Машина еще немного проползла вперед, почти уткнулась низким бампером в бордюр, за которым начинались посадки молодого ельника, и, устало выдохнув, остановилась. Никита посочувствовал своей старушке «Ниве». Почти три часа езды от города до санатория она мужественно пыталась соревноваться на дороге с молодыми красавцами-автомобилями и даже смогла один раз обогнать зазевавшийся на светофоре «Форд». Ненадолго, конечно. Опомнившись, «Форд» рассерженно газанул и быстро скрылся за ехавшим по крайней полосе грузовиком. Но минута триумфа запомнилась и все еще бодрила.

Никита вышел на парковку, пару раз присел, разминая ноги, огляделся и кивнул. Все как и рассказывали коллеги из управления МВД города: несколько современных корпусов, окруженных разросшимся сосновым бором. Еще неподалеку протекает Волга, есть пляж, подворье с таверной под старину, где подают вкусное мясо в горшочках, и даже вертолетная площадка — правда, уже заброшенная. Пахло смолой, хвоей и переработанным бензином от дремавшей у бордюра «Нивы».

Подхватив сумку с вещами, Никита побрел к корпусам по аллее между двумя рядами высоченных сосен. Он не торопился. Приятно было насладиться покоем, без бесконечных авралов и вызовов на ковер к начальству.

Свою работу Никита любил, хоть иногда сильно уставал от обилия документов и отчетов. Еще в школе он увлекался логическими построениями Шерлока Холмса и считал, что может не хуже знаменитого сыщика разгадывать головоломки. Он даже три года посещал музыкальную школу, где учился играть на скрипке, копируя увлечение великого детектива. Позже Никита стал изучать химию по найденным неизвестно где старым журналам, и мать, раздраженная бесконечной вонью из комнаты сына, подсунула ему отзывы на сериал про другого сыщика — Коломбо. Есть способ справляться с бедой, когда клин клином вышибают, — такой был у матери план. Потом она признавалась подругам, что лучше бы сын оставался Шерлоком, тот был хотя бы стильным парнем и не стеснялся своего умственного превосходства перед другими. Никита же стал одеваться под Коломбо, почти нелепо, и улыбаться как дурачок — ему казалось, что так было легче узнавать чужие секреты. Он без отдыха тренировал знаменитый метод Коломбо: логику и наблюдательность. А еще во всем пытался найти мотив: меняя формулировки вопросов, выпытывал у матери, пришедшей из магазина, почему она купила этот сыр или хлеб, а не другой и в честь чего сегодня надела платье, а вчера — блузку с брюками.

Сын быстро взрослел, не играл со сверстниками во дворе, не было и двоек за поведение в школе. Никита учился в седьмом классе, когда отец ушел в другую семью. Глядя, как мать сквозь слезы смотрит на собирающего вещи отца, Никита подошел к ней и объяснил громко, четко и доходчиво, что им будет отлично жить вдвоем. Никаких скандалов, недомолвок и страхов, придет вечером муж или останется ночевать у другой, понравится ли ему ужин, не будет ли он раздраженным и грубым с ребенком, то есть с ним, Никитой. «О чем ты горюешь?» — искренне удивился Никита, обращаясь к матери. Он отобрал сумку у ошарашенного отца, отнес ее за порог, а потом захлопнул за ним дверь и заявил: «Именно сейчас и начнется счастливая спокойная жизнь». С тех пор мать никогда не позволяла себе зависеть от кого-то, сама вырастила сына, сама заново выстроила жизнь.

…Следуя за указателями, по «Тропе здоровья номер один» Никита добрался до входа в главный корпус.

В санаторий Никиту отправило начальство после того, как на планерке он не смог разогнуть спину из-за долгого сидения. Три года без отдыха, да еще старая травма — результат драки с задержанным, — вот и итог. Врач, осмотрев спину Никиты, удрученно развел руками: «А что вы хотели, друг мой? Сейчас молодые люди стали болеть намного раньше. В вашем возрасте некоторые уже постоянно пьют таблетки от давления, а в наше время их прописывали только старикам. Лечите позвоночник, старший лейтенант, иначе придется ходить на костылях».

В прохладном вестибюле наметанный глаз сыщика сразу подметил признаки беспорядка: персонал не ходил, а бегал, возле ресепшен толпились отдыхающие и встревоженно переговаривались. Никита, стараясь не привлекать внимания, остановился и прислушался.

— Говорят, молодой совсем мужик-то…

— Врач виноват, что-то не то назначил, а сестра вколола, вот и помер!

— А кто у него врач?

— Вроде Герман Вениаминович, нейроортопед.

— У меня тоже он. А показался грамотным. Назначения все мне нравятся. Нравились. Пойду к главврачихе, потребую поменять. У меня тоже сердце пошаливает.

Никита встрепенулся. Герман Вениаминович? Редкое имя. И, решительно растолкав отдыхающих, он обратился к хорошенькой блондинке, растерянно выглядывающей из-за стойки ресепшен.

— Здравствуйте. Вот мои документы. Оформите меня, милая девушка, поскорее. Я долго добирался из города и очень устал.

Девушка схватила протянутые Никитой бумаги, словно утопающий соломинку. Наверное, ей хотелось поскорее взяться за привычные обязанности, чтобы не отвечать на вопросы испуганных отдыхающих. Бегло просмотрев первые листы, она с разочарованным видом протянула их обратно Никите.

— У вас направление из ведомственной поликлиники, нужна виза главврача. А у нас… происшествие. Она не принимает. Вы подождите в лобби-баре, когда Лариса Сергеевна освободится, я сразу сообщу. В баре готовят вкусный кофе.

— Лучше сообщите, где найти вашу Ларису Сергеевну. Я думаю, она будет рада меня увидеть. Пока еще к вам доберется бригада для расследования инцидента. А я вот он, уже прибыл. Вы же прочитали мои документы.

Было видно, что девушка колеблется.

Никита улыбнулся. У него была добрая, немного глуповатая улыбка, и он ею пользовался, когда нужно было усыпить бдительность свидетеля или подозреваемого. «Что с меня взять? — как бы говорил он, улыбаясь. — Я безобидный простак и не причиню никому вреда». Уловка сработала и сейчас. Девушка тоже улыбнулась, с облегчением отдала Никите бумаги и нацарапала на маленьком листочке три цифры.

— А вещи можете у нас оставить. Отдыхающие так часто делают, когда автобус ждут или номер еще не убрали.

В кабинет Ларисы Сергеевны Никита зашел сразу, едва постучав. И заранее натянул на лицо свою нелепую улыбку, на всякий случай. На самом деле ему хотелось подсмотреть реакцию главврача в момент, когда та не ожидает появления посетителя. Сразу будет ясно, как она оценивает произошедшее событие. Такие эксперименты приносили обычно очень важную информацию.

В комнате, казалось, воздух был наэлектризован. От двух человек, стоявших друг против друга, разве что искры не отлетали в разные стороны. Ухоженная женщина с волосами модного в этом сезоне медово-карамельного оттенка, с помадой натурального розового цвета на четко очерченных губах с виду была невозмутима, только серые выразительные глаза ее полыхали гневом. А мужчина напротив, сжав кулаки, бросал ей в лицо ругательства. Появление Никиты сработало как разряд. Оба отшатнулись друг от друга. Женщина машинально провела рукой по волосам, проверяя, не выскочил ли локон из безупречной прически, а мужчина одернул сбившийся набок галстук и, отвернувшись, сунул руки в карманы белого халата. Разглядывать его было бы сейчас совсем некстати. А он очень интересовал Никиту.

— Кто разрешил? — ледяным голосом поинтересовалась женщина, прошла к окну и села за офисный стол, обозначив таким образом, что она хозяйка кабинета.

— Вы — Лариса Сергеевна, главврач? А у меня бумаги вот… — Никита приблизился к столу и положил на него свои документы. — На ресепшен приказали у вас завизировать.

— Подойдите позже, я занята.

— У вас тут произошло преступление? А я как раз из полиции. Вы посмотрите, посмотрите документы.

— Почему сразу преступление? Врачебная халатность…

— Приведшая к смерти пациента. А может, врачебная ошибка. Статьи разные. И наказание тоже.

— Наш патологоанатом разберется.

— Вы хотите сказать — судмедэксперт. Внезапная смерть и так называемые врачебные дела находятся в ведении судмедэксперта, уважаемая Лариса Сергеевна. Кроме того, патологоанатом вам подчиняется, а судмедэксперт — нет.

— Намекаете, что выводы моего подчиненного будут зависимы?

— А кто был лечащим врачом умершего?

Лариса Сергеевна с усмешкой указала на мужчину, который так и стоял, отвернувшись к стене.

— Знакомьтесь. Герман Вениаминович. Врач-нейроортопед. Наша звезда, так сказать. Отдыхающие специально приезжают ради лечения у него. Вы зашли, когда мы выясняли отношения. Извините за эту сцену. Такой скандал в моем санатории впервые. Я отстраняю Германа Вениаминовича от работы на время выяснения обстоятельств смерти пациента.

Мужчина повернулся и в упор взглянул на Никиту. Тот не отвел глаз.

— Вы что, знакомы? — Лариса Сергеевна с подозрением оглядела обоих.

— Приходилось встречаться. — Герман усмехнулся невесело. — Тебе не повезло, Лара. Этот человек ни за что не будет плясать под твою дудку, как пьяница-патологоанатом Алексеич.

— Мы учились некоторое время в одной школе, — сообщил Никита, разведя руками. — Это было давно.

— Что ж… — Лариса Сергеевна испытующе посмотрела на Никиту, изучила еще раз его служебное удостоверение и, кажется, смирилась с его появлением. — Герман проводит вас, товарищ старший лейтенант, к месту происшествия и все подробно расскажет. Потом попрошу с докладом зайти ко мне.

Никита аккуратно прикрыл за собой дверь в кабинет главврача и только потом повернулся к ожидавшему его Герману.

— Здравствуй, Герман.

— Привет, Коломбо.

— Твое прозвище последовало за мной из школы в Академию МВД, а потом и на место работы. Странно, что ты его еще помнишь.

— Я не забываю людей, которые когда-то подвергли меня унижению. Как говорится, я не злопамятный, просто злой и память у меня хорошая. Вижу, ты совсем не изменился. Косишь под простачка и такой же зануда.

— Ты тоже не изменился. Красивый самоуверенный сукин сын… А куда вы труп дели?

Никита, уязвленный тем, что его назвали занудой, специально напомнил Герману, кто тут главный. Тот даже не замедлил шаг.

— У нас, как и во всех приличных врачебных заведениях, есть морг. Обычно он пустует, но вот пригодился.

— Не хочешь мне ничего рассказать?

— Боже упаси, Коломбо! Сам, все сам. Я буду отвечать на твои вопросы. По возможности коротко. Только… — Герман остановился, повернулся к Никите и больно ткнул его кулаком в грудь. — Вдова ни в чем не виновата, понял?

— Разберусь.

— Ты не так разбирайся, как тогда в школе! — вдруг вспылил Герман. — Не забудь, ты проверяешь, от чего наступила смерть, из-за врачебной ошибки или врачебной халатности. Дина ни при чем. Она пациент, а не врач.

— Разберусь.

— Ну, вот номер Дины и Бориса Соловьевых. Мне с тобой зайти?

Никита не успел ответить. Мимо них промчалась девушка в летнем сарафанчике, на котором от быстрого движения весело шевелились рисунки васильков, ромашек и желтых солнц. Она прошмыгнула в номер, перед этим кинув Герману «привет».

— Сестра Дины. Младшая. Тоже здесь отдыхает. Еще с ними тетя. О, а вот и она.

По коридору к номеру, возле которого стояли Никита и Герман, спешила миловидная миниатюрная женщина лет сорока. Тревога плескалась у нее в глазах, рот что-то шептал, руки беспорядочно одергивали на ходу светлый пиджачок, надетый на льняное платье.

— Это правда, Герман? Борис умер? Ты знаешь, что с Диной?

Герман только указал рукой на дверь и промолчал.

Скользнув напряженным взглядом по Никите, женщина скрылась в номере. В воздухе остался аромат разгоряченного тела и дорогих духов.

— Что ж, вся семья в сборе. Кроме Бориса, конечно. Можешь начинать свои допросы. Ты так и не ответил: мне с тобой зайти или я пока свободен?

Никита молча подтолкнул Германа к двери, и тот вошел внутрь.

Герман называет вдову Диной, ее младшая сестра в платье с васильками и солнцами с ним здоровается, тетя говорит ему «ты». То есть старый школьный недруг Герман был не просто лечащим врачом умершего. Никаких «я пока свободен» не будет.

Никита решил сначала позвонить начальству, доложить о том, что здесь произошло, и попросить, чтобы быстрее прислали труповозку, а то расторопная и властная Лариса Сергеевна после выступления Никиты на тему разницы между патологоанатомом и судмедэкспертом захочет замять скандал.

Позвонив, Никита вошел в полумрак номера вслед за Германом. Задернутые шторы вздулись пузырем от сквозняка и тотчас опали, когда дверь закрылась. В номере были две кровати. На одной из них сидели три женщины с напряженно сцепленными друг с другом руками. От внимания Никиты не ускользнуло, что кровати разделяли тумбочки, хотя в семейных номерах спальные места обычно находились вместе. Номер был двухкомнатным. В соседней со спальней гостиной было светло: виднелся мягкий уголок, журнальный столик и телевизионная панель на стене.

— Герман, что тебе сказала Лариса? — Миниатюрная тетя вдовы в льняном платье, оказывается, знает не только Германа, но и главврача, и, судя по тому, что назвала только имя, без отчества, с ней она тоже на «ты». Все интереснее и интереснее. Никита хотел представиться, но Герман его опередил:

— Паша, это следователь. Он прибыл в санаторий отдыхать, но вот как раз попал под руку главврачу в связи с… происшествием.

— Как — следователь? Разве не будет просто врачебной комиссии? Полиция — это же когда… что-то криминальное? — Девушка в сарафане подтянула ближе руку сестры, которая, казалось, вся заледенела и смотрела не отрываясь на Германа.

— Меня зовут Никита. — Никита вышел вперед, закрывая собой Германа, отчего вдова вздрогнула и уставилась в пол. — Я так понимаю, что здесь собрались все, кто близко знал покойного и может ответить на мои вопросы?

— А почему вы будете нас расспрашивать? Вы такой же отдыхающий, как и мы! Приехали по путевке лечиться? — Женщина в платье с васильками и солнцами наставила на Никиту палец.

Никита улыбнулся добродушно-глуповато, отчего брови собеседницы поползли вверх.

— А вы хотите, чтобы сюда приехала следственная бригада, провела обыск, допросила всех официально, вызывая по очереди в кабинет, который выделит главврач? Чтобы вы под пристальными взглядами других отдыхающих шли в этот кабинет? Я могу уйти. Но предлагаю более комфортный способ докопаться до правды.

Никита оглядел по очереди всех присутствующих, кроме Германа: тот так и стоял за спиной.

— Я заменю пока следственную бригаду, вы расскажете мне, что знаете. Через пару часов тело Бориса заберут, и спустя время, необходимое судмедэксперту для вскрытия, мы будем точно знать причину смерти.

— Коломбо… то есть Никита хочет сказать, что такая внезапная смерть могла быть и криминальной, например от отравления. Всем сказали, что был сердечный приступ, но это для того, чтобы унять панику среди отдыхающих. Я бы согласился со старшим лейтенантом, дамы. Так мы все сможем избежать назойливого внимания. Если будет доказана врачебная ошибка, я надеюсь, мне бывший одноклассник скажет об этом первым.

Герман обошел Никиту и повернулся к нему лицом. Теперь они стояли друг против друга.

— Ты уже понял, что я не сбегу?

Никита кивнул.

— Что ж, давай я представлю тебе всех?

— Давай.

— Тетя. Ее зовут Паша. И это полное имя, по паспорту. Паша, ты хочешь, чтобы тебя называли вместе с отчеством? Паша Ивановна?

— Вот еще. Хватит и на «вы», — фыркнула Паша.

— Сестры Дина и Туся. Туся — это производное от Наташи. Наташа-Натуся-Туся.

Дина неожиданно поднялась и, не размыкая рук, потянула за собой сестру и Пашу. Она оказалась высокой, и, несмотря на зашторенные сумерки, Никита хорошо рассмотрел ее нежное заплаканное лицо.

— Давайте пройдем в гостиную. На эту кровать не садитесь, это Борис здесь… был, когда я утром пришла. Мертвый.

В гостиной сестры и тетя расположились также втроем на большом диване. К креслу напротив подошел Герман, снял белый халат, небрежно бросил его на спинку, потом с независимым видом уселся в кресло и закинул ногу на ногу. Восемь пар глаз уставились на Никиту. Смотрели по-разному: Герман насмешливо, Туся враждебно, тетя словно изучала непонятный предмет, неведомо как появившийся в номере, где ему не место, а вот Дина… Дина чего-то боялась. Она уже не держала за руки тетю и сестру, а сжала ладони вместе, унимая легкую дрожь. Что ж, с вдовы и решил начать свой опрос Никита.

— Вы сказали, что пришли утром и обнаружили труп.

Дина вздрогнула. Герман тоже дернулся, но промолчал.

— Это значит, что вы не ночевали в номере?

— Мы поругались вечером накануне.

— Так поругались, что ночь провели не в номере?

— Коломбо, ты бы сбавил тон, а то мы подумаем, что ты сейчас на что-то намекаешь, — не выдержал Герман.

— Я ночевала у Германа, — выпалила вдруг Дина и, вздернув подбородок, с вызовом взглянула на Никиту. Тетя Паша тихо ахнула. Туся с изумлением посмотрела на сестру.

— То есть, поссорившись с мужем, вы ушли к Герману и провели у него всю ночь? Причину ссоры я могу узнать?

Никита был уверен, что за Дину вступится ее любовник, но в бой кинулась Туся. Она вскочила и сдернула с Дины газовый непрозрачный шарф, накинутый поверх платья. Дина, стесняясь, обхватила руками плечи, но темные пятна синяков скрыть не смогла.

— Вот! — Туся сунула под нос Никите скомканную газовую ткань и произнесла, вспыхнув от негодования, отчего ее лицо с пухлыми щеками стало похоже на дозревающий помидор. — Этого гада бог наказал! Какой-нибудь банальный инфаркт, ничего криминального! Вы когда-нибудь били женщин, Коломбо?

— Это следствие ссоры, правильно я понимаю? — Никита с невозмутимым видом отобрал у Туси шарф и отдал Дине, которая сразу укуталась и неопределенно кивнула, то ли согласилась, то ли нет. — А я спрашивал про причину.

— Я предложила мужу развестись.

Снова тихо ахнула тетя. А Туся неожиданно засмеялась и подняла вверх большой палец. Она так и стояла возле Никиты, отчего тот испытывал непонятное удовольствие.

— Наконец-то! Надо было меня позвать на этот разговор. При мне твой козел не посмел бы распускать руки.

Дина слабо улыбнулась сестре и снова покачала головой, то ли соглашаясь, то ли нет.

— А где ты живешь, Герман? Здесь, в санатории? — поинтересовался Никита.

— Медперсоналу выделяют служебное жилье. В поселке неподалеку. Автобус утром и вечером развозит работников. Но я езжу на своей машине.

— Вечером накануне ты был еще на работе? Или Дина позвонила, и ты за ней вернулся в санаторий?

— Дина не сказала мне, что попросит развода у мужа. Но я предполагал что-то такое. — Герман покрутил пальцами у лица. — И сидел в кабинете, надеялся, что она ко мне придет. Дождался, успокоил и повез домой. Из квартиры всю ночь не выходили, если тебе нужно алиби. Утром мы приехали к завтраку и к началу процедур. Дина пошла переодеться, увидела мертвого Бориса, закричала. Дежурная медсестра прибежала посмотреть, что за шум, потом позвонила Ларисе. Так все и закрутилось. По распоряжению Ларисы мертвого Бориса быстро отнесли в морг, пока отдыхающие были на процедурах и корпус пустовал. Но слухи расползлись. Меня Лариса вызвала к себе, ну ты видел. Когда главврач ругается, это страшно. Ее тут все боятся. По струнке ходят. Думаю, если бы не твой приезд, меня бы ожидала быстрая публичная казнь за врачебную халатность и такое же быстрое увольнение с работы по статье. Но санаторий бы точно избежал позора. Я думаю, Коломбо, тебе еще придется столкнуться с Ларисой. Она ничего не выпускает из своих цепких рук. Скорее всего, уже позвонила в управление МВД города. Ваши сотрудники здесь отдыхают по договору. Тебе предложат не вмешиваться. Не порть себе карьеру. Или ты как раз и хочешь доказать, что я мразь и убийца, а ты был прав тогда, во время школьного разбирательства?

— Вы что, вместе учились? Какие-то школьные счеты? — Туся брезгливо отодвинулась от Никиты, а потом совсем ушла и села на подоконник. Никита почувствовал рядом пустоту, немного расстроился, но виду не подал. Наоборот. В ход пошла его глупая улыбка «что с меня взять?».

— А где всю ночь были вы, Паша?

Паша, которая продолжала смотреть изучающе, правда, теперь на Тусю и ее передвижения, встрепенулась и перевела взгляд на Никиту.

— В смысле? Я… в своем номере. Утром сходила на завтрак и пошла принимать грязевые ванны. А когда процедура закончилась, услышала разговоры медсестер и прибежала сюда.

— Да, да, Коломбо, у нас с тетей тоже алиби. Мы снимаем один номер на двоих. И я тоже всю ночь не выходила. Правда, тетя?

Паша отвела глаза, но уверенно кивнула, подтверждая слова Туси.

