Наступил 1845 год. Чем он вошёл в летописи, я не знал и, честно говоря, не интересовался. Жить в неведении — плохо, но куда комичнее — забыть то, чего ты никогда не знал.

Подлинным событием для меня стало фееричное возвращение в Петербург императрицы Александры Фёдоровны. Зрелище, я вам скажу, было неописуемое! Придворный шок быстро переродился в благородное шипение: в салонах заговорили, что это, дескать, самозванка — никому не дано так омолодиться, да и цвет волос, тёмно-каштановый, совсем не императорский. А вид у неё и впрямь был ослепительный — лет на тридцать пять, не больше. Свежее лицо, простая, но изысканная причёска, и — что поразительнее всего — она парила в танце, не пропуская ни одного. Рядом с ней её одногодки казались старухами из мрачной сказки, исторгающими лишь вздохи зависти и жгучего, нескрываемого любопытства. Довольный император снисходительно улыбался и веселился, глядя на этот переполох. Он и сам под воздействием своей супруги стал придерживаться некоторых рекомендаций от неё и заметил пусть небольшое, но улучшение самочувствия. Да и невестка похорошела как никогда, обещая подарить наследника в марте. Мир, воцаривший в семействе императора, радовал всех законопослушных подданных.

Став фрейлинами малого двора императрицы Марии Александровны, Екатерина и Мара были всецело поглощены делами вновь учреждённого Женского института и курсов. К тому времени уже был набран первый курс из пятидесяти девочек в возрасте от десяти до двенадцати лет, а также десять слушательниц на медицинские курсы. Императрица почтила торжественное открытие института своим присутствием, чем подчеркнула высочайшую значимость этого заведения. Весть о новом учебном заведении с полным пансионом мгновенно облетела Петербург, и вскоре его буквально осадили горожане, жаждавшие устроить туда своих чад, несмотря на изначально объявленный приоритет для девочек сирот.

Аналогичная ситуация сложилась и с медицинскими курсами: на десять вакансий было подано девяносто две заявки. Помимо этого, по моей инициативе набрали еще одну группу — пять девушек и пять юношей — на курсы массажистов, ибо профессия эта стала чрезвычайно востребованной, а квалифицированных специалистов почти не было. Со второй партией грузов ко мне прибыл армянин Степан Аратюнян, с юности работавший массажистом в стамбульских банях. Испробовав его искусство на себе, я убедился, что он — мастер отменный. Через Ашота я предложил ему перебраться в Петербург и открыть турецкую баню на паях. Задуманное удалось претворить в жизнь: мне пришлось вложить средства в выкуп старого склада, который рабочие под началом Степана перестроили. Вскоре баня открылась, превратившись в респектабельное заведение, популярное и, что немаловажно, весьма доходное.

Указ об учреждении Службы Имперской Безопасности был почти готов, и огласить его планировалось в начале февраля. Как я и предполагал, кандидатура Бенкендорфа на пост начальника новой службы была встречена императором весьма благосклонно, и что немаловажно — сама инициатива исходила от меня.

Бенкендорф не подал виду, но мой «прогиб» был им замечен и, несомненно, засчитан в мою пользу. Его отношение ко мне в целом не переменилось, разве что привычные ирония и сарказм практически исчезли. Многое прояснилось для меня во время одного из наших разговоров, когда мы остались наедине:

— Пётр Алексеевич, поверьте, я ценю в вас человека, преданно служащего трону и много сделавшего для его укрепления. Однако хочу предостеречь вас от скоропалительных и крайних мер в ваших действиях. Вам предстоит занять высокий пост в нашей иерархии, вы будете допущены ко многим тайнам и секретам, и вскоре сами узнаете многое, что станет для вас тяжким бременем. Вы — не просто приближённая особа. Вы станете одной из опор трона, значение которой невозможно переоценить.

— Понимаю вас, Александр Христофорович, и отвечу словами одного мудрого человека, — парировал я. — Вся наша жизнь — политика, разведка, придворные интриги — это, по сути, искусство правильно расставленных компромиссов. Тот, кто в нём преуспел, — побеждает.

— Весьма умное высказывание, — с лёгким кивком заключил Бенкендорф.

Мои служебные контакты с Бенкендорфом участились — предстояло выстраивать новое направление практически с нуля. Если с внешней разведкой и диверсионной работой я был знаком неплохо, то контрразведка оставалась для меня террой инкогнита — лишь общие понятия и отрывочные сведения.

Из трёх предложенных объектов я выбрал поместье вдовы Гуровой. Комплекс солидных зданий, выстроенных буквой «П», с четырьмя флигелями для прислуги, хозяйственными постройками и большой конюшней, идеально подходил для наших целей. Я мысленно отметил любопытное созвучие: ГУР — Гурово. Словно знак.

Работы — непочатый край. Острее всего стоял кадровый вопрос. С материально-техническим обеспечением проблем не предвиделось, а вот без надёжного заместителя и грамотных сотрудников я был как без рук.

Во время одной из встреч с генералом Дубельтом, уже полноправным начальником жандармского корпуса, тот обронил в разговоре:
— Жаль Леднёва. После отставки из армии словно пропал. Говорят, пристрастился к горячительному.
— Как отставили? — удивился я.
— После той истории с полковником Желтовым виновного искали наверху. Военный министр счёл, что крайним будет генерал Леднёв. — Дубельт с лёгкой усмешкой развёл руками, давая понять, что тема исчерпана.

Раздобыв адрес Леднёва, я в тот же день поехал к нему. Несмотря на генеральский чин, жил он скромно — снимал трёхкомнатную квартиру в доходном доме, куда перебрался после увольнения, оставив казённое жильё.

Дверь открыл пожилой ефрейтор. Увидев меня в казачьей форме и моего Пашу с лицом, напоминающим обветренный кирпич, он смутился и замер.
— Любезный, хозяин дома? — спросил я, сбрасывая бурку на руки Паши.

Взгляд ефрейтора скользнул по моим эполетам, и тело само собой вытянулось по стойке «смирно» — сработала многолетняя привычка.
— Так точно, ваше превосходительство! Алексей Дмитриевич дома, в зале изволят находиться, — отрапортовал он.
— Прохор, что там у тебя? — раздался из глубины квартиры недовольный голос Леднёва.

Я прошёл в комнату и застал хмурого генерала за столом. Он был в домашнем халате, в компании графина с наливкой и нехитрой закуски. Не сказать, чтобы он был совсем уж пьян, но определённое подпитие чувствовалось. Несмотря на это, в комнате царил порядок, да и сам генерал выглядел вполне опрятно. Лишь нездоровая одутловатость лица и мутный взгляд выдавали его недавние возлияния. Было ясно: Леднёв уверенно встал на скользкий путь бытового пьянства, и наклон вниз, как известно, на таком спуске лишь ускоряет падение. Он узнал меня мгновенно.
— Здравствуйте… э-э, ваше превосходительство. Пётр Алексеевич, если не ошибаюсь? — Леднёв поднялся из-за стола. По его лицу было видно, как он смущён тем, что я застал его в таком виде.
— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич. «Если ты с утра не пьян, значит, вовсе не улан», — процитировал я старую армейскую присказку, стараясь снять напряжение. Однако мои слова, кажется, достигли противоположного эффекта и лишь усилили его неловкость. Я продолжил оценивающе его разглядывать.
— А вы, Пётр Алексеевич, птицу-удачу крепко за хвост ухватили. Карьера стремительно в гору идёт. Да и Георгий на шее красноречивее любых слов, — пытался Леднёв заполнить тягостную паузу, и в его голосе слышалась горькая нотка.
— Не птица удачи, Алексей Дмитриевич, а мои кровь и пот. И мне искренне жаль видеть, как боевой генерал так безрассудно «просирает» себя. — Леднёв попытался что-то возразить, но я резко пресёк его: — Не тратьте слова на оправдания. Кажется, я зря сюда приехал.

Я демонстративно развернулся, делая вид, что ухожу.
— Если вы, Пётр Алексеевич, явились лишь дабы засвидетельствовать моё нравственное падение, то вынужден вас разочаровать. Я в полном здравии и твёрдой памяти. Если же цель вашего визита иная — я готов выслушать.

Чувствовалось, что моя провокация и резкие слова задели его за живое и встряхнули. Передо мной был уже не опустившийся человек в халате, а прежний, собранный Леднёв.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Что ж, это меняет дело, — деловым тоном сказал я, по-хозяйски занимая место за столом. — Вишнёвая? — кивнул я на графин.
— Так точно, — ответил он, всё ещё не вполне оправившись от столь резкой смены тона.
— Тогда наливайте, Алексей Дмитриевич, замёрз знаете ли, — беззаботно бросил я.
— Прохор! — только и смог выдохнуть он.

Ушлый денщик тут же появился с подносом, поставил передо мной рюмку и освежил закуски на столе.

— За моё здоровье, Алексей Дмитриевич, — я опрокинул рюмку. Наливка приятно обожгла горло, и я, закусывая ароматной ветчиной, с удовлетворением отметил: — Весьма недурственно.

— Оригинальный тост, Пётр Алексеевич, — Леднёв на мгновение застыл, затем разом осушил свою рюмку. Поставив ее на стол с сухим стуком, он перешел к сути с горькой усмешкой: — Так чем же удостоился внимания бывший генерал Генштаба?

— Алексей Дмитриевич, как вы смотрите на то, чтобы продолжить службу в прежнем качестве, но в… иной структуре?

Леднёв замер с вилкой на полпути ко рту. Его ошарашенный вид был красноречивее любых слов. Но вымуштрованная воля взяла верх — через пару секунд он уже был собран, лишь легкая тень на лице выдавала пережитый шок.

— Можно подробнее, Пётр Алексеевич?

— Пока нет. Сначала нужно решить принципиальный вопрос: согласны вы или нет.

— Вы ещё спрашиваете? — Леднёв заговорил горячо, почти страстно. — Я согласен хоть завтра, даже с понижением! Армия для меня — всё. Это моя жизнь.

— Ну, зачем же столь радикально, Алексей Дмитриевич, — я мягко улыбнулся, отламывая новый кусок хлеба. — Должность будет соответствовать вашему званию. Но сразу предупреждаю: мне нужна полная лояльность. Лично мне. Мои приказы — вне обсуждения и имеют абсолютный приоритет. И будьте готовы, нам предстоит плавать в таком дерьме, о котором вы и понятия не имеете. Так что не торопитесь. Подумайте хорошенько.

Леднёв задумался, его взгляд ушел куда-то вглубь себя. Я же с удовольствием пользовался паузой, оценивая гостеприимство хозяина.

— Я согласен, — наконец четко произнес он. — Могу я теперь узнать, где мне предстоит служить?

— Теперь можете. Я возглавляю Главное управление разведки и контрразведки при вновь создаваемой Службе Имперской Безопасности.

Леднёв смотрел на меня пристально. В его глазах читалось удивление, но не шок — ум уже анализировал новую реальность.

— То есть, вы предлагаете мне возглавить контрразведку, — не спросил, а констатировал он, сходу уловив суть.

— Совершенно верно. И, Алексей Дмитриевич, работу нужно начинать немедленно. Изложите тезисно, как вы видите структуру и задачи своей службы. Подготовьте детальный доклад. Также сделайте краткий анализ вашей прежней деятельности: ошибки, упущения, предложения по улучшению. Не теряйте времени. Это было нужно ещё вчера.

— Пётр Алексеевич, а вы уверены, что… против моей кандидатуры не будет возражений? — в его голосе прозвучала осторожная нота.

— Не на все сто, — я пожал плечами. — Но решающих возражений, полагаю, не будет.

С самого утра Екатерина уехала по делам Женского института, и из-за особого положения великой княгини Марии Александровны вся тяжесть ответственности легла на плечи моей жены. Так вышло, что у меня появилась, наконец, возможность уделить внимание Аде. Она никогда ничего не просила и держалась в тени, но была неотъемлемой и значительной частью нашей семьи. С моим приездом она будто расцвела, излучая тихий, почти незаметный аромат любви и нежности, предназначенный только мне. Порой, обнимая и целуя ее, я ловил себя на мысли: а сумел бы я любить так же бескорыстно, не требуя ничего взамен?

Маленький Дмитрий звал ее «мама Ада» и, окруженный ее заботой, чувствовал себя полноправным царьком нашего дома. Время от времени мне приходилось вносить поправки в его воспитание — порой жесткие, что, естественно, ему не нравилось. К удивлению всех домашних, привыкших к его безраздельному правлению, мальчик лишь хмурился, но признавал мое верховенство и безропотно выполнял требования.

— Наконец-то нашлась управа на нашего тирана, — облегченно вздохнул как-то граф, наблюдая за одной из таких сцен. — От его властности житья не стало! — рассмеялся он, вспомнив, как накануне мы с сыном сошлись в молчаливом противостоянии из-за времени отбоя. Мы стояли, уставясь друг другу в глаза, будто два волка. В тот раз победил опыт. Мой волчонок признал во мне вожака и больше не оспаривал мой авторитет.
«Не по годам сообразительный», — с удовлетворением подумал я. В один из вечеров старый граф пригласил меня в свой кабинет.

— Пётр, мне нужно с тобой поговорить, — начал он, отодвигая в сторону бокал с вином. — В западном отделе Иностранной коллегии служит один человек — коллежский советник Седов Валерий Ильич. Я достаточно хорошо знаю его по службе и могу отозваться о нём лишь в самых лестных выражениях. Но главное даже не это. Его взгляды на внешнюю политику удивительным образом перекликаются с твоими собственными. Поверь моей проницательности, это весьма перспективный ум, блестящий аналитик. Побеседуй с ним. Вдруг он сможет работать у тебя в той самой… — граф на мгновение запнулся, подбирая слова, — …во внешней разведке, как ты это называешь. Признаться, словосочетание всё ещё режет мне слух. Дать пропасть такому уму под начальством Нессельроде — это непростительное расточительство. Я пригласил его к себе на завтра к семи часам вечера. Ты не возражаешь против моей инициативы?

— Нет, Дмитрий Борисович. Я полностью полагаюсь на ваш опыт и проницательность. К тому же брать его на службу или нет — моё право. — улыбнулся я.

Граф рассмеялся. — Пётр, ты всегда стремишься оставить последнее слово за собой.

Встреча с Седовым стала для меня очень важным событием. В назначенное время к нам прибыл Седов. Мы с графом ожидали его в кабинете. Невысокий, склонный к полноте, совсем не внушительный и не солидный. Очень напоминал учителя провинциальной гимназии. У меня невольно появилась улыбка при мысли, что это разведчик. Хотя как показывал мой прежний опыт такие люди с ничем не примечательной внешностью становились ценными и важными сотрудниками. Правда его серые глаза не соответствовали его внешности. Жёсткие и проницательные сразу давали понять, что передо мной человек с твёрдым характером и незаурядным умом. В свою очередь изучив и оценив меня в эти краткие мгновения он в миг переменился, превратившись в заурядного чиновника.

— Добрый вечер ваши сиятельства. Прибыл по вашей просьбе, Дмитрий Борисович.

— Здравствуйте Валерий Ильич, разрешите представить вам моего зятя, Петра Алексеевича. Генерал-майора.

Я был одет в повседневную черную черкеску с Георгием на шее и на груди. Слегка поклонился на моё представление.

— Присаживайтесь, Валерий Ильич. Желаете чего-нибудь?

— Благодарю вас, пожалуй, немного вина, — скромно ответил Седов.

Пока слуга наливал вино и расставлял на чайном столике угощения, граф пояснил:
— Валерий Ильич, я пригласил вас по просьбе Петра Алексеевича. Он желает с вами побеседовать.

Седов повернулся ко мне, и во всей его позе, в собранности плеч, в спокойном взгляде, читалась готовность выслушать. Почтительная — но не подобострастная, не угодливая. Он отдавал дань нашим чинам и положению, но внутренне оставался на своей территории, сохраняя достоинство.

— Валерий Ильич, не могли бы вы поделиться своей оценкой внешней политики вашего министерства в отношении западных держав — в частности, Англии и Франции? Что до Австрии — моё представление о ней достаточно полное.

Седов с лёгким интересом взглянул на меня, затем перевёл взгляд на графа, будто ища окончательного подтверждения.

— Валерий Ильич, можете быть совершенно откровенны с Петром Алексеевичем, — мягко, но весомо сказал Дмитрий Борисович. — Уверяю вас, это не праздный интерес. Вскоре вы сами всё поймёте.

— В какой мере откровенным? — едва заметно усмехнулся Седов, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.

— В той, какую сочтёте для себя возможной, — ответил я. — Но мне хотелось бы услышать вашу мысль в полном объёме, а не туманные намёки и призрачные образы.

Он на мгновение задумался, отпил глоток вина, будто взвешивая риски, и наконец кивнул. Затем начал излагать — сперва сдержанно, подбирая выражения, но постепенно увлекаясь. Временами я вставлял реплику, задавал вопрос, уточняя детали, и беседа оживала. Осторожность Седова понемногу таяла, сменяясь искренней увлечённостью, хотя необходимую дистанцию он сохранял. Действительно, его взгляды оказались удивительно созвучны моим собственным. Будучи сторонником жёсткой линии и безусловного отстаивания российских интересов, он не встречал понимания в своем ведомстве. Он трезво смотрел на Запад, не одобрял слепого преклонения перед ним и считал необходимым вести независимую, суверенную политику.

— Только интересы России — во главу угла, — твёрдо заключил он.

Два часа интенсивной беседы изрядно утомили нас обоих. Дмитрий Борисович, всё это время молча сидевший в кресле и внимательно следивший за диалогом, предложил перейти к ужину. За столом Седов непринуждённо, но с лёгкой отстранённостью наблюдал за нашей семейной трапезой, на которую был любезно приглашён.

После ужина мы вернулись в кабинет.

— И так Валерий Ильич, как вы смотрите на то, чтобы перейти служить ко мне, в Главное Разведывательное Управление?

Во время ужина я обдумал кандидатуру Седова со всех сторон. В качестве аналитика самое то.

Седов действительно опешил и немного растерялся.

— Позвольте поинтересоваться ваше сиятельство, в каком качестве? Признаться я не представляю себя в роли лазутчика.

— В качестве аналитика. Анализ, систематизация данных, дальнейший прогноз возможных вариантов последствий. И самое важное вы сможете влиять на события, пусть косвенно, но весьма весомо. Сами понимаете насколько ответственна работа. Значение её трудно переоценить. Соответственно чин статского советника, повышение в жаловании и возможный рост в должности. Решение моё вызвано рекомендациями Дмитрия Борисовича и надеждой на то обстоятельство, что он не ошибся в вас.

— Могу ли я позволить себе время на размышления, ваше сиятельство?

— Нет. — Мой голос прозвучал сухо. — Более того, Валерий Ильич, надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что этот разговор должен остаться между нами?
— Вполне, — кивнул он.

— Прекрасно. Тогда — ваш первый экзамен. Слушайте внимательно: Англия с Францией вооружают Порту до зубов. Поставляют оружие, припасы, шлют советников. Их инженеры перестраивают турецкий флот, их офицеры учат армию. Австрия бьёт в набат у нашего порога, пытаясь втянуть нас в войну с султаном. А Германия… Германия заявляет о вооружённом нейтралитете. Что это значит? Каков наш прогноз и что делать Империи? Изложите ваш анализ.

Седов ненадолго задумался, и на лице его отразилось лёгкое недоумение.
— Позвольте, ваше сиятельство, но всё же кажется очевидным. Англия и Франция совершенно открыто стремятся столкнуть Россию с Турцией лоб в лоб. Австрия, при всём своём шуме, в открытый бой не кинется — предпочтёт отсидеться в стороне, чтобы при случае прибрать к рукам всё, что плохо лежит. Россия, вероятнее всего, войну выиграет, но обескровится до такой степени, что Лондон и Париж смогут диктовать нам условия с позиции силы.

Седов умолк, вопросительно глядя на меня, ожидая реакции.

— Смотрите шире, Валерий Ильич, и дальше вперёд. Вы описали лишь первый акт этой пьесы. А что будет в финале?

— Англия с Францией не позволят нам добить Турцию, пригрозив вступить в войну на её стороне. В итоге мы не получим от своей победы ничего, кроме новых долгов и тысяч вдов. Экономика может не выдержать такого напряжения. — Продолжил Седов.

— Прекрасно. — Я сделал паузу, давая ему осознать сказанное. — А теперь добавьте к этой картине вечно тлеющий кавказский конфликт, неизбежное восстание в Царстве Польском, да и внутри самой России недовольством будут умело манипулировать — через либералов, революционеров и прочих маргиналов. Что мы получаем в сумме? — Я пристально посмотрел на него, подливая масла в огонь.

Седов замер, и по его лицу пробежала тень. Он медленно выдохнул:
— Ваше сиятельство… да это же готовый план по развалу Российской империи. Дело, конечно, не одного года, но будущее… не такое уж и отдалённое.

— Именно так, — кивнул я. — Скажите, Валерий Ильич, сколькими языками вы владеете?

Вопрос, прозвучавший внезапно, заставил его на мгновение смутиться.
— Языками романской группы: французским, испанским, португальским, итальянским. Немецкий знаю на хорошем уровне. С английским сложнее — понимаю прилично, но говорю с заметным акцентом.

— Да вы полиглот! — не скрыл я удивления. — Что ж, отличный инструмент для аналитика. И последний вопрос: какие контрмеры вы предложите на все эти заговоры?

— Позволю ли я себе подумать, ваше сиятельство? — осмелился наконец Седов.

— Конечно, Валерий Ильич. Даю вам двое суток на размышление — ровно столько, сколько полагается начальнику аналитического отдела ГРУ на принятие судьбоносного решения. И подумайте о двух помощниках, которые будут работать с вами. Даю вам карт-бланш на их выбор, но помните — вы несёте личную ответственность за их благонадёжность и профессионализм. Подумайте хорошенько, — я откинулся в кресле, завершая встречу. — Жду вашего ответа.

Совершенно выбитый из привычной колеи Седов попрощался с нами и покинул кабинет.

— Ну, как тебе мой протеже, Пётр? — нарушил граф молчание, смакуя своё любимое вино и набивая трубку.
— Что бы я без вас делал, Дмитрий Борисович, — честно признался я.
— То-то же! — довольно усмехнулся он. — Насчёт помощников для Седова я тоже подумаю. Особенно для восточного направления. А не перейти ли мне самому к тебе на службу? — вдруг предложил он с лёгкостью необычайной. — И служба спокойнее, и лицезреть унылую физиономию Нессельроде отныне не потребуется. А уж он-то как обрадуется моему уходу! — Граф рассмеялся, но в смехе этом слышалась злая нотка.

— Я как раз хотел предложить вам, Дмитрий Борисович, возглавить аналитический отдел, — отчеканил я. — Но, зная о вашем нездоровье, не решался обременять вас.

Граф замер, и его пронзительный взгляд буквально впился в меня.
— Ты сейчас это серьёзно, Пётр? — спросил он без тени улыбки.

— Абсолютно, Дмитрий Борисович, — не отвёл глаз я.

— Тогда я согласен, — граф откинулся в кресле, и его лицо осветилось странным спокойствием. — И скажу почему. Я не хотел навязываться, но… я истосковался по делу. По настоящему делу, Пётр! Я устал быть статистом в министерстве. А здесь… здесь я смогу влиять на события. Пусть из-за кулис, пусть косвенно, но влиять.

Он снова наклонился вперёд, и его глаза загорелись прежним, знакомым мне огнём.
— Именно поэтому я, не говоря тебе, подал на высочайшее имя записку с твоими собственными идеями, лишь искусно переложенными на канцелярский лад. Я исподволь подталкивал и Бенкендорфа, и самого государя к созданию такой структуры. Я верю в тебя, Пётр. Верю, что ты сумеешь оградить Россию от тех бед, что уже стучатся в её ворота.

Теперь настала моя очередь сидеть в полном ошеломлении. — Так вот оно что! Выходит, это я стал фигурой в тонко разыгранной партии этого старого, прожжённого интригана. Партии многоходовой, рискованной и блестящей.

Браво, старый лис, — с неподдельным уважением промелькнула у меня мысль. — Браво. Такому мастерству учиться да учиться.

— Что ж, господин начальник аналитического отдела, — тихо, но твёрдо произнёс я, отныне определяя наши новые роли. — Первое ваше задание: обдумать возможные контрмеры против действий недругов государства Российского и предложить кандидатов на службу в вашем центре. Пять человек, помимо вас, Дмитрий Борисович.

— Слушаюсь, ваше превосходительство, — без тени улыбки, с подобающей новой должности серьёзностью ответил граф.

Михаил Лермонтов прибыл в отпуск. Я намеренно не стал его беспокоить, дав три дня на адаптацию и отдых в кругу семьи. Лейла с бабушкой Михаила всё это время гостили в моём доме, который боцман со своими матросами содержал в образцовом порядке. Даже придирчивая старушка выразила ему своё искреннее удовольствие за труды и настояла, чтобы все расходы по содержанию дома шли из её средств.

Счастливый Михаил, представ перед женой и бабушкой в новой форме есаула, с наградной шашкой и орденом Святого Станислава третьей степени с мечами, был поистине неотразим.

На следующий день он вместе с Лейлой нанёс мне визит. Михаил привёз солидный пакет корреспонденции и, устроившись в восточной комнате, принялся обстоятельно докладывать все новости. На мне была простая черкеска и белый бешмет без каких-либо знаков различия, даже без кинжала — я убрал его подальше от шаловливых ручек своего сына Дмитрия.

Даже Паша, обычно неотлучно находившийся при мне, забыл о своих обязанностях. Он получил от Лукашки краткое письмо и в который раз перечитывал корявые строчки, выведенные рукой названого братишки, лишь недавно познавшего азы грамоты. Дело было в том, что это письмо стало для Паши первым в жизни.

— Так что, командир, не переживай, всё идёт своим чередом. Князь отписался тебе лично. Единственное огорчение для меня, Андрей Владимирович намеревается поставить меня командиром батальона.

— А в чём огорчение, Миша? — спросил я.

— Переживаю я, командир, что не справлюсь.

— Ну это ты зря, Михаил. Уверен справишься. Даже не сомневайся. Жизнь раком поставит и не такое сотворишь. — рассмеялся я. В дверь постучались.

— Командир, к тебе, жандармский посыльной. — сказал заглянувший Савва.

В холе прихожей стоял жандармский корнет. — Ваше сиятельство, его высокопревосходительство, граф Бенкендорф просит немедля явиться к нему. — Молча кивнул и вышел.

— Миша если есть желание можешь подождать меня, ну а если есть дела то встретимся позже. Извини служба.

Я пошёл переодеваться. Когда спускался, застал собранных Михаила и Лейлу.

Увидев меня при всём параде Миша застыл с открытым ртом. Он опешил.

— Ну, командир… — прохрипел он, наконец найдя слова. — Ты даёшь… Обалдеть можно! Уже генерал?!
Он не отрывал глаз от моих новых погон.

— Следите за речью, есаул, — строго заметил я. — Вы не на рынке.
— Виноват, ваше превосходительство! — Михаил мгновенно вытянулся в струнку. — Прошу извинить, только с гор спустился…

— Ну что, поразил тебя, Мишаня? — не удержался я от улыбки.
— Не то слово, ваше превосходительство! Всмятку размазал меня, командир…

— Ладно, свободен, — кивнул я. — Вызову, как только освобожусь.

Я зашёл в приёмную Бенкендорфа. В просторной, строгой комнате сидели трое господ. Двое, в вицмундирах, с напряжёнными, почти каменными лицами, нервно перебирали бумаги. Третий, судя по осанке, военный, молча смотрел в окно.

— Проходите, ваше превосходительство, — распахнул дверь адъютант и, обращаясь к ожидающим, добавил тихо, но властно: — Господа, его высокопревосходительство сегодня принять не сможет.

Показалось, все посетители дружно выдохнули и, не мешкая, испарились, словно их и не было. Я переступил порог кабинета.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

Бенкендорф медленно поднял на меня взгляд. В его глазах, обычно холодных и непроницаемых, плескалась едва сдерживаемая обида и раздражение. Несмотря на всю свою легендарную выдержку, граф в этот миг не смог — или не посчитал нужным — скрыть своих чувств.

— Скажите, Пётр Алексеевич, — начал он, отчеканивая каждое слово, — правда ли, что вы намерены взять под свой контроль первое отделение армейских штабов? Не вижу ни малейшего смысла перегружать и без того насыщенную службу СИБ. Вы для этой затеи привлекли генерала Леднёва?

Я понял, что контрразведка — не главная причина моего вызова. Это лишь предлог, вступление к куда более серьёзному разговору.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство. Моя мысль заключается в ином: необходимо полностью вывести службу контрразведки из-под опеки армейских командиров. Наделить её офицеров расширенными правами и полномочиями, создав отдельную структуру в составе СИБ. Это позволит куда эффективнее выявлять и пресекать любые негативные проявления в армейской среде, будь то шпионаж, измена или крамола. Возглавить эту службу я, действительно, намерен предложить генералу Леднёву. В данный момент я хочу просить его разработать положение о ней. На первых порах можно обойтись ныне служащими офицерами, а впоследствии — организовать полугодовые курсы и постепенно заменить их на специально подготовленные кадры.

Я сделал небольшую паузу и подчеркнул следующее:

— Набирать этих специалистов следует из офицеров соответствующих родов войск. Привлекать же чинов жандармского корпуса считаю не только неразумным, но и вредым для дела. Армия должна чувствовать в контрразведке свою кровь, а не чужую и подозрительную длань.

Новый управляющий орган будет подчинён непосредственно вам и только вам. Таким образом, вы получите в свои руки достаточно эффективный инструмент для отслеживания и контроля ситуации в войсках, не вмешиваясь в их основную деятельность и не вызывая ненужного ропота. Однако для этого необходимо чётко очертить границы прав контрразведчика. Его задача — не мешать, а помогать командиру, предотвращая и ликвидируя происки вражеской агентуры. Ныне обязанности начальников первых отделений размыты и сводятся к канцелярской работе с формулярами, наблюдению за моральным состоянием солдат и прочим второстепенным мероприятиям. Безусловно, это нужно, но не может быть главным для тех, кто должен выявлять шпионов, изменников и предателей.

Генерал Леднёв человек компетентный, с прогрессивными взглядами на развитие этой службы. Уверен, даже если она заработает лишь наполовину от своего потенциала, результат превзойдёт все ожидания и будет более чем удовлетворительным.

— А чем занимаетесь вы, генерал? — повторил свой вопрос Бенкендорф.
— Создаю аналитический центр, подбираю кадры… Если выражаться точно, я создаю Службу внешней разведки, способную влиять на политическую обстановку во враждебных империи государствах.

— И сколько времени потребуется на создание этой службы?

— Ваше высокопревосходительство, вы же прекрасно понимаете, что такие структуры не возникают в одночасье, — почтительно, но твердо ответил я.

Бенкендорф молча поднялся из-за стола и медленно подошел к окну, словно разглядывая что-то за ним. Я тоже встал, устремляя взгляд в его спину. У меня возникло стойкое ощущение, что этой паузой и отстраненностью он пытается скрыть от меня свое состояние — не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями.

— Сидите, Пётр Алексеевич, — тихо, почти беззвучно прозвучало его распоряжение.

Я безропотно опустился в кресло.

— Сегодня утром, во время моего доклада… — Бенкендорф запнулся, ища слова.
В моей памяти тут же всплыло: «Сегодня вторник. Час еженедельного доклада императору».

— Его императорское величество, — Бенкендорф продолжил уже своим обычным, сухим и бесстрастным голосом, взяв себя в руки, — выразил крайнее неудовольствие нашим преступным бездействием. Покушение на его особу красноречиво свидетельствует: в империи орудует радикальная группировка, которая позволяет себе покушаться на жизни членов императорской фамилии и высших чиновников. А убийство подполковника Мясникова, начальника Псковского жандармского управления, — лишнее тому подтверждение. Наше бессилие раздражает государя и даёт повод недоброжелателям считать нас слабыми и несерьёзными оппонентами. Это выставляет нас в самом неприглядном свете. И самое горькое… мне нечего было ему возразить.

Последнюю фразу он произнес совсем тихо, и в ней прозвучала беспросветная усталость.

— Наконец-то мы добрались до сути, — мелькнуло у меня в голове. Я упорно молчал, наблюдая, к чему приведет это тягостное признание.

— Что же вы безмолвствуете, Пётр Алексеевич? — Бенкендорф повернулся ко мне всем корпусом, и его холодный, испытующий взгляд будто пронзил меня насквозь.

— А что бы вы хотели от меня услышать, Александр Христофорович? — спокойно ответил я.

— Мне нужно ваше мнение. Конкретные предложения. Или вы всерьёз считаете, что карт-бланш на создание такой структуры — это просто монаршая прихоть? — прозвучало сухо и безапелляционно.

Я почувствовал, как нарастает раздражение.
— Александр Христофорович, — озадаченно произнёс я, — у вас с государем выходит классическая история: «Вот тебе, Пётр, новорождённая тёлка, а завтра с утра жду ведро молока».

Повисла пауза, тягучая и звенящая. Бенкендорф замер, а затем его плечи задрожали, и он зашёлся резким, хриплым смехом, больше похожим на приступ кашля.

— Признаю, Пётр Алексеевич, — наконец выдохнул он, вытирая платком слезу, — ваша аналогия… чертовски точна. И всё же я настаиваю на том, что хочу услышать ваше мнение. Поверьте, я действительно не вижу приемлемого выхода для нас.

— Согласен, ликвидация действующих групп на территории империи — это устранение последствий. Это по силам нам, но главная причина — руководство организации. Они сколотят новые ячейки и наберут новых адептов. — Задумался я. Бенкендорф не мешал мне думать, терпеливо ожидая моего ответа.

— Остаётся лишь один выход, Александр Христофорович, — медленно проговорил я, глядя ему в глаза. — Ликвидация режиссёра этого балагана. Надеюсь, вы знаете, кто он?

— Вы полагаете, это осуществимо? — Бенкендорф придвинулся вперёд, и в его некогда холодных глазах вспыхнул неподдельный, жадный интерес.

— Вполне. И даже не так сложно, как кажется. А вот вывезти его живым и представить на суд его величества — задача куда как сложнее. Здесь нужна не сила, а хирургическая точность.

— Значит, вы берётесь? — Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безвозвратный.

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Берусь. И проведу операцию лично.

— Как лично?! — Бенкендорф откинулся в кресле, будто от физического толчка. На его обычно невозмутимом лице застыло крайнее изумление. — Это неслыханно! Ваше место здесь, за столом планирования, а не в грязной подворотне.

— К моему глубочайшему сожалению, поручить это задание мне пока некому, — я развёл руками, демонстрируя безысходность. — Мне потребуются все материалы по делу. Всё, что есть у вас. Без исключений.

— Хорошо, Пётр Алексеевич, — после паузы кивнул шеф жандармов, принимая неизбежное. — Я отдам соответствующее распоряжение полковнику Гессену. Что ещё?

— Я изучу материалы и дам вам развёрнутый ответ. Двух дней мне вполне достаточно.

— Через два дня я жду вас, Пётр Алексеевич. Не подведите.

Не откладывая в долгий ящик, Бенкендорф вызвал начальника первой экспедиции. Едва прозвучал его тихий, но чёткий приказ адъютанту, как в кабинет, отмеривая шаг, вошёл подтянутый полковник Гессен.
— Вызывали, ваше высокопревосходительство?

— Так, полковник, — Бенкендорф устремил на подчинённого ледяной взгляд. — Предоставьте его превосходительству графу Иванову-Васильеву все материалы, касающиеся покушения на государя. Всё, что с этим связано. От первой записки до последней сводки. Никаких недомолвок. Вы поняли меня? — его голос стал тихим и стальным. — Он имеет доступ ко всему. Ко всему, что он попросит.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Слушаюсь! — в глазах Гессена мелькнуло лёгкое удивление, но тут же погасло, вытесненное железной дисциплиной. Он повернулся ко мне: — Прошу за мной, ваше превосходительство.

Полковник Гессен отчётливо понимал: внезапный интерес генерала Иванова-Васильева к материалам дела и требование Бенкендорфа о полном содействии пахли отнюдь не канцелярской пылью, а чем-то куда более серьёзным. Герман Иванович был наслышан об этом странном генерале, стремительно взлетевшем из полковников. Малый Георгиевский крест на шее, Георгий на груди, Георгиевское наградное оружие — всё это говорило о храбрости. Но настоящее досье на этого человека состояло из иных деталей: его спокойной, почти неприличной независимости в кабинете всесильного шефа жандармов, лишённого и тени страха перед человеком от взгляда которого трепетали все в империи.

– Так кто же ты на самом деле? — неотвязно думал Гессен, шагая впереди генерала по коридору. Подтверждённая информация о реформировании третьего отделения и жандармского корпуса перестала беспокоить полковника поскольку его экспедицию расформировывать не будут. Ожидалось полное переориентирование деятельности третьей экспедиции.

– Прошу вас, ваше сиятельство, – пригласил меня в кабинет полковник.

Удобно устроившись на стуле, я стал изучать пухлую папку. – Что ещё есть по организации “Свобода и революция”?

Полковник вызвал своего заместителя.

– Господин капитан, принесите все материалы по организации СР, всё что у нас есть. – Уточнил он.

Ещё час я внимательно изучал все собранные материалы. Полковник и капитан покинувшие меня, дабы не мешать мне, вернулись с дежурным и свежим чаем. Я закрыл последнюю папку и взял стакан.

– Ну, что же, господа, работа проделана изрядная и вполне профессионально. Что-нибудь удалось дополнительно узнать об окружении и родне этого Вайсера?

– Ни как нет, ваше превосходительство, всё что у нас есть перед вами.

– Благодарю вас.

По дороге домой меня осенило: в той, прошлой жизни, Бенкендорф скончался от какой-то болезни как раз в сорок четвертом или сорок пятом. Не припомню, от какой. Здесь же он пока жив, хоть и выглядит совсем разбитым... Надо бы держать это в уме.

Закончив изучать материалы по делу «СР» и самого Вайсера, я с холодной ясностью осознал: мой путь лежит в Париж.

— Значит, вывезти не получится. Далековато, — вслух размышлял я, пока карета гремела на булыжнике. — Остается одно — ликвидировать. И сделать это надо демонстративно, с обязательным привлечением прессы. Чтобы прогремело на всю Европу. Так мы заявим о себе в нужных кругах. Остальное решим на месте.

Граф, встретивший меня в прихожей, сразу отметил мое мрачное настроение.

— Что-то случилось, Пётр? — озабоченно спросил он.

— Дело неприятное, Дмитрий Борисович. Пройдемте в кабинет.

Там я во всех подробностях изложил ему суть разговора с Бенкендорфом. Граф выслушал, не перебивая, и погрузился в долгое, тягостное молчание. Его взгляд был прикован к языкам пламени в камине, будто он искал в них ответ. Наконец он выпрямился в кресле и произнес безрадостно, почти упавшим голосом:

— Мне кажется, ты зря согласился на это дело, да еще и лично. Слишком уж много рисков. Шансы на провал велики, а последствия... непредсказуемы. Бенкендорф попросту переложил свою головную боль на твои плечи. Посуди сам: во-первых, как ты собираешься отыскать этого проходимца в Париже? Во-вторых, даже если найдешь, как вывезти? И, в-третьих, ты там никто, тебя там не знают. Ни связей, ни прикрытия. Защититься в случае чего будет нечем.

Пока он методично перечислял свои «во-первых» и «в-третьих», в моей голове, отталкиваясь от его же слов, уже зрел четкий план. Мысли обрели окончательную форму: вывозить Вайсера не будем. Только ликвидация. И именно там.

— Пётр, ты меня вообще слушаешь? — граф прервал мои размышления.

— Как же, Дмитрий Борисович, внимаю каждому слову. И знаете, вы только что подали мне превосходную идею, как все провернуть.

— Неужели? — искренне изумился он.

– Даже не сомневайтесь, — улыбнулся я.

– Не поделишься идеей? – заинтересовался граф.

– Нет, Дмитрий Борисович. Голая идея, вот обдумаю, подведу фундамент, а уж после обязательно поделюсь с вами.

– Надеюсь, жду. – Усмехнулся он.

– Да, Дмитрий Борисович, хотел бы просить вас рекомендовать кротчайший путь в Париж и мне нужно будет выправить документы необходимые мне и моей группе.

– Хорошо я подготовлю, как только ты решишь выехать и кто с тобой будет.

На следующее утро, едва я собрался выезжать на базу ССО, слуга доложил о визите генерала Леднёва. Пришлось отложить дела и принять его.

— Проведите его в кабинет, — распорядился я.

В кабинете появился настоящий русский генерал — подтянутый, чисто выбритый, в безупречно отглаженном мундире.

— Здравия желаю, ваше превосходительство, — четко отрапортовал он.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, — кивнул я. — Проходите, присаживайтесь.

— Вот, Пётр Алексеевич, подготовил тезисы, как вы и просили, — Леднёв положил на стол аккуратную папку.

— Пока оставьте их у себя.

— То есть... в них более нет надобности? — генерал не смог скрыть тревогу.

— Всё идёт по плану. Не волнуйтесь. Ваша кандидатура уже представлена на рассмотрение начальнику СИБ. Окончательное утверждение, разумеется, остаётся за его величеством. А теперь слушайте меня внимательно, Алексей Дмитриевич. В ближайшее время мне, возможно, придётся отлучиться месяца на три. И за это время вам нужно подготовить обстоятельный доклад по одной важной теме.

Я начал подробно посвящать Леднёва в детали плана по созданию Службы контрразведки в армии. Затем внимательно выслушал его контраргументы и ответил на вопросы. Наша беседа затянулась без малого на два часа. В завершение генерал задумался, обдумывая услышанное.

— В этом есть рациональное зерно, — наконец произнёс он. — Особенно идея готовить кадры из армейских офицеров под эгидой СИБ. И относительная независимость контрразведчиков в частях... М-да, весьма неординарный подход. Хорошо, я над этим основательно подумаю.

— И ещё, Алексей Дмитриевич, — добавил я. — Пока всё это лишь на стадии обсуждения, и нет гарантий, что службу утвердят. Но не переживайте: даже в случае неудачи я найду для вас достойную должность. Впрочем, мне очень хочется продвинуть именно этот проект. Теперь вы понимаете, насколько многое будет зависеть от убедительности нашего доклада.

— Так точно, Пётр Алексеевич, — твёрдо заверил меня Леднёв, на чьих плечах, казалось, теперь лежала неподъёмная тяжесть. — Я приложу все свои знания и всё своё усердие.

– Вы уж постарайтесь. В последующем вы будите самостоятельной службой, если наша задумка обретёт жизнь. Особенно уделите внимание разделу права и обязанности. Всё должно быть четким и понятным для всех, даже для последнего дуболома. Контрразведчик помощник командира, а не его враг. Только так и никак иначе.

— Я вас понял, Пётр Алексеевич, — Леднёв взял папку и, коротко попрощавшись, вышел. А я направился на базу ССО.

За то время, что я не был здесь, подполковник Малышев успел основательно обустроить быт. База разрослась и теперь представляла собой настоящий военный городок: ухоженные казармы, учебные классы и специальные площадки, где бойцы отрабатывали приёмы. Повсюду царила атмосфера собранности и целеустремлённости.

У входа меня уже ждал улыбающийся Малышев.
— Здравия желаю, ваше превосходительство!

— Здравствуй, Олег Дмитриевич. Поздравляю с новыми звёздами, — ответил я. — И смотрю, Станислав у тебя пристроился.

— Благодарю, Пётр Алексеевич. Вы по делу? — поинтересовался он, сразу уловив в моём тоне нотки серьёзности.

— Так точно, Олег Дмитриевич. И дело нешуточное.

Улыбка мгновенно сошла с его лица, взгляд стал собранным и твёрдым.
— Прошу в кабинет.

Мы двинулись по территории. Навстречу попадались бойцы, которые, узнав меня, вытягивались в струнку, уважительно улыбаясь. Почти все они прошли через мою школу в батальоне, и в их глазах читалось не просто формальное почтение, а искренняя радость от встречи.

В уютной тишине кабинета, откинувшись на спинку стула, я обратился к Малышеву:
— Олег Дмитриевич, тебе известно, что твой отряд переходит в моё полное распоряжение?
— Так точно, Пётр Алексеевич. Признаться, я весьма рад этому обстоятельству.
— Не спеши радоваться, — усмехнулся я. — Обсудим это позже. К делу. Мне требуются два человека, в совершенстве владеющие французским. Умные, решительные и безоговорочно преданные нашему делу. Без лишних иллюзий и высоких материй. Только железная преданность Империи.

Малышев ненадолго задумался, перебирая в памяти подчинённых.
— Что касается преданности и прочих качеств — сомнений нет. Поручик Струев и поручик барон фон Минхель.

Услышав последнюю фамилию, я вопросительно поднял бровь.
— Не извольте беспокоиться, Пётр Алексеевич, — Малышев понимающе улыбнулся. — Барон более русский, чем мы с вами. Его родители умерли от холеры, а воспитывал его дед — отставной подполковник Люмин, по материнской линии. Так что в его лояльности можете не сомневаться.
— Хорошо, полагаюсь на тебя. Могу я с ними побеседовать?
— Конечно, я их сейчас вызову.
— Погоди, — остановил я его. — Сначала поговорим о твоей новой задаче. Твоя база станет учебным центром, где мы будем готовить разведчиков-диверсантов.

Малышев замер, в его глазах читалось удивление, быстро сменившееся живым интересом.
— Здесь они будут изучать прикладные дисциплины, языки и множество других навыков, необходимых в зависимости от оперативной обстановки. Впрочем, этот вопрос мы с тобой обсудим детально позже. Будь готов. И да, — добавил я, — задачи по отряду быстрого реагирования с тебя никто не снимает. Присматривайся к людям, веди жёсткий отбор. Физическая подготовка важна, но не она является определяющей. Ищи головы и характеры. А теперь зови “французов”.

В кабинет вошли двое офицеров. Они были словно отчеканены из разного металла. Барон — выраженный шатен, с темными, почти черными волосами и смугловатой кожей. Его товарищ, поручик Струев, напротив, был русоволосым и светлым, как лен.

— Ваше превосходительство, поручик Струев, поручик барон фон Минхель, — отрекомендовал их Малышев. — Оба кавалеры ордена Святого Станислава третьей степени с мечами.

Я кивнул на награды.
— За операции в Армянской области?
— Так точно, ваше превосходительство, — бойко ответили оба.

— Олег Дмитриевич, распорядись насчёт стульев для господ офицеров, — сказал я. — Разговор у нас предстоит небыстрый.

Когда те уселись, я обвёл их оценивающим взглядом.
— Итак, господа, начнём с вас, барон. Поведайте мне кратко свою биографию, Иван Карлович.

Фон Минхель чётко и лаконично изложил положенное. Выслушав, я перешёл к сути.
— Какими языками владеете?
— Немецкий и французский — в совершенстве. Польским владею на бытовом уровне.

— Олег Дмитриевич, как обстоят дела со специальными навыками? — перевёл я взгляд на Малышева.

Тот, не задумываясь, отчеканил:
— Стрельба — отлично, фехтование — отлично, рукопашный бой — хорошо. Офицер думающий, хладнокровный и выдержанный.

— Превосходно. Теперь вы, поручик Струев, — я повернулся к светловолосому офицеру.

Александр Сергеевич отчитался так же коротко, но в его манере чувствовалась более горячая, порывистая энергия. Языки: французский — в совершенстве, немецкий — похуже. Из боевых качеств: стрельба — хорошо, владение холодным оружием и рукопашный бой — отлично.

— В характере присутствует некоторая горячность, — резюмировал Малышев, — но в остальном характеризуется исключительно положительно.

– Просто замечательно, господа. Начнём разговор по сути.

— Итак, господа офицеры, — начал я, обводя их пристальным взглядом. — Готовится одна операция. Во Франции. Вы отобраны в числе кандидатов для участия в ней. Пока что — лишь кандидаты, учтите. В течение двух дней приведите в порядок свой французский и освежите в памяти всё, что связано с этой страной. Ход и детали операции будут доведены до вас позднее. Пока что вы оба переводитесь на постоянное пребывание на базе. Свободны.

Офицеры, с трудом скрывая любопытство и волнение, коротко кивнули и вышли.

Дверь едва успела закрыться, как Малышев, не выдержав, спросил с надеждой.
— А, может, и я пригожусь, Пётр Алексеевич? В Париже, признаться, бывать не доводилось…

— Олег Дмитриевич, это не увеселительная поездка, — сухо отрезал я. — Вполне вероятно, что этих офицеров мы будем использовать во Франции на постоянной основе. И ваша задача сейчас — подумать, кого ещё можно включить в состав таких групп. Будем искать толковых людей. Необязательно из жандармов или военных, — подчеркнул я. — Основной критерий — не сословность, а личные качества. Вам понятна задача, подполковник?

Малышев выпрямился, и в его глазах мелькнула деловая искра.
— Так точно, ваше превосходительство!

Пришло время ехать с докладом к Бенкендорфу. План операции в моей голове окончательно созрел, и теперь я был уверен в его исполнении — чёткий, дерзкий, готовый к воплощению. На первый взгляд кажется глупо ехать самому и проводить ликвидацию Вайсера, но других вариантов небыло. Просто поручить это дело некому. Если бы существовала альтернатива, Бенкендорф не стал бы взваливать эту проблему на меня, по крайней мере сейчас.

Мой экипаж подкатил к Зимнему. Холодный ветер с Невы встретил меня у подъезда, словно предостерегая.

— Здравия желаю, Ваше высокопревосходительство.
— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — его пронзительный взгляд выражал лишь одно: жду решения.

Я сделал паузу, давая напряжению возрасти.
— Как ваше здоровье, Александр Христофорович?

Вопрос, прозвучавший столь неожиданно в тишине кабинета, ошеломил его. На миг в глазах мелькнуло неподдельное изумление, прежде чем он натянул на себя привычную маску холодной учтивости.
— Пётр Алексеевич, какое отношение моё самочувствие имеет к текущим делам? — голос был сух, но я уловил в нём едва слышную растерянность.

Он пытался скрыть замешательство, но было поздно — я добился своего, я его поразил.
— Прямейшее, Александр Христофорович. Вы — опора. Ваша болезнь или, не дай Бог, неспособность управлять ведомством станет катастрофой для Империи. Придёт другой, но без вашей прозорливости, без глубины понимания её судьбы. Такого человека как вы, сегодня нет. И без вашей руки мои проекты не осуществятся, что нанесёт государству тяжкий урон. Сие — не лесть, а констатация факта. Теперь вам понятна моя заинтересованность в состоянии вашего здоровья?

— Вы не перестаёте меня удивлять, Пётр Алексеевич, — голос Бенкендорфа вновь обрёл ледяную, официальную сухость. — Порой вы создаёте положения, в которых не знаешь, как надлежит реагировать. Потрудитесь объясниться.

Я не стал отступать.
— Незачем строить догадки. Достаточно взглянуть на вас, и всё становится ясно.

— Неужели? — в уголке его губ дрогнула тень усмешки. — Вы столь уверены в своей проницательности?

— Без малейшего сомнения. Бледность, преждевременная усталость во всём облике, тяжесть под глазами… Вероятно, мучают бессонница, недуги желудка — все эти, казалось бы, мелочи. Но главное — это ежедневное нервное напряжение. Груз ответственности, который вы несёте. Он медленно, но неуклонно подтачивает ваши силы. На этом свете ничто не даётся даром, Александр Христофорович. За всё рано или поздно приходится платить.

После длительного раздумья Бенкендорф осторожно, несколько отстранённо спросил:

— И вы можете чем-то помочь?
— Не я, Александр Христофорович, а вы сами. Поверьте, ситуация целиком в ваших руках, и исправить её не столь сложно.

Он задумался на мгновение, и тонкая стена официальности дала трещину.
— Что же, Пётр Алексеевич, признаюсь, во многом вы правы. И сон, и самочувствие моё оставляют желать лучшего в сравнении с прежними годами. Буду благодарен за совет. К тому же, преображение императрицы — во многом ваша заслуга?

— Лишь косвенная, через мою супругу и её императорское высочество, — скромно отозвался я.

