не растет, так что черепахам приходится объедать побеги кактусов. Панцирь в форме седла с отверстием, расширяющимся кверху, позволяет им вытягивать шею, делая пищу доступнее. В то же время кактусы становятся все выше и выше вследствие гонки вооружений, которую они ведут с черепахами, объедающими их побеги.

В черепашьей истории имеется одно осложнение, отсутствующее во вьюрковой модели. Мы уже упоминали о нем: для черепах вулканы – это острова внутри островов. Они образуют высокогорные, прохладные, влажные, зеленые оазисы, окруженные расположенными ниже сухими лавовыми полями – с точки зрения слоновых черепах негостеприимными пустынями. На большинстве островов есть только один вулкан и только один свой собственный вид (или подвид) слоновых черепах (или же их там вообще нет). А большой остров Исабела обладает пятью крупными вулканами, на каждом из которых водится свой вид (или подвид) слоновых черепах. Исабела – поистине архипелаг внутри архипелага. И то общее правило, согласно которому архипелаги – двигатели дивергентной эволюции, нигде не было продемонстрировано с таким изяществом, как здесь, на островах благословенной дарвиновской молодости.

В «Рассказе слоновой черепахи» я писал о ее предках, случайно принесенных течением из Южной Америки, ненароком заселивших Галапагосские острова, а затем приобретших местные различия на каждом острове и гигантские размеры – на всех. Но с чего мы взяли, будто эти поселенцы были сухопутными черепахами? Не проще ли предположить, что морские черепахи, которые уже жили в воде, вылезли на берег острова, чтобы отложить там яйца, залюбовались видом, остались на суше и эволюционировали в черепах сухопутных? Нет. На Галапагосских островах, существующих всего несколько миллионов лет, ничего подобного произойти не могло.

Однако намного раньше – в родословной всех сухопутных черепах – нечто похожее действительно имело место. Но это уже преждевременно подводит нас к кульминационному моменту рассказа морской черепахи. (Кстати говоря, слово turtle – «черепаха» – удручающая иллюстрация меткого высказывания Бернарда Шоу о том, что Англия и Америка представляют собой две страны, разделенные общим языком. В британском английском словом turtle называют водных черепах, а словом tortoise – сухопутных. В Америке же turtle подходит для всех черепах, а tortoise – только для тех из них, кто живет на суше.)

Надежно доказано, что ближайший общий предок всех сегодняшних наземных черепах – как континентальных, обитающих на просторах Австралии, Америки, Африки и Евразии, так и гигантов с Галапагоса, Альдабры, Сейшелов и прочих океанических островов – сам был сухопутным. Все, что было после него, – это, перефразируем Стивена Хокинга, сухопутная черепаха на сухопутной черепахе, и так до бесконечности[252]. Различные слоновые черепахи Галапагосских островов происходят, несомненно, от южноамериканских наземных предков.

Если заглянуть достаточно далеко в глубину веков, то предки любого организма вышли из моря – водной альма-матер всего живого. В разные моменты эволюционной истории предприимчивые представители многих групп животных переселялись на сушу, порой в самые знойные пустыни, прихватив с собой свою собственную морскую воду в виде крови и внутриклеточных жидкостей. Помимо встречаемых нами повсюду рептилий, птиц, млекопитающих и насекомых, к другим группам, которым удалось выбраться из воды, относятся скорпионы, улитки, многоножки, различные черви, пауки и их родственники, а также некоторые ракообразные, такие как мокрицы и сухопутные крабы. И не следует забывать о растениях: если бы они не заселили сушу первыми, никакая из последующих миграций не стала бы возможной.

Это было масштабное путешествие – не столько в смысле дальности расстояний, сколько в том, что каждый аспект жизнедеятельности, от дыхания до размножения, пришлось перевернуть с ног на голову. Среди позвоночных особая группа лопастеперых рыб, родственная современным латимериям и двоякодышащим, приспособилась ходить по суше и обзавелась легкими, чтобы дышать воздухом. Их потомки пресмыкающиеся стали производить крупные яйца, чья водонепроницаемая оболочка удерживает влагу, в которой все зародыши позвоночных нуждаются еще с той давней поры, когда их предки жили в море. Позже рептилии дали начало млекопитающим и птицам, и те выработали в ходе эволюции широкий спектр приспособлений для освоения суши, в том числе пустынь, настолько радикально изменив свой образ жизни по сравнению с морскими предками, насколько это только можно вообразить.

Среди большого арсенала адаптаций, демонстрируемых наземными существами, есть и такая, что может показаться явным извращением: немалое число животных, наземных до мозга костей, затем вернулись назад – отказались от своей столь тяжело доставшейся сухопутной переоснастки и массово ринулись обратно в воду. Тюлени и морские львы (такие как поразительно доверчивый галапагосский морской лев) прошли только половину обратного пути. Глядя на них, видишь, на что могли быть похожи промежуточные формы эволюции крайних вариантов вроде китов и дюгоней. Киты (в том числе мелкие, которых мы называем дельфинами) и дюгони вместе со своими близкими родичами ламантинами совершенно порвали с наземным образом жизни и полностью вернулись в морскую обитель своих дальних предков. Они не выходят на берег даже для размножения. И все же они по-прежнему дышат легкими, так и не приобретя ничего аналогичного жабрам, служившим их предыдущему водному воплощению.

В число других животных, вернувшихся с суши в воду, входят прудовики, водяные пауки, жуки-плавунцы, галапагосские нелетающие бакланы, пингвины (в Северном полушарии они встречаются только на Галапагосах[253]), морские игуаны (нигде, кроме Галапагосов, не встречающиеся) и морские черепахи (которыми кишат местные воды).

Игуаны – большие мастерицы совершать случайные океанические переправы на каких-нибудь корягах, оставаясь в живых (что подтверждается наблюдениями в Вест-Индии), и не может быть никаких сомнений в том, что галапагосские морские игуаны ведут начало именно от таких «беженок», приплывших из Южной Америки. Самому старому из существующих Галапагосских островов не более четырех миллионов лет. И раз морские игуаны возникли здесь и только здесь, можно подумать, что этот возраст устанавливает самую раннюю возможную дату их обратного перехода к водному образу жизни. Однако не все так просто.

Галапагосские острова создавались один за другим по мере того, как литосферная плита Наска перемещалась со скоростью нескольких сантиметров в год над некой определенной точкой вулканической активности, находящейся под Тихим океаном. Плита двигалась на восток, а вулканическая деятельность время от времени ее пробивала, возводя очередной остров на этом «конвейере». Вот почему самые молодые острова лежат к западу, а самые старые – к востоку. Но, продолжая продвигаться на восток, плита Наска вместе с тем погружается под Южно-Американскую плиту. Острова, расположенные на восточной оконечности архипелага, уходят под воду со скоростью около сантиметра в год. Сегодня нам известно, что, хотя самому старому из ныне имеющихся островов всего четыре миллиона лет, архипелаг, который перемещается к востоку и там тонет, уже не менее семнадцати миллионов лет существует в данном регионе. В любой момент на протяжении всего этого времени острова, ныне погруженные в океан, могли стать первым пристанищем для игуан, колонизировавших их и эволюционировавших там. У игуан, вероятно, была уйма времени, чтобы успеть перескочить на другие острова, прежде чем над их родным островом сомкнутся волны.

Черепахи вернулись в море намного раньше. В каком-то смысле их переход к водному образу жизни был менее полным, чем у китов или дюгоней: черепахи по-прежнему откладывают яйца на побережье. Подобно всем позвоночным, которые заново вернулись к жизни в воде, они дышат воздухом, но в этом отношении они продвинулись дальше китов. Некоторые морские черепахи извлекают дополнительный кислород из воды посредством двух камер, расположенных на заднем конце тела и богато снабженных кровеносными сосудами. Один австралийский вид речных черепах вообще по большей части получает кислород, дыша – как не постеснялся бы выразиться уроженец Австралии – через задницу.

Имеются доказательства, что все современные водные черепахи произошли от наземного предка, который жил раньше, чем большинство динозавров. Две важнейшие окаменелости, названные Proganochelys quenstedti и Palaeochersis talampayensis, ровесницы первых динозавров, приходятся, по-видимому, близкой родней предкам всех современных черепах: как водных, так и сухопутных. Вы можете спросить, как мы различаем, где – в воде или на суше – жили ископаемые животные, особенно если найдены только их фрагменты. Иногда это вполне себе ясно. У таких пресмыкающихся, как ихтиозавры, жившие в одно время с динозаврами, имелись плавники, а форма их тела была обтекаемой. Их окаменелости выглядят как дельфины, и наверняка они жили, как и дельфины, в воде. С черепахами это несколько менее очевидно. Один искусный способ выяснения состоит в том, чтобы измерить кости их передних конечностей.

Сотрудники Йельского университета Уолтер Джойс и Жак Готье провели замеры скелетов передних лап у семидесяти одного вида современных черепах – как водных, так и сухопутных – по трем ключевым параметрам. Чтобы наложить результаты всех трех измерений друг на друга, использовали миллиметровую бумагу с треугольной разметкой. И представьте себе – все наземные виды черепах образовали плотный кластер в нижней части треугольной диаграммы, а данные по морским черепахам скопились в верхней части! Кластеры не перекрывались, пока к ним не добавили результаты по нескольким видам, проводящим свое время частично в воде, а частично на суше. Как и следовало ожидать, эти земноводные виды расположились на диаграмме посередине между «мокрым» и «сухим» кластерами. Ну а раз так, следующий шаг очевиден: посмотреть, куда попадут ископаемые виды. Лапы P. quenstedti и P. talampayensis не оставляют нам никаких сомнений: их точки на диаграмме попали в самую гущу «сухого» кластера. Обе эти ископаемые черепахи были сухопутными. Их окаменелости пришли к нам из той эпохи, когда черепахи еще не вернулись в воду.

Таким образом, можно было бы подумать, что современные наземные черепахи никогда не покидали суши еще с тех стародавних сухопутных времен, подобно тому как поступило большинство млекопитающих, после того как немногие их представители возвратились к жизни в морях. Но, судя по всему, это не так. Если нарисовать генеалогическое древо всех современных черепах, то почти все его ветви окажутся водными. Ныне живущие сухопутные черепахи образуют одну-единственную веточку, со всех сторон окруженную ветвями, ведущими водный образ жизни. Это наводит на мысль, что современные нам сухопутные черепахи не оставались на суше непрерывно со времен P. quenstedti и P. talampayensis. Скорее их предки были среди тех, кто вернулся в воду, а уж затем – в (относительно) более недавние времена – они заново выбрались на сушу.

Выходит, наземные черепахи являют собой замечательный случай двойного возвращения. Их дальние предки, так же как и предки всех млекопитающих, пресмыкающихся и птиц, были морскими рыбами, а еще раньше – различными более или менее червеобразными существами, происходившими (все так же в море) от первых бактерий. В более поздние времена их предки жили на суше, где оставались на протяжении множества поколений. А еще более недавние предки эволюционировали обратно в обитателей моря и стали морскими черепахами. И наконец, они снова вернулись на землю в качестве черепах сухопутных, часть из которых (хотя к нашим галапагосским гигантам это и не относится) живет теперь в самых безводных пустынях.

Я охарактеризовал ДНК как «генетическую Книгу мертвых» (см. также стр. 106). Учитывая механизм действия естественного отбора, можно в каком-то смысле сказать, что ДНК животного представляет собой текст, описывающий те миры, где предки животного подвергались отбору. Рыбья генетическая Книга мертвых рассказывает о морях, в которых жили предки рыб. У нас же, у людей, как и у большинства прочих млекопитающих, действие первых глав книги разворачивается в море, а последних – на суше. В книге китов, дюгоней, морских игуан, пингвинов, тюленей, морских львов, а также черепах – причем как морских, так и, что примечательно, сухопутных – имеется и третья часть, повествующая об их героическом возвращении на тот полигон, откуда они вышли в далеком прошлом: в море. Но у наземных черепах – и их случай, по-видимому, уникален – есть еще и четвертая часть книги, посвященная окончательному (хотя кто знает!) повторному возвращению, на сей раз опять на сушу. Есть ли еще хоть одно животное, чья генетическая Книга мертвых представляет собой такой палимпсест с многочисленными эволюционными виражами?