— Так что умойтесь, сыщик. Мы ни в чем не виноваты! И никто еще не доказал, что это было убийство. — Туся спрыгнула с подоконника и снова села рядом с тетей и сестрой. — И какое еще убийство, отравление, что ли? Сердечный приступ, точно говорю. Поорал на жену, оставил страшные синяки на руках, испугался последствий. Да, да. Нечего улыбаться, словно вам по голове только что стукнули и вы не помните даже, как вас зовут. Наш Борис очень боялся, что все увидят его истинное лицо: абьюзера и шантажиста. Думаете, это первые синяки у Динки? Конечно, нет. А вот пошла бы она сегодня на ванны, разделась, а у нее плечи и руки черные от ударов. Конечно, никто молчать не будет. Здесь же принято обсуждать отдыхающих… Да, Герман? И найдутся знакомые знакомых в городе, где козел работает. Такая поднимется шумиха! Уважаемый чиновник, а жену бьет. Так бьет, что она даже решилась на развод. Вот он и перенервничал, сердце не выдержало.

— Герман, у твоего пациента было больное сердце?

Никита не ответил Тусе и был рад, что нашел в себе силы сопротивляться. А очень хотелось пойти на поводу. Со светло-русыми кудряшками вокруг пунцового лица, в сарафанчике с васильками и солнцами, она была очень хороша. А говорила так, что хотелось слушаться и повиноваться. Да она и привыкла, похоже, к повиновению окружающих. Ишь, таращится своими черными глазищами, удивляется, что ее выслушали, но продолжают расследование. Мы уже такое проходили, правда, давно, еще в школе. Но иммунитет получился на всю жизнь.

— Герман?

— Сердечная недостаточность. Я направлял его на консультацию к кардиологу. Тот посоветовал лекарство. Я выписал маленькие дозы, можешь проверить у процедурной медсестры. Борис ходил каждый день к ней, она выдавала ему таблетки. Мои назначения: никаких ванн, только массаж, бассейн, оздоровительная гимнастика и прогулки по тропе здоровья номер один, самой легкой, без горок и спусков.

— Какие у тебя отношения с кардиологом?

— Прохладные.

— А с процедурной медсестрой?

Герман вспыхнул. Его взгляд заметался.

— Ты мне надоел, Коломбо! Проверяешь, кто мог мне отомстить?

— Или с кем ты мог быть в сговоре.

Теперь восемь пар глаз смотрели на Никиту одинаково — возмущенно. Надо же. Прям круговая порука.

— Давайте представим, что произошло все-таки убийство. — Никита, чтобы не смотреть на Тусю, принялся расхаживать по гостиной. — Что у нас в главных правилах детективов? Мотив и возможность. Мотивов, как я вижу, хоть отбавляй. Герман и Дина были любовниками, а муж не давал развод. Это очень веская причина для убийства.

Никита холодно посмотрел на вскинувшего голову Германа.

— Двое уже под подозрением.

— Дина ни при чем. — Взбешенный Герман следил за Никитой, готовый кинуться в драку.

— Ну как же? А ссора, во время которой муж ее ударил и, безусловно, унижал, обзывая гадкими словами. Не правда ли, Дина? Обзывал же? По словам сестры, Борис делал так не в первый раз. А потом говорил, что любит и боится вас потерять, да? Манипулирование — это форма насилия. Муж внушил вам, что его надо ценить, и только сейчас вы начали прозревать, что все не то, чем кажется. Но одной вырваться из семейного круга было не под силу. Пылкая сестра не в счет. Зато у вас появился защитник. И вы смогли освободиться от мужа.

— Ты забываешь про алиби, Коломбо, — процедил сквозь зубы Герман.

Дина закрыла лицо руками. Послышались рыдания.

— Теперь вы, Туся, — не отвечая Герману и сделав вид, что не замечает страданий Дины, продолжил Никита. — Почему вы назвали Бориса шантажистом? Не хотите ни в чем признаться? Только тем, что он бил вашу сестру, такую первосортную ненависть не заслужить. Может, поделитесь? Здесь вроде все свои.

Туся сжалась на диване. Потом встряхнула кудряшками и с вызовом крикнула:

— А если бы у вас был близкий зависимый человек, над которым бы издевался подонок? Вы черствый, как сухарь!

— Значит, не поделитесь. А вот и тетя Паша, которая обожает своих племянниц настолько, что, пожалуй, даже признается в том, чего не совершала. Я же правильно понял, что в ночь, когда умер Борис, Туся не все время была в номере? Она куда-то выходила?

— Я… Я выходила, когда Туся спала. — Тетя испуганно смотрела на Никиту, ее руки принялись суетливо одергивать пиджачок и перебирать складки платья.

— Что ты врешь, тетя Пашка! — Туся вскочила и встала перед Никитой. — Я бегала на свидание. Есть тут один военный, бравый такой майор, ухаживает за мной.

Никита посмотрел в горящие враждебностью черные глаза-омуты и непреклонно резюмировал:

— У вас и у тети внезапно рассыпалось алиби. А алиби Дины, которое подтверждает Герман, а она подтверждает его алиби, вообще не может быть железным. Любовники просто прикрывают друг друга.

Никита дошел до подоконника и оперся на него. Теперь его лицо оказалось в тени, а четверым подозреваемым в глаза безжалостно светило полуденное солнце.

— Не пугай, Коломбо… Это его детективные штучки, дамы. Он и в школе постоянно ходил, всех допрашивал, а потом делал тупые выводы.

— Расследовал, кто написал матерные слова на доске? Или кто стащил экзаменационные вопросы из кабинета директора?

— Или кто украл кольцо с бриллиантом у королевы класса.

Никита, до этого чувствовавший себя вполне комфортно, вздрогнул.

— Я потом все исправил.

— Но невиновного исключили из школы.

— Ты специально сбиваешь меня с толку, Герман? Здесь произошло убийство. Я это чувствую и должен найти преступника. Не защищай своих прекрасных дам. Тебя по закону вообще можно задержать до получения результатов экспертизы и подтверждения алиби. Ты — главный подозреваемый. А дамы вполне могут быть твоими сообщницами. Обе любят и жалеют Дину. Если завтра эксперт подтвердит отравление, то будет возбуждено уголовное дело, следственная бригада приедет обязательно и тебя точно задержат. У вас всего сутки, чтобы я разобрался, что случилось на самом деле. Для этого мне нужно знать, как это так интересно получилось, что вы все оказались в санатории одновременно с жертвой. Может быть, это сговор? С кого начнем?

Туся, словно ученица на уроке, подняла руку.

Тусе снился сон. Двери вагона метро с лязгом закрылись, зажав ее лицо. Почему-то только лицо. Туся как будто видела себя со стороны, но не удивлялась тому, что остального тела нет. Лицо ее волновало гораздо сильнее, ведь на скулах могли остаться грязь или ссадины. Вагон поехал. Туся надеялась, что хоть кто-то кинется ей помогать, позовет на помощь, хотя бы схватится за стоп-кран. Но люди пялились и молчали.

Она дернулась и проснулась. Фу, какой неприятный сон. Туся даже брезгливо потрогала щеки там, где их касались двери. Тетя бы сказала, что сон вещий. У нее все сны вещие. Туся задумалась. Пожалуй, если предположить, что две половинки створок — это два ее нынешних кавалера, которые требуют слишком большого внимания к себе, не дают свободно вздохнуть и хотят, чтобы Туся тратила на них все свое время, то, возможно, это знак, чтобы их бросить, иначе разразится катастрофа?

Она нащупала телефон, лежавший у подушки, и посмотрела, нет ли от тети звонков или сообщений. Вот тоже забота: Паша умчалась в санаторий четыре дня назад — и не пишет. Что они с Динкой должны подумать? Может, ей дали плохой номер или не назначили массаж, на который она очень рассчитывала? А вдруг там что-то случилось? И вообще, Паша постоянно попадает в разные истории. Правда, выпутывается из них мастерски. Но все равно, с тех пор как они с Динкой осиротели, тревога, что все повторится и они вдруг останутся одни, терзала Тусю каждый вечер, если сестра или тетя не отписывались в соцсетях. Ничего особенного и не нужно, только «все ок» или «спокойной ночи», но тетя постоянно нарушала договоренности, а вот Динка нет. Может, она лучше понимала Тусю, а может, просто характер такой. Она же по гороскопу Дева. У нее все по полочкам, идеальный порядок в доме, всегда с собой аптечка на разные случаи жизни.

Туся потянулась в кровати и решила, что сначала нальет себе кофе, чтобы приготовиться к повествованию тети. Паша будет восторгаться красотами природы, рассказывать про свои проблемы, а Туся, слушая ее, прихлебывать утренний бодрящий напиток и время от времени вставлять междометия и слова-связки вроде «да ты что?», «ух ты», «расскажи подробнее», «да ладно» и всякую другую фигню. Туся научилась этому в своей ветклинике. Женщины приносили питомца и долго и нудно рассказывали, что он не то съел, не тем покакал и вообще сегодня грустный. Туся, не прерывая излияния хозяек, кидала такие же междометия и слова-связки, а сама в это время быстро осматривала животных, обрабатывала раны, улыбалась им в хитрые морды, которые будто заговорщицки подмигивали Тусе: мол, как тебе моя? Сумасшедшая, да?

Кофе в турке, закипая, наполнил кухню фантастическим ароматом. Умывшись, Туся в пижаме и накинутой на плечи длинной вязаной кофте вышла на балкон, уселась в плетеное кресло и, прежде чем звонить Паше, набрала номер телефона сестры.

— Тебе тетя не звонила, как она в санатории устроилась?

Так тоже бывало. Паша писала Динке, полагая, что та поделится сообщением с сестрой. Но в этот раз тревога Туси оказалась ненапрасной.

— Тоже не звонила? Ну точно, приключений на одно место нашла!

— А может, правда что-то не так, вот и не хочет беспокоить раньше времени, пока все не устроится.

— Ну да, ну да. Сейчас ей позвоню, все узнаю. Ты уже трудишься? У меня сегодня отгул. Вчера до ночи оперировали кота. Представляешь, избили чем-то тяжелым и кинули в пакете в мусорку. Хорошо, что жители услышали, как он мяукает. Принесли к нам уже перед самым закрытием, наша клиника ближе всех к тому дому. Глаз пришлось удалить, половину хвоста и селезенку. В общем, инвалид теперь.

— А куда вы его?

Дина, похоже, заранее приготовилась дать отпор, зная привычку Туси пристраивать подобранных собак и кошек в добрые руки, в первую очередь в руки сестры. Дина не злая и животных любит, особенно кошек, но у ее мужа аллергия на шерсть, хоть Туся особо в это не верила, из-за чего постоянно язвила и подшучивала над Борисом.

— Себе оставим. Он больше ни к кому не пойдет, людей теперь ненавидит. И имя не знаем. Будем заново придумывать. Может, Борисом назвать?

Туся ехидно засмеялась и, не дожидаясь гневной отповеди сестры, разъединила связь и набрала номер телефона тети.

Ответили сразу.

— Тетя Пашка, где твоя совесть? — пошла в атаку Туся, но ее перебил холодный властный голос:

— Доброе утро, Наташа. Это Лариса Сергеевна.

— Я так и знала! Не звонит, не пишет. У нее неприятности? Она заболела? Что случилось?

— Не пугайся. У твоей тети просто очередной роман. Бегает как молодая лань, и ее рассеянность из-за влюбленности выросла до опасных размеров. Только что пили кофе у меня в кабинете, и она изливала мне душу. Вот ушла, а телефон оставила.

— Какой роман? Она же недавно мужа похоронила…

Туся не знала, как отнестись к новости, которую со смешком преподнесла тетина подруга, главврач санатория. С одной стороны, ничего страшного, все живы-здоровы, с другой — очередной роман тети завязался как-то очень рано.

— Мужа похоронила, но в монастырь же уходить не должна. А у нас в санатории постоянно происходят романтические истории. Ну и разводы случаются. Может, воздух волшебный? — Лариса засмеялась. — Правда, поклонник Паши вызывает у меня подозрения. Работает здесь, отличный врач. Холостой, красивый и на всю катушку этим пользуется. До меня доносились слухи о его похождениях — такие мимолетные романы с пациентками. А тут сказал вдруг, что хочет жениться. Младше Паши на семь лет. Как-то это неестественно, не находишь?

— А тетя что, сразу согласилась? Замуж?

— Сказала, после того как закончится траур, ответит согласием обязательно. И то хорошо. Время есть. Может, передумает. Ну или сам жених переключится на другой объект, вокруг полно одиноких незамужних дам. Но Паша — другое дело. Она через месяц начнет вступать в наследство. Богатая вдова — лакомый кусок для таких молодчиков.

— Лариса Сергеевна, а что, ничего нельзя сделать? Как-то повлиять на нее?

— Милочка, мне некогда бегать за ней. У меня на плечах целый санаторий! И Паша, слава богу, не дура. Увлекается, да. Пять раз была замужем. Но, может, новая интрижка и к лучшему. Оправится после смерти Сергея. Очень он тяжело уходил, а Паша всю болезнь рядом, ни шагу в сторону. И тосковала потом сильно. Думаю, паниковать рано… Все, Наташа, мне пора. Передам, что ты звонила.

Весь день Туся ждала звонка от тети. Слонялась по квартире, без конца пила кофе, от которого к вечеру начало жечь под ложечкой, придумывала слова, которыми предполагала образумить Пашу. Какое еще замужество? Нет, понятно, что тетка имеет право на личную жизнь, но молодой красавец, про похождения которого знает весь санаторий? Охотник за наследством! Младше Паши на целых семь лет!

К вечеру Туся не выдержала. Уже ведь должны кончиться все процедуры? И ужин наверняка прошел. Она подвинула к себе смартфон и, злясь на себя за глупую тревогу и оттого плохо попадая пальцем в значки на экране, набрала номер телефона Паши. «Абонент недоступен» — вот что сказал в ухо Тусе равнодушный женский голос. Значит, все действительно серьезно, раз Паша, которой Лариса передала, что племянница беспокоится, не хочет общаться. Нужно срочно рассказать Динке! Она уже должна быть дома. Только бы Бориса не было рядом. Он в любом разговоре подчеркивает, что семья — это главное в жизни каждой женщины, а себя считает образцовым мужем и презирает тех, кто разводится. А тетя до Сергея Львовича пережила четыре брака, и все закончились ее уходом. И если Дина расскажет Борису сегодняшние новости, им обеим придется выслушивать лекции и назидания.

Дина была еще на работе.

— Нам же скоро полугодовой отчет сдавать. Мы, как пчелки, дорабатываем свои разделы, потом будем защищать перед главным бухгалтером то, что насчитали. Не хочу опозориться. А ты чего такая встрепанная? Паша тебе перезвонила? Все в порядке?

— Ничего не в порядке! — запальчиво выкрикнула Туся и почти согнулась от боли в желудке. Надо было что-то поесть, а не откладывать на потом. — У тети роман, и она снова собирается замуж!

— А жених… — Дина знала о навязчивом страхе сестры, что в любой момент может случиться несчастье, и сразу поняла, что не все в порядке с новым кавалером тети.

— Альфонс, младше ее на семь лет и хочет прибрать к рукам наследство Паши! А телефон она отключила!

Тусю резко затошнило. Зато она успокоилась, вывалив на сестру новости. Динка умная, она придумает, что делать, как спасти неразумную Пашу.

— Нам нужно ехать в санаторий. По телефону мы ничего не решим, — после минутного раздумья произнесла Дина, и Туся представила, как сестра с силой крутит на пальце обручальное кольцо — давняя привычка, проявлявшаяся у нее во время волнений.

Туся растерялась.

— Просто так приедем заберем Пашу? Она нас пошлет. Помнишь, как было с музыкантом, ее третьим мужем? Он приходил домой под утро пьяный и затраханный, а тетя никак не хотела верить в его измены?

— Значит, купим путевки и будем такими же пациентами, как все. Куда Паша от нас тогда денется?

— Я могу одна смотаться. У меня баланс не горит. В ветклинике лето — не сезон. Кто с питомцами на даче, а кто песелей и котиков с собой в отпуск увозит.

— Мы едем вместе, — отрезала Дина. — Вопрос в том, как оформить путевки? У тебя что-нибудь болит? Что лечат в оздоровительном центре Ларисы Сергеевны? Нужны санаторно-курортные карты из поликлиники. Это делается не быстро.

— Вообще не проблема. У нас в ветлечебнице куча клиентов, врачи есть, позавчера даже гинеколог приходил. Глазки мне строил, пока его шпица доктор кастрировал. Карты я беру на себя. Путевки на месте купим, Лариса нам поможет. А тебя твой козел отпустит?

— Сколько можно?! Ну не называй ты так Бориса.

— Отпустит?

— Мы поедем вместе, я же сказала. Занимайся санаторными картами. С Борисом я разберусь.

Разберется она, как же. Туся с силой швырнула смартфон в стену. Тот ударился, отскочил на пол и закрутился на гладком паркете. Она раздраженно усмехнулась. Тетя с Диной, зная привычку Туси в припадках гнева бросаться любыми предметами, что под руку попадут, и особенно телефонами, скинулись и сделали защиту корпуса и экрана. Что ж, сейчас это пришлось кстати. А то как звонить?

Упоминание о Борисе вывело Тусю из себя. Ее злил не он сам, а зависимость от него сестры. Угораздило же выйти замуж за гнусного абьюзера. И врет ей постоянно, и руки распускает. А потом на коленях ползает, мол, я тебя люблю и боюсь потерять. Гнида. А Динка ему прощает. Но пусть ей-то, Тусе, не врет. И детей у них до сих пор нет, хотя они в браке уже столько лет, не потому, что кто-то нездоров, а потому, что Динка знает, что Борис может и ребенка ударить, если что-то не так пойдет.

Туся подняла смартфон и принялась просматривать контакты. Кого попросить помочь? Один из бывших работал в поликлинике по месту жительства. Он не откажет. До сих пор не смирился, что Туся к нему не вернется. Липучка…

— Привет, зая. Мне срочно нужны две санаторно-курортные карты для меня и Динки… Какая разница? Придумай, что там обычно лечат в этих заведениях… Сдавать анализы? Это кровь, что ли?.. Ого, сколько всего… Еще и гинеколога пройти? Я перезвоню.

Туся приуныла. Зануда, хочет, чтобы анализы сдали. А вдруг там что-то и вправду найдут? А то, что нужно для путевки, наоборот, не обнаружится. И время, время. Пока сдать, пока обработают… Нужен человек, который решит вопрос быстро и кардинально, да еще благодарен будет за то, что Туся к нему обратилась. Ну сходит пару раз на свидания, от нее не убудет. Раз для дела необходимо. Только вот на ум никак не приходит нужная кандидатура.

Ее рука потянулась к кружке с остывшим кофе, а глаза машинально заскользили по стенам, где были развешаны детские фотографии. Туся и Динка с родителями. Туся и Динка с дедушкой и бабушкой. А вот вся большая семья: на скамейке дед с бабулей держат на коленях Тусю с сестрой, рядом тетя с мамой в красивых светлых платьях, а за спинами папа — высокий! Его фотограф специально подальше поставил, чтобы не заслонял родных. Вокруг развесистые яблони, поодаль деревянный сруб, желтеющий новыми бревнами. Баня. Будь она проклята. Последнее счастливое лето в жизни.

…Дедушка с бабушкой пошли мыться и что-то задерживались. Мама отправилась посмотреть, что случилось, и увидела выползающий из-под крыши дым. Вместе с папой они пытались добраться до потерявших сознание родителей, но не успели — крыша рухнула. Прибежавшие на крики соседи ничем не смогли помочь. Тусе было десять лет, Динке — двенадцать. А младшей сестре мамы Паше, которая в этот день повезла их в город кататься на чертовом колесе, всего двадцать два. Так Паша внезапно стала матерью двух взрослых дочерей, а Туся с тех пор боится, что может потерять и их, и потому требует от сестры и Паши, чтобы каждый вечер они писали ей или звонили сообщить, что с ними все в порядке. И с кавалерами не может долго встречаться, вдруг прилипнет к нему так, что не отодрать, а он раз — и исчезнет.

Туся всхлипнула, так ей стало себя жалко. Ну и тетю тоже. И Динку, которая, чтобы побыстрее освободить от такой ноши, как она, Пашу, поспешила выйти замуж. Вроде бы все отлично рассчитала: они с мужем отремонтировали дом на берегу Волги, где до несчастья жили бабушка с дедушкой, и поселились там. А Туся, которая в тот год оканчивала сельскохозяйственный колледж, стала обладательницей родительской квартиры, которую до этого тетя сдавала, чтобы девочки ни в чем не нуждались.

Свобода без надзора ударила Тусе в голову. Ох и гуляли же студенты у нее в гостях на вечеринках! До тех пор, пока соседка не нажаловалась Дине. Та отправила разбираться Бориса. И шум прекратился. Соседке Туся отомстила. Нехорошо отомстила. Но и сама тогда обожглась очень сильно. На всю жизнь. Но об этом речь пойдет позже…

Взгляд заскользил дальше. Это уже другие фотографии. Тетины мужья. Первый, с которым они втроем мучились первое время после того, как стали жить вместе. Тетя выскочила за него, думала, что он будет ей помогать, а получила третьего ребенка, маменькиного сынка, да еще свекровь, которая была в ужасе от того, что ее чаду навязали двух детей. А вот второй раз тетя вышла замуж очень удачно — дядя Сева был отличным отчимом и даже рвался удочерить девочек.

Туся вдруг вскочила. Вот кто решит все проблемы быстро и радикально! Дядя Сева работал пластическим хирургом в крутой клинике в центре города. Да, не тот врач, который нужен, но ведь есть же там и другие специалисты?..

— Дядя Сева, привет! Я соскучилась! — Туся от удовольствия, что придумала выход из положения, а еще от того, что слышит журчащий добрый баритон, затанцевала на месте, отбивая босыми ногами ритм мелодии, доносившийся с открытого балкона.

— Здравствуй, птичка моя, рад слышать твой голосок. Что-то с Пашей?

Туся засмеялась. Ох, дядя Сева какой! Его не проведешь!

— У тети беда, дядя Сева! Новый кандидат в мужья нацелился на ее наследство! Мы с Динкой решили ехать спасать ее. Но это санаторий. Нужны путевки и все такое.