Зная о неизменной слабости Бенкендорфа к прекрасному полу — слабости, присущей многим настоящим мужчинам, что бы ни говорили их годы, — я осторожно забросил приманку.
— Если мои рекомендации покажутся вам стоящими, я мог бы поделиться одним особым снадобьем. Средство испытанное, я и сам им пользуюсь. Помимо общего укрепления организма, оно… опосредованно возвращает мужчине бодрость духа и сил.

Бенкендорф внешне остался бесстрастен, но я заметил, как замер его палец, постукивавший по столу, и как на мгновение в его потухшем взгляде вспыхнул живой, оценивающий блеск. Скрыть интерес ему не удалось.

— Что ж, граф, предложение ваше весьма заманчиво. Не стану скрывать, оздоровительный курс, что вы рекомендуете, мне и впрямь не помешает. Скажите честно, это снадобье — не колдовское зелье? Знаете, какие слухи ходят о дьявольском омоложении её величества?

— Помилуйте, Александр Христофорович, самые что ни на есть народные средства! Но секрет — в мелочах и в строжайшем соблюдении режима. Малейшее отступление — и все труды насмарку.

— Понимаю… Это предмет для отдельного долгого разговора. Вернёмся к вопросу поважнее. Вы нашли решение?

— Так точно, ваше высокопревосходительство, — я перешёл на официальный тон и коротко изложил суть операции.

— Ликвидировать Вайсера… — Бенкендорф задумался, его пальцы бесшумно постучали по столу.

— Материалы, собранные полковником Гессеном, действительно не оставляют сомнений в его виновности. Однако вывоз из Франции для открытого суда сопряжён с немалыми трудностями. Иные варианты… чересчур продолжительны. — Продолжил я.

— Всё равно необходимо поставить в известность его величество, — на лице графа застыла тень сомнения.

Я лишь пожал плечами, не решаясь настаивать. Бенкендорф, не мешкая, подозвал адъютанта и велел просить для нас обоих внеочередной аудиенции.

Император принял нас незамедлительно.

— Ваше императорское величество, — начал Бенкендорф, — генерал граф Ивнов-Васильев предложил решение по делу главы радикального сообщества «СР».

— Вот ведь змей, — мелькнуло у меня в голове. — Это же он подвел меня к необходимости такого шага, а теперь представляет всё как мою личную инициативу.

— И что же вы предлагаете, граф? — Император повернулся ко мне, и в его взгляде читалось неподдельное любопытство.

Я решил не давать Бенкендорфу возможности перехватить инициативу.
— Самое простое и эффективное решение, ваше величество. Ликвидировать Вайсера. Его вывоз из Франции сопряжен со многими трудностями, а иные варианты требуют слишком много времени. Мы можем провести ликвидацию с последующим извещением общественности, — я сделал небольшую паузу, чтобы подчеркнуть следующую мысль, — чтобы все заинтересованные лица отчетливо поняли: покушения на правящую фамилию мы не прощаем. Преступник будет наказан, а его сообщники — обезврежены. Параллельно необходимо провести зачистку активистов этой организации в самой империи. Надеюсь, Третье отделение справится с этой задачей? — Я перевел взгляд на Бенкендорфа.

Император задумался.
— Кто и как будет проводить операцию?

— Я лично, ваше величество. С группой из отряда ССО.

— Ваше личное участие столь необходимо? — удивился государь.

— К сожалению, пока у меня нет людей, которым я мог бы доверить дело такой важности, — я многозначительно посмотрел на императора. — Но это — пока.

— Действуйте, генерал. Вы, разумеется, понимаете, что официального приказа не будет?

— Так точно, ваше величество. — Ответил я.

— М-да, Пётр Алексеевич… — Бенкендорф, едва мы вышли из кабинета императора, не выдержал и нарушил молчание. — Не могли бы вы уже дать те первоначальные рекомендации и… снадобье?

— Разумеется, Александр Христофорович.

Мы вернулись в его кабинет. Я подробно расписал ему режим, диету и процедуры.
— Снадобье я пришлю с посыльным завтра. Но запомните главное условие: эффект будет лишь при строжайшем соблюдении дозировки. Чайная ложка, один раз в сутки, до полудня. Неважно, до или после еды, но каждый день. Превышение дозы чревато самыми неприятными последствиями — от расстройства желудка до мигреней. Никаких самовольных экспериментов.

Бенкендорф внимательно перечитал свои записи, уточнил пару деталей.
— Что ж, рекомендации выполнимы. Обещаю, буду следовать им неукоснительно.

— Здоровье — в ваших руках, Александр Христофорович. Отныне — буквально.

— Теперь, Пётр Алексеевич, выслушайте и вы мои рекомендации, — его тон стал деловым и наставительным. — Во Франции вы можете оказаться в крайне затруднительном положении. Только в случае абсолютной необходимости обратитесь к графине Дарье Христофоровне Ливен. Она проживает в Париже. Я дам вам краткое рекомендательное письмо. А при личной встрече передайте ей вот эти слова: «Я до сих пор сожалею, что пролил чернила на платье фрау Гертруды».

Она поймёт, что вы свой человек, и окажет содействие.

Возвращаясь домой, я пытался припомнить всё, что было известно мне о сестре Бенкендорфа. Дарья Христофоровна Ливен… Женщина незаурядного ума и влияния, та, что осмеливалась вершить если не судьбы народов, то ходы в сложной дипломатической игре — уж точно. Её парижский салон был центром притяжения для сильных мира сего, а тонкие нити закулисных интриг сходились прямо в её руках. Однако подробности её деятельности оставались для меня туманными: впоследствии я узнал, что вся её секретная корреспонденция уходила прямиком к брату, в обход любых официальных инстанций. Лишь с созданием собственного аналитического центра у меня появился шанс надеяться, что граф начнёт делиться с нами этими трофеями. Надо признать, единственным, но фундаментальным недостатком российской разведывательной службы была её разрозненность. Каждое ведомство работало само на себя, используя информацию в узковедомственных интересах. Моя попытка объединить эти усилия, систематизировать их и направить на общее благо не внушала особой уверенности в успехе. Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Главное, чтобы эти руки росли из нужного места.

Подполковник Флетчер, едва прибыв в Муш, немедленно заявил о нападении разбойников. По его словам, погибла вся его охрана и слуги. Паша Мухтияр, выслушав англичанина и изучив представленный им фирман за подписью самого великого визиря, не мог проигнорировать случившееся. К месту нападения тут же отправили чиновника, исполнявшего полицейские функции.

Спустя несколько дней паша пригласил Флетчера к себе.
— Уважаемый Фарух-ага, мы нашли тех, кто посмел напасть на вас, — объявил Мухтияр с деловым видом. — Будьте уверены, они понесут заслуженное наказание.

— Вы совершенно уверены, что это те самые люди? — с искренним удивлением в голосе спросил Флетчер. — Мои вещи будут возвращены?

— К величайшему сожалению, разбойники уже успели распродать и растащить ваше имущество, — с неподдельным, казалось, огорчением на лице произнес паша.

— Но среди вещей были уникальные приборы и инструменты! А главное — материалы, собиравшиеся мной два года! — голос Флетчера дрогнул от напряжения. — Что я доложу великому визирю? Задумывались ли вы, на кого обрушится его гнев? Как вы допустили, чтобы в ваших землях орудовали такие банды? Простите мою прямоту, уважаемый Мухтияр, но я буду вынужден донести обо всём визирю.

Флетчер ожидал ответного хода паши. Отлично разбираясь в тонкостях подобных дел, он намеревался выторговать солидную компенсацию. Теперь предстояла настоящая торговая битва — нужно было добиться приличной суммы, которой паша будет откупаться.

— Уважаемый Фарух-ага, я, безусловно, возмещу ваш ущерб. Полагаю, пятьсот серебряных монет будет вполне достаточно, — паша смотрел на Флетчера с доброжелательной улыбкой.

— Вы смеётесь надо мной, уважаемый Мухтияр! — искренне возмутился Флетчер. — Этой суммы не хватит даже на половину инструментов. Вы позабыли о дорожных расходах и двух годах трудов!

Паша на мгновение задумался.
— Хорошо… ещё двести золотых. И это всё, что я могу себе позволить.

Подполковник изобразил на лице мучительную внутреннюю борьбу и наконец обречённо вздохнул:
— Только из уважения к вам, паша Мухтияр.

— Вот и прекрасно, Фарух-ага. Надеюсь, этот досадный инцидент мы сможем забыть. Сделайте мне честь разделить со мной скромный обед.

Флетчер кивнул с подобающей грустью, в то время как внутри у него всё ликовало. Всё его потерянное имущество не стоило и пятой части выторгованной суммы.

С момента его плена у того дьявола, Шайтан-Ивана, прошло уже более трёх недель. Лишь теперь он смог спокойно обдумать произошедшее. Смерть дыхнула ему в затылок и прошла мимо. Дрожь пробегала по коже при воспоминании о леденящем взгляде полковника. Но теперь он был жив и свободен. Этому шайтану будет не так просто достать его — отныне он будет настороже.

Приобретя крепкую повозку и наняв расторопного слугу, Флетчер в сопровождении пяти нукеров, выделенных пашой, наконец отправился в Стамбул.

Стамбул. Квартал Махдияк.

Это был район, где селились обеспеченные горожане — относительно чистый, ухоженный и спокойный. Гасан прибыл в Стамбул и более недели вёл неторопливое, но тщательное наблюдение за домом, указанным Иваном. Наконец удача улыбнулась ему: утром, ближе к полудню, из калитки вышел мужчина в европейском костюме, тёплом плаще и шляпе. Иван описал свою цель настолько детально, что Гасана не посетила и тень сомнений.

Проследив за жертвой ещё четыре дня и убедившись, что тот совершает ежедневные прогулки с почти часовой точностью, Гасан приступил к действиям. Он разыскал Турласа — албанца, знакомого ещё по службе в турецкой армии, а ныне промышлявшего сомнительными делами. Указав на своего «господина», Гасан коротко сообщил, что того необходимо убить. На вопрос о причине он ответил односложно:
— Месть.

— Пятьдесят золотых, — тут же озвучил цену Турлас. — Европеец. После будет много шума.
— Тридцать. Половину сейчас, остальное — по выполнении, — жёстко ответил Гасан, не намереваясь торговаться. — Если не устраивает — найду другого.
— Э-э, зачем другого? Я согласен, — поспешил ответить наёмник.

Гасан протянул ему небольшой мешочек.
— Сделай дело завтра или послезавтра.
— Не волнуйся, Гасан. Всё будет сделано. Готовь остальные деньги, — усмехнулся Турлас.
— Получишь всё, как договаривались.

На следующий день, едва европеец вышел из дома и отошёл до перекрёстка, в ста шагах от его порога навстречу ему попался турок с корзиной фруктов. Ловко столкнувшись с господином, он уронил свой груз и поднял шум, принявшись громко ругаться и размахивать руками. Пока европеец, смущённый и раздражённый, пытался его обойти, сзади, словно из-под земли, выросла фигура Турласа. Молниеносно схватив жертву за голову и оттянув её, он чиркнул лезвием по горлу.

Бывший полковник Желтов, судорожно схватившись за шею, из которой хлестала алая струя, осел на колени и безвольно завалился на бок. Турлас и его подручный растворились в улочках города ещё до того, как на мостовую растеклось большое алое пятно. Так, далёко от родины, на грязной улице Стамбула, завершилась жизнь полковника Желтова, ушедшая вместе с кровью, медленно заливающей камни равнодушного города. Лишь через день в газете появилась небольшая заметка сообщающая о смерти неизвестного господина европейской наружности.

Ворота старого стамбульского дома сомкнулись за спиной, заглушив уличный гам. Дорога была долгой и утомительной, но для подполковника Флетчера она закончилась лишь сейчас, в прохладном дворе, пахнущем кипарисом и морем. Он отдал команду разгружаться и, не оглядываясь, направился в дом.

В полумраке холла его уже ждал управляющий. Его поклон был отточенным и глубоким.

— С прибытием, уважаемый Фарух-ага. Да осветит Аллах ваш путь и сделает его благополучным.

— Путь позади, — сухо ответил Флетчер, с наслаждением ощущая прохладу мраморных стен. — Где Эмин Барат? Я должен его видеть.

Управляющий замер. Мгновение тишины повисло в воздухе, густое и тягучее, как смола. — Господин… — голос его дрогнул. — Эмин Барат… убит. Его нашли в переулке. Ограблен и… зарезан.

Слова прозвучали как приговор. Флетчер не шевелился, пытаясь осмыслить услышанное. Мир сузился до серых каменных плит под ногами. Казалось, жизнь разом покинула его.

— Он вышел прогуляться, как делал это каждый вечер, — голос управляющего пробивался сквозь оглушительную тишину. — Неподалеку от дома… Они перерезали ему горло и скрылись.

Но Флетчер больше не слушал. Перед его внутренним взором возникло не лицо, а маска — бледная, с дьявольски леденящим взглядом. Шайтан Иван. И теперь, сквозь шум в ушах, Дэниэл Флетчер с абсолютной, кошмарной ясностью понял: Шайтан Иван не блефовал. Полковник Иванов говорил правду — он был способен достать своего врага в любой точке мира. Холодная испарина, словно прикосновение призрака, поползла по его спине. Собрав волю в кулак, Флетчер насильно вернул ясность уму. Шайтан, конечно, не всесилен, но связываться с ним снова — верное самоубийство.

— Моя стратегия отныне — тихость и незримость, — дал он себе слово. — Дождаться отставки и сгинуть. Если же Шайтан напомнит о себе… что ж, буду сотрудничать ровно настолько, чтобы остаться в живых .

С этим решением, принесшим ему призрачное успокоение, подполковник наконец отправился в гостевую комнату.

***

Хайбула внимательно слушал своего названого брата. Выслушав Гасана до конца и видя его усталость, он отпустил его, а сам погрузился в раздумья. Его не отпускали слова Петра, советовавшего активно вмешаться в борьбу за умы аварцев, поддерживавших Абдулу. Хочар уже открыто выступил против вялой политики нового имама, призывая присоединиться к нему всех верных сынов Северокавказского имамата, готовых продолжить джихад.

Недавняя встреча с Хамидом, военным вождём независимых горских тухумов, наглядно показала, насколько растеряны были многие аварские общины. Однако Хайбулу сдерживало осознание собственной слабости. Призови он тухумы под своё знамя — и желающие найдутся. Но это означало взять их под свою защиту и обеспечить всем необходимым. Где взять столько средств, чтобы содержать целое ханство?

Пятнадцать селений, уже находящихся под его рукой, лишь недавно начали подниматься из нищеты. Хайбуле пришлось обеспечить их скотом, инвентарём и всем, что так нужно в хозяйстве. Один год, прожитый в мире, ясно показал всем, что мирная жизнь возможна. Раскол и нарастающая вражда в лагере непримиримых пока что давали ему возможность не опасаться набегов на свои земли.

Размышления Хайбулы прервал тихий скрип двери. В комнату вошла Мелис и, присев рядом, нежно прижалась к нему.
— О чём задумался мой муж? — спросила она, затем оторвалась и внимательно посмотрела мужу в глаза. — Переживаешь? Не знаешь, как поступить с Абдулой?

Хайбула рассмеялся.
— Неужели я выгляжу настолько беспомощным, что моя жена собирается указывать мне, что делать?

— Нет, муж мой, — мягко улыбнулась она. — Я пришла рассказать тебе о наших делах. А дела идут очень хорошо. Собранный в этом году урожай был обильным. Все селяне и ремесленники полностью рассчитались по налогам без единой задержки. Картога вызрела отлично, и зима будет сытой. Я распорядилась купить ещё два металлических плуга и три больших фургона. Теперь у нас пять плугов и шесть фургонов.

— Хочешь сказать, наша МЭ ТЭ ЭС, как в Пластуновке, оправдала себя? — оживился Хайбула.

— Ещё как! — глаза Мелис блеснули. — Селяне уже занимают очередь на весеннюю распашку. Наша станция научилась работать быстро и слаженно. Сейчас они занимаются перевозкой товаров и не простаивают ни дня.

— Это хорошие новости, Мелис. Спасибо тебе, — в его голосе прозвучала неподдельная благодарность.
— Я счастлива хоть чем-то помочь тебе, Хайбула.
— Хоть чем-то? — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула тёплая волна. — Ты скрупулёзно собрала в своих руках все нити нашего хозяйства. Без тебя я бы утонул в этих заботах.
— Я лишь хочу освободить тебя для дел, не достойных вождя. Муж мой, позволишь ли высказаться насчёт Абдулы?
— Говори, — Хайбула откинулся назад, его расслабленная поза сменилась собранностью, а взгляд стал тяжёлым и пристальным, словно он взвешивал каждое слово ещё до того, как оно будет произнесено.

— Я уверена, что скоро к тебе явятся посланцы Абдулы, и их речи будут сладкими, как горный мёд. Они станут сулить золотые горы в обмен на твою поддержку. Все теперь видят, как вырос твой вес среди аварцев. Но бойся их даров, — голос Мелис понизился, он стал твердым и холодным. — Едва Абдула упрочится в статусе имама, он первым делом потребует, чтобы ты склонил голову. А если откажешься… он уничтожит тебя руками того же Хочара. Всё повторится, как с Абдулах-амином.

Хайбула не проронил ни слова. Он замер, и лишь тень, пробежавшая в его глазах, выдала внутреннюю бурю. Он смотрел на жену пристально, почти сурово. Но Мелис, привыкшая читать безмолвный язык его души, увидела в этом молчании не гнев, а глубочайшую сосредоточенность. По чуть слышному выдоху и по едва уловимому изменению на его лице она поняла — её слова не просто достигли цели, они легли на подготовленную почву. Он не просто услышал — он согласился.

После длительного молчания Хайбула очнулся.

— Мелис, необходимо написать письмо Петру. Сообщить последние вести и отправить письма детям.

Мелис кивнула и, вернувшись со свитком и письменными принадлежностями, устроилась рядом. Хайбула начал диктовать, а его жена послушно выводила строки, время от времени мягко поправляя его формулировки.

— Хайбула, остерегайся потерять доверие Петра, — тихо, но очень внятно произнесла она, отрываясь от пергамента.

Муж нахмурился, в его глазах мелькнуло недоумение.
— К чему это ты?

— Доверие такого человека, как Пётр, — редкий дар, и даётся он не каждому, — терпеливо продолжала Мелис. Она не стала углубляться в причины, по которым Пётр благоволит к их детям — это была тема для другого разговора. — Я не о наших детях. Он не из тех, кто станет мстить через них, его поддержка — проявление искренней доброты. Но я умоляю тебя, не совершай необдуманных поступков по отношению к нему. Его покровительство ещё долго будет для нас необходимостью.

Сказав это, Мелис нежно положила свою ладонь на руку мужа. В этом жесте была не только предостерегающая забота, но и всё её тепло, искренность и любовь.

Получив неофициальное добро от императора, я деятельно принялся за подготовку к операции. Решил готовить три группы. Моя основная, я, Савва, Паша, Олесь и Матвей. Поручик Струев с Родионом и поручик фон Минхен с Кузьмой. Собрал всех на базе ССО и стал знакомить всех с предстоящей операции.

Поручиков я озадачил разработкой легенд для себя и своих напарников. Озвучил цель операции, вручил папки с материалами и приказал каждому подготовить свой вариант действий. Разобравшись с этим, я отправился к полковнику Гессену.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — Поприветствовал меня полковник, поднимаясь из-за стола.
— Здравствуйте, Герман Иванович. Мне потребуются все материалы на наших маргиналов и прочих отщепенцев, что толкутся во Франции. Их политическая ориентация меня не волнует. Только значимые и заметные фигуры.

Полковник на мгновение задумался, затем вызвал заместителя и поставил ему задачу. Штабс-капитан Володин сразу же внес дельную поправку:
— Ваше превосходительство, точное местоположение некоторых личностей нам, к сожалению, неизвестно.
— Хорошо, принесите то, что есть, — согласился я.

Володин вскоре вернулся, неся три объёмные папки.
— В первую голову, — начал он доклад, — Бакунин Михаил Александрович. Находился под надзором, выехал за границу для продолжения обучения. По окончании курса отказался возвращаться в Россию. По последним данным, находится во Франции. Далее — Герцен Александр Иванович, сторонник так называемых социалистов, активно занимается издательской деятельностью, поддерживает связи с революционными кружками. Любимов Николай Савельевич, публицист, ярый сторонник буржуазной революции и свержения монархии. Имеет немало последователей в России.

Он переложил первую папку и открыл следующую.
— Бугальский Юзеф Тихомирович — этот борец за вольную Польшу. Ненавидит всё русское. С нашими революционерами общается вынужденно, рассчитывая с их помощью нанести урон устоям самодержавия. Также является сторонником парламентской республики. Активный участник всех восстаний и волнений. Это, ваше превосходительство, наиболее значимые и видные фигуры в Париже на данный момент.

«Знакомые все лица… Бакунин, Герцен… — пронеслось у меня в голове. — Уверен, этот Вайсер вращается в их среде и бывает на собраниях».

Именно через них я и собирался выйти на Вайсера. Решено — буду пламенным революционером. Научу, мать их, основам научного коммунизма.
— Да, и хорошо бы навестить самого Карла Маркса… Карла Мордыхая, — ведь такова настоящая фамилия его отца, Леви Мордыхая. Если представится случай…– Мысль показалась мне крайне заманчивой. Что, если удастся притормозить отца мировой революции и «научного коммунизма»? К тому же, страсть как хотелось проверить один тщательно скрываемый факт о его мировоззрении — поговаривали, что он был крайне невысокого мнения о русских и России в целом. Погрузившись в эти размышления, я ненадолго отрешился от реальности.

— Кхе-кхе… — кашлянул штабс-капитан. — Что-нибудь ещё, ваше превосходительство? — его голос вывел меня из мысленного лабиринта.

— Нет, на этом пока всё. Благодарю вас, господа. — Я сделал шаг к выходу, но на пороге обернулся. — Герман Иванович, а вы тем временем подумали о ликвидации активных групп СР внутри империи?

— Так точно, ваше превосходительство. Уже выявлено и берётся под плотное наблюдение пять наиболее активных кружков. В Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде, Владимире и Варшаве. Работа продолжается.

— Замечательно. К моему возвращению из командировки будьте готовы к решительным действиям. Ко всем группам одновременно. Выход групп решил назначить на пятое января. Граф Васильев наметил предварительный маршрут движения. Сухопутный путь был длиною в полтора, два месяца. Польша, Германия потом Франция. Второй вариант сушей до Данцига, далее судном до Гавра, от него чуть сушей и по реке Сене пароходом до Парижа. Решил двигаться по этому пути. Всё равно выходило месяц на дорогу. В тёплое время года проще. Из Петербурга морским путём до Гавра. Ладно переживём как-нибудь.

Вечером ко мне с визитом явился генерал Леднёв.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, поздоровался он со мной. Деловой и озабоченный.

— Что-то экстренное? — спросил я .

— Можно сказать и так. Помнится при нашей последней встрече вы сетовали, что у вас нет хорошего заместителя, зампотылу, кажется. Не привычное словосочетание.

— Было дело и что?

— Хочу порекомендовать вам достойного офицера. Военный инженер, подполковник Долгов Виктор Николаевич.

— И чем он так примечателен?

— Служил в управлении по строительству крепостей и других оборонных объектов.В следствии своей честности и порядочности пришёлся не ко двору в управление и в итоге был отставлен от службы. Будучи на службе интересовался делом, которое завели на него. Очень умело и тонко повесили на него растрату в пять тысяч рублей. Заставили возместить ущерб из личных средств и уволили без пенсиона и мундира.

— Алексей Дмитриевич, а вы уверены в том, что говорите. Это бросает тень на всё строительное управление.

— Пётр Алексеевич, об этом уже просто не говорят. Все знают, что там творится. — горько усмехнулся Леднёв.

— Снаружи всё чинно и благопристойно. Как во многих других ведомствах, но стоит копнуть и …господи помилуй, страшно за державу становится. Вы это хотели сказать.

— Что-то подобное. Но сейчас не об этом. Поверьте умён, расторопен, отличный администратор. Пропадёт без дела. Возьмите к себе в замы, не пожалеете.

— Что тоже предался бахусу?

— Нет, что вы. Сидит и просто чахнет. У него в отличие от меня нет поместья и скопленного капитала.

— Он женат, семья?

— Нет холост как и я.

— Не буду скрывать, я остро нуждаюсь в толковом хозяйственнике.

— Под мою рекомендацию и ответственность.

— Хорошо, завтра утром в Гурово, в полдень.

— Благодарю вас, Пётр Адексеевич. — воодушевился Леднёв.

Не успел скрыться Леднёв, как на пороге возник Артур Захаров.

— Добрый вечер, ваше сиятельство. В Петербург прибыли. Ждём указаний.
— Где остановились? — коротко спросил я.
— На Луговой, в доходном доме. Трёхкомнатная квартира, — отчеканил Артур.
— Едем. Аслан, подавай карету.

Их квартира на втором этаже была ещё пахнущей краской, дорогой, но уже обжитой. Зоя поприветствовала меня усталой улыбкой, тень от дорожной утомлённости лежала на её лице. Я осмотрелся и опустился в кресло.

— Поздравляю с прибытием, господа Захаровы. Зоя, отдыхай десять дней, а потом — в Париж.

В её глазах вспыхнул такой огонь, что все мысли об усталости будто испарились. Возможность увидеть Париж стоила любых неудобств.

— А я? — с нескрываемым разочарованием протянул Артур.

— Ты, мой друг, остаёшься здесь. Обживайся, заводи связи и зарабатывай на жизнь. Но без эксцессов, особенно за карточным столом. Пока меня нет, за тебя некому будет вступиться. И не забудь про английский.

Я достал из кожаной сумки пачку ассигнаций и положил на стол.
— Тысяча. Нас не будет месяца три. Зоя, — мой тон стал суше и собраннее, — у тебя первое задание. От него зависит всё твоё будущее. Подробности узнаешь в дороге. Сейчас отдыхай и набирайся сил. Путь неблизкий. Бери минимум багажа — только самое необходимое.

Зоя кивнула и привстала, чтобы проводить меня.
— Не беспокойтесь.
— Паша, уходим.

В полдень следующего дня в Гурово явился генерал Леднёв в сопровождении незнакомца лет сорока, одетого в партикулярное платье.
— Здравия желаю, Пётр Алексеевич! Разрешите представить — Виктор Николаевич Долгов.

Я внимательно оглядел нового человека. Его лицо хранило печать усталости, а во взгляде читалось глубокое разочарование — видимо, он уже и не надеялся на новое назначение, зная свой послужной список, и особенно последнюю, роковую запись в формуляре.

— Итак, Виктор Николаевич, — начал я. — Алексей Дмитриевич настоятельно рекомендует вас на должность начальника административно-хозяйственной части во вновь формируемом учреждении. Должность — на уровне подполковника, содержание выше прежнего. Вам предстоит сформировать штат, организовать и отладить службу, чтобы та работала как часы. Сейчас идёт реконструкция помещений — нужен жёсткий контроль над всем, что относится к службе тыла. Справитесь?

Долгов, внимательно выслушав, заметно оживился.
— Ваше сиятельство, я руководил строительством Панохинских укреплений и частичной реконструкцией фортов Алексеевского комплекса. Имею благодарности за образцовую постановку работ.

— Что ж, отлично. Вот вам объект, — я протянул ему папку. — Ознакомьтесь со всем, что касается будущей службы, и представьте мне ваши выводы и предложения.
— Слушаюсь, ваше сиятельство! — И Долгов, воспрянувший духом, решительно направился к главному зданию усадьбы.

— Надеюсь, ваш протеже не заставит меня пожалеть о доверии.

— Я за него ручаюсь.

— И прекрасно. Люблю, когда за чьим-то советом стоит конкретное лицо, которое можно будет наказать.

— С вами не соскучишься, ваше сиятельство, — хмыкнул Леднёв.

Встретился с поручиками, чтобы выслушать разработанные ими легенды. В целом, предложения были дельными и хорошо укладывались в канву предстоящей операции. Правда, Струева пришлось одёрнуть — его занесло в излишне фантастические подробности. Я настоятельно напомнил ему, что главные добродетели в таком деле — незаметность и серая обыденность, именно они гарантируют безопасность на новом месте.

Выдал подчинённым деньги на приобретение партикулярного платья и прочего дорожного снаряжения. Поставил их в известность: в Париж каждый будет добираться самостоятельно, разными маршрутами. Также озадачил бойцов взяться за французский язык, хотя бы на примитивном уровне — чтобы могли объясниться в бытовых ситуациях.

Затем решил заняться собственным обликом. Мне требовался костюм, скромный, но со вкусом. Я тщательно продумывал образ: провинциальный дворянин из мелкопоместных, замешанный в радикальном революционном движении и теперь вынужденный скрываться в Париже от бдительного ока жандармов.

С заданием я мог бы справиться сам, скорее всего так и будет. Группы поручиков нужны как задел на будущее. Возможно кого-то оставлю во Франции приживаться и готовить базу для разворачивания своей сети. Особенно мне показался фон Минхен. Его легенда очень жизнеспособна. Умный, рассудительный, неплохо образован. Нужно его настроить на глубокое внедрение.

За всей многогранной суетой прошли Рожественские праздники, наступал Новый год.

Едва успело улечься сладостное послевкусие нашей близости, как я почувствовал на своём ухе тёплое дыхание Катерины.

— Милый, — прошептала она, пока я лежал, умиротворённый и расслабленный. — Завтра, в четыре пополудни, у нас назначена приватная аудиенция у Её Величества.

— Здрасьте пожалуйста, — проворчал я, возвращаясь из объятий блаженства к суровой реальности. — А ничего, что я загружен по горло? Я буквально разрываюсь между службой и подготовкой к командировке.

— К командировке в Париж. Без меня, — уколола Катя.
Мы с дедом втолковывали ей, что это не увеселительная прогулка, а серьёзное дело. Катя, конечно, понимала разумом, но обида в сердце сидела крепко, и она не упускала случая её продемонстрировать. А уж если бы она узнала, кто составит мне компанию в этой поездке… Страшно представить, какими словами она проводила бы меня тогда.

— Петя, ты же понимаешь, что отказать Её Величеству невозможно? — её голос звучал заговорщически и настойчиво.

— Понимаю, — обречённо выдохнул я. — И о чём мы будем вести беседу с императрицей?

— О красоте, молодости и здоровье. Я по секрету рассказала Её Величеству о твоих… познаниях в этом вопросе. Кстати, ты так мне и не признался, откуда они?

— Катюш, это долгая история, и не столь уж важная, — поставил я точку в разговоре, прикоснувшись губами к её губам, чтобы разом прекратить все ненужные расспросы.

Наш визит в Петергоф обернулся полной неожиданностью. Вместо неспешной беседы за чаем её величество встретила нас странной и внезапной просьбой.

— Здравствуйте, ваше величество!

Мой почтительный поклон и изящный реверанс Кати остались без должного внимания. Императрица пристально смотрела на меня, как бы ожидая моей реакции.

Александра Фёдоровна предстала в облике ослепительной восточной княжны. С тех пор как я пил с ней чай в последний раз, она преобразилась волшебным образом. Роскошный наряд, укладка — всё это создавало образ, от которого захватывало дух. Она поймала мой восхищённый взгляд и улыбнулась с лёгким торжеством.

— Что, граф, не признаёте свою императрицу? — в её голосе звучала игривая нотка.
— Осмелюсь признаться, ваше величество, я попросту ошеломлён столь разительной переменой, — откровенно вырвалось у меня.
— Тем лучше. А теперь, граф, я желаю, чтобы вы нарисовали мой портрет. В точности как тот, что вы создали для вашей супруги. Всё для вас приготовлено.

По её взгляду я нашёл в углу комнаты мольберт с натянутой бумагой и ларец с углём. Мои глаза немедленно устремились к Кате; моя спутница, поймав этот взгляд, смущенно потупилась.

— Полно вам, граф, — голос императрицы прозвучал мягче, — или вы откажетесь запечатлеть для истории свою государыню?
— Ваше величество, я лишь дилетант, моя техника примитивна и вряд ли сможет передать ваше величие и красоту.
— Позвольте мне быть судьёй в этом, — возразила она, и в её тоне зазвучала властность. — Мне нужно позировать?
— Прошу не беспокоиться, в этом нет нужды, — смирившись, ответил я.

Сделав шаг вперёд, я на несколько секунд погрузился в созерцание её лица, стараясь уловить самую суть — сочетание могущества и утончённой женственности. Затем, подойдя к мольберту, я взял уголь. Лёгкие движения руки, и через два десятка минут на бумаге проступили знакомые черты. Мне удалось схватить то, что составляло её суть: властный, пронзительный взгляд и в то же время нежные, пленительные черты лица.

— Портрет готов, ваше величество.

Александра Фёдоровна со стремительностью, неожиданной для её статуса, подошла к мольберту и замерла. Минуту, другую… Молчание затягивалось.

— Удивительно… — наконец прошептала она. — Истинный дар, граф. Где вы обрели это умение?
— В Мариинском институте, ваше величество, — скромно ответил я.

Я применил приём растушёвки, позаимствованный у уличных мастеров, и портрет приобрёл глубину и поразительное сходство с оригиналом. По тёплому свечению в глазах императрицы и лёгкой, счастливой улыбке я понял — работа моя произвела желаемое впечатление.

— Граф, вам необходимо посвятить себя искусству! Оставьте вашу службу, — с жаром произнесла императрица. — Уверяю вас, от желающих получить свой портрет не будет отбоя.

— Помилуйте, ваше величество, ни в коем случае! — воскликнул я, испугавшись одной этой перспективы. — Мои рисунки — не более чем баловство, маленькая отрада для собственной души. И умоляю вас, сохраните в тайне имя «художника». Я не переживу, если меня начнут осаждать просьбами все светские львицы Петербурга!

Моя искренняя, почти паническая мольба вызвала у императрицы весёлый смех.
— Что ж, ваша тайна будет сохранена, — милостиво изрекла она, — но лишь при одном моём условии. Вы должны написать портреты государя и моих детей.

Мне ничего не оставалось, как принять её волю.
— Нарисую, — тихо и покорно ответил я.

Непринужденная атмосфера дружеского ужина, куда не был допущен никто из придворных, располагала к откровенности. В один из таких моментов императрица, отложив салфетку, с тёплой улыбкой обратилась ко мне:

— Граф, мне непременно хочется отблагодарить вас и Екатерину. Вы доставили мне столько искренней радости, что я считаю своим долгом ответить равноценной милостью. Разумеется, в рамках моих возможностей. Ваша супруга, однако, решительно отказывается от любого моего предложения. Может быть, вы, граф, пожелаете о чем-то попросить? Прошу, говорите без всякого стеснения.

Я встретил её взгляд прямо и честно.
— Ваше Величество, позвольте сказать без лишнего пафоса, но всё, что мы с супругой сделали, было от чистого сердца, без тени корысти. Возможность доставить вам удовольствие — уже сама по себе для нас высшая награда. Мы с Екатериной безмерно счастливы и более чем довольны своим положением. Его Величество Император уже осыпал нас милостями, и мы ни в чем не имеем нужды.

Императрица внимательно выслушала, ее взгляд задержался на нас, задумчивый и проницательный.
— Недаром Александр столь высоко вас ценит, граф, а Мария Александровна просто души не чает в вашей Катерине. Что ж, — она сделала легкий жест, словно принимая решение, — не стану настаивать. Но запомните, Ивановы-Васильевы: я дарую вам право однажды обратиться ко мне с просьбой. И даю вам своё слово — сделаю всё возможное, чтобы её исполнить. Беседа затянулась до полуночи. И лишь в карете, уже по дороге домой, мы наконец смогли расслабиться. То скованное напряжение, что не отпускало меня все эти часы, наконец отступило. Высочайшие особы непредсказуемы всегда, и каждая перемена в их настроении могла обернуться немилостью или настоящей бедой.

«Здесь никаких нервов не хватит, — беззвучно размышлял я, глядя в тёмное окно. — Ежедневно находиться под таким прессом…»

— Что, утомился, Петя? — с лёгкой усмешкой спросила Катя. — Это тебе не казаками командовать.

— Я и не спорю. Может, тебе стоит отказаться от звания фрейлины Малого двора?

— Нет, что ты! Я не могу оставить Марию одну. Уже не могу. Она так ко мне привязана, ей очень одиноко в России.

На следующее утро, едва я прибыл в Гурово, моим глазам предстал подполковник Долгов. Он, казалось, только и ждал моего появления.

— Ваше превосходительство, я успел ознакомиться с проектом реконструкции и частью сопутствующих бумаг. Выявил кое-какие неточности и не стыковки. Для полной уверенности требуется всё пересчитать. С остальными документами ознакомиться не удалось — мне, как не состоящему на службе, в них отказали.
Он умолк, вопросительно глядя на меня.

— Коротко изложите суть самых мутных вопросов.
— Кирпич, камень, доски закуплены по ценам, слегка превышающим средние по рынку. Есть накладки по инструментам, завышена оплата за перевозку песка и гравия. Что до качества работ… оно терпимое.
— Терпимое?.. Савва, призови-ка сюда главного подрядчика.

Вскоре к нам подошёл степенный мужчина, с виду — заправский приказчик.
— Ты кто?
— Управляющий работами, Дормидонт Мышаков, — откликнулся тот с подобострастным поклоном.
— Вот что, Мышаков, — начал я. — Этот господин — подполковник Долгов, отныне начальник административно-хозяйственной части. Он здесь главный по всему хозяйству, — я обвёл рукой округу. — По его первому требованию вы предоставляете все отчёты и любые запрашиваемые бумаги. Всё понятно?
— Чего уж не понять, — тяжело вздохнул Дормидонт.
— Свободен. А вы, господин Долгов, считайте себя зачисленным на службу. Остальные вопросы обсудим позднее.

Я уже собрался уходить, как Долгов, заметно смущаясь и краснея, окликнул меня:
— Ваше превосходительство, простите ради Бога… Обстоятельства у меня сложились такие, что вынужден просить у вас аванс. Только крайняя нужда… — Он совсем смутился.

— Виктор Николаевич, будьте любезны, доложите чётко и по сути, — сухо прервал я.
— Я задолжал за квартиру, накопились и другие долги… В лавках мне уже отказывают в кредите.
Он опустил голову.
— Какая сумма вам требуется, чтобы рассчитаться с долгами и продержаться до получения жалования?
— Двести десять рублей серебром.

— Аслан!
Я отсчитал пятьсот рублей ассигнациями и протянул их Долгову.
— В счёт вашего будущего жалования.
— Благодарю вас, ваше превосходительство! — лицо подполковника мгновенно просветлело.

— Виктор Николаевич, теперь — за работу. Постарайтесь урегулировать все выявленные нарушения самостоятельно. Если люди Мышакова не поймут с полуслова — доложите мне. Но только чтобы всё было аргументировано и подтверждено документами.
— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Я не успел добраться до своего временного кабинета в готовом левом крыле, как наткнулся на фон Минхена. Он ожидал меня.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.
— И тебе не хворать, Иван. Проблемы? — поинтересовался я, замедляя шаг.
— Пока не знаю, ваше прев… — начал он, запинаясь.
— Да брось ты церемонии, — махнул я рукой. — Когда мы одни, можно просто Пётр Алексеевич. Проходи.

Мы вошли в кабинет, и я, сняв ушанку, опустился в кресло.
— Ну, давай, выкладывай свою «промблему».
— Меня разыскивает помощник прусского посла, некто Рудольф Липке. Настойчиво просит явиться в посольство как можно скорее.
— И как тебя нашли? — я с искренним интересом откинулся на спинку кресла.
— Через управляющего дедовским имением. Тот отправил нарочного на моё прежнее место службы, в жандармский эскадрон.
— Причины не знаешь? Даже не догадываешься?
— Никак нет, Пётр Алексеевич.
— Впрочем, ты же фон Минхен… — задумчиво протянул я. — Твои предки откуда будут?
— Дед по отцу, Людвиг фон Минхен, родом из Восточной Пруссии. Перешёл на русскую службу. По какой причине — не знаю. Отец никогда об этом не говорил в всвязи с моим малолетством. Они с матушкой умерли, когда мне было шесть.

Я кивнул, обдумывая услышанное.
— Иван Карлович, кто ещё знает, что ты служишь в ССО?
— Да почти никто. Кроме моего товарища по прежней службе, поручика Голяева. Это он и привёз мне письмо от управляющего.

— По-немецки твое имя, выходит, Йоган?
— Так точно, Пётр Алексеевич. Йоган Карл Александер фон Минхен.
— С чего это вдруг у прусаков проснулся к тебе такой интерес? — размышлял я вслух, прохаживаясь по кабинету. — Ладно, Иван, слушай задачу. Явишься в прусское посольство в партикулярном платье. Выяснишь причину вызова и немедленно докладываешь мне. Тогда и будем думать дальше.
— А почему именно в партикулярном, Пётр Алексеевич?
— Потому что формально ты сейчас выведен из состава жандармского эскадрона и ожидаешь перевода в Канцелярию Его Величества. В Третье отделение. Но раскрывай этот статус, только если проявят настойчивый интерес. Сам не предлагай — слушай и запоминай. Если будут намекать на «особую дружбу», не соглашайся. Можешь осторожно поторговаться, чтобы понять их настоящие намерения, но ни на что конкретное не соглашайся.

Иван, стоя по стойке «смирно», внимательно ловил каждое слово.
— Всё понятно.
— Так точно. Разрешите идти?
— Свободен, Йоган.

Дверь закрылась, и я остался один в густом, тошнотворном воздухе, пропитанном запахом олифы. — События наваливаются слишком быстро, — с досадой подумал я. — А подготовленных кадров нет. — Эта мысль была настолько гнетущей, что вместе с удушающим запахом выгнала меня из кабинета.

Иван Карлович фон Минхен, он же Йоган, с легким волнением приблизился к зданию прусского посольства. После разговора с генералом Иван не стал строить догадки о причинах неожиданного вызова, понимая их бесполезность. Одетый в скромное партикулярное платье, он доложил дежурному о своем прибытии и устроился в кресле в холле. Ждать пришлось недолго.

— Прошу вас, герр фон Минхен.

Его проводили на второй этаж и, открыв дверь, жестом пригласили войти. В небольшом кабинете за столом сидел худощавый господин в строгом форменном костюме со знаками какого-то ордена. Быстро окинув Ивана оценивающим взглядом, он сухо улыбнулся.

— Здравствуйте, господин Иван Карлович фон Минхен. Имя «Иван» он произнес с сильным акцентом, и прозвучало оно как-то неприятно.

— Здравствуйте…? — Иван намеренно оставил фразу незавершенной.

— Простите, Михаэль фон Кляйн, помощник посла Прусского королевства в Петербурге. Прошу, садитесь. Могу я обращаться к вам Йоган?

Иван молча кивнул.

— Чем вызван мой столь срочный вызов, герр Кляйн?

— Фон Кляйн, — поправился помощник, морщась. — У нас принято указывать дворянское достоинство.

— Обязательно учту, господин фон Кляйн.

— У вас прекрасный немецкий, правда, слышен берлинский акцент, — Михаэль улыбнулся дежурной улыбкой. — Не стану испытывать ваше терпение, Йоган. Речь идет о вашем наследстве.

— О каком наследстве? — Иван искренне удивился.

— То есть вы не в курсе семейных дел? — теперь удивление отразилось на лице самого Михаэля.

— Мои родители умерли, когда мне было шесть лет. Из-за моего малолетства отец не успел просветить меня насчет родословной. Дед, который меня воспитывал, не знал подробностей о семействе отца. Сколько я себя помню, никто из родни Минхенов не интересовался моей судьбой. Как, впрочем, и я их, — сухо и отстраненно проговорил Иван, не отводя глаз от собеседника.

Фон Кляйн сделал паузу, затем продолжил с оттенком сочувственности в голосе.

— Что ж, в таком случае, мне придётся просветить вас относительно всех обстоятельств этого дела. Ваш двоюродный дед, старший брат вашего деда, имел единственного сына — Алоиза фон Минхена, полковника Прусской армии. Он служил в главном штабе и был весьма уважаем в офицерской среде. Год назад он скончался, и в своём завещании изъявил волю передать родовой замок и поместье вашему отцу. Но, поскольку и вашего отца нет в живых, единственным законным наследником оказываетесь вы, Йоган. Именно поэтому мы вас разыскали. Поздравляю.

Он снова ненадолго замолкает, прежде чем перейти к деталям.

— Поместье расположено в Восточной Пруссии. Оно не слишком велико, но содержится в отменном состоянии. Должен вас предупредить: вступить в права наследства вам необходимо в течение трёх лет. В противном случае собственность отойдёт государству. Кроме того, для владения им вам придётся принять прусское подданство. Таковы суровые реалии. Кажется, вы служите в жандармском эскадроне?

Иван, сохраняя маску равнодушия, изобразил глубокую задумчивость и ответил машинально, глядя куда-то в сторону:
— Я временно отстранён от службы и ожидаю нового назначения.

Подумав, что Йоган просто не знает, как поступить, фон Кляйн склонился к нему, чуть ближе, и на его лице появилось деловое выражение.

— Не стоит так переживать, Йоган. Всё проще, чем кажется. Вы можете вступить в права наследника и сразу же продать поместье. Для продажи принимать подданство уже не потребуется. Более того, из уважения к памяти вашего дяди, я лично готов помочь вам провести сделку быстро и без лишних хлопот. Вам даже не придётся вникать в бумажные дела. Однако, — он сделал акцент на последнем, — вам всё равно необходимо будет лично приехать в Пруссию. Ваше присутствие — не более чем формальность, — Кляйн улыбнулся. — Надеюсь, по службе препятствий не предвидится?

Иван ощутил на себе его пронизывающий взгляд. Он сделал вид, что погружён в тяжёлые размышления, и после паузы, полной притворной нерешительности, произнёс:
— Сие известие… может создать некоторые затруднения в предстоящем назначении. Мне необходимо обдумать всё как следует.

Уголок губ Кляйна дрогнул в усмешке. Его пальцы, холёные и белые, привычным жестом поправили манжет.

— Ценю вашу осторожность, Йоган. Но я, знаете ли, службист со стажем. Бюрократические шестерёнки для меня — открытая книга. Можете положиться на слово дворянина: сказанное здесь не выйдет за стены этого кабинета.

Иван позволил себе долгую, тяжёлую паузу. Он смотрел в стол, будто борясь с собой, выверяя каждую интонацию.

— Понимаете, господин фон Кляйн, моё новое назначение… Оно связано с учреждением, где проверяют не просто компетенцию, а самую суть преданности. — Глаза его на мгновение встретились с взглядом Кляйна, и Иван отметил про себя тот самый, жадный огонёк в глубине зрачков. — И в таком свете внезапное наследство за границей, в Восточной Пруссии… Это не просто пятно на репутации. Это клеймо. Оно перечёркивает все шансы. А для меня это место… вопрос жизненной важности.

Кляйн медленно кивнул, отводя взгляд к окну. Его лицо стало непроницаемой маской расчёта.

— Любопытно. Я сознательно не интересуюсь деталями вашего нового поста. Для меня это не важно. — Он повернулся обратно. — Дайте мне немного подумать.

Кляйн действительно задумался или умело создавал вид. — Кажется, я нашёл выход, который вас устроит, — Кляйн отложил перо и сложил руки на столе. — Вы выезжаете в Польшу, в указанное место. Там вас встретят и переведут через границу в Пруссию. По указанному адресу вам помогут подтвердить право на наследство и продать поместье. Всё конфиденциально.

Иван, внимательно выслушав, сделал вид, что обдумывает план.
— К чему такие сложности, господин фон Кляйн? И кто поручится, что меня не схватят за нелегальный переход границы? Это ведь серьёзный риск.

— Не волнуйтесь, Йоган, — Кляйн отмахнулся от возражения спокойным жестом. — Данный маршрут… проверен. Вы ни в каких бумагах не будете фигурировать как лицо, пересекавшее границу. После продажи вернётесь тем же путём. Всё, от вступления в права до сделки, займёт от силы несколько дней.

— Позвольте тогда прямой вопрос, — Иван пристально посмотрел на собеседника. — Какой ваш интерес мне помогать? С чего бы вам испытывать такую… симпатию ко мне?

— Во-первых, я помогаю племяннику человека, к которому питаю глубочайшее уважение, — отчеканил Кляйн. — А во-вторых, вы оплатите мои хлопоты и связи пятью процентами от суммы сделки. Мои доводы убедительны?

— Да, вполне, — Иван позволил себе лёгкую улыбку. — Особенно последний. Но всё равно, мне необходимо подумать.

— Несомненно, Йоган. Следует всё взвесить, — Кляйн кивнул с видом понимающего дельца. — Тридцать тысяч талеров — сумма серьёзная. Если перевести в ваши рубли, получится около сорока пяти тысяч. Советую не затягивать. Послезавтра мне нужен ваш ответ.

— Благодарю вас, господин фон Кляйн, за оказанное содействие. Послезавтра я непременно дам ответ.
Иван учтиво поклонился и вышел из кабинета.

Едва дверь закрылась, с лица Михаэля Кляйна исчезла маска понимания и сочувствия. Теперь на нём было выражение холодного расчёта. Не теряя ни секунды, он достал лист гербовой бумаги, окунул перо в чернильницу и твёрдым, быстрым почерком начал писать:
«Докладная записка. На предмет установления контроля и перспектив вербовки Йогана фон Минхена…»
Он подробно изложил суть беседы, отметив «явную материальную заинтересованность, скрытность и готовность субъекта к полулегальным операциям за личную выгоду». Всё это, по его мнению, делало фон Минхена идеальным кандидатом для последующей вербовки с помощью шантажа.

Закончив, Кляйн дважды ударил в колокольчик. Вошедшему дежурному курьеру он протянул конверт с грифом.
— В дипломатическую почту. Немедленно. Гриф «Срочно. Совершенно секретно».

Исход сомнению не подлежал: Минхен не устоит. Сумма, предложенная небогатому офицеру, была не просто серьёзной — она была неотразимой.

— Куда направляют таких, как он? Где требуется безупречная благонадёжность? Конечно, в управление жандармерии. Там его ждёт карьера, чины, доверие… Идеальная мишень. Нужно лишь устроить всё так, чтобы он сам шагнул в расставленные сети. Один компрометирующий шаг — и он у меня на крючке.

Мысль о грядущих перспективах кружила голову, а предвкушение щедрого вознаграждения согревало изнутри. Оберст — лейтенант Михаэль фон Кляйн не стал сдерживать холодную, удовлетворённую улыбку. Дело за малым — чётко разыграть эту партию.

Колоссальная гора дел, не имевших ни малейшего отношения ни к разведке, ни к контрразведке, поглощала всё моё внимание, когда прибыл вызов к Бенкендорфу. Я как раз диктовал сидевшему напротив Долгову очередные указания, и тот старательно записывал их в журнал, когда дежурный офицер доложил о необходимости немедленно прибыть к шефу в Зимний дворец. Местоположение начальника будущей Службы имперской безопасности оставалось прежним — менялась лишь табличка на двери.

— Здравия желаю, ваше превосходительство.
— Здравствуйте, граф. Его величество нас ожидает. Вопрос по контрразведке — к последней вашей докладной.

Я молча кивнул. Мы быстро прошли знакомыми коридорами Зимнего дворца и в скором времени были допущены в кабинет императора. Николай Павлович сидел за письменным столом, что-то писал на разложенном перед ним листе бумаги. Обменявшись короткими приветствиями, он жестом пригласил нас сесть.

— Господа, я внимательно ознакомился с проектом организации разведки и контрразведки, — начал государь, откладывая перо. — Со всем, что касается разведки, вопросов не имею. Однако ваши предложения по части контрразведки… — он слегка помедлил, выбирая слова, — вызывают у меня серьёзные сомнения. Вывод офицеров контрразведки из прямого подчинения военного начальства и передача их под эгиду СИБ неизбежно вызовет неудовольствие, а то и прямой протест в армейской среде. Я не могу согласиться с предложенной трактовкой положения о службе армейской контрразведки в её нынешнем виде.