Лично для меня последней возможностью увидеть[254] Дугласа Адамса в качестве оратора стала конференция «Цифровая биота», проходившая в сентябре 1998 года в Кембридже. Кстати говоря, сегодня ночью мне приснилось похожее мероприятие: небольшая встреча, организованная единомышленниками – людьми, похожими на Дугласа, обитателями диких пустынных земель «Здесь живут диджерати», пролегающих между зоологией и информатикой, где он так любил бывать. Естественно, он тоже присутствовал и находился в центре внимания (так казалось мне, хотя он с его непомерной и щедрой на шутки скромностью высмеял бы такую формулировку). У меня было это свойственное снам ощущение, когда ты знаешь, что он умер, но ничуть не находишь странным видеть его среди нас, слышать, как он говорит о науке и смешит нас своим неповторимым научным остроумием. За обедом он увлеченно рассказывал нам о какой-то поразительной адаптации у неких рыб и поведал, что для ее возникновения у форели достаточно всего двадцати семи мутаций. Жаль, что мне не удалось запомнить, в чем конкретно заключалось то замечательное приспособление, поскольку именно нечто подобное Дуглас мог где-нибудь вычитать, а именно такую подробность, как «двадцать семь мутаций», – присочинить.

От Кембриджа до острова Комодо (от диджерати до драконов) – не расстояние для мечтателя, так что рыбой, о которой говорил Дуглас, вполне мог оказаться илистый прыгун, вдохновивший его на размышления о предках в конце главы о комодских ящерах. Обратиться к илистым прыгунам и к жившим 350 миллионов лет назад их (а также нашим) предшественникам, чтобы завершить главу о варанах и вместе с тем утолить ноющее чувство вины из-за того, что не вступился за злополучную козу, – вот яркий пример писательской виртуозности. В качестве метафоры всплывает даже несчастная курица, вернувшаяся на сцену в своей трагикомической роли, дабы создать атмосферу неловкости и подвести нас к основной героине этого эпизода – жалобно блеющей козе.

Решение посвятить особый раздел этой книги юмору в каком-то смысле надуманное. И если вы читали подряд, то знаете почему: шутливость просвечивает сквозь все творчество Докинза, даже когда затрагиваются самые печальные темы и цвет юмора приближается к черному, не говоря уже о менее серьезном контексте, где ничто его не сдерживает. Зачем же тогда нужен такой раздел? Я всегда с недоумением и не без раздражения наталкиваюсь то там, то сям – в интервью или в соцсетях – на высказывания в духе того, что, мол, «Ричард Докинз, конечно, очень умный человек, но чувства юмора у него нет» или «Проблема атеистов в том, что они лишены чувства юмора». Это настолько вопиюще неверно, что я нахожу позволительным – и соответствующим научному подходу – предъявление некоторых доказательств.

Семь представленных здесь экспонатов были отобраны, чтобы познакомить вас как с придуманными Ричардом Докинзом комическими персонажами, так и с его собственным значительным талантом юмориста – в диапазоне от виртуозной стилизации до неистощимой фантазии и наивыразительнейшей иронии. Их объединяют то остроумие и та живость языка, которыми пронизано столь многое в читаемой вами книге. Здесь эта золотая жила выходит на поверхность.

Как известно, именно поиски золота разбудили дракона из повести в жанре фэнтези «Хоббит» Толкина, где храбрый обыватель Бильбо предостерегал сам себя: «Неразумно смеяться над живым драконом»[256]. Ричард и не подумал бы испугаться огнедышащего чудовища, но его рвение пронзать все жестокое и заслуживающее осмеяния вполне могло бы заставить какого-нибудь волшебника удивленно поднять бровь.

Для пародии и для сатиры в равной степени требуются тонкий слух, улавливающий интонации, и опытная рука, хорошо владеющая словом. Пародия как сатира требует особенно метких выпадов, и «Сбор средств в поддержку веры» настолько приближен к звучанию голоса ревностного приверженца «нового лейборизма», что трудно этого не почувствовать – к стыду золотой молодежи времен некоего премьер-министра, которая, несомненно, узнает свой жаргон, направленный против нее же.

Не менее метко бьющие в цель и с легкостью доносящие свое отнюдь не легковесное содержание (развенчание богословской концепции искупления и краткое описание механизма эволюции путем естественного отбора), две зарисовки в подражание Вудхаусу – «Великая автобусная тайна» и «Джарвис и генеалогическое древо» – это чистое наслаждение, а также дружеское подмигивание мастеру английского стиля, вплоть до тетушкиных шагов на пороге.

Понятно, что сатира может быть как предельно серьезной, так и смешной до колик. Яркое свидетельство тому – следующий рассказ «Яр-гиеил». Принимая во внимание, с каким постоянством Ричард берется за неблагодарную, как правило, задачу нести знамя разума на враждебную территорию, его умение сохранить не только живое чувство иронии, но и легкость мазка, даже когда речь идет о самых мрачных предметах, можно, несомненно, считать немаловажным достижением.

Немало здесь и компанейского юмора – такого, чтобы посмеяться вместе как с охотниками на драконов, так и, наоборот, с их любителями. От Пелама Гренвилла Вудхауса – к Роберту Машу, «мудрому патриарху любителей динозавров». Здесь и наследие книжной велеречивости, и товарищество любителей языка и его возможностей – бесспорно, Ричард тут в своей стихии. В предисловии к книге Маша «Как содержать динозавров в неволе» он выказывает собственную любовь к литературным шуткам, чтобы затем с нескрываемым восторгом и радостью перейти в параллельный мир, взять дирижерскую палочку в свои руки и завершить все энергичной кодой.

Наконец, после усиленной динозавровой диеты – строгая краткость двух хлестких сатирических зарисовок. Первая из них, «Аторизм: будем надеяться, эта мода надолго», с неприкрытым ликованием и отточенным мастерством обращает формулировки и аргументацию современных теологов против них самих, а завершающие раздел «Законы Докинза» восполняют неловкую нехватку в гардеробе философских рассуждений и пристегивают лоскут важной истины заточенным, как булавка, остроумием.

Такое произвело бы впечатление даже на Гэндальфа.

Дорогие верующие,

на самом деле я обращаюсь к вам по поводу сбора пожертвований для чудного Фонда Тони Блэра, цель которого – «продвигать уважение и понимание в отношении к главным мировым религиям и наглядно демонстрировать, что в современном мире вера представляет собой могучую силу добра». Мне хотелось бы вкратце обсудить с вами ключевые пункты недавнего текста в New Statesman, написанного Тони (он любит, чтобы так его называли все, независимо от веры, и даже вообще неверующие, – вот какой он продвинутый!).

Я прогуливался по Риджент-стрит, любуясь рождественским убранством, как вдруг увидел автобус. Один из тех автобусов-«гармошек», от которых мэры все время громогласно грозятся избавиться. Когда он проезжал мимо, я посмотрел на него, и мне сразу же бросилась в монокль надпись. Я едва удержался на ногах от изумления. Когда же я взял курс на клуб «Отстой», где собирался принять чего-нибудь бодрящего по случаю праздника, еще один такой же паршивец чуть не сбил меня, и я увидел ту же надпись у него на боку. Как известно моим постоянным читателям, в «Отстое» можно найти весьма глубоких мыслителей, но ни один из них не сумел пролить свет на эту автобусную загадку, которую я раздраженно перед ними выкатил. Никто, даже Паинька Постлтуэйт, прикормленный клубный интеллектуал. Тогда мне пришлось довериться высшей силе.

– Джарвис! – проорал я, препровождая себя в свое родовое гнездо посредством дверного ключа и роняя на ходу в прихожей шляпу и трость в нетерпении услышать своего оракула. – Послушай, Джарвис, что там с этими автобусами?

– Сэр?

– Ну, знаешь, Джарвис, автобусы, ребята из команды «Что так грозно тут ревет?»[259], ну, «гармошки», транспорт, перегибающийся посередине. Что происходит? Какого черта эта автобусная кампания?

– Видите ли, сэр, я понимаю, что, хотя зачастую гибкость и считается достоинством, конкретно эта разновидность омнибусов всеобщего одобрения не вызвала. Мэр Джонсон…

– Забудь про мэра Джонсона, Джарвис. Отставь Бориса на задний план и наведи резкость на автобусы. Я сейчас говорю не об их изгибаемости per se, если я правильно выразился.

– Абсолютно правильно, сэр. В буквальном смысле эта латинская фраза может быть истолкована как…

– Начхать на латинскую фразу. Забудь про изгибаемость. Сосредоточься на лозунге, украшающем их бок. Оранжево-розовое видение, которое проносится перед тобой, прежде чем ты успеешь как следует его прочесть. Что-то вроде: «Бога треклятого нет, так что прикрой свою варежку и пойди промочи горло с ребятами». По крайней мере, общий смысл был таков – мелкого шрифта я мог и не разобрать.

– О да, сэр, это наставление мне известно: «Бога, вероятно, нет. Прекращай беспокоиться и наслаждайся жизнью».

– Вот-вот, Джарвис, прямо в яблочко. Вероятно, нет Бога. Как это понимать? Разве Бога нет?

– Ну, сэр, иные скажут: все зависит от того, что вы имеете в виду. Все, что вытекает из абсолютной природы какого-либо атрибута Бога, должно обладать вечным и бесконечным существованием, иными словами, через посредство этого атрибута все это вечно и бесконечно[260]. Вот вам, если хотите, Спиноза.

– Благодарю, Джарвис. Не откажусь. Никогда о нем не слышал, но все, что выходит из твоего шейкера, неизменно ударяет в голову и достигает таких глубин, куда другие коктейли не дотягиваются. Давай мне большую «Спинозу» – взболтать, но не смешивать.

– Нет, сэр, мое упоминание касалось философа Спинозы, основателя пантеизма, хотя некоторые предпочитают говорить о панентеизме.

– Ах, тот Спиноза, да-да, припоминаю, он был твоим другом. Часто видитесь с ним в последнее время?

– Нет, сэр, я не присутствовал в семнадцатом столетии. Спинозу крайне высоко ценил Эйнштейн.

– Эйнштейн? Это тот тип с шевелюрой и без носков?

– Да, сэр, его небезосновательно считают лучшим физиком всех времен.

– Ну, значит, он-то нам и нужен. Верил ли Эйнштейн в Бога?

– Не в общепринятом значении персонифицированного божества, сэр, и он чрезвычайно настаивал на этом пункте. Эйнштейн верил в Бога Спинозы, проявляющегося в упорядоченной гармонии сущего, а не в такого Бога, которого заботят людские судьбы и поступки.

– Боже, Джарвис, это слегка напоминает мяч с выкрутасами[261], но, кажется, я уловил смысл. Бог – это просто другое обозначение для лона природы, так что мы впустую тратим время, когда зафутболиваем молитвы и славословия в его сторону, так?

– Именно, сэр.

– Если только тут вообще можно говорить о сторонах, – добавил я мрачным тоном, ибо способен углядеть глубокий парадокс не хуже любого другого – спросите кого угодно в «Отстое». – Но, Джарвис, – добавил я, ошарашенный неприятной мыслью, – значит ли это, что я так же впустую потратил время, когда выиграл тот школьный приз за знание закона Божьего? В тот первый и единственный раз, когда этот король вонючек, преподобный Обри Апкок, пробормотал в мой адрес нечто вроде похвалы? То была высшая точка моих академических достижений, и что же: оказывается, я все завалил, все запорол, выбыл из гонки еще до старта?

– Не совсем так, сэр. Некоторые части Священного Писания обладают высокими поэтическими достоинствами – особенно в том английском переводе, который известен под названием Библии короля Иакова или «авторизованной версии 1611 года». Стихи Книги Екклесиаста и кое-кого из пророков редко оказывались превзойденными, сэр.

– Дело говоришь, Джарвис. Суета сует, сказал Екклесиаст[262]. Кстати говоря, а кто он был такой?

– Это неизвестно, сэр, но компетентные люди сходятся во мнении, что он был мудр. Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей[263]. Порой он проявлял весьма заразительную меланхолию, сэр. И отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы[264]. У Нового Завета, сэр, тоже есть свои поклонники. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного…[265]

– Забавно, что ты упомянул об этом, Джарвис. Ведь как раз этот отрывок я и процитировал преподобному Обри, что вызвало нехилые покашливания и переминания с ноги на ногу.

– Вот как, сэр? И что же именно причинило неудовольствие покойному директору?

– Да вся эта ботва про смерть за наши грехи, про искупление и жертву. Все вот это «и бичеванием его мы исцелились»[266]. Будучи в некотором роде не понаслышке знаком с бичеванием, которое прописывал нам старина Апкок, я выложил ему напрямик: «Когда я совершаю прегрешение…» Или «преступление»? Джарвис, как правильно?