— Санаторно-курортные карты без анализов? Скажи мне название лечебницы и что предпочитаешь в качестве сопутствующих заболеваний: аллопецию или маниакальное расстройство? — Дядя Сева тоже засмеялся. — Завтра приезжай, птичка моя, дядя Сева постарается решить твои маленькие проблемы.

Наутро Туся, одетая как клиентка элитной клиники — в туфлях на каблуках, стильном платье ниже колен, с выпрямленными в салоне кудряшками, — сидела в кабинете дяди Севы и хохотала, читая направления в санаторий к тете.

— Постоянные боли после прошлогодней травмы колена? Класс! Главное не перепутать, какая коленка не в порядке. А у Динки что? Врожденный сколиоз, отягощенный сидячим образом жизни? Ой, не могу! Но ей подходит. Она и вправду целыми днями корпит над бухгалтерскими отчетами. Спасибо, милый дядя Сева! Что ты хочешь за свою доброту и помощь?

— Позвони и сообщи, чем закончится ваше спасение. Не стесняйся просить, если еще что-то будет нужно. Вы с Пашей моя семья, хоть она так не считает.

— Ты так и не женился? А что, к тебе никто не сватается? Ты вон какой видный! Да еще пластический хирург. Очередь из желающих дамочек должна виться с улицы до кабинета.

— А пройдись со мной под ручку по коридорам? — оживился дядя Сева. — Скажу всем, что ты моя девушка. Ты у меня красавица, тебе не нужны пластические операции. И правда, надоели волчицы, которые хотят утащить доброго Севу в пожизненное рабство. Пусть увидят, сравнят и отстанут. Пойдем? Как раз провожу тебя до выхода.

— Ах, боже мой, как все запущено!

Туся быстро сделала селфи, улыбнувшись в камеру, как ей показалось, лукаво, затем прильнула к плечу бывшего отчима и щелкнула еще раз. Отправила снимки Севе на телефон и кивнула:

— Держи! Первую фотку поставь себе на главный экран и пару раз постарайся забыть смартфон где-нибудь на ресепшене, будут спрашивать, кто это, молчи и опускай глаза в пол. А вторую оправь в рамочку и выстави на стол. Пойдем. Я по дороге стану болтать громко, привлекая к нам внимание, не пугайся, это будет просто белый шум.

— Ах, милый, — защебетала Туся, едва выйдя в холл, где в креслах и на диванах сидели разновозрастные посетительницы в ожидании своей очереди на консультацию. — Я видела в журнале шикарный серый аметист для кольца, он здорово подойдет к моим глазам, а еще есть такие же серьги, в них камни в виде удлиненных капелек, а отдыхать летом поедем куда-нибудь к океану, где на берег с шипением накатывают дерзкие волны, отчаянно кричат чайки, чтобы только мы вдвоем и никаких…

Они вышли из стеклянных широких дверей на улицу, Туся резко замолчала, словно робот, которого выключили, и перевела дыхание.

— Как-то так, дядя Сева, — сообщила она, глядя в смеющиеся, хитро прищуренные глаза мужчины. — Да, я уже совсем большая девочка.

Она чмокнула бывшего отчима в щеку и добавила, заботливо поправив воротник его рубашки:

— Я буду время от времени приходить, поддерживать нашу с тобой легенду. Если в твоей жизни кто-то появится, я сама ей все объясню.

— Напиши, чем кончится история с Пашей! — услышала Туся, когда уже отошла на несколько метров от дверей. Это значило, что Сева не уходил, смотрел ей вслед, наверное вспоминая, как хорошо им было вчетвером, пока Дина не вышла замуж. Вскоре после ее свадьбы Туся зажила припеваючи в квартире родителей, а у Паши с Севой что-то не заладилось, и их семья распалась. Глупая Динка… Ой, ей же нужно позвонить, сообщить, что все устроилось наилучшим образом.

— Можем ехать!

Едва Туся произнесла эти слова, как мелкие капли летнего дождика бисером посыпались ей на голову, застучали по плотной листве деревьев, а на пыльной поверхности дорожки появились дырочки, похожие на кратеры маленьких вулканов.

Туся радостно засмеялась. Она очень любила дождь, особенно летние короткие ливни. Хороший знак! Все у них с Динкой будет отлично. И у Паши тоже. Туся скинула туфли, провела рукой по намокшим волосам, избавляясь от навязанных в салоне прямых прядей, и пошла дальше босиком. Дождь, немного подразнив, прекратился, но тучи никуда не ушли, так и висели над головой, словно в раздумье, забрызгать снова или нет эту бесстрашную девицу с веселыми мокрыми кудряшками.

— Ты слышишь? Сева сделал нам карты. Я выезжаю завтра утром. Что вы с Борисом решили?

— Я на работе сдала свою часть баланса и в графике отпусков кое с кем поменялась местами. С Борисом сегодня поговорю… Как там Сева? Такой же безотказный добряк, талантами которого беззастенчиво пользуется вся клиника?

— Да, да. Такой же. Ну пока. Мне еще собраться надо, прикупить кое-что. Путевки на двадцать четыре дня возьмем, да? Отдохнем: лето, сосны, Волга, а по вечерам комары, танцы на открытой площадке, старые фильмы и поцелуи на последнем ряду. У тебя, кстати, застарелый сколиоз, а у меня травма колена… Ты на чем поедешь?

— На машине. Мало ли, вдруг придется срочно уехать. Сомневаюсь, что у меня будут эти двадцать четыре дня.

— А я на автобусе помчусь. Ух Паша и удивится, когда меня увидит. До сих пор не звонит и не пишет, представляешь? Неужели там так серьезно завязалось?

Вечером Дина сообщила, что муж устроил скандал, хлопнул дверью и ушел.

— Я собрала вещи, могу уехать завтра после обеда. Надо будет еще на работу заскочить. Может, дождешься меня, рванем вместе на машине?

— Нет, я завтра прямо с утра на автовокзал, уже купила билет.

— Можно я у тебя переночую? — помолчав, спросила Дина.

— Поезжай-ка ты лучше в гостиницу. Твой… Борис точно сюда припрется, когда увидит, что дома нет тебя и чемодана.

— А как же ты?

— Пошлю его к соседке, пусть с ней чаю попьет. — И Туся не отказала себе в удовольствии припечатать: — Козел.

— А когда вы, Туся, впервые увидели того самого альфонса, он действительно был так хорош и молод, как описала его Лариса?

Туся, вспоминая последний день перед отъездом в санаторий, еще улыбалась, когда вопрос Никиты резко вернул ее в действительность, туда, где неуклюжий сыщик подозревал ее семью в убийстве Бориса.

— Да в тот же день и увидела. Я сразу прошла к Ларисе купить путевки, а она из окна показала Пашу с ее кавалером, те прохаживались взад-вперед по аллее перед лечебным корпусом.

— А вы, Дина? Когда вы впервые познакомились с ухажером тети?

Дина выехала из города, когда солнце перекатилось по небу от зенита к макушкам деревьев. На работе пришлось вытерпеть нудную лекцию главбуха и завистливые подколы сослуживиц, мол, а что так срочно в санатории понадобилось? А муж тоже едет? Нервозности добавляли бесконечные звонки Бориса, который, словно заведенный, набирал номер телефона Дины каждый час. Дина не отвечала — зачем? Чтобы еще раз выслушать, что она плохая жена, а ее тетя подает им с Тусей пример непристойного поведения? Ничего не изменится. Сколько раз ссорились. Дина все равно поступит по-своему, Борис будет просить прощения, а потом ненадолго наступит мир. Нормальная у них с Борисом семья. Он не алкоголик, не гуляет, зарплату домой приносит. А то, что руки иногда распускает, это он ревнивый очень. Любовь такая, собственническая. Туся этого пока не понимает.

Да, не принц на белом коне, но, думая о том дне, когда согласилась выйти замуж за Бориса, Дина приходила к выводу, что приняла правильное решение. Тете было тридцать два, и у нее еще оставалось достаточно времени, чтобы завести собственных детей, если жить они втроем станут раздельно. Правда, сейчас можно признать, что мечты о новой, полной радостей жизни для каждой из них не осуществились. Тетя скачет из замужества в замужество, Туся, наоборот, не хочет привязываться к кому-то одному, а сама Дина тревожится от того, что у нее до сих пор нет детей. А ей уже тридцать два. Дина невесело засмеялась. Надо же, сейчас ей самой столько же, сколько было Паше, когда они все разъехались, а тогда тетя казалась совсем старой.

Терпеть любовь и ревность Бориса становилось с каждым годом труднее. Они были словно из разных миров: каждый по-своему представлял, какой должна быть семья. Паша для Дины являлась непререкаемым авторитетом, и никакие истерики мужа не смогли его расшатать. Сейчас тетя попала в беду, и Дина, обычно не вступавшая в споры, вчера возмущенно крикнула мужу, что он иногда и вправду бывает козлом. Борис, зная, что так его называет Туся, совершенно рассвирепел и убежал из дома. Даже не ударил.

Сверяясь с навигатором, Дина проехала Климовку и приоткрыла окна со стороны водителя и со стороны пассажира. В салоне загулял сквозняк, Дина выключила кондиционер, нашла в магнитоле любимую волну и, постукивая пальцами по рулю в такт, сразу забыла о муже, скандале и полугодовых отчетах. Умела отключаться. Научилась на работе. В бухгалтерии хоть и сидели каждый за своим столом за перегородкой, но в общем шуме всегда можно было уловить разговор или отдельные слова соседок. Особенно слух обострялся, если голоса становились приглушенными. Какая-то магия, не иначе.

Внезапно послышался глухой удар, и машину сильно повело вбок. Нет, нет! Ей хватило вчера и сегодня неприятностей! И судя по навигатору, близко нет ни заправки, ни кафе с парковкой, чтобы заняться ремонтом. А на таком участке дороги, где мало населенных пунктов, про автосервис можно даже не мечтать. Да что ж такое! Дина снизила скорость и через пару сотен метров заехала в карман на обочине. Вышла и ахнула. Переднее правое колесо лопнуло, а оттого, что она сглупила и не остановилась сразу, оно с упреком смотрело на нее рваными кусками. А не остановилась Дина, так как знала от мужа, всегда соблюдающего правила дорожного движения, что сотрудники ГИБДД волне себе могут оштрафовать за такую остановку, доказав, что она устроила помеху движению.

Запасное исправное колесо есть, и это единственная хорошая новость.

Дина включила «аварийки», проверила ручник, вышла на дорогу, обреченно вздохнула и подняла руку. Если бы здесь была Туся, проблема решилась бы мгновенно. Еще бы и очередь выстроилась из желающих помочь заменить колесо. Дина невесело смотрела на проносящиеся мимо машины. Можно, конечно, воспользоваться запрещенным приемом: выставить в разрез юбки соблазнительное колено или снять верхнюю кофту, под которой красовалась обтягивающая грудь футболка, но так поступать было противно. Что, мужиков нормальных нет?

Есть, конечно, вот, пожалуйста: Дина окинула взглядом начавший притормаживать и вскоре остановившийся впереди внедорожник. Хлопнула дверь, и показался… ничего себе такой нормальный мужик. Что-то ворохнулось у Дины в груди, будто из-под слоя слежавшейся пыли пробился крошечный зеленый побег. К ней шел голливудский красавец: высокий худощавый брюнет. И улыбался он по-голливудски: широко и белозубо. Дина даже струхнула немного. Так разве бывает?

— Какие проблемы? — чуть склонившись над Диной, которая и сама была немаленького роста, спросил красавец.

— Колесо пробило. Переднее, — зачем-то уточнила Дина, ведь незнакомец и сам мог увидеть, что именно случилось.

— Запаска и инструмент есть?

— Только резервное колесо и аптечка.

Незнакомец усмехнулся.

— Аптечка не понадобится.

Дина покраснела, поняв, что сморозила глупость. Наверняка она сейчас так и выглядит в его глазах: милая, растерянная, бормочущая смешную чепуху.

Дина с досадой отвернулась. Она не заставляла — сам решил остановиться, чтобы помочь, вот пусть и помогает. Она больше не проронит ни слова.

Незнакомец, не обращая внимания на переживания Дины, ловко орудовал домкратом. На руках у него были чистые нитяные перчатки, светлые брюки прикрывал клеенчатый фартук. Дина поразилась, когда же он успел приодеться? Пока она глупо дулась? Красавчик наклонился, и Дина внезапно осознала, что пялится на обтянутый брюками зад. Да что ж такое! Никогда не замечала за собой повышенного интереса к мужским частям тела. Дина сердито провела руками по волосам, резко одернула кофту, в общем, привела в порядок одежду и мысли. И вдруг до нее дошло, что она не знает, как расплачиваться с незнакомцем. Из наличных в кошельке лежала на черный день бумажка в пятьсот рублей. В отдельном карманчике в сумке есть две карты, кредитная и дебетовая. Пятьсот, наверное, мало? А как по-другому? «Давайте я переведу вам на карту или телефон?» «Сколько я должна?»

Пока Дина в панике перебирала варианты, каким способом можно отблагодарить незнакомца, он закончил работу, аккуратно уложил в багажник Дининой машины разорванное колесо, а в свой — домкрат и инструменты, повернулся и через несколько размашистых шагов остановился совсем рядом, отчего Дине пришлось поднять голову. И ей понадобилась вся сила воли, чтобы не зажмуриться. Еще и глаза голубые!

Они почти касались друг друга. От незнакомца необычно пахло: смесью парфюма и машинного масла.

— Деньги мне не нужны, — ответил на невысказанный вопрос незнакомец. — Через десять километров будет заправка. Выпьете со мной кофе?

Ну нет. Дина с трудом отодвинулась.

— Не могу. — Она постаралась, чтобы голос прозвучал независимо, хотя в душе бушевала буря, взламывая хрупкие препятствия из моральных правил. — Я опаздываю. Мне нужно в санаторий. Сестра ждет, будет беспокоиться. Давайте я все-таки заплачу?

— Удачи на дороге.

Незнакомец уехал, а Дина еще посидела в стоявшей на обочине машине, виновато мигающей аварийками. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Она включила магнитолу. В салоне неожиданно мощно грянул вальс Хачатуряна из «Маскарада». В голове одна за другой понеслись картины: отравленная Нина умирает[1], а на Дину в упор смотрят холодные голубые глаза. Она вздрогнула, быстро выключила музыку и с силой выдохнула. Что это было? Раздался звонок смартфона, и Дина сразу успокоилась, увидев, что звонит сестра.

— И где мы пропадаем? Ты должна уже давно приехать! Что мне думать? Что тебя настигла кара мужа и ты валяешься в гостиничном номере избитая, а может, вообще дохлая? Или что главбухша накидала тебе дополнительной работы и взяла в рабство на веки вечные?

Дина засмеялась и завела машину.

— Колесо по дороге пробило. Пришлось менять.

— Дай-ка угадаю, — голос Туси зазвенел от облегчения, — ты стоишь на обочине вся такая несчастная, вдруг останавливается черный БМВ и оттуда выходит красавец? Он тебе помог и умчался вдаль, не взяв денег?

— Почти угадала. И красавец, и денег не взял. А какая была машина, не знаю. Не разбираюсь. Внедорожник.

— Приключение! — завопила Туся, а Дина представила, как сестра от восторга скачет по номеру. — И телефончик оставил? Тебе не надо, ты замужем, а мне пригодится, я свободна и от брачных уз, и от обязательств. Да и от моральных норм тоже. Ну почему я не согласилась поехать в санаторий вместе с тобой на машине? Несправедливо!

— Ты тетю видела? — выруливая в крайний правый ряд и стараясь ехать небыстро, поинтересовалась Дина. Странно, но образ голливудского красавца после восторгов Туси начал тускнеть.

— Видела обоих голубков. Не скажу, что Паша обрадовалась нашей встрече. Я ожидала хотя бы поцелуя, в крайнем случае объятий. А она так холодно говорит своему жениху: «Познакомься, это моя младшая племянница, Наталья». Наталья!!! Представляешь?

— Надо было меня подождать.

— Наталья!!!

— Успокойся. Лучше скажи, мы вместе будем жить? В одном номере? Я приеду примерно через час, очень устала и хочу выспаться. С тетей и ее кавалером предлагаю начать разбираться завтра.

— Да, мы вместе. Я принесу в номер ужин, попрошу у девочек на раздаче. Мне не откажут. Отдохнешь, не сомневайся. Подожду тебя внизу, в холле. От стоянки нужно будет по лесу пройти. Тут такой сосновый бор! А воздух! Я уже всю территорию оббежала. Пляж есть. И бассейн.

— Нашла уже себе поклонника? Не поверю, если скажешь «нет».

Дина беззаботно болтала, настроение стремительно повышалось, она снова включила магнитолу. Из динамиков полилась медленная нежная мелодия.

— Есть парочка военных, они более-менее. Один уже подкатывал. Остальные как учитель физкультуры у нас в школе был, помнишь? Ходят в спортивных костюмах, втягивают животы и едят в столовой диетические блюда. А в основном все-таки контингент женский. Ску-у-учно!

— Потерпишь. О, двадцать километров осталось, все, встречай, скоро подъеду. Про ужин не забудь.

Уже стемнело, когда сестры, закончив хлопоты, устроились в плетеных креслах в лоджии. На столике к чайнику с кипятком жались банка с растворимым кофе и пачка рафинада.

— Кофе это хорошо, — расслабленно пробормотала Дина, вытянув ноги и прокатывая босые ступни по колючему коврику. — Не думала, что когда-нибудь это скажу, но сейчас я бы с удовольствием выкурила сигаретку. Помнишь, как мы в старших классах баловались тайком от Паши?

Туся вышла в комнату, а вернувшись, протянула Дине целую пачку «Мальборо».

— Любой каприз за ваши деньги, миледи.

— Ты что? Куришь? — заволновалась Дина. — До сих пор?

— Нет, не бойся. Утром, когда я выбралась из автобуса, увидела всю эту красоту, мне тоже захотелось вот так сесть, вытянуть ноги и закурить, прихлебывая кофе. Все-таки мы родные сестры.

— Я прочитала на ресепшене, что в номерах курить нельзя. — Говоря это, Дина распечатала пачку, сунула в рот сразу две сигареты и подпалила кончики от протянутой Тусей одноразовой ярко-желтой зажигалки. Затянувшись, Дина одну сигарету оставила себе, другую протянула сестре.

— А кого это останавливает?

Туся выпустила изо рта колечко дыма, откинулась в кресле и закрыла глаза.

И правда, сверху и сбоку от лоджии сестер в смолистый вечерний воздух вплетались слабые нотки табачного дыма.

— Разработаем план? Как мы завтра начнем действовать?

Спать Дина с Тусей легли поздно. Они сдвинули кровати, забрались под одно одеяло и долго шептались. Прежде чем окончательно уснуть, Туся поведала сестре про свой странный, возможно, вещий сон, когда ее лицо зажало дверьми метро, а Дина, удивляясь самой себе, рассказала про незнакомца с голубыми глазами, выручившего ее на дороге.

— Вот видишь, — яростно зашептала Туся, — у тебя мог быть отличный муж, зачем ты выскочила за первого, кто предложил? За этого…

— Я сто раз просила не обзывать Бориса! — Дина отодвинулась. — Он просто ревнивый, а вообще нормальный.

— Ага, нормальный. Ты поэтому детей не рожаешь, боишься, что он будет их бить.

— А прыгать, как переходящий вымпел, из постели одного мужика к другому лучше, чем просто выйти замуж и успокоиться наконец? Тебе в этом году исполнится тридцать! Где твои дети?

Еще пять минут сестры ссорились, потом молчали, а потом помирились и, обнявшись, наконец уснули.

В лоджии над остатками кофе в чашках и недокуренными сигаретами хозяйничали комары. Пухлый полумесяц, словно султан в гареме, развалился на небе в окружении россыпи красавиц-звезд, по воздуху плыл запах табака, наверное, кто-то из отдыхающих никак не мог уснуть. Было тихо.

До убийства оставалось двадцать дней.

Зал, где отдыхающие санатория завтракали, обедали и ужинали, был огромным, разделенным на зоны метровыми перегородками из натурального дерева. Между столиками курсировали разносчики блюд, толкая перед собой большие тележки. В центре зала стоял столб, он упирался в потолок и имитировал ствол дерева с кроной из лепнины. В изгибах лепнины, словно в ветках, запутались маленькие люстры и плафоны светильников.

Запахи вырывались из кухонной двери, когда та раскрывалась, чтобы выпустить очередную вереницу тележек с едой, и расплывались по залу. Слышался легкий перестук приборов и негромкий говор гостей и персонала.

Туся, которая обладала талантом мгновенно приспосабливаться и везде чувствовать себя своей, привела и усадила Дину за столик, а сама куда-то пропала. Дина начинала сердиться: ей пора собираться на прием к врачу, рассказывать про «врожденный сколиоз», а сестра все не появлялась. Наконец Туся уселась рядом и шепнула:

— Сейчас Пашу приведут. Я все устроила.

И точно. За спиной сестер послышался удивленный голос тети:

— А почему вы решили поменять мне стол? Я вроде не жаловалась, у меня отличные соседи…

— Персонал зала старается, чтобы отдыхающие чувствовали себя комфортно, как дома. И даже если члены семьи заезжают в разные даты, мы размещаем их вместе, за одним столом.

— Члены семьи?

Дина под столом нашла руку Туси и сжала.

Паша медленно опустилась на стул напротив сестер и изучающе их оглядела.

— Все так серьезно? Даже Дина приехала? Ну Лариса, ну подруга. Навела панику.

Паша, несмотря на раннее утро, была одета в платье, красиво причесана, а на ее лице Дина заметила легкий макияж. Сама Дина чувствовала, что у нее после вчерашнего кофе с сигаретой на ночь припухли веки, а на голове красуется гнездо из разворошенных волос. Она покосилась на Тусю. Та улыбалась как ни в чем не бывало: свежая, румяная. Волосы, не мучаясь, она просто заколола на макушке в короткий хвостик, отчего ее щеки, причина постоянных страданий Туси, казались еще более пухлыми. Обе были в белых футболках и джинсах.