Сказав это, император посмотрел на Бенкендорфа. Тот, в свою очередь, медленно повернул голову ко мне.

С трудом подавив раздражение, которое волной прокатилось в моём сознании я сосчитав до трёх спокойно изрёк.

— Ваше императорское величество, какой ответ вы желаете услышать, верноподданнический или откровенный?

После некоторой задержки император нахмурился и холодно произнёс.

— Граф, вы, кажется, забылись. Вам напомнить, где вы находитесь и с кем говорите?

— Понятно, — я позволил себе лёгкий, почти незаметный вздох. — Верноподданнический. Ваше императорское величество. Окончательное решение по сему вопросу — исключительно ваше право. Мы будем действовать, неукоснительно следуя вашим высочайшим распоряжениям.

Я уперся взглядом в глаза императора не отводя своего взгляда. Бенкендорф замер и побледнел наблюдая за нами. Николай пытался сокрушить меня грузом своего авторитета, но тщетно. Риск в этот момент был запредельным. Но меня поддерживала мысль, самое большое, что может сделать со мной его величество, это отстранить меня от не существующей пока должности. Несчастье, которому я даже обрадуюсь. Понимание того в какую яму дерьма я влез не добавляло радости и энтузиазма.

— Изложите ваши аргументы, граф. Коротко и по делу, — уступил император.

— Вывести контрразведчиков из прямого подчинения командиров, начиная с батальонов и полков. Четко определить их права и обязанности. Объяснить армии, что их задача — выявление и ликвидация шпионов, а не копание в грязном белье господ офицеров. На первых порах набирать на краткие курсы из армейских офицеров. Впоследствии — на годичный курс офицеров с выслугой от трёх лет. Контрразведчик не вмешивается в командование, но отслеживает общую ситуацию. При нынешнем положении слишком многое скрывается, как в случае с полковником Желтовым. Стараются не выносить сор из избы. Не вмешайся мы, он ещё долго подрывал бы боеспособность Кавказского корпуса.

Последний довод был неприятным, но сильным.

— Выходит, генерал-майор Леднёв проглядел шпиона, а вы берёте его в свою контрразведку? — Бенкендорф, казалось, нашёл противоречие.

— Генерал Леднёв стал жертвой нынешнего положения службы. Назначения производятся военным начальством без учёта её специфики. Им пожертвовали ради спокойствия заинтересованных лиц. При этом он — опытный и знающий контрразведчик. Именно им разработаны новые положения о службе, с моими небольшими правками.

Император надолго задумался.

— Хорошо, граф. Обсудим по возвращении вашем из командировки. Вы свободны, господа.

Было видно — государь недоволен, и не считал нужным это скрывать.

— Я предостерегал вас от опрометчивости, Пётр Алексеевич, — сказал Бенкендорф, когда мы вернулись в его кабинет. Голос его был сух и бесстрастен. — Но вы не вняли.

— Какой есть, Александр Христофорович. Я не дрожу над своим местом. Делать дело надо так, чтобы потом не было стыдно. Иначе — уж и браться не стоит.

— Снова крайности, — покачал головой шеф жандармов. — Бремя ответственности его величества несравнимо с нашим.

— Кто кем родился… — усмехнулся я. — Но подстраиваться под сиюминутные интересы — чревато. Интересы Империи — превыше всего. Скажу больше: я служу Империи. Правители приходят и уходят, а она — остаётся. Её прочность зависит от нашего ежедневного труда. Император — её знамя, и слава Богу, если знамя это не выцвело и не обтрепалось.

Дальше я не стал распространяться. Бенкендорф молча смотрел на меня тяжелым, изучающим взглядом, пытаясь прочесть между слов то, что я так и не решился высказать вслух.

— Аслан, да брось ты обижаться на командира. — С досадой проговорил Савва. — Он же объяснил тебе, что не может взять в Париж.

— Чем мой плахой. Чем Паша и ты хароший. Зачем здесь можно мне хадить, а Париж нельзя значит. — Вновь закипел Аслан.

– Вон дурья башка. Ты ж в бурке и папахе в Париже, как прыщ на заднице. Нам нужно быть незаметными, — не выдержал Паша.

— Сам ты дурацкий башка. — обиженно засопел Аслан.

— Да будет вам лаяться, – примирительно сказал Эркен. — Как скажет командир, так и будет. Не надо орать. Сейчас Анфиса придёт и небо с овчинку покажется. — Серьёзно сказал Эркен.

— Не у себя в Пластуновке на завалинке. — Ехидно передразнил её Паша. — Говорил же командиру, неча было тебя с Анфисой брать. Теперича живи с оглядкой.

Все дружно расхохотались, но тут же прикрыли рты руками. Шутки шутками, но связываться с Анфисой лишний раз не хотелось.

После прибытия в Петербург Анфису определили горничной к Екатерине Николаевне. Не прошло и месяца, как в особняке началось заметное брожение. Вся прислуга стала ходить озабоченной и хмурой, пока однажды вечером к графу не явилась его домоправительница, Грацина Никифоровна Умалина. Женщина мещанского сословия, она служила у графа больше пятнадцати лет и, как подозревал Пётр, занималась не только управлением хозяйством.

С появлением Анфисы привычный уклад жизни в доме переменился. Ни одна мелочь не ускользала от её зоркого глаза. Вскрылась масса мелких нарушений и хищений, которые расцвели благодаря прежней бесконтрольности: слуги, чувствуя послабление, не преминули этим воспользоваться. Видя это, Анфиса принялась тихо, но решительно наводить свой порядок. Зная, кто её муж, слуги не смели перечить, особенно те, кого ловили с поличным.

Не избежала общей участи и Грацина Никифоровна. Предчувствуя грядущие неприятности, она примчалась к старому графу в слезах, умоляя о защите от наглой казачки, которую зачем-то привезли с гор. Та, по словам Умалиной, третировала всю челядь, требуя подчиняться исключительно ей, и тем самым выживала верную домоправительницу со службы.

— А я-то, — рыдала Грацина Никифоровна, — пятнадцать лет служу вашей семье верой и правдой!

Граф вызвал меня к себе в кабинет.

— Вот что, Пётр, — граф, откинувшись в кресле, жестом, не терпящим возражений, указал на Грацину Никифоровну. — Ты хозяин особняка. Будь добр, разберись с творящимися безобразиями. А меня уволь. — Он технично устранился от проблемы, уставившись в потолок, словно его там ждало некое важное развлечение.

— Когда-то это должно было случиться, — промелькнуло у меня в голове. Взгляд скользнул по Грацине Никифоровне. Женщина, приятная во всех смыслах, стояла с видом оскорбленной невинности. Её платье — дорогое, шелковистое, последнего кроя — кричало о достатке, который скромному жалованью домоправительницы было явно не по карману. Понятное дело, поощрения от графа. Точно, не за достижения в домоуправлении.

— Паша, позови Анфису.

Она вошла почти сразу, будто и вправду стояла за дверью, прислушиваясь. И за короткий срок преобразилась до неузнаваемости. Строгий костюм горничной сидел на ней с таким неожиданным, чисто городским шиком, что казался выходным нарядом. Ничего от жительницы станицы — прямой взгляд, собранность, тихая уверенность. Анфиса, как и её брат Саня, была грамотна, но её истинной страстью были цифры, сметы и подсчеты.

— Вот что, Анфиса, — начал я, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Грацина Никифоровна обвиняет тебя в намеренной лжи и клевете. Утверждает, что ты возводишь напраслину с единственной целью — занять её место. Подумай и держи ответ. Только без бабьих рыданий и завываний, всё строго по делу.

— По делу так по делу, Пётр Алексеевич, — Анфиса кивнула, её голос был ровен и спокоен. — Вся челядь обленилась и тихонько тянет, что плохо лежит. По мелочи, конечно. Но там копейка, здесь копейка — вот тебе и целковый набегает. Без присмотру да без волшебного пенделя никто и пальцем о палец не ударит, только бубнят в уголках, что работать заставляют. По-хорошему, больше половины метлой гнать надо. Единственные, кто в поте лица трудится — это кухарка с помощницей да истопник работящий. Можно, конечно, глаза закрыть, пустить всё на самотек… Но мы, Пётр Алексеевич, за своих всех порвём не глядя. Вот и пришлось порядок наводить.

Я едва сдерживал улыбку, слушая этот чёткий, почти монолог вахмистра, и украдкой поглядывал на графа. Тот, забыв про потолок, с нескрываемым любопытством наблюдал за Анфисой, будто видел её впервые.

— Да вы, Пётр Алексеевич, в её тетрадь учёта загляните, — продолжала Анфиса, слегка повысив голос для убедительности. — Мало того что бросила вести, потому как спросу с неё никакого, так ещё и чёрт ногу сломает, пока в её каракулях разберёшься. Беспорядок полный.

— Довольно, — я резко поднял руку, обрывая поток слов. Словно по команде, в кабинете воцарилась тишина. — Слушайте мой приказ. Вы, Грацина Никифоровна, немедленно сдаёте все дела, ключи и отчёты Анфисе. Получите полный расчёт и покинете особняк в течение часа. Ты, Анфиса, с этого момента назначаешься домоправительницей. Твоя задача — навести порядок везде, от подвала до чердака. По исполнении — лично доложить мне. Всё. Свободны.

— Ваше сиятельство?! — пискнула Грацина Никифоровна, в отчаянии обращаясь к графу, ища защиты.

— Я отдал приказ, — холодно и резко прозвучали мои слова. — Выполнять!!!

Вздрогнул даже граф, внезапно протрезвевшим взглядом глянув на меня. Не говоря ни слова, все поспешно вышли, и тяжёлая дверь кабинета бесшумно закрылась, оставив нас с графом наедине и внезапно наступившей тишиной.

— Не слишком ли резко и кардинально, Пётр? — спросил граф, его пальцы медленно постукивали по крышке стола. В его голосе звучало не столько осуждение, сколько ленивое любопытство.

— Дмитрий Борисович, в доме, хозяин должен быть один, — ответил я, глядя на графа — Если их больше, то это уже не дом. Это — ООО.

— Что за диковинное ООО? — граф приподнял бровь, озадаченно моргнув.

— Общество с ограниченной ответственностью, — пояснил я. — Там, где хозяев много, но никто, ни за что не отвечает.

В кабинете на секунду воцарилась тишина, а затем её разорвал сухой, каркающий смех графа. Он откинулся на спинку кресла, и тень от высокого стула на стене задрожала.
— Н-да… Насмешил, Пётр, насмешил! — он вытер выступившую слезу, долго не мог успокоиться, его смех то затихал, то снова вырывался хрипловатым покашливанием. — Ограниченной ответственностью… это гениально!

Приходилось заниматься и такими вопросами.

На следующий день вернулся Иван Карлович. Его визит в кабинет был деловым, но в уголках глаз пряталась усталая удовлетворенность.

— Как всё прошло? — спросил я, отложив перо.

— Думаю, в полном порядке, — ответил он, удобно устраиваясь в кресле. — Более того, мне неожиданно «привалило» наследство от дядюшки. Скромное, но вполне осязаемое поместье в Восточной Пруссии.

— Даже так? Искренне поздравляю! — моё удивление было неподдельным.

— Благодарю, — кивнул Иван Карлович и без дальнейших предисловий приступил к докладу. Он изложил разговор с Кляйном в мельчайших подробностях, воспроизводя не только слова, но и интонации, паузы, жесты.

Я внимательно слушал, внутренне отмечая его сообразительность и редкую наблюдательность. Он подмечал существенные мелочи: как Кляйн непроизвольно выпрямился, услышав о дополнительной проверке на лояльность, какой специфический блеск появился в его глазах при упоминании нового назначения. Правильные выводы напрашивались сами собой.

— Какие выводы из всей беседы? — спросил я, когда он закончил.

— Мне помогают с одной единственной целью — чтобы получить материал для последующего шантажа, — уверенно и чётко заявил Иван Карлович.

— Обоснуй. Почему и зачем именно это?

— Всё просто. Мне «помогут» нелегально перейти через границу и оформить продажу. Всё это будет зафиксировано в документах. Нелегальный переход границы, нарушение таможенных уложений — чем не железный повод, чтобы в любой момент «сдать» меня куда следует? Я становлюсь управляемым и зависимым от Кляйна.

— Браво, Иван Карлович, — вырвалось у меня, и я одобрительно хлопнул ладонью по столу. — Респект тебе и уважуха.

— Простите … что мне…? — Не понял Иван.

— Молодец. Ты не только всё верно рассудил, но и сделал единственно правильный вывод. А теперь встаёт самый важный вопрос: что нам со всем этим делать? Завтра идёшь к Кляйну и соглашаешься. Какое назначение не знаешь. Об этом старайся не говорить и уклоняться от прямого ответа. Выезжаешь со мной, всё равно нам по пути. Дорогой оговорим подробности. Думай Иван над тем, что тебя ожидает и твои мысли о будущем. Всё действуй.

Приближался отъезд. Три дня — срок ничтожный. В предотъездной суете я вызвал к себе генерала Леднёва. Документы лежали аккуратной стопкой — всё было готово.

Генерал вошёл чётким, почти парадным шагом.
— Здравия желаю, Пётр Алексеевич. Прибыл по вашему приказу.

— Алексей Дмитриевич, здравствуйте. Благодарю за оперативность. Садитесь, — я указал на кресло. — Дело деликатное. Новости две, одна хорошая, другая плохая. Выбирайте, с какой начать.

Леднёв сел, спина прямая как струна. По едва заметному напряжению в скулах я понял — он уже ждёт подвоха.
— С плохой. Так честнее.

— Император наложил резолюцию на наш проект контрразведки. «Нецелесообразно». Всё.

Генерал молча кивнул. Казалось, он даже не дышит, переваривая удар. Лишь пальцы, сжавшиеся на коленях, выдавали внутреннюю бурю.
— Принято к сведению, — прозвучало глухо.

— А о второй новости не желаете услышать? — я позволил себе легкую улыбку.
— После первой вторая едва ли способна что-то изменить, — отозвался Леднёв, и в его голосе впервые прозвучала горечь.

— Ошибаетесь. Она меняет всё. С сегодняшнего дня вы — мой заместитель по кадровым вопросам. Ваше поле — вся армия. Ищите людей. Не по чинам и не по родословным, а по уму, хватке, характеру и верности. Формальности отбросьте. И, — я откинулся в кресле, сделав паузу для весомости, — между нами, тихо готовьте почву. Присматривайте тех, кто мог бы составить костяк будущей контрразведки. Ибо она будет, Алексей Дмитриевич. Я в этом уверен.

— Вы действительно уверены в осуществимости проекта? — уточнил Леднёв, пытливо глядя на меня. Этот вопрос был проверкой не только перспектив, но и моей решимости в реализации проекта.

— Не допускаю иной возможности. Но наша единственная тактика сейчас — конспирация и терпение. Вам предстоит вести двойную работу: официальную, в отделе кадров, и неофициальную — по подготовке фундамента для будущего. Это понятно?

— Вполне, — Леднёв встал, всем видом демонстрируя готовность к действию. — Работа кадровой службы мне хорошо знакома. Начну незамедлительно.

Наступил день отъезда. Без долгих проводов я заехал за Зоей, по документам она Анна, моя сестра. Мы с ней Смирновы, из мелкопоместных дворян Рязанской губернии. Я, по легенде, немного замешан в революционной деятельности. Так, ничего серьёзного, болтаюсь в революционном болоте вольноопределяющимся, но на учёт Петербургской жандармерией поставлен и мне вынесено предупреждение о недопустимости подобного поведения. Я был выслан в ссылку, в своё маленькое поместье. Испросил разрешение о выезде в Париж для обучения в университете. Всё вполне легально, и моя легенда подтверждена документально в жандармерии. До моего имения Юрьевское добрались вместе с Иваном Минхеном. По дороге мы с ним подробно оговаривали его возможные действия. Слушая его ответы, лишний раз убеждаюсь в правильном выборе. Очень толковый и перспективный товарищ.

После Москвы Иван и Кузьма отправились своим путем. Моя же группа — Савва, Паша, Матвей и мы с Зоей — двигались в моей карете. Ехали без происшествий, если не считать пронизывающий холод: править лошадьми было тяжко, несмотря на тулупы, и бойцы периодически сменяли друг друга на козлах.

Беда настигла нас уже у самой границы с Пруссией, на глухом лесном тракте. Савва, сидевший в тот момент на облучке, еще утром предупредил: «Будьте начеку, место неспокойное». Мы приготовили оружие — у всех пистолеты, а у Матвея еще и ружьё.

Так и вышло. В полдень, когда лес стеной сомкнулся по обеим сторонам дороги, грянули два выстрела — сигнал. Впереди из чащи выскочили трое верховых, сзади дорогу преградили еще двое. Савва и Матвей молниеносно остановили карету и бросились в снег по флангам, исчезнув из виду.

Нас окружили. Бандиты весело перекликались, уверенные в своем успехе.
— Эй, курвы перепуганные! Жить хотите? Вылезай из кареты, живо! — прокричал один, подъезжая вплотную.

Я взглянул на побледневшую Зою, подмигнул ей, и на губах у меня застыла злая усмешка. Резко распахнул дверцу и, почти не целясь, выстрелил в грудь ближайшему всаднику. Взвел курок — второй выстрел, и соседний бандит оседает с лошади. Грохнули еще три выстрела — это сработали наши.
— Всё чисто, командир! — донесся голос Саввы.

Я вышел. Пять трупов. Трое лежали в грязном снегу, двое застряли ногами в стременах и повисли на боку, будто нелепые тряпичные куклы. Всё кончилось за несколько секунд. Нападавшие даже не успели понять, что уже мертвы. Только лошади, почуяв кровь, тревожно всхрапывали и мотали головами.

— Испугалась? — спросил я, глядя на бледное лицо Зои.
— Немного. Их больше нет в лесу? — она нервно оглянулась.
— Паша с Матвеем поехали осмотреться, — доложил Савва, прислушиваясь к тишине. Внезапно его взгляд стал жестче. — Командир, сзади гости.

С дороги, из-за поворота, к нам приближались четверо всадников.
— Кажись, служивые, — прищурившись, сказал Савва. — По форме не разберу.
— Пограничная стража, — тихо пояснил я. — Петлицы зеленые.

Они подъехали осторожно, остановившись в десяти шагах. Впереди — молодой поручик с настороженным, уставшим лицом.
— Кто такие и что здесь произошло? — голос его был сух и полон подозрения.

— Александр Сергеевич Смирнов с сестрой. Следуем в Данциг.
— Ваши документы. — В его тоне была привычная власть. Я не стал торопиться.
— Может, вы сначала представитесь и спешитесь, поручик?

В этот момент из лесной чащи выехали Паша с Матвеем. Пограничники встрепенулись, и три ружья разом взметнулись в их сторону.
— Спокойно! — мой голос резко ударил по морозному воздуху. — Это мои люди. Подойдите ко мне, поручик.

Он медленно слез с лошади, но не сделал ни шага.
— Подойдите вы, господин Смирнов, и предъявите документы, — уже строго повторил он, не отводя взгляда.

Делать было нечего. Я подошел, глядя в его колючие, оценивающие глаза. Медленно расстегнул бекешу, достал из внутреннего кармана серебряный жетон в золотой оправе. Показал на ладони ровно настолько, чтобы он мог разглядеть вензель и рельеф двуглавого орла, и так же быстро убрал обратно.

Глаза поручика расширились. Секунду он смотрел на меня с немым изумлением и недоверием, затем вытянулся и резко приложил ладонь к виску.
— Поручик пограничной стражи Светлов. Следую с нарядом, проверяю посты. Услышали стрельбу.

— На нас напали. Все пятеро — здесь, — я кивнул в сторону тел.

— Ба! Да это ж пан Михайлик со товарищами! — воскликнул один из унтеров, склонившись над ближайшим трупом.
— Действительно, он, — мрачно подтвердил поручик, подойдя ближе. — Вот кто год дорогу держал в страхе. Несколько пропавших обозов, двое дворян, семья немецких колонистов… А вы, выходит, всю эту шайку разом прикончили, господин… э-э…?
— Смирнов, — повторил я. — Александр Сергеевич.
— Как прикажете отразить в рапорте? — спросил Светлов, и в его голосе теперь звучала не подозрительность, а почтительная деловитость.
— Так и отразите, поручик. Смирнов А.С. Я очень спешу.
— Конечно, не смею задерживать. Счастливого пути, господин Смирнов.

Я кивнул, развернулся и шагнул к карете.
— Трогай, — скомандовал я, захлопывая дверцу. Матвей щелкнул вожжами, и карета плавно тронулась с места, оставляя позади пограничников и темные пятна на белом снегу.

На прусской границе меня поджидала неожиданная проблема. Зачем, спрашивается, я взял с собой весь запас кукол из Юрьевского — три фарфоровые фигурки и двух пупсов? Упаковал их в крепкий ящик и для важности опломбировал сургуч своим графским перстнем-печаткой. Это и привлекло внимание прусского обер-лейтенанта. Офицер с бесстрастным, выутюженным лицом потребовал вскрыть короб.

— Герр обер-лейтенант, это невозможно. Не могли бы мы поговорить наедине? — почтительно, но настойчиво спросил я.

Офицер помедлил, оценивая меня холодным взглядом, затем коротко кивнул в сторону здания таможни. В его кабинете пахло деревянной мебелью, табаком и формальностью.

— Я вас слушаю, — произнес он, не предлагая сесть.

— Этот груз предназначен госпоже Леви. Он запечатан, и я не имею права нарушать печать без чрезвычайной на то причины.

— Считайте, что чрезвычайная причина — это мое желание, — отрезал он, бросив перчатки на стол.

Я на секунду замер, сбитый с толку его ледяным равнодушием. Видимо, нужен был иной подход.

— Полагаю, герр обер-лейтенант не знаком с именем госпожи Леви?

— Нет. И, признаться, не испытываю особого любопытства, — усмехнулся он презрительно.

— Тогда позволю себе проинформировать вас. Госпожа Леви — родная сестра генерала Александра Христофоровича Бенкендорфа, начальника Третьего отделения и шефа жандармов Российской империи. Если вы настаиваете на досмотре, будьте так добры оформить это официальным актом с указанием веских причин. Разумеется, копия акта будет направлена адресату.

Надменная маска на лице пограничника дрогнула. По едва уловимым изменениям в его взгляде — легкому сужению зрачков, едва заметной паузе в дыхании — я понял: имя Бенкендорфа ему известно, и перспектива бумажной волокиты с выходом на такой уровень его отнюдь не прельщает.

— И вы, герр Смирнов, лично уверены в содержимом ящика? — спросил он, уже без прежней безапелляционности.

— Абсолютно. Упаковывали его при мне. Там находятся пять кукол. Детские игрушки.

— Куклы? — его бровь поползла вверх от искреннего, хоть и сдержанного, удивления.

— Самые обыкновенные фарфоровые куклы, — кивнул я, будничным жестом достав из портмоне банкноту в пятьдесят талеров. Аккуратно положил их на край стола, ближе к нему, как бы случайно. — Для детей госпожи Леви.

Наступила тишина, в которой был слышен лишь тикающий маятник стенных часов. Офицер смотрел то на меня, то на деньги, взвешивая риск и выгоду. Мыслительный процесс, как я и надеялся, требовал ускорения. Недолго думая, он ловким движением ладони смахнул банкноты в ящик стола, достал чернильницу и с деловым видом принялся ставить подпись и штампы в наши дорожные документы.

— Приятного пути, герр Смирноф. Передайте моё почтение вашим… куклам. — усмехнулся он.

Наконец мы добрались до Данцига и остановились в гостинице.
— Что дальше, командир? — спросил Савва.
— Узнайте, есть ли в городе наше торговое представительство.
К вечеру Матвей доложил:
— Представительство есть — «Русский двор». Там склады и купцы наши собираются. Что дальше делать — не знаю, командир.
— Отлично. Едем.

Представительство располагалось рядом с портом. Запах моря здесь был гуще, резче — солёный ветер смешивался с духом водорослей и неслышным, но упрямым шлейфом протухшей рыбы. Широкие ворота были закрыты. На громкий стук Саввы из-за стены раздался хриплый, недовольный голос:
— Чего колотишь? По голове себе постучи!
Калитка приоткрылась, и в проёме возник детина внушительных габаритов.
— Открывай ворота и позови начальника, — бросил Савва.
— Завтра с утра приходи, — невозмутимо ответил страж. — Тогда и начальник будет.
— Любезный, делай, что тебе говорят, и быстро, — прошипел Савва, уставившись ему в глаза. — А то глаз на жопу натяну — моргать заставлю.
Бугай опешил от такого напора, отступил на шаг и пробурчал:
— Счас… доложу.

Калитка захлопнулась. Вернувшись через несколько минут, он был хмур и недоволен:
— Заходите кто главный.
Я в сопровождении Паши вошёл в небольшое кирпичное здание. В кабинете за столом сидел купчина лет сорока, в добротном кафтане, шёлковой жилетке, с золотой цепочкой часов на округлом животе. Быстро окинув меня оценивающим взглядом, он уже собрался что-то сказать — видимо, не слишком приветливое, но, встретившись со мной глазами, резко передумал.
— Чего изволите?
Я подошёл ближе, не отрывая от него взгляда, медленно достал серебряный жетон и показал ему.
— Знаешь, что это?
Купец побледнел, невольно привстал. Предмет был ему хорошо знаком. Он замер на мгновение, потом сглотнул и не в силах что-либо произнести
— Кто таков?

— К…купец первой гильдии Шульгин Евлампий.
— Я — Смирнов Александр Сергеевич. Запомнил, Шульгин?
Он кивнул, будто шею свело.
— Успокойся, не по твою душу пришли. Нужна услуга. Срочно найти судно, идущее в Гавр. Со мной — четверо. Карета, лошади и часть вещей останутся здесь. Принимаешь на хранение.
— Будет исполнено, господин Смирнов, в лучшем виде, — Шульгин заметно расслабился, осознав, что опасность миновала. — Где вас найти?
— Я в гостинице. Билеты — за мой счёт. Тороплюсь.
— Всё устроим со всем тщанием.

Купец проводил меня до выхода, суетливо кланяясь.
Оставалось ждать. Решил привести себя в порядок. В такую слякоть по городу слоняться не хотелось — лучше выспаться на чистой постели.

В комнате бойцов шёл свой разговор.
— Слышь, Савва, а что за знак такой особый у командира? — не унимался Матвей. — Погранец увидел — сразу под козырёк взял. Купчина и вовсе обомлел. Генеральский, что ль?
— То не генеральский, — отозвался Савва, не глядя. — Жандармский. Таких по всей империи — на перечёт.
— Наш командир… жандарм что ли? — в голосе Матвея послышалась опаска.
Савва повернулся к нему:
— Меньше знаешь — крепче спишь. Ясно?
— Ясно, ясно, — поспешно согласился Матвей и, помолчав, тут же перескочил на другое: — А немочки здесь ничего так. Только худосочные больно.
— Не худосочные, а изячные, — вставил Паша, не отрываясь от чистки пистолета.
Савва не выдержал и рассмеялся:
— Изящные, дурья башка! «Изящные»!
— Да хрен редьки не слаще, — беззаботно отмахнулся Паша, и все трое рассмеялись.

Иван фон Минхен и Кузьма добрались до местечка Маличи и нашли указанный домик. На стук дверь открыл пожилой мужчина в поношенной меховой безрукавке, его взгляд был настороженным и выжидающим.
— Здравствуйте. Мне нужен пан Хлопник.
— Это я. Чего надо? — отрывисто спросил хозяин, не спуская глаз с нежданных гостей.
— Я от дядюшки Карла, — Иван протянул серебряный талер с характерной насечкой над профилем. Хлопник на мгновение задержал монету в пальцах, проверяя, затем коротко кивнул. — Проходите.

В доме пахло дымом и теплом печи. Сбросив промерзшую верхнюю одежду, путники с облегчением устроились за грубым деревянным столом. Хлопник, взяв письмо Кляйна, быстро пробежал глазами скупые строки.
— Завтра пойдёт снег. Под ним и перейдём. Сегодня ночуете здесь, — объявил он и начал накрывать на стол, громко стуча глиняной посудой.

Переход границы прошёл без приключений. На лыжах они преодолели неспешные десять вёрст, лишь дважды останавливаясь передохнуть. К трём часам пополудни впереди показался маленький городок Крамгер. Здесь Ивана уже ждал прусский чиновник, который без лишних слов организовал их дальнейший путь в столицу — Кёнигсберг.

Ивана поселили в скромном домике на тихой улочке; его хозяйкой оказалась молчаливая пожилая женщина.
— Герр фон Минхен, вы будете проживать здесь, — с механической, отработанной улыбкой произнёс сопровождающий чиновник. — Обо всём необходимом сообщайте фрау. Ваш вопрос рассматривается. Как только поступят известия, я вас немедленно оповещу.
— Я могу прогуляться по городу? — поинтересовался Иван.
— Разумеется. Лишь прошу не отлучаться надолго. Вы можете понадобиться в любой момент.

Этот момент наступил спустя день. Ивана доставили в солидный особняк в центре города. В строгом, почти аскетичном кабинете его принял чиновник в безупречном вицмундире.
— Здравствуйте, герр фон Минхен, — произнес он с доброжелательной, отточенной улыбкой. — Позвольте представиться, Отто фон Ландорф. Ваш вопрос решён положительно. Остались лишь формальности — ваша подпись на нескольких документах. Вам причитается сумма в двадцать три тысячи талеров. Уверяю вас, сделка проведена с максимальной возможной выгодой. Все бюрократические препоны устранены.
Он позвонил в колокольчик. Вошедший секретарь почтительно положил перед Иваном папку с бумагами и указал пером места для подписи.
Сделка была оформлена на двух листах. На первом излагалась её суть, на втором — стандартное заверение, что подписант, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, согласие своё подтверждает.
— Иными словами, что ни напиши на первом листе — второй всё подтверждает. — Хитро, но до примитивности прозрачно, — с горечью подумал Иван, чувствуя обиду оттого, что его считают простаком. — Сумма занижена минимум на семь тысяч. Кляйн оценивал поместье в тридцать, это был нижний порог. Наверняка украли, пользуясь моим положением. Всё точно, как предупреждал генерал. Обвели вокруг пальца.
— Вас что-то смущает, герр фон Минхен? — мягко осведомился Ландорф, уловив мимолётную тень на его лице.
— Нисколько, герр фон Ландорф, — тотчас ответил Иван, заставляя себя улыбнуться. — Благодарю вас за столь деятельное участие в моём деле. Надеюсь, теперь я могу рассчитывать на скорейшее возвращение?
— Безусловно. Вы отправитесь завтра. Вести с собой такую сумму серебром и неудобно, и небезопасно. Поэтому мы перевели ваши деньги в филиал Лионского кредитного общества в Петербурге. Вы получите рубли по текущему курсу. В папке лежат чеки на предъявителя, уже на ваше имя.
— Ещё раз благодарю вас, — Иван встал и, вежливо поклонившись, вышел из кабинета.

Отто фон Ландорф, получив поручение помочь новоявленному наследнику, взялся за дело с рвением, достойным лучшего применения. Поместье было продано за тридцать четыре тысячи. Десять из них он, в качестве скромного вознаграждения за труды и хлопоты, оставил себе. Сумма вышла очень приличная.
Возникала даже мысль прикупить имение самому, но, здраво рассудив, он отбросил эту идею. Дело было связано с военной разведкой, слишком уж мутное и непонятное. Лучше не соваться.
И всё же удачная операция подняла ему настроение. Он представил юное, оживлённое личико своей знакомой Марты и те ласки, что она, несомненно, подарит за пятьдесят талеров. Предвкушение встречи с ней приятно взбодрило его, и остаток дня чиновник провёл в самом нетерпеливом и благодушном ожидании.

Иван вернулся в Империю тем же путём. По дороге он обдумал дальнейшее своё поведение с Кляйном. Были заготовлены некоторые ситуационный варианты с Петром Алексеевичем, чтобы хорошенько встряхнуть Кляйна и дать понять ему, что вербовка Ивана дело не простое и весьма затратное. За своё длительное путешествие Иван притёрся к Кузьме и хотел просить Петра Алексеевича перевести Кузьму полностью под его командование. Молчаливый, спокойный он постоянно совершенствовал свои навыки и умения. Часто тренируясь с Иваном.

Прибыв в Петербург, Иван вернулся на свою прежнюю квартиру. Первым делом он открыл счет в Кредитно-сберегательном банке и перевел на него все средства из филиала Лионского кредитного банка. Лишь после этого, с чувством выполненного долга, он отправился в Третье отделение на прием к полковнику Гессену.

— Здравия желаю, господин полковник! Поручик фон Минхен прибыл к вам согласно предписанию генерала графа Иванова-Васильева, — отрапортовал Иван, став во фрунт.

Полковник Гессен, оторвавшись от бумаг, медленно поднял на него взгляд и поморщился.
— Здравствуйте, поручик. А почему вы в партикулярном платье?

— В интересах исполнения предыдущего задания, господин полковник, — четко ответил Иван.

— Так-так… — Гессен отложил перо. — Граф просил определить вас в мою экспедицию, но с условием: чтобы ни за что не отвечали и ничего не делали. То есть числиться формально. Я правильно понимаю, что это временно?

— Точно не могу знать, господин полковник.

— Впрочем, неважно, — махнул рукой Гессен. — С завтрашнего дня извольте являться на службу. Раз уж рабочее время для вас тоже не определено… — Он замолчал, вновь пристально оглядев Ивана. — Выполнение время от времени некоторых… необременительных поручений вас не затруднит, поручик?

— Никак нет, господин полковник.

— Вот и славно. Более не задерживаю. Ах, да, — Гессен сделал паузу, и в его голосе прозвучала легкая, но недвусмысленная недовольная нотка. — Потрудитесь впредь являться на службу в подобающем вашему чину виде.

— Слушаюсь, — отчеканил Иван и, забывшись, вновь втянулся в безупречную, уставную стойку «смирно». В партикулярном сюртуке это смотрелось нелепо и комично.

Полковник вновь поморщился, будто уловил кислый запах.
— Идите уже, поручик.

Иван попросил Кузьму привести в надлежащий вид свой мундир жандармского эскадрона.

— Что, Иван Карлович, никак из ССО попросили?

— Временно определили на службу в Третье отделение.

— О как. Ну третье, так третье. Служба она везде служба. Лишь бы жалование платили. — Философски заметил Кузьма.

— Послушай Кузьма. Хочу просить его превосходительство перевести тебя на постоянную службу ко мне. Ты не против?

— Только без обид, Иван Карлович. Ежели командир прикажет, то выполню приказ. А так… Я уж со своими, пластунами. Мы ведь, вроде, вместях служим. В денщики не можно. Скучно, не по мне служба такая.

— Понятно, — вздохнул Иван

Вечером следующего дня Иван явился на прием к Кляйну.

— Йоган, как я рад вас видеть! Надеюсь, всё прошло успешно? — воскликнул Кляйн с деланной сердечностью.

— Добрый вечер, герр фон Кляйн. Благодарю за оказанное содействие, — сухо ответил Иван, оставаясь стоять. — Всё разрешилось. В какой форме желаете получить свои комиссионные?

Кляйн, уловив холодный тон, насторожился.
— Йоган, что-то произошло? Вы выглядите озабоченным.

— Ровным счётом ничего. Меня лишь гложет неприятное ощущение, что вы принимаете меня за полного идиота. Во-первых, — Иван положил на стол договор купли-продажи, — ознакомьтесь.

Кляйн неспешно надел пенсне и пробежался глазами по тексту.
— Всё составлено верно. Что вас смущает?

Иван усмехнулся.
— Договор составлен так, что содержимое первого листа можно менять как угодно. Скажем, вписать, что я продал душу дьяволу. А второй лист с моей подписью освятит любую подобную ересь. Хитро, но примитивно.

Взгляд Кляйна из рассеянно-отеческого сменился на острый, заинтересованный.
— Что ещё вас встревожило, Йоган?

— Вы сами называли примерную стоимость поместья — около тридцати тысяч талеров. В Кёнигсберге я навёл справки: подобное имение легко уходит за тридцать пять. Мне же выдали двадцать три, при этом свято уверяя, будто это верх возможного. Поэтому, — Иван сделал паузу, глядя прямо на Кляйна, — давайте закончим это. Получите свои комиссионные, и расстанемся. Желательно, навсегда.

Кляйн неожиданно мягко похлопал в ладоши.
— Вы оказались не так просты, Йоган. Я в вас не ошибся. Раз уж разговор стал столь откровенным, давайте говорить открыто. Да, я намереваюсь привлечь вас к сотрудничеству. Ничего чрезвычайного — лишь сведения, которые будут проходить через ваши руки. Естественно, мне нужна была страховка — вот для чего служил этот договор. Но раз вы его раскусили, необходимость в нём отпала. Впрочем, вы ведь понимаете, — его голос стал тише и опаснее, — что в случае вашего отказа мне придётся сообщить о вашей поездке куда следует?

— Вы слишком высокого мнения о собственной изобретательности, герр фон Кляйн, — жёстко, без тени смущения, парировал Иван. — В таком случае я доложу своему начальству, что всё это было спецоперацией по вскрытию канала вашей агентуры. Сообщу о «окне» на границе, о ваших связях в Крамгере и Кёнигсберге, о махинациях с наследством. Заплачу положенный налог, а за ценные сведения, вероятно, ещё и получу поощрение. Как вам такой расклад?

Оберст-лейтенант Михаэль фон Кляйн откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнуло нечто вроде уважительного изумления.
— Йоган, вы меня поразили, — тихо произнёс он.

— Я с первого раза понял причину вашего внезапного интереса. Но ваши последующие шаги меня разочаровали. Вы решили извлечь двойную выгоду: и агента завербовать, и на моём наследстве нажиться. Поверьте, я действительно разочарован.

— И в чём именно? — лицо Кляйна на мгновение стало жёстким и злым, но он мгновенно взял себя в руки, и лишь лёгкая судорога тронула уголок рта.

— Вам нельзя верить. Обманете, даже не моргнув. Воришка вы не хуже наших казнокрадов. Без доверия нет сотрудничества. И последнее: мою службу определили в Первую экспедицию Третьего отделения. Так как насчёт комиссионных, герр фон Кляйн? — Иван едва заметно усмехнулся.

— Не будем торопить события, Йоган, — мягко, но настойчиво произнес Кляйн, жестом приглашая к креслу. — Прошу, присядьте. Давайте успокоимся и обсудим всё обстоятельно. Скажите, кто именно вёл ваше дело в Кёнигсберге?

— Чиновник по имени Отто фон Ландорф.

— Даю вам честное слово, Йоган, я разберусь в этом деле лично. Если факт мошенничества подтвердится, вы получите каждую недоплаченную копейку. А мой гонорар, — он отвёл руку в сторону, как бы отстраняя самую мысль о нём, — можете не беспокоиться. В данных обстоятельствах это неуместно.

— Нет уж, герр фон Кляйн, — холодно ответил Иван, оставаясь на ногах. — Я не желаю быть вам обязанным. Вы получите ровно то, о чём мы условились.

— Йоган, вы вновь позволяете эмоциям брать верх, — с лёгкой, почти отеческой укоризной покачал головой Кляйн. — Давайте поступим так. Вы отправитесь домой, всё обдумаете, а через некоторое время мы встретимся вновь — чтобы поговорить уже на трезвую голову. Прошу вас запомнить лишь одну вещь. — Его голос приобрёл весомый, наставительный оттенок. — Разведка — это всего лишь продолжение дипломатии другими средствами. Зачем доводить каждое недопонимание до официального скандала, если многие вопросы можно решить тихо, по неофициальным каналам? Поверьте, подобный контакт порой бывает крайне необходим для обеих сторон.

— Хорошо, я подумаю, — после паузы согласился Иван. — Но следующую встречу, если она состоится, назначу уже я.

— Договорились, — кивнул Кляйн, и в его глазах мелькнула тень досады, мгновенно растворённая в привычной вежливости. — А ваш вопрос с наследством, будьте уверены, я проясню.

Гавр, Франция.

Наше двухнедельное морское путешествие обернулось сущей мукой. Весь наш маленький отряд, кроме неукротимой Зои, лежал пластом, измученный морской болезнью. Зелёные, осунувшиеся, мы наконец ступили на французский берег.

Французский таможенник, который с подозрением ковырялся в моём ящике с куклами, мгновенно потерял к нам всякий интерес, едва услышал имя мадам Ливен. Это имя во Франции имело вес.

Впереди нас ждало ещё пять дней пути по Сене, но, слава Богу, речная прогулка оказалась куда легче и приятней. И вот он — заветный Париж!

Париж середины XIX века не произвёл на меня сильного впечатления. Не слишком чистый, укрытый сероватой дымкой чадящих труб, он не вызвал восторга ни у меня, ни у моих бойцов. Возможно, сказывалась усталость от долгой дороги. Я снял небольшой домик, где мы кое-как разместились. Мыться пришлось в холодной каморке, греть воду на печке, которую топили углём. Покряхтывая и матерясь, все привели себя в порядок и отправились ужинать: я с Зоей — в скромную забегаловку, а бойцы — в какую-то непритязательную харчевню.

Ещё в Гавре я заметил, что от французов буквально несло немытым телом и ещё, чёрт знает чем. От зажиточных горожан и дворян пахло ещё хуже — вонь, обильно залитая резкими духами. За редким исключением даже молодые девушки изрядно попахивали. Я, будучи немного осведомлённым о бытовых особенностях «просвещённых» европейцев, ожидал чего-то подобного. Мои же бойцы, сталкиваясь с особенно «выдающимися» экземплярами, брезгливо морщились и прозвали их всех, без разбора, «вонючками». Вот тебе и просвещёная европа, 19 век.

Я строго предупредил своих бойцов насчёт венерических болезней, которые плодятся в дешёвых борделях и от дешёвых проституток. Хотя и в дорогих публичных домах гарантий никаких. Ребята выслушали внимательно, особенно Матвей, на которого я пристально смотрел.
— А чё я сразу? — обиделся он. — Нешто я без понятия?
— А кто булочнице глазки строил? — усмехнулся Паша.
— Так я это… булки печёные люблю! — рассмеялся Матвей.

Выдав каждому по горсти серебряной мелочи, я отпустил их ужинать. Семь часов их нет, восемь — нет. Я начал волноваться. Без четверти десять в дверь постучали. На пороге стоял французский полицейский.
— Месье Смирноф?
— Да, я. В чём дело? — спросил я, почувствовав тревогу.
— Месье, задержаны трое ваших людей. Они утверждают, что документы находятся у вас, и вы являетесь их нанимателем. Прошу вас проехать со мной в участок.

У меня от сердца отлегло. Хоть какая-то определённость. Собравшись и прихватив денег, я отправился с ним. В довольно обшарпанном и неуютном кабинете меня встретил полицейский офицер.
— Инспектор Кульен. Месье Смирноф?
— Да, господин инспектор. Будьте добры, просветите меня о причине столь позднего вызова?
— Дело в том, господин Смирноф, что ваши люди, а они настаивают, что вы их работодатель, учинили дебош вселенского масштаба в харчевне «Белая лошадь». Пострадало девять человек, трое из которых не в состоянии двигаться. Это только те, кого мои люди застали на месте, остальные успели разбежаться. Хозяину заведения нанесён существенный ущерб, который он оценивает в сорок франков. Первый день в Париже, и сразу такое, — усмехнулся Кульен.
— Не скажу, что харчевня первого разряда, но заведение вполне приличное. Признаюсь, господин Смирноф, ваши люди меня удивили. С таким безрассудством связываться с местными бандами могут, пожалуй, только русские.

— Господин инспектор, прошу вашего снисхождения. Незнание обычаев, излишний пыл… Уверяю вас, я приму меры.

Я аккуратно положил перед ним двадцатифранковую ассигнацию. Кульен встретил мой жест понимающей улыбкой. Купюра мгновенно скрылась в его руке.

— Постарайтесь, чтобы ваши люди впредь были сдержаннее, — произнёс он уже совсем добродушно. — А с владельцем заведения договаривайтесь сами. Дежурный, приведи задержанных русских. Я посадил их отдельно от греха подальше.

Мои «орлы» предстали во всей своей «красе»: одежда рваная, лица в ссадинах и синяках, а кулаки сбиты в кровь. Лишь Паша, храня на лице каменное спокойствие, казался островком относительного порядка в этом хаосе. Внимательно смотрю на них, они виновато опускают головы, но в глазах ни капли сожаления.

— Вот балбесы, — удовлетворённо думаю я. — Все на выход, чурки с ушами, дома поговорим. Благодарю вас господин инспектор за понимание. С хозяином харчевни я всё улажу завтра.

Зоя, увидев моих бойцов, прикрыла рот, чтобы сдержать восклицание.

— Привести себя в порядок. Ужинали?

— Да как-то не успели, командир. — Виновато проговори Савва.

— И деньгу всю отобрали при обыске, ворюги. — тихо пробормотал Матвей.

— У кого как, мои на месте и за сапожник тута, — улыбнулся Паша. Раны и ссадины обработали. Из забегаловки принесли заказ. Белый хлеб, куры, какую –то похлёбку и отварное мясо. Кувшин вина. Как бойцы ели это целый рассказ.

— Рассказывай Савва, уж от тебя такого не ожидал. — Не удержался я.

— Так получилось, командир. — виновато вздохнул он. — Пришли в харчевню, сели за стол и сделали заказ. Эти вонючки сразу просекли, что мы не местные. Только принялись за еду, как один из местных так пихнул служанку, которая плошки нам на стол ставила, что она отлетела и если бы не Паша, точно об угол стола головой стукнулась. А этот дебил здоровый что-то сказал и давай смеяться, другим тожа стало весело. Командир мы стерпели, ничего не сказали. Тогда этот кабан подошёл и так смачно плюнул Паше в чашку. Ну кто такое стерпит.

— Что, действительно плюнул? — удивился я.

— Вспоминать тошно, не спрашивай командир. — поморщился Паша.

— Ну Паша не стерпел, — продолжил Савва. — Присунул ему пару раз, никто и не понял ничего. Только этот кабан хрюкнул пару раз и растёкся на полу. Они молчали с минуту, а потом загалдели и всем скопом кинулись на нас. Ничего не оставалось, пришлось защищаться.

— Нехило защищались, — усмехнулся я — сколько положили?

— Да кто их считал, командир, — встрял Матвей. Сколько смогли. А потом полиция нагрянула. Ну мы не разобравшись и им слегка вставили. Вот и обозлились они на нас, апосля. Суки. Если б не Савва и их бы положили, а потом бы ушли. — Закончил Матвей с осуждением глядя на Савву.

— Савва голову не потерял, и правильно сделал, — резко подвёл черту я. — Всем отдыхать. Завтра — по магазинам, за «обновой». А потом — в тот трактир, ущерб возмещать.

Верхняя одежда и ушанки почти не пострадали, пришлось купить лишь подобие коротких курток да простые холщовые рубахи. Подъехали к трактиру, в зале которого рабочие старательно заделывали следы вчерашнего побоища. Не тронутой осталась лишь правая сторона, ближе к углу. Там, сумрачно отпивая вино, сидели два типа и, не отрываясь, провожали нас исподлобья своими недобрыми взглядами.

— Здравствуйте, месье. Вы хозяин заведения?
— Ну, я, — буркнул мужчина за стойкой, недовольно окинув взглядом моих бойцов. Узнал, конечно. Видимо, был не в настроении, ожидая от нас лишь новых неприятностей.
— Приношу извинения за вчерашнее поведение моих людей. Однако, как мне стало известно, зачинщиками ссоры были не они. Я здесь, чтобы обсудить возмещение ущерба.

Лицо трактирщика заметно просветлело.
— О, месье! Это чрезвычайно благородно с вашей стороны. Прошу, пройдемте ко мне в кабинет, — он сделал широкий жест, приглашая за стойку.
— Не стоит, месье…?
— Жубер, месье. Натан Жубер.
— Отлично, месье Жубер. Во сколько вы оцениваете ущерб?
— Пятьдесят франков, месье. И то лишь из уважения к вашей честности и… лихости ваших людей, — усмехнулся он, скользнув взглядом по лицам бойцов.

— Будем реалистами, Жубер. Эй, любезный! — окликнул я одного из рабочих.
— Чего изволите, месье? — тот с готовностью подскочил.
— Сколько вам хозяин платит за всю эту работу? Отвечай! — резко добавил я, когда тот замешкался.
— Так… это… десять франков и восемьдесят сантимов, — смущенно пробормотал рабочий.

Я выразительно посмотрел на Жубера. Тот поморщился.
— Иди, работай, — недовольно буркнул он в сторону рабочего.
— Но битая посуда, мебель… — начал было перечислять трактирщик.
— Двадцать франков с лихвой покроют всё, — мягко, но твердо прервал я его.
— Но, месье! — Жубер возмущенно всплеснул руками.
— Двадцать пять. И ни сантимом больше. И то лишь из уважения к тому, что вы проявили к нам уважение первым.

Морщины на лбу Жубера резко обозначились, а затем разгладились. Я протянул руку.
— Договорились?
— По рукам, — кивнул он и пожал мою ладонь, крепко обхватив её и с силой сдавив костлявыми пальцами.

Ответный ход не заставил себя ждать. Я сжал его руку так, что кости хрустнули. Жубер крякнул от неожиданности и с удивлением, смешанным с болью, взглянул на мое абсолютно спокойное лицо.
— Достаточно?
— Вполне, месье, — процедил он, поспешно отдергивая и растирая кисть. Бойцы наблюдая за этой картиной лишь усмехнулись. Неожиданно к нам подошла девушка лет шестнадцати, худенькая с покрасневшим от смущения лицом. Светлые волосы заправленные под чепчик, её серые глаза смотрели на Пашу.

— Благодарю вас месье, за то, что вчера вы не позволили мне упасть и защитили от этого мерзкого Обона. Она присела в низком книксене. Я перевёл Паше её благодарственную речь.

— Простите мадмуазель, а кто благодарит? — улыбнулся я.

— Роза, месье.

— Паша, её Роза зовут.

— Да чего уж там, бывает. — Смутился Паша и покраснел.

— Наш железный Паша смутился, — воскликнул Матвей и получил в бок от Саввы. — Заткнись. — Тихо прошипел он.

— Хозяин, мы закончили. Доски больше нет, завтра привезут. Мы оставим инструмент, завтра с утра продолжим.

— Ладно идите. — отпустил их Жубер.

Я расплатился с довольным хозяином.

— Может перекусите, месье? — предложил Жубер.

— Есть хотите? — мог бы и не спрашивать.

Бойцы стали усаживаться за стол рядом с двумя типами.

— Всё равно, вам не жить ублюдки, — зло процедил один из них. С ненавистью глядя на нас.

— Жако, тише. Они могут услышать нас. Сери узнал где они живут. Мы навестим их и спросим за всё. Он сказал, что с ними ещё девка в съёмном доме.

— За Бежона я с них шкуру сниму.

— А вот это уже серьёзно. Славно ребятки оторвались. Видно кого-то оформили со смертельным исходом. — Подумал я усышав разговор бандюков. — Надо что-то решать и принимать кардинальные меры. Вот, б….ь, тебе тихо и незаметно. — Пролетели мысли в голове.

— Так бойцы. Матвей прикрой вход, никого не впускать. Вы берёте этих двоих. Без церемоний, жёстко. Всё ясно? — еле кивают головами. Их взгляды стали холодными и сосредоточенными

— Начали.

Я так и остался сидеть на месте. Бойцы растворились в полумраке зала. Послышался резкий скрежет опрокидываемых стульев, глухие, мясистые удары и тяжёлый звук падающих тел. Всё стихло так же внезапно, как и началось.

Поворачиваюсь и краем глаза ловлю побелевшее, застывшее в ужасе лицо Жубера. Паша и Савва уже заканчивали упаковывать и связывать двоих бандитов.

— Командир, — донёсся голос Матвея от входа. — Тут какой-то мужик ломится, кричит: «Месье Смирнов!» Впускать?
— Впусти, раз так настаивает.
— Мне нужно видеть месье Смирнова, срочно! — настойчивый голос пробивался сквозь дверь.
— Пусти его, Матвей.