– И так и так сгодится, сэр, все зависит от тяжести проступка.

– В общем, я ему и говорю, что, когда меня застукивали за совершением прегрешения или преступления, я мог ожидать, что скорое возмездие обрушится прямехонько на то, чем Вуфтер просиживает свои штаны, а не на невинный тыл какого-нибудь бедолаги, если ты понимаешь, о чем я.

– Разумеется, сэр. Легитимность такого принципа, как козел отпущения, всегда была сомнительной с точки зрения и морали, и юриспруденции. Некоторые современные варианты пенитенциарной теории вообще ставят под сомнение правомерность самой идеи воздаяния, даже когда наказуемый действительно совершил преступление. Соответственно, оправдать при этом подмену виновного невиновным еще затруднительнее. Приятно слышать, что вас пороли за дело, сэр.

– Несомненно.

– Простите, сэр, я и не помышлял…

– Ни слова больше, Джарвис. Я не задет. Никакой тени между нами не пробегало. Мы, Вуфтеры, знаем, когда надо просто сказать «Проехали». Есть кое-что поважней. Я не закончил свою мысль. На чем бишь я остановился?

– В своих изысканиях вы едва успели затронуть вопрос о несправедливости субститутивных наказаний, сэр.

– Да, Джарвис, ты отлично сформулировал. Несправедливость – вот-вот. Она бьет по башке так, что грохот стоит на всю округу. И чем дальше, тем хуже. А теперь следуй за моей мыслью по пятам, словно пума. Иисус – это ведь был Бог, так?

– В соответствии с догматом Троицы, провозглашенным первыми Отцами церкви, сэр, Иисус был второй ипостасью триединого Бога.

– Так я и думал. Значит, Бог – тот самый, что сотворил мир и был достаточно смекалистым, чтобы нырнуть в глубину, оставив Эйнштейна барахтаться на мелководье, всемогущий и всеведущий создатель всего, что движется и колышется, этот алмаз для глаз, источник мудрости и силы – не сумел придумать лучшего способа простить нас, чем обратиться в полицию и сдать самого себя с потрохами. Джарвис, ответь мне на один вопрос. Если Бог хотел простить нас, то почему он не взял да и не простил? Зачем пытки? С чего вдруг бичи и скорпионы, гвозди и предсмертные муки? Почему бы просто не простить нас? Прокрути-ка это на своей вертушке.

– Поистине, сэр, вы превзошли самого себя. Трудно высказаться красноречивее. И с вашего позволения осмелюсь добавить, сэр, что вы могли бы не останавливаться на достигнутом. Согласно многим пользующимся громадным авторитетом высказываниям классических богословов, основным прегрешением, которое искупил Иисус, был первородный грех Адама.

– Чтоб тебя! А ты ведь прав. Помню, как я излагал эту точку зрения не без энергии и пыла. Я вообще склонен думать, что мог именно тогда склонить чашу весов в свою пользу и сорвать банк в том состязании на знание закона Божьего. Но продолжай, Джарвис, ты меня на удивление заинтриговал. В чем заключался Адамов грех? Поди, что-нибудь пикантненькое. Что-нибудь такое, что должно было потрясти преисподнюю до основания.

– Принято думать, что он попался на поедании яблока, сэр.

– Вломился[267] в чужой сад? И только-то? Так вот какой был грех, который Иисусу пришлось искупать – или, если угодно, заглаживать? Мне приходилось слышать про око за око и зуб за зуб, но чтобы распять за стыренное яблоко! Джарвис, ты, часом, не подналег на вино для готовки? Ведь ты это, конечно, не всерьез?

– В Книге Бытия конкретная видовая принадлежность похищенного продукта питания не указана, сэр, но издавна повелось считать его яблоком. Впрочем, вопрос тут сугубо формальный, так как благодаря современной науке мы знаем, что Адама на самом деле не существовало и, следовательно, грешить ему было, по всей вероятности, не слишком сподручно.

– Джарвис, тут без шоколадного ликера не разберешь, а то и без целой пестрой устрицы[268]. То, что Иисуса замучили, чтобы искупить грехи каких-то других ребят, – уже перебор. Все стало еще хуже, когда ты сообщил мне, что этот другой парень был всего один. Ну а уж то, что весь его грех состоял в том, чтобы свистнуть ранетку, – вообще полный мрак. Теперь же ты заявляешь, будто негодяя и вовсе не бывало. Я не славлюсь большим размером своих шляп, но даже мне понятно, что это полное ку-ку.

– Сам бы я не рискнул сформулировать данную мысль таким образом, но в том, что вы говорите, есть много верного, сэр. Дабы несколько смягчить ее, мне, возможно, следовало бы упомянуть, что современные богословы трактуют миф об Адаме скорее в символическом ключе, нежели буквально.

– В символическом, Джарвис? В символическом? Но бичевание-то не было символическим. Гвозди в кресте символическими не были. Если бы я, будучи уложен поперек того стула в кабинете преподобного Обри, объявил, что мое прегрешение – или, если хочешь, преступление – не более чем символ, как ты думаешь, что бы мне на это ответили?

– Легко могу представить себе, что столь опытный педагог отнесся бы к подобным оправданиям с изрядной долей скептицизма, сэр.

– Так оно и вышло бы. Ты прав. Апкок был суровый дядька. У меня до сих пор ноют старые побои в сырую погоду. Но, быть может, я просто недостаточно проницателен – или, лучше сказать, набил себе недостаточно шишек – в вопросах символизма?

– Ну, сэр, некоторые, пожалуй, решили бы, что вы самую малость поспешны в своих суждениях. Какой-нибудь теолог, вероятно, стал бы утверждать, что символический грех Адама – не такой уж и пустяк, раз он символизирует все прегрешения человечества, в том числе и еще не совершенные.

– Джарвис, это чистейший бред сивой кобылы. «Еще не совершенные»? Позволь мне попросить тебя мысленно вернуться к той зловещей сцене в директорском кабинете. Предположим, я бы подал голос со своей позиции поперек стула и сказал бы: «Господин директор, после того как вы от души всыплете мне мои законные шесть, могу ли я почтительно попросить еще шестерку в счет всех остальных провинностей – или грешков, – какие мне захочется или не захочется совершить в неопределенном будущем? Ах да, и пусть это касается не только моих будущих проступков, но и прегрешений всех моих приятелей». Что-то тут не сходится. Вообще ни в какие ворота не лезет и ни на что не похоже.

– Надеюсь, вы не сочтете за дерзость, сэр, если я скажу, что склонен с вами согласиться. А теперь, если позволите, сэр, я бы хотел продолжить украшать комнату падубом и омелой, приготовляясь к ежегодным рождественским празднествам.

– Украшай, если тебе так хочется, Джарвис, но, должен признаться, я больше не вижу в этом толку. Полагаю, дальше ты мне скажешь, что на самом деле Иисус не рождался в Вифлееме и не было ни ясель, ни пастухов, ни волхвов, идущих за звездой на востоке.

– Не было, сэр. Начиная с девятнадцатого века сведущие исследователи отвергли все перечисленное как сказки, зачастую придуманные ради того, чтобы соответствовать пророчествам Ветхого Завета. Прелестные сказки, но лишенные исторического правдоподобия.

– Этого-то я и опасался. Ну давай, выкладывай начистоту. Ты веришь в Бога?

– Нет, сэр. О, сэр, мне следовало бы упомянуть об этом раньше: звонила миссис Грегстед.

Я побледнел с головы до пят.

– Тетя Августа? Она ведь не придет сюда?

– Она действительно упомянула о подобном намерении. Если я правильно понял, она предложила мне уговорить вас сопровождать ее в церковь на Рождество, ибо придерживается мнения, что это могло бы вас исправить, хотя она и высказывает неуверенность в том, исправимы ли вы вообще. Подозреваю, что именно ее шаги раздаются сейчас на пороге. Если бы я мог предложить кое-что, сэр…

– Что угодно, Джарвис, да побыстрее.

– Я отпер пожарный выход, чтобы он был наготове, сэр.

– Джарвис, ты заблуждаешься: Бог есть.

– Премного благодарен вам, сэр. Рад стараться.

– Говорю тебе, Джарвис, столпись!

– Сэр?

– За мной! Так правильнее?

– Это военное выражение, сэр, используемое офицерами, когда те требуют, чтобы их подчиненные двигались по направлению к ним.

– Так и есть, Джарвис. Свой слух ко мне склони[270].

– И это высказывание, сэр, тоже годится. Марк Антоний…

– Забудь про Марка Антония. Дело серьезное.

– Хорошо, сэр.

– Как тебе известно, Джарвис, в областях, лежащих к северу от запонки для воротничка, Б. Вуфтер котируется не слишком высоко. Тем не менее на моем счету имеется один грандиозный учебный триумф. Бьюсь об заклад, ты не знаешь, о чем речь.

– Вы часто о нем упоминали, сэр. В подготовительной школе вы выиграли приз за знание закона Божьего.

– Да, выиграл – к плохо скрываемому удивлению преподобного Обри Апкока, хозяина и главного тюремщика в том поганом гадюшнике. И с тех пор, хоть и не будучи большим охотником таскаться по заутреням и вечерням, я всегда питал слабость к Священному Писанию – как называем его мы, специалисты. Ну а теперь перейдем к самой соли. Или к сути?

– Очень хорошо сказано, сэр. В наши дни можно еще нередко услышать «к конкретике».

– Дело в том, Джарвис, что мне как ценителю издавна особенно нравилась Книга Бытия. Бог создал мир за шесть дней, так ведь?

– Как вам сказать, сэр…

– Начав со света, он быстро рванул дальше: создал растения и всяких ползающих тварей, чешуйчатых существ с плавниками, наших пернатых друзей, что чирикают в листве, пушистых братьев наших меньших, прячущихся в кустах, и наконец, если не останавливаться на деталях, он создал ребят вроде нас, а затем улегся в гамак и устроил себе заслуженную сиесту на седьмой день. Так?

– Да, сэр. Если мне позволено будет так выразиться, это красочно составленное резюме одного из величайших мифов о нашем происхождении.

– Но ты послушай дальше. На рождественской вечеринке клуба «Отстой» один приятель сел мне на уши за рюмочкой освежительного. Судя по всему, есть такой тип, которого зовут Дарвин, и он говорит, будто вся Книга Бытия – бред, каких нет. Профессора чересчур расхвалили нам Бога. А выходит, он и не создавал всего. Есть какая-то штука, называется проболюция…

– Эволюция, сэр. Теория, которую выдвинул Чарльз Дарвин в своей великой книге «Происхождение видов», вышедшей в 1859 году.

– Она самая. Эволюция. Прикинь, этот дарвиновский придурок хочет, чтобы я поверил, будто мой прапрадед был кем-то вроде косматого едока бананов, чесался пальцами ног и перепрыгивал с дерева на дерево. А теперь, Джарвис, скажи мне вот что. Если мы произошли от шимпанзе, то почему эти шимпанзе до сих пор на месте как штык? Я не далее как в прошлом месяце видел одного в зоопарке. Почему они все не превратились в членов клуба «Отстой» (или «Атеней», в зависимости от вкуса)? Пошевели-ка извилинами.

– Осмелюсь сказать, сэр, ваше беспокойство зиждется на заблуждении. Мистер Дарвин не утверждал, будто мы происходим от шимпанзе. Шимпанзе и мы произошли от общего предка. Шимпанзе – современные человекообразные обезьяны, которые, как и мы, изменились с тех пор, когда этот предок жил.

– Гм, ну что ж, кажется, я понял, к чему ты клонишь. Точно так же и мой отвратительный кузен Джордж, и я – оба мы произошли от общего деда. Но каждый из нас двоих не больше похож на старого греховодника, чем другой, и ни один не носит бакенбардов.

– Именно так, сэр.

– Но не расслабляйся, Джарвис. Мы, закоренелые знатоки закона Божьего, отягощенные этим знанием, так просто не сдаемся. Конечно, папаша моего старика был древним волосатым уродцем, но все же он не из тех, кого можно было бы назвать шимпанзе. Я отчетливо его помню. Будучи весьма далек от того, чтобы волочить свои пальцы по земле, он держался прямо, с военной выправкой (по крайней мере, за исключением последних лет и тех случаев, когда находился под воздействием нескольких рюмок портвейна). А фамильные портреты в старом родовом гнезде, Джарвис! Мы, Вуфтеры, внесли тогда свою лепту при Азенкуре, и однако же во время всего этого «Бог за Гарри, за Англию! Святой Георг на помощь!»[271] и прочей подобной ботвы никаких обезьян в войсках не было.