— Доброе утро, тетя Пашка. Не надо злиться.

Туся пододвинула к себе тарелку с кашей, намазала хлеб толстым слоем масла, полюбовалась им и откусила сразу половину от куска.

— Мы твоя шемья и бешпокоимся.

— Лариса и правда нас испугала, тетя. Но я вижу, что все не так страшно. Ты не похожа на…

— …влюбленную клушу, — прожевав, безжалостно вставила Туся. — Если только не принимать во внимание, что ты назвала меня Натальей. Это была ревность? Говорят, твой жених в санатории направо и налево пользуется своим положением. И да, признаю, он красив, как древний бог. Такой, от которого может снести крышу. Но и музыкант твой был, помню…

— Паша, ты имеешь право на личное счастье. Мы признаем. Не это нас заставило сюда приехать, бросив работу. Лариса сказала, что твой избранник нацелился на состояние, которое тебе оставил Сергей Львович. Опять же, имеешь право распоряжаться наследством как хочешь. Но, может, не нужно сгоряча кидаться в новое замужество? Поближе познакомитесь. Вдруг ты передумаешь?

— Или он, — хихикнула Туся, оглядела стол и уставилась на нетронутый аккуратный прямоугольник творожной запеканки на половине стола, где сидела тетя.

Та молча подтолкнула тарелку племяннице.

— Все? Это из-за наследства Сергея вы так переполошились? Я, по-вашему, похожа на старую идиотку, у которой высохли мозги и которая готова на все, чтобы заполучить молодого мужа? Мне всего сорок два. Я теоретически даже родить еще могу. Представляете, какие красивые у нас могут быть дети?

Туся пила кисель и при последних словах тети чуть не подавилась. Фыркнув, она забрызгала каплями розовой вязкой жидкости белую футболку. Дине тоже попало, но она не заметила.

Дина и Паша не отрываясь смотрели друг на друга.

— Дети? — Дина почувствовала, как краснеет.

— Дети? — Туся с возмущением уставилась на тетю.

— Да, дети. Он же врач. Мы хотим попробовать. А наследство я на вас перепишу. Дачу в коттеджном поселке в Подмосковье, весь арендный бизнес. Себе оставлю только московскую квартиру и счет в банке. Скажу ему об этом до свадьбы. Тогда и увидим, кто был прав. Вы с Ларисой или я.

— Тетя Пашка! — Туся вскочила, хвостик на макушке негодующе подпрыгнул. — Ты думаешь, мы беспокоимся из-за наследства? Мне не нужны твои заводы-пароходы. Я не хочу, чтобы ты рыдала потом в подушку, когда он тебя бросит или начнет изменять, а так и будет, я уверена.

— Ты до сих пор хочешь своих детей? — тихо спросила Дина и вдруг заплакала. — Прости нас, тетя, мы эгоистки. Мы завтра же уедем.

— Как? — Туся растерянно посмотрела на сестру и плюхнулась на стул. — Мы же только один день отдыхаем? Я не хочу на работу.

— Никуда не нужно уезжать, Дина. Я очень рада, что мы собрались вместе. Уж и не помню, как давно такое было. У всех дела-дела-дела. А давайте встретимся вечером? Я познакомлю вас со своим женихом, чтобы вы составили о нем мнение не по сплетням Ларисы, а по-настоящему. Сходим куда-нибудь. На берегу есть отличное кафе. Вид на Жигулевское море потрясающий.

Паша выдернула из подставки бумажную салфетку и протянула Дине, которая вытирала слезы рукой.

— И девочки. Что за вид? Неужели у вас утром не было времени, чтобы привести себя в порядок? Посмотрите, какой зал. В начале прошлого века в таком могли устраивать балы и праздники. Кавалеры приглашали дам, звучал вальс. А вы сидите в джинсах и неприлично обтягивающих майках, забрызганных киселем.

Дина засмеялась сквозь слезы, Туся, поняв, что они никуда не уезжают, и никак не реагируя на речь тети, подтянула к себе тарелку Дины с недоеденной запеканкой. Паша снисходительно улыбнулась, отставила чашку с остывшим чаем в сторону, встала и посмотрела на сестер сверху вниз.

— Вечером жду.

…На прием к врачу, который должен был выдать ей назначения, Дина едва не опоздала. Не хотелось, чтобы он или она расспрашивали, почему Дина плакала. Поэтому она долго умывалась холодной водой, придирчиво осматривала себя в зеркале над умывальником, потом согласно тетиным установкам привела в порядок волосы и одежду и только после этого посмотрела на часы. И побежала.

Постучавшись и услышав произнесенное мужским голосом «Входите», Дина скривилась. С женщинами было проще. Мужчин Дина не любила. Ее родная бухгалтерия хоть и состояла из одних дам разного возраста и всякое случалось, но это был единый организм, все друг друга понимали и поддерживали. Кроме главбухши. Та всегда подчеркивала свою исключительность и держалась от рядовых сотрудников на расстоянии.

Услышав повторно «Входите», сказанное более громко, Дина улыбнулась. Наверное, врач думает, что за дверью глухая пенсионерка. Дина решительно распахнула дверь, вошла и замерла.

К ней приближался вчерашний голливудский красавец. Он, так же как и Дина, изумился, но в себя пришел довольно быстро.

— Вот так встреча.

Дина вспыхнула. Он хочет сказать, что все получилось случайно?

— Я вчера говорила, что еду в санаторий. В округе этот санаторий единственный. А вы здесь работаете врачом. Какое странное совпадение, — прошипела она.

Что делать? Уйти? Настоять, чтобы ей назначили другого специалиста? И какую причину указать? Что всю ночь под музыку из «Маскарада» ей снились голубые глаза? А еще Дина мысленно поблагодарила тетю, по милости которой сейчас выглядела прилично. Одета она была не в джинсы и футболку, а в летние льняные синие брючки и стильную, тоже льняную, рубашку, только белую, под которой отсвечивал новый кружевной бюстгальтер. Она незаметно сняла и сунула в карман обручальное кольцо. Потом опомнилась, хотела достать, но не успела.

— Не надо приписывать мне поступки, которых я не совершал, — холодно проговорил доктор. — Вы можете сходить к главврачу, попросить поменять меня на кого-то другого. Но, во-первых, у вас спросят причину, было бы интересно ее услышать, а во-вторых, я отличный специалист, ко мне приезжают лечиться даже из Сибири. Какой у вас диагноз? Давайте документы. Присаживайтесь.

Пока доктор шуршал бумагами, вносил данные в компьютер, Дина пришла в себя. Она сидела на кончике стула, выпрямив спину, и усилия по поддержанию образа степенной дамы помогали не отвлекаться на другие мысли. Пусть это будет похоже на защиту отчета у главного бухгалтера, решила она. Вот как надо себя вести: отвечать односложно, не провоцировать, не разговаривать на посторонние темы. И прием закончится очень быстро.

— Кем вы работаете?

— Бухгалтером.

— То есть весь день проводите в сидячем положении. А дома?

— Дома?

— Это я так деликатно спрашиваю вас о семье. Если у вас есть муж и несколько малюток, то дома вы наверстываете недостаток движений. Приготовить обед-ужин, отвести-привести детей в садик-школу, всем погладить-постирать. Приседания, наклоны, поднятие тяжестей… Так что?

— Что?

Доктор тихо засмеялся.

— Выяснить, замужем ли вы, не удалось. Кольца у вас нет. Пойдем дальше. Что у вас с гинекологией? Жалоб нет — и все? Какой идиот делал вам санаторную карту?

— Идиот?

— Вы издеваетесь, что ли?

— Нет.

— Мне нужно назначить вам грязевые процедуры. От того, есть ли у вас женские заболевания, зависит величина аппликаций. Если есть, то на поясничный отдел грязь наносить нельзя.

— Нет.

— Хорошо. — Доктор сделал пометку в компьютере. — Раздевайтесь. Можете пройти за ширму.

— Нет.

— Да. Я должен подтвердить ваш сколиоз, прослушать сердце и легкие. Это обычные процедуры при осмотре.

…Пальцы, надавливая и постукивая, мягко скользили вдоль позвоночника. Дина закрыла глаза. Это было… приятно. Не так. Волшебно, нежно, потрясающе.

— Повернитесь. Дышите. Не дышите. Вот и все. Можете одеться.

Как? Уже все? А живот, в котором порхали сейчас пресловутые бабочки, не нужно проверить? Ах да. Сколиоз — это заболевание позвоночника. А тот находится где-то в спине.

Дина натянула рубашку и долго путалась в брючинах и носках. Ноги дрожали. Стараясь не запнуться, Дина схватила карточку с назначениями и, выпрямив спину, с достоинством прошествовала к двери. Выдохнула, повернулась и как смогла равнодушно сказала:

— Спасибо.

И пулей вылетела в коридор. А опомнилась только в кабинете у Ларисы Сергеевны.

— Мне нужен другой врач.

— А что не так? Покажи мне карту назначений.

Лариса быстро пролистала страницы.

— Все отлично. Массаж, бассейн, лечебная гимнастика, грязевые аппликации. Что случилось? Он к тебе приставал, что ли?

— Нет. А можно врача-женщину?

— Какая ерунда. Слышала когда-нибудь фразу: «Врач — существо бесполое»? Не трать мое время, Дина. Ты на первичном приеме уже была. И встретишь своего врача еще раз при выписке. Ну или если захочешь что-то изменить в назначениях. И все. Уедешь и забудешь. Иди.

Дина спустилась на лифте на свой этаж, добрела до их с Тусей номера и остановилась. Как она не замечала раньше? Рядом с дверью на стене красовался плакат: «План эвакуации из номеров в случае пожара». Бежать! Эвакуироваться! Потому что пожар настигает, уже чувствуется его страшное пекло.

Дина прислонила горячий лоб к стеклу шкафчика с пожарным краном и огнетушителем.

Поздно, уже поздно. Она влюбилась.

Вечером в номере царил кавардак — Туся примеряла перед зеркалом наряды.

— Эта блузка или эта? — допрашивала она сидящую с безучастным видом Дину. — Ну что с тобой? Ты хочешь спать? Устала? Соберись! Нас ждет вечер на берегу Волги с тетей и ее кавалером.

— Ты только не ешь много, не компрометируй Пашу. С тобой сидеть в столовой страшно.

— Я дома постоянно на бутербродах. Некогда мне готовить. А тут такой выбор!

— Но ты же потерпишь? Закажем только кофе и пирожные.

— Ну не знаю… Кавалер же будет платить. Я бы не скромничала. Заодно проверим его на жадность.

— Только что с ужина пришли! Как в тебя влезает? Все, не могу больше в номере сидеть. Душно мне. Ты долго еще будешь одеваться?..

Сначала сестры шли по аллее между соснами. Потом свернули на дорожку, проложенную вдоль берега Волги.

— Пойдем завтра купаться? — предложила Туся. — Недалеко есть открытый бассейн. И позагорать можно. В городе совершенно некогда.

— Погода портится, видишь? Ветер поднимается. И тучи небо закрыли.

Волны, днем выглядевшие дружелюбными и зелеными, из-за налетевших туч приобрели свинцовый оттенок и с силой набрасывались на валуны, как попало раскиданные по берегу.

— Чего ты дуешься? Завтра будет солнце, вот увидишь. Ой, вон тетя! На крыльцо вышла, нас ждет. Мы что, опоздали?

— Нет, — сказала Дина. — Слушай, давай не будем долго сидеть? Познакомимся и все? Мне что-то не по себе.

— Сейчас увидишь тетиного красавца, и сразу тебе станет «по себе». Ночью будем в номере курить, пить кофе и сплетничать о мужчинах. Будет здорово. Добрый вечер, тетя Пашка! Давай, хвастайся.

Паша придирчиво оглядела сестер, застегнула верхнюю пуговицу на блузке Туси и проговорила, отвернувшись в сторону:

— Вы только не нападайте на него сразу с вопросами о наследстве. Ладно?

— Конечно.

Ну не может судьба так издеваться над человеком!

Навстречу идущим по проходу женщинам из-за стола понимался жених тети. Дина внутренне содрогнулась. Действительно красив, как древний бог. Голливудский красавец, который вчера помог ей на дороге, а сегодня выслушивал ее легкие и сердце.

— Подождите, подождите.

Никита посмотрел на Германа.

— То есть ты, Герман, был не только лечащим врачом Бориса, но и его жены? И ты тот самый альфонс, который предложил тете Паше руку и сердце в расчете на наследство, как думали племянницы?

— Для сыщика с легендарным прозвищем Коломбо вы удивительно… недогадливы. — Тусе надоело сидеть на диване, она снова забралась на подоконник и начала болтать ногами. В такт движениям под сарафаном то и дело обозначались круглые коленки. Это отвлекало Никиту, и он повернулся к Дине:

— Так?

— Вы спрашивали, когда я познакомилась с тетиным ухажером? Вот тогда и познакомилась. В кафе.

Герман, улыбаясь, поднимался из-за стола, Туся с Диной подходили ближе, Паша, волнуясь, шла позади. Но потом выскользнула из-за их спин и встала рядом с Германом.

— Знакомьтесь, девочки.

Дина первой подала руку. Герман ее пожал, он уже не улыбался.

Туся шутливо сделала книксен и просто помахала ладошкой.

— Привет, привет. Не вздумай называть меня Натальей. Я — Туся.

За столом Дина оказалась напротив Германа. Она замешкалась, когда все рассаживались, продумывая, как себя вести. Модель «защита отчета у главного бухгалтера» здесь не подходила. Надо было сделать так, чтобы тетя ничего не заподозрила и осталась довольна встречей. Значит, тактика будет другой — общаться так, как с мужем во время выяснения отношений: до последнего ни в чем не признаваться и притворяться. За годы жизни с ревнивцем Дина научилась виртуозно врать. Пока она настраивала себя на веселый разговор, Туся заняла самое выгодное место — подальше от Германа.

Все сразу оживленно заговорили. О погоде, природе, блюдах в столовой, о нейтрально-неинтересном, таком, чем обычно заполняют неловкие паузы первых минут знакомства.

— Что вам заказать, дамы?

— Я буду салат цезарь с креветками, а потом…

Дина пнула под столом забывшую об уговоре Тусю.

— А потом кофе. И пирожное.

— Мне тоже кофе и пирожное. — Дина, увидев, как тетя недовольно нахмурилась, добавила: — Мы же только что ужинали.

После того как официант, приняв заказ, ушел, снова возникла неловкая пауза.

— Ой, ну хватит вам сидеть как в театре. — Туся засмеялась, глядя на растерянные лица. — Хотите, я расскажу, как мы с Севой изображали влюбленную пару?

— Сева — это мой бывший муж, — торопливо пояснила Паша Герману, — он работает пластическим хирургом.

— Вот откуда у твоей племянницы сомнительная санаторно-курортная карта. Она тебе сказала, что я ее лечащий врач?

Герман в упор посмотрел на Дину, и та почувствовала, что не может отвести взгляд.

— А как бы иначе мы за сутки собрались и приехали? Сева сделал нам карты, а Лариса распорядилась, чтобы продали путевки. Все просто, доктор Ватсон. Ну ладно, в общем, слушайте…

Туся, не переставая болтать, прикончила принесенный официантом салат, Дина, стараясь не смотреть на Германа, фальшиво смеялась каждой Тусиной шутке, Герман пытался быть душой компании, а тетя к концу ужина совсем перестала улыбаться. В глазах ее застыл вопрос. Она без конца переводила взгляд с Германа на Дину, и та вдруг не выдержала:

— Мы пойдем? А вы еще посидите. Отличное кафе, можно будет как-нибудь еще раз собраться. Туся сегодня всю ночь болтала, и я не выспалась. Хочу лечь пораньше.

Сестры торопливо попрощались, стараясь не замечать разочарования на лице Паши, и вышли на улицу.

— Что это было? — Туся дернула сестру за рукав. — Зачем ты тетю обидела?

— Это он.

— Кто он?

— Красавчик, который мне колесо поменял. А еще он меня сегодня осматривал, водил пальцами по голой спине и слушал, как бьется в панике мое испуганное сердце.

— Приключение… — озадаченно протянула Туся. — То-то я смотрю, он Пашу почти не замечал, а все больше с нами общался. Еще подумала, что нет у него к Паше никаких чувств, Лариса права… Что будешь делать?

— Уеду завтра. Помирюсь с Борисом. А Паша выйдет замуж за Германа и родит. У них действительно будут красивые дети.

— Да ты влюбилась! — Туся схватила сестру за руку, развернула к себе и посмотрела ей в глаза, налитые слезами. — Правильно решила. Уезжай. Я тебя прикрою. Сажу, что срочно вызвали на работу. Мол, твоя главбухша сломала обе руки и не может ни писать, ни печатать на компе.

Дина тихо засмеялась.

— Пойдем в номер, надо собрать вещи. И я что-то волнуюсь. Борис вчера целый день звонил, а сегодня молчит. Как бы он не придумал какую-нибудь пакость.

Утром сестры еще спали, когда в дверь кто-то требовательно постучал.

Туся в пижамной куртке, коротких штанишках и с недовольным лицом, на котором отпечатались складки от подушки, открыла и тут же ушла назад в спальню. Она стащила одеяло со спящей Дины и погладила ее по плечу.

— Твой козел приехал. Иди разбирайся.

Туся спрыгнула с подоконника, снова села рядом с сестрой и обняла ее.

— Ну, вот так мы здесь и собрались все вместе, Коломбо. У вас есть еще вопросы?

Никита, сунув руки в карманы, перекатился ботинками с пятки на носок и обратно.

— Вопросы есть. Борис приехал, чтобы забрать Дину или уже с путевкой?

Ответил Герман:

— Он приехал рано утром — персонал еще только занимал свои места — и сразу поперся к главврачу разбираться. Мне Лариса рассказывала. Устроил скандал, и она предложила ему путевку со скидкой. А меня назначила его лечащим врачом, сказала, что я лучший нейроортопед.

— Муж собрал мои вещи и отнес в этот номер. Мы стали жить здесь, а Паша перебралась к Тусе… Кто-нибудь хочет кофе или чаю? — Дина оперлась о плечо Туси, встала и вопросительно всех оглядела.

— Я буду кофе, — сказала Туся. — А Коломбо не предлагай. Еще подумает, что мы туда яд подсыпали. Я помогу тебе. Где у вас чайник?

— Дина, а муж, узнав, что Герман и ваш лечащий врач, не устроил сцену? Не потребовал, чтобы вы сменили специалиста? Если бы моя жена лечилась у такого красавца, я бы ревновал.

Дина остановилась посреди комнаты, держа в руках сахарницу и стаканы, задумалась, словно вспоминая, потом пожала плечами:

— Он спросил только, раздевалась ли я при осмотре. Уже не помню, что я ответила, и больше мы этот вопрос не обсуждали. Наверное, я что-то соврала, чтобы его успокоить.

Забулькала вода в чайнике, Дина и Туся разнесли всем чашки с напитками. Никите никто ничего не предложил. Он сам налил себе в стакан кипятку, щедро насыпал растворимого кофе и добавил пять кусочков сахара. Он с утра не ел, завтрак в санатории пропустил из-за «происшествия» и вообще еще даже не поселился и не знал, где будет жить.

Мешая ложечкой сахар, Никита оглядел притихших подозреваемых. Милые люди — кроме Германа. На первый взгляд искренние и ничего не скрывают. Но кто-то из них убийца. Какая гадость.

В кармане брюк завибрировал смартфон. Прежде чем ответить, Никита успел увидеть, как ухмыляется Герман.

— Здравствуй, старший лейтенант, — раздался в трубке рокочущий бас начальника. — Мне только что звонили из мэрии, очень высокий чиновник. Сказал, что жертва твоего расследования была в его команде, а он сам сейчас выдвигает свою кандидатуру на выборы мэра и расследование убийства было бы очень некстати. Шум не нужен, если выразиться языком чиновника. Он намекнул на какого-то врача, мол, для всех было бы лучше, если бы это была врачебная халатность, а еще лучше, если бы уважаемый человек умер от сердечного приступа. Что скажешь?

— У меня есть показания вдовы, которая утверждает, что уважаемый человек из команды кандидата не давал ей развода и регулярно поднимал на нее руку. Так и передайте звонившему товарищу. Пусть не мешает следствию. Если что, валите на меня. Мол, принципиальный сукин сын, за ним не заржавеет слить эту информацию в СМИ. И снять его с дела нельзя. Последствия будут те же.

— Я тебя услышал, Никита. А ты уверен, что это убийство?

— Уверен.

— И подозреваемые есть?

— Целых четверо. Мне очень нужен протокол вскрытия, товарищ майор. Не могли бы вы как-то с этим вопросом помочь? А я бы тогда быстренько тут управился. Без шума.

— Посмотрю, что можно сделать. Работай.

— Есть.

Никита сделал два шага к дивану и остановился напротив Дины.

— Я правильно понял, что ради Германа вы готовы поделиться с прессой подробностями своей семейной жизни, если понадобится? Мне сейчас предложили обвинить лечащего врача в смерти пациента и закрыть дело без шума. Из мэрии звонили. Начальник вашего Бориса.

Дина встала.

— Вы производите впечатление человека, который на самом деле хочет разобраться, что здесь произошло. Герман не виноват. Докажите это. Иначе на его репутации навсегда останется клеймо убийцы, и он уже никогда не сможет работать врачом.

Дина требовательно смотрела на Никиту светло-зелеными русалочьими глазами. Странно, что ее родная сестра была обладательницей совершенно других глаз, похожих на черные омуты.

— Если вы не будете топить Германа, то я с вами. Скажете дать интервью прессе — дам. Скажете выступить на телевидении — выступлю.