В зал почти вбежал мужчина лет сорока. Серый плащ, шарф, который он в нервной спешке разматывал. Лицо — обычное, ничем не примечательное, но сейчас бледное от холода или волнения.
— Отец! — Роза бросилась к нему, помогая снять промёрзшую одежду.

— Месье Смирнов, я должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное. Это касается вашей жизни и жизни ваших людей, — выпалил он, переводя дух.
Его взгляд упал на связанных в углу бандитов. Лицо на миг осунулось, но он быстро взял себя в руки, и в глазах зажёгся холодный, профессиональный интерес.

— Позвольте представиться. Мартен Мери, агент криминальной полиции Сюрте семнадцатого района. Моя задача — наблюдение и контроль за криминальными элементами на вверенном мне участке.
Я молча смотрел на него, ожидая продолжения.
— По личному поручению инспектора Кульена я вёл за вами наблюдение.
Моё молчание было красноречивее любых вопросов.
— И в ходе этого наблюдения я обнаружил, что за вами, в свою очередь, следили люди Жако.
— Это тот, что сейчас тихо лежит в углу? — спросил я с нарочитым равнодушием.

Мери подошёл ближе, наклонился.
— Боже правый… Да, это он. Жако. А это Гози, его правая рука, — агент выдохнул, и в его голосе прозвучала тревога. — Месье Смирнов, вас ждут колоссальные неприятности. Жако никогда не простит такого унижения. Его банда — это не просто уличная шайка.
Бледный как полотно Жубер подобрался к нам.
— И меня его месть не минует, — тихо, с отчаянием прошептал хозяин харчевни.

В этот момент один из бандитов, Жако, очнулся.
— Немедленно развяжи меня, грязная свинья! Я изрежу тебя на ленты! — его хриплый шёпот был полон такой животной ненависти, что по спине пробежал холодок.
— Паша, заткни его.
Раздался глухой, смачный удар сапогом в корпус. Бандит захрипел, заходясь беззвучным кашлем. Паша с деловым видом затолкал ему в рот грязную обтирочную тряпку. Второй, Гози, лежал без движения.

— Итак, месье Мери, что ещё вы хотели сообщить? — спросил я, возвращаясь к агенту.
— Я полагаю, вам и вашим людям следует немедленно исчезнуть. У меня есть несколько надёжных адресов, где…
— Простите, месье Мери, — мягко, но неумолимо прервал я его. — Но позвольте спросить: с чего это агент уголовной полиции столь… горячо озабочен безопасностью случайных, с моей точки зрения, людей?

— Я отец Розы, — тихо, но твёрдо сказал Мери.

— Ваши люди спасли мою девочку от увечья, а возможно, и от смерти. Банда Жако уже больше трёх месяцев устроила в этой харчевне свою штаб-квартиру. Они выгнали или «убрали» всех, кто мог составить конкуренцию в округе, и теперь чувствуют себя здесь полными хозяевами. Моя дочь работает у месье Жубера около года. В последнее время эти подонки не давали ей прохода. Я боюсь даже думать, что с ней станется, если они решат её просто забрать. — Он передёрнул плечами, словно сбрасывая тяжкий груз мыслей. — Они жестоки и абсолютно безжалостны.

— И почему инспектор Кульен допускает подобный беспредел? — спросил я.
— Месье Смирнов, Кульен — простой инспектор, — горькая усмешка тронула губы Мери. — В его подчинении пятнадцать сержантов на весь район и четыре агента криминального отдела, включая меня. Он делает, что может, но его возможности… ограничены. Силы просто несопоставимы.

— Прямо как наши лихие девяностые, — молнией пронеслось в голове. Картина стала до боли знакомой.
— Понятно. Значит, месье Мери, и вы, месье Жубер, готовы помочь мне в меру своих сил? — посмотрел я на них по очереди.

— Конечно, месье Смирнов! — их ответ прозвучал почти хором, в голосах слышалось облегчение и решимость.
— Вот и отлично. Месье Жубер, у вас найдётся свободная комната? Уединённая?

Жубер провёл нас в подвал. Небольшая комната, заставленная старым хламом и пропахшая сыростью и затхлостью. Приказав хозяину никого не впускать и не подслушивать, я приготовился к беседе. Мне принесли единственный стул. Бойцы встали за моей спиной стеной. Бандитов посадили на голый пол спиной к груде ящиков. Если Жако сверлил пространство ненавидящим взглядом, готовый убивать, то его подручный, Гози, смотрел настороженно, — в его глазах читался холодный, липкий страх.

— Начнём с главного, — я кивнул на Жако. Паша молча подошёл, вынул из его рта грязную тряпку и встал рядом, сложив руки на груди. Жако с хрипом откашлялся, сплюнул на пол и, шепелявя из-за разбитой губы, прошипел:
— Ты сломал мне зубы, ублюдок… (Французские ругательства не впечатляли, так, бледная тень). — Тебе они больше не понадобятся. Мёртвым зубы ни к чему, — произнёс я ровным, будничным тоном. Именно эта обыденность прозвучала зловеще. Жако на миг захлебнулся своей яростью. Гози заметно задрожал. — Так за что на нас такая злоба? — спросил я. Молчание. Тяжёлое, упрямое.

— Может, волшебную иголочку, командир? — раздался сзади задумчивый голос Саввы.
— Савва, не пугай, — не оборачиваясь ответил я. — Уж больно часто ты к ней прибегаешь. Прямо заигрался.
— Да я так… Всё равно молчат. Не ночевать же нам с ними тут.
— Ладно, уговорил, сладкоголосый, — вздохнул я. — Растаскивай их по углам. Начнём с буйного. Бойцы действовали чётко без суеты. Затолкали кляп обратно в оскал Жако, оттащили его в сторону и пригвоздили к полу, оголив по локоть правую руку. Матвей, не знакомый с нашими «методами», наблюдал с нескрываемым и жутковатым интересом. Горящие свечи, пляшущие тени на стенах, создавали и без того жуткий антураж. Я подошёл и присел на корточки перед Жако, глядя прямо в его переполненные бешенством глаза.
— Последний шанс, Жако. Будешь говорить? В ответ молчание и ненависть. — Савва, действуй. — Я сел на стул и внимательно наблюдал за Жако. Савва всадил иглу аккуратно и медленно. Попал с первого раза. Паша придавил завывшего и дёргающегося Жако. — Достаточно, — сказал я секунд через десять. Жако хрипел, покрылся потом и обмочился. Гози окаменел с широко открытыми от ужаса глазами и не мог пошевелиться. Казалось, что он перестал дышать. — Савва, кончай с ним, чисто. — Приказал тихо, понимая, что возиться с Жако бесполезно. Савва кивнул. Взялся его за голову, резко свернул ему шею. Раздался влажный хруст, Жако дёрнулся и затих. Повернулся к Гози, который видел всё. Он затрясся и замычал. Паша вынул кляп. — Не… на.до пытт.ать ме. е.ня, я всё ска. а. жу. — Стал заикаться Гози. — Успокойся Гози. Тебя не будут пытать. Ты ответишь на мои вопросы и всё. — Хищно улыбнулся я. Гози закивал головой. — Так почему вы собрались убить нас? — В драке ваши люди убили Бежона, брата Жако. Он решил отомстить вам. — А зачем вы затеяли драку? — Бежон сказал, что это чужаки и надо их проучить и обчистить. Мы не знали, что ваши люди обучены так драться. После драки выяснилось, умер ещё один наш человек, а третий не может двигаться. У него сломана спина. Жако сказал, найти вас и наказать примерно, урок другим. — Гози, ты помощник Жако, где он хранит вашу кассу?

— У одноглазого Шлизо, он живёт на Садовой улице, третий переулок. — Сколько ещё человек в банде и где вы обитаете? — В квартале от Садовой, в доме на Комели 8. Там обычно восемь, десять человек и люди Себастьена, семь человек, за малым рынком. Остальные, мелкие шайки, платят ежедневную плату Судье. Это сборщик налогов. — – Всё серьёзно и основательно. Раз уж влезли в это дерьмо, нужно хоть что-то поиметь с этого. — Рассуждал я слушая Гози. — Хотите я покажу вам место где Жако хранил самые ценные вещи. Никто не знает кроме меня. Я отдам вам всё, что имею в своём хранилище, только не убивайте меня. Умоляю вас. — Гози заплакал. — А сколько умоляло тебя сохранить жизнь, сколько судеб вы погубили смеясь и наслаждаясь беспомощностью ваших жертв… — Я кивнул Паше. Он, без замаха, всадил в сердце Гози свой острый нож.

Обдумав ситуацию, я понял: медлить нельзя. Нужно было действовать быстро и решительно. Мери и Жубер сидели в полумраке зала, и от их напряженного ожидания воздух казался густым и тяжёлым.

Я вошёл и, не садясь, сразу перешёл к сути.
— Жубер, в подвале лежат Жако и Гози. Помогите моим людям упаковать их. И придумайте, как избавиться от тел. Надёжно. Чтобы в обозримом будущем никто не смог даже строить догадки об их судьбе.

Жубер побледнел, его кадык судорожно задергался. Он молча кивнул.
— Вот вам за хлопоты, — я положил на стол две золотые монеты, которые глухо звякнули в тишине. — Десять франков.

Жубер взглянул на золото, и в его глазах мелькнуло что-то помимо страха — расчёт. Напряжение в скулах чуть ослабло.

Я повернулся к Мери.
— Теперь вы. Знаете Одноглазого Шлизо?
— Знаю, — Мери держался куда бодрее Жубера. — Это крёстный Жако, его доверенное лицо.
— Коротко: где живёт, кто при нём, как устроено жилище.
— Дом на Садовой. При нём сын и один постоянный охранник. Служанка приходящая. А штаб-квартира Жако — на Комели, восьмой номер. Там обычно пятеро, шестеро человек. Охрана больше для вида. Кто в своём уме сунется в это логово добровольно?

На этом остановимся.
— Месье Мери, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Спрашиваю один раз. Вы со мной? Можете отказаться.

Мери задумался всего на секунду. В его взгляде вспыхнул азарт, жажда риска и больших ставок.
— Я с вами! — прозвучало твёрдо и решительно.

Я отсчитал деньги: десять франков серебром и пачку ассигнаций.
— Вы знаете, где я остановился. В полночь будь там с вместительной каретой и надёжным возчиком. Всё, расходимся.

Жубер, уже подобравший монеты, мрачно буркнул:
— Я помогу с… грузом. Утопим в Сене.

Мы отправились в свой временный дом. Там меня ждал приятный сюрприз: в комнате сидели Струев и Олесь.
— Здравствуйте, господин Смирнов, — улыбнулся Струев, привставая.
— Александр, — кивнул я, чувствуя, как с плеч спадает часть груза. — Ты очень вовремя. Давно в городе?
— Около недели. Квартиру сняли, уже кое-что прояснили. Вычислили, где живёт Бакунин, где крутятся эти господа революционеры и их сочувствующие.
— Замечательно, но это потом, — я отмахнулся. — Сейчас новая задача. — Коротко ввёл его в курс дела. Затем собрал всех и начал инструктаж. — Первая цель — дом на Садовой, личная касса Жако. Вторая — логово на Комели. Пленные и свидетели нам не нужны. Наш ответ на угрозу должен быть молниеносным и беспощадным. Всем понятно?

В ответ молчание.
— Тогда готовьтесь. Проверяйте оружие. Всем отдыхать.

Зоя слушала вместе со всеми, а когда разошлись, осталась.

— Петр Алексеевич, а что мне делать?

— Пока ничего. Твоё время не пришло. Сиди дома, не показывайся — сейчас это опасно. Чуть позже переедем в другое место, и тогда обязательно обойдём все магазины, которые захочешь, — улыбнулся я.

— Вы правда так обо мне думаете? — смутилась она.

— А разве магазины тебя не интересуют?

— Ну… — Зоя совсем растерялась.

— Ладно, позови Александра.

В кабинет вошёл Струев.

— Пётр Алексеевич?

— Александр, ты останешься с Зоей. На эту операцию тебе идти не стоит.

— Нет, командир, не отстраняйте! Вы же видели, как я воевал?!

— Саша, это другое. Ты уверен, что тебе это нужно?

— Пётр Алексеевич, вы сами говорили, что наша группа готовится к диверсионно-разведывательной работе. Мне необходим такой опыт!

— Я говорил о разведывательной работе, Саша. Это не то же самое.

— Я прошу, не отстраняйте меня.

— Хорошо, выполняешь мои приказы и не лезешь никуда.

— Слушаюсь! — обрадовался Струев.

И тут меня осенило. Как мы попадём в дом Одноглазого Шлизо. Наверняка дом укреплён и просто так дверь не откроют. Тем более среди ночи.

— Хренов стратег. — Окончательно я осознал свою глупость. Так и просидел до прихода Мери. Без четверти полночь он приехал.

— Послушайте Мери. Как мы попадём в дом Шлизо, среди ночи?

Мери сидел и напряжённо думал.

— Единственный вариант, я представлюсь человеком Жако и попробую убедить его открыть дверь. Днём совершить задуманное вами будет куда сложнее.

— Хорошо, едем сначала к Шлизо. Если не получится следуем в штаб-квартиру. Туда попасть будет проще.

— Месье Смирноф, может быть лучше вам переехать в другое место и там переждать некоторое время. У меня есть хорошее место. Домик в чистой части города. Правда съём дороговат, но зато чисто и пристойно?

— Возможно вы правы, Мери, но стоит попробовать. Действуем.

Мы погрузились в просторную карету и выдвинулись к первому адресу. Дом Шлизо оказался невзрачным: крохотный дворик и глухая дверь со смотровым окошком. Бойцы бесшумно растворились в тенях по обе стороны от входа. Выступив вперёд, Мери постучал. Пришлось повторить несколько раз, прежде чем щёлкнул засов и в окошке показалась темнота. Меня не было видно, и я чувствовал, как незримый взгляд из-за двери изучает Мартена.

— Чего надо, дурень? Ночь на дворе, — раздался хриплый голос.
— Я Анри. Гози поручил следить за русскими, что драку в «Белой Лошади» закатили. Они с Жако ещё с полудня в харчевню зашли и не выходят. Я весь день прождал. А два часа назад подъехала карета, через чёрный ход вынесли два больших свёртка и укатили. Я не знал, что делать, вот и решил доложить. Жако говорил, в случае чего — к Одноглазому Шлизо.
Я стоял сбоку, прижавшись к стене. Мери играл безупречно: жалкий, дрожащий, голос срывался от волнения. После паузы за дверью буркнули: «Жди». Окошко захлопнулось.

Осмотрев домишко заранее, я уже сделал выводы: крепкий каменный мешок с четырьмя крошечными окнами. Лезть бесполезно. Вход один — через эту самую дверь. Мы замерли в мучительном ожидании. Наконец окошко снова открылось, и после беглого осмотра другой, старческий голос прохрипел: — Ну, рассказывай!

Мери повторил историю. Последовала новая пауза, и затем сквозь щель прозвучало: — Хорошо. Утром разберёмся.
— Всё, пролетели, — с холодной досадой подумал я. — Дверь не откроют.
Но в последний момент Мери воскликнул: — Постойте! А что делать с дорожными сумками, что я из дома тех русских взял? Одна — очень тяжёлая!
— Ладно, тащи сюда.
Мери засеменил к карете. Он нарочно возился там дольше необходимого, затем дверца скрипнула, и он, с заметным усилием, приволок к порогу объёмистый мешок. Внутри звякнул металл.
— Сейчас вторую принесу! — бросил Мери и снова засуетился.
Едва он скрылся за дверцей кареты, входная дверь дома с тяжёлым скрипом приоткрылась. Она развернулась и перекрыла мне обзор. По ту сторону стоят Паша и Олесь. Раздался смачный приглушённый удар, короткий болезненный выдох, а затем глухой стон и шум падающих тел. Савва, стоящий рядом, рванул за дверь. Я придержал Струева.

— Не суетись.

К двери подбежал Мери.

— Получилось, — удовлетворённо проговорил он.

— Чисто, командир. — Сказал Савва, выглянув из дома.

Матвей запалил свечи. Небольшая комната, квадратов двадцать пять, стол, табуреты, очаг каминного типа. Справа лестница на второй этаж.

— Командир, накладка вышла. Паша так двинул ногой, что старик помер. Второй кинулся с ножом, Олесь кончил его.

— Очень умело махал, не получилось живым оставить. — Виновато сообщил Олесь.

— Остался один живой. Без памяти, но живой. Счас очухается. — Закончил доклад Савва.

Мери и Струев молча стояли в стороне, наблюдая за нами.

— Приведи в чувство. — Сказал Савве.

Связанного мужика лет тридцати посадили на табурет. Савва похлопал его по щекам. Он пришёл в себя, глядя на нас мутными глазами. Постепенно к нему пришло осознание положения, в котором он находится. В глазах мелькнул страх подавленный волей.

— Где касса? — смотрю в глаза.

— Сам говорить не будет. — смотрю на пленного. — Савва игла.

Паша и Матвей быстро разложили пленного на полу, оголили правое предплечье, и заткнули ему рот. Савва деловито достал иглу и вколол в точку. Всё прошло как обычно. Пленный сильно впечатлился, но держался молодцом, не обмочился.

— Достаточно. — приказал я.

Пленного посадили на табурет и вынули кляп.

Весь мокрый и трясущийся он часто дышал.

— Хватит, я скажу. На втором этаже шкаф, справа на боковой стенке щеколда, за шкафом коморка, всё там. Я кивнул Савве. Он резким движением свернул шею пленному. Мери и Струёв стояли бледные, Мери с трудом сглотнул. Поднялись на второй этаж. Пленный не обманул, за шкафом оказалась маленькая коморка в которой стоял сундук. В сундуке лежали мешочки с золотыми, серебряными монетами. Пачки ассигнаций и свёрнутые бумаги, долговые расписки.

— Быстро грузим в мешки, позже разберём. Ещё раз всё осмотреть. — распорядился я.

Бойцы загрузили в три мешка, осмотрели дом.

— Уходим.

— На Комели, господин Смирноф? — спросил Мери, когда мы садились в карету.

— Да. — коротко ответил я. — Повторим трюк, Мери. Как только дверь открывается в сторону и не входить без команды.

Бледный Мери кивнул.

— Всем одеть маски! — Чёрные повязки на лицо, как во времена дикого запада.

Охранника во дворе тихо сняли и встали у входной двери. В доме не спали. Тусклый свет и глухой гомон был слышен сквозь двери. Мери пролепетал что-то о Жако и Гози, дверь открылась. Оттолкнув Мери в дом ворвались Паша, Олесь, Матвей и Савва. Следом осторожно вошёл я с Александром. Слышались вскрики, ругательства и шум падающей мебели. В дом ворвался смертельный вихрь. Через несколько минут всё стихло. Слышимый стон прекратился после удара ножом Матвея. Бойцы быстро осмотрелись и провели контроль.

— Потери? — тихо спросил я.

— Нет, руку чуть чиркнуло, — сообщил Савва, заматывая левую кисть платком.

— Чисто командир, только тут две девки в комнате в углу забились. — доложил Олесь.

Захожу в комнату. В углу обнявшись сидят две путаны неопределённого возраста.

— Если будете молчать, останетесь живы. — Кивают дрожащими головами. Сидите в комнате и не высовывайтесь. Вам заплатили за ваши услуги? — отрицательно качают головами. Достал ассигнации по пять франков. — Это вам за беспокойство. И помните! Вы испугались и ничего не видели.

— Протягиваю бумажки им.

Со страхом в глазах каждая берёт ассигнацию.

— Хорошо, что не зарезали женщин. Значит не совсем озверели бойцы. — С удовлетворением подумал я.

Мери стоял у входа и не решался пройти дальше. Не сказать, что всё было залито кровью, но всё равно вид побоища был неприятный. Стоял стойкий запах крови и других сопутствующих запахов. Струев с бойцами активно занимался сбором трофеев.

— Всё, командир, контроль, осмотр сделали. — Уходим, быстро.

Мери впечатлённый нашими действиями сидел нахохлившись.

— Мери, далеко от нашего дома до вашего тихого места?

— Не меньше часа на извозчике.

— Мы можем сейчас переехать туда?

— Да, вполне. Заедем к хозяину и возьмём ключи.

— Уже почти шесть утра. Бойцы переезжаем на новое место.

К полудню мы благополучно перебрались на новую квартиру. Мери не обманул: место и впрямь было тихим и спокойным. Дом — просторный, двухэтажный. Струев с Олесем уехали к себе. На прощание я вручил Александру пачку ассигнаций, а Олесю — десять франков серебром, напомнив, не шиковать, работать тихо и вживаться в образ небогатого русского дворянина-студента. Очень небогатого.

Вечером приехал Мери — и не один, а с Розой.
— Месье Смирноф, у меня к вам большая просьба, — начал он, слегка волнуясь. — Не могли бы вы на время приютить у себя Розу? Девочка работящая. Может в прислуги к вашей даме, может по кухне управляться. Мне так будет спокойнее.
— Конечно, Мартен, без проблем, — ответил я.
Ни Паша, ни Роза не смогли скрыть взаимного интереса: их взгляды встретились и сразу, смущённо, отпрянули.
— Хорошая кухарка нам как раз нужна, — кивнул я девушке. — Справишься, Роза?
— Да, месье.
— Значит, считай, принята. — я улыбнулся. — Паша, проводи Розу, помоги обустроиться. Она теперь наша кухарка.
— Слушаюсь, командир! — Паша расцвёл, как майский луг, и тщетно пытался скрыть неподдельную радость.
— Благодарю вас, месье, — грациозно присела Роза.

Когда они вышли, я заметил тень беспокойства на лице Мери.
— Не волнуйтесь, Мартен. Вашу дочь здесь никто не обидит. Я за этим прослежу.
— Благодарю вас, месье. Теперь о вчерашнем происшествии… — его голос стал тише и значительнее. — То, что творится в участке, словами не передать. Такого переполоха я никогда не видал. Когда весть дойдёт до начальства, даже представить страшно. Кульен хочет представить всё как разборку между бандами. Что сейчас происходит в их кругах — не знаю, но скоро мои люди доложат. Проституток на месте не оказалось. А наши полицейские, которые осматривали дом на улице Комели… — Мери многозначительно покачал головой. — Они под большим впечатлением. Я заеду завтра, когда будут более полные сведения. Кульен, кстати, интересовался вами. Я доложил, что вы, опасаясь мести банды Жако, сменили место.
— Отлично сработано, Мартен. Вот ваше вознаграждение, — я выложил на стол пачку ассигнаций и небольшой, туго набитый мешочек. — Пятьдесят франков золотом и тысяча — ассигнациями. Вас устраивает?
— Более чем, месье Смирноф, — Мери ловко, почти незаметно, спрятал деньги под плащ. По его виду было ясно — доволен он чрезвычайно.
— И ещё одна просьба, месье Мери. Когда будет время, разберите, пожалуйста, бумаги, взятые у Шлизо.
— Непременно, месье.

Сумма изъятая у Жако была приличной. Четыре тысячи триста золотом, шесть тысяч серебром. Двадцать восемь тысяч ассигнациями, самыми мелкими двадцать франков. Мешок мелким серебром и три пачки мелкими купюрами. Вызвал Савву.

— Вот премиальные, мелким серебром и ассигнациями. Выдашь бойцам. Это деньги на хозяйство. Роза будет кухарить. Зоя с ней поедут на рынок, двух бойцов в сопровождение и покупки таскать. Я по делам.

Мне вовсе не хотелось светиться, но визит к княгине Ливен был неизбежен. Паша, хоть и рвался остаться, безропотно отправился со мной — долг службы превыше всего. Для пущей скромности я облачился в поношенный партикулярный костюм, скорее провинциального дворянина, нежели столичного щеголя. Настолько безнадёжно отставший от моды, что, кажется, я вышел из неё лет пять назад и с тех пор не возвращался.

Возчик остановил карету у высоких ворот особняка, чьи окна светились в ночь тёплым, живым светом. Подойдя к дубовым дверям, я был встречен слугой в добротном суконном плаще.

— Вы по приглашению, месье? — осведомился он, недвижимой глыбой преграждая путь.

— Нет. По личному делу к её сиятельству княгине Ливен.

— В таком случае, месье, я не могу вас пропустить. Приём только для приглашённых гостей.

— Послушай, любезный, будь добр, доложи княгине, что я прошу аудиенции по частному вопросу.

Слуга лишь медленно, с невозмутимым апломбом, покачал головой.

— Что ж, — вздохнул я, разворачиваясь к выходу. — Когда вскроется, что личное послание для её сиятельства не было передано по вине лакея, вздумавшего решать, кому входить в этот дом, пеняй на себя. Мне тебя не жаль.

Сделав пару шагов, я услышал торопливое:

— Постойте, месье… Я доложу. Прошу понять — у её сиятельства вечер для приглашённых гостей.

Он скрылся за дверью и вскоре вернулся.

— Ожидайте.

Минут через двадцать появился другой, в ливрее с позументом и с видом, исполненным собственной значимости.

— Если у вас есть что передать, месье, — произнёс он свысока, — извольте вручить мне. Я позабочусь, чтобы послание дошло.

Терпение моё лопнуло окончательно. Я продрог, а этот холуй играл в церемониймейстера.

— Паша, прикрой, — бросил я через плечо.

Быстрым движением я захватил его за выдающийся, горделиво вздёрнутый нос, притянул к себе и, чувствуя под пальцами хрящ, прошипел прямо в побледневшее лицо:

— Открывай дверь, сын суки.

В такой нелепой композиции мы и ввалились в зеркальный холл. За спиной раздался глухой удар и спокойный, будничный голос Паши:

— Стой смирно, вонючка.

Я ослабил хватку.

— А теперь слушай меня. Ты идёшь и докладываешь княгине, что я жду немедленной личной встречи. Если она не выйдет, я разнесу этот особняк вместе со всей её изысканной публикой. Понял?

Лакей попытался кивнуть, но у него вышло лишь жалкое подрагивание головы.

— Уи, месье… — прогундосил он, и я отпустил его. Прикрывая окровавленный нос платком, он стремительно ретировался.

Я скинул плащ и швырнул его в дрожащие руки юного гардеробщика. Вскоре вернулся пострадавший, держась на почтительном расстоянии.

— Прошу вас, месье, — буркнул он, глотая слова.

Мы поднялись по лестнице, прошли анфиладой нарядных комнат, где в воздухе, густом от аромата духов, воска, вина и запаха немытых тел, толпились избранные. Гости неспешно бродили, собирались изящными группами, вели тихие, размеренные беседы. Наконец, мы подошли к двустворчатой дверце в глубине зала. Лакей распахнул её и отступил, жестом приглашая войти.

Небольшой будуар тонул в полумраке. В вольтеровском кресле у камина сидела женщина лет пятидесяти. Не красавица — черты лица были несколько грубоваты, а густой слой белил и румян создавал впечатление нарядной, но безжизненной маски. Лишь глаза — живые, проницательные, холодно-серые — смотрели на меня с отстранённым, почти скучающим любопытством.

—Смирнов, Александр Сергеевич, ваше сиятельство.

— Судя по тому, как вы вломились в мой дом, господи Смирнов недостатка в наглости вы не испытываете, — голос её был ровен, но в нём слышался неприятный холодок. — Что за причина столь экстраординарного визита?

Я молча протянул ей свёрнутую записку от Бенкендорфа. Княгиня бегло скользнула по ней взглядом, не меняя выражения.

— И что-то просили передать на словах?

— Александр Христофорович до сих пор испытывает глубочайший стыд, вспоминая, как умудрился пролить чернила на выходное платье фрау Гертруды, — произнёс я чётко, давая понять, что не просто передаю пароль, а обозначаю свою близость к Бенкендорфу.

Взгляд княгини изменился мгновенно. Исчезла натянутая вежливость, остался лишь расчётливый, острый интерес.

— Что ж, господин Смирнов, прошу прощения за холодный приём. Итак, чем я обязана этому внезапному появлению?

— Визит к вам, ваше сиятельство, не значился в моих планах. Но фортуна, как известно, дама капризная. Мне требуется помощь в одном деликатном предприятии. Уверен вы сами пребываете под пристальным вниманием французских наблюдателей. Один вопрос: можете ли вы отправить некий груз дипломатической почтой, с гарантией, что его не вскроют на заставах?

— Это возможно, — кивнула она, не отрывая изучающего взгляда. — Но я должна знать природу груза.

— Золотые и серебряные монеты. Французские банковские билеты.

— Объём? — вопрос прозвучал сухо, по-деловому.

— Пятнадцать тысяч — монетами. Ещё тридцать — ассигнациями.

— И эти средства… ваши? — в её голосе прозвучала лёгкая, почти насмешливая нотка.

Я лишь чуть приподнял бровь, дав понять, что вопрос некорректен. Княгиня уловила намёк.

— Что ещё?

— Предметы коллекционного свойства. Вещи исключительной ценности.

— Неужели? — в её глазах вспыхнул неподдельный, жадный огонёк коллекционера. — Что-то интересное? Я страстная собирательница редкостей, красивых вещей. Может, покажете? Я могу сделать вам предложение.

— Предназначены для иных целей, ваше сиятельство. Хотя… одну из вещиц, пожалуй, я мог бы вам продемонстрировать. В знак доверия.

— Не удивляйтесь моему любопытству, господин Смирнов. Красота — моя слабость. Что до наблюдателей… вы правы, их здесь как грязи. Но без этой «грязи» в Париже не сделаешь и шага, — она усмехнулась, и её маска на миг ожила. — И, будьте добры, освежите ваш гардероб. Костюм добротный, но, кажется, вышел из моды ещё при покойном короле. — С меня вполне достаточно и этого «платья», ваше сиятельство. Я приехал не щеголять, а работать. Когда я могу доставить груз? — Завтра. В полдень. Заезжайте со стороны служебного двора. Я распоряжусь лично.

— Благодарю вас. Позвольте откланяться.

Ужин приготовленный Розой был простым и вкусным. Бойцы сытые и довольные сидели у себя в комнате. Мы вернулись и Паша быстро испарился. Поздно вечером явился Мери, взволнованный и обеспокоенный.

— Месье Смирноф, в криминальной среде, как доносят мои люди, взбудоражились не на шутку. Давно не было такой массовой резни. Стали появляться слухи, что это месть русских бандитов, которым накостыляли люди Жако. Счёт идёт уже на десятки убитых. Месье я позволил себе запустить слух, что это месть Клеба. Он заправлял в нашем районе до Жако. Я точно знаю, что Клеба был утоплен в Сене, но многие не ведают об этом. Очень правдоподобно. Думаю вам ни к чему подобная слава.

— Что ж, умно, Мери, благодарю вас за помощь. — Пристально смотрю на него. Решил подключить Мартэна к поиску Вайсера.

— У меня к вам деловое предложение, Мери. Нужно найти одного человека в Париже и сделать это как можно быстрее. Возьмётесь? — Месье, если он в Париже, я найду его. Кто он? Я подробно описал Якова Вайсера. Его дядю из Лионского кредитного банка. Всё, что у меня было на него. Мери задумался. — Сколько у меня времени? — Как можно быстрее. –Хорошо, месье, но я прошу вас, временно, ограничиться в прогулках по городу. Пусть немного уляжется вся эта шумиха и в головах утвердятся мысли о виновнике резни, Клеба.

— Договорились, Мери, я прислушаюсь к вашему совету.

К полудню следующего дня я добрался до особняка княгини. Меня встретил слуга с окладистой седой бородой, лицо которого не выражало ни единой эмоции.
— Господин Смирноф? — произнес он на русском.
— Он самый, — кивнул я.
— Это ваш груз? Прошу, за мной.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж и остановились у комнаты с тяжелой, дубовой дверью. Слуга отпер ее своим ключом.
— Вносите.

Паша и Матвей внесли ящик. В этот момент в коридоре появилась сама княгиня.
— Здравствуйте, ваше сиятельство, — мы склонились в почтительном поклоне.
— Это ваша посылка? Фёдор, опечатай при господине Смирнов.

Фёдор, не торопясь, растопил сургуч, аккуратно залил его на замок и впечатал в него личную печать княгини.
— Вас устроит, господин Смирнов?
— Безупречно, ваше сиятельство. Адрес получателя указан в сопроводительном письме.
— А где же… коллекционные редкости? — спросила княгиня, и в ее голосе прозвучало нетерпеливое любопытство, которое она даже не пыталась скрыть.
— Она со мной, — я показал на небольшой, тщательно завернутый в холст предмет у себя в руках.
— Пойдемте же скорее! Я просто сгораю от нетерпения.

Мы проследовали в ее личный кабинет. Просторная комната была залита светом: большое окно пропускало потоки февральского солнца. Я поставил на стол холщовый сверток, развернул его и достал продолговатый пенал из темного дерева. Со вздохом, полным трепета, я отщелкнул медные застежки и приоткрыл крышку.

— Боже мой, — выдохнула княгиня, застыв на месте. — Какая неземная красота…
Ее взгляд, широко открытый и жадный, прилип к кукле. Я осторожно, как живую, извлек ее из шёлкового ложа и поставил на полированную столешницу. Княгиня замерла, а затем начала медленно обходить стол по кругу, не произнося ни слова, молча плененная совершенством творения. Внутри меня расправляла крылья гордость. Кукла была поистине неотразима — не вещью, а явлением.

— Александр Сергеевич, откуда у вас это чудо? Вы просто обязаны уступить ее мне! И я не желаю слышать отказа, — в ее тоне звучала не просьба, а приказ.
— Ваше сиятельство, это жемчужина моей коллекции. Уступить ее… я не могу. Это все равно что расстаться с частицей души, — с деланной скорбью вздохнул я и сделал движение, чтобы вернуть куклу в футляр.
— Погодите, погодите, господин Смирнов! Давайте обсудим как цивилизованные люди. Вы сказали… коллекция? — княгиня поймала меня на слове.
— Да, ваше сиятельство, — я изобразил легкую досаду, будто проговорился. — У меня есть еще несколько подобных предметов.
— Продайте мне ее! Назовите цену. Любую.
— Ваше сиятельство, я уже объяснял — она нужна мне для одного деликатного дела.
— Какое дело? Я помогу вам решить его.
Ее понесло. Я наблюдал за нездоровым блеском в ее глазах, за тем, как пальцы судорожно перебирали складки платья.

— Быть может, мои куклы и впрямь обладают какой-то силой, — мелькнула у меня мысль. — Особенно для таких, как она: тех, кто одержим страстью коллекционирования.

— Так продайте мне хотя бы эту одну, — уже не просила, а требовала она.

— Довольно, ваше сиятельство, — остановил я её тихим тоном, не терпящим возражений.

Княгиня посмотрела на меня, удивленно приподняв бровь. Столь резкая перемена в моем поведении явно застала ее врасплох.

— Предметы из этой коллекции выданы мне для служебного пользования, — пояснил я сухим, казенным языком и, чуть смягчив интонацию, добавил: — Мне искренне жаль, что я не могу подарить вам эту вещь.

— Александр Сергеевич, а мы не скажем никому, — лукаво улыбнулась княгиня, делая ударение на последнем слове. — Никто не узнает.

— Вы предлагаете мне за сто золотых франков забыть о служебном долге?

— Сто пятьдесят, — быстро поправилась она, — и мы забудем об этом досадном недоразумении.

— Ваше сиятельство, вы толкаете меня на должностное преступление, — покачал я головой с видом глубокой озабоченности. — Александр Христофорович первый спросит с меня за превышение полномочий. Нет, не могу. Увольте.

— Александр Сергеевич, сейчас вы рискуете лишиться не только моего расположения, но и дружбы. А это, поверьте, дорогого стоит. Иные за такую возможность отдали бы куда больше, чем какую-нибудь куклу.

Серые, внезапно потемневшие глаза её стали суровым подтверждением слов. Взгляд — тяжёлый, предостерегающий.

Я, однако, спокойно выдержал его, непринуждённо опустился в кресло и жестом пригласил занять её же собственное вольтеровское кресло. Ошеломлённая такой наглостью, она машинально присела на край. Я вновь жестом остановил её.

— Дарья Христофоровна, — этим обращением я чётко дал понять, что мои действия имеют под собой право. — Умоляю не приписывать моему поступку пустую наглость или невоспитанность. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моих полномочиях? Иначе я немедленно встану и удалюсь.

Княгиня молча, с холодным интересом взирала на меня и наконец чуть кивнула, разрешая продолжить.

— Прекрасно. Отбросим условности. Прошу вас ознакомиться с этим. — Я протянул ей лист, сложенный в четверо.

Она неторопливо развернула бумагу и погрузилась в чтение. По мере того как глаза её скользили по строкам, брови всё больше сходились к переносице. Закончив, она подняла на меня испытующий взгляд.

— Вы уверены в том, что здесь изложено?

В записке я был краток и точен: имеются верные сведения о попытках Англии сколотить коалицию против России с целью открытия военных действий. Театром вероятной войны станут Крым и Кавказ. Ведётся закулисная игра с Францией, Пруссией, Австрией, Сардинией и, конечно, Турцией. Зная обширнейшие связи и влияние княгини, я просил её о двух вещах: во-первых, о любой информации, которую она сможет добыть, и во-вторых, — по возможности — помешать сближению этих держав и созданию враждебного союза.

— Достоверность этих сведений неопровержима. Признаюсь, добывались они с огромным трудом и немалыми потерями для меня, не говоря уже о материальных затратах.

— Коллекция кукол для таких целей… — Княгиня тяжело вздохнула. — Признаюсь, вы безупречно держитесь в своём образе. Никогда бы не заподозрила игру. Что ж, я подумаю, как вам помочь. — Она поднялась с кресла, и я, естественно, последовал её примеру.

— Не торопитесь, Дарья Христофоровна, — мягко остановил я её. — Пожалуй, я могу пойти на небольшую… служебную вольность и подарить вам эту куклу. Если Александр Христофорович вздумает меня распекать, вы уж не взыщите — всю вину свалю на вас. Скажу, что вы приставили нож к горлу и я вынужден был уступить её за сто золотых. Деньги, разумеется, пойдут на дело.

Её глаза вспыхнули таким искренним, живым счастьем, что стало почти неловко.

— Я не забуду этого, Александр Сергеевич, и постараюсь выполнить вашу просьбу. Куда мне передать то, что узнаю?

— Вашему брату. Он знает, кому направить.

— Фёдор! — Княгиня позвонила в колокольчик. — Принеси сто золотых.
Она обернулась ко мне:
— Не останетесь ли отобедать?

— Благодарю вас, Дарья Христофоровна, но наши контакты должны быть сведены к минимуму. Могу лишь обещать одно: если представится возможность, я непременно раздобуду для вас ещё одну куклу.

— Я ничего не стану обещать, Александр Сергеевич. Сделайте это — и вы увидите, насколько я умею быть благодарной.

Париж. Пять дней, которые перевернули всё. Решил запереться на двое суток — нужно переварить этот вихрь. Каждое событие тех дней теперь тянет за собой шлейф непредсказуемых последствий.

Лелеял надежду, что с разгромом банды Жако история и закончится. Наивно. Никаких гарантий. Значит, только одно: ускоряться и бежать. Францию пора покидать, и как можно скорее.

Мери… Его помощь оказалась бесценной. Конечно, я щедро плачу, но он перешёл грань простого найма, привезя Розу. Это уже не сделка, это — доверие. Странное чувство. Впрочем, ему и самому некуда отступать, он в этом дерьме по горло. Предать нас — себе дороже.

Остаётся самый тёмный из вопросов: что предпримет Кульен?

Паша всё свободное время проводил рядом с Розой. Влюбился мой боец окончательно и бесповоротно. Они постоянно о чем-то шептались и тихонько смеялись. При том, что Паша не знал французского, а Роза не знала русского. Вот и не верь после этого, язык любви понятен всем. Вот только что делать когда он заявит о своём желании жениться на Розе и взять с собой. А чего страдать, одной проблемой больше. Счастье Паши дороже стоит. — Рассуждал я глядя на влюбленных.

Савва и Матвей вели себя очень деликатно, уважая своего боевого товарища.

Вечером меня посетил Мери. Уставший и замёрзший он с удовольствием поужинал и выпил два бокала теплого вина и разморённый сидел у меня в кабинете и курил папиросу. Запах дорогого табака приятно щекотал ноздри.

— Отменный табак Мери.

— А какой дорогой, месье Смирнов, — усмехнулся Мартен.

— Что-то вы сегодня выглядите почти безмятежно, — заметил я. — Наши дела пошли в гору?

— Пока — да, месье, — Мери оторвал спину от спинки кресла, собравшись. — Кульен клюнул. Он уверен, что за всем стоит личная месть Клеба, и даже не догадывается, что тот мёртв. Теперь вся наша команда рыщет в поисках тени. Ваши указания выполнены. Я на связи. Как только что-то прояснится — сразу к вам. Спасибо за приём, но мне нужно идти. Всего доброго.

Мери ехал на свою конспиративную квартиру — коморку с кроватью, зато надёжную и никому не известную. Её сдавала давняя знакомая, очень ценный осведомитель, Жанет Сурье. Хорошая модистка из салона мадам Кожер, ателье средней руки.

Поднявшись на третий этаж доходного дома, он застал Жанет за работой — она часто брала заказы на дом.
— Ты будешь ужинать, Мартэн?
— Нет, спасибо, Жанет. Зато я принёс тебе твои любимые пирожные, — сказал Мери, протягивая пакет.
— Спасибо, милый. Но в последнее время ты стал сильно тратиться: долги вернул, куришь дорогие папиросы… — Жанет прищурилась, изучающе глядя на него. — Дорогие продукты? Ты что, разбогател?
— Можно сказать и так, — Мартэн тяжело опустился на стул, откинулся на спинку и закрыл глаза.
— У тебя неприятности?
— А когда их не было, Жанет?
— Это всё из-за той резни в харчевне?

— Не только. Кульен вне себя, он требует найти Клеба живым или мёртвым и уверен, что это его рук дело. Я пойду прилягу, нужно отоспаться.

Уже лёжа в кровати, Мери не мог уснуть. Мысль о русском, Смирнове, не давала покоя. Этот человек ворвался в его жизнь как ураган, смёл все привычные правила и устроил такую чистку, что взбаламутило не просто дно района — рябь пошла до самых верхов. Всего три дня! И сотворить такое… Смирнов и его люди — явно не бандиты. Криминал так не работает. Их действия — чёткие, молниеносные, без лишнего шума. Это почерк спецслужб или военных.

Больше всего Мери мучил один вопрос: что они сделают с ним, когда решат свои вопросы? Смирнов не побоялся просить помощи в поисках Якова Вайсера лишь потому, что был уверен: Мартэн не проговорится. Но эта уверенность — как гарантия? Станет ли он ненужным свидетелем?

И тут его осенило. Роза! Он сам привёз её к ним. Этим поступком он намертво привязал себя к их делу. От внезапной догадки Мери бросило в холодный пот. Ему стало по настоящему страшно. С трудом дождавшись утра, Мери отправился к Захарову.

Только я собрался завтракать, как доложили о визите Мери. Увидев его, я внутренне насторожился. Он выглядел ужасно: землистого цвета лицо, воспалённые глаза, а в самой его позе читалась какая-то обречённость.

— Что-то случилось, Мери? — немедленно спросил я, направляясь в кабинет. Он молча последовал за мной.
В кабинете он не присел, а продолжал стоять, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.
— Месье Смирнов… — он сглотнул, собираясь с мыслями. — Мне нужен честный ответ. Что станется со мной и с Розой, когда вы… когда ваша миссия здесь будет завершена?
Я медленно выдохнул, давая себе секунду на раздумье.
— Ровным счётом ничего. Мы исчезнем из вашей жизни, как и появились. Вы чего-то другого ждали?
Мери наконец поднял на меня взгляд, и в нём был неприкрытый страх.
— Я… я стал соучастником. Видел слишком много. Всю ночь мне не давала покоя одна мысль: вы не можете позволить себе оставить такого свидетеля. А раз я привёл к вам Розу… то и её участь предрешена.

Я потянул с ответом. — По логике вещей, Мери, возможен и такой конец нашей миссии. — Он смотрел на меня как кролик на волка. — Но возможен и совершенно другой вариант. Как вы смотрите на то, что я предложу вам переехать в Петербург?

На Мери было больно смотреть. В его раскалённую мыслями голову я вылил ушат холодной воды. Всё в ней забурлило и грозило взорваться. Он растерянно посмотрел на меня и сел на стул. Уставившись в одну точку, замер как изваяние.

— Дайте мне подумать, месье, я не могу осмыслить сказанное вами.

— Конечно, месье Мери, я не тороплю вас.

— Ваше предложение слишком неожиданно, — наконец проговорил оправившийся от изумления Мери. — Чем я буду заниматься в Петербурге? Я не знаю русского языка. И самое главное: на какие средства ехать и жить? — Он растерянно посмотрел на меня.

— Месье Мери, как я убедился, вы человек весьма опытный в деле наблюдения и слежки.
— Да, месье, двадцать лет служу агентом криминальной полиции, — кивнул Мери.
— Я предлагаю вам переехать в Петербург на моих условиях, поверьте, они вас устроят. Мы откроем там, скажем, модное ателье дамских нарядов и всё, что с этим связано. Я помогу на первых порах и вложусь в дело. Двадцать пять процентов прибыли — мои. Организация мастерской и магазина — за мой счёт. Впоследствии, постепенно расплатитесь и станете полным хозяином. Привезите толковую мастерицу и пару молодых, желательно симпатичных помощниц — и работайте на своё благо.

— И всё это — лишь за красивые глаза помощниц? — по-деловому спросил Мери, догадываясь об истинной причине такой щедрости.

— Именно, Мери. Обживётесь, заведёте знакомства. Русский выучите, хотя в тех кругах многие говорят по-французски. Будете собирать информацию и передавать мне. При необходимости — поделитесь своим бесценным опытом. А ателье станет вашей подушкой безопасности. Что вас ждёт здесь, Мери? Предлагаю один раз в жизни.

— Можно мне подумать, месье?
— Обязательно, Мери, шаг серьёзный. И, кстати… Мне кажется, один из моих людей скоро попросит руки вашей дочери.

— Как руки? — Мери вновь опешил.
— Да, Мери, такое случается, когда у тебя есть дочь, — усмехнулся я.
— Он порядочный человек? — озабоченно спросил Мери.
— Не волнуйтесь, человек вполне достойный. Это он спас вашу дочь в той харчевне.

Мери задумался.
— Не тревожьтесь, Мартэн. Конечно, он не дворянского сословия, но и вы, если не ошибаюсь, не княжеских кровей? Он из воинского сословия и, весьма, вероятно, достигнет большего. Выслужит офицерский чин — получит личное дворянство. В России это возможно.

— Неужели? — удивился Мери.
— Вполне. Так что успокойтесь и не затягивайте с ответом.

Успокоенный, но вновь озадаченный, Мери отбыл по своим делам. Перед уходом он бросил подозрительный взгляд на дочь и на Пашу, который помогал ей на кухне.

Настало время познакомиться с господами революционерами и прочими элементами, радеющими о дестабилизации государственных устоев. Александр разузнал адрес Бакунина и того самого кафе-бистро, где эта публика любила собираться. Хозяин заведения, господин Лафре, открыто им сочувствовал.

Бакунин, самый известный революционер, лишённый дворянства, всего имущества в России и заочно приговорённый к каторге, жил в Париже относительно спокойно. Высланный ранее из Пруссии за излишнюю активность, он стал магнитом для всех радикально настроенных выходцев из Российской империи. Любопытно, на какие средства он существовал и даже умудрялся оплачивать вечерние посиделки в кафе Лафре? Туда-то я и направился под вечер.

Заведение оказалось довольно уютным, но в этот час оно было почти полностью занято разномастной публикой. Воздух гудел от множества голосов, был плотным от папиросного дыма и тяжёлого духа немытых тел и старого сукна. К этому запаху я никак не мог привыкнуть.

Бакунина я узнал мгновенно. Он сидел в компании семерых человек разных возрастов. Вайсера среди них не было.

— Здравствуйте, господа, — раздался мой голос, перекрывая общий гул. — Разрешите представиться: Смирнов, Александр Сергеевич. Неделю как прибыл из Петербурга. Мечтал лично познакомиться с вами, Михаил Александрович. Надеюсь, мой визит не покажется вам наглым вторжением?

Компания притихла, уставясь на меня. Бакунин медленно оторвал взгляд от стакана.

— Простите, Александр Сергеевич, а чем вызван ваш внезапный интерес к моей скромной персоне? — спросил он с вежливым, но холодным любопытством.

— Желанием высказать вам лично, насколько вы заблуждаетесь в определении роли демократии, в значении борьбы с самодержавием радикальными методами и в вашем идеалистическом подходе к самосознанию народных масс, — выпалил я одним духом.

Все зависли в немой растерянности от моей сумбурной и агрессивной тирады.

— Но позвольте, я не… — начал Бакунин, брови его поползли вверх.

— Нет, не позволю, Михаил Александрович, — грубо прервал я его, нарочито щёлкая пальцами в сторону официанта. — Сперва желаю выпить за моё прибытие в Париж! Эй, гарсон! Вина, лучшего, что есть! И закусок, — окинул я взглядом скудный стол, — мяса тоже подавайте, и побольше!

Напряжение в воздухе лопнуло. Растерянность компании сменилась радостным, почти детским оживлением. Раздались одобрительные возгласы на все лады. Официант метеором помчался уносить пустую посуду и в мгновение ока накрыл стол свежей скатертью. Взоры оживившихся революционеров с плохо скрываемым благодарным интересом следили за появляющимися блюдами. Венцом усилий гарсона стали пять увесистых бутылок бордо.

Когда бокалы были наполнены, я по-свойски поднял свой.
— Итак, господа! За свободу, братство и революцию!

Мой тост был встречен единодушным и шумным одобрением. Словно по мановению волшебной палочки, все принялись с очевидным удовольствием уничтожать всё, что было выставлено на столе. Предстоящий идеологический спор был с благодарностью отложен на потом.

Все сытые и умиротворённые выпитым вином лениво перебрасывались ничего не значащими словами.

— Согласитесь господа, делать революцию на сытый желудок как-то несподручно. — сказал серьёзным тоном я. Раздался смешок, а затем дружный смех.

— Я смотрю, вы не бедствуете, Александр Сергеевич, — добродушно, с лёгкой усмешкой заметил Бакунин, окидывая взглядом моё платье. — К моему великому сожалению, в отличие от вас, я лишён не только доходов, но и всего имущества. Приходится перебиваться случайными заработками да помощью товарищей.

— А мне говорили, что на голодный желудок мыслишь острее и куда полнее ощущаешь близость к народу, — философски заметил я.

Бакунин рассмеялся от всей души — густой, раскатистый смех, от которого он даже вынужден был вытереть платком выступившие на глазах слёзы.

— Вы не перестаёте удивлять, Александр Сергеевич! — наконец выдохнул он, успокаиваясь. — Философия ваша… оригинальна и чертовски интересна.

— В этом что-то есть… — негромко, но весомо вставил сосед справа, заметно опьяневший и разомлевший от вина. — Голохвастов, Григорий Ульянович, — отрекомендовался он, чуть качнувшись в мою сторону. — Вполне согласен, что бороться с самодержавием необходимо. Вот только методы, предлагаемые некоторыми господами, на мой взгляд, излишне… радикальны.

— Но если следовать вашим путем мы утонем в бесконечных спорах и рассуждениях, а между тем дело встанет. Пускай будут ошибки, заблуждения, всё равно надо двигаться, идти вперёд. Ибо движение это жизнь, остановка смерть. — пафосно заявил я. Все замолчали и с интересом смотрели на меня.

— Что же вы остановились, Александр Сергеевич? — С иронией в голосе спросил Бакунин. Я продолжил. — Что для меня эта кучка не определившихся демагогов. Я, прошедшедший горнило кафедры научного коммунизма, не раз конспектировавшего труды Маркса, Ленина, великого Брежнего.

Все завороженно слушали меня, как и Бакунин. А я, вошедший в состояние экзальтации, вещал как Ильич с броневика.

— Даже самый тяжёлый и дальний путь начинается с первого шага. Не настало ли время сделать его?! — Закончил я свой пламенный монолог.