– Я думаю, сэр, что вы недооцениваете масштабы времени, о которых идет речь. После битвы при Азенкуре прошло всего несколько столетий. А наш общий с шимпанзе предок жил более пяти миллионов лет назад. Могу ли я осмелиться на небольшой полет фантазии, сэр?

– Разумеется, можешь. Валяй, осмеливайся – твой молодой хозяин дает тебе свое благословение.

– Предположим, сэр, чтобы попасть на битву при Азенкуре, вам нужно пройти назад во времени одну милю.

– Это, типа, как отсюда до «Отстоя»?

– Да, сэр. Чтобы в том же масштабе дойти до нашего общего с шимпанзе предка, вам придется прошагать все расстояние от Лондона до Австралии.

– Бог ты мой, Джарвис, весь путь до страны чуваков, у которых со шлемов свисают пробки! Тогда неудивительно, что на фамильных портретах нет ни одной обезьяны и что среди друзей-вперед-еще-одна-попытка, пробивавшихся сквозь пролом[272] при Азенкуре, не встречались низколобые любители постучать кулаками в грудь.

– Все верно, сэр, а чтобы добраться до предка, общего с рыбами…

– Обожди-ка минутку, притормози. Уж не собираешься ли ты теперь сказать, будто нашим предком было нечто, что чувствовало бы себя на бутерброде как дома?

– У нас с современными рыбами были общие предки, сэр, и если бы вы их увидели, то, несомненно, назвали бы их рыбой. Вы можете смело говорить, что мы происходим от рыб, сэр.

– Джарвис, иногда ты слишком много себе позволяешь. Впрочем, если посмотреть на Гасси Хек-Уортла…

– Я не посмел бы сам сделать такое сравнение, сэр. Но, если позволите, я мог бы продолжить свою воображаемую прогулку во времени, сэр. Дабы добраться до предка, общего с нашими рыбьими родственниками…

– Дай-ка угадаю: пришлось бы обойти весь хренов шарик, вернуться в исходную точку и уткнуться в собственную спину?

– Существенное преуменьшение, сэр. Вам пришлось бы дойти пешком до Луны и обратно, а затем снова пуститься в путь и проделать этот маршрут еще раз.

– Джарвис, это уже чересчур для парня, у которого с утра голова раскалывается. Прежде чем я смогу вместить следующую порцию, смешай мне какой-нибудь из твоих бодрящих напитков.

– У меня есть один под рукой, сэр. Я приготовил его загодя, когда понял, в сколь поздний час вы вернулись из своего клуба вчера вечером.

– Молодчина, Джарвис. Но постой, вот ведь еще какая штука. Этот дарвиновский чувак насвистел мне, будто все произошло случайно. Все равно как крутануть рулетку в Ле-Туке. Или как Неженка Снодграсс попал тогда в лунку с одного удара – и весь клуб потом целую неделю пил за его счет.

– Нет, сэр, это неверно. Естественный отбор – не вопрос случая. Мутация – случайный процесс. А естественный отбор – нет.

– Если тебя не затруднит, Джарвис, возьми разбег и повтори свою подачу. Но в этот раз запусти мяч помедленнее и не крученый. Что такое мутация?

– Прошу прощения, сэр, я слишком много на себя взял. Слово «мутация» происходит от латинского существительного женского рода mutatio – «изменение» – и означает ошибку при копировании гена.

– Вроде опечатки в книге?

– Да, сэр, и, подобно опечатке, мутация не слишком часто приводит к усовершенствованию. Изредка, впрочем, все-таки приводит. В таком случае у нее больше шансов сохраниться и, как следствие, быть переданной дальше. Это и есть естественный отбор. Мутации, сэр, случайны в том смысле, что не имеют никакой тенденции к улучшению. Отбор же, напротив, автоматически предрасположен улучшать, если под улучшением понимать способность к выживанию. Тут почти что напрашивается афоризм: «Мутация предполагает, а отбор располагает».

– Довольно изящно, Джарвис. Сам придумал?

– Нет, сэр, эта шутка – анонимная пародия на Фому Кемпийского.

– Итак, Джарвис, давай-ка посмотрим, крепко ли я ухватил проблему за мягкое место. Мы видим какую-нибудь штуковину вроде глаза или сердца, которая выглядит как четкая задумка, и ломаем голову, как она, черт побери, сюда попала.

– Так точно, сэр.

– Появиться по чистой случайности она не могла, поскольку это было бы вроде попадания Неженкой в лунку с одного удара – как тогда, когда всю неделю у нас была бесплатная выпивка.

– В каком-то смысле это было бы даже невероятнее, чем отмеченный возлияниями подвиг достопочтенного мистера Снодграсса с клюшкой. Воссоединение всех частей человеческого организма исключительно в силу счастливого случая было бы примерно столь же невероятным, сколь попадание мистером Снодграссом в лунку с одного удара после того, как ему завязали глаза и закружили так, чтобы он не имел ни малейшего представления ни о том, где установлен мяч, ни в каком направлении находится лужайка. И если бы при всем при том ему было позволено сделать свой единственный удар только поленом, сэр, вот тогда его шансы попасть в лунку были бы сравнимы с возможностью составить человеческое тело случайным перемешиванием его частей.

– А что, если бы Неженка заблаговременно принял слегка на грудь, Джарвис? Кстати говоря, весьма вероятно, что так оно и было.

– Возможность попадания в лунку с одного удара достаточно мала, сэр, а наши расчеты достаточно приблизительны, так что мы вправе пренебречь возможными последствиями приема стимуляторов на алкогольной основе. Угол, стягиваемый лункой к точке удара…

– Довольно, Джарвис. Не забывай, что у меня болит голова. Что мне ясно видно сквозь туман, так это что шальной случай – просто неудачник, обреченный на провал, и его сразу можно сбросить со счетов. Ну так откуда же все-таки берутся сложные работающие штуковины вроде человеческого организма?

– Ответ на этот вопрос, сэр, был великим достижением мистера Дарвина. Эволюция осуществляется постепенно и на протяжении очень долгого времени. Каждое поколение отличается от предыдущего незначительно, и уровень невероятности, необходимый в каждом конкретном поколении, отнюдь не чрезмерен. Однако по прошествии достаточно большого количества миллионов поколений конечный результат может оказаться действительно невероятным и выглядеть так, будто его спроектировал искусный инженер.

– Но он только выглядит работой какого-нибудь вооруженного штангенциркулем вундеркинда с чертежной доской и миллионом ручек, торчащих из нагрудного кармана?

– Да, сэр, иллюзия замысла возникает из-за накопления большого количества незначительных усовершенствований, каждое из которых достаточно мало для того, чтобы появиться в результате одной мутации, но процесс последовательного их накопления настолько длителен, что создает итоговый продукт, не способный появиться в силу единовременной удачи. Было предложено сравнение с медленным восхождением по пологим склонам того, чему дали несколько кричащее название горы Невероятности, сэр.

– Джарвис, это дусра[273], а не идея, и я думаю, что начинаю въезжать. Выходит, я не слишком заблуждался, когда назвал эволюцию «проболюцией», так ведь?

– Не слишком, сэр. Данный процесс чем-то напоминает выведение скаковых лошадей. Путем проб коннозаводчики выясняют, какие лошади бегают быстрее, и отбирают самых быстроногих в качестве прародителей для будущих поколений. Мистер Дарвин осознал, что и в природе действует тот же самый принцип – и ему не нужны ни селекционеры, ни пробы. Особи, которые бегают быстрее, автоматически подвергаются меньшей опасности, что их поймают львы.

– Или тигры, Джарвис. Тигры очень проворны. Чарномаздран Брахмапур рассказал мне об этом в «Отстое» буквально на прошлой неделе.

– Да, сэр, и тигры тоже. Легко могу себе представить, что у его высочества была масса возможностей наблюдать их со спины своего слона. Вся суть, или соль, в том, что самые быстроногие лошадиные индивиды выживают, дабы размножиться и передать дальше гены, сделавшие их быстроногими, поскольку эти особи с меньшей вероятностью оказываются съедены крупными хищниками.

– Клянусь Юпитером, это логичнее некуда! И подозреваю, что самые быстрые тигры тоже начинают плодиться, ведь им первым удается заграбастать свой непрожаренный бифштекс со всеми потрохами в придачу и таким образом выжить, чтобы завести тигрят, которые, когда подрастут, тоже будут шустро бегать.

– Верно, сэр.

– Но это потрясающе, Джарвис. Это прямо-таки как трижды попасть в двадцатку. И то же самое срабатывает не только для лошадей и тигров, но и для всего остального?

– Именно так, сэр.

– Но погоди минутку. Как я понял, это разносит Книгу Бытия в пух и прах. И где же тогда оказывается Бог? Судя по тому, что говорит этот дарвиновский тип, Богу остается не так уж много работы. Я хочу сказать, уж мне-то известно, что такое недозанятость, и, если ты видишь, к чему я клоню, Бог-то оказывается недозанятым.

– Чистая правда, сэр.

– Тогда, ну… Да черт подери! В смысле, почему же мы в таком случае вообще верим в Бога?

– В самом деле, почему, сэр?

– Джарвис, это поразительно. Нелегковерно!

– Невероятно, сэр.

– Да, невероятно. Теперь я буду смотреть на мир новыми глазами, а не через тусклое стекло, как говорим мы, библеисты. Не утруждай себя этим коктейлем. Кажется, он мне больше не нужен. Я чувствую себя как бы освобожденным. Лучше принеси мою шляпу, трость и бинокль, который тетушка Дафна подарила мне на последних скачках в Гудвуде. Я пойду в парк любоваться деревьями, бабочками, птицами и белками, изумляясь всему, что ты мне поведал. Ты ведь не возражаешь, если я немного поизумляюсь тому, что ты мне рассказал, Джарвис?

– Вовсе нет, сэр. Изумление тут придется очень даже к месту, и другие джентльмены говорили мне, что испытали то же самое чувство освобождения, когда впервые вникли в подобные материи. Если бы мне было позволено предложить еще кое-что…

– Давай, Джарвис, предлагай, выкладывай все, мы всегда рады слышать твои предложения.

– Тогда, сэр, если вдруг у вас появится желание углубиться в этот предмет, у меня тут есть небольшой томик, с которым вам, возможно, было бы небезынтересно ознакомиться.

– По моим меркам он выглядит не таким уж и маленьким, ну да была не была – как называется книга?

– «Самое грандиозное шоу на Земле», сэр, а ее автор…

– Неважно, кто он, Джарвис. Твой друг – мой друг. Волоки ее сюда, я взгляну, когда вернусь. А теперь, если тебя не затруднит, бинокль, трость и сделанный на заказ головной убор благородного господина. Мне предстоит интенсивно поизумляться кое-чему.

Яр-гиеил (научное название: «яргиеил») – маслянистое вещество, обладающее мощным наркотическим эффектом, которое воздействует непосредственно на центральную нервную систему, вызывая целый ряд симптомов, зачастую проявляющихся в виде антиобщественного и саморазрушительного поведения. Это вещество может подвергать головной мозг ребенка необратимым изменениям, становящимся в зрелом возрасте причиной расстройств – в том числе опасных маний, с трудом поддающихся лечению. Четыре обреченных авиарейса 11 сентября 2001 года были следствием наркотического опьянения яр-гиеилом: все девятнадцать угонщиков находились тогда в тяжелой зависимости от препарата. Из истории мы знаем, что яргиеилизм был причиной таких зверств, как охота на салемских ведьм и массовые убийства коренных жителей Южной Америки конкистадорами. Яр-гиеил способствовал разжиганию большинства войн в средневековой Европе, а в менее давнишние времена – бойням, приведшим к разделению Индии, а также Ирландии.

Интоксикация яр-гиеилом может побудить изначально вменяемых людей избегать полноценной человеческой жизни и уединяться в закрытых сообществах закоренелых наркоманов. Обычно эти сообщества образованы исключительно лицами одного пола, и там категорически запрещена половая жизнь, что зачастую принимает форму одержимости. Отметим, что склонность к мучительному воздержанию от сексуальной активности проходит монотонным лейтмотивом через все пестрое разнообразие яргиеиловой симптоматики. Судя по всему, яр-гиеил не снижает либидо per se, но нередко порождает навязчивую потребность уменьшать сексуальное удовольствие других людей. Распространенный пример тому – свойственное многим пристрастившимся яргиеилистам сладострастное желание порицать гомосексуальность.