— Что ж, Герман. Твоя очередь исповедаться. Зачем тебе нужна была Паша? Только не говори про наследство. Я даже не буду рассматривать такую смешную и явно ложную версию. И еще. Извините, Паша, вы очень привлекательная женщина, но я помню еще со школы, что Герману нравился совсем другой типаж женщин.

На Никиту снова смотрели светло-зеленые русалочьи глаза, теперь Паши. Но не требовательно, а испытующе.

— Серьезно думаете, что вот так просто, за один день, сможете распутать клубок, который тут завязался? И да, очень интересно услышать от подозреваемого Германа, почему он обратил на меня внимание. Если, как вы утверждаете, не из-за наследства.

— Ты будешь говорить здесь, Герман? Или можем пойти ко мне. Правда, я еще не знаю, где мой номер.

— Нет. Я буду здесь, со всеми. И прошу заранее у всех прощения за откровенность. — Герман побледнел. — Пари. Это было пари. Ты же помнишь, Паша, как за тобой внезапно приударил такой забавный паренек? Наши медсестры называли его теленком. Здоровый, румяный, крепкий — и тупой.

— Через день после того, как я приехала, его посадили ко мне за стол. Он сразу начал меня обхаживать. Миша, кажется, так он представился. И вправду был похож на теленка. Но он быстро исчез. Я его потом ни в столовой, ни в корпусе не видела.

— Он узнал о том, что ты богатая вдова, наболтал что-то персоналу столовой, сунул девушкам пару шоколадок, вот так и оказался за твоим столом… Точно, Миша.

— А что за пари?

— Нужно было отбить тебя, Паша, у этого бычка. Мне такой соперник на один укус.

— Я вроде не слишком знаменитая дама. И откуда у Миши появились сведения о моем вдовстве и богатстве?

— Это же санаторий, Паша. Туся правильно заметила. Большая деревня. Мы всегда обсуждаем отдыхающих, знаем, кто с кем приехал, особенно если это любовники. Нет здесь секретов. И многие из персонала приезжают сюда работать только на лето, зиму же живут в городе и работают в поликлиниках. Муж твой болел долго, а медики все друг друга знают, и о пациентах и их родственниках тоже.

— И с кем ты поспорил?

Герман встретил заинтересованный взгляд Никиты, но, отвечая, смотрел только на Дину.

— Конечно, это не первое мое пари. У меня есть постоянный партнер, с которым мы время от времени так развлекались. Вели счет победам, он был примерно равным.

Герман подошел к Паше, склонился и вдруг поцеловал ей руку.

— Прости, Паша, но ты для меня легкая добыча. Сразу понятно, на что ты можешь среагировать. Сорок лет, детей нет. Ты и к Мише поэтому была благосклонна, да? Вдруг юные клетки сотворят чудо? Конечно, ты понимала, что молодой нахал нацелился на наследство. Но если бы получилось забеременеть, это было бы неважно.

— То есть ты охмурил Пашу, отбил ее у «теленка», значит, выиграл спор. Но продолжал ухаживать и всем говорил, что женишься? А почему?

Никиту очень заинтересовал тот, кого Герман назвал постоянным партнером. Для чего ему нужно было это пари? Если Герман говорит, что Паша — легкая добыча, а соперники ведут счет на результат, то зачем отдавать победу и тем самым изменять баланс в сторону Германа? Если уж спорить, то, наоборот, подбрасывать конкуренту сложных дамочек.

— Присмотрелся и понял, что Паша будет отличной женой. Почему бы и правда не остепениться? Можно и сына родить, если уж на то пошло. И свою клинику на наследство Паши открыть. Одинокие тетки-отдыхающие, которые бросаются на шею, едва узнав, что я холост, уже до оскомины надоели. Плачутся, что от одиночества им хочется выть на луну, но почему-то охранник в магазине или рабочий на автозаправке их не устраивает. Я бы женился, Паша прощала бы мне мелкие измены. Я ведь понимал, что мне непросто будет резко перестроиться и стать однолюбом, с моим-то прошлым. А я бы, погуляв, возвращался к жене и сыну, под надежное крыло. Такой был план. Единственное, что смущало, — это твое странное имя. Герман и Паша. Представлял, как наши в санатории ржали бы. Я даже в паспорт заглянул тайком, пока ты спала. Паша Ивановна, так и есть, не соврала. Поудивлялся, какой идиот в ЗАГСе зарегистрировал девочку с таким именем. Ну понимаю, если бы Павла или Павлина, а то — Паша.

— Мой папа, дедушка Туси и Дины, очень хотел сына. Раньше не везде делали УЗИ, чтобы определить пол ребенка, и пока мама носила нас в животе, папа заранее придумал будущим детям мужские имена. Надеялся, что это как-то повлияет и родятся мальчики. Мама не возражала. Так и получилось, что я — Паша, а моя сестра — Женя.

Никита повернулся к Герману:

— А твой партнер как отнесся к идее женитьбы? У вас же тогда распалось бы содружество для развлечений?

Герман вспыхнул и улыбнулся, но получилось фальшиво, и Никита отметил это про себя.

— Мы разругались.

— А Лариса Сергеевна знала о пари? Она утром хвасталась, что ей известно обо всем, что происходит в ее санатории. А Паша — ее подруга.

— Лариса приказала мне немедленно отказаться от Паши. Но я сказал, что обязательно женюсь. Что уже все решил. Лариса пригрозила мне проблемами, если я продолжу заниматься ерундой. И как видишь, Коломбо, ее угрозы сбылись.

— А я? — вдруг донесся с дивана тихий голос Дины. — На меня ты тоже поспорил?

— А в тебя я влюбился. Понял это, когда ты пришла ко мне на прием.

Никита переводил внимательный взгляд с Паши на Дину и обратно. Обе сидели бледные, напряженные. Туся вскочила и гневно потрясла кулачком перед лицом Германа.

— Жалко, что я не знала, какой ты притворщик! Я-то радовалась за Динку, хоть немного счастья, да пусть у сестры случится. Пашу было жалко, но она сама тебя бросила, когда увидела, как ты с Динки глаз не сводишь.

— Так все отлично складывалось. Оставалось только убрать с дороги Бориса, да, Туся? — Никита несуразно улыбнулся, а разъяренная Туся с размаху села назад на диван и, опустив голову, буркнула тихо, но ее услышали все:

— Дебил.

Продолжая улыбаться, Никита отвернулся от всех, и выражение его лица мгновенно изменилось. В голове начала складываться картина произошедшего. Пока это были очень размытые контуры преступления. Одно несомненно: убийство было не спонтанным. И пухлощекая пылкая Туся, которая ругалась сейчас неподобающими для воспитанной девушки словами, еще будет извиняться перед Никитой, когда он все выяснит.

…Герман ехал из райцентра домой в поселок при санатории, когда увидел на дороге голосующую девушку. Инстинкты сработали быстрее разума, и Герман остановил машину. Отличная возможность закончить вечер. Он спасет красивую незнакомку, отвезет ее в ближайшее кафе выпить кофе, а там будет все просто: включит обаяние, и девушка упадет в его объятия. Засчитает или нет партнер по пари эту победу? Да все равно. Вечер был трудным, пациенты шли с жалобами целый день, а потом по просьбе главврача пришлось ехать в райцентр. Тоже лечить больного, какую-то значимую для санатория персону. А персоне этой, чтобы только начать лечение, нужно скинуть хотя бы килограммов тридцать. Какой позвоночник выдержит долго излишнюю нагрузку? Плюс явное злоупотребление нездоровой едой и спиртным: отечные мешки под глазами и одышка.

Рассмотрев поближе девушку, Герман похвалил свои инстинкты. Она была по-настоящему красива: высокая, стройная, с зелеными русалочьими глазами и светло-русыми волосами до плеч.

Сначала Герман не сомневался в том, что ему удастся затащить ее в постель. И был до крайности удивлен, когда ему собирались было предложить деньги вместо кафе и кофе. Ему? Деньги? Можно было еще попробовать, приемов пикапа было множество, причем рассчитанных на разных девиц, но Герман устал и хотел домой. А услышав, что незнакомка едет в санаторий, усмехнулся: все дороги ведут к нему, никуда не денется.

На следующий день, увидев Дину у себя в кабинете, Герман был удивлен не меньше нее. Если честно, за утренними хлопотами он позабыл о вчерашнем приключении, потом бы, конечно, вспомнил и добился второй встречи, не в его привычках было бросать добычу, которая сама шла в руки. И опять холодный взгляд, короткие ответы, будто она хотела поскорее избавиться от Германа. Даже не стала кривляться, раздеваясь, чтобы Герман ее осмотрел. И реагировала на прикосновения равнодушно. Мол, врач не мужчина, нечего и волноваться. Чем она его зацепила? Это был его типаж. Красивая недотрога. Думает, что замужество избавило ее от приставаний и ухаживаний. На вопрос о малютках и муже не ответила, но след от обручального кольца проступал на коже пальца отчетливо. Сняла перед тем, как зайти в кабинет? Или когда решила поехать в санаторий? Интересная информация. Плюсик в копилку для пикапа.

Дина ушла, в кабинете появился новый пациент, потом второй, третий, а Герман продолжал думать о ней и о том, как будет ее завоевывать. За универсальную санаторскую валюту — шоколадку — узнал, где поселилась недотрога. Завтра можно попробовать будто случайно встретиться, когда она выйдет с какой-нибудь процедуры. Сегодня некогда. Вечером Паша предложила познакомить его с семьей: двумя племянницами, по какой-то причине внезапно приехавшими в санаторий. Наверное, станут его разглядывать и отговаривать Пашу от свадьбы. Разницу в возрасте плюс скорое наследство, которое, безусловно, сыграло роль в принятом Германом решении сделать предложение, сестры наверняка посчитали доказательством нечестных намерений и будут пытаться вывести «жениха» на чистую воду. Ну пусть попробуют.

…А одной из племянниц оказалась его недотрога. И вся стратегия защиты полетела в топку. Во время встречи никак не получалось собраться и показать, на что он способен. Герман не мог отвести взгляда от Дины и только потом, когда сестры ушли, а Паша посмотрела на него вопросительно, осознал, что у Паши и Дины одинаковые глаза. Как же он еще на приеме не понял, что Дина — племянница Паши? Мог бы подготовиться, а не сидеть в кафе ошарашенным придурком. Решил ли он тут же бросить Пашу ради Дины? Нет, конечно. Он сделал предложение. Его решение не было спонтанным. Отказываться от Паши Герман не собирался. Он хорошо продумал варианты, у него был план. Если получится с ребенком, то можно и наследством попользоваться. Надо пройти испытание. Как раз и станет ясно, сможет ли Герман быть мужем и отцом или так и продолжит бегать за каждой приглянувшейся девицей.

Но выбросить Дину из головы не получалось. Память то и дело подбрасывала картины, как он трогал ее хрупкие позвонки, как водил фонендоскопом по груди, чуть сдвигая кружева красивого лифчика, слушая ритм безмятежно стучащего сердца. И ее отстраненный взгляд при прощании. А еще грызло любопытство: почему она сняла обручальное кольцо?

Серые пятна от старых синяков Герман тоже увидел, но сомневался, что можно ударить такую милую… такую славную… недотрогу. Сомневался, пока не позвонила Лариса и не предупредила, что сейчас к нему придет муж племянницы Паши, что он разъярен и что Герману придется как-то разрулить ситуацию. Она, как главврач, все, что смогла, сделала: путевку со скидкой подсунула и сказала, что лечащим врачом назначила лучшего нейроортопеда, что, впрочем, так и есть. «Тип неприятный, — добавила Лариса, — но работает в администрации города, поэтому нужно все устроить по высшему разряду и ни в коем случае не хамить. Санаторно-курортную карту ему за сутки оформят здесь. Он готов платить. А пока будь любезен, Герман Вениаминович, выполни мои указания».

Герман не мог отказаться, хотя сразу понял, о муже какой племянницы идет речь. Не мог, потому что очень долго искал такое место, где бы ему разрешили показать свои способности. Прошел множество собеседований. Но за ним тянулся шлейф старых сплетен, еще со школы, поэтому кадровики, наведя справки, отрицательно качали головами и предлагали место участкового в поликлинике на окраине города.

После того как в классе разразился скандал и Германа исключили из учебного заведения, ни одна школа не согласилась его принять, потому что девушка, обвинившая его в краже бриллиантового кольца, была дочерью замначальника Управления образования администрации города.

Отец Германа постоянно болел, а мама, побегав по школам, приняла предложение свекрови, и семья переехала в райцентр. Медицинскую академию Герман оканчивал в Новосибирске. Он очень хотел доказать родителям, всегда и во всем его поддерживавшим, что он отличный сын. Папа умер, когда Герман сдавал экзамены за третий курс, а мама до сих пор жива, пишет ему теплые поздравительные эсэмэски, любит долгие телефонные разговоры и гордится тем, что сын работает в знаменитом санатории и даже известен как нейроортопед в Сибири и на Урале. Подвести мать, в этом году справившую семидесятипятилетие, Герман не мог. У родителей, поженившихся еще в студенчестве, долго не получалось завести детей, а когда матери исполнилось сорок, она вдруг забеременела. Герман стал поздним выстраданным ребенком и за родителей был готов порвать любого. И даже готов унижаться перед особыми клиентами санатория по приказу главврача.

Борис, так звали мужа Дины, вызвал у Германа стойкое отвращение. Чванливый, высокомерный, он первым делом подчеркнул разницу в статусе между собой и врачом, сообщил, что, возможно, приехал ненадолго и в принципе здоров. Но Герман, помня о наказе Ларисы, осмотрел его очень тщательно и направил к кардиологу, потому что уловил в ритме сердца некорректные нотки. Борис ушел, а Герман еще долго не мог успокоиться. Как это Дину угораздило выйти за него замуж? Самодовольный грубиян, да еще руки распускает. Застарелые синяки на плечах Дины — следы ударов, теперь это понятно. И бьет так, чтобы синяков не было видно, если не раздеться.

Правда, Дина не производила впечатления испуганной, тревожно вздрагивающей из-за пустяков женщины. Наоборот, Герман подумал, что она никак не отреагировала на него, потому что в семье все настолько благополучно, насколько вообще может быть. Ну или хотя бы что ее муж красивее Германа и она просто не замечает других мужчин.

Но Борис был немного симпатичным, пожалуй, и все. Манеры и взгляд скорее отталкивали. Неужели Дина жила с таким типом, потому что любила его? Герману захотелось понаблюдать за парой, их отношениями. После двенадцати он мог распоряжаться временем по своему усмотрению — записи на прием не было. Он прицепил к двери кабинета записку, сообщавшую, что врач ушел по делам, оставил номер телефона для экстренной связи и принялся реализовывать свой план с покупки бинокля в сувенирной лавке. Объяснил Настеньке, продавщице, которую никто иначе не звал, несмотря на то что ей было далеко за пятьдесят, и которая работала в сувенирном магазинчике санатория сколько он себя помнил, что бинокль подарит сыну знакомой. А что? Он холост, у него могут быть женщины, а у них — дети. Настенька лишь понимающе усмехнулась, быстро показала, как регулировать резкость, и сразу отвлеклась на другого покупателя.

Местом для слежки Герман выбрал балкон лечебного корпуса, куда не выходили отдыхающие, а врачи выбегали тайком покурить, хотя в зданиях это было запрещено. Лариса безжалостно штрафовала нарушителей, а потом на планерках долго ругала. Поэтому риск быть обнаруженным кем-то из своих казался минимальным. Но на всякий случай Герман положил рядом открытую сумку и надеялся, что успеет спрятать бинокль, услышав скрип открывающейся двери на балкон.

Наблюдательный пункт располагался на пятом этаже — не слишком высоко, но и не низко, чтобы его нельзя было засечь с земли. Вид открывался потрясающий: макушки сосен важно покачивались от легкого ветерка, бор простирался влево и вправо далеко, насколько хватало глаз, а впереди сияла зеленой гладью Волга. Бинокль был мощным.

Час до обеда Герман, подшучивая над собой, потратил зря, а вот после обеда ему повезло: Дина и Туся заняли шезлонги возле открытого бассейна, искупались и, придвинувшись ближе друг к другу, о чем-то зашептались. Что бы Герман отдал за подслушанный разговор? Да все. Ведь наверняка они обсуждали приезд мужа Дины. Вчера в кафе, когда знакомились, и потом, во время беседы, имя Бориса не было произнесено ни разу. А ведь это нормально — обсудить, что завтра приезжает еще один член семьи? Из речи главврача Герман сделала вывод, что приезд стал неожиданностью для всех. Лариса и Паша — подруги, такая новость мимо Ларисы не прошла бы. Но утром она говорила, едва сдерживая злость. Уж Герман за годы работы под началом Ларисы мог понять, когда она гневается. Правда, не исключен вариант и того, что ее разозлила манера Бориса общаться с людьми ниже его по положению — по-барски, свысока. А Лариса не привыкла, чтобы ей указывали место, будто она обслуга.

Засмотревшись на Дину в купальнике, Герман все-таки услышал тихий скрип отворяемой двери, быстрым движением спрятал бинокль и обернулся.

Лариса? Понятно. Кто-то из персонала донес, что он вышел на балкон. Герман считался любимчиком главврача, она многое ему прощала, отсюда зависть к нему. Почему ему можно, а им нельзя?

— А мне доложили, что ты тут куришь. Я даже не поверила сначала. Потом решила, что мама заболела. Нет?

— Нет и нет. Не курю, и с мамой все в порядке. Просто устал. Не намекнешь, кто такой болтливый?

Лариса ничего не ответила, но засмеялась.

— Ну давай, я же свой. Кто?

— Твой приятель кардиолог. Рассказал про пациента, которого ты к нему направил, а заодно наябедничал.

— Сигнальщик хренов. Ну и что там с этим Борисом? Подтвердились мои опасения?

— Отправил на дополнительные анализы, но уверен, что у него начальная стадия сердечной недостаточности. А может, не начальная. По результатам видно будет. Сказал, что, если подтвердится, назначит д***н.

— В любом случае назначения такие: бассейн, массаж, ходьба, лечебная гимнастика. Пусть развлекается. Никаких нагрузок, грязевых ванн и опасных физиопроцедур. Ты довольна?

Лариса подошла к краю балкона, облокотилась на перила и покачала головой.

— Какой воздух! Работаешь, работаешь, не замечаешь, какая красота вокруг.

Она повернулась к Герману, оперлась на перила спиной, отчего голубой врачебный халат натянулся на красивой груди.

— Что ты решил с Пашей?

— Женюсь.

— Не передумал, значит?

— Она меня уже с семьей познакомила. Такие славные две девчушки-племянницы. Примчались спасать теткино наследство.

— Не узнаю тебя. — Лариса поправила халат, сунула руки в карманы и зло сузила глаза. — Не верю, что всю эту кутерьму ты затеял ради денег.

— Ну почему? Мне тридцать пять. Я что, до пенсии должен оставаться простым врачом? На капиталы Паши я смогу открыть свою клинику. Она мне говорила, ей муж оставил кучу недвижимости. Как раз и пригодится.

— Она же старая!

— Ей всего сорок два. А тебе осенью исполнится сорок. Мне кажется, разница не великая. Не хочешь меня отпускать?

Лицо Ларисы покрылось нервными красными пятнами, она кинулась к двери, но потом остановилась и прошипела, обернувшись:

— Ты еще приползешь обратно, когда Паша тебя прогонит. Но место врача уже будет занято! Что ж, я пожалею тебя и предложу должность в процедурном кабинете. Выдавать отдыхающим таблетки и ставить уколы. Удачи!

Голубой халат скрылся за резко скрипнувшей дверью. Герман усмехнулся. Конечно, нельзя напоминать о возрасте женщине. Да еще той, от которой многое зависит в жизни. Но он сделал это специально, чтобы Лариса вспылила и сама захотела порвать с ним все отношения. Женщины обидчивы и мстительны, это он усвоил еще в школе. Но другого выхода, чтобы спокойно уйти, Герман не видел.

Он достал бинокль и навел на бассейн. Туся и Дина уже ушли. Взгляд Германа заметался по территории, и вдруг он увидел другую знакомую фигуру. Борис. Он стоял к нему спиной и с кем-то разговаривал. Наверное, с женой. Герман ждал, когда Борис повернется. Тот повернулся, но собеседницей оказалась Туся. И видно было, что пара ссорилась. Туся гневно толкала Бориса кулачком в грудь, а он только улыбался. Гнусно, самодовольно. Герману вдруг показалось, что в конце разговора, перед тем как уйти, Туся выкрикнула слово «козел». Какие интересные отношения у родственников. А вообще-то, козел и есть. Кто еще может бить женщину? Независимо от того, заслужила она такое обращение или нет? Табу. Убить можно, а издеваться нельзя. Такой принцип: сильный не обижает слабого. Отец втемяшил это Герману еще в дворовой песочнице, когда тот пытался отбирать игрушки у младших. Он заставлял сына раскладывать в песочнице детали из коробки с конструктором лего и молчать, пока другие дети ими играют. Маленький Герман, вначале плакавший от обиды, постепенно стал учить мелких, показывать, что можно сделать из деталей конструктора и как.

Терпению, возможности повернуть испытание себе на пользу, вере, что все получится, — многому его научили родители. Их опыт помог пережить то, что произошло в школе, и непростую жизнь после академии, когда его не брали работать в нормальные лечебницы. Сейчас появилась возможность заполучить собственную клинику, и Герман мог загрызть каждого, кто помешает исполнению его мечты. И был уверен, что справится с чувством к Дине, которое возникло совсем некстати. Себя не обмануть. Он влюбился, как подросток в пубертатный период. Нужно наступить на горло всем своим чувствам и идти вперед. Никаких интрижек, пока они с Пашей не узаконят отношения. Он выдержит. Потому что такой шанс стать богатым дается раз в жизни.

Герман положил бинокль в сумку и решил оставить ее на балконе. Кто-то из отдыхающих сможет взять бинокль себе или ребенку. Пусть. А Герману нужно пойти к Паше и предложить побродить среди сосен, подышать свежим влажным воздухом с Волги, поболтать о планах на будущее.