Опять тишина и после все разом загомонили активно обсуждая моё выступление.

— Убедительно и зажигательно! Прирождённый оратор, — оценил моё выступление Бакунин.

В разговор влились новые голоса, спор стал жарким. Бакунин, до этого наблюдавший молча, задал неожиданный:
— Так к какому лагерю вы, собственно, принадлежите, Александр Сергеевич? Судя по пафосу — к самым непримиримым социалистам?
— Лагерю? Я пока в лагере ищущих, Михаил Александрович, — ответил я. — Но мне импонирует позиция организации «Свобода и революция». В Петербурге я общался с её основателем, Мишкевичем, на вечерах у баронессы фон Пелен.
Я говорил нарочито громко, бросая вызов всей компании в надежде зацепит кого-нибудь на удачу.

И вызов был принят моментально.
— Какой Мишкевич?! — резко обрушился на меня молодой человек с противоположного конца стола. — Вы что, не в курсе? Организацию создал Яков Вайсер! Я, Антон Слюдин, состою в ней и знаю, что говорю.
Он смотрел на меня с нескрываемой враждебностью.
— Вот как? — я приподнял брови, изображая лёгкое удивление. — Это весьма интересное разночтение. Ибо господин Мишкевич представился мне именно как основатель. И у меня нет причин ему не верить.

— Уверяю вас, вы заблуждаетесь, и я могу доказать это. Впрочем, Яков сейчас в Париже и вы можете сами поговорить с ним.

— Простите Антон, мне мою неосведомлённость. Я действительно многое принимаю из ваших программных установок, и весьма заинтересован пообщаться с вашим руководителем, если это возможно.

— Я знаком с Яковом и в отличие от вас не приветствую его радикализм и излишнюю жестокость. — Сказал Бакунин. — Давайте в пятницу соберёмся у меня, но уже в более тесной компанией. Я приглашу Якова, и вы сможете спокойно пообщаться. — Тихо сообщил Бакунин.

— Договорились.

Я рассчитался за ужин и уехал к себе. Настроение было прекрасное. План мой сработал. Обстоятельства сложились удачно.

Яков Вайсер жил в Мондегари — парижском районе для тех, кто ценит покой и безопасность. Он любил комфорт, тонкие вина, красивых женщин. Борец за свободу угнетённого народа, разумеется, заслуживал лучшего. И, что важнее всего, у него были на это средства.

— Я приехал по вашему приглашению, Яков. И привёз то, о чём договаривались, — сказал импозантный мужчина с лицом потомственного аристократа. Его французская речь была безупречной, лишь едва уловимый акцент выдавал в нём англичанина. — Предыдущая ваша затея едва не увенчалась успехом. Мы ценим ваш пыл. И поэтому ожидаем, что следующий шаг будет окончательным. Нужно бить в самое сердце — только так.
Посланник отпил вина, скрывая за бокалом тонкую улыбку.

— Еврейский мечтатель, вообразивший себя пророком. Господи, спаси Англию от таких одержимых, готовых взорвать мир к чёрту ради своей утопии, — думал он, слушая горячие тирады Вайсера. — Но чёрт возьми, это исчадье ада умеет зажигать души. И заставлять этих глупцов шагать в пропасть с верой в идею. Полезный инструмент. Очень опасный, но полезный.

— У меня готовы два плана, Роберт. Но вы же понимаете — для поддержания огня в моих кружках нужны деньги. Огромные деньги, — голос Вайсера звучал сдавленно, а глаза горели фанатичным блеском. Он вонзил взгляд в собеседника, сжимая и разжимая кулаки. — Мои родственники… они вычеркнули меня из своей жизни. Я один. Всё, что у меня было, я уже отдал борьбе. Священной борьбе.

— Разумеется, я понимаю вас прекрасно, — отозвался Роберт, его тон был ровным, почти сочувственным, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Средства уже здесь. Сто тысяч ассигнациями и пять тысяч золотыми червонцами. Получены прямо из Лондона. Я могу обеспечить их перевод в Россию через дипломатические каналы. Это безопасно.

— Нет! — Яков резко отсек предложение, будто отмахиваясь от назойливой услуги. — Я сам позабочусь о переправке. У меня есть свои, проверенные пути.
Роберт едва заметно пожал плечами, как бы снимая с себя ответственность.
— Как пожелаете. Груз будет доставлен вам сегодня вечером.

Весь день Мери ходил сам не свой: рассеянный, погружённый в себя. Он уже понимал — отказаться от предложения Смирнова не сможет. Да и не хочет.

Вечером, придя к Жанет, он с порога попросил её отложить все дела.
— Жанет, мы с тобой знакомы сто лет и можем друг другу доверять с закрытыми глазами. Послушай меня очень внимательно. И хорошенько подумай, прежде чем отвечать.
— Мартен, ты меня пугаешь. Неужели ты собираешься сделать мне предложение? — в её голосе прозвучала и тревога, и смутная надежда.
Мери расхохотался, но сразу же смягчился, увидев её обиженное лицо.
— Не сердись, дорогая. Я хочу предложить тебе нечто… большее. Как ты смотришь на то, чтобы стать хозяйкой собственной мастерской? «Модное ателье мадам Сурье». Как тебе звучание?

Жанет смотрела на него, не веря своим ушам.
— Мартен, ты говоришь серьёзно?
— Абсолютно серьёзно. Но есть условия, — его лицо стало деловым. — Во-первых, я уезжаю в Петербург, столицу России. Во-вторых, у меня там будет возможность открыть это самое ателье. В-третьих, мне нужна не просто мастерица, а управляющая — умная, решительная и, конечно, красивая, как ты. Ей предстоит найти ещё пару таких же девушек в помощницы. Что скажешь? Думай, но помни — такое предлагают один раз в жизни.

Он откинулся на спинку стула, с лёгкой улыбкой наблюдая, как на лице Жанет сменяются растерянность, недоверие и загорающийся азарт.
— Жанет, я старею. И ты стареешь, — тихо сказал он, уже без улыбки. — Нам больше нечего ждать от судьбы. Такой шанс выпадает раз в жизни. Золотой билет удачи, который нельзя упустить. Ты со мной?

Жанет молча подошла и крепко обняла его.
— Спасибо, что подумал обо мне… Но меня гложет сомнение: а не обманут ли тебя?
— Уверен, что нет, — твёрдо ответил Мери. — Правда, есть некоторые… обязательства. — И он перечислил условия, поставленные Захаровым.

Жанет выслушала, на мгновение задумалась, а затем её лицо озарила широкая, почти дерзкая улыбка. — Что нам терять, дорогой, кроме нищей старости. Всё будет хорошо. Я могу научить Розу всему, что я умею.

— Посмотрим, Жанет, не будем торопиться.

Я вызвал Зою.
— В пятницу у нас визит. Надеюсь, наш объект тоже будет там. Ты изучила досье? — Зоя молча кивнула, её взгляд был сосредоточенным и холодным. — Прекрасно., моя девочка. Наступает твой звёздный час. Он должен потерять голову. Наша задача — заманить его на квартиру и выудить всё, что он знает. И даже то, что давно забыл. Ты справишься?
— Постараюсь, — её ответ прозвучал ровно, но в глазах мелькнула тень сомнения. Она чуть наклонила голову. — А что значит «моя девочка»?
Я почувствовал лёгкий укол. — Не придирайся к словам. «Моя девочка» означает, что ты чрезвычайно ценный для меня сотрудник. На этом проекте.
— А… Понятно, — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то неуловимое — разочарование или ирония. Затем, не задавая новых вопросов, развернулась и вышла.

Вечером, как и договаривались, явился Мери.
— Как наши дела? — спросил я, не теряя времени на церемонии.
— Всё в порядке, господин Смирнов. Продолжаем настойчиво искать господина Клеба, — он усмехнулся, и в его улыбке читалась усталая деловитость. — Ваше предложение всё ещё в силе?
— Мери, я всегда держу слово, — отрезал я, давая понять, что тема исчерпана.
— Тогда я принимаю ваши условия. Более того, уже начал предпринимать некоторые… предварительные шаги.
— Отлично. Как только мои текущие дела будут завершены, вы получите деньги на переезд и первоначальные расходы. А сейчас слушайте внимательно. В пятницу я буду здесь, — протянул ему листок с адресом. — Человек, которого я ищу, вероятно, появится там. Ваша задача — выследить его и установить место проживания. Исключительно осторожно, он не должен ничего заподозрить.
— Не беспокойтесь, — Мери взял листок, его лицо стало каменным и сосредоточенным. — Его приметы я помню. Всё будет сделано чисто.

— Очень надеюсь на вас, Мери.

Наступил вечер пятницы. Мы с Анной — по легенде, моей сестрой — подъехали к дому, где Бакунин снимал квартиру. Я бросил на Зою последний оценивающий взгляд. Спокойна. Полностью в образе семнадцатилетней наивной провинциалки из Рязани, с лёгким румянцем волнения на щеках.

Нас впустил Антон. — Здравствуйте, Александр Сергеевич! А это?..

— Моя сестра Анна, — представил я, помогая ей снять скромное пальто. В аскетично убранной комнате за простым столом сидели Бакунин и ещё трое мужчин. Один из них — Вайсман. Сомнений не было: он в точности соответствовал описанию из жандармского дела. Краем глаза я заметил, как едва дрогнули ресницы Анны: она его тоже узнала.

— Добрый вечер, господа. Смирнов Александр Сергеевич, — представился я незнакомцам. — А это моя сестра Анна Сергеевна. Настояла, чтобы я взял её с собой, — она кого угодно уговорит. И у меня к вам большая просьба: не пудрите ей голову вашими революционными идеалами. По её малолетству я несу за неё полную ответственность. — Александр, перестань выставлять меня несмышлёнышем! — звонко, словно весенний ручеёк, прозвучал голос Анны. — Мне уже семнадцать, и я сама решаю, с кем мне общаться. — Сударыня, ваш брат излишне строг, — галантно склонился Бакунин, поднося её ручку к своим губам. — Ваше присутствие — истинное украшение для нашего скромного собрания. — Анна, запомни это имя и этого человека, — с пафосом произнёс я. — Михаил Александрович Бакунин. Придёт время, и ты с гордостью будешь рассказывать своим детям, что сидела за одним столом с ним. — Полно вам, Александр Сергеевич, — отмахнулся Бакунин, но было видно, как польщён он моими словами. Затем он обернулся к гостям: — Позвольте представить: Яков Вайсер, Леонид Веллер, Андрей Жуков. С Антоном вы уже знакомы.

Мы уселись. На столе, кроме двух бутылок вина и скромного набора бокалов, царило пустынно-интеллектуальное запустение. И в этот момент в дверь постучали. В комнате мгновенно повисла настороженная тишина. Антон пошёл открывать.

На пороге стоял Мери с двумя объёмными корзинами в руках. — Ваш заказ, месье Смирноф. — Поставьте здесь, — я указал на свободный угол, подошёл ближе, сунул ему в руку мелкую монету и, едва заметно кивнув в сторону Вайсера, Мери ответил чуть заметным кивком и незаметно удалился.

— Михаил Александрович, я, предполагая некое диетическое аскетство ваших собраний, — с лёгкой улыбкой произнёс я, — позволил себе захватить кое-что из кондитерской. С детства обожаю сдобу, а Анна без ума от пирожных. — О, Боже! — с искренним, почти детским восторгом воскликнула Анна и принялась, весело щебеча, выгружать из корзин свёртки с пирогами, печеньем, пирожными и фруктами. Общая атмосфера мгновенно смягчилась. Все оживились, помогая накрывать стол. Антон поставил кипятить воду для чая, и компания, наконец, с радостными восклицаниями приступила к чаепитию.

После чая разговор шёл ни о чем, о впечатлении Анны о Париже. Вайсер сидел мрачный и холодный, ел мало в отличие от других. Он не сводил глаз с Анны. Было понятно что он полностью поглощён ею.

— Яков, — неожиданно встрял Антон, обращаясь к Вайсеру. — Александр Сергеевич в Петербурге встречался с Мишкевичем. С тем самым, который, по его словам, является основателем и вдохновителем нашей «Свободы и Революции». Представляешь? Отец-основатель. — Антон язвительно усмехнулся. — Вот, Александр Сергеевич, познакомься с истинным творцом нашей организации.

Презрительная гримаса исказила лицо Вайсера.
— Мне абсолютно безразлично, кого там считают основателем в салонах Петербурга, — отрезал он холодно. — Для меня важна деятельность. Реальная работа. Привлечение в наши ряды не болтунов, а решительных людей, преданных идее до конца.
И тут его понесло. Он встал, и его словно прорвало. Речь лилась пламенная, апокалиптическая, с театральными паузами и взмахами руки. Я делал вид, что внимательно слушаю, но следил за другим. Вайсер говорил проникновенно, с почти шёпота переходя на крик, и смотрел исключительно на Анну, пытаясь каждым словом, каждым жестом вонзиться ей в душу. А она… она смотрела на него, чуть приоткрыв губы, с широкими, чистыми, восторженными глазами провинциальной девочки, впервые услышавшей Пророка.

Когда он наконец закончил, воцарилась тягучая тишина. Я медленно выдохнул и произнёс с нарочитым, наигранным ужасом в голосе:
— Батенька… да вы прямо… «Демон революции». Страшно слушать. Вы буквально затягиваете в свой мир — мир тотального разрушения. «Разрушим до основания, а затем мы новый мир построим…» — я искусно оборвал фразу.

— Именно! Именно так, Александр Сергеевич! — вскричал Вайсер, вскочив с места, его глаза горели триумфом. — Эти слова станут нашим девизом! Вы гениально уловили суть!
— Успокойтесь, Яков, — мягко, почти отечески остановил я его. — У вас пока нет инструментов для этого разрушения. Одних слов мало.
— Всё будет! — запальчиво ответил он. — Мы не либералы, не болтливые социалисты! Мы — люди действия. И вы ещё узнаете нашу силу. Весь мир узнает! Вы абсолютно правы. Я — Демон революции. Так и запомните.

Все смотрели на него по-разному. Бакунин, откинувшись на стуле, прятал в пышных усах снисходительную усмешку. Антон смотрел с обожанием адепта. Анна… Анна всё так же замерла в немом, идеальном восхищении.

Вайсер заметил это. Он смачно, как глоток дорогого вина, вкусил её взгляд. Вся его тирада, весь этот спектакль — всё было для неё. И только для неё.

Зоя сыграла безукоризненно. Крючок вошёл глубоко, и теперь острый зазубренный кончик зацепил самое нутро «Демона революции».

Мы разошлись поздним вечером. Когда ехали к нашему дому Зоя задумчиво произнесла. — Это Вайсер страшный человек, он готов уничтожать всех и всё ради своих бредовых идей. Он заражает всех вокруг себя .-- Она передёрнула плечами.

— Ты молодец, просто чудо, — сказал я, пожимая её руку. Она доверчиво взяла меня под руку и прижалась. В памяти всплыло мелькнувшее в разговоре имя — Джеймс Ротшильд. Дарья Христофоровна недолюбливала его по причинам, известным лишь ей одной, но неизменно уважала: один из богатейших людей Франции, человек, чьё влияние простиралось на многих европейских правителей, а значит, и на большую политику. Ко всему прочему — известный меценат и страстный коллекционер. Именно на этой его страсти я и решил сыграть.

— Но как попасть к нему на приём? — это была действительно трудная задача. — Остаётся одна надежда — княгиня.

Ровно в полдень я был у её дома и просил доложить о себе. Меня приняли незамедлительно.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Прошу простить за беспокойство, но обстоятельства вынуждают меня обратиться к вам за советом и помощью.

— Я вас слушаю, господин Смирнов.

— Мне необходима встреча с Джеймсом Ротшильдом.

Брови княгини изумлённо поползли вверх.

— Александр Сергеевич, вы отдаёте себе отчёт в том, о чём просите? Кто Ротшильд и… кто вы?

— Вполне, ваше сиятельство. Более того, мне нужно, чтобы это он просил о встрече со мной.

— Ну, знаете ли, господин Смирнов! — княгиня рассмеялась, поражённая абсурдностью моей просьбы.

Я спокойно переждал этот всплеск.

— На первый взгляд — смешно, согласен. Но если вдуматься, вариант вполне жизнеспособный.

— И какой же, господин Смирнов? Просветите стареющую женщину, — усмехнулась она.

— Ваше сиятельство, поверьте, «стареющая женщина» — это не про вас. Я предлагаю сыграть на его слабости. На страсти к коллекционированию.

— И что вы собираетесь ему предложить?

— Куклу, ваше сиятельство, — многозначительно произнёс я.

Княгиня задумалась, и через мгновение в её глазах мелькнул понимающий огонёк.

— В этом что-то есть… — протянула она после паузы.

— Вам устроить встречу и показать ему диковинку — куда проще, — продолжал я. — Уверен, общение с вами для него — событие приятное само по себе. А когда он увидит эту вещь и захочет её приобрести… вот тогда вы, словно невзначай, обмолвитесь, что в Париже, в весьма стеснённых обстоятельствах, живёт один русский дворянин, у которого есть целая коллекция подобных редкостей. Вы, дескать, с великим трудом уговорили его расстаться лишь с одной. О цене лучше промолчать — загадочно.

— Хорошо, Александр Сергеевич, я попробую, но при одном условии…

Я догадывался о каком условии скажет княгиня.

— Вы продадите мне ещё одну куклу и дадите слово, что найдёте ещё, цена не имеет значение. Иначе я палец о палец не стукну. — Заявила княгиня с видом капризной девочки.

Что оставалось делать. — Чертовы коллекционеры, — чертыхнулся про себя.

Знакомство с Вайсером получило неожиданное продолжение: через два дня он явился к нам без предупреждения. Встретил его Паша; в доме, кроме него, находилась Роза. Савва и Матвей в это время отсиживались на конспиративной квартире Мери. Я, выдержав краткую беседу, под предлогом неотложных дел покинул дом. Операция по ликвидации Вайсера началась.

— Ах, Яков, если бы вы знали, как я устала от опеки брата! — грустно пожаловалась Анна. — Он не дает мне ступить и шага без его разрешения.

— Дорогая Анна, этот мир грязен и полон опасностей. Ваш брат лишь пытается уберечь вас от него, — проникновенно, не отрывая от нее взгляда, заявил Вайсер.

— Но он не может опекать меня вечно! Мне необходим жизненный опыт, не правда ли, Яков? Завтра брат уезжает по делам на три дня, а мне снова придется томиться в этих опостылевших стенах.

Глаза Вайсера вспыхнули хищным блеском. Он наклонился к Анне и понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— Тогда я приглашаю вас к себе. Я покажу вам настоящий Париж и… поделюсь тем самым опытом. Это будет нашей тайной. Никто не узнает об этом.
Он смотрел на неё требовательно, взгляд его был полон скрытого призыва. Вайсер знал о своей неотразимости и видел, как он притягателен для этой наивной, но очаровательной девушки. Он жаждал обладать ею, сорвать этот чистый и манящий бутон. В её глазах он читал смесь интереса и страха нарушить запрет.

— Яков… вы действительно никому не скажете? — в её голосе дрогнул.

— Слово чести, Анна. В котором часу мне заехать?

— Не раньше трёх по полудни.

— Верьте мне, я — ваш самый преданный друг.

Вайсер попрощался и удалился, оставив в воздухе тяжёлый шлейф страсти и предвкушения.

Вечером собрал всех участников операции. Мери выяснил место проживания Вайсера и подробно описал дом.

— Район очень дорогой, в услужении у него служанка и слуга. Служанка приходящая, слуга постоянно проживает в доме. Периодически к нему приходят редкие посетители. Я проследил за ними. Один из английского посольства, другой проживает в доходном доме, снимает комнату. Он русский, был в той квартире, что вы посещали с сестрой.

— Савва? — посмотрел я на него.

— Подходы осмотрели. Ничего особенного. Подготовил две кареты. Мери говорит извозчики надёжные.

— Нет, одну большую карету. Возчик из наших, Мери покажет дорогу.

— Слушаюсь, — кивнул Савва.

— Зоя, как только ты войдёшь в дом мы будем рядом. Когда будешь готова выгляни за дверь.

Кивок Зои.

— Не суетимся, работаем спокойно. Александр, ты нашёл журналиста?

— Да, командир, Ля Фигаро, как только всё сделаем, дадим ему знать.

На следующий день я демонстративно уехал. В доме оставались только Анна и Роза.

К шести вечера подкатила карета Вайсера, и они с Зоей скрылись за её дверцами. У дома в Мондегари уже собралась вся наша группа, терпеливо дожидаясь сигнала. Мы незаметно переместились в тёмный двор. Шёл уже второй час, а Зоя не появлялась. Тревога, холодной тяжестью, сжимала мне грудь. Выждав ещё двадцать мучительных минут, я молча кивнул Паше. Пора.

— Входим.

Он громко, властно постучал в дубовую дверь. В ответ — мёртвая тишина. Стук повторился.

— Кто там? — донёсся из-за двери нерешительный голос.

— Откройте, полиция! — жёстко скомандовала Мери, идеально копируя казённые интонации.

Дверь с скрипом приоткрылась на цепочку. Мгновение — и Паша плечом высадил её, одним точным ударом отправив слугу в беспамятство. Мы, не останавливаясь, лавиной ворвались в прихожую, пронеслись через зал и вломились в спальню.

Картина была отвратительна и ясна. Вайсер, охваченный животной страстью, пригвоздил Зою к кровати, яростно рвал на ней платье. На наш шум он резко обернулся. Его взгляд — взгляд бешеного зверя, помутневший от похоти и злобы, — встретился с моим. Савва, без лишних слов, аккуратно приложился ему по шее и стащил с девушки.

Зоя, растрёпанная, с лицом, залитым слезами, судорожно пыталась прикрыть обнажённые плечи и грудь лоскутами порванной ткани. Я сорвал с себя плащ, накинул на неё и прижал к себе, чувствуя, как её маленькое тело бьётся в истерической дрожи.

— Всё кончено, ты в безопасности, — глухо бормотал я, поглаживая её по спине.

— Он… Он показывал дом…, а в спальни… схватил сзади… зажал рот… — её рассказ рвался сквозь рыдания и прерывистые всхлипы.

Внутри всё закипало от ярости и стыда.

— Я лоханулся. Доверил неопытную девочку отпетому маньяку. Она включила своё «очарование» — и у демона революции с извращённой душой, просто снесло крышу. Я перевёл взгляд на Вайсера, которого уже привязали к стулу. Стало ясно — тонкие игры не сработали.

— Придётся по старинке. Паша, что со слугой?
— В чулане, с мешком на голове. Не пикнет.
— Зоя, иди в зал, приди в себя. Савва, приведи этого урода в чувство.

Вайсер, придя в себя, медленно повёл мутным взглядом по комнате и остановился на мне. Узнал. Кривая, наглая усмешка проявилась на его лице.

— А-а, заботливый братец явился спасать глупенькую сестрицу? Трогательно.

Я продолжал молча смотреть на него, не меняя позы, и это молчание, казалось, давило сильнее любых слов.

— Ладно, господин Смирнов, признаю — погорячился, — он сделал паузу, оценивая эффект. — Готов компенсировать моральный ущерб. Скажем, две тысячи ассигнациями?

Я не шелохнулся, лишь в глазах, должно быть, что-то мелькнуло.

— Мало? Хорошо, три. И мы забудем этот досадный инцидент.

В этот момент в спальню вошла Зоя. Она была бледна, но слёз на глазах уже не было. Только ледяная решимость.

— Я готова. Дайте мне сделать это, — её голос звучал непривычно твёрдо.

— Ты уверена? Мы можем иначе.
— Нет. Я уверена.

Я, после секундного раздумья, кивнул: — Пробуй.

Она подошла к Вайсеру и остановилась в двух шагах, впившись в него взглядом. В комнате повисла звенящая тишина. Потом её тихий, почти беззвучный голос начал нашептывать что-то странное, гипнотическое:

— Смотри мне в глаза… Смотри мне в глаза…

— О чём спрашивать? — тихо произнесла Зоя, её голос был хриплым от напряжения.
Я схватил лист бумаги и быстро набросал вопросы.

— Это ты организовал покушение на императора? — Зоя прочла первый вопрос, её интонация была ровной, почти бесцветной.
— Да, я, — раздался механический, лишённый эмоций ответ Вайсера. — Но оно сорвалось.
— Кто поручил тебе это?
— Это моя идея. И только моя.
— Откуда у тебя деньги? Родственники помогают?
— Семья официально отреклась. Это для видимости. Они обеспечивают мне проживание. Основное финансирование идёт от англичан. Роберт Бэркли, сотрудник их посольства. От французов малая часть. Бэркли недавно привёз средства на повторное покушение, но охрану императора усилили. Поэтому я решил выбрать другую цель — кого-нибудь из императорской фамилии.

Допрос продолжался. Зоя, как автомат, задавала вопросы об организации СР, связях, каналах. Активных группах в России. Я и Струев торопливо записывали монотонные, но чёткие ответы. Воздух в комнате становился тяжёлым и душным.

— Достаточно, — я тихо остановил Зою и, взглянув, ахнул про себя. Лицо было серым, губы побелели, под глазами легли тёмные тени. Она едва держалась на ногах, будто вся её жизненная сила ушла в тот гипнотизирующий шёпот.
— Помоги ей, выведи из комнаты, — кивнул я Мери.

Бойцы действовали молниеносно и беззвучно. Люстра со свечами была аккуратно снята с мощного крюка в потолочной балке. Вайсеру связали руки за спиной, поставили на стул. Петля из просмолённой верёвки легла ему на шею.

— Всё, Зоя. Выводи его и уходи.
Она что-то едва слышно прошептала и, не глядя, вышла из комнаты, опираясь на руку Мери.

Вайсер пришёл в себя. Его глаза метнулись по сторонам, тело напряглось, оценив неожиданную позу. Он попытался крикнуть, но издал лишь глухое, безумное мычание — рот был накрепко закрыт кляпом. В его взгляде, всего за секунду, промелькнула целая вселенная ужаса: сначала слепая ярость, потом леденящее осознание и, наконец, животный, немой страх. Он замер, боясь пошевелиться.

Я поднялся. Рядом, по стойке «смирно», вытянулся Струев, его лицо было каменным.

— За организацию покушения на жизнь Его Императорского Величества, — мой голос прозвучал в гробовой тишине комнаты холодно и неумолимо, — подданный Российской империи Яков Иосифович Вайсер приговаривается к смертной казни через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Поручик, выполняйте.

Из горла Вайсера вырвалось дикое, заглушённое кляпом завывание. Струев сделал резкий шаг вперёд и с силой выбил ногой стул из-под ног приговорённого.

Тело сорвалось вниз и замерло в рывке, затем забилось в немой судороге. В тишине комнаты хрустнул позвонок. Через мгновение в воздухе расползся едкий, позорный запах смерти.

— Савва, табличку, — сказал я, отводя взгляд.
На заранее приготовленной дощечке по-французски было кратко изложено, за какие деяния казнён Яков Вайсер. Савва аккуратно повесил её на грудь качающегося тела.

— Осмотр, — скомандовал я уже тише. — Уходим.

Бойцы быстро и методично обыскали дом, собрав бумаги и немногочисленные ценности. Две объёмные сумки выносили Савва и Матвей. Через минуту мы были на улице. Помог Зое взобраться в карету. Она молчала, уставившись в пустоту, её руки дрожали. Я сел рядом, накинул на её плечи свой плащ. На козлах устроились Паша с кнутом и Мери вместо навигатора. Карета тронулась, растворяясь в ночном Париже.

Салон княгини Ливен в тот вечер был камерным и избранным. Среди приглашённых — Франсуа Гизо, министр иностранных дел, несколько ключевых фигур парижского политического Олимпа и, к всеобщему удивлению, барон Ротшильд. Княгиня, преодолев личную антипатию, соизволила направить ему приглашение. Тот, прекрасно зная о её чувствах, был озадачен, но отказываться от чести явиться в один из самых влиятельных салонов Парижа не стал. Беседа текла непринуждённо, в сопровождении звона хрусталя и приглушённого гула учтивых реплик.

— Ваше сиятельство, вы, конечно же, уже изволили ознакомиться с леденящей душу историей о Якове Вайсере? — граф Аристэн, известный острослов и политический обозреватель, обратился к хозяйке, искусно делая паузу для эффекта.

— Яков Вайсер? Признаюсь, имя мне ни о чём не говорит, — отозвалась княгиня, медленно обводя взглядом гостей. Её тон был ровен и спокоен.

— Сегодняшний номер «Фигаро» произвёл фурор, ваше сиятельство. На первой полосе — подробности. Господина Вайсера обнаружили в его же доме повешенным. К груди была приколота табличка с указанием, что казнь совершена за организацию покушения на вашего государя.

— Если это опубликовано, значит, были на то основания, — холодно отрезала княгиня, сделав небольшой глоток вина. Её фраза повисла в воздухе, словно приговор.

Господин Гизо, до сих пор наблюдавший молча, вступил в беседу, приняв вид озабоченного государственного мужа:
— Ваш официальный представитель, граф Пален, упорно отрицает любую причастность российских властей к этому… самосуду. Это, надо сказать, ставит нас в крайне неловкое положение.

— Дорогой Франсуа, — мягко, но с холодной учтивостью в голосе ответила княгиня, — у вас, помимо газетных намёков, есть доказательства? Судебные, полицейские? Или только… предположения?

— В свободной стране доказательства подчас менее важны, чем сам факт посягательства на свободу, — с лёгкой укоризной произнёс Гизо. — Каждый гражданин вправе иметь свои убеждения. Преследовать за них, а уж тем более вершить внесудебные расправы — это уже выходит за все мыслимые рамки. Позвольте заметить, ваши спецслужбы, возможно, слишком увлеклись, действуя на нашей территории.

В разговор, до сих пор избегавший прямых взглядов, вступил барон Ротшильд. Его низкий, размеренный голос заставил всех на мгновение замолчать:
— Ваше сиятельство, семейство Вайсеров пользуется безупречной репутацией. Насколько мне известно, они публично отреклись от революционных идей Якова и осудили его деятельность. Сам факт столь… варварской расправы вызывает глубокое сожаление в деловых и аристократических кругах. — Он произнёс это, глядя прямо на княгиню, и в его взгляде читалось не осуждение, а холодный интерес.

Княгиня медленно поставила бокал. Улыбка, никогда не покидавшая её лица, чуть застыла.
— Господа, вы, кажется, забываете, — произнесла она с лёгкой, почти театральной усталостью, — что я в Париже — частное лицо. И не имею ни малейшего отношения ни к дипломатическим демаршам, ни, тем более, к деятельности каких бы то ни было специальных служб.

В салоне воцарилась тишина. Затем гости почти синхронно склонили головы, на их лицах расцвели вежливые, ничего не выражающие улыбки. Этот молчаливый поклон был красноречивее любых слов: все прекрасно понимали, с кем имеют честь беседовать. Перед ними была не просто стареющая аристократка, а живой инструмент имперской воли, тень с немалыми возможностями, и каждый в этом салоне прекрасно знал об этом.

Неловкость момента быстро растаяла, и княгиня, одарив Ротшильда загадочной улыбкой, спросила:
— Джейкоб, мне не терпится похвастаться одним приобретением. Хотите взглянуть?
— С величайшим удовольствием, ваше сиятельство, — учтиво склонил голову Ротшильд.
— Господа, мы с бароном Ротшильдом отлучимся ненадолго.

Войдя в кабинет, княгиня извлекла из потаённого шкафа лаковый футляр, бережно поставила его на стол и открыла крышку. На шёлковом ложе покоилась кукла. С почтительным трепетом княгиня извлекла её и поставила на стол перед изумлённым гостем.

— Боже правый… — вырвалось у Ротшильда сдавленное восхищение. — Какая изумительная вещь! Осмелюсь спросить, откуда она у вас?
Он медленно, будто боясь спугнуть, обходил стол, разглядывая куклу со всех сторон. В мерцающем свете свечей фарфоровые щёки будто потеплели, а глаза, казалось, вот-вот дрогнут. Ещё мгновение — и она улыбнётся или повернёт голову. Очарованный, Ротшильд опустился в кресло, не в силах оторвать взгляда.
— Ваше сиятельство, умоляю, откройте секрет: где вы отыскали подобное чудо?

Княгиня, довольная произведённым эффектом, уже протянула руку, чтобы убрать куклу.
— Умоляю вас, ещё мгновение! — страстно воскликнул Ротшильд. — Я не обрету покоя, пока сам не заполучу такую же, — в голосе его звучала неподдельная, почти детская досада.
— Понимаю вас, Джейкоб, — тихо отозвалась княгиня. — Признаюсь, я и сама каждый вечер провожу в её обществе. Порой мне чудится, что ещё чуть-чуть — и она заговорит со мной. Только, ради Бога, не смейтесь… — И на её лице, неожиданно одушевлённом и лишённом привычной надменности, мелькнуло что-то уязвимое и искреннее, чего Джейкоб никогда прежде не видел.

— В этом нет никакого секрета, — княгиня неспешно, с величайшей бережностью укладывала куклу в футляр. — Совершенно случайная находка. Один русский дворянин, ныне пребывающий в Париже, зная мою слабость к подобным редкостям, предложил мне её. О цене — не спрашивайте, я всё равно не скажу. Он, видите ли, оказался в крайне стеснённых обстоятельствах и решился поправить дела, продав… одну вещицу из своей коллекции.

— Вы сказали — коллекции, ваше сиятельство. Как я могу с ним встретиться? — Ротшильд уловил самое главное.

— Даже не просите, Джейкоб, — её голос внезапно стал твёрдым и холодным. — Вся коллекция должна стать моей. В этом наша договорённость.

— Но… ваше сиятельство, это несправедливо! Вы не можете лишить меня такой возможности, — в его вежливом тоне впервые прозвучала трещина и обида.

— Джейкоб, нас ждут гости, — отрезала княгиня, сделав шаг к двери.

— Умоляю вас! Дайте мне хотя бы шанс — купить всего одну куклу!

Княгиня остановилась, обернулась. В её взгляде мелькнул расчётливый блеск.
— Хорошо. Я дам вам адрес этого молодого человека. При встрече вы скажете, что от меня. Иначе он с вами и слова не промолвит. Но помните — вы будете мне должны, Джейкоб.

— Я согласен на ваши условия, ваше сиятельство.

— А теперь пойдёмте, — на её губах вновь играла светская, беззаботная улыбка. — А то гости начнут подозревать нечто совсем неприличное.

— Ох, и непрост этот господинСмирнов… — пронеслось в голове княгини, когда они выходили из кабинета.

Мы не показывались на улице уже третий день. На следующее утро после акции в газетах разразился скандал: статья о вопиющем преступлении, совершенном в самом центре Парижа. В подробностях описывалось место, где нашли тело, и та самая табличка на груди казнённого. Прогрессивная часть французского общества заволновалась, в воздухе зазвучали яростные протесты и требования немедленно найти и покарать виновных в этом варварском и жестоком убийстве. Можно подумать убийство российского императора — благо для всего мира. Испуганно затихла вся революционная и либеральная русская эмиграция во Франции.

Вчера я ненадолго заглянул к Бакунину и застал его в глубоком унынии и растерянности.
— Как такое возможно, Александр Сергеевич? Неужели Бенкендорф решил нам мстить?
— А вы думали, Михаил Александрович, он будет терпеливо сносить все покушения на государя и его семью? Все деяния, направленные на подрыв государственных устоев? — я усмехнулся. — Мы пытаемся разжечь пожар революции, а Бенкендорф, как хороший пожарный, методично его тушит. Как вы вообще представляли себе наше противостояние с самодержавием?
Я ушёл, оставив его погружённым в мрачные размышления о нелёгкой доле революционера. Пусть теперь пожинает плоды и помнит о длинной руке СИБ, о возмездии и расплате.

Никто, разумеется, не понял этой аббревиатуры. Её мусолили на все лады, строя самые невероятные догадки.

— Командир, тут какой-то вонючка тебя спрашивает. Впустить? — доложил Паша.
— Сильно воняет?
— Да не очень.
В кабинет вошёл молодой человек, француз, с явной семитской внешностью.
— Месье Смирноф?
— Допустим.
— Мишель Моран, личный секретарь барона Ротшильда. Месье, барон просит вас о личной встрече.
— Я не имею чести знать какого-либо Ротшильда и не вижу повода для встречи, — сделал я деланно надменное лицо.
— Вероятно, месье недавно в Париже, — вежливо, но с лёгким снисхождением улыбнулся Моран. — Барон Ротшильд — человек весьма влиятельный. Его приглашения… редкая честь. Однако, предвидя ваш скепсис, он просил передать, что его вам рекомендовала добрая знакомая — княгиня Ливен. И что разговор касается одной редкой вещи, которая чрезвычайно заинтересовала барона. Он очень надеется, что вы сможете её взять с собой.
— Вот как? — я изобразил напряжённое раздумье. — Что ж, если дело обстоит таким образом… Хорошо, я готов поехать. Но со мной будет мой слуга.
— Как вам будет угодно, месье.

Мы с Саввой разместились в роскошной карете, украшенной гербом и баронской короной. Особняк Ротшильда оказался не слишком большим, но исполненным сдержанной, безупречной роскошью. Чугунные ворота изящного литья, ухоженный парк, дорожки, усыпанные розоватой мраморной крошкой.

Роскошь внутренней отделки, картины и скульптуры поражали воображение. Меня провели в кабинет барона. Он поднялся из-за стола навстречу.

— Здравствуйте, месье Смирнов. Вы, должно быть, удивлены моим столь внезапным приглашением. О! — его взгляд упал на свёрток у меня в руках. — Я вижу, вы принесли что-то с собой. Неужели кукла?

Глаза барона вспыхнули живым блеском, а в его осанке угадывалось лёгкое, едва сдерживаемое нетерпение. Я молча извлёк из бархатного мешочка футляр, открыл его и, бережно взяв куклу, поставил её на стол.

Барон замер, а затем тихо, почти благоговейно выдохнул, его взгляд прилип к изящной фигурке.

— Она восхитительна… — прошептал он.

Я вновь наблюдал этот знакомый, почти магический эффект, который мои творения производили на людей. Особенно на тех, кто был отмечен обострённым чувством прекрасного и одержим пагубной страстью к коллекционированию.

С видимым усилием оторвавшись от созерцания, Ротшильд наконец повернулся ко мне.
— Господин Смирнов, княгиня сообщила мне, что вы — владелец целой коллекции. Я готов выкупить её. Всю, без исключения.

Я сделал небольшую, рассчитанную паузу, позволив на лице застыть смеси настороженности и сожаления.
— Не так быстро, господин барон. Признаться, я не готов расстаться со всем собранием. Средства от продажи куклы её сиятельству и так обеспечат мне долгую и комфортную жизнь.

В глазах барона мелькнула тень разочарования, но тут же сменилась холодной, деловой уверенностью. Он мягко откинулся в кресле и пристально посмотрел мне в глаза.
— Простите мою бесцеремонность, господин Смирнов, но мне известно о ваших… несколько стеснённых обстоятельствах. А также о некоторых неразрешённых делах в Париже. — Он сделал многозначительную паузу. — Я мог бы оказать содействие в их улаживании. Разумеется, в обмен на взаимную любезность.

— Интересно, о каких именно моих «проблемах» вещает этот финансовый воротила? — пронеслось у меня в голове. — И что он вообще успел узнать?

Внешне я лишь слегка склонил голову.
— Позвольте полюбопытствовать, месье барон, о каких трудностях вы изволите говорить?

— Вы недооцениваете мою осведомлённость, господин Смирноф, — мягко, но твёрдо возразил Ротшильд. — Ровно девять дней назад вы в сопровождении сестры и трёх слуг прибыли в Париж. Формально — для продолжения образования. По не официальным каналам — вы скрываетесь от интереса жандармов к вашим… политическим симпатиям.

Он сделал паузу, давая время на обдумывание, затем продолжил.
— Недавно у вас произошёл конфликт с неким Жако, человека известного в криминальном мире. И что удивительно, вскоре всю его банду буквально вырезали. Именно так — вырезали. А свидетели стычки в одной харчевне описывают невероятный профессионализм ваших людей. Трое против десятка — и численное превосходство ничем не помогло людям Жако. Достаточно, или продолжить?

Ротшильд пристально наблюдал за моим лицом, выискивая малейшую трещину в спокойствии.
— Продолжайте, барон, — я сделал глоток вина. — Невероятно занимательно.

— Вы также, господин Смирноф, имели контакты с русскими эмигрантами, революционерами разных мастей. И вот какое совпадение — гибнет Яков Вайсер. И гибнет нарочито демонстративно.

В его глазах вспыхнул холодный, почти невыносимый торжествующий смешок — над русским медведем, который вломился в лавку высокой политики. Ротшильд был уверен, что держит меня за причинное место.

Он обставил меня по всем статьям. Доказательств нет, но кому они нужны, когда есть такие подозрения?

Мысль пронзила сознание молнией. И прежде чем он успел моргнуть, я рванул с места. Одно мгновение, и я уже за его спиной. Лезвие маленького, скрытого ножа, острое как бритва, легло холодной сталью под его челюсть, у самого горла.

— И какой же вывод вы из всего этого сделали? — прошептал я ему на ухо, ощущая, как на миг его тело обмякло от шока.

Но барон оправился поразительно быстро. Дыхание выровнялось, голос прозвучал почти спокойно, лишь с лёгкой хрипотцой:
— Убивать меня было бы глупостью. Я не собираюсь доносить на вас, да и ввязываться в противостояние лично — не в моих интересах. Мне нужна ваша коллекция, господин Смирноф. Я готов её купить. Цена не имеет значения.

— Ах, господин барон, как же вы себя недооцениваете, — голос мой звучал почти сожалеющее. — Вы не думали, что именно вы — моя цель? Куклы, банды, эмигранты… Всё это лишь тропинка, ведущая к вам. Единственной настоящей вершине.

— Не могли бы вы, господин Смирнов, убрать лезвие от моего горла. Оно мешает думать.

Я сделал шаг назад, убирая лезвие.

— Представьте: ваша отрезанная голова на полированном столе вашего же кабинета. Рядом — подробная объяснительная записка. Мотивы, доказательства, имена. Вы окажетесь на первых полосах всех газет не как жертва разбойников, а как разоблачённый кукловод. История, от которой ваш дом будет отмываться поколениями.

Ротшильд молчал, но в его глазах, лишённых теперь и тени насмешки, метались цифры, связи, последствия. Он просчитывал ущерб быстрее любого бухгалтера.

— Но… зачем? — наконец выдавил он. Вопрос прозвучал не как мольба, а как вопрос к бизнес-плану. Он пытался понять мою выгоду.

— Вы — глава дома, который не просто богат. Вы финансовое сердце Европы. При необходимости дёргаете за ниточки, и правительства танцуют. Развязываете войны или гасите их ради выгоды. Вы серый кардинал, пишущий судьбы народов на банковских чеках. Но ничто не вечно, барон. Особенно такая… избыточная концентрация власти.

Я позволил себе медленно обойти кресло, давая каждой фразе достичь цели.

— Я уберу вас. И да, вас сменит другой. Но где гарантия, что он будет обладать вашим умом, вашей дальновидностью, вашим чутьём? Вы превратили миллион в сотни миллионов. Преемник может просчитаться. Или оказаться жадным дураком. Или просто… несчастливым. А мы будем наблюдать. И если новый лидер окажется столь же опасен — уберём и его. И следующего. И так до тех пор, пока ваш великий клан не превратится в посредственную банковскую контору, дрожащую над каждым векселем и тонущую в мелких разборках. Мы не убьём ваше имя. Мы низведём его до уровня статистики.

— Вы так искренне недоумеваете, — мягко произнёс я, возвращая нож в скрытый кармашек. — Что же в моей жизни случилось? Что за личная драма заставляет меня так «ненавидеть» ваше семейство?

Я сел в кресло напротив, приняв почти что светскую позу.

— Вы ошибаетесь, дорогой барон. Чисто по-человечески я испытываю к вам глубочайшее уважение. Ваш ум, ваша воля — феномены. Но между нами стоит не личное чувство, а служебный долг. Как говорится: — Ничего личного. Только интересы дела. В моём случае — государственные.

Ротшильд, оправившись от первоначального шока, устремил на меня изучающий, пристальный взгляд. Он уже не был мишенью — он снова стал аналитиком, ищущим слабое место в новой схеме.

— Что же именно в моей… работе вас не устраивает? — спросил он, подчёркивая слово, как будто речь шла о незначительной бухгалтерской ошибке.

— Ровно то, что выходит за рамки бизнеса и вторгается в сферу политики. Конкретнее — политики, направленной против моей страны. Мне нет дела до ваших сделок и процентов, пока они не угрожают интересам Российской империи. Её безопасности. Её устоям. Её трону.

Я откинулся на спинку кресла.

— В настоящее время вы привечаете и — что существеннее — финансируете различные кружки русской эмиграции. Те самые, что под маской «борьбы за свободу» исповедуют террор и хаос. Вы поступаете точно так же, как наши общие друзья… — я сделал многозначительную паузу, — …с Туманного Альбиона. Им тоже будет сделано соответствующее внушение. Уверен, вы понимаете, о чём я.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не осталось ни намёка на игру.

— У вашего дома есть влиятельная ветвь в Лондоне. Я рекомендую вам донести до ваших кузенов мысль, что Российская империя — не диковинный медведь для травли. Шутить с ней и недооценивать её — смертельно опасная ошибка. Для бизнеса, для репутации… и для здоровья.– Надеюсь, мы поняли друг друга? Что касается куклы… я дарю её вам.

— Вы… дарите? — Ротшильд моргнул, будто не веря своим ушам. В его глазах промелькнула детская, неподдельная растерянность. — Вы не шутите?

— Джейкоб, она бесценна. Именно поэтому я её дарю.

— А как же… остальная коллекция? — оживился барон, уже забыв о ноже у горла и угрозах, словно перелистнув страшную страницу.

— Точно, больные люди, эти коллекционеры, — с какой-то даже жалостью подумал я, наблюдая за этой мгновенной трансформацией. — Чуть ли не убивают, а он уже о куклах.

— Хотите, я расскажу вам историю этих кукол? — спросил я, смягчив тон.

— Буду бесконечно благодарен, господин… э-э? — он замер в вежливом ожидании.

— Александр, — слегка кивнул я.

— Может, чаю, кофе? Или вы, может быть, голодны? — Ротшильд уже вставал, возвращаясь в роль вежливого хозяина.

— Молодец, быстро восстановился, — мысленно похвалил я его.

— Пожалуй, кофе, — согласился я с лёгкой улыбкой.

Когда служанка принесла кофе и удалилась, я начал, медленно помешивая ложечкой:
— Мастера этих кукол не знает никто. Ходит множество мистических слухов, но достоверных сведений о нём нет. Сколько он их изготовил — тайна, но вряд ли много. Они есть в коллекциях лишь немногих счастливчиков. Одна из них, говорят, хранится в семье самого императора. Естественно, их стоимость стала баснословной. И, сами понимаете, настоящий коллекционер никогда не расстанется с подобным шедевром по своей воле.

Я сделал паузу, встречая его жадный, внимательный взгляд.
— Говорят, мастер уже умер, что, разумеется, лишь подстегнуло цены. А ещё… рассказывают, будто куклы эти сделаны не просто искусным мастером, а рукой колдуна. Что они умеют привязывать к себе, влюблять в себя своих владельцев. Признаюсь честно, — голос мой стал чуть тише, — пока они были у меня, я и сам начал чувствовать, что расстаться с ними становится… всё труднее. Будто они не желают отпускать.

Ротшильд, затаив дыхание, моментально ухватился за эту мысль.
— Александр, тогда отдайте её мне! Уверен, я справлюсь с этим… влиянием.

— Ой ли, Джейкоб? — я скептически покачал головой. — Вы лишь увидели куклу у княгини — и потеряли покой. Что же будет с вами, когда вы станете её полновластным владельцем?

— Я справлюсь, Александр, — торопливо, почти горячо заверил он. — Уверяю вас.

— Хорошо, барон, — я будто сдался под напором его страсти. — Я привезу её завтра.

— Зачем же откладывать? — Ротшильд вскочил. — Мой экипаж к вашим услугам! Он доставит вас и привезёт обратно в мгновение ока! — В его голосе звучала уже не просьба, а страстная мольба.

— Хорошо, — я сдался, сделав вид, что мне приходится уступить его настойчивости.

Ровно через три часа я снова переступил порог его кабинета. Ротшильд, измученный томительным ожиданием, встретил меня как долгожданное избавление. Не говоря ни слова, я поставил на стол перед ним футляр, а рядом — ещё один, поменьше.

— Вот, — сказал я просто, открывая крышки.

В первом футляре лежала вторая, желанная кукла. Во втором — очаровательный пупс, с лицом почти живой выразительности. От него веяло чистой, незамутнённой детской радостью. Ротшильд пропал для этой реальности.

— Джейкоб, — окликнул я его, когда он не мог оторвать взгляда от кукол.

— А?.. Что?.. — он вздрогнул и обернулся, словно возвращаясь из другого мира.

— Джейкоб, эта коллекция оценена в две тысячи золотых червонцев. По долгу службы я обязан внести в казну именно эту сумму, если не сдам сами предметы.

Лицо Ротшильда прояснилось, в глазах вспыхнул деловой интерес. Он снова обрёл твердую почву — торг.
— Разумеется, Александр. Две с половиной тысячи золотых франков — вас устроит? Это будет даже немного выгоднее курса.

— Вполне, — кивнул я.

— Позвольте же спросить, — заговорил барон, разглядывая пупса, — как такое сокровище оказалось у вас?

Я выложил заранее подготовленную легенду, простую и убедительную:
— Коллекция была конфискована у одного высокопоставленного чиновника вместе со всем имуществом. Он получил восемь лет каторги. Говорят, плакал, как ребёнок, когда уносили эти футляры.

— Я его прекрасно понимаю, — искренне вздохнул Ротшильд, и в этом вздохе было больше человечности, чем во всей нашей предыдущей беседе.

Чего бы я просто так дарил своих кукол? Пусть раскошеливается, — с плохо скрытой иронией подумал я.

Вскоре слуги внесли две увесистые кожаные сумки. Золото — самый красноречивый аргумент в мире.

— Джейкоб, даю вам слово, — сказал я на прощание, беря тяжёлые сумки, — если через мои руки пройдёт ещё одна такая кукла, я не забуду о вас.

— Александр, вы чрезвычайно обяжете меня, — ответил он, и в его тоне сквозила не просто вежливость, а почти теплота. — Поверьте, моя благодарность всегда будет… весомой.

Мы расстались почти что друзьями. Разумеется, Ротшильд и дальше будет заниматься своими делами. Но теперь — не так рьяно и с постоянной оглядкой. Он получил урок: за его плечом всегда может оказаться тень, которая может в любой момент лишить его не только покоя, но и жизни.

Пора было возвращаться домой. Все дела в Париже завершились. Я выдал бойцам обещанные премиальные. Придётся выполнить данное обещание Зое — разрешить поход по магазинам, от которого у неё горели глаза.

Под вечер ко мне в кабинет зашёл смущённый Паша, переминаясь с ноги на ногу.
— Командир, тут вот какое дело… Я поговорил с Розой. Она согласна стать моей женой и ехать со мной в Россию. Даже в православие перейти готова. Вот… Помоги, командир, как это положено, документ справить.

Я внимательно посмотрел на него.
— А ты как договаривался с Розой? Вообще, она знает, что ты собрался её с собой взять? Ты же по-французски ни в зуб ногой.
— А чего договариваться? — Паша искренне удивился. — Она уже русский учит! — И растянулся в счастливой, простодушной улыбке.

— Нет, Паша, так не годится, — покачал я головой.
— Это… почему, командир? — улыбка с его лица мгновенно сошла.

— Всё надо по-людски делать. Сначала — сговор с невестой, потом — благословение у отца. Если всё сладится, тогда и документы выправлять. А самое главное — колечко обручальное купить. Непременно.

— Я чёт об этом не подумал, — Паша почесал затылок, снова став юным и растерянным.

— Сколько раз говорить: прежде чем что-то сделать, надо хорошо подумать. Головой, Паша, головой, а не другим местом.