Подобно другим наркотикам, очищенный от примесей яр-гиеил в небольших дозах практически безвреден и может быть использован в качестве смазки на таких светских мероприятиях, как свадьбы, похороны и официальные церемонии. Специалисты расходятся во мнениях насчет того, насколько этот способ расслабиться в компании, сам по себе безобидный, представляет собой фактор риска для перехода на более сильнодействующие и вызывающие большее привыкание формы наркотика.

Средние дозы яр-гиеила, хотя и не несут прямой угрозы для жизни, могут искажать восприятие действительности. Из-за непосредственного влияния препарата на нервную систему не подтверждаемые никакими фактами убеждения приобретают иммунитет против доказательств из реального мира. Можно услышать, как, накачавшись маслянистой субстанцией, наркоманы разговаривают с пустотой или бормочут что-то себе под нос, пребывая в убеждении, что высказанные таким образом личные пожелания сбудутся – пусть даже придется заплатить благополучием других людей и некоторым нарушением законов физики. Это словесное недержание зачастую сопровождается странными тиками и жестикуляцией, навязчивыми повторяющимися движениями вроде ритмичных кивков головой в сторону стены или синдромом обсессивно-компульсивного ориентирования (СОКО: поворачивание пять раз в день лицом к востоку).

В больших дозах яр-гиеил галлюциногенен. Отпетые «торчки» могут слышать голоса в своей голове или испытывать столь явственные зрительные иллюзии, что жертвам таких галлюцинаций нередко удается убедить в их реальности и других. Человеку, который убедительно описывает свои особенно забористые видения, иногда поклоняются и даже подчиняются как своего рода вождю те, кто считает себя менее удачливыми. Такая патологическая приверженность может продолжаться долгое время после смерти породившего ее «вождя» и порой доходит до впадения в причудливый транс вроде людоедских фантазий с питьем его крови и поеданием его плоти.

Хроническое злоупотребление яр-гиеилом может приводить к так называемым «плохим приходам» – наркотическим кошмарам, когда человек страдает вселяющими ужас бредовыми состояниями, в том числе страхом пыток – не в реальности, а в воображаемом загробном мире. Подобные «плохие приходы» связаны с болезненными представлениями о возмездии, которые являются такими же характерными последствиями приема этого препарата, как и вышеупомянутая навязчивая боязнь половой жизни. Проявления культуры наказания, внушаемой яр-гиеилом, варьируют от «бичевания» и «плетей» до «побиения камнями» (особенно изменивших жен и жертв изнасилований) и «деманифестации» (ампутации одной руки) и даже до столь зловещих фантазий, как наказание не того или перевод стрелок – казнь одного за грехи других.

Вы, вероятно, подумали, что такой потенциально опасный и вызывающий зависимость наркотик должен возглавлять список запрещенных веществ, а тем, кто им торгует, уже вынесено несколько показательных приговоров. Но нет, его легко приобрести в любой точке мира, и для этого даже не нужен рецепт. Многочисленные профессиональные торговцы, объединенные в картели со строгой иерархией, открыто продают препарат как на перекрестках, так и в специально построенных зданиях. Некоторые из таких картелей умело обирают бедняков, отчаянно пытающихся наскрести на дозу. «Крестные отцы» занимают ответственные посты и вхожи к членам королевских семей, президентам и премьер-министрам. Правительства не просто смотрят на этот бизнес сквозь пальцы – они предоставляют ему налоговые льготы. Хуже того, они финансируют школы, основанные с конкретным намерением подсаживать детей на наркотик.

Написать эту статью меня вдохновило улыбающееся лицо одного счастливого человека на Бали. Он с восторгом встретил свой смертный приговор за жестокое убийство множества невинных отдыхающих, с которыми был совершенно не знаком и к которым не питал никакой личной неприязни. Кто-то из присутствовавших в зале суда был поражен, что в нем не было раскаяния. Какое там раскаяние – его реакция была откровенно веселой! Он размахивал кулаками в исступленной радости от того, что станет «мучеником» (если использовать жаргон этих наркоманов). Можете не сомневаться: его блаженная улыбка в нетерпеливом и полном незамутненной радости ожидании расстрела – не что иное, как улыбка «обдолбанного». Перед нами типичный пример заядлого наркомана, принявшего концентрированный, неочищенный, неразбавленный, высококачественный яр-гиеил.

Великие шутники не шутят. Они внедряют новые разновидности шуток, а затем помогают им эволюционировать или даже просто сидят и наблюдают, как те самовоспроизводятся, растут и снова дают рассаду. «Победительство» Стивена Поттера – единичная продуманная шутка, впоследствии подпитанная и поддержанная «самоутвердительством» и «подавительством». Шутка мутировала и эволюционировала так бурно и плодовито, что, нисколько не выцветая от повторений, лишь становилась все ярче и смешнее. Ее автор помогал ей в этом, подсаживая вспомогательные мемы: «военную хитрость» и «ход конем», псевдоакадемические сноски, а также вымышленных соавторов (Odoreida, Gatling-Fenn), которые запросто могли быть невымышленными. Теперь, спустя тридцать лет после смерти Поттера, если я, скажем, выдумаю слово «постмодернительство» или «ГМО-тельство», вы будете подготовлены к такой шутке и предрасположены переплюнуть ее своей. Большинство рассказов про Дживса – мутанты одной исходной шутки, которая опять-таки относится к такому типу юмора, который эволюционирует и вызревает, становясь не менее, а более смешным от пересказов. Аналогичными свойствами обладают и некоторые другие книги, например «1066 и все такое», «Мемуары ирландского магистрата-резидента» и, конечно же, «Леди Эддл вспоминает». Книга «Как содержать динозавров в неволе» принадлежит к этой великой традиции.

Еще с наших с ним студенческих времен Роберт Маш был не только шутником, но и плодовитым производителем новых эволюционных направлений в юморе. Если кто-то и был его предшественником, то разве что Псмит: «Заунывный вой, который ты слышишь, испускает волк нужды, примостившись у моего порога»[276], – именно таким я бы представил себе машевский способ сказать: «Я на мели». Псмитовским по духу был и глубокомысленно серьезный ответ Маша одной женщине, с которой он едва познакомился на какой-то вечеринке. Узнав, что Маш работает учителем в знаменитой школе, она задала невинный светский вопрос: «А вы берете девочек?» Он, не моргнув глазом, кратко ответствовал: «Время от времени», – и эта реплика, рассчитанная на то, чтобы привести собеседницу в замешательство, была произнесена с истинно псмитовской величавостью.

Вариации машевского воображения на тему «лопни моя селезенка» заставили весь круг его друзей заняться выдумыванием новых – становившихся все более и более причудливыми по мере того, как данный «вид» эволюционировал в микрокультуре наших мемов. То же самое касалось и названий пабов. Мы собирались обычно в заведении «Роза и корона» (где вообще-то по большей части и происходили ранние этапы этой эволюции), но редко называли его так прямолинейно. «Увидимся в „Соборе и желчном пузыре“» – вот что можно было услышать на одной из вех сего эволюционного пути. Более поздние образцы могли показаться забавными уже только в контексте своей филогенетической истории. Другим из посаженных Машем «растений» был бесконечно эволюционировавший вариант оборота «наш такой-то друг». Изначальным обращением к «Розе и короне» было «наш цветочный царственный друг», но его потомки обрели путем эволюции барочную загадочность и стали напоминать описания для кроссвордов, а для их расшифровки требовалось иметь классическое образование. Все эти виды машевского юмора в конечном итоге относились к типу, которому можно было бы дать название «невозмутимая иносказательность».

Но юный шутник Роберт Маш – полная противоположность серьезному исследователю, каким он стал в зрелости. И нигде его серьезность не проявляется так отчетливо, как в той книге, что вы держите в руках. Здесь собраны воедино накопленные им на протяжении всей жизни знания о динозаврах, об их повадках и об уходе за ними в болезни и в здравии. В кругах любителей динозавров его имя издавна вошло в поговорку. От манежей до аукционов, от скачек до угодий для охоты на птерозавров – ни на каком мероприятии заврофилы не чувствуют себя в полном сборе, покуда из уст в уста не начнет передаваться шепот: «Маш прибыл». Даже карнозавры как будто чувствуют присутствие этого знатока своего дела: их двуногая поступь становится более пружинистой, и они сильнее скалят свои испещренные бактериями зубы. Он всегда рад подбодрить пугливого компсогната похлопыванием по крупу и дать своевременный совет его владельцу.

Ваш комнатный динозавр достиг того трудного (чтобы не сказать неприятного) возраста, когда ему пора подрезать шпоры? Маш проконсультирует вас, как правильно провести эту процедуру, прежде чем все закончится слезами и непреднамеренным (о, совсем напротив, исполненным самых лучших чувств) вскрытием брюшной полости. Ваш охотничий динозавр стал чересчур увлекаться? Пока он не притащил вам слишком много загонщиков, вызовите Маша (хватка вашего «ретривера» может быть столь же слабой, сколь и стоны вашего егеря, взывающего о помощи, но всему есть предел). В тех вызывающих неловкость ситуациях, когда микрораптор забывает, что находится в гостиной, совет Маша будет тактичен и краток. А может быть, вы ищете партию перепревшего игуанодонового навоза для своего приусадебного участка? Маш – вот кто вам нужен!

Хотя сегодня Роберт Маш известен прежде всего как мудрый патриарх любителей динозавров, ему довелось проявить себя и в действии. Из тех, кто видел его верхом, немногие забудут, как беспечно он держался на Киллере, аккуратно направляя этого несравненного охотника через двадцатифутовые барьеры на очередной безупречно пройденный круг. Что касается объездки, то даже самец брахиозавра, энергично обузданный Машем, гарцевал бы не хуже чистопородного орнитомима. Когда он подгонял хлыстом ту знаменитую свору из двадцати пар велоцирапторов, его улюлюканье, от которого заколотилось бы сердце любого охотника, заставило бы застыть в жилах и без того холодную кровь несчастного бэмбираптора, забившегося в свою нору. Облаченный в узорчатые кожаные доспехи, Маш был не из тех, к кому можно отнестись с пренебрежением, – неудивительно, что в аравийских королевских домах он был очень востребован в качестве дорогостоящего консультанта. Во время оно его ухоженный птеродактиль, мастерским движением спущенный с привязи и поймавший ветер, набирал высоту великолепными кругами, прежде чем броситься на археоптерикса и схватить его, а в завершение удовлетворенно вытереть клюв о рукавицу.

Долгие годы многочисленные друзья и почитатели из сообщества любителей динозавров упрашивали Роберта изложить свой жизненный опыт в виде книги – так, как это умеет только он один. В результате появилось первое издание труда «Как содержать динозавров в неволе», которое, само собой разумеется, распродалось так быстро, что апатозавр не успел бы и хвостом махнуть. За те глухие годы, когда книги не было в продаже, замусоленные пиратские копии стали цениться как настоящее сокровище, ревностно хранимое в охотничьей сумке или в бардачке внедорожника. Необходимость во втором издании сделалась насущной, и я был безмерно счастлив оказаться орудием, которое, пускай и косвенно, поспособствовало его появлению («Кто нашел издателя, тот нашел благо», см. Притчи 18:22). Конечно же, это новое издание сильно выиграло от той переписки с динозавроводами всего мира, которую Маш вел не покладая рук.

Его книгу можно оценить с самых разных точек зрения. Она ни в коем случае не только лишь руководство для владельца, хотя в данном отношении и незаменима. Как бы ни были хороши изложенные в ней практические советы, написать ее мог только профессиональный зоолог, глубоко черпающий в своих теоретических познаниях и всесторонне эрудированный. Многие из приведенных здесь фактов подлинны. Мир динозавров всегда был полон поразительного и изумительного, и справочник Маша заставит вас поражаться и изумляться больше прежнего. В качестве богословской ремарки добавлю, что для креационистов (ныне так восхитительно переименовавших себя в теоретиков разумного замысла) книга станет неоценимым подспорьем в их битве с нелепой сплетней, будто человека от динозавров отделяет пропасть в шестьдесят пять миллионов лет на геологической шкале времен.

Как мог бы предостеречь нас и сам Роберт Маш, динозавр – это не просто подарок на Рождество, это на всю жизнь (на очень долгую жизнь в случае некоторых ящероногих). То же самое можно сказать и о данной книге. Тем не менее она будет превосходным рождественским подарком для каждого, вне зависимости от возраста, в течение многих лет.