Герман замолчал. Никита подождал, не последует ли продолжение, но Герман, больше не говоря ни слова, отвернулся, словно боясь встретиться глазами с Пашей. Но его же никто не тянул за язык. Сам решил быть настолько откровенным. А кстати, зачем он это сделал? Выставил себя в таком невыгодном свете. Жертвует собой, защищая Дину? А Паша и Туся никак не отреагировали, услышав о его планах обогащения. Как будто знали об этом. Откуда? Герман уже делился с ними своим замыслом? В семье, как понял Никита, секретов друг от друга не было. Иначе Туся уже возмущалась бы и грозила кулачком, как прошлый раз, когда узнала про пари. Но все молчат.

— Паша, вы знали о планах Германа воспользоваться вашими деньгами в своих собственных целях?

— Тогда нет. Он рассказал через несколько дней после приезда девочек, когда признался, что ему очень нравится Дина. Хотел, чтобы между нами все было честно. Пообещал помочь с ребенком: пройти ЭКО, сдать анализы, если я на такое соглашусь. И предложил объявить, что это я передумала и сама расторгаю помолвку.

— Тетя Пашка! — Туся с негодованием смотрела на тетю, а у Дины по лицу снова потекли слезы. — Я думала, ты — герой! А ты согласилась всех обмануть, а сама на ЭКО с этим типом собралась?

Никита ждал, что скажет Дина. Она улыбнулась сквозь слезы Герману и Паше и обняла Тусю:

— Какая ты еще маленькая. — Потом, глядя на Никиту, добавила: — Я знала. Мне Герман все объяснил. Паша всегда хотела своих детей. Она не дала отправить нас с сестренкой в детский дом, когда родители погибли, и наш долг… — она властно толкнула на место начавшую вставать Тусю, — сделать все, что от нас зависит, чтобы она была счастлива. Сдать анализы — это не измена.

— Ну да, — остывая, буркнула Туся, — будут бегать братики по двору, твои и тетины сынишки, с одинаковыми голубыми глазами.

Дина внезапно достала из кармана початую пачку «Мальборо» и предложила Тусе:

— Будешь?

— Давай.

Никита растерянно посмотрел на сестер.

— В здании же курить нельзя.

— А кого это волнует? — Паша впервые за все время улыбнулась. — Я тоже буду, девочки.

Они втроем вышли в лоджию, а Герман с Никитой остались.

— Ну что? Уже сделал какие-то выводы? И еще. Если ты решил, что Лариса больше тебя беспокоить не будет, ты очень сильно ошибаешься. Рычагов давления у нее много. Не расслабляйся.

— Как думаешь, можно мне получить еще кофе? Я с утра ничего не ел.

— Думаю, если мы покопаемся в тумбочке, на которой стоит чайник, то найдем печенье или что-нибудь из столовой, Дина наверняка что-то приберегла. Ты иди за водой, а я, так и быть, возьму на себя наглость накормить из чужих запасов хитрого следователя.

Едва Никита подключил полный чайник воды к розетке, в номер постучали.

— Легка на помине.

Герман вышел из гостиной и открыл дверь. Женский голос пробормотал скороговоркой:

— Лариса Сергеевна просит следователя подняться к ней в кабинет. Немедленно.

Никита услышал удаляющиеся по коридору шаги.

— Ты действительно отлично знаешь женщин, Герман.

Он невозмутимо заварил чай в пакетике, потому что, заглянув в банку с кофе, обнаружил там на дне остатки, не стал наглеть, зато сахара не пожалел и с вожделением посмотрел на булочки, которые успел достать Герман.

— Не пойдешь? — изумился Герман.

— Пойду. Вот только поем. И допрошу Пашу. Она одна осталась. Если я сейчас уйду, вы сплотитесь и создадите вражескую оппозицию. Если будет сговор, я не смогу отделить правду от лжи. Вру. Смогу, конечно, но времени жалко.

— Ты серьезно подозреваешь и Пашу? Не только меня?

— Ну-у… — Никита прикрыл глаза от удовольствия. Булочки были мягкими и сладкими. — Не надо делать вид, что мы снова друзья и можем откровенничать друг с другом. Конечно, ты главный подозреваемый. Но соучастие-то возможно.

— Ну ты и гад! А делаешь вид, что искренне пытаешься нам помочь.

— Послушай, бывший друг. — Никита сбросил маску неуклюжего добряка и подступил вплотную к Герману. — Ты сам заварил кашу с женитьбой и непонятным мне пока пари. Крутую кашу, и это привело к убийству. Иначе узел не распутать. Только разрубить. Захотел сесть сразу на два стула? И денежки поиметь, и красавицу у мужа отбить?

— Я тебя сейчас ударю.

— Давай. Тебе не в первый раз. Только со спиной осторожнее. Я действительно приехал сюда лечиться… Ну, что ты остановился?

Никита, не дожидаясь удара от взбешенного Германа, спокойно составил в тумбочку коробку с оставшимися булочками, банки с кофе и чаем, сахарницу. Грязный стакан отнес в ванную и вымыл. А когда вернулся, семья сидела в комнате в прежнем порядке: на диване Туся, Дина и Паша. А Герман в кресле напротив.

— Что ж, Паша. Давайте выслушаем вашу историю. Есть такой мотив — месть. Герман бросил вас ради молодой племянницы. Если Германа признают виновным в убийстве, он будет жестоко наказан, а Дина останется ни с чем. Не кривитесь. Пусть звучит театрально, но вы не поверите, насколько это распространенная причина для убийства. И ядом чаще пользуются женщины. Мужчина предпочитает видеть, как умирает жертва, чтобы удостовериться, что дело окончено, и пользуется оружием: ножом, пистолетом. А женщина считает иначе, думает, пусть умрет где-нибудь подальше, даже в муках, но видеть этого не хочет, бережет нервы. Исключения бывают, но это отдельная история про других убийц. Я вам как следователь говорю. Прошу вас.

— Да, раз все тут выложили свое нижнее белье, придется и мне. Вы хотите по нашим характерам и взаимоотношениям понять, что здесь произошло? Что ж, попытайтесь.

Паша встала у подоконника, спиной к присутствующим, словно не хотела, чтобы видели ее лицо. И продолжила говорить, глядя в окно, чуть постукивая пальцами, отбивая ей одной понятный ритм:

— Герман все правильно насчет меня понял. Когда погибли родители племянниц, я вдруг оказалась мамой двух взрослых детей. В двадцать два года. Проблем не было. Как-то мы сплотились. Тогда ведь не стало и моих папы с мамой. Это было как партнерство: мы помогали другу пережить то, что на нас внезапно обрушилось. Милые девочки, я делала все, чтобы они ни в чем не нуждались, воспитывала, как меня учила моя мама, делала с ними уроки, с гордостью стояла в числе родителей на выпускных. Но я пропустила самое нежное, что может быть в материнстве: малышковое время. Первый зубик, первые слова, первые шаги. У вас, Никита, наверное, нет детей. Поэтому вы не поймете.

Дина окончила бухгалтерский колледж и тут же вышла замуж. Они с Борисом стали жить в доме дедушки и бабушки, а Тусю Дина переселила в квартиру родителей. У Паши вдруг появилось много свободного времени. И вначале она даже испытала шок. Что дальше? Чем закрыть образовавшуюся пустоту? Вот тогда она и поняла, что очень хочет своих детей. Тетешкать их, водить за ручку во дворе, покупать машинки и сладости. Со вторым мужем Севой, который был потрясающе добрым и помогал ей с девочками, забеременеть не получилось, хотя они жили вместе уже девять лет. Паша все объяснила ошарашенному мужу, быстро с ним развелась и окинула взглядом рынок молодых потенциальных кавалеров. Ей всего тридцать два! В женских консультациях старородящими называют тридцатипятилетних. Так что у нее еще куча времени. Можно и восполнить то, от чего пришлось отказаться в молодости. Третьим мужем Паши стал музыкант из рок-группы, с которым их свела судьба на музыкальном фестивале русского рока «Нашествие». Какие это были времена! Бесконечные переезды, концерты в барах и клубах, после них обычно ужин с крепкими напитками и только под утро, почти всегда пьяные, они возвращались домой. Прошел год. Во-первых, ей надоело. Все-таки она привыкла к размеренной жизни в семье. А во-вторых, хоть год и небольшой срок для отношений, но она и в этом браке не забеременела. И с третьим мужем Паша рассталась с легкостью. Он, впрочем, тоже не особо переживал. А уж девочки, которые постоянно твердили, что такой урод ей не пара, были вообще счастливы. Еще два года жизни Паша потратила на спортсмена. Он не пил и следил за здоровьем, и она очень надеялась. Потому что первый муж был не в счет, она предохранялась, Сева был старше и в первом браке тоже не имел детей, третий вел разгульную жизнь, но с четвертым могло бы получиться.

А годы неумолимо мчались вперед. Ей исполнилось тридцать пять. И приговор врачей был безжалостным: какой-то гормональный дисбаланс. Даже если бы она смогла зачать, выносить ребенка, гарантий, что все с ним будет в порядке, не было. Наверное, судьба, распределяющая блага и испытания для всех, решила, что двух взрослых детей Паше хватит. Другим инвалиды достались, пусть будет рада тому, что имеет. Наберет материнской нежности на внуках. В пятый раз Паша выходила замуж уже осознанно, готовясь к долгой жизни с мужем до старости. У нее будут внуки, нужны деньги на их воспитание и образование. Туся неизвестно когда выйдет замуж, если вообще рискнет. А Дина, скорее всего, решится завести детей, особенно если доберется до отвратительного звания старородящей. Недолго осталось ждать. Она родит, и Паша станет чудесной бабушкой. Если Борис не будет против. Бориса Паша не полюбила. Даже когда еще не знала, что он может ударить Дину, чувствовала какую-то червоточину в его душе. Злой и неискренний, таким Паша его считала, но Дине не высказывала своего отношения к ее мужу. Племянница казалась вполне довольной своим замужеством. Почему Дина вышла замуж за Бориса? Наверное, ей захотелось иметь свою семью, свой дом, свои порядки. Стать хозяйкой жизни, а не бедной сироткой, которая живет так, как ей указывают.

Сергей Львович посватался к Паше по всем правилам, но она согласилась не сразу. Он ухаживал, она раздумывала. Отношения тянулись довольно долго, и Паша наконец решилась. Свадьба была необыкновенной. Расписались они скромно в одном из загсов Москвы, по прописке жениха, а потом Сергей увез ее на острова в Тихом океане — такое он придумал свадебное путешествие. Боже, какое прекрасное началось время! По утрам — кофе в постель, на Восьмое марта летали на ужин в Милан, в день рождения — семейное торжество в одном из самых дорогих ресторанов Москвы. И уважение. И доверие. И все это только ей. Но мечта о детях осталась. Копошилась в душе, царапала сердце, когда Паша видела семейные пары с колясками.

Может, разозлившаяся судьба, наказывая вечно недовольную, с ее точки зрения, своим положением Пашу, и отсыпала ей такой жизни всего пять лет. Сергей заболел. Рак съел его быстро, всего за несколько месяцев. Паша не отходила от него ни на шаг, даже в больнице, где он провел последние дни, сидела рядом и держала мужа, который уже не приходил в сознание, за руку. Потом были богатые похороны, муж был бизнесменом и вел дела со многими важными людьми.

Паша пережила и этот удар. Выбора не было. «Радуйся тому, что были хоть несколько лет счастья, у других и такого нет», — сказала она себе. Но заполнить вновь образовавшуюся пустоту было нечем. Снова замуж Паша не хотела. Пятерых мужей хватит. Может, поехать путешествовать, когда она получит наследство? У Сергея не было родственников, взрослый сын со своей семьей жил в Америке и должен был по российским законам официально от своей доли отказаться. Приехал он, когда Паша уже была в санатории, нашел ее номер телефона, звонил, спрашивал, где похоронен отец.

Фотографию маленького светловолосого мальчика с серыми, почти прозрачными глазами Паша однажды увидела в комоде, в ворохе других старых снимков, уложенных плотно в бумажный пакет. Такие пакеты из прошлого семьи часто хранят, потому что выбросить то, что является памятью о близких, рука не поднимается. Паша спросила мужа, кто на снимке. Сергей нехотя обмолвился тогда, что это его сын, живет в Америке.

Сергей с сыном много лет не общался, потому что тот считает Сергея виновным в смерти матери. Скорее всего, так всё преподнесли мальчику дед с бабкой. На самом деле первая жена оказалась психически нездоровой, но выяснилось это спустя пять лет после свадьбы. Сергей говорил о тех временах и потерянном сыне спокойно. А у Паши от жалости к нему сжималось сердце.

— В первые годы, — рассказывал Сергей, — все было почти идеально, пока не начались приступы. Она могла плакать или смеяться без причины, а однажды ночью я увидел ее с ножницами в руках, стоящей у раскрытого окна. Тогда и обратился к врачам. Диагноз — шизофрения. Я увез сына к родителям жены в Питер. Они тогда еще жили в России, но уже подписали контракты на работу в Бостоне — оба были успешными нейрохирургами. Жене становилось хуже. Врачи разводили руками. После очередного срыва ее увезли в больницу. Лечение помогло, она выглядела спокойной, говорила, что все понимает, что ей нужно немного времени и она придет в себя. Я поверил, привез ее домой. А утром нашел ее с перерезанными венами в ванной. Родители жены уехали в Бостон и увезли мальчика с собой.

Сергей в угаре от похорон и следствия, дотошно выяснявшего причины самоубийства жены, подписал согласие. И больше сына не увидел. Он пытался бороться за право воспитывать мальчика, но американские суды встали на сторону родственников.

Паша постеснялась тогда расспрашивать подробнее, все думала, впереди у них с мужем времени много, когда-нибудь расскажет.

Неизвестно, как долго тянулся бы этот печальный период, но как-то утром, спустя пять месяцев после похорон, позвонила подруга — главврач известного санатория на Волге. Спросила, как дела, и предложила отдохнуть, подлечить нервы. Паша сначала отказалась. Санаторий — это же такой большой людской муравейник, все ходят туда-сюда, одновременно говорят, едят, постоянно сталкиваются на процедурах. Нет, нет. Хотелось тишины, покоя, лежать и смотреть телевизор. Какие-нибудь турецкие сериалы про безумную любовь. Программы шли одна за другой, один сериал сменялся следующим, так и проходило время. Иногда забегали девчонки, вываливали новости, пытались ее растормошить. Она вставала, что-то несложное готовила на кухне, а когда они уходили, снова ложилась на диван. Но Лариса оказалась настойчивой. Она не переставала звонить, и Паша, чтобы отделаться, согласилась.

А когда увидела всю красоту: сосны, Волгу, обрадовалась. Вот здесь она будет гулять, чтобы никого не встретить. Она попросила персонал столовой отдыхающих к ней не сажать, надеялась, что ее дружба с Ларисой станет гарантией, но через день после приезда увидела перед собой томного красавчика Мишу. Миша ее немного расшевелил. Он очень смешно пытался за ней ухаживать, говорил, что любит женщин постарше, они опытны и уже не ждут чудес, да много чего говорил. Паша сначала не слушала, дежурно улыбалась, в нужных местах кивала и пропускала его признания мимо ушей. Потом, когда Миша пошел ва-банк и внезапно сообщил, что готов жениться, рассказала об этом Ларисе. Они вместе посмеялись, и Лариса даже попеняла, мол, видишь, какие приключения, а ты ехать не хотела.

Хандра и вправду начала отступать. Ежедневных процедур оказалось почему-то много: массаж, гимнастика, грязевые аппликации, лечебные ванны с бромом, другие физиопроцедуры — наверное, подруга позаботилась, чтобы времени на переживания было как можно меньше. А на самом деле ее душу лечили прогулки до позднего вечера. Закаты над Волгой — это красота необыкновенная!

Аллеи для прогулок были и грунтовыми, и выложенными асфальтом — выбирай какую хочешь. По бокам нависала разросшаяся трава, из которой выглядывали голубые венчики цикория, серо-синие шарики мордовника, розовые колючие шапочки чертополоха — известного медоноса. Над цветами деловито жужжали пчелы, из леса доносились вскрики птиц, иногда слышалась работа бензопилы — значит, лесники убирали упавшее дерево или отжившие ветки. Но Паше казалось, что вокруг тишина. Она гуляла до темноты, пока не зажигались белые плафоны фонарей, осторожно выглядывающих из высоких кустов. И потом спала без всяких сериалов. Миша, немного покрутившийся вокруг нее, незаметно исчез. Даже не дождался ответа на свое предложение.

А потом Паша увидела Германа. Он шел навстречу по аллее уверенными шагами, выбрасывая вперед длинные ноги, его белый халат от стремительной ходьбы развевался, пряди черных волос падали на высокий лоб, а ветер отбрасывал их назад. Подошел, спросил, как она себя чувствует, почему в такой глуши, далеко от главного корпуса, гуляет одна и разрешил ли ей такие прогулки лечащий врач.

Да еще и глаза голубые! И Паша пропала.

Она ведь никогда не любила так, чтобы взахлеб, до слез, до ночных бессонниц. В школе ее это все обошло стороной. С мужьями же чувства были ровными: супружескими.

Она спросила у Ларисы о таинственном враче, гуляющем в лесу, словно призрак. Та опять пошутила на тему волшебного воздуха санатория, но про Германа рассказала. Талантливый врач, холост, пользуется успехом у женщин. Список побед очень внушительный: покоренных им красавиц можно выстроить от его кабинета до ворот санатория.

— Тебе ничего не светит, подруга, не начинай даже. Женщины старше сорока для мужиков — уже старухи. Герману тридцать пять, в санатории тьма молоденьких медсестер, приезжают дамы с дочерями, да и сами мамаши не всегда бывают в почтенном возрасте. В общем, забудь.

Паша и рада была бы забыть, но Герман сам проявил инициативу. Они вместе гуляли, Паша рассказала ему о своей жизни, Герман оказался понимающим и чутким. Деликатно поинтересовался, почему нет своих детей, ведь племянницы уже давно стали самостоятельными.

Паша, предупрежденная Ларисой, ни на что не рассчитывала. Почему она вдруг так разоткровенничалась с незнакомым мужчиной? Наверное, сказался эффект попутчика. Ты едешь в поезде, вокруг тебя незнакомые люди, а человеку, которого видишь в первый и, вероятно, в последний раз, легче и проще открыться, довериться, высказаться. Такой эффект часто проявляется в период эмоционального напряжения, поговоришь с незнакомцем, выскажешь ему свои проблемы — и становится легче.

Герман рассказал, какие бывают методы в современной медицине для лечения бесплодия у женщин: ЭКО, активация яичников, лапароскопический дриллинг. И у Паши вдруг снова зародилась надежда родить. Она жадно принялась расспрашивать Германа о клиниках, где можно пройти лечение. Он помолчал и поинтересовался, есть ли кандидатура на роль отца будущего ребенка. И вдруг предложил ей себя. Оторвал смолистую веточку от ели, вложил ее Паше в ладонь вместо кольца и, склонив голову, позвал замуж. Она растерялась. А как же очередь из желающих его женщин от кабинета до ворот санатория?

— А тебе это зачем? — осторожно поинтересовалась Паша.

— Все достижения медицины сосредоточены в Москве. Отсюда не наездишься. Если мы поженимся и переедем в твою московскую квартиру, у тебя будет возможность беспрепятственно лечиться, а я бы мог устроиться на престижную работу. В санатории я засиделся, перспектив нет. Не подсиживать же мне Ларису, чтобы стать главврачом! — Герман безрадостно усмехнулся. — И по твоим рассказам я понял, что ты будешь отличной матерью. Любовной страсти не обещаю, но ты не пожалеешь.

Ночь они провели вместе. Утром за кофе в кабинете у Ларисы Паша твердо сообщила, что выходит замуж. За Германа.

Через два дня объявилась Туся. Паша рассердилась и перестала общаться с Ларисой. На следующий день в столовой она уже сидела за столом с обеими сестрами. Пришлось рассказать про план Германа. Паша надеялась, что Туся и Дина не осудят ее поспешный брак, ведь они втроем всегда понимали друг друга. Решила устроить встречу, пусть Герман поближе познакомится с ее семьей, а девочки узнают Германа не по рассказам Ларисы, а вживую.

Но ужин прошел совсем не так, как предполагала Паша. Дина весь вечер сидела как на иголках, Герман не сводил с нее глаз, Туся фальшиво-оживленно болтала, беззастенчиво рассматривая жениха Паши. И никто не обращал внимания на Пашу. Было в этом что-то неправильное. Как будто, наоборот, вместо сплочения в семье произошел раскол. Герман и девочки были на одной стороне, молодежной, а Паша на другой, родительской. Даже хуже. Паша осознала, что, если она выйдет замуж за Германа, так будет всегда. В Москве пропасть между нею и Германом наверняка увеличится. У него будет новая работа и новая очередь из желающих женщин, а у нее дом и походы по больницам. Готова ли она ради ребенка терпеть такое унижение? Паша даже не раздумывала. Да. Она будет терпеть и унижаться. Родит, а потом разведется. Герман в Москве устроится, она была уверена. Неужели судьба откажет ей в такой малости? Ну уж нет. Сейчас, когда появилась надежда на исполнение мечты, Паша поняла, что готова на все, чтобы довести задуманное до конца. На все. Герман использует ее, чтобы перебраться в Москву, а она использует Германа, чтобы получить малыша. Это взаимовыгодное партнерство, вот что это такое. А возникшее чувство она в себе задушит. Ничего. Время лечит. Ради цели можно пожертвовать собой. Или Германом, если придется. Но только тогда, когда он выполнит свою часть договора.

Паша повернулась.

— Я думаю, этого хватит. — Она посмотрела на золотые часики, надетые почему-то не на левую, а на правую руку. — А как вы, Никита, собираетесь распоряжаться нашим обеденным временем? В столовой скоро начнется наша смена. Нам нужно привести себя в порядок.