В этот момент в кабинет заглянула Зоя.
— К вам можно?
— Заходи, — кивнул я. — Паша жениться собрался, а колечко невесте не купил и даже подарка не подарил. Такие женихи нынче пошли.

Паша стоял, красный, как маков цвет, готовый провалиться сквозь пол от смущения.
— Зоя, завтра поможешь ему с подарком и кольцом. Премию получил? Хватит? — спросил я у Паши, но, не дожидаясь ответа, достал из ящика триста франков ассигнациями. — Держи. От меня — вспоможение в нелёгком деле женитьбы.

— Благодарствую, командир! — Паша взял деньги, сжал их в кулаке и, кивнув, почти выбежал из кабинета.

Зоя закрыла за ним дверь и обернулась ко мне.
— Пётр Алексеевич…ответьте мне, пожалуйста, только честно. Это очень важно для меня. То что мы совершили казнь, это законно? — она смотрела на меня ожидая ответа.

Я помолчал. — Отвечаю в первый и последний раз. Всё что я делаю и соответственно вы, полностью законно. В случае когда это выходит за рамки закона я всегда предупреждаю об этом и никогда не принуждаю выполнять подобное задание. Всё уяснила?

— Да, Пётр Алексеевич. — Зоя облегчённо выдохнула.

— Завтра по магазинам? — улыбнулась она.

— Я всегда выполняю свои обещания. — Постарался не выдать своей досады.

Предстояло нанести визит к княгине Ливен и пополнить содержимое ящика. У меня скопилась приличная сумма ассигнаций и золотых монет. Тащить всё это через границу чревато неприятностями. Струеву предстояло остаться в Париже на пол года и начать вживаться в образ русского эмигранта. Постараться втереться в доверие к революционерам различного толка, особенно Бакунину и Герцену. Отслеживать общую ситуацию и отправлять собранный сведения через княгиню Ливен, но стремиться организовать свой канал. Обратить внимание на торговые представительства. Хотел забрать Олеся с собой, но Струев уговорил меня оставить его с ним, хотя бы на первое время.

Княгиня Ливен принимала у себя министра иностранных дел франции Франсуа Гизо. Они были одни и поэтому общались без церемоний.

— Дороти, вы же понимаете, что подобное недопустимо. Не будем лгать друг другу. Убийство Вайсера наделало столько шума, что я устал отвечать на всякие протесты и петиции чёрт знает кого. Его величество требует разобраться и донести до общественности результаты расследования.

— Конкретных и объективных результатов нет, Франсуа и вы решили бездоказательно свалить всё на происки специальных служб России. — Сухо заметила княгиня.

— Вы же понимаете, что это не требует доказательств.

— Франсу, точно так же я могу обвинить специальные службы Франции и непосредственно вас, в организации покушения на жизнь нашего императора. Бездоказательно и огульно. Как вам такой поворот дела? Молчите, мой друг? Я понимаю ваше затруднительное положение, но уверенна, что вы найдёте достойный выход. Вам ли, Франсуа, с таким опытом дипломата не решить эту проблему. И довольно об этом.

Гизо не смог скрыть своё недовольство и досаду.

— Франсуа, я, безусловно, передам вашу озабоченность куда следует, — холодно отчеканила княгиня, — но я глубоко убеждена, что ведомство моего брата здесь совершенно ни при чём. И даже если я ошибаюсь… Уверяю вас, действия такого масштаба не предпринимаются без веских, пусть и не лежащих на поверхности, оснований.

Гизо тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу.
— Дядя покойного Якова Вайсера вне себя. Он требует ответов за гибель племянника. Вы же понимаете, что он управляет Лионским кредитным банком? Его влияние…

— Лучше бы следил за воспитанием племянника с той же ревностью, с какой теперь кипит негодованием, — ледяным тоном прервала его княгиня. — А что Ротшильд?

— Вот что странно… Он хранит полное молчание. Ни требований, ни даже намёка на возмущение.

По губам княгини скользнула тонкая, почти невидимая усмешка.
— Вот видите, Франсуа? Поймите наконец: Россия — не та страна, к которой можно относиться с пренебрежением. Одни это чувствуют инстинктивно, другим… приходится объяснять. — Она выразительно посмотрела на Гизо. В его ответном взгляде было видно, что он всё понял и вполне доволен разговором несмотря на холодность и резкость княгини.

Мой прощальный визит к княгине был омрачён неприятной неожиданностью. В её салоне я застал советника нашего посольства Николая Дмитриевича Киселёва, временно замещавшего графа Палена, отозванного в Петербург. Попросив у хозяйки разрешения на краткую приватную беседу, мы удалились в кабинет.

— Ваше сиятельство, моё пребывание в Париже подошло к концу. Исполняю обещанное, — я положил на стол изящный футляр.
Княгиня открыла его и тихо ахнула. Молча, не отрывая восхищённого взгляда от фарфоровой куклы, она спросила:
— У вас, Александр Сергеевич, остались ко мне просьбы?
— Да, ваше сиятельство. Я хотел бы кое-что добавить в свою посылку.
— Ещё кукол? — в её глазах блеснул оживлённый интерес.
— Нет, денежные средства.
— Кстати, сейчас у меня господин Киселёв, — кивнула княгиня в сторону двери. — Полагаю, вашу посылку надёжнее будет отправить дипломатической почтой посольства.
— Буду несказанно благодарен, ваше сиятельство, — я склонился в почтительном поклоне.
— Сергей Александрович, какую сумму я должна вам за этого красавца?
— Восемьдесят золотых, которые мне предстоит внести в кассу вместо куклы.
— Вы получите их перед уходом, — княгиня сделала шаг ко мне. — Благодарю вас, Александр Сергеевич, за ту радость, что вы мне доставили.
Я почтительно прикоснулся губами к её протянутой руке.

В малой гостиной нас ожидал Николай Борисович Киселёв. Мужчина лет сорока, плотного сложения, в безупречном вицмундире с Анной II степени на шее. Весь его облик дышал сознанием собственной значимости и казённого достоинства.

— Николай Борисович, позвольте представить вам господина Смирнов, Александра Сергеевича. Он пребывает в Париже по частным делам и просит оказать ему услугу — отправить одну посылку дипломатической почтой.
Киселёв скользнул по мне беглым, оценивающим взглядом и обратился к княгине:
— Вашему сиятельству, несомненно, ведомо строгое назначение дипломатической почты и круг лиц, имеющих право ею пользоваться. Приношу глубочайшие извинения, но я вынужден отказать господину Смирнову.
Бровь княгини изумлённо поползла вверх.
— Николай Борисович, сочтите это моей личной просьбой, — в её голосе зазвучала холодная нота.
— Простите, ваше сиятельство, я не властен отступать от служебного уложения, — с показным сожалением произнёс чиновник.

Я мягко коснулся руки княгини, останавливая её, и шагнул к Киселёву. Расстегнув сюртук, достал серебряный жетон с золотой каймой и на мгновение поднёс его прямо перед глазами советника. Тот поперхнулся чаем, и фарфоровая чашка звякнула в блюдце.
Дав ему вдоволь наглядеться, я тихо добавил:
— Именной, господин советник. Будьте так добры принять мой груз и озаботиться его срочной отправкой. Надеюсь, у вас достанет благоразумия не интересоваться содержимым. Посылка будет опечатана печатями княгини и посольства. И, храни вас бог, если с ней что-нибудь случится. Адресат указан в сопроводительном письме. Рассчитываю на ваше понимание, Николай Борисович.
— Княгиня, прошу проводить меня в ваше хранилище. Честь имею, — я кивнул Киселёву, и мой взгляд, кажется, достиг цели: он проникся.

— Вы полны сюрпризов, Александр Сергеевич, — с лёгкой усмешкой заметила княгиня, направляясь в глубь апартаментов.
В её хранилище я вскрыл ящик, переложил мешки, принесённые Пашей, забрал часть с франками и тщательно всё опечатал.
— Можете не беспокоиться, — улыбнулась княгиня, наблюдая, как Фёдор опечатывает замки. — Николай Борисович, уверяю вас, вполне осознал важность порученного дела.

Всё было завершено. Документы на Розу оформили без проволочек. Счастливый Паша, получивший наконец благословение Мери, грузил вещи в карету. Впереди лежал долгий путь домой.
— Трогай!

Император Николай Павлович, откинувшись в кресле, внимательно изучал номер «Фигаро» месячной давности. Граф Бенкендорф сидел напротив в почтительной, но не напряжённой позе, терпеливо ожидая реакции государя. Тишину нарушал лишь шорох бумаги.

— Что ж, Александр Христофорович, — наконец произнёс государь, откладывая газету, — возмездие настигло негодяя. Его губы тронула мстительная, холодная усмешка. — Я доволен действиями, которые были предприняты.

— Воля ваша, государь, но это более заслуга графа, — осторожно поправил шеф жандармов.

— Да, это на него похоже, — кивнул Николай. — Так решительно и без излишних сантиментов может действовать только он.

— Французский министр Гизо выразил нашему посланнику крайнюю озабоченность, однако подать официальную ноту не осмелился. Прямых улик нашей причастности нет и быть не может. Но… — Бенкендорф сделал многозначительную паузу, — уверен, заинтересованные лица прекрасно поняли, от кого пришло это… послание.

— Никто не уйдет от наказания. Ни тот, кто совершил преступление, ни те, кто ему потворствовал, — негромко, словно цитируя указ, проговорил император. — Теория нашего графа в действии. И, прошу заметить, весьма эффективна.

— Совершенно верно, ваше величество. В связи с чем позволю себе настаивать: совет графа насчёт новой службы стоит принять. Не торопиться с оглаской. Отложить официальное высочайшее утверждение, скажем, на год. Дать структуре время сформировать костяк и начать работать. Возможность действовать без лишних, праздных глаз. К тому же, — Бенкендорф слегка наклонился вперёд, — сама аббревиатура «СИБ», если она станет известна, может дать французам лишний повод связать нас с делом Вайсера.

Император поднялся из-за стола и медленно прошелся к окну, за которым моросящий дождь заволакивала Дворцовую площадь.
— Пусть будет так, — сказал он, глядя в серую пелену. — Формальности сейчас не важны. Важен результат. Если эта служба будет работать хотя бы с половиной той эффективности, которую нам живописал граф, мы лишь порадуемся своему решению.

— Подобные инструменты, ваше величество, требуют времени и терпения. Как тонкое виноградное вино, они не создаются в один день.

— Я всё понимаю, Александр Христофорович, — император обернулся к нему. В его взгляде была не только привычная твердость, но и тень усталости. — Потому и не подгоняю. Но смотрите… — Голос государя стал тише, но от этого только весомее. — Проследите, чтобы этот проект не превратился в ещё одно болото, где бесследно исчезают государственные деньги и время.

Бенкендорф встал, выпрямившись во весь рост. Его ответ прозвучал тихо, но с железной непреклонностью:
— Можете в этом не сомневаться, ваше величество. Я лично не допущу, чтобы это случилось.

Император удовлетворённо кивнул, отпуская Бенкендорфа.

Цесаревич Александр нервно мерил шагами гостиную. Из спальни доносились приглушённые звуки, напоминавшие ему, что уже второй час у Марии продолжались схватки. Каждая минута тянулась невыносимо долго. Крик Марии заставил его содрогнуться.

Спустя час, дверь тихо отворилась. На пороге появилась улыбающаяся Екатерина и, сделав реверанс, торжественно произнесла:
— Поздравляю ваше императорское высочество! У вас родился сын.

— Слава Богу! — вырвалось у Александра, и он облегчённо выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу. — Как они? Мария? Малыш?
— Мария Александровна и новорождённый чувствуют себя хорошо. Она утомлена, но чувствует себя неплохо.
— Я могу увидеть их? — нетерпеливо спросил цесаревич.

Они осторожно вошли в опочивальню, где царил сладковатый запах лекарственных трав и воска. На кровати, бледная и утомлённая, лежала Мария. Увидев мужа, она слабо улыбнулась. Акушерка бережно поднесла к отцу свёрток в кружевном одеяльце. Александр с замиранием сердца принял своего первенца. Он заглянул в маленькое личико, осторожно дотронулся до крошечной руки — живого, тёплого, своего продолжения.

— Довольно, ваше высочество, — тихо, но настойчиво вмешался Генгольц. — Вы убедились, что с наследником всё в порядке. Теперь необходимо дать покой матери и младенцу.

Счастливый и уставший, будто после долгого сражения, Александр кивнул. Он ещё раз взглянул на жену и сына, вышел из спальни и, не теряя времени, приказал подавать карету. Ему нужно было в Зимний дворец — поделиться этой великой радостью с отцом, императором.

По всему Петербургу грохот пушечного салюта — все сто один залп — торжественно возвестил о рождении наследника. Под переливчатый звон колоколов во всех храмах имперской столицы служили благодарственные молебны. И вся императорская фамилия встретила появление на свет Александра Александровича с искренним ликованием и надеждой.

Рождение наследника у цесаревича, конечно, событие знаменательное, но и невероятно хлопотное. Утомлённый за день бесконечными докладами и церемониями, Бенкендорф с особым нетерпением ждал вечера и желанного уединения в турецкой бане. Так в народе прозвали заведение Степана Аратюняна — единственное место, где граф мог по-настоящему расслабиться.

Помимо общего зала, баня располагала двумя индивидуальными номерами, рассчитанными на одного или, в крайнем случае, на четверых. Уже два месяца Бенкендорф строго следовал рекомендациям графа Иванова. Будучи человеком дисциплинированным, он исполнял их с немецкой педантичностью — и к своей радости стал замечать ощутимое улучшение здоровья. А те самые чудодейственные капли, данные графом, и вовсе творили чудеса: мужская сила возвращалась, а с ней возрождалась и прежняя уверенность в себе.

Теперь он лежал на горячей каменной лавке, под властью сильных рук Степана. Голый, расслабленный, всемогущий начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, генерал-адъютант и граф Александр Христофорович Бенкендорф, тихо постанывал и млел от удовольствия. За дверью, в раздевалке, сидел один из охранников; второй в это время парился вместе с ним. По настоятельной просьбе графа Иванова Бенкендорфа теперь сопровождали двое бойцов из личной охраны отряда Бекасова. Мысль о такой предосторожности казалась слегка избыточной, но здесь, в блаженной истоме, ей просто не было места.

Степан старался. Он вкладывался в каждое движение, и душа его ликовала. За такой недолгий срок его заведение снискало невероятную популярность: в его баню запись шла на две недели вперёд, несмотря на цены, от которых у коллег по цеху кружилась голова. И весь этот головокружительный успех был заслугой одного человека — Шайтан Ивана.

Именно его, а не нынешнего влиятельного гостя на полке, Степан боялся пуще огня и при этом благоговейно уважал. Граф Бенкендорф, безусловно, был большой начальник, но он оставался в рамках понятного: чина, мундира, власти. Шайтан Иван же существовал в ином измерении — где расчёт, воля и непредсказуемость сливались во что-то почти сверхъестественное.

Его требования поначалу казались избыточными. Зачем при бане кухня с травяными чаями, фруктовыми шербетами, лёгкими закусками и кавказскими шашлыками? Суета, отвлечение от основного дела. Но практика превзошла все ожидания. Баня превратилась в клуб, вместо для неспешного отдыха и важных разговоров. Штат работников из планировавшихся семи человек вырос до двадцати. Шайтан Иван настаивал на таком уровне обслуживания, чтобы посетитель уходил не просто чистым, а очарованным, и возвращался снова и снова — за ни с чем не сравнимым удовольствием и наслаждением.

— Не зря уважаемый Ашот относится к нему как к высшему авторитету, — думал Степан, поливая каменную скамью ароматным настоем. Перед его отъездом в Петербург Ашот взял его за плечо и сказал наставительно: — Запомни, Степан: Шайтан Иван — человек слова. Во всём его слушайся. И да убережёт тебя Господь хоть в малом его обмануть. Лучше отдать лишнее, чем навлечь на себя его гнев. Его не перехитрить».

Эти слова Степан помнил дословно. И старался. Изо всех сил.

Слухи и разговоры — особая плата, за сбором которой строго следили. Это был прямой приказ Шайтан Ивана: внимать каждому слову, улавливать настроения, отмечать неосторожные речи посетителей. Степан и его проверенные работники исполняли это указание с усердием, граничащим со рвением. В перерывах между подачей чая, закусок и полотенец, Степан делал в особой тетради короткие, понятные лишь ему пометки: имена, суммы, упоминания должностей и фамилий. Тетрадь хранилась в сейфе под прилавком, рядом с выручкой.

Пока Шайтан Иван был в отъезде, Степан не просто управлял делом — он служил ему на двух алтарях. Первый был виден всем: кипящая жизнью баня, звон монет, довольные клиенты и растущая, как на дрожжах, прибыль. Она не переставала радовать, каждый день подтверждая правильность выбора.

Но истинное волнение, смешанное с трепетом, вызывали иные перспективы. Степану было известно, что Шайтан Иван вынашивал план открыть подобное же заведение — только для женщин. Эта мысль кружила голову. Представить только: такой же поток богатых и влиятельных посетительниц, ещё более закрытая атмосфера, новые связи и возможности… Степан горячо надеялся, что управление этим новым, тонким и прибыльным миром поручат именно ему. Это стало бы не просто повышением, а знаком высочайшего доверия — и новой, куда более опасной ступенью на службе у Шайтан Ивана. Но поразмыслив он пришёл к выводу, что это место не для него. Поэтому он решил ещё более расширить и улучшить своё заведение, чтобы превратить его в «комплекс». Так называл его Шайтан. Не только мытьё и отдых, но и массажные услуги, цирюльника и комнаты, где посетитель мог бы отдохнуть до закрытия бани. Для некоторых клиентов посещение бани стало необходимой потребностью. Шайтан обещал помочь с приобретением или постройкой ещё одного помещения для богатых клиентов, а это уже другой уровень. Степан даже присмотрел одно здание выставленное на продажу. Если приобрести его и участь все недостатки первого помещения, то может получиться конфетка. Четыре отдельные секции где можно уединиться одному или компанией. Он даже мысленно представлял, как всё будет выглядеть. Поэтому Степан с таким нетерпением ждал приезда Шайтана.

Пошёл восьмой день нашего морского пути домой. Мы плыли на паруснике, и я уже седьмые сутки корил себя за эту опрометчивую сделку. Едва мы отошли от берега, внутренняя тревога взвыла во мне немым, но оглушительным набатом — всё во мне сжалось в один сплошной красный клубок предчувствия.

Капитан судна, Давид Крамер, в своём выцветшем от солёных ветров тёмном костюме, с первого взгляда оценил нас не как пассажиров, а как законную добычу. Впрочем, внешне всё обстояло чинно: я с Зоей трапезничал за одним столом с ним и его помощником, бойцы наши обедали в каюте, матросы учтиво здоровались и уступали дорогу. Но их взгляды — тяжёлые, пристальные — говорили куда красноречивее всяких слов. Наша участь была решена, и картина вырисовывалась мрачнейшая. О судьбе девушек я боялся даже думать.

— Пётр Алексеевич, — не выдержала Зоя, когда мы остались одни. Голос её дрожал. — Капитан что-то замышляет. Я… я почти что слышу его мысли. Он хочет захватить вас, а меня с Розой… — Она замолчала, в ужасе глядя на меня.
— Знаю, — тихо ответил я. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.
— Вы уверены?
— Даже не сомневайся.

Сразу собрал бойцов в каюте.
— Так, слушайте. Наш «гостеприимный» капитан, эта чурка ушастая, решил нас обчистить, а барышень забрать. Что с ними будет — сами понимаете. По всем признакам, решится он на это сегодня, завтра. Ждать не будем. Действуем сегодня.
— Мы уже давно заметили эти «ласковые» взгляды, командир, — мрачно отозвался Савва. — Кое-какие соображения есть.
— Хвалю. Значит, план такой. Я на ужине займусь капитаном и помощником. Ваша задача — заблокировать подходы к нашей палубе. Все проходы под контроль. Кто полезет — гасить. Но, не насмерть, если можно. Хотя ребята они отмороженные, будьте начеку. В случае прямой угрозы — уничтожать без раздумий. Начинаем, как только я пойдй на ужин. Вопросы?
В ответ — молчаливые, чёткие кивки.
— Повторяю: если почувствуете опасность для себя или наших — не церемониться.

До ужина оставалось две склянки. Проверил пистолет, метательные ножи и клинок за голенищем. Но я немного просчитался.

За полчаса до ужина в коридоре внезапно поднялись шум, крики, глухая возня. Я рванул к двери, распахнул её — в проходе была кромешная тьма, и звуки так же внезапно стихли, сменившись зловещей тишиной. Кинулся к капитанской каюте и в темноте буквально лоб в лоб столкнулся с Крамером. Не столько увидел, сколько почувствовал, как он вскидывает руку. Резко присел и выстрелил на звук. В ответ — подавленный стон и тяжёлый звук падающего тела.

— Все живы? — крикнул в темноту.
— Кажись, живы, командир! — донёсся голос Саввы.

Развернулся и ногой выбил дверь в каюту помощника. Внутри, за столиком, при свече сидел старпом. Огонёк свечи плясал в его дрожащих руках, отбрасывая по стенам сумасшедшие тени.
— Не стреляйте, господин Смирнов! Клянусь, я ни при чём! — залепетал он.
В углу, за его спиной, я заметил съёжившегося полураздетого юнгу — того самого тощего пятнадцатилетнего подростка, что прислуживал нам за столом.

Плюнув от отвращения, я приказал юнге:
— Быстро одевайся. Ты идёшь со мной.
— Пощадите, господин… — захныкал он, весь сжимаясь.
— Не бойся. Пальцем не трону. Покажешь мне сейчас каждый лаз на этой палубе.

Бойцы зажгли свечу в разбитом фонаре, и колеблющийся свет выхватил из темноты жуткую картину. В проходе, как мешки, лежали четыре тела. Из-под ближайшего, широкоплечего боцмана, медленно расползалась по щелям тёмная, почти чёрная лужа, мерцавшая в свете пламени.

— Как тебя зовут? — спросил я, не отводя глаз от прохода.
— Ганс, господин, — испуганно пролепетал он.
— Кто там лежит?
— Боцман… и матросы с его смены, — голос Ганса сорвался на писк, его стало бить мелкой дрожью. — Вы… вы правда не убьёте меня, господин?
— Нет, Ганс. Ты ведь не замышлял против нас?
— Нет-нет, господин! Клянусь! — он замотал головой. — Это капитан… он хотел вас убить. Старпом отговаривал, но капитан лишь рассмеялся ему в лицо. Ему… ему приглянулась ваша женщина. — Юнга выдохнул, словно сбросил груз, и немного успокоился.
— Вон там, в конце, есть трап на мостик.
— Паша, заблокируй его.
— А старпома как зовут?
— Стив, господин. Стив Хендрексон.
— Веди в каюту капитана.

Каюта располагалась за кают-компанией и была просторнее остальных — пожалуй, вдвое. Относительная чистота лишь подчёркивала убожество обстановки. Воздух стоял спёртый, пропитанный запахом дешёвого табака, соли и немытого тела — знакомый смрад, витавший во всех углах этого судна.

Савва быстро обыскал каюту. В загашнике нашёл шкатулку. Мешочек с серебряными талерами и франками, стопка ассигнаций. Бумаги перевязанные лентой. Золотые часы и перстень. В каюту постучался и вошёл Хендрексон.

— Вызывали, господин Смирнов? — старпом, Стив Хендрексон, стоял в дверях, испуганный и напряжённый как струна.
— Да, Стив. Во-первых, успокойтесь. Я знаю, что вы были против этого грабежа. Во-вторых, говорите всё как на духу. Подробно.

Рассказ его не поразил оригинальностью. Всё сводилось к банальному морскому разбою: захватить наш багаж, вышвырнув нас за борт, а девушек… Зою капитан приметил себе, Розу — на потеху экипажу. Если бы дожили до Данцига — продать в портовый дом. Ни тел, ни следов. Хендрексон, как и юнга Ганс, совершал на этом судне второй рейс и клялся, что не ведал о склонностях капитана.

— Ладно, Стив. Какие у нас варианты по прибытии в порт?
— Самый простой, господин Смирнов, — оживился старпом. — По прибытии вы заявляете в портовую службу о попытке разбойного нападения. Я и оставшиеся члены экипажа — ваши свидетели. Груз получает заявленный грузополучатель, а судно после решения суда идёт с молотка. Вам — законная премия за пресечения пиратства. Правда вам придётся рассчитать команду по закону, и всё.

— Замечательно, — кивнул я. — Соберите самых надёжных из матросов, одного, двух. Оговорим детали и продолжим путь.

Вскоре Хендрексон привёл коренастого матроса и седовласого кока. Условия обсудили досконально. Я пообещал выплатить тройное жалованье против семи талеров, что сулил им Крамер. Экипаж, почувствовав под ногами твёрдую почву, а в будущем — полные кошельки, воспрял духом. Оставшийся путь до Данцига прошёл спокойно, под размеренный скрип такелажа.

Всё в порту прошло точно так, как описал Хендрексон. Портовый агент, выслушав историю о нападении на пассажиров, мгновенно сообразил, что дело пахнет не только скандалом, но и хорошими деньгами, и развил кипучую деятельность. Через день состоялся суд — краткий, формальный и предсказуемый. Меня отпустили с миром и чистой совестью. Ещё через два дня агент пригласил меня в своё казённое помещение для окончательных расчётов. Агент с самого начала рассказал, как всё будет происходить. Схема была прозрачна и цинична, как он и излагал: суд, оценка, продажа судна. Приблизительная стоимость — двенадцать тысяч талеров. Портовое начальство уступит новому владельцу за десять, изрядно нагрев руки — как минимум три тысячи осядут в карманах чиновников. Остаток — мне, с учётом всех судебных издержек.

— В противном случае, — агент развёл руками, — вас ждёт бюрократическая трясина. Судебная волокита затянется на месяцы, а в итоге вы получите двести талеров — ровно на покрытие судебных сборов.

Жадность — двигатель этой сделки и её главный риск. Трезво оценив шансы иностранца в прусской судебной системе, я согласился на предложенные условия. Иногда прагматизм важнее принципов.

Получил оставшиеся деньги. Дальше пришлось раскошелиться. Пятьсот талеров государственной пошлины, столько же — «судебных издержек» благородному судье, да ещё два процента от суммы сделки предприимчивому агенту. Затем — выплата обещанного жалования экипажу. В итоге из всей суммы у меня осталось четыре тысячи восемьсот сорок талеров.

Распределив премиальные бойцам и выделив девушкам солидную компенсацию «за моральное потрясение», я оставил себе ровно четыре тысячи. Посчитал, что и мне полагалось возмещение ущерба — прежде всего, морального, за все пережитые на этом проклятом судне тревоги и неприятные открытия относительно человеческой натуры. Хотя о чём это я. Проза жизни. Наше имущество оставленное на хранение в Торговом представительстве было возвращено и мы, посвятив Данцигу один день, отправились в дорогу.

Колонна кандальников появилась на дороге неожиданно — шестнадцать фигур в серых хламидах, звонко перебиравших ногами, закованными в кандалы. Их окружало отделение солдат внутренней стражи с ружьями наперевес, а позади, подпрыгивая на ухабах, тащилась телега. Возглавлял это печальное шествие поручик на тощей лошадке.

Мы с девушками как раз остановились у трактира в Молочино. Зоя и Роза стояли у кареты. Кандальники шли, уставясь в землю опущенными головами, лица их были пусты и безжизненны. Лишь один из них, мельком глянув в сторону, вдруг замер, уставившись на Зою.

— Зоя…? — тихо вырвалось у него, словно он не верил своим глазам. Потом он узнал окончательно, и крик, хриплый и надрывный, разорвал мерный лязг цепей: — Зоя! Зоя! Это я, Моисей!

Он тыкал себя в грудь закованными руками, отчаянно звоня железом. К нему тут же подскочил конвойный и с силой пихнул прикладом в спину.

— Заткнись, зараза! В строй! — рявкнул солдат.

Арестант охнул от боли и, пошатнувшись, вновь засеменил вместе со всеми. Зоя прижала руки к груди, лицо её застыло в смеси жалости и ужаса, пока она провожала глазами удаляющуюся колонну.

К нам подъехал поручик. Его равнодушный, насквозь пропыленный голос прозвучал как отговорка: — Общение с арестантами запрещено, не положено.

— Ты его знаешь? — спросил я у Зои.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово, а по её щекам катились слёзы. Потом сдавленно выговорила: — Да… Моисей Гаврилов. Наш сосед, когда мы жили в Одессе. Мы… дружили.

— Он из особо опасных, — с тихим сожалением заметил я. — На спине у него бубновый туз. Это либо смертник, либо пожизненная каторга.

Мне вдруг страшно захотелось узнать, что же натворил этот Моисей, друг её детства.

— Поручик, можно вас на минуту? — окликнул я офицера.

Тот медленно повернул к нам лошадь. Его взгляд был усталым и глубоко разочарованным, а весь облик — смирившимся с участью беспросветной службы в глухой провинции. По годам он давно должен был бы носить штабс-капитанские погоны.

— Поручик, извольте слезть с лошади, — сухо приказал я.

Он измерил меня оценивающим, настороженным взглядом, мгновение поразмыслил и, видимо, решил не усугублять, тяжело сполз с седла. — Я слушаю вас, — произнёс он, и в его потухших глазах мелькнула искорка любопытства.

Я молча достал из внутреннего кармана свой жетон и открыл ему ладонь. С поручиком произошла разительная перемена. По его лицу, словно тени, пробежали узнавание, изумление, а затем — испуг. Он мгновенно выпрямился во фрунт, резко приложил руку к козырьку: — Поручик Усков к вашим услугам!..

— Граф Иванов-Васильев, — представился я. — Виноват, ваше сиятельство, — тут же поправился он, повысив голос. — Тише, поручик, я вас прекрасно слышу. Куда следуете? — Из Варшавы во Владимир, ваше сиятельство. Веду партию по этапу, особо опасные. — Могу я взглянуть на сопроводительные документы того осуждённого, который кричал даме? Он беспомощно помотал головой: — Никак нет, ваше сиятельство. Все документы опечатаны и будут вскрыты только начальником владимирской тюрьмы по прибытии.

— Что-нибудь можете сказать по этому арестанту?

— Единственное, что могу сказать, осуждён за изготовление фальшивых ассигнаций и монет, пожизненная каторга.

— Да уж, статья серьёзная, — задумался я.

— Вот что, поручик, по прибытии во Владимир, передайте начальнику тюрьмы, чтобы держал Гаврилова в отдельной камере до особого распоряжения и чтоб голодом не морили. Скажите, распоряжение генерал-майора графа Иванова-Васильева. Расскажите о моих полномочиях.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Да, поручик. Вот вам деньги на дополнительное питание для арестантов. Без излишеств, увеличьте пайку хлеба. Это лично вам, чтобы жизнь не казалась столь мрачной. — Протянул я пачку с мелкими ассигнациями и сто рублей лично поручику.

— Да, но… — растерялся поручик.

— Берите, поручик, я приказываю. И помните, без безобразий с вашей стороны. Проверю.

— Благодарю, ваше превосходительство, — поручик козырнул.

Я кивнул, пряча жетон, и отпустил его взглядом. Поручик, ещё раз козырнув, неловко вскарабкался в седло и поспешил догонять свою безрадостную колонну, которая уже скрывалась за поворотом, унося с собой звон цепей и призрак прошлого из жизни Зои.

Молчание в карете было тягостным и напряжённым. Павел и Роза сидели неподвижно, понимая, что случайная встреча оставила между мной и Зоей неразрешенное, болезненное напряжение. Я же смотрел в окно на мелькающие верстовые столбы, но мысли мои были далеко от пейзажа. Едва я услышал, в чём обвиняли Моисея — изготовление фальшивых денег, — в голове молнией сверкнула мысль. Чистая, холодная и блестящая, как новый червонец. Не просто деньги. Целая мастерская. Небольшая, идеально оборудованная, способная создавать документы любой сложности — паспорта, свидетельства, подорожные. А дальше — банковские билеты. Английские, французские… От открывающихся перспектив слегка перехватило дыхание. Оплата агентов, точечные подкупы, оперативные расходы — всё это можно было бы покрывать, не потратив ни копейки государственных средств. Незаметно, элегантно, растворяя фальшивки в огромном денежном море. — Но нужна мера, — сурово одернул я сам себя, чувствуя, как ум заносит в опасные дали. — Нельзя спешить. Нельзя обесценивать. Дозировать, как яд.

— Пётр Алексеевич… — её тихий, робкий голос прозвучал в карете неожиданно громко, разрывая давящее молчание. Зоя больше не могла его выносить. — Вы не могли бы… помочь Моисею?

Я медленно перевёл на неё взгляд, будто возвращаясь из далёкого и сложного путешества. Намеренно помолчал, давая ей осознать всю значимость — и всю безрадостную тяжесть — своего вопроса.

— Ты понимаешь, за кого просишь? — спросил я наконец. Голос прозвучал ровно, отстранённо и холодно. — Он осуждён на пожизненную каторгу. В глазах закона он не просто преступник — он «особо опасный». Его судьба предрешена. Окончательно.

Зоя встретилась со мной глазами. В её взгляде читался немой укор, мольба и — да, — тлеющая искра последней надежды. Но, встретив лишь спокойную, непробиваемую решимость в моих глазах, опустила ресницы. Она всё поняла. Просить было бесполезно. Надежды не было.

Я не стал давать ей пустых обещаний. Неизвестно, как ещё повернётся это дело. Сначала предстояло убедить Бенкендорфа дать добро на воплощение моих планов в жизнь. А это была задача, требующая не эмоций, а холодного расчёта.

Вечером, после ужина, в очередном постоялом дворе я попросил Зою зайти ко мне.

— Садись. Что связывает тебя с Моисеем Гавриловым? Сначала вопрос, казалось, застал её врасплох, но, быстро собравшись, Зоя ответила, и в её глазах мелькнула искра забытой надежды. — Наши отношения чисто дружеские, Пётр Алексеевич. Мы были соседями, и он сильно сдружился с моим братом. Моисей и его дед всегда относились к нашей семье по-доброму. — Расскажи подробнее. — Его дед, Моисей Шульман, был известным одесским ювелиром и работал у Фурмана. В семье росли сын Авраам и дочь Сара. Сара в семнадцать лет влюбилась в контрабандиста Василия Гаврилова и сбежала с ним. Через пять лет она нежданно вернулась с четырёхлетним сыном — Моисеем. После недолгого пребывания дома и очередного скандала Сара навсегда исчезла, оставив сына деду.

Моисей с ранних лет проявлял прекрасные способности к ювелирному делу. Дед, безумно радуясь его таланту, выучил его всему, что знал. Уже в пятнадцать лет господин Фурман принял Моисея в свою мастерскую. На момент нашего отъезда в Ростов он там работал. — И как он до такого состояния дошёл, не знаешь?
— Нет. — Зоя посмотрела на меня пристально. — Вы поможете ему, Пётр Алексеевич?
— Обещать не могу. Дело тёмное, статья серьёзная, — я покачал головой, стараясь говорить как можно мягче, но однозначно. — Шансов, честно говоря, мало.
Но она уже ухватилась за слабую нить надежды.
— Если и есть хоть один человек, который сможет, так это вы. Я знаю, что прошу о многом…, но попробуйте. Умоляю вас.

— С какой стати ты так печёшься о нём? Детская дружба не значит ничего. Может он изменился за эти годы так, что узнав его ближе, ты содрогнёшься?

— Нет, Пётр Алексеевич, я чувствую, что он зачем-то нужен вам и вы, помогая ему, совершите нечто важное и необходимое для вас. — Хорошо более на эту тему ни слова. Никому. Зоя кивнула и вышла из комнаты. — Вот чертовка, всё видит, — чертыхнулся я.

Прибыли в моё подмосковное имение Юрьевское. Обрадованная мама удивилась моему гражданскому одеянию. — Петя, ты опять набегом? — Опять, маменька. Летом обязательно с семьёй навестим тебя. А пока, прости, не могу долго быть. Служба. Вечером ко мне в кабинет пришёл Никита, сын прежнего управляющего. — Никита, я ознакомился с отчётами. — Да, я, ваше сиятельство, по другому делу. Прошу вашего разрешения на женитьбу. — Никита, а я тут причём? — опешил я. — У отца благословения проси. — Вы голова, Пётр Алексеевич. Хозяин поместья, служу я у вас. Потому дозволения вашего спрашиваю. — Смутился Никита. — А кто невеста? — Сестра агронома Агапова, что в ваших Орловских поместьях служит. Она учительствует в Юрьевском. — Ну, раз такое дело, надеюсь невесту без принуждения под венец ведёшь? — Господь с вами, Пётр Алексеевич, скажите тоже, — натурально испугался Никита.

— Тогда совет вам и любовь. Возьми пятьсот рублей ассигнациями, подарок вам на свадьбу. — Благодарствую, Пётр Алексеевич, а вы что же не будете на свадьбе. — Не смогу, Никита, служба.

— Богатое у вас поместье, Пётр Алексеевич и мама у вас замечательная. — Похвалила Зоя. Я улыбнулся и промолчал. Вспомнилось, как накануне отъезда мама пришла песочить меня подумав, что Зоя моя любовница. Она не слушала мои отговорки и заверения. — Ты чего удумал, не стыдно тебе Петя при живой жене вот так открыто разъезжать с полюбовницей. Позорище Катерине. Пётр, не посмотрю, что больших чинах ходишь. Не будет тебе моего доброго слова ежели продолжишь безобразничать. С трудом успокоил не на шутку разбушевавшуюся маму. Пришлось дать честное, благородное слово, что нас ничего не связывает с Зоей.

— Хороша, девонька, трудно устоять перед такой красотой. — В конце вздохнула мама дёрнув меня за ухо. Вот понимай как хочешь этих женщин. Или она отругала, или она посочувствовала мне.

Бенкендорф и Дубельт спешили к императору по срочному вызову. В кабинете помимо императора находился цесаревич Александр. — Здравия желаем ваше величество. Бенкендорф и Дубельт стояли навытяжку. Господа какие у вас сведения о смущении и бунте государственных крестьян? Доложите подробно без утайки чего-либо. — Государь хмуро посмотрел на генералов. — Ваше величество во исполнении вашего указа о внедрении в сельхоз оборот крестьян картофеля в прошлом году, крестьяне отказываются сажать данную культуру. В сопровождении указа были разосланы объяснительные записки и поручения местным органам и властным представительствам о мерах разъяснительной работы среди крестьян. Однако, в Орловской, Курской губерниях, Поволжье и Сибири возникли волнения среди крестьян, особенно среди государственных. В некоторых случаях зафиксированы случая нападения на чиновников, уничтожение полей засаженных картофелем и иные противоправные действия. Местные власти направили жандармов и войска на подавление недовольства среди крестьян. — Чем вызвано недовольство крестьянства? — Отмечены случаи отравления картофелем со смертельным исходом. Крестьяне отказываются выращивать картофель. — Александр Христофорович! — неожиданно повысил голос император. — Неужели такое простое дело, как внедрить среди крестьян выращивание картофеля доводиться у нас до абсурда. Бунта и мятежа. Кто-нибудь может мне объяснить? — Император просто кипел от негодования.

— Почему молчите, Александр Христофорович? — император недовольно смотрел на Бенкендорфа. — Ваше императорские величество, ответ лежит на поверхности. — Сдержанно ответил Бенкендорф. — Такова наша действительность. Верхние эшелоны чиновников отдали распоряжение ниже стоящим, те не долго думая и не особо вникая в отданное распоряжение спустили его вниз и в итоге самое низовое звено воплощало его в жизнь по своему разумению и пониманию. То есть писаря и старосты исполняли ваш указ на местах. Отчитались о выполнения вашего указа поднимаясь по инстанции. Получается, что ваше распоряжение выполнено.

— В итоге, бунт и мятеж. — вновь закипая. Император прекрасно понимал, что Бенкендорф не несёт ответственности за столь вопиющее и бестолковое выполнение его указа, но в данный момент он срывал своё недовольство на нём. Понимал это и Бенкендорф, спокойно воспринимая недовольство государя.

— Позвольте, ваше величество? — вмешался в разговор Дубельт. Император с недовольным лицо кивнул. — Прошу заметить ваше величество, на землях графа Иванова-Васильева, которые соседствуют с государственными землями, тишь, гладь и божья благодать. — Как такое возможно? — не сдержался цесаревич Александр. — Действительно? — заинтересовался император. — Об этом, ваше величество, он расскажет сам. Я вызвал его в срочном порядке. С минуты на минуту он должен прибыть. — отчеканил Бенкендорф.

Бурная, восторженная встреча, после моего трёхмесячного отсутствия. Утро встретил в прекрасном настроении. Мы с графом, во время завтрака, беседовали на разные темы. Вернее, он вводил меня в курс последних событий, произошедших в империи за время моего отсутствия. Горячих событий хватало. Первое — это так называемые картофельные бунты в некоторых губерниях, которые вышли за рамки простого протеста и превратились в бунты, сопровождавшиеся погромами и насилием над чиновниками. В некоторых местах были задействованы войска и жандармы. Полицейские силы были столь малы, что не могли влиять на ситуацию.

— Командир, там посыльной, тебя спрашивает. Срочно. — Доложил Паша. В холле прихожей меня дожидался жандармский корнет.

— Ваше сиятельство, приказ: вам надлежит немедленно прибыть в Зимний дворец на аудиенцию к его императорскому величеству. Без малейшего промедления, — отчеканил он, глядя поверх моей головы.

Я лишь кивнул, чувствуя, как приятная утренняя истома мгновенно сменяется знакомой ёдкой смесью раздражения и досады. — Только вернулся, уже вздохнуть не дают, — пронеслось в голове.

Когда я, уже переодевшись в парадный мундир, выходил в холл, меня остановил граф Васильев. В его взгляде читалось и понимание, и лёгкая озабоченность.
— Вызов к августейшему? — тихо спросил он.
— К нему самому, дай бог ему здоровья, — буркнул я, поправляя аксельбант с таким усилием, будто хотел его оторвать.
Старый граф добродушно усмехнулся и положил руку мне на плечо.
— Полно, Пётр, возьми себя в руки. На то и служба в двух шагах от трона. Иди, не заставляй ждать.

Полковник Лоренц, адъютант императора, встретил меня с озабоченным лицом.
— Проходите, ваше превосходительство. Вас ждут, — тихо сказал он и открыл передо мной двери кабинета.

В просторном кабинете царила напряжённая тишина. У окна, хмурый, стоял государь император. Рядом, словно каменные изваяния, замерли Бенкендорф и Дубельт. Лишь великий князь Александр Николаевич встретил мой взгляд и чуть заметно, приветственно улыбнулся.
— Здравия желаю, ваше императорское величество! — чётко отрапортовал я, обращаясь ко всем присутствующим.

— Здравствуйте, граф, — отозвался император, и его суровое лицо на мгновение смягчилось. — Рад видеть вас невредимым. Благодарю за отлично исполненное поручение. Об этом — позже. А сейчас вы вызваны по иному, весьма неприятному поводу. Вам, полагаю, известно о бунтах, связанных с указом о повсеместном внедрении картофеля?

— В общих чертах, ваше величество, — кивнул я.

— Тогда потрудитесь объяснить, — голос государя стал холодным и отчётливым, — каким образом на ваших орловских землях, граничащих с казёнными, не возникло ни одного очага возмущения? В то время как вокруг — пожар?

Меня охватила такая глухая злость от всей этой нелепости, что внутренняя преграда рухнула. Я сказал то, что думал, отбросив всякую осторожность.
— Потому, ваше величество, что на моих землях внедрение вели по уму, с расчётом и разъяснением. А на казённых — как всегда: с дубиной да с окриком, одним приказом сверху. Через задницу, да ещё с проворотом. Как, увы, и многие другие благие начинания.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Бенкендорф и Дубельт, казалось, перестали дышать, их лица застыли в немой маске ужаса и ожидания грозы. Великий князь Александр, стоявший за спиной отца, отчаянно боролся с накатывающей улыбкой, отвернувшись к окну. Лицо императора вытянулось и побелело.
— ЧТО вы себе позволяете, граф?! — прогремел он, неожиданно обрушивая тишину. — Вы в своём уме? Или трёхмесячное катанье по европам вовсе лишило вас памяти о том, с КЕМ и ГДЕ вы говорите?!

Я, спокойно глядя в глаза императора, неожиданно широко улыбнулся. Эта дерзкая усмешка, казалось, окончательно повергла его в недоумение.
— Сейчас, ваше величество, после вашего внушения я окончательно понял, что я дома!

В кабинете вновь повисла тишина, но на сей раз — напряжённая и звенящая. И вдруг её нарушил неожиданный, громкий, до слёз, смех императора.
— Ах, граф! Вы точно плохо кончите, — с трудом проговорил он, прерываясь от смеха и вытирая платком выступившие на глазах слёзы. — С вами невозможно говорить серьёзно!
— Ваше императорское величество, — парировал я, — а чем дурным может обернуться ваше неудовольствие? Отстраните от службы? Сошлёте на Кавказ? Поверьте, любая участь сулит куда больше покоя, чем почётная суета при дворе.
— Полно, полно, довольно острословить, — отмахнулся государь, постепенно успокаиваясь. — Потрудитесь всё же объяснить, как у вас получилось избежать бунта?

— В моих, быть может, излишне прямолинейных словах не было ни капли шутки, ваше величество. В орловских имениях я прежде всего сменил управляющего и навёл порядок в управлении поместьем. Затем нанял толкового агронома, который лично разъяснял и показывал мужикам, как правильно возделывать картофель и, самое главное, как его хранить. Основная ошибка ваших чиновников в том, что они просто сбросили крестьянину мешок картошки с приказом: «Сажай!». Как сажать? Зачем? Что из этого выйдет? Никто не потрудился объяснить. Спрашивать — не у кого. Чиновник отчитался: «Распоряжение исполнено». Вот вам и вся подоплёка бунта. В мою бытность на Кавказе, после наглядного показа, горцы мгновенно оценили неприхотливость и пользу этой культуры, особенно её урожайность. Ныне картофель — самое распространённое растение в хозяйстве у казаков и горцев. Это поистине второй хлеб. Вашу прекрасную задумку, ваше величество, загубили на корню чиновники, кому вы её поручили.

Император задумчиво осмысливал мои слова, его взгляд стал серьёзным и пристальным.
— Хорошо. Что, по-вашему, можно предпринять, чтобы прекратить волнения?

— Ваше величество, прошу извинить, но я не желаю вмешиваться в это дело, — твёрдо ответил я. — Ибо заранее уверен: в случае неудачи виновным назначат меня. Я не агроном и не специалист по картофелю, чтобы брать на себя ответственность за уже проваленную кампанию. Но главное даже не это. Меня отвращает то, что у вас и в мыслях нет призвать к ответу тех чиновников, чьё тупоумие и равнодушие эту смуту и породили. Они уже успешно затерялись за дымом пожаров и сводками о бунтах. А наказаны, как водится, будут стрелочники — те, кто к первоначальной причине не имеет ни малейшего отношения. И поскольку это повторяется раз за разом, у ваших слуг и рождается то самое чувство полной безнаказанности и безответственности. Зачем стараться, если отвечать будет другой?

— Оставим словоблудие, граф, — резко оборвал император, лицо его вновь стало непроницаемым и суровым. — Я хочу услышать конкретные предложения по улаживанию картофельного вопроса.
— На размышление мне потребуется время, ваше величество.
— Прекрасно. Думайте, — с лёгкой, но колкой иронией в голосе произнёс Николай Павлович. — А мы, пока вы мыслите, выпьем по чашке чая. Эти словесные баталии порядком утомили.
— Если можно, мне кофе, — невозмутимо ответил я.

В считанные минуты слуги накрыли низкий столик. Мне подали отдельный серебряный кофейник, и густой, тёмный напиток наполнил фарфоровую чашку. Я отхлебнул глоток, ощущая его горьковатый вкус, и отстранённо уставился в пар, поднимающийся над темной жидкостью. Все прочие в комнате — император, цесаревич, Бенкендорф и Дубельт — отступили на второй план, превратившись в размытый фон. Задача предстояла не из простых, и в голове, отсекая всё лишнее, начал складываться план.

— Вы готовы граф изложить свой план? — спросил император спустя пятнадцать минут.

— Да, ваше величество.

— Мы внимательно слушаем вас.

— Первое ваше величество. Необходимо срочно выпустить указ о немедленном запрещении выдачи семенного картофеля крестьянским хозяйствам замеченным в препятствовании и саботаже в компании внедрения картофеля в хозяйствовании крестьян. Выдавать семенной картофель только тем кто добровольно согласиться выращивать данную культуру на своих землях. Предупредить лица отвечающих за хранение семенного картофеля. В случае порчи и потери, его стоимость будет вычтена из денежного содержания данного чиновника. В других случаях эти лица будут нести уголовную ответственность за порчу казённого имущества.

Второе, немедленно отвести войска и жандармов, прекратить преследование и наказания крестьян участвовавших в волнениях. Третье направить знающих служащих с целью разъяснения и пояснение заинтересованным крестьянам правилам разведения картофеля. Самое важное немедленно прекратить силовое подавление волнений. И показательно наказать ответственных чиновников отвечающих за проведение вашего указа в жизнь.

— А почему запретить, граф? — спросил Александр.

— А потому ваше императорское высочество,. Запретный плод всегда сладок и во сто крат желаннее чем дозволенное. Мы подробно разъясняем и показываем преимущества и пользу картофеля и даём негласное указание охранять места хранения семенного картофеля спустя рукава. Поверьте хищения картофеля будут огромными.

Император после долгого раздумья произнёс. — Поражаюсь изощрённости вашего ума, граф. Приступайте к реализации вашего плана немедленно. Александр Христофорович, окажите всемерное содействие графу и не медлите и минуты. Все свободны господа. Мы дружно поднялись и вышли из кабинета.

В своём кабинете Бенкендорф быстро набросал черновик указа, внёс мои правки и отдал бумагу Лоренцу для утверждения государем. Затем, откинувшись в кресле, он долго и пристально смотрел на меня, прежде чем изречь со вздохом:
— По самому краю ходите, Пётр Алексеевич.
— По-другому не могу, Александр Христофорович. Да и не выходит, — ответил я, чувствуя усталость.
— Получил письмо от сестрицы, — сменил он тему. — Она в полном восторге от господина Смирнова. Однако Дарья Христофоровна догадывается, что вы — совершенно иная личность. И даже предполагает ваше участие в… ликвидации Вайсера. Заодно просила разъяснить одну ужасную историю. О том, какие русские в Париже вырезали два десятка французских бандитов «зверским образом». Мол, кровь, по колено стояла.
— Врут, Александр Христофорович. Десяток, не больше. И кровь… так, местами, — невозмутимо уточнил я.
— Вы серьёзно, граф? — Бенкендорф замер, его лицо выразило чистейшее изумление.
— Так уж вышло. Но уверяю вас, связать это происшествие со мной — невозможно ни при каких обстоятельствах.
— Пётр Алексеевич, вы меня под монастырь подведёте, — с трудом сглотнул шеф жандармов, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная тревога. — Кажется, вы забыли о моём предупреждении?
— Ни в коем случае. Я помню о нём всегда. Но вы и сами видите — иначе не получается.
— Ладно, полно, — отмахнулся он с досадой. — К делу. Вам придётся лично выехать в Орловскую губернию и показать на деле, как проводить разъяснительную работу с крестьянами. Указ и циркуляр будут немедленно разосланы. Всё понимаю, но обстоятельства диктуют. С вами поедут три чиновника — для самых неспокойных губерний, набраться опыта. Выдвигайтесь как можно скорее.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Дома я подробно поведал графу Васильеву обо всём, что произошло в кабинете императора. Выслушав внимательно, он одобрил мою твёрдость, но сразу же отчитал за излишнюю резкость при особе государя.
— Дмитрий Борисович, а как Седов воспринял новость о вашем назначении главой аналитического отдела?
— Пётр, Валерий Ильич — умница, — граф с удовлетворением потягивал вино. — Не зря советовал его тебе. Я честно объяснил, что мы с тобой — разработчики всей этой системы, и первое время отдел буду возглавлять я. Сколько мне осталось? — он грустно вздохнул. — Год, два, от силы три. У него будет время вникнуть в суть дела. Мы прекрасно поняли друг друга. Он уже работает по моим заданиям, параллельно со службой в Коллегии иностранных дел. Схватывает на лету. Активно разрабатывает французское и прусское направления, австрийское тоже не забывает. К твоему возвращению подготовит первый доклад.
— Замечательно. Что бы я без вас делал, Дмитрий Борисович.
— Цени, Пётр, цени, — усмехнулся старый граф, и в его глазах мелькнула тёплая, усталая усмешка.