Аторизм пользуется некоторой популярностью в настоящий момент. Возможен ли конструктивный диалог между валгаллианами и атористами? Если оставить в стороне наивных буквалистов, искушенные торословы давно уже перестали верить в материальную природу молота Тора. Однако духовная сущность молотковости остается громоподобным откровением, ослепительным, как молния, и молотологическая вера по-прежнему занимает особое место в эсхатологии неовалгаллианства, охотно поддерживая при этом конструктивный диалог с научной теорией грома – ведь сферы их влияния не пересекаются. Воинствующие атористы – сами себе враги. Не будучи сведущими в тонкостях торословия, они должны просто-напросто прекратить свою рьяную и нетерпимую борьбу с ветряными мельницами и относиться к вере в Тора исключительно с тем бережным уважением, каким она всегда пользовалась в прошлом. Как бы то ни было, они обречены на провал. Тор нужен людям, и ничто никогда не сможет убрать его из культуры. Чем вы собираетесь его заменить?

Эту шутку можно продолжать до бесконечности. Феминистское торословие предпочтет преуменьшить значимость патриархально твердых фаллических аспектов молота Тора. Торословие освобождения найдет общие интересы с рабочими, марширующими под знаменами с серпом и молотом. Ну а с точки зрения постмодернистского торословия понятие молота несет в себе мощный разрушительный смысл. Продолжайте сколько душеньке угодно.

Косноязычие в академической дисциплине расширяется, дабы заполнить вакуум присущей ей элементарности.

Бог никогда не проигрывает.

Со времен ньютоновского «стояния на плечах гигантов», да и прежде того, наука всегда была делом коллективным. И хотя отрицать, что некоторые из тех, кто ею занимается, порой недостаточно признавали сторонний вклад в свою работу, было бы совсем не характерной для Докинза «панглоссианской» благоглупостью, гораздо большее количество олицетворяют собой те коллегиальность, общность духа и взаимное уважение, которые в самой первой работе настоящего сборника были названы одними из главных научных ценностей. Разумеется, эти ценности, обогащенные личной привязанностью и нравственным чувством, свойственны не одним только ученым, но всему цивилизованному человечеству. Они прославляются в данном заключительном разделе, где представлена небольшая подборка личных высказываний в память или в честь других людей.

«Воспоминания о маэстро» были изначально опубликованы в качестве приветственного слова на конференции памяти лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине Нико Тинбергена. Речь здесь не только о высокой профессиональной оценке, но и о чувстве причастности, возникшем как результат совместных исследований и изысканий – привилегия, связанная с принадлежностью не просто к элитному учебному заведению, но к группе лиц, равно одаренных как в преподавании, так и в занятиях наукой. Также здесь говорится о глубоко прочувствованном обязательстве продолжать в будущее эту цепочку знаний, потоком идущих сквозь поколения: «…Нам хотелось, чтобы люди подхватили факелы, которые передал им Нико, и побежали с ними в направлении будущего».

Две следующие статьи, «О, возлюбленный отец мой» и «Больше, чем просто мой дядя», сияют гордостью за прошлое и настоящее семьи и любовью к ее истории. Там, где небезупречно честный сын и племянник леволиберального уклона попытался бы сгладить, замолчать или отвергнуть неизбежное имперское наследие, Ричард не роняет себя до увиливания в ту или иную сторону: «Конечно же, о британцах в Африке можно сказать немало плохого. Но хорошее было очень-очень хорошим, а Билл был одним из лучших». Эти теплые воспоминания нередко освещены юмором – например, рассказы о том, как преисполненный решимости дядя Билл читал вслух «Акт о бунтах» («Текст был словно пришит к подкладке его пробкового шлема»), или об изобретениях отца в духе рисунков Хита Робинсона на семейной ферме. Здесь слышна гордость за неуемную отцовскую и дядину любовь – неменьшая, чем за любое из (значительных) мирских достижений его предков: «Наплевать на важный вид и военную выправку! Есть другие, более достойные качества для восхищения».

Надеюсь, что читатели этой подборки в конечном итоге оценят, насколько разнообразны интересы, увлечения и таланты Ричарда Докинза: он и ученый, и педагог, и полемист, и юморист, а прежде всего – автор книг. Ведь в качестве заключительной статьи сборника я выбрала такую («Хвала Хитчу»), где вся эта головокружительная разносторонность сфокусирована в одну сверкающую точку. Выступление Ричарда, приуроченное ко вручению премии его имени, учрежденной Атеистическим альянсом Америки и присужденной уже смертельно больному Кристоферу Хитченсу, переполнено, по его собственным словам, восхищением, уважением и любовью. Занятная и в то же время уместная ирония заключается в том, что многие из почестей, воздаваемых им Хитченсу, он вполне мог бы воздать себе самому: «один из ведущих интеллектуалов, занимающихся общественной деятельностью», «теоретик нашего атеистического и секуляристского движения», «добрый друг и вдохновитель для молодежи, для сомневающихся», способный быть в равной мере «проницательно-логичным», «язвительно-колким» и «храбро-нешаблонным». Неудивительно, что они были братьями по духу.

У Ричарда Докинза всегда будут критики: как симпатизирующие его целям, так и глубоко враждебные. Но думаю, что честному читателю, к какому бы лагерю тот ни принадлежал, будет трудно отрицать, что «о британской словесности в наши дни можно сказать немало плохого. Но хорошее было очень-очень хорошим, а Ричард Докинз был одним из лучших».

Добро пожаловать в Оксфорд. Для многих из вас это означает «Добро пожаловать обратно в Оксфорд». Возможно даже, что некоторым из вас было бы приятно расслышать здесь «Добро пожаловать домой в Оксфорд». Также огромное удовольствие – приветствовать сегодня стольких друзей из Нидерландов.

На прошлой неделе, когда все было уже устроено, если не считать самых последних, заключительных приготовлений, мы узнали о смерти Лис Тинберген. Очевидно, что мы не выбрали бы такой момент для проведения нашей встречи. Уверен, нам всем хотелось бы выразить глубокое сочувствие семье, многие представители которой, как я счастлив заметить, здесь присутствуют. Мы обсудили, как лучше поступить, и решили, что в сложившихся обстоятельствах нам остается только продолжать. Те члены семьи Тинбергенов, с кем нам удалось посоветоваться, были полностью с этим согласны. Думаю, всем нам известно, что Лис оказывала Нико громадную поддержку, но немногие из нас знают, сколь много ее поддержка для него значила, особенно во время мрачных периодов депрессии.

Я должен сказать несколько слов о нашей конференции его памяти и о том, что ей предшествовало. Каждый скорбит по-своему. Скорбь Лис выражалась в буквальном следовании тем указаниям, которые оставил Нико: со свойственной ему скромностью он вообще не хотел ни похоронных, ни поминальных ритуалов. Среди нас были такие, кто, полностью сочувствуя желанию не проводить религиозных обрядов, испытывал тем не менее необходимость каким-то образом проститься с человеком, которого мы любили и уважали столько лет. Мы предлагали различные варианты светских церемоний. К примеру, тот факт, что семья Тинбергенов богата музыкальными талантами, навел некоторых из нас на мысль о камерном концерте памяти Нико, где в промежутках между произведениями произносились бы прощальные речи. Однако Лис ясно дала понять, что не хочет ничего подобного и что Нико разделил бы ее чувства.

Итак, поначалу мы ничего не предпринимали. Затем, по прошествии некоторого времени, осознали, что конференция памяти Нико будет достаточно отличаться от похорон, чтобы не попадать под запрет. Лис дала согласие и в ходе планирования мероприятия как-то сказала, что надеется на нем присутствовать. Правда, затем передумала, полагая – опять-таки с типичной для себя скромностью и совершенно ошибочно, – будто может помешать.

Громадная радость принимать стольких старых друзей. То, что вас так много съехалось сегодня в Оксфорд – в некоторых случаях очень издалека, – это дань уважения Нико и свидетельство привязанности к нему его давнишних учеников. Список прибывших – созвездие стародавних друзей, порой не видевшихся тридцать лет. Одно только чтение перечня гостей уже стало для меня волнующим событием.

У каждого из нас свои воспоминания о Нико и о сплотившейся вокруг него группе – так вышло, что состояла она примерно из ровесников. Мои воспоминания берут начало в тех временах, когда я был студентом и он читал нам лекции – сперва не о поведении животных, а о моллюсках: такова была странная идея Алистера Харди, что каждый лектор должен принять участие в курсе «Животное царство», одной из священных коров оксфордской зоологии. Тогда я еще не знал, каким выдающимся человеком был Нико. Если бы знал, поразился бы, что его заставили читать лекции про моллюсков. Скверно было уже то, что он оставил профессорский пост в Лейдене, дабы стать, в соответствии со снобистской оксфордской традицией, просто «мистером Тинбергеном». Я мало что помню из тех первых лекций о моллюсках, но помню свою реакцию на его чудную улыбку: дружелюбную, добрую и, как мне тогда казалось, отеческую, хотя он едва ли был старше, чем я сейчас.

Полагаю, именно тогда у меня произошел импринтинг на Нико и на его метод мыслить, поскольку я попросил своего университетского куратора о консультациях с Нико. Не знаю, как ему удалось это провернуть, ведь, думаю, обычно Нико студентов не консультировал. Не исключаю, что я был вообще последним студентом, с которым Нико занимался индивидуально. Эти встречи оказали на меня громадное влияние. Как наставник Нико обладал неповторимым стилем. Вместо того чтобы снабдить меня списком литературы, всесторонне освещающей некую тему, он мог дать одну-единственную, крайне узкоспециализированную работу вроде диссертации на соискание ученой степени. Помню, первым, что он дал мне прочесть, была монография Альберта Пердека, который, как я счастлив сообщить, присутствует здесь сегодня. Мне нужно было просто написать реферат о чем угодно, что могло прийти мне в голову при чтении диссертации или монографии. Так Нико в каком-то смысле давал студенту почувствовать себя равным – коллегой, чье мнение об исследовании стоит услышать, а не просто студентом, зубрящим ту или иную тему. Прежде ничего подобного со мной не бывало, и я упивался этим. Я писал гигантские эссе, на зачитывание которых тратилось столько времени, что со всеми многочисленными замечаниями Нико я редко доходил до конца быстрее, чем за час. Пока я читал вслух, он шагал взад-вперед по комнате, лишь изредка присаживаясь на какой-то старый ящик, служивший ему в то время стулом, сворачивая самокрутки и явно уделяя мне все свое внимание – не уверен, к сожалению, что сегодня я уделяю столько же внимания большинству своих учеников.

В результате этих великолепных занятий я решил, что очень хочу пойти к Нико в аспирантуру. Так я присоединился к «Банде маэстро», и это был незабываемый опыт. С особенной теплотой вспоминаю пятничные вечерние семинары. Верховодил там в те времена, не считая самого Нико, Майк Каллен. Нико был непреклонным противником неряшливого словоупотребления, и, когда оратор не был в состоянии дать точное определение используемым терминам, заседание могло затянуться на неопределенный срок. Если же семинар не успевали закончить за два часа, его просто переносили на следующую неделю, что бы там ни было изначально запланировано.

Возможно, дело было просто в юношеской неискушенности, но я с нетерпением ждал этих семинаров, как бы озарявших своим теплым светом всю мою неделю. Мы чувствовали себя привилегированными избранными, Афинами этологии. Другие участники – из разных выпусков, разных поколений – описывали свои впечатления ровно теми же словами, и потому я думаю, что подобные ощущения были общим следствием влияния, которое Нико оказывал на окружавшую его молодежь.

По тем пятничным вечерам Нико в некотором роде ратовал за крайне строгую, опирающуюся на логику разновидность здравого смысла. Высказанная таким образом, эта мысль звучит не слишком впечатляюще, даже кажется чересчур очевидной. С тех пор, однако, я уяснил, что строгое следование здравому смыслу никоим образом не является очевидным для большинства людей. Здравый смысл и впрямь нуждается в непрестанной бдительности для своей защиты.

Если говорить об этологии вообще, то Нико отстаивал широту кругозора. Он не просто сформулировал взгляд на биологию с позиции «четырех вопросов», он также неутомимо вставал на защиту любого из четырех, которым, по его мнению, пренебрегали. Поскольку теперь в общественном сознании его имя ассоциируется прежде всего с полевыми исследованиями функциональной значимости поведения, нелишне напомнить, сколь много времени он посвятил, к примеру, изучению условных раздражителей. И важно это или нет, но главным, что я вынес из лекций по этологии, которые он читал студентам, было его беспощадно механистическое отношение к поведению животных и к принципам, лежащим в основе их поведения. Особенно восхищали меня два его выражения: «машинерия поведения» и «оснащение для выживания». Когда мне пришло время самому писать свою первую книгу, я объединил их в коротком словосочетании «машина выживания».