Туся фыркнула:

— Он, наверное, собирается пытать нас голодом.

Никита молчал. Какая-то мысль не давала ему покоя. Ощущение, что вот картина почти сложилась, осталось чуть-чуть, и он все поймет.

Внезапно перед ним близко оказалось лицо Туси. Никита моргнул и растерянно улыбнулся.

— Что? — спросил он.

— Обе-е-едать!

— Что? Ах да. Меня вызвала Лариса Сергеевна, еще нужно будет перенести вещи в номер и кое-что выяснить. Конечно, мы должны прервать нашу беседу. Встретимся после обеда? Только не здесь, а в какой-нибудь уединенной беседке в лесу. Часов в пять?

— Точно! Будем красться между соснами, избегая людных мест. Пароль для встречи: «Кто убийца?», отзыв: «Все».

Туся оглянулась на Пашу, словно ожидая нахлобучки, но та молчала.

— Я знаю такое место. Отведу вас. — Герман подошел к Дине, поднял с дивана, прижался и что-то зашептал.

— Мы с Тусей сами придем. — Паша посмотрела на Дину с Германом и отвернулась. — Я тоже знаю это место.

— Коломбо, а вы не боитесь, что мы сбежим?

— Возьмете рюкзаки с провизией, наденете балаклавы и будете пробираться через лес в соседнюю область? Это вряд ли.

Никита подмигнул ошарашенной Тусе и вышел из номера. И сразу забыл о тех, кто остался. Впереди его ждал поединок.

Герман прав. У Ларисы Сергеевны очень большие связи. И, очевидно, сложные отношения с Германом. Как врач он нужен санаторию, к нему ездят лечиться издалека. А как подчиненный? Утром они ругались, словно два человека, равных по положению, а Герман говорил, что, когда начальница гневается, все ее до дрожи боятся. Герман не боялся. Лариса хочет, чтобы информация об убийстве в ее санатории нигде не всплыла? Или пытается выгородить Германа? А может, и то и другое?

Задумавшись, Никита неторопливо поднимался по лестнице. Навстречу ему попались две молоденькие медсестры, они о чем-то оживленно болтали, а увидев Никиту, замолчали, опустили глаза и прошмыгнули мимо. Ух ты. Персонал санатория уже в курсе, что в здании работает следователь. То есть его описали и предупредили, чтобы не растрепали лишнего. Оперативно.

Едва Никита поднес руку к двери кабинета главврача, чтобы постучать, как дверь сама раскрылась. Лариса Сергеевна, увидев растерянное выражение лица Никиты, прошла в глубину комнаты, не сомневаясь, что Никита последует за ней.

— Охрана предупредила меня, что вы сейчас подойдете. Я же говорила. Я знаю все, что происходит в моем санатории.

Охрана? Сначала Никита подумал, что это две болтливые медсестры, которые попались ему на лестнице, доложили. Но сейчас согласился с Ларисой: работа персонала подчинялась железной руке главврача. Как же он забыл про видеокамеры на этажах и в коридорах? Не забыл. Просто пока было не до них.

— А вы не спешили подойти ко мне с докладом.

— Специфика работы. Поторопишься — пропустишь что-нибудь важное.

Лариса опять села за свой монументальный стол и кивнула Никите:

— Слушаю вас.

Ох, королева! Никита про себя усмехнулся. Даже присесть не предложила. Ничего, мы не гордые.

— А это по вашей просьбе из мэрии звонили моему начальнику? Он так гневался. — Никита робко переступил с ноги на ногу.

— Так вы закончили? Что решили написать в протоколах? Халатность или сердечный приступ?

— А давайте я завтра приду сюда и все расскажу? Дело оказалось непростым. Там и ваша подруга Паша замешана, и ее племянница, и ведут они себя очень подозрительно. Мне кажется, они что-то знают и скрывают.

— Паша? Что она может знать? Что Герман ее бросил? Что предпочел ее молодую племянницу? Так об этом весь санаторий в курсе.

Никита отметил про себя, что Лариса даже не поинтересовалась, какая именно племянница ведет себя неправильно. Он виновато улыбнулся.

— Нужно все-таки для протоколов, как это у нас говорится, довести допросы до конца.

— Сколько времени вам необходимо?

— Завтра все доложу, не сомневайтесь. Скажем, в двенадцать?

Лариса сделала пометку в еженедельнике на столе.

— В двенадцать жду.

Никита повернулся, чтобы идти к двери, но остановился.

— Мне бы узнать, в какой номер меня поселила милая девушка с ресепшен? И вещи хотелось бы забрать. И пообедать. С утра, знаете ли, сразу впрягся в ваше… происшествие.

— Ваши вещи в номере. Седьмой этаж, номер с видом на Волгу. Дежурная на этаже вас проводит.

Лариса встала, давая понять, что разговор окончен.

Никита снова повернулся и пошел, но остановился почти у дверей:

— А вы не знаете, кто тот партнер, с которым Герман заключал пари на отдыхающих здесь дам?

Попалась! После слов о том, что она все знает в своем санатории, уже нельзя ответить «нет». Он простодушно смотрел на озадаченную Ларису. Она уже готовилась заняться другими делами, расслабилась и не ожидала больше вопросов. Этим и воспользовался Никита. Это был один из его любимых приемов.

— Откуда вы… А Герман назвал имя?

— Нет.

— Ну тогда и я не скажу. И при чем здесь пари?

— Непонятно, как вы позволяете такое. Никто не жаловался?

— На Германа? Вы шутите. Маленькие необременительные романы во время отпуска — это же мечта каждой замужней женщины… Вам пора.

Выйдя в коридор, Никита хотел покачать головой, но вспомнил про камеры. Очень удачно он предложил подозреваемым встретиться на природе. Там точно никто не подсмотрит и ни о чем не доложит. Он побрел в свой номер, систематизируя все, что сегодня узнал из рассказов Туси, Дины, Германа и Паши. Кое-что начало проясняться. Похоже, что есть мотив. Осталось уточнить, была ли возможность.

В номере Никита первым делом отправился под душ. Горячая вода ударила по плечам, унося остатки усталости и едва уловимый осадок недовольства собой. Такой всегда оставался у него после объяснения с людьми, которые что-то скрывали или недоговаривали. Он стоял, запрокинув голову, струи били прямо в лицо, словно пытаясь смыть не только пот, но и навязчивые мысли. Вода текла по телу, успокаивала шрамы — отметины профессии. Потом Никита насухо, до легкого жжения кожи, вытерся и переоделся. Босиком прошел по прохладному полу к распахнутой двери лоджии. Не обманула Лариса Сергеевна. Вид из номера был потрясающим.

Волга, притаившись за лесом, текла не торопясь, плавно, отсвечивая солнечными бликами. Вода сливалась с горизонтом, редкие катера оставляли за собой на ее поверхности буруны. В воздухе пахло речной свежестью. Никита прислонился к перилам и постоял немного, чувствуя, как ветер шевелит влажные волосы.

Он вернулся в номер, нашел смартфон и снова вышел на лоджию. Устроился в плетеном кресле, обтянутом светлым гобеленом с выцветшим узором, когда-то дорогим, а теперь потертым на углах, и с наслаждением вытянул ноги.

Включил телефон, пролистал заметки. Мысль, которая не давала ему покоя после разговора с подозреваемыми, начала оформляться в твердую версию. До пяти часов времени осталось не так много, а нужно еще кое-что выяснить, чтобы вечером разговаривать с семьей предметно.

Первым, кому он позвонил, был судмедэксперт отдела. Телефон долго не отвечал. Наконец Толик взял трубку; голос у него был спокойным, но Никита знал, что за этим спокойствием скрывалось нетерпеливое любопытство.

— Привет, Толик. Сегодня из санатория труп привезли. Уж прости, что сверхурочной работой наградил я тебя, но нужно очень быстро определить, криминальный это труп или все-таки произошел банальный сердечный приступ?

Раздался ехидный смешок.

— Тебе тоже звонил майор?

— А ты сомневаешься?

— На него давят очень серьезные люди, да?

— Да.

— А что хотят?

— Сердечный приступ, конечно.

— А ты настаиваешь, что это убийство, правильно понимаю?

Никита вздохнул и приготовился описывать то, что случилось в санатории. Он знал, что Толик очень любит истории жертв, тела которых ему приходилось исследовать. Была у Толика теория о том, что случайных убийств не бывает. В управлении даже ходила легенда, что он однажды определил убийство по аромату духов в легких. Жертва никогда не пользовалась парфюмом, у нее была аллергия, так утверждали родные. Толик сделал анализ легочной ткани, так как предположил, что перед смертью жертва вдохнула с близкого расстояния запах парфюма. Следователь поверил опыту судмедэксперта, нашел преступницу и ее орудие — платок, пропитанный дорогими духами. Любовница мужа оказалась убийцей — прижала ткань к лицу соперницы во время процедуры в спа-салоне, в котором работала, потом ушла, прикрыв за собой дверь. И вернулась только удостовериться, что конкурентка умерла.

Следователи в управлении считали своим долгом подробно рассказывать Толику, как и что произошло. В благодарность тот не скупился на различные версии. Никита тоже решил поделиться выводами. Свою историю он постарался снабдить очень яркими деталями, чтобы Толик точно ею заинтересовался.

— Правильно понимаешь. Я пообщался с семьей умершего. Вот послушай. — Никита сделал паузу, подбирая слова. — Значит, так. Этот человек, труп которого тебе привезли, накануне избил жену. Узнал, что у нее есть любовник. Заметь — врач из того же санатория.

Толик молчал, но Никита слышал, как по ту сторону беспроводной линии зашелестели бумаги. Значит, судмедэксперт уже открыл журнал с протоколами осмотров.

— Обиженная жена потребовала развод. Супруг отказал. Сестра жены считает его шантажистом. А теперь самое интересное: тетя сестер раньше спала с тем самым врачом, нынешним любовником жены.

— Ого! — наконец выдал Толик.

— Чувствуешь, как все запутанно? А ты думал!

Толик коротко и сухо рассмеялся.

— Ага, теперь понимаю, почему майор рвет и мечет. Дави не дави, а факты говорят, что дело пахнет криминалом.

Никита представил, как Толик сидит в своем кабинете, в очках с толстыми линзами, спокойно слушает Никиту, но уже начинает продумывать подробности преступления и анализировать поступки участников.

— И вот за что я тебя уважаю, Коломбо, — проговорил Толик, — за то, что не боишься такие дела брать. Небось сам вызвался? Отдыхал бы себе, птичек слушал, в бассейне плавал. Нет, нужно же обязательно влезть.

— Ну а как иначе? Сам же говоришь, что убийств без причин не бывает. А тут причин хоть отбавляй. Главное — не ошибиться, кто преступник. Вон сколько подозреваемых. Поможешь?

Еще одна пауза. Потом сдавленный вздох.

— Да я уже помогаю. Майор распорядился отставить все и заниматься твоим вопросом. Хотя постановления о возбуждении дела еще нет. Ну-ка, сориентируй, умерший имел проблемы с сердцем? Или просто вы с майором решили проверить, отчего загнулся молодой, на вид здоровый мужик?

— Кардиолог подтвердил сердечную недостаточность. Лечащий врач запретил все процедуры, кроме гимнастики, ходьбы, массажа и бассейна.

— Ага. Предполагаю, что один из них — или кардиолог, или лечащий — был любовником жены.

— В точку, Толик. Лечащий врач.

— Все интереснее и интереснее. Ты держи меня в курсе расследования. А уж я постараюсь, сделаю, что смогу, как можно быстрее. А какое лекарство принимал умерший?

— Д***н. Есть журнал с регистрацией отпуска пациентам лекарств, правда, я его еще не смотрел. Но говорят, там все чики-пуки. И выдавали согласно назначению, и есть отметки жертвы за каждый прием. Читать-то умеет. Если бы не совпало, он бы не расписывался.

— Как врач со стажем, могу сразу сказать, что передозировка д***ном увеличивает риск развития аритмий и внезапной смерти больных. Нужно обязательно учитывать факторы, которые требуют снижения дозировки. Если перебор, то лекарство накапливается в тканях и плазме, а это приводит к развитию токсического эффекта.

— То есть возможна передозировка вследствие некомпетентности или невнимательности врача?

— Не исключено. Бывают, конечно, разные ситуации. Например, пожилой человек забыл, что уже принял препарат, и выпил его повторно.

— Журнал в процедурном кабинете и подписи этого умершего человека опровергают эту версию.

— Можно проверить подлинность подписей.

— Тогда все до единой подделаны, иначе погибший увидел бы подлог.

— В общем, Коломбо, доказать убийство ты вряд ли сможешь. Будет, скорее всего, врачебная халатность. И кстати. На теле умершего при осмотре обнаружены застарелые следы побоев. Примерно недельные. Точно скажу позднее. Замечу, что били сильно. Предположу, что уронили и отпинали. Наибольшая концентрация ударов приходится на живот и спину.

— То есть бил не один? Не мог же драчун бегать по кругу вокруг лежачего и пинать его?

— Это вряд ли.

— А вот за это спасибо, Толик.

— Могу еще подсказать, Коломбо. Некоторые препараты китайской медицины для усиления потенции содержат в себе буфадиенолид, это такой кардиоактивный стероид. Причем большая доза средства провоцирует развитие дигиталисной интоксикации[2]. Если тот, что умер, бегал по бабам, как его жена по мужикам, поднимал себе потенцию кардиоактивным стероидом да еще и принимал препарат по назначению врача, вот тебе и передозировка.

— Нет, тут сомнительно. У жены был любовник для секса. А зачем тогда мужу стимулятор потенции? Он как раз позиционировал себя как отличного семьянина. Про баб мне ничего не известно. Спасибо, дружище. Как только точно определишь причину смерти, сразу звони. Завтра к двенадцати иду докладывать результаты.

Полчаса ушло у Никиты на разговор с нотариусом, который вел наследственное дело Паши. Правда, первые пятнадцать минут заняли препирательства по поводу законности запроса. Никита сослался на майора, потом на чиновника из мэрии, который мог в скором времени стать главой города, так дело пошло намного быстрее, и следующие пятнадцать минут Никита озадаченно выслушивал подробности про имущество Паши и не только. Нужно было срочно уточнить кое-какие данные, и он позвонил в управление Артему — приятелю, тоже следователю.

И только потом спустился в столовую, которая к этому времени уже опустела.

Он быстро ел, стараясь незаметно выбрать из персонала того или ту, кто ему поможет. Никите нужен был источник информации. Кто, как не столовский работник, по три раза в день наблюдает за отношениями между посетителями, слушает разговоры, подмечает взгляды. Никиту интересовал отдыхающий по имени Миша. Крупный, здоровый, румяный Миша, который почему-то решил, что Паша захочет его на себе женить. Откуда Миша узнал, что Паша — богатая вдова? Объяснение Германа было похоже на правду, но Никита хотел проверить его суждение. Следователь не может позволить себе принимать что-то на веру, каждая деталь должна быть подтверждена.

Сначала Никита, полагаясь на свою наблюдательность, думал вычислить место, где мог столоваться Миша. Тогда вопрос об информаторе решился бы сам собой. Кто обслуживает, тот и в курсе дел клиента. Но потом Никита понял, что этот путь никуда его не приведет. В начале истории Миша мог сидеть за каким угодно столиком, потом он обхаживал Пашу и завтракал-обедал-ужинал с ней, а сейчас куда делся? Зализывает рану, затаился и ждет новую цель, а может, вообще уже уехал, просто потому, что у него закончилась путевка. Поэтому Никита решил воспользоваться студенческим способом находить ответы. Методом «научного тыка». Мимо, о чем-то задумавшись, как раз шел официант. Погрузившись в размышления, он толкал перед собой тележку, наполненную грязной посудой.

— А можно мне чаю? — обратился Никита к парню. — Пакетики почему-то на мне кончились. Ну я и пришел поздно. Вот и получил по заслугам. — Он застенчиво улыбнулся. Такой вот нелепый отдыхающий, проспал, не ругается, не качает права. — Поможете?

— Да, сейчас.

Парень с тележкой скрылся в дверях кухни, но вместо него оттуда выпорхнула девушка, похожая на синицу. В ярком трикотажном платье, где доминировал желтый цвет, с острым любопытным взглядом, с короткой стрижкой черных волос. Она подлетела к столу Никиты с пакетиками чая и кофейником с кипятком.

— Я уж думала, никто не придет обедать. А вы новенький, да?

«То что нужно, — решил Никита, — повезло». И ошибся. Через полчаса он вышел из столовой, переполненный чаем и ворохом бесполезной информации. Во-первых, синица уже знала, что Никита — следователь и разбирается со смертью отдыхающего. Во-вторых, на его вопросы о Мише отвечала довольно уклончиво и сама пыталась выяснить, что узнал Никита. Тогда он постарался побыстрее закончить разговор, что оказалось нелегко, потому что девушка сбегала на кухню и принесла свежую выпечку, которую готовили к полднику. Против булки, посыпанной маком и сахаром, масленой, еще теплой, Никита устоять не смог. Пришлось выложить настойчивой девице немного информации о себе. Ничего криминального: приехал лечить спину, да, доводилось стрелять, да, имеет ранения и, да, он не женат. Уф. Зато этаж и комнату, где поселился Миша, Никита все-таки узнал.

Миши в номере не оказалось, но Никита не сдался. После обеда не предусматривалось никаких процедур, поэтому Миша мог либо гулять в парке, либо бродить по берегу Волги. Такой послеобеденный променад для санатория — то что нужно. Никита погладил себя по животу, где переваривались обед, литр чаю и булочка с маком, и отправился по номерным тропам здоровья выспрашивать у попадающихся ему навстречу отдыхающих о парне — крупном, красивом, румяном, похожем на молодого теленка. И нашел.

Миша сидел на скамейке на одной из многочисленных лесных опушек и отрешенно смотрел перед собой.

— Привет. Я Никита. — Никита с удовольствием плюхнулся на скамейку рядом с Мишей, вытягивая ноги и откидываясь на спинку.

— Поговорить больше не с кем?

— Скорее наоборот.

— А что тогда надо?

— Слышал, отдыхающий сегодня умер? Я следователь. Веду это дело.

— Я-то при чем? — Миша вдруг насторожился и подобрался, как породистый пес перед прыжком.

— Помочь тебе хочу. Поделимся друг с другом информацией?

— Давай, — оживился Миша. — Только ты первый.

После разговора с Мишей, вылившегося в признание со слезами, обещаниями мести и ударами кулаком по скамье, отчего та вздрагивала одновременно с Никитой, он решил, что достаточно растряс обильный обед. Но не пошел отдыхать в номер, а направился в процедурный кабинет. Пора было проверить, все ли правильно в ритуале выдачи препаратов и точно ли никто не мог подделать подпись Бориса.

В процедурном кабинете царил особый больничный порядок, пахло спиртом, лекарствами и еще чем-то едва уловимым, сладковато-химическим. Медсестра, женщина лет тридцати, с пышными формами и аккуратно собранными под медицинскую шапочку обесцвеченными волосами, подняла на Никиту тревожные глаза. Она продолжала раскладывать шприцы в стерилизационных пакетах, даже когда Никита попросил журнал учета лекарственных препаратов. И лишь спустя пару минут протянула его Никите.

Журнал оказался потрепанным, с засаленными уголками страниц — свидетельство частого использования. Никита пролистал его быстро, но внимательно, убедиться, что все в порядке, а потом принялся просматривать нарочито медленно, методично, чуть задерживаясь на каждой странице, наблюдая за реакцией медсестры. Его пальцы двигались по строчкам, выискивая имя погибшего.

А вот и оно. Подпись Бориса оказалась вычурной — почти каллиграфическая вязь, выведенная с шиком. Никита мысленно усмехнулся: подделать такую подпись было бы задачей даже для профессионального графолога, а не то что для рядового медработника.

Однако что-то в этом журнале все равно вызвало у Никиты легкое беспокойство. Может быть, слишком уж аккуратные пометки или едва заметные следы корректирующей жидкости в нескольких местах? Но доказательств фальсификации пока не было. Только странное ощущение, что за безупречной внешней картиной скрывается что-то ускользающее от его внимания.

— Вы давно знакомы с Германом?

— Работаем вместе пять лет.

— А с кардиологом Виталием Владимировичем?

Медсестра едва заметно вздрогнула.

— Я устроилась в санаторий пять лет назад. Виталий Владимирович уже здесь был. Так что да, и с ним мы вместе работаем тоже пять лет.

Никита кивнул и пошел к выходу, но вернулся.

— Только работаете?

В кабинете вдруг стало тихо. Даже холодильник с лекарствами будто перестал гудеть.

Медсестра промолчала. Но Никита и так знал ответ. Что-то такое он подозревал с того момента, когда Герман смешался и даже разозлился в ответ на вроде бы невинный вопрос об отношениях с сослуживцами. Конечно, Герман — молодой, дерзкий, с харизмой плохого мальчика — не шел ни в какое сравнение с кардиологом, который, судя по фото, выложенному на сайте санатория, был намного старше. Что ж. Навестим и его.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Пахло кофе с корицей. Никита стукнул в дверь и сразу вошел, но остановился на пороге, застенчиво улыбнувшись.

Кардиолог — высокий, с проседью на висках — поднял на Никиту холодные серые глаза.

— А, старший лейтенант. Меня предупредили о том, что, возможно, вы и до меня доберетесь. Поэтому, узнав о происшествии, я тщательно проверил журнал процедурной медсестры. На всякий случай — дважды. Там все в порядке. Еще что вам нужно?

Никита шагнул в кабинет. Не пригласили — это не значит выгнали. Он оглядел помещение и сразу нашел то, что не предназначалось для постороннего. Ух ты. Какая неосторожность.

Кардиолог проследил за взглядом Никиты, торопливо встал, сделал шаг к полке и положил фото в деревянной рамке изображением вниз. Но Никита успел заметить, что на снимке запечатлены кардиолог и Лариса Сергеевна. Причем рука кардиолога лежит на плече главврача. И уголок фото неровный, будто часть снимка оторвана.