После ухода всех, кто присутствовал в кабинете, Александр присел в кресло напротив отца. В его взгляде светилось молодое, неутолимое любопытство.
— Ваше величество, позвольте спросить… какую должность занимает граф Иванов и где он официально числится по службе? Или это… государственная тайна?
— Для тебя, Александр, секрета здесь нет, — император устало провёл рукой по лицу, и его голос приобрёл доверительную, но твёрдую интонацию. — В настоящее время формируется новая структура. Она объединит Третье отделение, корпус жандармов и Главное разведывательное управление под единым началом. Граф назначен начальником разведывательного управления. Организация ещё не обрела окончательной формы, но уже действует — каждое подразделение в своих рамках. И, как видишь, уже приносит плоды.
— Казнь Вайсера в Париже… это дело его рук? — глаза цесаревича загорелись азартным огнём, в котором читались и восхищение, и трепет.
— Да. Я дал негласное согласие на эту акцию, — голос Николая Павловича стал тихим, металлическим и страшным в своей непреклонности. — Прошли те времена, когда я молча сносил покушения на императорскую фамилию. Пора дать понять всем, кому следует, что отныне каждая провокация будет встречать немедленный и беспощадный ответ.

Лицо императора исказила холодная, безудержная ярость. Александр никогда не видел отца в таком состоянии — казалось, сама атмосфера в кабинете сгустилась и похолодела от его неприкрытой, леденящей злобы.

На следующий день я посетил полковника Гессена и передал ему папку со сведениями полученными нами от Вайсера, чем изрядно удивил его подробной и обширной информацией по организации «Свобода и революция».

— Герман Иванович, уточните данные и отметьте наиболее активные группы. Готовьтесь к их ликвидации

— Слушаюсь ваше превосходительство.

Я выехал в Орловскую губернию в сопровождении трех чиновников. Все они служили в Третьем отделении, и к моей радости, одним из них был Жан Иванович Куликов.

— О, Жан Иванович, рад вас видеть! — сердечно поздоровался я.

— Здравствуйте, ваше превосходительство! Взаимно. Рад участвовать в деле под вашим началом. Мы с коллегами приставлены к вам для приобретения опыта. Позвольте представить: надворный советник Пётр Александрович Исаков и надворный советник Аркадий Николаевич Левантов.

— Очень приятно, господа. Генерал-майор граф Иванов-Васильев. Не будем терять времени — приступим немедля. По ходу моего рассказа можете задавать вопросы.

Я приступил к обучению чиновников основам работы с народными массами. Ребята оказались толковыми, схватывали всё на лету, но это была лишь теория. Им не терпелось увидеть всё в деле, воплощенным в жизнь.

— Куда вас направили, Жан Иванович? — спросил я Куликова, когда мы остались наедине.

— На Урал, — вздохнул он.

— Помимо основных обязанностей, будете заниматься делами, связанными с новым назначением?

— Вы догадливы, Пётр Алексеевич.

— Надеюсь, позаботились о личной охране, Жан Иванович? Места там дикие, лихие.

— Да, мне выделили четверых человек из отряда ССО. Со мной также едет один сотрудник из моей формируемой экспедиции.

— Вот и славно. Надеюсь, всё пройдёт благополучно.

Для начала мы прибыли в моё орловское поместье. Саня, пытавшийся сохранить степенный вид, не удержался и кинулся обнимать меня, а позже, разглядев генеральский мундир, окончательно смутился.

— Ладно, Саня, не смущайся, — сказал я, переодевшись в простую черкеску. — Рассказывай, как обстоят дела.

— Всё ладно, Петя. В деревнях порядок навёл, совсем уж бедных и убогих не осталось. Картофель в прошлом году уродился знатный. И всего прочего в достатке. Агроном наш потихоньку внедряет передовые способы обработки земли. Высадили отборные сорта озимых. Деньги, что ты прислал, тратим с умом: закупили породистый скот и раздали толковым крестьянам. Дураков, конечно, хватает, но мы с ними работаем. Почти все встали на путь исправления. Жаба задавит любого, когда сам сидишь на хлебе да воде, а сосед твой жиреет. Стараюсь исполнять всё, как ты советовал. Ты по делам или как? Может приедешь с семьёй? Я господскую усадьбу отремонтировал. Хорошо получилось?

— Успокойся, всё просто отлично. С отдыхом Саня пока не получиться, служба.

— Оно понятно. Ты генерал теперь. Большой человек.

— А что про бунты картофельные слышал?

— Так были они, слыхал и солдат с жандармами прислали. Только это на казённых землях. У нас наоборот, к нам народ приезжает сортовой картофель покупать. Он у нас с кулак. — Саня сжал свой немалый кулак. — Это Агапов закупил голландский сорт. Вкусный скажу тебе.

— Вот что Саня нужен мне агроном твой на неделю и картофель твой мешок. Не обеднеешь? Я заплачу.

— Ежели тебе, то оплата не нужна. Ежели на дело государево, тогда плати. — Серьёзно ответил Саня.

Я рассмеялся: — Вот это по нашему, по Ивановски! — Хлопнул я его по плечу.

На следующий день мы всей компанией отправились в резиденцию орловского губернатора. Он меня сразу узнал, но сделал вид отстранённый и равнодушный.

— Здравия желаю, ваше превосходительство. Как видите, я выполняю свои обещания, — сказал я, подходя к его монументальному столу и протягивая сопроводительные документы.

Губернатор взял бумаги. По мере чтения он не смог скрыть удивление и досаду. Я был наделён чрезвычайными полномочиями за подписью императора, я буквально настоял на этом.

— Новый указ и сопроводительный циркуляр вы получили? — спросил я.

— Да, — недовольно ответил губернатор. — Войсковые команды и жандармы отведены. Все задержанные по делу о волнениях выпущены.

— Теперь я хочу видеть управляющего казёнными землями губернии, — потребовал я.

Вскоре в кабинет вошёл представительный мужчина лет пятидесяти, с внушительным животом и в шикарном вицмундире.

— Коллежский советник Негожин, Ипполит Михайлович, — отрекомендовался он, приняв горделивую позу.

— Генерал-майор граф Иванов-Васильев, чрезвычайный уполномоченный его императорского величества. Прибыл в Орёл, чтобы разобраться с волнениями и бунтом на казённых землях.

— Наконец-то соизволили явиться, — небрежно искривил губы Негожин.

Этот бесцеремонный тон был плевком в душу. Я подошёл к нему вплотную и вперил в него свой «добрый» взгляд. Негожин дрогнул.

— Господин коллежский советник, вы ознакомились с новым указом и, самое главное, с сопроводительным циркуляром?

Негожин молча кивнул, не в силах сказать что-либо.

— Видели пункт, где указано, что в случае порчи казённого имущества, каковым является семенной картофель, виновные лица обязаны возместить убытки из собственных средств? Мой специалист провёл оценку запасов на складах. Печальный вывод: две трети уже сгнили из-за небрежного хранения, оставшаяся треть разделит их участь через месяц. Подведём итог, господа.
Стоимость завезённого картофеля по накладным — двадцать три тысячи рублей серебром. Все ответственные за это мероприятие несут полную ответственность за провал благородной миссии, задуманной его величеством для спасения крестьян от голода. Виновные понесут наказание, — сообщил я ровным, ледяным голосом. — Это касается и вас, ваше превосходительство, как высшего представителя государства в губернии. Надеюсь, всё понятно?

— Но позвольте, ваше сиятельство! Есть же непосредственные исполнители на местах… — попытался возразить Негожин.

— Естественно, господин советник. Они тоже будут наказаны. Или вы полагаете, что казна простит убытки, а бунты казённых крестьян — забудутся? Не в этот раз. Я лично буду контролировать процесс. Какое самое крупное село на казённых землях?

— Село… Васильево, — уныло проговорил Негожин.

— Послезавтра там должны собраться все старосты казённых деревень и по двое самых уважаемых выборных от каждой общины. Не слышу ответа, господин Негожин?

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — тихо ответил он.

— Бодрее, господин советник. Вы ещё не видели гнева его величества. Молитесь, чтобы не разделить участь арестантов. По-моему, вы её вполне заслуживаете.

— Ваше сиятельство, мы всё возместим! Заверяю вас! — Негожин испугался не на шутку.

— Исполняйте поручение. Дальше — видно будет, — равнодушно отрезал я.

— Господа, оставьте нас одних, — неожиданно, властно произнёс губернатор.
Присутствующие поспешили выйти.

Когда дверь закрылась, губернатор встал, и его напускное равнодушие испарилось.

— Граф, вы позволяете себе угрожать мне при свидетелях? Да я вас уничтожу! Вы кого возомнили из себя?!

— Ваше превосходительство, я являюсь чрезвычайным уполномоченным его императорского величества. Вы просто не представляете какими полномочиями я наделён. Отстранять от должности любого чиновника, вплоть до губернатора. Хотите убедиться?

В глазах губернатора борьба между ненавистью и страхом.

— С каким удовольствием я бы дал вам в морду, но самое печальное от этого не будет пользы. Вы по жизни тупой и чванливый чинуша. Тебя вместо лошади в ярмо запрягать надо, а лучше на каторгу оформить. ЧМО блевотное. — Проговорил я тихо, внятно и отчётливо. — Только дай повод, я тебя оформлю и лично отвезу в ближайшие каменоломни жирок растрясти.

Видимо мой монолог был очень убедительным и впечатляющим. Бледный губернатор сел и опустил глаза. Развернулся и вышел из кабинета. Мои спутники, посмотрев на меня, решили не задавать лишних вопросов.

Когда мы вернулись в поместье, Саня, зная мою слабость, организовал отменный ужин и баню. Составить мне компанию вызвался Куликов. Мы сидели в просторном предбаннике, потягивая душистый травяной чай с мёдом.

— Пётр Алексеевич, позвольте высказать одно наблюдение, — начал Жан Иванович после недолгого молчания. — Вы изволите быть… чересчур прямолинейны в суждениях и речах. Люди подобные губернатору — мстительны и злопамятны. С такой быстротой умножая число недоброжелателей, вы рискуете рано или поздно наткнуться на подлость. Простите, что лезу не в своё дело, но я питаю к вам искреннюю симпатию и глубочайшее уважение.

— Возможно, вы и правы, Жан Иванович, — вздохнул я, отставляя чашку. — Но, знаете ли, меня не на помойке нашли. И лизать зад каждому негодяю, я не намерен. Ну, что может сделать государь? Снять с должности, сослать на Кавказ или в какую иную глухомань… Да ради Бога. Лишь бы здоровье было, Жан Иванович, а остальное купим.

— Что ж, Пётр Алексеевич, вас, кажется, ничем не проймёшь, — хрипловато рассмеялся Куликов, качая головой.

Наступил день встречи со старостами казённых деревень и выборными от крестьян. В просторной, но набитой битком избе старосты села Васильево собралось человек сорок. Мужики в основном пожилые, с загорелыми, обветренными лицами. Одежда — посконная, домотканая, за исключением разве что пары более зажиточных. Народ сидел прямо на полу, тесно, так что их потные тела почти упирались в наш стол.

Я молча наблюдал за этой угрюмой, хмурой толпой. Для встречи надел простую черкеску, на поясе — кавказский кинжал. Позади, опершись о притолоку, стоял Паша. Он старательно копировал мой «взгляд волка» — тот, от которого люди невольно отводят глаза. Балбес тренировался, и, судя по тому, как мужики спешно опускали взоры, встречаясь с его прищуром, — получалось.

— Ну что, мужики, — нарушил я тягостную тишину. — Как дальше жить-то будем?

В ответ — глухое молчание, прерываемое лишь покашливаниями.

— Государь, проявляя заботу, закупил для вас за границей картофель. Дал даром, чтобы вы голода и неурожая не боялись. Чтобы ребятишки ваши по весне не пухли. А вы в ответ на его доброту бунты да беспорядки учинили, — говорил я ровно, но в голосе звучала холодная укоризна.

— Добрая подмога… Травить нас вздумали, земли под себя освободить, — прозвучал с задних рядов глухой, недовольный голос.

— А ты встань да скажи, коли есть что, — не повышая тона, отозвался я. — Перед честным миром правду свою изложи. Не бойся, не трону. Если по делу скажешь — награжу. А так, из-за спины воздух портить — дело не мужское.

— Давай, Епифан, сказывай про беды наши! — загалдели мужики, обретая смелость.

— Тихо! — рявкнул я так, что все вздрогнули. В избе мгновенно стихло. — Кто говорить хочет — встаёт и говорит чинно. Понятно?

Из толпы медленно поднялся коренастый, седой мужик с упрямым взглядом.

— А и скажу… Чего бояться-то, коли за правду. На кой-нам картофиль ентот? В Егоровке семья одна им отравилась, всем животы скрутило. Может, и вправду потравить нас хотите, землицы наши заполучить?

— А о том, какую пользу картофель несёт и как его растить, вам кто-нибудь толком объяснял? — спросил я, уже обращаясь ко всем.

— Не, барин, — снова ответил Епифан. — Привезли, раздали — кому сколько вышло — и сказали: «Сажайте». И всё.

В избе снова начал подниматься недовольный гул.

— Молчать! — на этот раз рыкнул Паша, сделав шаг вперёд. Его взгляд, полный немой угрозы, заставил толпу смолкнуть разом.

— Вижу, что по-хорошему не понимаете, — вздохнул я, вставая. — Ладно. На двор, мужики. Там и продолжим.

Мы вышли во двор. Агроном Агапов и двое умельцев из моего поместья развели три костра, над которыми висели чугунные котлы.

— Ну-ка, подходи сюда, все, — скомандовал я, указывая на место перед котлами. Крестьяне нехотя, кучкой, двинулись вперёд, в недоверчивом молчании обступая дымящие очаги. Мои стажёры внимательно слушали и наблюдали за моими действиями.

— Теперь смотрите сюда, — указал я на корзину с картофелем, привезённым со склада. — Этот картофель вам раздавали? Смотрите внимательно, чтобы потом пересудов не было.

Мужики, притихнув, стали осматривать клубни. Брали в руки, вертели, некоторые даже принюхивались — искали подвох.

— Энтот самый, ваше благородие, — раздались нестройные, но единодушные голоса.

— Теперь смотрите сюда, — скомандовал я.

Мои люди вместе со мной и бойцами принялись быстро чистить картофель. Работа спорилась, и скоро перед нами выросла гора очищенных клубней.

— Чтобы без обмана — всё на виду, — пояснил я. В первый котёл, с холодной водой, заложили треть картофеля. Во второй, где в вытопленном сале уже шкворчал жир, Савва отправил картофель, нарезанный крупными брусками. А за третьим принялся я сам: мелко порезанную свинину обжарил с луком, добавил туда картошку, перемешал, залил водой, приправил щепоткой соли, сухих трав и чёрного перца. Накрыл крышкой и оставил томиться на медленном огне.

— Всё видели? Без хитростей?

— Видели, барин… Вроде без обмана, — нерешительно прозвучало из толпы.

— Ну, теперь ждём, мужики.

Пока варилось, жарилось, во двор потихоньку начал просачиваться народ — бабы и вездесущая ребятня, привлечённые непонятным собранием и обещанием зрелища. Вскоре воздух наполнился неслыханным, дразнящим аппетит ароматом жаренной картошки, смешанным с духом жареного сала и тушёного мяса. Староста, сообразив в чём дело, принёс с десяток деревянных плошек.

— Готово, командир! — доложил Савва, снимая с огня свой котёл.

— Накладывай. Ну-ка, мужики, только выборные пока. Подходи, пробуй.

Я первым взял плошку с золотистой, хрустящей жареной картошкой и с таким видом принялся её уплетать, что у проголодавшихся мужиков слюнки потекли. Недоверие начало таять. Осторожно, они потянулись за угощением. Напряжённые лица постепенно менялись: сначала осторожное пробавание, потом удивление, а затем удовольствие.

— Дядь, дай попробовать-то! — уже смелее дергали мужиков за рукава ребятишки.

Жарёху смели в мгновение ока.

— Запомнили, что такое жарёха?

— Запомнили, барин! — отозвались уже веселее.

— Теперь — толчёнка! — объявил я.

Из первого котла слили воду, добавили кусок свежего сливочного масла и немного молока. Паша, мастер на все руки, принялся орудовать своей самодельной толкушкой, превращая картофель в нежное, воздушное пюре.

— Пробуйте, мужики, толчёнку!

Теперь уже пробовали без страха, с растущим азартом. К третьему блюду — тушёной картошке с мясом — народ уже толкался, протягивая свои плошки.

— Позвольте и мне попробовать, — вдруг, слегка смущаясь, попросил надворный советник Исаков.

— Пожалуйста, — улыбнулся я, протягивая ему свою плошку.

Он доел всё до последней крошки и вытер губы.

— Должен признаться, это вкусно, Пётр Алексеевич. Вы прекрасный повар.

— Есть у меня такой грешок, — рассмеялся я, глядя на оживлённые, впервые за день не озлобленные, а почти радостные лица собравшихся.

Ажиотаж вокруг картофельных яств пошёл на убыль. Народ, повеселевший и довольный, потихоньку успокаивался, обмениваясь впечатлениями. Да и страх перед заезжим начальством испарился — все расслабились.

— Что, народ, понравилось? Продолжим наш разговор? — спросил я, окидывая толпу взглядом.

— Давай, барин, сказывай, коли охота пришла! — бодро отозвался кто-то с задних рядов.

Пашин окрик: «А ну тихо! Его сиятельство говорить будет!» — добил последние разговоры. Воцарилась напряжённая тишина.

— Вижу, картошка вам по вкусу пришлась, — начал я, и в голосе моём зазвучал холодок. — Вот только беда одна, мужики. Не видать вам её. Чёрта лысого получите, а не картофель.

В толпе пронёсся недоуменный шёпот. Тот же весёлый голос теперь прозвучал обиженно:
— Как так-то, ваше благородие? На кой же всё это было? Подразнили да обманули?

— Подразнили?! — мой голос грянул, как удар. — А кто тут ревел, будто вас со света сжить хотят?! Эй, Епифан! На пол глядишь? Это вы смуту поднимали? Молчите? А знаете ли, какую хулу на государя навели? Как он скорбел, как гневался, узнав, что вы бунтом ответили на его милость! Ну? Очнулись, чурки неотёсанные? Послушали всяких брехунов, да и ринулись в омут с дури! Было или не было? Говори!

Я замолчал, давя на них тяжёлым взглядом. Мужики стояли, потупившись, глядя на носки лаптей и разбитых онучей.

— Виноваты, барин… Ослепли мы, от темноты нашей, — с горьким вздохом проговорил старик, чей наряд выдавал в нём зажиточного крестьянина. — Что уж теперь…

— Поздно, мужики, кулаками после драки махать, — отрезал я, и в голосе моём вдруг прорвались показные грусть и досада. — Пришёл указ. Отныне — никакой картошки даром по казённым землям. Запрещает государь. Его указ я вам и привёз.

Тишина повисла во дворе гробовая. Даже ребятня затихла, прижавшись к матерям.

— Что ж теперича делать, барин?

Я изобразил задумчивость.

— Есть одна лазейка. — Хитро посмотрел я на мужиков. — В указе, маленькими букавками написано. Если крестьянин, добровольно, изъявит желание выращивать картофель, то можно выдать ему определённую долю посевного картофеля. Только незадача вышла. Пока вы бунтовали, сгнила картошка, потому как хранили её неправильно. Но то отдельный разговор и государь накажет нерадивых слуг своих. Есть ещё одна лазейка. В орловской губернии есть у меня поместье. У меня уже второй год мужики выращивают картофель и довольны все. Так вот, можете приехать ко мне и закупить себе отборный семенной картофель. Цены заламывать не будут, я распоряжусь. Агроном со мной приехал, он вам и расскажет, подробно, как выращивать картофель и, важно, как хранить его. Господин Агапов? — подозвал я агронома. — Говорите простыми словами, подробно отвечайте на их вопросы никаких секретов. Приступайте.

Я устало отошёл и присел на лавке. Подошли мои стажёры.

— Как вам мой мастер класс, господа?

— Признаться, Пётр Алексеевич, изумление берёт! — Куликов, не скрывая восхищения, заговорил первым. — Действо убедительное, мысль ясная, а итог — осязаемый. Склонить крестьян к новизне — сие великое умение.

— Действительно, ваше сиятельство, красиво, достойно восхищения. Только меня гнетут сомнения. Боюсь я не смогу повторить ваш успех. — сказал Ливантов.

— Ну что вы, господа, всё у вас получиться. Сделайте лицо попроще и люди к вам потянуться. — рассмеялся я.

— Боюсь, Пётр Алексеевич, нас ожидает обратное действие, — с озабоченностью произнёс Куликов. — Крестьяне потребуют выдачи посевного картофеля, а его и нет. Что останется делать управляющему казёнными землями? Снова начнётся брожение. Станут кричать: «Государь пожаловал, а чиновники всё сгноили!» Вот вам и готовая почва для всякого недовольного люда.

— Верно подметили, Жан Иванович, — кивнул граф. — А где этот помощник управляющего?

— Я здесь, ваше превосходительство, — поспешил отозваться невысокий чиновник в потёртом вицмундире. — Коллежский секретарь Зуев.

— Вот что, господин Зуев, извольте принять к сведению, — твёрдо начал я. — Коллежский советник Куликов полагает, что после наших разъяснений народу политики его императорского величества может подняться вторая волна недовольства. Мужики потребуют государев картофель, а вы, по нерадению, допустили его порчу. Совет мой таков: верните в казну полную стоимость утраченного и закупите новый — у меня в поместье. Картофель сортовой, голландской породы. Тогда всё уладится, и вы, возможно, ещё заслужите прощение за допущенный бунт на ровном месте. На будущее, господин Зуев, извольте думать и радеть о службе. Передайте сие управляющему, а он, по большому секрету, — господину губернатору. Я же буду примечать за обстановкой в Орловской губернии, ибо мои земли соседствуют с казёнными. Дабы не вводить вас в заблуждение, ознакомьтесь с моими полномочиями.

Документы, щедро украшенные подписями и штемпелями и подписью его императорского величества, произвели на Зуева впечатление глубочайшее. Чиновник, бледнея и розовея попеременно, лишь кивал.

— Всё запечатлел в памяти, ваше превосходительство, — заговорил он подобострастно и торопливо. — Приношу нижайшую благодарность за помощь.

— Вот это я понимаю — служебное рвение, — с лёгкой, но весомой снисходительностью произнёс я. — Примите мою похвалу, господин Зуев. При случае не премину отозваться о вас в докладе его величеству.

Зуев буквально расцвёл — будто после долгой засухи орошённый дождём. Вы хоть представляете, что значит для мелкого коллежского секретаря промелькнуть в докладе самому императору? Нет, не представляете. А я — да. Пусть даже и забуду о нём в суете дел, сама возможность такого упоминания дарила чиновнику сладостное сознание: он уже не безликий винтик в механизме империи, а человек, пусть на миг, замеченный и значимый.

Завершив дела в Орловской губернии, я спешно вернулся в Петербург. Признаться меня стали напрягать эти бесконечные мотание по делам не особо касающихся моей службы. Эту привычку Бенкендорфа затыкать мною дыра возникающие в империи надо было прекращать. Чем только не занимаюсь, только не своими прямыми служебными обязанностями. И это было только начало моей службы в Петербурге. Я выступал мастером на все руки и на все случаи возникающие в головах у власти имущих. Необходимо срочно уходить в тень и не отсвечивать.

Прибыл на доклад к Бенкендорфу.

— Здравия желаю ваше высокопревосходительство! — не пытаюсь скрывать своё недовольство.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич! — довольно улыбается Бенкендорф, что вызывает во мне ещё большую досаду.

— Судя по вашему лицу, граф, догадываюсь о том, что вы испытываете по отношению ко мне.

— Что вы, Александр Христофорович, вы даже не можете представить какие чувства бродят во мне. Я подобен бутылке хорошего шампанского. Стоит только тронуть пробку, она вылетит и вас обдаст брызгами моих мыслей и желаний. — С кривой усмешкой сообщаю я ему.

— Полно, Пётр Алексеевич, ваше неудовольствие мне понятно, — мягко ответил Бенкендорф, — но вы и сами прекрасно понимаете, что ваш незаурядный ум и нестандартный подход творят подчас чудеса. Никто не сумел бы так быстро уладить историю с картофельным бунтом. Вы не только утихомирили крестьян, но и добились того, что они едва не разнесли склады, требуя «государева картофеля». Когда я доложил об этом государю, он сперва не поверил. Лишь вникнув в детали, всемилостивейше изъявил своё высочайшее удовлетворение.

— Хорошо ещё, не назначил меня главным распространителем картофеля по всей России, — съязвил я скептически. — Александр Христофорович, я отдаю себе отчёт в важности картофеля для крестьянского хозяйства, но когда я займусь, наконец, своей прямой службой?

— Кстати, Пётр Алексеевич, благодарю вас за дивную настойку, — с лёгкой улыбкой переменил тему Бенкендорф. — Мне передали второй флакон. Действие её проявилось в полной мере. Чувствую себя помолодевшим на добрый десяток лет.

Настойка моя была пустышкой, плацебо — простой виски, настоянный на анисе. Запах приятный, пьётся легко. Главное — убедить пациента в её действенности, редкости и дороговизне. Такое снадобье непременно подействует. Вот и подействовало — в совокупности с отрегулированным питанием, умеренной гимнастикой, минимумом сонных капель и набором продуктов для мужской силы: морепродуктами, орехами и прочим джентльменским ассортиментом.

— Вы уверены, Пётр Алексеевич, что я вам ничем не обязан? — раздался голос Бенкендорфа. — Со слов ваших, снадобье сие весьма дорогостоящее.

— Если служба моя и впредь пойдёт таким образом, — мрачно ответил я, — то более я своим эликсиром делиться не стану. Самому не хватит.

— Хотел бы ещё кое о чём попросить вас, Пётр Алексеевич, но, учитывая ваше расположение духа, воздержусь. Как бы не попасть под фонтан ваших мыслей, — усмехнулся Бенкендорф.

— Да чего уж там, Александр Христофорович. Надеюсь, просьба ваша не связана с поездкой на Сахалин?

Бенкендорф рассмеялся коротко и сухо:
— Государь под величайшим секретом поделился, что оригинальные портреты императорской фамилии написаны вашей рукой.

— И вы, разумеется, возжелали иметь нечто подобное, — с лёгкой иронией ответил я. — Пожалуй, пора бросать службу и подаваться в художники.

— Вы несправедливы к себе, Пётр Алексеевич. Портреты ваши — не просто удачны. Они дышат, смотрят, живут. Такое сходство и глубина — уму непостижимо. Верьте слову, могу лишь просить. Настаивать не смею.

— Александр Христофорович, непременно напишу ваш портрет, но позже, когда настанет час и настроение будет подходящим.

— Благодарю за надежду. Обещаю не докучать. Кстати, насколько мне известно, Гурово почти готово. Ваш так называемый «зампотыл» — я верно выразился? Офицер, судя по всему, дельный. Отзывы о нём прекрасные. Да и Леднёв, как слышно, выстроил работу кадрового отдела на редкость стройно. Не извольте удивляться — стараюсь примечать, чем живут подразделения. Особенно в ваше отсутствие.

— Понимаю, Александр Христофорович. Хорошие кадры решают всё.

— Кадры решают всё… — Бенкендорф словно прокатил эту фразу на языке, пытаясь ощутить её вкус. — Кратко и ёмко, граф. Запомним. Осталось ещё одно дело, его императорское величество назначил вам аудиенцию. Как понимаете кулуарно, без лишнего шума и помпы. Будет отмечать в воздаянии трудов ваших. — Улыбнулся Бенкендорф.

— Александр Христофорович, мне необходима ваша помощь в решении одного деликатного вопроса, — произнёс я, кладя перед ним кожаную папку. В ней лежал рапорт о передаче в мое ведение арестанта Моисея Гаврилова, с подробным изложением статьи и назначенного судом срока.

Бенкендорф быстро пробежал по тексту, поднял на меня испытующий взгляд:
— Пётр Алексеевич, арестанты по данной статье не подлежат ни амнистии, ни пересмотру дела. Это вы знаете не хуже моего.

— Я и не прошу ни о смягчении участи, ни о пересмотре, — возразил я спокойно. — Я прошу о его передаче в моё распоряжение с переводом в Петропавловскую крепость. Если он окажется тем, кто мне нужен, я начну один весьма любопытный проект. Если я ошибся — он отправится дальше по этапу, как ни в чём не бывало.

— Будьте любезны объяснить толком, что вы снова задумали? — в голосе шефа жандармов прозвучала лёгкая, но заметная озабоченность.

— Пока — нет, Александр Христофорович. Если замысел удастся, вы узнаете обо всём первым. И, разумеется, без вашей санкции ничего предпринято не будет.

Он долго и пристально смотрел мне в глаза, затем тихо вздохнул:
— Хорошо, я распоряжусь. Но запомните — никаких действий без моего личного разрешения.

Я поклонился, скрывая улыбку. Игра начиналась.

Перспектива очередного награждения не вызывала радости и восторга. Орденов уже столько, что вешать некуда. Видимо устал от напряжения последних месяцев. Хотелось бросить всё и уехать в Юрьевское или на базу в Пластуновку, в Пластуновку больше. Но понимая несбыточность надежд приехал домой. Катерина почувствовав моё настроение, после ужина, затащила меня в спальню и уложив на кровать пристроилась рядом.

— Ты чем-то расстроен, милый?

— Да, утомили эти поездки и бестолковые поручения.

— Тебя опять куда-то хотят отправить? — встревожилась Екатерина.

— Надеюсь, что нет. Много работы скопилось. — А знаешь Петя, нас приглашают в Зимний дворец. Великая княгиня Анна. Говорят она очень счастлива в замужестве. Император повелел построить молодым дворец. Он буквально осыпал принца Максимилиана своими милостями за то, что принц согласился жить в Российской империи и перейти на русскую службу. Он получил чин генерал-майора. Говорят принц очень образован и увлекается естественными науками, а ещё я узнала, по секрету, что Анна проплакала всю ночь, когда узнала, что ты женился на мне.

— А это ты откуда узнала? — удивился я.

— Императрица сказала по секрету. Смотри, не проговорись ненароком. — Серьёзно предупредила меня Катерина.

Чуть не рассмеялся. — Любимая, я могила. — серьёзно ответил я. — В отличии от тебя. Твоя идея показать Марии Александровне твой портрет, грозит вылиться в нечто большее. И императорской фамилией мне не отделаться. Мне предложили уйти со службы и стать портретистом.

— Это правда? — обрадовалась Катерина.

— Нет, конечно, плохая шутка. Кто меня отпустит после всего. — Грустно вздохнул я.

— Говорят, что первая любовь не забывается. Вдруг она увидит тебя и опять воспылает прежними чувствами? — встревожилась Екатерина.

— Ну давай откажемся от приглашения? — наивно предложил я.

— Пётр, ты прекрасно понимаешь, подобное невозможно.

— Ты права… — я на миг забылся, в каком времени нахожусь.

В дверь постучали.

— Месье, граф просит вас к себе в кабинет, — донесся голос Розы. По приезде в Петербург я определили ее служанкой к Катерине. Она еще плохо говорила по-русски, но учила язык старательно.

Граф в такую пору по пустякам беспокоить не стал бы. В кабинете, кроме него, сидел Седов. Увидев меня, он поднялся.

— Здравствуйте, ваше превосходительство. Простите за поздний визит, но Дмитрий Борисович настоял.

Я кивнул и опустился в кресло.

— Присаживайтесь, Валерий Ильич. Я вас слушаю.

Седов раскрыл толстую папку.

— Я собрал наиболее значимые сведения, поступившие в министерство. Материалы касаются Англии, Франции, Пруссии и Австрии.

Он излагал все подробно и последовательно. Я слушал, не перебивая.

— Работа выполнена хорошо, Валерий Ильич. Вы подготовили краткую выжимку и ваш прогноз?

— Так точно, ваше превосходительство. Вот они.

Он положил передо мной три листа, исписанные четким каллиграфическим почерком.

— Прогноз составлялся совместно с его сиятельством, — уточнил Седов.

Я читал заключение с удовлетворением, отмечая профессионализм подчиненного. Он прекрасно справился, уловив, какие именно акценты мне нужны. Похвалить никогда не вредно — язык не отсохнет, а человеку приятно.

— Дмитрий Борисович, мне потребуется краткий обзор по турецкому конфликту. Ваш прогноз и видение развития событий. Турецкий посланник уже был на приеме у императора. Султан просит помощи. Англия с Францией не горят желанием ввязываться в распрю между ним и египетским пашой. Нужно срочно предоставить государю детальный расклад всех выгод и рисков в случае нашего вмешательства.

Я задумался, пытаясь совместить в голове картину событий в Порте с теми сведениями, что прислал Хайбулла в последнем письме. Его я уже предоставил для ознакомления Дмитрию Борисовичу.

— Смерть полковника Желтова… это твоих рук дело? — тихо спросил граф, когда мы остались одни.

Я кивнул.

— Однако, Петр… Как ты сумел его найти? И так быстро покарать?

— Работаю, Дмитрий Борисович. Денно и нощно пекусь о благе отечества, — усмехнулся я.

Помолчав, спросил уже на полном серьезе:

— Дмитрий Борисович, как вы смотрите на то, чтобы сместить Нессельроде с поста министра иностранных дел?

Старый граф опешил от вопроса, высказанного столь обыденно.

— Петр, а ты уверен, что это тебе по силам?

— Не мне, а нам, Дмитрий Борисович. Соберите все сведения о провалах и неудачах нашей дипломатии. Факты должны быть железными. Никаких наветов и сплетен… Хотя если сплетня подтверждена — сойдет и она. Этот человек не просто бесполезен, он вреден для империи. И, естественно, подумайте, кто сможет занять его место и достойно представлять нашу дипломатию на международной политической арене.

— Пётр, ты серьёзно намерен это сделать?

— Ещё раз повторяю не я, а мы. Понятно, дело не одного дня, но мы справимся. Работайте Дмитрий Борисович и не думайте о последствиях. Вся ответственность на мне. — Сухо закончил разговор.

Париж. Особняк министра иностранных дел Франции, Франсуа Гизо. Кабинет погрузился в тишину после ухода сэра Марка Линстера. Франсуа Гизо, откинувшись в кресле, оставался недвижим, его лицо было задумчиво и сурово. Очередной визит доверенного лица лорда Джорджа Гамельтона, графа Абердина, британского министра иностранных дел, не принёс ничего нового. Снова — настойчивые предложения, снова — попытки втянуть Францию в антироссийскую коалицию, которую Британия так активно собирала.

Гизо всё было ясно. Удушающее усиление России на Балканах, её неуклонное продвижение на Кавказе и в Азии бросали тень на имперские амбиции Лондона. И теперь англичане, суля победные лавры и щедрые преференции, спешно набирали союзников. Однако картина вырисовывалась неутешительная для сэра Марка. Пруссия благоразумно обещала нейтралитет. Австрия, вечно лавируя, уходила от прямых обязательств. Итальянские государства занимали невнятную позицию. Фактически, серьёзными игроками оставались лишь Франция да сама Османская империя, уже корчащаяся в тисках внутренних междусобиц и русского натиска.

Мысль о войне с Россией отзывалась во Франсуа ледяным холодом. Тень 1812 года всё ещё витала над страной. Народ помнил Великую Армию, превратившуюся в жалкие остатки на заснеженных равнинах. Но именно память о том поражении, умело направляемая британскими агентами и местными реваншистами, стала теперь козырем Линстера. — Виновница всех бед — Россия, — твердили они, заставляя забыть о великодушии императора Александра, не ставшего унижать потерпевшую поражение Францию губительной контрибуцией, и о том, как английские войска затем «компенсировали» эту умеренность, ограбив северные провинции.

Гизо внутренне содрогался. Он понимал логику реваншистов, но его, практичного политика, останавливало не чувство, а холодный расчёт. Где та гарантия сокрушительной победы? Россия — не тяжело больная Порта. Это колосс, способный затянуть любого противника в трясину затяжной кампании. И тогда Франция, истощая силы, лишь расчистит путь к гегемонии своему коварному «союзнику» — Альбиону.

Франция уже помогала Турции — деньгами, оружием, дипломатической поддержкой. Это была опасная, но выверенная игра на обострение. Однако прямое вступление в войну… Это был бы прыжок в пропасть, исход которой виделся ему в тумане, полном тревожных предзнаменований. Слово «нет», которое он так и не произнёс вслух, тяжело застряло у него в горле, превратившись в немой, но упрямый вопрос. Стоит ли ставить будущее Франции на кон в этой чужой игре?

В памяти, будто живая, всплыла фигура княгини Ливен. Её истинная роль при европейских дворах была секретом Полишинеля — тайной, которую все знали, но делали вид, что не догадываются.

— Франсуа, — голос её звучал мягко, но в глазах читалась глубокая серьёзность. — Позвольте мне вас предостеречь. Не совершайте опрометчивых шагов. В Петербурге прекрасно осведомлены о ваших… играх с англичанами. Один мой хороший знакомый выразился весьма колко: «Доверять нации торгашей и свинопасов — значит не уважать самих себя». Франция — великая страна. Не позвольте ей сорваться в пропасть войны с Россией. Прошлое забывают лишь те, у кого нет будущего.

Она сделала паузу, и её взгляд смягчился.
— Я питаю к вам глубочайшее уважение, мой дорогой друг. Прошу вас — не разочаруйте меня.

С этими словами княгиня нежно поцеловала его в щёку. Очень нежно. И очень по-дружески. Всё в этом жесте говорило о давней и безусловной близости, которая не требовала лишних слов.

Сдавленный стальными тисками этих обстоятельств, Гизо напряжённо искал хоть какую-нибудь лазейку, выход из тупика. От его решения зависело невероятно много, но далеко не всё — это горькое осознание давило тяжелее любых доводов. Он был не всесилен. Его власть была подобна фантому, за которым выстраивалась стена — стена скрытой оппозиции, где «многие» уже сомкнули ряды, поджидая его малейшую ошибку.

Особняк барона Джейкоба Ротшильда.

В богато обставленном кабинете особняка барона Джейкоба Ротшильда царила гнетущая, напряжённая атмосфера. Барон, выслушав пространные и гневные тирады Мойши Вайсера — младшего брата Самуила и управляющего Лионским кредитным банком, — медленно поднял на него взгляд.

— Вас предупреждали, — тихо, но отчётливо начал барон, — что любое участие в политике со стороны вас или членов вашей семьи крайне нежелательно. Ваш племянник не просто пренебрёг этим. Он осмелился организовать покушение на российского императора. О чём вы думали, попуская ему?

Голос Ротшильда окреп, зазвучал твёрже и громче.
— За свою глупостью он не только поплатился жизнью, но и бросил тень на моё имя через вашу фамилию. Ваши нынешние протесты и требования заставили сомневаться в нашей с вами лояльности Франции. Расследование, — барон сделал паузу, подчёркивая весомость сказанного, — вскрыло его связи не просто с революционерами, а с самыми радикальными ячейками. Вы полагали, это сойдёт вам с рук?

Барон откинулся в кресле, его взгляд стал ледяным.
— Никому не известно, как теперь отнесётся русская жандармерия к вашему брату в России. Смерть вашего племянника — ваше частное горе. Но вы втянули в эту грязь меня. Деньги, господин Вайсер, любят тишину. И процветают лишь в ней. — Барон буквально прошипел. — Потрудитесь в кратчайшие сроки прекратить этот скандал и публично подтвердить свою абсолютную лояльность закону. Лично нанесите визит министру Гизо, принесите ему извинения. И чтобы все запомнили: эта смерть — лишь печальный частный случай. Не более.

— Да, господин барон, — выдавил окончательно раздавленный Моисей Вайсер. Он ожидал поддержки, но не такого беспощадного и болезненного удара. — Всё будет исполнено. — Прошептал он.

На ужин барон пригласил Марка Линстера, своего родственника. Связь их семей была давней и выверенной: мать Марка, Эстер Ротшильд из лондонской ветви семьи, приходилась Джейкобу троюродной сестрой. Брак её с Ричардом Линстером стал классической сделкой: Эстер, сменив веру на протестантизм, принесла мужу крупное приданое, а тот, опираясь на капиталы и связи Ротшильдов, обеспечил себе место в парламенте, став их надёжным лоббистом.

Марк пошёл по стопам отца, но на дипломатическом поприще. Благодаря протекции он легко вошёл в Форин-офис и быстро сделался правой рукой Джорджа Гамильтона. В числе его ключевых задач было участие в формировании коалиции держав, готовых начать новый передел мирового влияния — коалиции, где России не было места.

Когда они перешли в кабинет, барон отставил в сторону бокал и жестом пригласил племянника к креслу.
— Послушай, Марк, — начал он, глядя прямо на молодого дипломата. — Твоё начальство, по моему мнению, совершают грубую ошибку, недооценивая Россию. С такими ресурсами её не стоит провоцировать — это верх неблагоразумия. Гораздо практичнее тихо внедриться в её экономику, подчинить себе её финансы. И уже через эту систему, мирно и незаметно, влиять на политику. Это не так эффектно, как победа в войне, но в сто раз полезнее и выгоднее для дела.

Джейкоб откинулся на спинку кресла.
— Да, разбить врага в одном сражении и тут же продиктовать условия — мечта любого стратега. Красивая мечта. Но с Россией это не работает. Поверь мне: короткой войны не получится. Она затянет любого противника в долгую, изматывающую трясину, из которой нет предсказуемого выхода.

Марк слушал, не перебивая. Он с юности усвоил принцип, на котором стоял клан его матери: холодный прагматизм, расчёт и никаких эмоций. Лишь интересы семьи, как компас, указывающие верное направление.

— Поверь, дядя, остановить Россию иначе невозможно. Все прочие пути — долгие и непосильно дорогие. Предстоящая война — лишь ход в большой игре. Османы, при нашей с французами поддержке, окрепли невероятно — и в армии, и в финансах. Россия одна не потянет войну против Англии, Франции и обновлённой Турции. У неё нет союзников. Пруссия не сдвинется с нейтралитета, а Австрия лишь озирается в поисках своей выгоды. Мы не можем позволить России набрать такую силу, когда она станет диктовать условия нам всем.

— Не знаю, Марк… Не знаю, что тебе ответить. — Барон замолчал, глядя на свой бокал. — Мир твой мне не виден. Ты знаешь больше, видишь дальше. Не будем спорить. — Он мягко улыбнулся, гася искру раздора. В Марке причудливо смешались кровь матери — еврейская, и отцовская — аристократа из древнего, хоть и обедневшего рода. От отца ему достался тот самый британский снобизм, та уверенность в своей правоте, что сквозила в каждом слове, — хотя по всем канонам он был евреем.

Гурово, за время моего отсутствия, трудами подполковника Долгова превратилось в настоящую укреплённую усадьбу. На смену ветхому частоколу пришли крепкие двойные ворота из дуба с железной оковкой и двухметровый забор из тёсаного соснового бруса. За ними открывался обширный, выметенный до чистоты двор с просторной конюшней, сараями и прочими службами. Главное здание усадьбы, с двумя аккуратными флигелями, смотрелось теперь не просто домом, а штабом. На воротах — пост с караульными, в небольшом холле — дежурный унтер-офицер из взвода охраны.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — меня встречал сам Долгов, подтянутый, с лицом загоревшем от постоянного нахождения на воздухе.
— Здравствуйте, Виктор Николаевич. Смотрю, с ремонтом управились?
— Практически завершили, ваше превосходительство. Остались сущие пустяки — доделать кладовые да чуланы. Ваш кабинет — полностью в готовности.

Он провёл для меня краткую, но обстоятельную экскурсию, и я остался доволен увиденным.
Устроившись, наконец, в кресле своего кабинета, я осмотрелся. Мой любимый минимализм — ничего лишнего. Массивный дубовый стол, кресло, шкаф с документами, карта России на стене. Всё именно так, как я и желал.

— Разрешите, ваше превосходительство? — в кабинет, постучав, вошёл Леднёв — подтянутый, в безупречно отутюженном мундире.
— Рад видеть вас в здравии, Алексей Дмитриевич, — я встретил его улыбкой.
— И я несказанно рад вашему возвращению, Пётр Алексеевич.
— Надеюсь, в моё отсутствие не возникало неразрешимых проблем?
— Никаких, — уверенно кивнул Леднёв. — Все вопросы решались на месте. Хотел уточнить насчёт вашего адъютанта — по штату он вам положен…
— Думаю, это пока преждевременно, — перебил я. — Вполне достаточно дежурного офицера. Меня сейчас больше интересует другой вопрос: кадры для нелегальной работы. В Англии. И на юге — Средняя Азия, Персия, Турция.

— Я работаю над этим направлением, Пётр Алексеевич, — Леднёв сделал осторожную паузу, — но вы сами понимаете: у меня нет доступа к закрытым фондам. Приходится действовать через старых знакомых — однокашников, ныне преподающих в Академии Генерального штаба. Он развёл руками. — Рассылать официальные циркуляры в штабы армий я не могу. Любой такой запрос покажется… в лучшем случае странным.

— Я прекрасно понимаю ваши сложности, Алексей Дмитриевич, и не требую невозможного, — кивнул я, отодвигая на столе бронзовое пресс-папье. — Пока мы находимся в стадии формирования, будем обходиться теми средствами, которые можем себе позволить без лишнего шума.

— Как раз к этому вопросу, — лицо Леднёва озарилось сдержанной, но явной гордостью, — хочу представить вам моего, так сказать, крестника. Капитан Коренев, Семён Ульянович. Офицер чрезвычайно перспективный. Умён, находчив, полиглот. Свободно говорит на всех основных тюркских наречиях, фарси, турецким.…

— Буду искренне рад познакомиться со столь одарённым офицером, — отметил я, чувствуя, как планы начинают осуществляться.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в проёме показалось знакомое лицо.
— Командир, — тихо доложил Паша, — тут посыльной из жандармской управы.

В кабинет вошёл старший урядник в синем мундире, щёлкнул каблуками и, молча, протянул пакет. Получив кивок, так же молча развернулся и вышел.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал краткий приказ:
«Явиться завтра в два часа пополудни на совещание. Бенкендорф».

Ни объяснений, ни повода. Только время, место и имя. Знакомый почерк системы, не терпящей возражений.

Лондон. Кабинет министра иностранных дел, сэра Джорджа Гамильтона.

Сэр Джордж Гамильтон, граф Абердин, пригласил к себе сэра Оливера Эмерстона. Они были давними знакомыми — не друзьями, противниками, научившимися уважать силу и ум друг друга. Гамильтон знал, что Эмерстон, влиятельная фигура в стане правительственных «ястребов» и неформальный лидер оппозиции премьеру, сознательно предпочёл пост заместителя министерскому портфелю, чтобы сохранить свободу манёвра.

— Оливер, поскольку церемониться нам незачем, перейду к сути, — начал Гамильтон, когда гость удобно расположился в кресле. — Только что получил подробный доклад от Говарда Мичтона. Он в крайнем беспокойстве состоянием Майлока. Тот полностью потерял рассудок, увлёкшись этой княгиней Обол… Оболенской, — министр с трудом справился со славянской фамилией. — Все его грандиозные проекты — лишь прикрытие для вопиющей небрежности в исполнении обязанностей.

Оливер внимательно, почти бесстрастно выслушал министра. Он действительно знал больше, чем Гамильтон. Ещё месяц назад от Майлока пришло обстоятельное письмо, где он не только изложил истинные цели своей «авантюры», но и в постскриптуме, с юношеской запальчивостью, сообщил о намерении, в случае успеха, предложить руку и сердце той самой княгине. Майлок просил отца о поддержке, предвидя возможные осложнения. Оливер в ответном послании дал не только родительское благословение, но и дельный совет: если дело увенчается успехом, обратить внимание на сибирские золотые прииски — как на многообещающий объект для вложения будущего капитала.

Теперь же, встретив взгляд Гамильтона, Оливер лишь слегка откинулся в кресле. Пауза затянулась.
— Что же вы молчите, Оливер?
— А чего вы от меня ждёте, Джордж? — мягко парировал Эмерстон. — Майлок Эмерстон — опытный офицер, чья состоятельность блестяще доказана службой в Индии и Афганистане. Он заслужил доверие Короны. И всё, что он предпринимает, направлено на укрепление позиций империи. Разве не так?

Гамильтон не отрывал взгляда от Оливера, пытаясь за непроницаемым спокойствием прочесть скрытый расчёт. Эмерстон не был человеком, способным на безрассудный риск. Значит, каждый ход здесь обдуман, а за сыном стоит твёрдая воля отца. Становилось очевидно: это не авантюра заблудшего офицера, а тщательно спланированная операция всего клана Эмерстонов.

Княгиня Констанция Оболенская не стала одеваться. Решив никого не принимать, она посвятила весь день детям — своим крошкам, которые уже вовсю ползали и неутомимо исследовали мир. В тишине будуара мысли неотступно возвращались к Майлоку.

После стольких его настойчивых усилий она наконец позволила ему близость. Это было уже их третье свидание. Констанция улыбнулась вспоминая своего любовника. Майлок праздновал победу. Он покорил, как ему казалось, неприступную вершину, наслаждаясь триумфом и не подозревая об истинной подоплёке её снисхождения.

Признаться себе в главном Констанция не хотела: Майлок смутно напоминал ей его. Того тёмного демона, призрак, который никогда не покидал её душу. Покорность Майлока создавала иллюзию, будто теперь это она повелевает наваждением, держа его в руках, как жалкую копию. Но после каждой любовной утехи в сердце оставалась лишь горькая пустота. Тело отзывалось на ласки, а душа жаждала иного — вновь оказаться в его железных руках, ощутить то болезненное, сладостное наслаждение покорной рабыни. Вся её натура восставала против этого желания, но оно жило, неукротимое и жгучее.

Майлок был лишь игрушкой — жалким подобием графа Иванова-Васильева. Того самого демона, чьи прикосновения обжигали сладостной болью, а взгляд повергал в священный ужас. Она боялась встречи с ним, зная наверняка: он сразу разглядит её страх, эту покорность, что пульсирует в ней. Она не сможет сопротивляться. Стоит ему поманить — и она бросит всё, чтобы вновь оказаться в его власти.

— Нет… Нет, ни за что, — шептала она, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать собственные мысли. Слова звучали, как заклинание, как щит от наваждения. — Я не позволю. Никому не позволю мной управлять. Никому.

На совещании у Бенкендорфа присутствовали генерал Дубельт, полковник Гессен, подполковник Малышев и я.

— Итак, господа, начнём. Полковник, доложите итоги операции, — распорядился шеф.

Гессен поднялся и начал доклад ровным, бесстрастным голосом:
— Операция по ликвидации общества Буткевича — Петрашевского проведена успешно. Арестованы все основные участники его кружка. Одномоментно проведены задержания членов радикальной группировки «Свобода и революция» в Петербурге, Москве, Владимире и Нижнем Новгороде. Точное количество арестованных уточняется. Что касается кружка Петрашевского, задержано четырнадцать человек: чиновники, военные, студенты, мещане. Хочу особо отметить действия отряда ССО. Их бойцы участвовали в задержании главарей «СР». Действия были молниеносными и профессиональными. Все арестованные содержатся в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

«Надо же, какие дела творятся, а я ни сном, ни духом, — пронеслось у меня в голове, пока я слушал Гессена. — Хотя Бенкендорф и обещал не тревожить меня без крайней нужды».

— Какова реакция общества? — спросил Бенкендорф.