Составляя программу этой конференции, мы, естественно, решили сосредоточиться на тех областях, в которые Нико внес особенно выдающийся вклад, но нам не хотелось, чтобы выступления оказались всего лишь ретроспективой. Конечно, мы хотели уделить часть времени его достижениям, но еще нам хотелось, чтобы люди подхватили факелы, которые передал им Нико, и побежали с ними в направлении будущего.

Такое поведение, как бег с факелами в новых и будоражащих воображение направлениях, занимает столь много места на этограммах студентов и коллег Нико, что составление программы конференции стало для нас настоящей головной болью. «Да как же можно, – вопрошали мы себя, – не включить то-то и то-то? С другой стороны, у нас есть время лишь для шести докладов». Мы могли бы ограничить программу только непосредственными учениками Нико – его «научными детьми», но это значило бы обесценить то огромное влияние, которое он оказал на науку через «внуков» и других последователей. Мы могли бы сосредоточиться лишь на тех исследователях и областях, что оказались недостаточно освещены в мемориальном издании, выпущенном под редакцией Герарда Берендса, Колина Бира и Обри Маннинга, но и это было бы досадно. В конечном итоге вопрос, какие именно шестеро духовных последователей Нико достойны выступить от имени остальных, показался нам малосущественным. В том-то, вероятно, и состоит главный показатель величия Нико Тинбергена.

Мой отец, Клинтон Джон Докинз, мирно почивший в преклонном возрасте, прожил свои девяносто пять лет в полную силу и успел неимоверно много.

Он родился в 1915 году в Мандалае, будучи старшим из трех талантливых братьев: все они должны были пойти по стопам своего отца и деда на колониальной службе. Детское увлечение гербариями, поощрявшееся знаменитым преподавателем биологии (Э. Г. Лаундсом из Мальборо), привело Джона в Оксфорд – изучать ботанику, а затем штудировать тропическое земледелие в Кембридже и в Имперском колледже тропического сельского хозяйства на Тринидаде, готовясь к назначению в Ньясаленд на должность младшего чиновника аграрного ведомства. Непосредственно перед отправлением в Африку он женился на моей матери Джин Лэднер. Вскоре та последовала за ним, и они начали свою безоблачную супружескую жизнь на различных отдаленных сельскохозяйственных станциях, пока его не призвали на войну – служить в рядах королевских африканских стрелков. Правдами и неправдами Джону удалось выхлопотать разрешение добираться до Кении своим ходом, а не вместе с полком, что позволило Джин сопровождать его – нелегально. Таким образом, мое рождение в Найроби было, надо полагать, незаконным[282].

После возвращения Джона с войны его работа в аграрном секторе Ньясаленда была прервана неожиданным получением наследства от очень дальнего родственника. Овер-Нортон-Парк принадлежал семейству Докинзов с 1720-х годов, и Херевард Докинз, облазив генеалогическое древо в поисках наследника с той же фамилией, не смог найти никого ближе, чем молодой сельскохозяйственный чиновник, с которым он никогда не встречался и который никогда о нем не слышал.

Херевард поставил на верную карту. Молодая пара решила покинуть Африку и превратить Овер-Нортон-Парк из дворянского поместья в прибыльную ферму. Вопреки громадным трудностям (и тому, что вся семья и семейный поверенный отговаривали их), они преуспели. Можно с чистой совестью сказать, что им удалось спасти семейное достояние.

Они поделили большой дом на квартиры, которые сдавали колониальным служащим, отправленным в отпуск «домой». В те времена у тракторов не имелось кабины, и через два поля было слышно, как Джон в своей шляпе королевского африканского стрелка (в которой походил на неотесанного австралийского селянина) во всю глотку ревет псалмы («Моав умывальная чаша моя»[283]), восседая на крошечном тракторе «Фергюсон» (и хорошо, что тот был крошечным, ведь однажды отец умудрился переехать им самого себя).

Крошечными были и коровы джерсейской породы, украшавшие собой лужайку. Сливками, снятыми с их (не по современной моде) жирного молока, снабжалось большинство оксфордских колледжей и множество магазинов и ресторанов, в то время как обезжиренным молоком – и это яркая иллюстрация подхода, которому Джон дал название «музыка и движение», – вспаивалось большое стадо овер-нортонских свиней. Сам процесс сепарирования молока не обходился без проявления столь типичной для Джона изобретательности, достойной Хита Робинсона[284]: хитроумные приспособления, скрепленные бечевкой, вдохновили работника, много лет ухаживавшего за свиньями, на восхитительные строки: «Мерцают лампы, вьется пар, / И крылышки на ниточках, / Ими маслобойка машет очень бойко, / Как марионеточка».

Изобретательность Джона при работе с бечевкой не ограничивалась его фермерской деятельностью. На протяжении всей своей жизни он менял одно творческое хобби на другое, и все они выигрывали от его смекалистого обращения с красной веревкой и грязным старым металлоломом. К каждому Рождеству поспевал новый урожай самодельных подарков: начиная от игрушек, которые он мастерил для нас с сестрой еще в Африке, и заканчивая не менее восхитительными предметами, изготовленными для внуков и правнуков.

Он был избран членом Королевского фотографического общества: его особый художественный прием заключался в использовании двух проекторов для создания эффекта «наплыва» изображений в тщательно подобранной последовательности слайдов. У каждой последовательности была своя тема: от осенних листьев и столь любимой отцом Ирландии до абстрактного искусства, создававшегося путем фотографирования спектральных узоров, таящихся в глубинах граненых пробок от хрустальных графинов. Он автоматизировал процесс «наплыва» при помощи скрепленных резинками ирисовых диафрагм собственного изготовления, обеспечивавших плавную смену проектора. Недорого и очень эффективно[285].

Перевалив за девяносто, Джон стал сдавать, а его память – угасать. Но он встретил старость с тем же благородным достоинством, какое сопровождало времена его расцвета. В прошлом году они с Джин (пережившей мужа) отметили семидесятую годовщину свадьбы великолепным семейным празднеством. Он научился легко и жизнерадостно смеяться над собственной немощью, внушая глубокую любовь всему своему разросшемуся семейству (в том числе девяти правнукам), проживающему в четырех отдельных домах, которые расположены внутри ограды из костуолдского камня сухой кладки, окружающей Овер-Нортон-Парк – родовое гнездо, которое они с Джин[286] сумели сохранить.

В 1972 году британское правительство пыталось найти решение тогдашней проблемы – Родезии. Министр иностранных дел сэр Алек Дуглас-Хьюм собрал королевскую комиссию под руководством лорда Пирса, которая должна была колесить по родезийским деревням и закоулкам, изучая общественное мнение. Членами ее стали давние жители колоний – как справедливо полагалось, обладавшие необходимым опытом для возложенной на них задачи. Билл Докинз был идеальным кандидатом для комиссии Пирса, и не зря он был туда призван из своего пенсионного уединения.

В те времена в моем оксфордском колледже имелся пожилой и болтливый преподаватель древних языков, проживавший по месту службы, который на протяжении значительной части своей жизни был тесно связан с колониальной администрацией. Сэр Кристофер стал одержим комиссией Пирса и в особенности Биллом – вероятно, потому что Би-би-си взяла за правило каждый вечер использовать красивую внешность последнего в качестве «лица» данной темы новостей. Как сказала бы Лалла, роль подошла Биллу великолепно. И хотя сэр Кристофер никогда не встречался с Биллом, он определенно чувствовал, будто знаком с ним как с образчиком британской прямоты и твердой закалки, что проявлялось в таких замечаниях: «Дядя Докинза скоро положит конец всему этому» или «Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается надуть докинзовского дядю. Ха!»

Члены комиссии Пирса объезжали страну по двое, с группой сопровождения, и Билл работал в паре с другим старым колониальным жителем по фамилии Бёркиншоу. Сохраняя верность звездному статусу Билла, камеры новостей Би-би-си последовали за Докинзом и Бёркиншоу в одну из их поездок по сбору фактов, и сэр Кристофер прилип к телеэкрану. Живо помню, как на следующий день он подытожил увиденное, заявив своим своеобразным голосом старого сказочника: «Насчет Бёркиншоу ничего не скажу, но Докинз, очевидно, привык командовать людьми».

Дэвид Аттенборо как-то сказал мне, что у него было точно такое же впечатление от Билла, и для пояснения своей мысли вытянулся по струнке и придал лицу выражение поистине властное. В 1954 году во время съемок фильма в Сьерра-Леоне он гостил у Билла и Дианы, и с тех пор они дружили.

Не представляю себе, чтобы кто-нибудь хоть раз назвал Билла Артуром или Фрэнсисом, хотя инициалы А. Ф. шли ему. Всю жизнь его звали исключительно Биллом – еще с младенчества, когда кто-то сказал, будто он похож на ящерицу Билля из «Алисы в Стране чудес». Я восхищался им с того самого дня, когда впервые его увидел. Это было в 1946 году, мне было пять, и я принимал ванну в нашем семейном доме в Маллионе. Билл тогда, вероятно, только что прибыл из Африки, и мой отец привел своего младшего брата, чтобы показать ему меня. Я был заворожен его высокой статной фигурой, черными волосами и усами, голубыми глазами и суровой военной выправкой. Всю жизнь я смотрел на него с благоговением – как на яркий пример всего хорошего, что было связано с британским присутствием в Африке. Конечно же, о британцах в Африке можно сказать немало плохого. Но хорошее было очень-очень хорошим, а Билл был одним из лучших.

Он был выдающимся спортсменом. В подготовительной школе, где я учился через двадцать пять лет после него, я испытал фамильную гордость при виде его имени на доске почета: он поставил школьный рекорд в забеге на сто ярдов. Эта быстрота, несомненно, сослужила ему хорошую службу впоследствии, когда в самом начале войны он играл в регби в составе армейской команды. Мне удалось отыскать отчет специализировавшегося на регби корреспондента «Таймс» от 22 апреля 1940 года о захватывающем, судя по всему, матче между командой армии и сборной Великобритании, который армия выиграла. Как выяснилось, в конце матча произошло вот что:

Нет сомнений, что быстрота, благодаря которой Билл попал в школьную летопись за стремительный рывок на сто ярдов, не изменила ему, и слово «стремительность» по-прежнему метко его характеризовало: «на огромной скорости», «исключительно благодаря стремительности» и «очевидно, привык командовать людьми»… Но какими бы впечатляющими ни были эти фразы, они отражают наименее важные из тех его качеств, что мы вспоминаем сегодня. Вот письмо, написанное нежным и любящим отцом для шестилетней Пенни:

Я знаком с людьми, которые многое бы отдали, только бы их отец был таким, не говоря уже об отчиме.

Билл родился в 1916 году в Бирме. Его родители еще оставались там, когда он был отправлен в английский пансионат вместе со своим старшим братом Джоном. Каникулы они проводили со своими бабушкой и дедушкой здесь, в Девоне, – по-видимому, именно тогда он проникся любовью к этому прекрасному краю.

Позже, по случайному совпадению, он снова оказался в Бирме, где провел всю войну, сражаясь с японцами как офицер сьерра-леонского полка. Такова была обычная британская практика: использовать солдат из тропиков на тропических театрах военных действий. Он дослужился до звания майора и упоминался в военных сводках[288].

Он полюбил сьерралеонцев, командуя ими на войне, и потому по ее окончании, когда пришла пора надевать шорты цвета хаки, продолжая семейную традицию службы в колониальной администрации, подал заявку на должность в Сьерра-Леоне, где в 1950 году получил повышение, став районным уполномоченным (РУ).

Работенка была трудная: время от времени приходилось усмирять волнения и бунты, не будучи вооруженным ничем, кроме своей врожденной внешности человека, «привыкшего командовать людьми». Восстания не были направлены против колониального правительства, они обусловливались стычками соперничающих племен. Районный уполномоченный Билл выходил вперед и зачитывал «Акт о бунтах». Не в переносном смысле, а буквально читал вслух «Акт о бунтах», каждое слово. (Текст был словно пришит к подкладке его пробкового шлема.) Как-то раз во время волнений Билл подобрал раненого, чтобы перенести в безопасное место. Повстанцы пытались убедить его, чтобы он положил этого человека на землю: тогда они смогли бы продолжить избиение. Билл отказал, понимая, что, пока он несет раненого, они не посмеют причинить тому вреда. Апофеозом столь сюрреалистического подхода к бунту стал такой случай. Однажды прямо посреди беспорядков кто-то крикнул: «Наш РУ стал устал», – и все вдруг затихло, после чего из окна сверху были спущены на веревке стол и стул. Согласно рассказу Пенни, от которой я узнал эту историю, на стол была торжественно водружена бутылка пива, и Биллу предложили сесть и выпить ее, что он и сделал. Вслед за тем стол и стул были подняты обратно, и восстание продолжилось как ни в чем не бывало.