— Прошло всего два дня, ваше высокопревосходительство, — отчеканил Гессен. — Пока были лишь единичные просители — за писателя Фёдора Достоевского и за прапорщика барона фон Кремера, Людвига. Его отец, статский советник, служит в министерстве финансов. Операция проведена тихо. Общественность ещё не успела осознать масштаб произошедшего. Однако полагаю, в ближайшие дни следует ожидать значительной волны возмущения.

— Достоевский… Арестован за связь с Петрашевским. — Задумался я. О деле Петрашевского я слышал, но вот об этом эпизоде в жизни писателя — нет. Ни в школе, ни после я никогда не питал симпатий к этому больному знатоку человеческих душ. Тем не менее сейчас во мне проснулся жгучий интерес. Живой Достоевский! Непременно нужно будет увидеться с ним… и с самим Петрашевским.

— Полковник, — голос Бенкендорфа стал суше и жёстче, — его величество подробно ознакомился с материалами о деятельности кружка Петрашевского и повелевает вести следствие в самом жёстком порядке, без малейшего снисхождения, невзирая на чины и звания. Здесь попахивает новым декабрьским восстанием. Так что не упустите нити.

— Так точно. Расследование начато. Его ведут самые опытные следователи.

— О результатах немедленно докладывать мне.

— Слушаюсь.

Совещание продлилось ещё двадцать минут. Решались общие вопросы. Бенкендорф отпустил всех и обратился ко мне:

— А вас, граф, я попрошу остаться!

Все покинули кабинет.

— Граф, — устало произнёс Бенкендорф. — Вчера на приёме у его Величества был посол Порты Каюм Афар эфенди. Блистательная Порта просит помощи в войне с мятежным Мухаммедом Али, пашой Египта. До него на приёме были послы Англии, Пруссии и Австрии. Они предлагают России вступить в коалицию и оказать помощь султану Абдул Меджиду 1. Его величество хочет услышать ваше мнение как руководителя Разведывательного управления.У вас же действует аналитический центр?

— Александр Христофорович, вы же опытный администратор. О каком центре идёт речь. У меня люди работают на голом энтузиазме и патриотизме. На моё прошение до сих пор нет отклика Канцелярии его величества о выделении мне дополнительных помещений. В частности для аналитического центра. Финансирования нет вовсе. Только на реставрацию Гурова. Я оплачиваю труд сотрудников из своих средств. Простите меня за прямоту, но так серьёзные дела не делаются. Здесь российским авось и небось обойтись не получится.

— Пётр Алексеевич, эти вопросы мы непременно решим, главный вопрос, у вас есть сведения и прогнозы по турецкому вопросу?

— Есть, — вздохнул я. — Ещё, Александр Христофорович, ликвидирован полковник Желтов в Стамбуле.

— Как ликвидирован, уже, и почему вы только сейчас об этом мне докладываете? — хотел дальше возмутиться Бенкендорф, но я его мягко остановил. — Я только вчера получил подтверждение о выполнении моего задания.

— Ну Пётр Алексеевич, приятно удивили. Если вы готовы, пойдёмте немедленно к императору. Он ожидает вас.

Николай Павлович принял нас.

— Здравия желаю ваше величество, — негромко поприветствовал императора Бенкендорф. — Граф готов осветить вам обстановку в Османской империи на сегодня и озвучить предполагаемый варианты развития событий.

— Я слушаю вас, граф. — Николай откинулся на спинку кресла и с ожиданием посмотрел на меня.

— Несмотря на всё неустройство аналитического центра, будущие сотрудники начали работать по своим направлениям. Жалование в виде премии я плачу из своих личных средств.

Бенкендорф с осуждением посмотрел на меня.

— И кто эти бескорыстные патриоты? — усмехнулся император.

— Их имена засекречены и они официально не состоят на службе ГРУ. — Со значением ответил я. По вашему вопросу, ваше величество, начну с общей обстановки. Конфликт между султаном и египетским пашой происходит второй раз. Яблоком раздора является провинция Сирия. Египетский паша хочет взять ей под свой контроль. Конечной целью является отделение Египта в самостоятельный султанат. Египетского пашу поддерживает Франция и сепаратистские настроения, скорее всего, появились с её подачи. Англия, Австрия, Пруссия кровно заинтересованы в сильной Османской империи. Они вложили столько сил и средств готовя её к войне с нами, что постараются любыми способами помочь султану привести к покорности египетского пашу. Вот и весь расклад, простыми словами. Какое наше место в этом конфликте решать вам, ваше величество. Доклад окончен.

Император задумался.

— Не торопитесь, граф. Каков ваши прогнозы на будущее?

— Вариант первый: Вы отдаёте приказ и мы, как обычно, лезем в их свару со всем нашим русским великодушием и благородством. Снаряжаем флот и корпус для помощи нашим братьям османам в наведении порядка в стране. Англия естественно будет участвовать своим флотом создавая морскую блокада. Пруссия и Австрия ограничатся обещаниями помощи, но в последний момент возникнут не преодолимые обстоятельства и они ограничатся дипломатической поддержкой.

Вариант второй: мы громко со всеми поддержим Порту и выразим свою искреннюю заинтересованность в быстром разрешении конфликта. Можно поддержать англию флотом и участвовать в блокаде египта. Но не более того. Да, не забыть искренне возмутиться нехорошими действиями сепаратиста, египетского паши. Вариант третий: помочь египетскому паше в его борьбе за самостоятельность. Египет стратегически важная житница Османской империи. Пшеница. Половина всего объёма завозится из египта. Вот эти прогнозы выдвигает аналитический центр.

Опять глубокая задумчивость императора.

— Ваше величество, ведомство графа осуществила ликвидацию полковника Желтова в Стамбуле. — отомстил мне Бенкендорф.

— Неужели? Поздравляю, граф. Выражаю вам своё императорское удовольствие. Прошу вас представить мне ходатайства о награждении участников операции.

— Хочу вас уведомить, ваше величество, исполнители жду немного другую награду. Они не подданные империи.

— Хорошо, граф, я распоряжусь выдать денежные премии. Сколько участников?

— Трое, ваше величество.

— По триста рублей золотом, думаю достаточно?

— Вполне ваше величество.

В полдень следующего дня император вызвал к себе министра иностранных дел Нессельроде и главу восточного отдела графа Васильева. В просторном кабинете, помимо государя, присутствовали Бенкендорф, цесаревич Александр.

— Ваше мнение, Карл Васильевич, по поводу помощи султану Абдул-Меджиду? — голос императора прозвучал ровно, но в его вопросе висела тяжесть нерешённой проблемы.

— Ваше величество, — Нессельроде склонил голову, — мы обязаны вступить в коалицию с европейскими державами. Помощь султану в борьбе с сепаратизмом — вопрос нашего престижа. Отказ лишит нас места за столом, где решаются судьбы Востока. Более того, он вызовет единодушное осуждение в политических кругах Европы. Мы — неотъемлемая часть европейской семьи наций. Уверяю вас, ваше величество, противопоставлять себя всему сообществу было бы роковой ошибкой.

— Ваше мнение, граф? — спросил император, помолчав.

— Ваше величество. Участие наше в европейской коалиции, безусловно, необходимо. Однако ключевой вопрос — на каких условиях? Должны ли мы быть безоговорочным орудием в чужих руках или равноправным союзником, чей голос имеет вес?

Англия, претендующая на роль распорядителя, несомненно, постарается возложить на нас всю тяжесть кампании — и флот, и сухопутного контингента. При этом сами англичане, как и прочие участники, вероятно, ограничатся поддержкой дипломатической и операциями на море. Такой диспаратет неприемлем.

Наша позиция должна быть твёрдой и самостоятельной. Россия — государство самодостаточное. Прошедшая великая война явила миру нашу силу и возможности. Покойный августейший брат Вашего Величества доказал, что мы не только можем, но и должны определять ход политики на международной арене. Отстаивать свои интересы нам надлежит без оглядки на посторонние внушения. Наше участие должно быть соразмерным нашему положению и нашей пользе.

— Диктат в международной политике, особенно пренебрегающий интересами союзников, редко приводит к добру, — вставил свою реплику Нессельроде.

— В таком случае, Карл Васильевич, как вы объясните откровенную поддержку Францией мятежного египетского паши? Вся Европа благоразумно закрывает на это глаза, делая вид, что не замечает вопиющего нарушения всех тех принципов, кои сама же и проповедует. Франция преследует сугубо свои интересы — и это позволительно. Ибо она — признанный светоч просвещения и европейской мысли.

Но если бы лишь тень подобной идеи мелькнула в России, нас тотчас же объявили бы угрозой для всего цивилизованного мира! Осудили, оплевали и обозвали тупыми варварами, не смыслящими ни в высокой политике, ни в праве народов. А вы, Карл Васильевич, первым бы бросились заверять всех и каждого, что мы и в мыслях ничего такого не имели, извиняясь за саму возможность подобной подозрительности в наш адрес. Вот вам и двойной стандарт, вот вам и «равноправная коалиция».

Взгляд Нессельроде, мимолётно брошенный на графа, был полон раздражения, осуждения и даже едва скрываемой ненависти. Это не ускользнуло от бдительного Бенкендорфа, внимательно следившего за обоими дипломатами.

— Кто ныне возглавляет наше посольство в Стамбуле? — спросил император.
— Временным поверенным в делах состоит статский советник Анатолий Аполлонович Корнеев, ваше величество, — ответил Нессельроде.
— И каково положение дел на сегодняшний день?
— Политика наша при дворе султана лишена ясности и определённости, — вступил в разговор граф Васильев. — С воцарением Абдул-Меджида все устремления Порты обратились на Запад. Проводимые им реформы Танзимата целиком основаны на принципах государственного устройства Франции и Англии. Нам там попросту не осталось места. Наше отстранение от дел Блистательной Порты и привело к столь печальным последствиям.

Этот новый, пусть и завуалированный, упрёк в свой адрес окончательно переполнил чашу терпения Нессельроде. Он уже открыл рот, чтобы возразить, но был остановлен властным жестом императора.
— Довольно, господа. Ваши доводя услышаны. Можете быть свободны.

В кабинете воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Император, погружённый в раздумья, молча созерцал бронзовую статуэтку Ники — богини победы.

— Если наше участие необходимо, что ж, пусть будет так, — наконец произнёс он, отрывая взгляд от изящной фигурки. — Александр Христофорович, вам надлежит определить состав эскадры, назначить командующего и — что важнее всего — полномочного представителя. Нам необходим человек с твёрдой волей и гибким умом, который сумеет сохранить наше лицо среди этой европейской толкотни.

Получив разрешение от Бенкендорфа, поехал в Петропавловскую крепость. Впечатление от этого узилища передовых умов нашего общества осталось не очень приятное. Хотя это не санаторий для поправки здоровья. Напросился на допрос Достоевского Ф.М. Следователь равнодушно кивнул.

В камеру для допросов ввели молодого человека отдалённо напоминающего Достоевского в годах на привычных портретах.

— Арестант Достоевский Ф.М., вы уже дали предварительные объяснения. Сегодня мы должны прояснить существенные противоречия. Садитесь.
(Достоевский молча садится на табурет).

— Вам предъявлено обвинение в распространении преступных сочинений, оскорбительных для религии и верховной власти, а также в участии в заговоре. Признаете ли вы себя виновным?

— Ваше, ваше высокоблагородие, я признаю, что посещал пятницы у Михаила Васильевича Петрашевского. Признаю, что там велись разговоры либерального свойства, читались запрещенные письма Белинского и сочинения Фурье. Но я категорически отрицаю существование какого-либо заговора в смысле подготовляемого мятежа. Это был кружок для обмена мнениями.

— Обмена мнениями? — усмехнулся следователь. — Вы, господа, обменивались мнениями о том, как уничтожить в России крепостное право, свергнуть православную церковь и покуситься на священную особу Государя! Читали вы на одном из собраний это пасквильное письмо Белинского к Гоголю?

— Читал. Я его получил от… получил и прочел вслух. Но я читал его как литературный памятник, как выражение мнения покойного критика.

— Не уводите разговор в литературу! Вы читали текст, где осуждается Церковь, где монархия называется деспотией. Вы сочувствовали этим мыслям?

— Я читал, чтобы вызвать обсуждение. Я сам не во всем согласен с Белинским, особенно в вопросах веры…

— А в вопросах деспотии согласны? Вы говорили, что русская литература задыхается от цензуры. Вы утверждали, что крепостное право — это позор. Это ваши слова?

— Да, это мои убеждения. — тихо, но твёрдо сказал Достоевский. Я считаю, что крепостное право губит и рабов, и господ. А цензура… цензура часто мешает честному слову. Но я говорил об этом как писатель, а не как заговорщик.

— Писатель! Вы, милостивый государь, забыли, что вы поручик в отставке и дворянин. Ваш долг — служить престолу, а не рассуждать. Перейдем к делу. Говорили ли вы о необходимости тайной типографии для распространения крамолы?

— Этот разговор был… гипотетическим. Николай Александрович Спешнев, человек увлекающийся, говорил о такой возможности в будущем. Я же считал эту идею безумной и неосуществимой. Я говорил, что это верная гибель.

— Но вы знали о таких намерениях Спешнева и не донесли. Это соучастие. Вы знали, что Петрашевский собирал библиотеку запрещенных книг и что у него был список лиц, подлежащих уничтожению в случае революции?

— Библиотеку я видел. О списках… я слышал лишь туманные слухи, которые сам Петрашевский опровергал как шутку. Я не верил в реальность таких планов.

— Ваша вера или неверие нас не интересуют. Факт вашего знакомства с этими людьми и знание их мыслей — уже преступление. Скажите, что вы можете сообщить о противозаконных намерениях Николая Григорьева, Ивана Ястржембского, Алексея Плещеева?

— Я могу сообщить только то, что они, как и я, любят отечество и скорбят о его недостатках. О конкретных «противозаконных намерениях» мне ничего не известно. Мы рассуждали.

Следователь продолжил давить. — Вы упорствуете. Вы хотите разделить участь самых злостных преступников? Вам известно, что Спешнев уже сознался во многом? Что вы можете сказать о его характере?

— Спешнев — человек сильных страстей и крайних убеждений. Он производил на многих впечатление. Но повторю: я не разделял его практических замыслов, если они у него были.

— Ваша роль, Достоевский, по нашим сведениям, — роль возбудителя умов. Вы своими речами и чтениями разжигали недовольство. Вы — идеолог. Это более тяжкое преступление, чем просто слушать.

Достоевский явно стал нервничать. — Если я виновен в чем, так только в излишней горячности сердца и пылкости ума! Я хотел блага России, я ненавидел несправедливость! Но я никогда не призывал к топору. Всякая революционная кровь противна моей природе. Я верю в Бога и в Царя!

— Эти уверения запоздали. — Равнодушно заметил следователь. — Вы будете сидеть здесь, в одиночестве, и размышлять о своей «пылкости». Может быть, одиночество и страх перед законом прояснят ваш ум. На сегодня все. Прочтите протокол и подпишите.

Следователь вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Признаться честно меня разочаровали ответы Достоевского. Идеалист, романтик с неокрепшим умом и потерявшийся после ареста и не понимающий за что его арестовали. Петрашевский, тот фанатик. Сторонник и последователь Фурье. Причём слепой последователь. Разочарованный и с чувством досады я прошёл мрачными коридорами и когда уже вышел во двор меня нагнал старший унтер-офицер внутренней стражи.

— Ваше превосходительство, вас просят зайти к начальнику конвойного отдела.

— Веди унтер, — пришлось вернуться в мрачное здание где было прохладно в этот солнечный летний день.

— Здравия желаю ваше превосходительство, приветствовал мня полковник вставая из-за стола. — Отправили к вам в Гурово порученца когда узнал, что вы у нас с посещением. Согласно вашему распоряжению к нам доставлен арестованный Гаврилов Моисей из Владимирской тюрьмы. Доставить его к вам?

— Нет полковник, мне необходимо уточнить некоторые сведения. Возможно ли поместить его у вас на краткое время, скажем на три дня? Если информация ошибочна, он отправиться по этапу на каторгу.

–Да, ваше превосходительство, это возможно.

— Прекрасно, а теперь предоставьте мне комнату для допроса и приведите Гаврилова.

Меня провели в комнату я устроился за столом. Конвойный привёл арестанта. Лицо осунувшееся, худой и обросший с характерным камерный духом. Глаза живые с затаённой надеждой.

— Ну что ж, — начал я, пристально глядя на него. — Арестант Гаврилов. Будем говорить, как на духу. Изложи кратко: кто ты, откуда и каким ветром тебя занесло на эту трагическую стезю.

Он сидел, сгорбившись, пальцы нервно перебирали край арестантского халата. Голос его был глух, но внятен.

Я молча слушал. История его жизни в Одессе была мне отчасти знакома — по обрывочным рассказам Зои. Далее — скандал и разрыв с хозяином мастерской. По совету знакомых Моисей собрал скудные пожитки и подался в Польшу. Устроился в мастерскую к Фильсону и погрузился в ремесло. В течение года стал мастером, которому доверяли самые тонкие, дорогие заказы. И, как водится, зависть оказалась острее резца. Его обвинили в краже золота и подмене драгоценных камней. Выгнали с позором и убитой репутацией.

Моисей признался, что истинной его страстью было гравёрное дело. Когда сбережения иссякли, а отчаяние подступило вплотную, он после долгих мук совести изготовил матрицу для пятирублевого государственного билета. И начал печатать деньги.

— Сам не ведаю, как полиция проведала, — голос его дрогнул. — Но однажды вечером нагрянули… Застали за работой. С поличным.

Дальше — суд, приговор, каторга. Этап. Он замолчал, уставившись в пол.

Я намеренно молчал, растягивая паузу до предела, пока тишина в комнате не стала почти физически ощутимой. Наконец Гаврилов не выдержал. Его взгляд медленно поднялся и встретился с моим.

— Скажите… — он замялся, и, кажется, лишь сейчас до него окончательно дошло, перед кем он сидит. — Ваше превосходительство…, а Роза… кто она вам? Это ведь по её прошению меня сюда доставили. Признаться, я только сейчас узнал в вас того барина на дороге…

— Кто такая Зоя сейчас — не важно, — отрезал я, сохраняя выражение лица непроницаемым. — Скажи лучше, как кормили в дороге?

— Паёк хлеба увеличили… — он ответил, слегка опешив от смены темы. — И раз в день давали похлёбку горячую.

— Так вот, Моисей, — я отодвинулся от стола. — Ты получаешь уникальный шанс. Такой редко выпадает тем, кто отмеривает срок на каторге. Ты будешь содержаться под стражей, но в условиях… приемлемых. Чистая постель. Приличная пища. Исполнишь всё, что будет положено, честно и в срок — через пять лет условия станут ещё лучше. Дальше гадать не будем. Но главное…

Я сделал небольшую паузу, давая ему в полной мере осознать следующее.

— Главное — ты будешь заниматься своим делом. Тем самым, гравёрным искусством, что завело тебя на эту дорогу. Только теперь — на законном основании.

Гаврилов на мгновение растерялся, но мозг его, отточенный годами точной работы, быстро провёл расчёт.
— Мне предстоит изготавливать фальшивые ассигнации? — спросил он, и в его голосе прозвучало не только напряжение, но и тень профессионального любопытства.

– Верно, — кивнул я. — И не только бумажные. Будем чеканить и монету. Это тебе по силам? — При наличии надлежащего инструмента, качественных материалов и сплавов… нет ничего невозможного, — он ответил уже увереннее, мысленно перебирая необходимый инвентарь. — Для кредитных билетов — особая бумага и краски. Для монет — золото и серебро требуемой пробы. И, разумеется, хороший винтовой пресс для чеканки…– С инструментом и дурак справится, — сухо прервал я его. — А вот без оного? Смог бы ты воспроизвести государственный банковский билет, имея под рукой лишь самое необходимое? Гравёр задумался, его пальцы невольно сложились, будто держали воображаемый резец.

— Три стальных прута разной толщины, набор надфилей, качественная бумага и правильные краски… Да, — заключил он наконец. — Какой именно билет? — Хорошо, — сказал я, вставая. — Поедешь со мной. Предупреждаю лишь раз: попытка бегства — и тебя найдут. Ты погибнешь «при задержании». Умирать будешь долго. Так что постарайся, Моисей. Даю тебе один шанс.– Понял, ваше превосходительство, — тихо, но чётко ответил он. — Осознал всё в полной мере.– Конвойный! — позвал я, выходя в коридор. — Приготовьте арестанта к переезду. В канцелярии начальника конвойной команды мы оформили передачу арестанта Гаврилова на моё личное попечение. Бумаги были подписаны, печати поставлены. Через час мы уже выезжали по направлению к Гурово, оставляя за спиной мрачные стены Алексеевского равелина.

На встречу со мной прибыл капитан Коренев Семён Ульянович.

— Здравия желаю ваше превосходительство.

Мы внимательно осмотрели друг друга.

В лице Коренева проглядывались монголоидные черты. Смуглый, заметные скулы, азиатский разрез глаз. Острый взгляд умных глаз. “ Клюква», Анна 3‑й степени, Станислав 3‑й степени, все с мечами. В свою очередь он с уважением отметил мои Георгиевские кресты.

— Вы, капитан, только закончили дополнительный курс Академии генерального штаба, с отличием. Поздравляю!

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Давайте без титулования, Семён Ульянович. Долго и не продуктивно.

Коренев кивнул.

— Генерал-майор граф Иванов — Васильев, Пётр Алексеевич. Являюсь начальником Главного разведывательного управления. Вы, Семён Ульянович в данный момент причислены к Генеральному штабу?

— Так точно, ваш… Пётр Алексеевич.

Я ознакомлен с вашим послужным списком и весьма впечатлён проделанной вами работой. Как мне известно ваш доклад о проведённой экспедиции в Бухару, Самарканд и Афганистан засчитан вам как дипломная работа?

— Так точно.

— Вы владеете турецким?

— Да, Пётр Алексеевич. Не скажу, что в совершенстве, на уровне свободного общения. Владею арабским, но в меньшей мере. Читаю, пишу с ошибками. Не было острой необходимости. — Улыбнулся Коренев.

— Холост, православного вероисповедания, — задумчиво дополнил я. — Семён Ульянович, как вы смотрите на то, чтобы перейти на службу ко мне, во внешнюю разведку?

— Предложение неожиданное, Пётр Алексеевич. Признаться, я и сейчас служу в схожем качестве.

— Это несколько иное, капитан. Поймёте разницу, если перейдёте. Работа сложнее и опаснее, поэтому служат у нас только добровольно, осознанно, а не по приказу. Неволить не стану. Скрывать не буду: нам очень нужны такие офицеры, как вы.

— Могу я подумать?

— Обязательно. Но прошу не затягивать. Послезавтра жду ваш ответ. Можете быть свободны.

Капитан коротко поклонился и вышел из кабинета.

Тем же вечером мы с Катериной направились в Зимний дворец. К нашему удивлению, вместо приватной аудиенции у великой княгини Анны Николаевны с супругом, нас ввели в малую столовую, где накрыли для семейного ужина Императорской фамилии. За столом, помимо императорской четы, сидели великие князья Павел и Михаил. Приняли нас радушно, беседа текла легко и непринуждённо. Похоже, Катерина оказалась права с самого начала: великая княгиня Анна не сводила с меня блестящих, заинтересованных глаз, и весь её разговор был обращён лишь ко мне.

И вот, в середине моего ответа на её очередной вопрос, я внезапно осёкся, чуть не поперхнувшись от острой боли в правом бедре. Под скатертью Катерина, с холодным, почти садистским удовольствием, не просто ущипнула меня — её острые ногти провернулись. Я мгновенно отрезвел от светского флирта и поспешил переключиться на разговор с Михаилом. Принц Максимилиан, напротив, не мог скрыть своего восхищения: его взгляд то и дело тянулся к Катерине, сияющей в свете канделябров. Она ему определённо понравилась.

Когда трапеза сменилась чаем и изысканными сладостями, Анна, лукаво улыбаясь, обратилась ко мне:
— Граф, я осмелюсь попросить вас об одолжении. У нас до сих пор нет портрета Максимилиана. А я слышала, вы творите чудеса всего за полчаса? Не соблаговолите ли исполнить мою просьбу?
— Слушаюсь, ваше высочество.
— В гостиной рядом всё приготовлено, — кивнула она.

С лёгким внутренним вздохом я извинился, поднялся и, приблизившись к принцу, на целую минуту замер, впитывая каждую деталь его лица: линию скулы, постановку глаз, характерную складку губ. Затем удалился в соседнюю комнату. Там, набросав портрет быстрыми, уверенными линиями, пока образ был ярок в памяти, я вернулся. Молча подал рисунок самому Максимилиану.

Принц взял лист, и по мере того как он изучал изображение, его лицо выражало всё большее изумление. Наконец он поднял на меня взгляд:
— Ваше сиятельство, это… выше всяких похвал. Я имею честь считать себя знатоком живописи, но такой стремительности и такой точности ещё не встречал. Это дар.
— Пусть это будет подарком для вас, на память, — отвесил я лёгкий поклон.
— Боже мой, Макс, это же ты как живой! — восхищённо ахнула Анна.
— Граф, а меня вы почему обходите стороной? — с напускной, но искренней обидой в голосе вступил великий князь Михаил. — Его величество вы изобразили аж трижды. Нарисуйте и меня, только, пожалуйста, красками!

Я принял почтительный, но твёрдый тон.
— Ваше высочество, портреты его величества — не каприз, а необходимость для будущих парадных изображений. Что же до живописи маслом… — Я изобразил лёгкое сожаление. — Это великое искусство, коему я, увы, не обучен. Моё ремесло — иное. Так что вынужден отклонить вашу просьбу и просить прощения.

— Жаль, граф, — вздохнул Михаил.

— Мне кажется вы чрезмерно утруждаете графа, пользуясь его добротой. — Произнёс император. — Граф пройдёмте в гостиную. — В гостиной собрались император, Павел, Максимилиан и я.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал я подходя к мольберту. — Хочу хоть немного смягчить обиду великого князя Михаила.

Я стал быстро рисовать Михаила, юношу со взором горящим. Максимилиан стоящий рядом следил за моей работой. Император и Павел сидели и тихо говорили о законченном следствии дела Петрашевского и вынесения им смертельного приговора. Петрашевскому и четверым, активным членам его кружка.

— Браво, граф! Если бы не видел сам как вы творите, не поверил бы. Вы просто гениальный портретист, ваше сиятельство! — с искренним уважением произнёс Максимилиан. Я поклонился, принимая заслуженную похвалу.

— Ваше величество, будет ли мне позволено сказать о Петрашевцах? — спросил я слушая их разговор краем уха. Император кивнул. Отложив тряпицу, которой вытирал руки, подошёл к ним.

— Мне кажется, ваше величество, просто расстрелять — это не решит проблему, а только усугубит её.

Император с непониманием посмотрел на меня. — И какое наказание предлагаете вы, граф.

— Расстреляв Петрашевцев вы сделаете из него и его товарищей героев, которые принесли свои жизни на алтарь революции. Сотворите кумиров, а оно нужно нам? Я предлагаю расстрелять их, а потом помиловать и отправить на каторгу.

— То есть… как? Расстрелять и отправить на каторгу? — Император и Павел взирали на меня в полном недоумении. Максимилиан, пока еще плохо владевший русским, лишь вопросительно переводил взгляд с одного на другого, не понимая сути.

— Буквально. Все должно выглядеть совершенно серьезно.
Они молчали, все еще не постигая моей мысли.

Я позволил себе легкую улыбку.
— Ваше величество. Расстрел провести по всей форме: зачитать приговор, поставить к позорному столбу, дать залп… холостыми зарядами. А следом — огласить ваше высочайшее помилование, заменяющее казнь каторжными работами. Так вы явите милосердие монарха, а главное — мы сломим этих людей нравственно, надломим их дух. Согласитесь, после такого испытания немногие сохранят стойкость борца.

Мои слушатели словно выпали из времени, осмысливая сказанное. Они молча представляли себе эту сцену: ожидание смерти, залп, шок и последующее дарование жизни и каторгу. Молчание затянулось на добрых пять минут, и я с интересом наблюдал, как сменяются выражения на лицах императора и цесаревича.

— Пётр Алексеевич…., мне кажется, это запредельно жестоко и бесчеловечно, — не выдержал Павел.

— А по-вашему, ваше высочество, толкать страну и народ в пропасть кровавого хаоса, прикрываясь красивыми лозунгами, — это человечно? Разрушить Империю и утопить её в крови гражданской войны — вот предел мечтаний наших либералов, революционеров и прочих маргиналов. Так называемая западная цивилизация заражает умы нашего общества красивыми и утопическими идеями с одной, единственной целью: развалить Россию и превратить её в свою сырьевую колонию. Они боятся как огня нашего экономического возвышения. Поверьте, ваше высочество, в этом и заключается неприглядная правда об истинном отношении «цивилизованного» Запада к нам, «диким варварам», чьё предназначение, по их мнению, — быть лишь слугами и рабами. Об этом можно спорить до бесконечности, но суть от этого не меняется. Простой пример, ваше высочество. Все эти радетели за благо народа сидят и рассуждают сытые и довольные жизнью. Кто им мешает открыть школу для крестьянских детей, больницу, внедрять передовые аграрные технологии. Да то же картофель и прочая…. Нет, будут собираться и винить во всём самодержавие, будто с его устранением в стране наступит благоденствие. Дебилы, эти взбунтовавшиеся мужики поднимут их на вилы точь так же как и других дворян помещиков.

Решив не развивать спор, я замолчал с видом пророка, постигшего нечто, невыразимое словами. Павел смотрел на меня в смущении, Максимилиан — в полном недоумении, испугавшись не смысла, а самой моей экспрессивности. Лишь император наблюдал задумчиво, и на его непроницаемом лице нельзя было прочесть ни единой мысли.

В при виде наших лиц, в столовой повисла тягостная тишина. Женщины, мгновенно ощутив холодное напряжение, оборвали беседы на полуслове.

Дорогой домой Катерина встревоженно спросила:
— Пётр, что-то случилось?
— Похоже, мои суждения о политике пришлись не по вкусу императору, — ответил я, глядя в темное окно кареты.
Помолчав, я добавил, меняя тему:
— А твоё болевое воздействие, Катя, считаю несправедливым. Мне показалось, ты весьма наслаждалась вниманием принца.
— Ты ревнуешь? — в её голосе прозвучал неподдельный интерес.
— Безумно. И по прибытии домой ты будешь самым жестоким образом наказана, — заявил я, притягивая её к себе.
После мимолетного сопротивления её губы ответили на мой поцелуй с такой страстью, что весь вечерний холод растаял в одно мгновение. Все слова, вся политика и все императоры мира перестали иметь значение.

Моисея Гаврилова временно разместили в отдельном здании технического назначения. Камера его была аскетична: кровать, стол, стул, небольшое окно. Утром и вечером конвой выводил арестанта в уборную и на краткую прогулку.
Его переодели, а Долгов, по моей просьбе, без лишней огласки достал всё, о чём просил Моисей.

— Здравствуй, Моисей.
— Здравствуйте, ваше сиятельство.
— Ты всем доволен? Всё предоставили?
— Так точно, всё. Только бумагу качественную подобрать не удалось, — он довольно улыбнулся. — Но подделку распознает лишь специалист, да и то не всякий. Вот, извольте взглянуть.

Моисей продемонстрировал пятирублевку и десять франков.
— Учитывая, какой инструмент был под рукой… — Он показал мне набор стальных перьев собственного изготовления.

Я взял купюру. На первый, да и на второй взгляд — не отличить от настоящей.
— Будь у меня полный набор инструментов, станок для печати, да бумага с красками под стать — мои билеты вышли бы лучше казённых. С монетами сложнее — оборудование нужно иное, да и матрицу сделать не простое дело. А бумажные — и проще, и выгоднее.

Моисей замер, с напряжением ожидая моего вердикта.
— Убедил, — сказал я. — Буду ходатайствовать, чтобы тебя оставили в моём ведении. Если всё получится, подыщем тебе особую тюрьму — с мастерской. Молись теперь своему божку, фальшивомонетчик. — Я усмехнулся.

Я направился к Бенкендорфу в Зимний дворец. Адъютант, доложив, немедля проводил меня в кабинет.
— Прошу, ваше превосходительство.
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!
— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Проходите, садитесь, — указал шеф жандармов на кресло.

Его непривычная, нарочито простая манера насторожила меня.
— Только что имел беседу с его величеством, — начал Бенкендорф без преамбул, и голос его утратил всякую мягкость. — Я был поражён распоряжением о казни петрашевцев. А когда государь соблаговолил открыть мне автора сей идеи… поражение моё стало безмерным.

Он сделал паузу, и его холодный взгляд стал тягостным.
— Столь изощрённое наказание не пришло бы мне в голову. Все мои доводы, все усилия отвратить государя от этой затеи оказались тщетны. Его величество настаивает на сценарии с казнью и помилованием. — Бенкендорф отчеканил каждое слово: — Заявляю вам, это чрезмерно жестоко, Пётр Алексеевич. Впредь, подобные советы вы обязаны согласовывать со мной. Предварительно. Вам всё понятно?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Надеюсь мы поняли друг друга?

— Не извольте беспокоиться, Александр Христофорович. Всё произошло спонтанно на вчерашнем ужине у его императорского величества. Я не делал это преднамеренно. Император спросил, я ответил.

Бенкендорф внимательно посмотрел на меня.

— Хорошо, оставим это. Что вас привело ко мне?

Я выложил перед Бенкендорфом пять пятирублёвок и пять банкнот достоинством десять франков.

— Фальшивки, нечто подобное я ожидал от вас, Пётр Алексеевич. Очередная авантюра, грозящая большими неприятностями.

— Александр Христофорович. К чему ваше благородное возмущение и пафос. Обычная практика действенного воздействия на финансовую систему и экономику враждебного государства.

— За это во всех странах однозначно вешают.

Я с сожалением посмотрел на Бенкендорфа. — Наполеон во время своего вторжения буквально наводнил Россию сотнями тысяч фальшивых ассигнаций. Пришлось перевыпускать новые. Англия и другие страны грешат подобным и ничего. А мы, по-вашему, должны нести колоссальные убытки и благородно сносить подобное. — Грустно усмехнулся я. — Если вы столь категорично настроены против. Хорошо, выделяйте деньги из казны для нормальной работы моей конторы.

Я стал собирать разложенные на столе банковские билеты. Лицо Бенкендорфа исказилось гримасой неприятия.

— Пётр Алексеевич, как всё это я доложу его величеству? — В его голосе прозвучала некоторая растерянность.

— Александр Христофорович, даже не знаю, что ответить вам. Делать что-то, скрывая от его величества, мы не можем. Значит, придётся платить из казны. Сами понимаете, с малыми суммами затевать подобные игрища не получится.

— Я понимаю, — тяжко вздохнул Бенкендорф. — Попробую поговорить с его величеством. Надеюсь, он согласится. Хотя бы на ваши нужды. А вы гарантируете качественное изготовление банковских билетов?

— Александр Христофорович. При наличии качественной бумаги и красок, наши билеты будут лучше настоящих.

— Лучше не надо, хотя бы не хуже, вполне удовлетворит. — Тихо проворчал Бенкендорф.

— Александр Христофорович, мы с вами прекрасно понимаем, что найти нужные слова сможете только вы. Я предлагаю один из вариантов. Поверьте, это очень действенный способ. Поэтому все известные вам страны активно используют его.

— Вот так всегда, граф, навалите кучу проблем, а мне приходиться сглаживать углы и уговаривать императора, принимая на себя всё его неудовольствие. — С досадой проворчал Бенкендорф.

— Да, Александр Христофорович, чуть из головы не вылетело.

Я достал из папки портрет Бенкендорфа, нарисованный по памяти. Он надолго замер, созерцая своё изображение. Портрет вышел удачным — почти фотографическое сходство, и, судя по молчаливому вниманию, явно пришёлся ему по душе.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Признаю ваш талант. Удивительная манера… Никогда не видел подобного. Как всегда, необычно и изящно.

— Рад, что работа вам понравилась, — я сделал лёгкий поклон и собрался уже откланяться.

— Запомните, все ваши задумки — только с моего одобрения. Никакого своеволия.

— Непременно, ваше высокопревосходительство. Буду ждать вашего решения.

— Не стану об этом тревожиться, — успокоил я себя мысленно. — Моисей останется при мне и будет изготавливать документы — дело необходимое. А в свободное время можно занять его ювелирной работой. Вещь ценная и в делах наших пригодится».

— И ещё, граф, — Бенкендорф приподнял глаза, и уголки его губ дрогнули едва заметной улыбкой. — В четверг, в полдень, вам надлежит прибыть на приём к его величеству. Свободны.

Я спокойно воспринял приглашение императора. Не сложно догадаться, что будет награждать за хорошо проделанную работу.

Навестил Моисея, понимая, как он волнуется.

— Ну что, каторжник Гаврилов. На этот раз судьба не отвернулась от тебя, пока остаёшься у меня. Дальше всё зависит от тебя.

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство.

— Тебе доставили набор ювелира?

— Да, но это совсем не то. Делать ювелирку ещё куда ни шло, а вот билеты не пойдёт.

— Хорошо, составь список необходимого, постараюсь достать. Насчёт ювелирки, она тоже необходима. Золотые червонцы подойдут?

— Вполне, ваше сиятельство. А что нужно сделать?

— Тут, Моисей, тебе полная свобода. Главное — сделай нам красиво, и будет тебе хлеб с маслом.

— Я таки понял вас, ваше сиятельство, будет вам красиво, как ви просите. — Наконец-то Моисей поверил, что каторга ему не грозит.

Моё любопытство взяло верх, и я отправился во вторую экспедицию, где как раз занимались делами фальшивомонетчиков. Местный эксперт, седой и неторопливый, внимательно выслушал меня, после чего взял десять пятирублёвок. Долгие минуты он молча изучал их под лупой, щупал бумагу, сверял водяные знаки. Наконец, отложил в сторону две купюры, — одну из них я узнал.

— Эти вызывают сомнения, ваше превосходительство, — голос его звучал уверенно. — Особенно вот эта.

Сердце моё на мгновение замерло — но палец его лежал не на моей фальшивке!

— А эта… — Он слегка коснулся той самой, моей, пятирублёвки. — Бумага, пожалуй, не самого лучшего качества. Хотя, признаюсь, могу и ошибиться.

Я поблагодарил его, стараясь скрыть охватившее меня ликование.

Вернувшись в Гурово, я немедленно вызвал к себе Долгова.

— Виктор Николаевич, работа ваша достойна высшей похвалы, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — И как знак моего личного удовольствия, — Я выложил перед ним пачку ассигнаций. — Пятьсот. Надеюсь, ваши метериальные проблемы разрешились.

— Благодарю, ваше превосходительство, — он спрятал купюры.

— Теперь — к делу. В здании за корпусом нужно устроить жилое помещение и мастерскую. Для одного особого арестанта. Обеспечить всем что он попросит. Круг посвящённых: я, вы и проверенная охрана. Никто более.

— Так точно.

— Виктор Николаевич, — голос мой стал тише, но твёрже. — Это вопрос абсолютной секретности. От него зависит очень многое. Малейшая утечка — и всё насмарку. Понятно?

— Вполне, ваше превосходительство.

Семёновский плац.

Их вывели под солнце. Слепило. После каземата свет резал глаза, как нож. Пять столбов. Верёвки. Гробы, пахнущие смолой и горячим деревом. Фёдор Михайлович стоял с чувством, что всё это происходит не с ним. Зачитали приговор, сломали ржавую шпагу в знак лишения дворянского звания. Потный батюшка, что-то тихо говорящий. Раздалась команда. Достоевский увидел, как напротив него солдат поднял ружьё. Ствол был чёрным, круглым, абсолютным. Всё внутри сжалось, ушло в точку перед этим кругом. Мысли остановились. Остался только животный ужас — тихий, пронизывающий. Он попытался молиться, но слова рассыпались. Бог исчез. Остались только эти чёрные дыры стволов, смотрящие прямо в него. Время расползлось, стало тягучим и липким. Команда офицера.Залп.Он ждал удара, падения, тьмы. Но тело не упало. Только в ушах стоял звон, а в ноздри въелся едкий запах пороха. Он стоял, всё ещё живой, не понимая, почему. Потом чей-то голос: «…милость императора… смертная казнь заменена…»Не было облегчения. Не было чувств вообще. Была пустота — абсолютная, выжженная. Его уже убили. Там, в тот миг между командой и залпом. То, что осталось стоять, — была уже не личность, а оболочка. Вера, надежда, сама воля — всё это расстреляли. Он видел лица других. Спешнев смотрел в одну точку, губы его шевелились без звука. Петрашевский пытался улыбаться, но получалась гримаса. Души их были не сломлены — они были стёрты в порошок.Их повели обратно. Достоевский шёл, не чувствуя ног. Внутри была тишина. Не мирная — мёртвая. Он понимал: самое страшное не в том, что их собрались убить. А в том, что им показали возможность этой смерти. Дали заглянуть в бездну. И теперь эта бездна будет всегда внутри, под тонкой плёнкой жизни. Его воскресили, но воскресили уже другим. Тем, кто знает, что такое стоять перед строем, слышать «целься» и считать последние мгновения вселенной, которая — вот она — твоё собственное сознание. Солнце светило так же ярко. Мухи жужжали. Мир не изменился. Изменился только он. Навсегда.

День аудиенции настал. Серебряное шитьё, холодный блеск орденов, неудобный аксельбант, впивающийся в плечо, — в этом парадном великолепии я чувствовал себя чужим, словно ряженым павлином на паркете Зимнего. «Паркетный генерал», — пронзила меня досадная мысль.

Даже мои бойцы, встретившие меня в холле, почтительно выдохнули. Я видел в их глазах неподдельное восхищение и с трудом удержался от язвительного замечания — не их же вина, что этот блеск мне в тягость.

Перед самым отъездом надо мной подшутила и Катерина:

— Милый, скоро у тебя на мундире свободного места не останется, — улыбнулась она, поправляя ордена. — А ведь нас, женщин, упрекают в любви к блестящим побрякушкам…

Заметив моё замкнутое молчание, она тут же спохватилась, и в её глазах мелькнула искренняя досада:

— Прости, это была неудачная шутка.

В назначенное время я вошёл в кабинет императора.

— Здравия желаю ваше величество! — негромко поприветствовал императора.

— Здравствуйте генерал. Вы приглашены по знаменательному для вас случаю.

Вошедший полковник Лоренц открыл диплом и стал торжественно зачитывать.

— Божию милостью, Мы, Николай 1, Император и Самодержец Всероссийский…. За отлично-уседную службу и особые труды, производим генерал-майора графа Иванова –Васильева в генерал-лейтенанты со всеми правами, преимуществами и почестями сему чину присвоенными….

— Служу трону и отечеству.

— Граф, ваши труды и дела во славу отечества нашего неоценимы, мы всегда помним о вас, верном слуге трона. — Торжественно произнёс император.

Лоренц, переждав несколько минут, открыл другой диплом.

— Божиею милостью, Мы, Николай 1, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский… и прочая, и прочая, и прочая.

Великому и Дружелюбному Брату Нашему, Абдул-Меджиду 1, Императору Оттоманов, Повелителю Домусульман и Хранителю Священнейших Городов Иерусалима, Мекки и Медины… и прочая.

Изъявляя желание поддерживать и укреплять добрые отношения и дружбу, между Нами и Нашими Империями существующие, Мы признали за благо назначить к Высочайшему Двору Вашему Чрезвычайным Посланником и Полномочным Министром Нашего генерал-лейтенанта графа Иванова-Васильева, Петра Алексеевича, коего особыми качествами ума и сердца Мы вполне уверены.

И потому просим Ваше Величество верить всему тому, что он Вам от Нашего имени сообщит, и оказать ему полное доверие. Пребываем в прочем в неизменной к Вам Нашей дружбе.

Петербург. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: Николай 1.

Мир перевернулся в одно мгновение. Из строя — в самую гущу тонкой и опасной игры. Я встретился с взглядом государя — тяжёлым, испытующим, не терпящим вопросов. В этом взгляде был и приказ, и вызов, и вопрос одновременно: справишься?

Император, устав ждать моего развёрнутого ответа, прищурился.
— От чего же вы молчите, граф? Награда не по сердцу? Или чин показался мал?
Я собрался с мыслями, выбирая слова с предельной осторожностью.
— Помилуйте, Ваше Величество. Чин — высокая честь. Дело в ином… Как прикажете изъяснять свой восторг султану, если я совершенно не владею турецким языком? — рискнул я на лёгкую солдатскую прямоту.
— Османским, граф, — сухо поправил государь. — На языке османов. И это не должно стать препятствием для человека вашей компетенции. Или вас смущает иное?

Он указал на кресло и сам занял место за письменным столом. Я сел, сохраняя выправку.
— Всё смущает, Ваше Императорское Величество. Я — военный. Моя служба — иная. У меня нет времени на… дипломатические танцы. Миссия в Константинополе потребует всего внимания, оторвав от прямых обязанностей.
— Неужели полагаете, мы об этом не позаботились? — в голосе императора прозвучала укоризна. — Александр Христофорович отзывается о вас с особой похвалой. Мы вняли вашим докладам. Потому официальное представление новой службы отложено на год. Этот срок — чтобы завершить структурное формирование подразделений.

Он пристально посмотрел на меня, положив ладони на стол.
— Я внимательно изучил ваши последние выкладки. Прогнозы вашего аналитического отдела… Вы утверждаете, что Британия и Франция готовят коалицию против нас? Основания столь серьёзны?
— Вне всякого сомнения, Ваше Величество. Сведения поступили из трёх независимых, проверенных каналов. Пере проверялись и подтвердились. Удалось даже установить вероятный театр будущих военных действий: Крым и Кавказ. Удар будет нацелен на отторжение этих территорий.
— Хорошо. Мы предпримем превентивные меры по укреплению обороны Крыма, — отчеканил государь.
— Особенно Севастополя, Ваше Величество, — не удержался я. — Главная база Черноморского флота. Ключ к господству на море. Его потеря откроет врагу весь юг.

Император кивнул, его лицо стало подобно гранитной маске.
— Вы понимаете теперь истинный смысл вашего назначения. Оно — временное. На период конфликта султана с египетским пашой (Мухаммедом Али). Эта смута — наш шанс. Ваш опыт в тайной службе здесь бесценен. Вы будете действовать под легитимным прикрытием посла. Поэтому — абсолютная осмотрительность. Каждое ваше слово будет иметь вес, каждое действие — последствия. Вы наделены полным доверием и неограниченными полномочиями для защиты интересов России. Все подробности до вас доведёт Бенкендорф. Всё что вам необходимо, решайте с ним. Не подведите граф.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Я поднялся и вытянулся в струнку, чувствуя тяжесть возложенной миссии.

— Слушаюсь, ваше величество.

Что ещё я мог ответить.

Взяв дипломы под мышку, я вышел из кабинета и направился в другое крыло Зимнего дворца. Воздух здесь был другим — не парадным, а рабочим, пропахшим табаком, чернилами и тихой, всевидящей властью. Кабинет начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа.

Его фигура в кресле казалась воплощением спокойной силы. Он встретил меня не официальной холодностью, а лёгкой, чуть усталой улыбкой.
— Здравия желаю, Ваше Высокопревосходительство, — произнёс я.
— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Поздравляю. Ну что, как приняли государеву волю? — Его взгляд, острый и дотошный, мгновенно снял с меня напускную собранность.

Вдруг накатила вселенская усталость — не физическая, а та, что ломает душу после принятия судьбоносного решения.
— Благодарю, Александр Христофорович. Но с чего бы мне радоваться? — Я тяжело опустился в предложенное кресло. — Вы знали. Обо всём. О посольстве.

— Разумеется, знал. — Бенкендорф отложил перо, сложив руки на столе. — И имел продолжительную беседу с Его Величеством. Решение это его, личное и обдуманное. И я его всецело поддерживаю. Вы же сами в последнем докладе изложили, что наша политика в отношении Порты в последние годы стала… невнятной. Мы упускаем нити влияния, нас оттесняют. Так?

— Можно подумать, вы только сейчас это обнаружили, — вырвалось у меня с непривычной досадой. Я смотрел в сторону, на тёмный шкаф с папками. — А теперь вдруг спохватились и решили одним махом всё исправить, послав строевого генерала играть в дипломатию. Поздно. И едва ли имеет смысл.

— Довольно, Пётр Алексеевич, — его голос остался ровным, но в нём появилась сухость. — Приказ отдан. Его не обсуждают, его выполняют. Философствовать будете в Константинополе. Здесь же мы должны решить, как вы будете действовать.

Я вздохнул, потер переносицу. Чёрт возьми, он прав. Обиженным тоном делу не поможешь.
— Будем действовать по принципу девицы, которую насилуют.
Он приподнял бровь, в его глазах мелькнул неподдельный интерес, смешанный с лёгким шоком от такой откровенности в своих стенах.
— И какой же? — спросил он без тени улыбки.
— Если уж насилие неизбежно… расслабься и постарайся получить удовольствие.

В кабинете повисла тишина. Затем Бенкендорф фыркнул. Ещё раз. А потом его плечи затряслись, и тихий, хриплый смех перерос в откровенный, хрюкающий хохот. Он закинул голову, вытирая выступившие слезы, и хохотал так, будто давно не слышал ничего смешнее. Всегда поражался: самые простые, и даже циничные, шутки из моего прежнего времени вызывали здесь такую бурную, почти истерическую реакцию.

Я терпеливо ждал, пока спазмы смеха утихнут, наблюдая, как этот могущественный и всеведущий человек пытается отдышаться, по-прежнему потирая ладонью щёку.
— Ох, Пётр Алексеевич… — выдохнул он наконец, всё ещё всхлипывая. — Вот уж точно… дипломатический язык! Запомню. Но шутки шутками… А теперь давайте говорить серьёзно. О ваших новых полномочиях, инструкциях и о том, что мы действительно знаем о готовящейся против нас игре…

Дома сразу прошёл в кабинет графа.

— Добрый вечер, Дмитрий Борисович! — поздоровался я без радости в голосе и протянул ему дипломы.

— Поздравляю, Пётр, твоё восхождение к вершинам власти просто удивительное. Не знаю никого, кто смог бы так быстро возвыситься. — Он отложил диплом о присвоении мне чина генерал-лейтенант. Только начав знакомиться со вторым, он крякнул и с удивлением посмотрел на меня.

— Признаться, очень неожиданно. Не могу понять мотивы его величества. М-м-да. Дай подумать. — Граф погрузился в размышления.

— Нессельроде?.. Граф Орлов? — размышлял Васильев вслух. — Князь Белозерский?.. Нет… Выходит, Пётр, после твоего доклада и нашего анализа обстановки в Порте у его величества нет человека, кто бы мог проводить нашу политику у султана в Константинополе.

Думаю, твоё назначение связано с конфликтом султана и Египетского паши. Надеюсь, временное назначение?

— А то вы не знаете, Дмитрий Борисович, у нас всё временное плавно переходит в постоянное. И сидеть мне там, пока ещё где-нибудь не треснет в империи.

Граф с жалостью посмотрел на меня.

— Пётр, прекрасно понимаю твоё настроение. В самом начале я предупреждал тебя, обратной дороги не будет. Можно, конечно, подать в отставку, но это не решит проблемы. Тебя отзовут и всё равно заставят выполнить поручение. Ты стал доверенным человеком в ближнем окружении императора. Или ты служишь с честью и достоинством, или опала, забытьё и жалкое существование.

— Это в вашем понятии жалкое существование. Я же опалу вижу как манну небесную. Тишина и покой на душе. — Усмехнулся я. — Впрочем, придётся ехать, и поэтому, Дмитрий Борисович, обрисуйте мне обстановку в Константинополе. Кто есть кто и с чем его едят?

— Вот это другое дело, ваше высокопревосходительство, — улыбнулся граф. — Как гласит ваше замечательное выражение: «Нашим братьям туркам глаз на жопу натянем и моргать заставим».

Я выпал в осадок и с изумлением смотрел на графа, пытаясь вспомнить, когда я такое говорил. У меня появилось смутное подозрение, а не приложил ли к этому назначению свою руку этот старый лис.

Конец 9 книги.