Во время другого бунта один африканец прокричал всем, кто мог его расслышать среди гвалта, следующие слова: «Все нормально, ребята, скоро все будет нормально: майор Донкинз прибыл». По всей вероятности, это был один из солдат Билла еще с бирманских времен, так как в мирное время Билл никогда не выставлял свое военное звание напоказ. В Сьерра-Леоне его фамилию действительно часто ошибочно произносили как «Донкинз». А позже как-то раз письмо, адресованное «колониальному Данки[289], Фритаун», было благополучно доставлено.

А вот еще одно тогдашнее письмо Биллу, датированное 22 ноября 1954 года. Оно никак не связано с бунтами, это прощальное письмо от благодарного африканца (не вполне бескорыстного). Оно гласит:

Какими бы личными интересами ни было продиктовано данное письмо, в нем сквозят привязанность и уважение, и мы можем быть уверены, что по крайней мере в этом отношении его автор искренен.

Успехи Билла в качестве районного уполномоченного были отмечены в 1956 году, когда он получил неожиданное и довольно-таки шикарное назначение: был откомандирован управлять островом Монтсеррат в Вест-Индии. Семья целиком переселилась в Дом правительства этого островка, где Билл фактически был некоронованным монархом всюду, куда дотягивался его взгляд. В то время это был райский уголок – до тех пор, пока ураган Хьюго и ужасное извержение вулкана не опустошили остров, где Томас и Джудит по-прежнему несут верную службу. Билл был официальным королевским представителем, и потому у них на машине вместо обычных номерных знаков красовалась корона, а на капоте – флаг, который разворачивали только в тех случаях, когда «его честь» действительно находился внутри. Диана играла роль первой леди, и мы можем не сомневаться, что играла она ее по полной: покровительствовала организации девочек-скаутов, открывала праздники и ярмарки и многое другое. Думается, это было совсем не похоже на джунгли Сьерра-Леоне. И Диана блестяще справлялась со своими обязанностями, как и со всем остальным в их совместной жизни. Билл играл в крикет за Монтсеррат против команд других вест-индских островов и, кстати говоря, получил серьезное ранение, защищая ворота.

Вслед за монтсерратской интермедией, когда назначение Билла подошло к концу, ему предложили управлять другим островом Вест-Индии – Гренадой. Но он, что характерно, предпочел вернуться в Африку, где задачи были труднее, а необходимость в нем – острее. Он отправился обратно в Сьерра-Леоне, на сей раз в более высоком статусе регионального уполномоченного. По окончании этого периода, когда Сьерра-Леоне обрела независимость, ему снова предложили должность в Вест-Индии: пост губернатора Сент-Винсента. Поскольку речь шла о полноценном губернаторстве, Биллу полагалось бы рыцарское звание. Однако, сознавая, что его отец – мой дед – стареет и что Пенни в Кембридже и Томас в Мальборо могут нуждаться в домашнем гнезде в Англии, они с Дианой решили, что Билл уволится с колониальной службы и устроится работать школьным учителем.

Он прослушал математический курс в Баллиол-колледже и потому обладал необходимой квалификацией для преподавания математики, чем и занялся с большим успехом в Брентвудской школе. К тому времени, надо думать, его смуглый и внушительный вид перерос с возрастом в нечто более грозное, поскольку в Брентвуде у него было прозвище Дракула. А может, оно просто отражало его способность поддерживать дисциплину в классе – способность, которой обладают отнюдь не все учителя. В очередной раз он оказался тем, кто «привык командовать людьми».

Наплевать на важный вид и военную выправку! Есть другие, более достойные качества для восхищения. Билл был любящим мужем, братом, отцом, дедом и… дядей. Дядя Билл был для меня больше, чем просто дядей, – он был моим крестным. В последние годы он со смехом говорил, что провалил эту свою миссию, но задним числом я вижу, что он принимал во мне большее участие, чем обычно принимает дядя в благополучии племянника. Либо же он просто был чрезвычайно добрым ко всем. Теперь я начинаю думать, что именно так оно и было.

Ближе к концу своей жизни Билл на правах крестного дал мне один совет. Возможно, он говорил это и другим, но, обращаясь ко мне, так пронзил меня взглядом своих голубых глаз, полным мудрости и опыта, что я сразу понял: речь идет о серьезном предупреждении для крестника. «Ты ведь знаешь, не так ли? Старость – сука».

Ну что же, теперь он от нее избавлен и пребывает в покое. Пускай он привык командовать людьми, но еще он был ими любим. Билла любили все, кто его знал. Этот мир стал лучше благодаря его присутствию – многие места этого мира. Мы скорбим по нему. Но одновременно радуемся тому, что знали его, и всему, что он оставил после себя.

Самый младший из братьев моего отца, Кольер, был в научном отношении наиболее талантливым из троих. Мне не довелось писать ему некролог, но свою книгу «Река, выходящая из Эдема» я посвятил памяти «Генри Кольера Докинза (1921–1992), члена совета Сент-Джонс-колледжа, Оксфорд, мастера в искусстве делать все понятным». Чтобы дать представление о его характере, стоит рассказать две истории. Одну я почерпну из некролога, написанного его коллегой-лесохозяйственником Робертом Пламптром. Во время войны, находясь на транспортном судне где-то в Индийском океане, Кольер смастерил самодельный секстант, чтобы выяснить свое местоположение (которого солдатам по соображениям безопасности знать не полагалось). Инструмент был конфискован, а дядю моего недолгое время подозревали в шпионаже.

Сегодня я приглашен сюда, чтобы чествовать человека, чье имя в истории нашего движения займет место рядом с именами Бертрана Рассела, Роберта Ингерсолла, Томаса Пейна, Давида Юма.

Его писательский и ораторский стиль несравненен: он владеет столь широким спектром литературных и исторических отсылок и таким богатым словарным запасом, каких я больше ни у кого не встречал. А ведь я живу в Оксфорде – его и моей альма-матер.

Он читатель с таким глубоким и вместе с тем всесторонним кругом чтения, что достоин был бы называться несколько напыщенным словом «эрудит» – если бы только Кристофер не был меньше всего на свете похож на чопорного эрудита.

Он спорщик, который разнесет свою несчастную жертву в пух и прах – однако сделает это с изяществом, одновременно и обезоруживающим оппонента, и потрошащим его. Он определенно не принадлежит к (не в меру модной) школе ведения дебатов, где победителем считается тот, кто громче всех орет. Его противники могут кричать и визжать. Так они и поступают. Но Хитчу не нужно прибегать к крику. Его слова, его энциклопедический запас фактов и ассоциаций, его генеральский взгляд, которым он охватывает все дискурсивное поле, ветвистые молнии его остроумия… Я попытался подытожить это в своей рецензии на книгу «Бог не любовь», опубликованной в лондонской «Таймс»:

Обаятельная карикатура Грейлинга не учитывает умения Хитченса смягчать свою боевитость старомодной вежливостью. А глагол «прорешетить», подразумевающий беспорядочную стрельбу, преуменьшает его смертоносную меткость. Если вы поборник религии и вас пригласили на дебаты с Кристофером Хитченсом – отказывайтесь. Его остроумное парирование, исторические примеры, которые всегда у него наготове, его литературное красноречие, непринужденный поток хорошо подобранных и красиво произнесенных слов – все это угрожало бы вашей аргументации, даже если бы она чего-то стоила. Вот с чем горестно столкнулась целая вереница их преподобий и «ученых»-богословов в ходе динамичного турне, совершенного Хитченсом по Соединенным Штатам в поддержку своей книги.

Со свойственным ему нахальством он проехался по штатам Библейского пояса – рептильному мозгу Америки, расположенному на юге и в центре страны, вместо того чтобы пожинать лавры с коры ее больших полушарий на севере и побережьях. Тем дороже были аплодисменты, с которыми его принимали: в этой великой державе явно происходят какие-то сдвиги.

Кристофер Хитченс известен как человек левых взглядов. Правда, мыслит он слишком сложно для того, чтобы его можно было разместить на одномерной шкале «левые – правые». Замечу в скобках, что меня издавна поражает жизнеспособность самой идеи лево-правого политического спектра. Психологам, чтобы определить характер личности, требуется учитывать множество математических факторов, так почему же в случае политических взглядов дело должно обстоять иначе? Удивительно, что все их многообразие для большинства людей укладывается в одно-единственное измерение, которое мы называем лево-правым. Если вам известно чье-либо отношение, скажем, к смертной казни, то вы обычно можете угадать мнение этого человека по вопросам налогообложения или здравоохранения.

Но Кристофер – исключение из правил. Он не укладывается в общепринятые схемы. Его можно было бы назвать бунтарем, если бы сам он конкретно и четко не отказался от этого звания. Он сам по себе в своем собственном многомерном пространстве. Никогда не знаешь, какого мнения ждать от него по тому или иному поводу, пока он его не выскажет. А выскажет он его так хорошо и обоснует столь тщательно, что, если вам захочется возразить, лучше поостерегитесь.

Во всем мире его признают одним из ведущих интеллектуалов, занимающихся общественной деятельностью. Он написал немало книг и бесчисленное множество статей. Он бесстрашный путешественник и военный репортер поразительной отваги.

Но, конечно же, нам с вами, собравшимся сегодня здесь, он особенно дорог как светоч разума и теоретик нашего атеистического и секуляристского движения. Грозный противник претенциозности, косноязычия и интеллектуальной недобросовестности, он добрый друг и вдохновитель для молодежи, для сомневающихся, для тех, кто чувствует робкое призвание стать свободомыслящим человеком, но не знает, куда оно может привести.

Мы бережно храним в памяти его остроты. Процитирую лишь несколько своих любимых.

Проницательно-логичная:

Язвительно-колкая:

И храбро-нешаблонная:

Вот старомодный Хитч:

А как насчет следующего?

Или следующего:

Всюду просвечивает его уважение к женщинам и к их правам:

Не будучи ученым и не претендуя на это, он понимает важность науки для прогресса человечества и для уничтожения религий и суеверий:

Он вдохновил, подбодрил и побудил нас к действию. И мы практически ежедневно подбадриваем его. Он даже вызвал к жизни новое слово: дружеское похитчивание по плечу. Мы восхищаемся не только его умом, но и его непримиримостью, его мужеством, его отказом от позорных компромиссов, его прямотой, его неукротимым духом, его беспощадной честностью.

Даже в самой своей манере смотреть болезни в глаза он воплощенный аргумент против религии. Пускай верующие ноют и хнычут от страха смерти, валяясь в ногах у воображаемого божества, пусть проводят жизнь в отрицании реальности. Хитч смотрит реальности прямо в лицо: не отвергая ее, не поддаваясь ей, но встречая ее мужественно и честно – со смелостью, вдохновляющей нас всех.

До болезни это был образованный писатель и эссеист, искрометный и сокрушительный оратор, который доблестным всадником возглавлял атаку на религиозную глупость и ложь. Заболев, он добавил еще одно орудие в свой и наш арсенал, быть может самое устрашающее и мощное из всех: его собственная личность стала выдающимся и очевидным символом атеистической честности и достоинства, а также значимости и достоинства человеческой жизни, не опошленной инфантильным религиозным лепетанием.

Ежедневно он демонстрирует лживость одной из самых гнусных христианских выдумок, будто в окопах атеистов не бывает. Хитч сейчас в окопе и принимает это с храбростью, честностью и благородством, обладать какими был бы горд – и по праву – любой из нас. Он проявляет себя даже еще более достойным нашего восхищения, уважения и любви, чем прежде.

Сегодня я был приглашен, чтобы чествовать Кристофера Хитченса. Вряд ли нужно говорить, что он оказывает мне куда большую честь, принимая эту премию, носящую мое имя. Дамы и господа – товарищи, – позвольте представить вам Кристофера Хитченса.

Неустрашимый борец за правду, образованный и обходительный гражданин мира, сокрушительный, блистательный противник лжи и лицемерия, он, может быть, и не обладал бессмертной душой – ни у кого из нас ее нет. Но в том единственном значении этих слов, при котором они имеют хоть какой-то смысл, душа Кристофера Хитченса – среди бессмертных.