— Красивая фотография. Но, кажется, не хватает третьего человека. Это Герман? Или процедурная медсестра? Конечно, не медсестра. Статус не тот. Значит, Герман. Вопросов больше не имею.

— Это не ваше дело! — вслед Никите буркнул кардиолог.

— Конечно, нет. — Никита остановился, взявшись за ручку двери. — Простое любопытство.

Возвращаясь в номер, Никита внимательно изучал расположение камер на этажах и в коридорах. Решил спуститься в комнаты охраны, познакомиться и понять, как ведется наблюдение в таком огромном здании, но вдруг увидел мелькнувший впереди сарафан с рисунками солнц и васильков.

Ноги сами понесли Никиту быстрее. Он догадывался, куда направляется Туся, и очень боялся, что она передумает и повернет обратно.

Туся стояла возле его номера. У Никиты на мгновение перехватило дыхание, так она была хороша: сарафанчик демонстрировал плечи и шею, черные живые глаза смотрели на подходившего Никиту с тревогой, а растрепавшиеся кудряшки прикрывали пухлые щеки с огромным румянцем.

— Что-то случилось? Наша встреча переносится?

— Я бы выпила чаю.

— Чай есть. — Никита кивнул, отпирая дверь. — И сахар есть, в номере все предусмотрено для чайных посиделок. А вот печенья или еще чего-то такого же, увы, нет. Не успел купить.

— Мне тетя с собой дала. Это булочки, которые вам понравились у Дины. Я их покупаю в лобби-баре. Всегда свежие.

Туся показала сверток, который до этого прятала за спиной.

Вот как. Тетя дала с собой. И обе знали, что булочки Никите понравились, хотя он пил чай с Германом. И как не подозревать семейный сговор?

Он посторонился, пропуская вперед Тусю. Она задела его плечом, отчего в голове Никиты произошел маленький горячий взрыв. От Туси пахло ванилью. Нельзя поддаваться. Зачем она пришла? Понятно зачем.

— А вы совсем не похожи на сестру, — включая вилку от чайника в сеть, пробормотал Никита, когда молчание затянулось.

— Дина красавица, а я нет. Я знаю.

— Ну почему, — смутился Никита, — вы…

— Ты. Давай не будем прикидываться и строить из себя чопорных пенсионеров.

«Ты…» Это было предложение дружбы. Ответить? Сделать вид, что не заметил протянутой руки? Они по разные стороны баррикад. Он не позволит собой манипулировать. Хоть и очень хотелось испытать такое. Именно от Туси. Подчиниться. Растянуться ковриком у ее ног, словно верный пес. Никита промолчал.

— Откуда ты знаешь Германа? — не дождавшись ответа, спросила Туся.

Она забрала у Никиты чашки и, кинув в каждую по два куска сахара и пакетик с чаем, налила кипятку.

— Мы учились вместе в школе. В одном классе.

— Он и тогда был таким?

— Каким?

— Неотразимым сукиным сыном.

Никита засмеялся.

— Всегда. Капитан волейбольной сборной. Команда легко побеждала на первенствах города, а за ним тянулся шлейф покоренных болельщиц. Публика на соревнованиях состояла в основном из девиц, приходивших поглазеть на голубоглазого красавчика из нашей школы.

— А что произошло между вами? Ты называешь его бывшим другом, а Герман предупредил, что тебе нельзя верить.

— Первая красавица класса обвинила Германа в краже кольца с бриллиантом. Она пригласила меня в кафе и, глотая слезы, попросила вернуть украшение, только чтобы никто не догадался о причастности Германа к краже. Знала, что я в нее влюблен. И воспользовалась. Конечно, я кинулся в бой и не стал скрывать от общественности произошедшее. Я же с младших классов доказывал всем, что буду великим сыщиком, — а тут реальное дело о краже бриллианта. Почти по Шерлоку Холмсу. Улики были косвенные, Герман все отрицал, но я смог сложить эти самые косвенные улики воедино и показал истинную суть этого наглого самоуверенного плейбоя, каким я его видел в этой истории. Прибавил мотив: семья Германа была небогатой, а ему, возможно, хотелось соответствовать статусу, одеваться в дорогие шмотки. Получилось очень даже правдоподобно. Поверили все. И разразился скандал. Девица рыдала, говоря, что не хотела выносить на общее обсуждение пропажу кольца, Герман гордо молчал, а я… Я упивался своей победой. Германа исключили из школы, а девица ходила и хвасталась якобы возвращенным благодаря мне кольцом. Вот тогда я и начал сомневаться. Не мог Герман отдать кольцо. Все передвижения жертвы и преступника были мной запротоколированы. Девица с того момента, как Германа исключили из школы, ни разу с ним не общалась. Я подверг ее жесткому допросу. Если можно выразиться такими словами без сексуальной подоплеки, прижал ее к стенке. Она, смеясь, выкрикнула, что так будет с каждым, кто не захочет ей подчиниться. Я побежал к завучу рассказать о своей ошибке, исправить зло, которое причинил. Выложил все без утайки. Завуч долго смотрела в окно, а потом сказала, что ничего вернуть нельзя. Хорошо, что я понял все сам. «Иди и живи теперь с этим, — так сказала она мне. — Это тебе урок. Сделай правильные выводы на всю оставшуюся жизнь».

Я настаивал: «Нужно восстановить Германа в школе! Я всем расскажу, что ошибся!» А она только ответила: «Семья Германа уехала из города. Его не взяли ни в одну школу. Ты же в курсе, что твоя заказчица — дочь одного из главных чиновников Управления образования? Нет? Это непростительно».

Так и сказала: «непростительно». Мол, если ты пытаешься расследовать преступление, мстить, наказывать или делать еще что-то способное изменить судьбу другого человека, нужно знать предысторию события и подводные течения, которые могут повлиять на результат расследования. Такая вот была у нас завуч. Говорили, что она всю афганскую войну прошла военным корреспондентом. Я ей доверял. С тех пор я никогда не делаю выводов, пока не появится обоснованная уверенность в стопроцентной правоте. И научился понимать, когда мной пытаются манипулировать. Самый страшный мой кошмар — наказать невиновного.

— Мне можешь довериться. Я не собираюсь манипулировать.

— Довериться? Пока не получается. Тебя же тетя прислала? Выведать, что я думаю и кого подозреваю?

Туся вспыхнула.

— Это невозможно просто. Ты так все понимаешь. Но я не только из-за тети пришла.

— Можешь передать Паше, что, если я кого-то и обвиню в убийстве Бориса, это будет не мнение, а выводы, подтвержденные уликами. И мне интересно, за кого Паша переживает? За Германа или за Дину? А может, ты сама хочешь в чем-то признаться? Почему ты называешь Бориса козлом? Только из-за того, что он поднимал руку на твою сестру?

Туся сняла с рубашки Никиты невидимую пылинку и посмотрела грустными глазами:

— Надеюсь, ты никогда об этом не узнаешь.

Потом прошествовала к выходу походкой манекенщицы и, открыв дверь, бросила через плечо:

— Я передам тете, что ты еще не определился, кто из нас убийца.

Дверь закрылась, Никита налил себе еще чаю и достал булочку из так и оставшегося не распакованным свертка — заесть стресс от внезапно образовавшейся душевной пробоины. Он жевал и составлял план, что еще должен успеть сделать до пяти вечера. Нужно понять, кто и за что избил Бориса семь-восемь дней назад. На доске появились неизвестные фигуры. Трудно представить, что его, как выразился Толик, «уронили и отпинали» Туся, Паша и Дина. Или это сделали Герман с сообщником? С тем самым партнером по любовным пари? Не свойственно Герману грубо бить кого-то ногами. Он скорее отхлестал бы обидчика пощечинами. Такой вот чистоплюй.

Никита потянулся за очередной булочкой, но рука наткнулась на пустоту в пакете. Он что, задумавшись, все съел? Похоже на то. Никита прислушался к себе. Подозрение, что Тусю подослали подсунуть ему яд, он отмел. Но ведь необязательно это должна быть отрава? Крепкое снотворное вполне сможет приостановить бурное расследование: он выпадет из реальности и не успеет все выяснить до двенадцати завтрашнего дня, а там подключится Лариса и заставит спустить дело на тормозах. Но нет. Спать не хотелось. И Никита двинулся туда, куда и намеревался пойти до того, как увидел Тусю у себя на этаже, — в комнату охраны.

— Привет, Коломбо! А мне говорят, следователь из города приехал, дотошный, противный, я сразу на тебя подумал. Посмотрел по камерам — точно, ты.

Никита и начальник охраны — высокий, худой, с огромными кистями рук и размером обуви не меньше сорок восьмого — с радостью обнялись.

— Здорово, Чех! Вот где ты устроился. Как нога?

У начальника охраны, бывшего опера из управления, вместо левой ноги был протез — последствие той же самой истории, в которой Никита получил травму спины. Чехов поймал тогда бандита, а тот потом на допросе в УВД, в ярости вырвавшись из наручников, повредил Никите позвоночник ударом стула.

Грабители, которых они в тот год ловили, работали жестко и методично. Целый год выслеживали и убивали дальнобойщиков, перевозивших новенькие «Лады» и «Нивы» с автозаводов Жигулевска и Тольятти. Останавливали фуры на глухих трассах, ликвидировали водителей, чаще всего выстрелом в затылок, угоняли машины, а потом перепродавали их через подпольные авторынки.

Дело быстро стало резонансным: слишком много трупов, слишком дерзкие нападения. Когда пятерых водителей с одинаковыми пулевыми отверстиями в затылках нашли в лесу под Самарой, Москва взяла расследование под особый контроль. Создали спецгруппу из оперативников уголовного розыска, сотрудников ГИБДД для блокпостов, следователей из областного СК и даже военных.

Во время последней схватки сборный отряд накрыл схрон бандитов, те, отстреливаясь, разбежались, а потом, окруженные, залегли в старом полуразрушенном доме на окраине частного сектора. Чехов первым ворвался в дом и чуть не погиб. Главарь банды, загнанный в угол, решил «уйти красиво» и бросил в полицейского гранату, осколки которой и перебили Чехову ногу до колена.

— А мне приказали за тобой следить и докладывать о каждом твоем шаге. — Чех многозначительно поднял палец, указывая на потолок.

— Я уже понял. Но мне нужна твоя помощь. Хочу просмотреть записи с камер, дней семь-восемь назад. Или тебе требуется специальное разрешение?

И Никита тоже указал глазами на потолок.

— А про то, чтобы тебя не допускать к экранам, указаний не было. — Чех хитро подмигнул. — Я подобрал себе в команду отличных ребят. Никто не стукнет. Лично проверял каждого. Делай, что тебе нужно.

— Спасибо. Я сейчас посмотрю, а потом еще раз вечером зайду. Есть план.

— Узнаю твои методы, Коломбо. Кинуть камень в воду и смотреть, куда пойдут круги. Я скучаю по своей старой работе. Не буду докладывать… — Начальник охраны, смеясь, опять посмотрел вверх. — А ты расскажешь потом, когда закончишь расследование, что и как случилось. Договорились?

— Если ты не пожалеешь о том, что узнал.

Чех, который уже пошел отдать распоряжение, развернулся.

— Вот сейчас было непонятно. Мне сказали, лечила допустил передозировку. Врачебная халатность, и все. «Следователь, конечно, поковыряется, но в итоге придет к такому же выводу» — такие были слова.

— Убийство, Чех. Очень запутанное, но точно — убийство.

Начальник охраны замер.

— Ищи, Коломбо. Только чтобы… Как ты там обычно говоришь? Была обоснованная уверенность в стопроцентной правоте. Мне этот санаторий дорог. Приютили меня здесь, уважают, лечат, понимаешь?

…Никита вышел из комнаты охраны спустя час. Теперь он точно знал, о чем будет говорить с семьей Паши. И с Германом… который как раз шагал ему навстречу. Никита постоял, ожидая, когда Герман подойдет ближе.

— Как говорится, на ловца — и так далее. Ты мне как раз нужен.

— Как ты надоел мне, Коломбо! Понятно, что Лариса добьется вынесения вердикта о врачебной халатности и вышибет меня из санатория. Этим все кончится, чего тянуть? Я сегодня и так все утро смотрел на твою хитрую рожу, а вечером буду выслушивать твои завиральные теории. Тогда и поговорим. Мне некогда. Нужно подготовить для преемника выписки на моих бывших пациентов.

Герман смерил Никиту раздраженным взглядом и двинулся дальше.

— А я могу назвать имя твоего соратника по пари. Которое вы с Ларисой почему-то скрываете.

Герман остановился и медленно повернулся к Никите:

— При чем здесь вообще пари?

— Ты иди, куда шел. Я же тебе надоел.

— Ты никогда не говоришь и не делаешь что-то просто так. Зачем я тебе нужен?

— Хочу наконец извиниться за то, что было в школе. Я рад, что у тебя в жизни все сложилось хорошо. Значит, как сказала мне тогда завуч, ты сделал правильные выводы. Такие, которые на всю жизнь. Как и я.

— Извинения приняты. Все?

— Пойдем куда-нибудь присядем. Я расскажу, что на самом деле здесь произошло. Признаюсь сразу, достоверных улик нет. Но надеюсь, что завтра к двенадцати они появятся.

— А почему ты вдруг решил мне поверить? Я, по-твоему, вне подозрений? Это странно, Коломбо.

— Я же говорил, отравление — женское преступление. Не тот ты человек, который может долго плести паучьи сети. Скорее просто отойдешь в сторону, гордый и непонятый. Чистоплюй.

— Зануда.

— Сукин сын.

— Маму не трогай, порву.

Они помолчали, улыбаясь. И пошли по коридору, выискивая тихое место, где можно поговорить и чтобы поблизости не было видеокамер.

— Туся, хватит дуться.

Паша стояла перед платяным шкафом, задумчиво перебирая одежду. Духота, проникавшая через открытую дверь лоджии, делала воздух в комнате густым и каким-то липким. Паша аккуратно складывала теплые вещи в чемодан, потому что из-за жары они в санатории не пригодились, а другие, легкие, летние, откладывала на кровать: что-то нужно будет перегладить, а что-то простирнуть.

За окном шумели сосны, доносились обрывки разговоров отдыхающих, которые гуляли внизу. Туся растянулась на кровати, отвернувшись от Паши. На другой кровати, уставившись в открытую дверь лоджии, лежала Дина.

— Девочки, это молчание начинает действовать мне на нервы. Осталось потерпеть чуть-чуть, всего пару часов до ужина. Мы этому смешному сыщику с дурацкой улыбкой все рассказали. Никаких доказательств, что Бориса отравили, у него нет и быть не может, потому что сердечная недостаточность Бориса подтверждена кардиологом, она же выявится, когда судебный эксперт обследует тело. Сердце — хрупкий механизм. Один лишний миллиграмм, и уже ни кардиолог, ни судмедэксперт не найдут ничего, кроме естественной причины. Герман ошибся с дозировкой, вот и все.

Дина засунула голову под подушку и сверху придавила сложенным пледом с кровати.

— Зачем ты это говоришь? — зло зашептала Туся. — Ты же знаешь, Динка переживает, что Герман по статье вылетит с работы.

— Потому что хватит прятать голову под подушки и пледы! Если ураган надвигается, глупо думать, что он пройдет мимо. Надо подготовиться. И ладно Дина. Она винит себя в смерти мужа, но ты-то что как с цепи сорвалась? Примчалась от этого Коломбо, сопишь, молчишь, злишься.

— Этот, как ты говоришь, смешной сыщик сразу понял твою уловку — подослать меня как шпионку. Спросил только, за кого ты больше переживаешь: за Германа или за Дину?

— Ты на встречу пойдешь вот так? В сарафане?

— Как мне было стыдно! Коломбо очень хороший, тетя Пашка! Из-за него Германа исключили из школы, и Коломбо до сих пор мучается, что виноват.

— Возьми кофту, к вечеру с Волги потянет прохладой.

Завибрировал смартфон Дины, поставленный на беззвучный режим.

Паша с Тусей переглянулись. Туся поднялась и посмотрела на экран, потом свалила с головы сестры сооружение из подушки и пледа.

— Герман звонит. Наверное, нам пора выходить.

Дина схватила телефон и, выскочив на лоджию, плотно прикрыла за собой дверь.

Туся фыркнула.

— Какие могут быть тайны после исповедей сегодняшнего утра? Коломбо нас ловко развел!

— Не переживай ты так. Он, конечно, смешной, но неглупый. И тебе подходит. Не будет поддаваться на твои провокации… Не хочешь кофту, возьми мою шаль. — Паша протянула шелковую шаль, расписанную павлиньими перьями. — Она на вид легкая, но очень теплая.

— Лучше кофту. А то буду как павлиниха.

Открылась дверь лоджии, и вошла Дина.

— Я иду с вами. Герман поведет к беседке Коломбо, — объявила она, подошла к стопке вещей, сложенных тетей, и вытянула оттуда толстый свитер, отчего вся аккуратная ровная башня развалилась. — В коридоре вас подожду.

Тропа, затерянная среди сосен, казалась узкой лентой, едва проступающей сквозь буйство разросшихся вдоль нее кустов. Их густые ветви заслоняли стволы деревьев и скрывали нижнюю кору за плотной завесой листвы. Воздух был наполнен смолистым ароматом хвои, смешанным с терпким запахом влажной земли. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь игольчатый полог, рисовали на земле причудливые узоры. Под ногами мягко хрустели опавшие шишки.

Три женщины двигались по этой тропе. Паша шла впереди, и в ее движениях чувствовалась уверенность хозяйки, ведущей гостей через собственные владения. Ее светлый брючный костюм, хоть и не кричал о дороговизне, сидел безупречно, подчеркивая стройность фигуры. Сверху Паша небрежно накинула шаль с пестрыми павлиньими перьями, переливающимися на солнце. Она шагала легко, но с достоинством, изредка оборачиваясь, словно проверяя, идут ли за ней ее девочки.

Туся, напротив, двигалась бодро, рассказывая на ходу что-то смешное. Ее сарафан, тот самый, что так нравился Никите, колыхался в такт шагам, а легкая кофточка то и дело сползала, напоминая Никите сцену из прошлого визита, когда открытые плечи Туси заставили его сердце учащенно забиться. Золотистые кудри, живые и непослушные, выскакивали из-за спины Паши.

Дина, замыкающая шествие, казалась самой неприметной, но лишь на первый взгляд. Ее джинсы и свитер крупной вязки, надетый поверх простой футболки, создавали образ практичной женщины, не привыкшей тратить время на излишества. Но в ее сосредоточенном взгляде читалась готовность к действию, будто она уже предчувствовала, что этот поход в беседку не закончится мирными разговорами.

Никита искоса взглянул на Германа. Понимал ли тот ответственность, которую хотел взвалить на свои породистые плечи? Сам Никита никогда не думал о семье как об ответственности. Семью он представлял себе так: когда-нибудь у него появится жена, которая станет жить душа в душу с его мамой, обе будут секретничать на кухне, гулять в парке, вместе воспитывать детей (он так и думал — «детей», во множественном числе) и, главное, — не мешать ему работать. Сейчас, глядя на кудряшки Туси, время от времени выскакивающие из-за плеча Паши, слушая ее смех, долетавший сквозь шелест листвы, он вдруг пересмотрел свои позиции. Вполне можно и погулять с детьми вместе с женой, и посидеть за полночь на кухне, обсуждая недавно просмотренный фильм.

Но эти мысли были мгновенно отброшены, когда женщины наконец вошли в беседку.

Они с такой неестественной чинностью расселись вокруг стола, будто собрались не для частного разговора, а на официальное совещание. Три против одного. Или, может, один против трех?

Никита почувствовал, как в груди разгорается знакомое холодное пламя. «Думаете, я не справлюсь? Думаете, сдамся, признаю свое бессилие? Нет, дорогие дамы. Вы получите урок возмездия за недоверие, за игру, в которую вы меня втянули».

Треснула ветка под чьими-то шагами. Резкий звук в тишине заставил всех обернуться. Сухой щелчок, будто кость переломили в суставе, потом шорох листвы — кто-то уверенно, не скрываясь шел по тропинке.

— Сюда кто-то идет. Еще этого не хватало!

— Ничего, увидит, что место занято, и отправится восвояси.

Никита достал блокнот, пролистнул пару страниц, скользнул пальцами по пометкам и махнул рукой в сторону поворота, откуда уже показалась чья-то тень.

— Я его пригласил.

Из-за деревьев вышел парень. Невысокий, в поношенной униформе работника столовой — синие брюки, белая рубашка. Такие люди редко привлекали внимание дам, жаждущих приключений, и тех, кто приехал в санаторий лечиться. Они были частью пейзажа: бесшумные, неприметные; с тележками, подносами и ведрами снующие между корпусами. Но именно они замечали все.

— Речь пойдет о прошлом воскресенье.

Никита заметил, как вздрогнула Туся. Но его интересовала реакция Паши. Она оставалась спокойной и оценивающе смотрела на подходящего к беседке парня.

Тот двигался медленно, словно не решил еще, идти вперед или вернуться, пальцы нервно сжимали край кармана брюк. Было видно, что ему не нравится роль, которую отвел ему Никита. От волнения парень машинально толкнул самодельные качели, болтающиеся на толстой ветке над тропинкой. Послышался скрип дерева, и сиденье качнулось, будто кто-то невидимый только что с него вскочил.

Парень зашел в беседку, встал возле стола и вопросительно посмотрел на Никиту.

— Расскажите про события прошлого воскресенья. Вы дежурили, была ваша смена, что произошло?

— Вот эта девушка… — Парень указал на съежившуюся Тусю. — Ругалась за ужином с тем, который сегодня умер. А потом выплеснула ему в лицо компот. Целый стакан.

— Все?

— Ну она потом выскочила из-за стола и убежала. Все. — Парень помялся, не зная, что делать дальше.

— Спасибо, Роман. Сегодня зайди к Чехову, он сможет тебе помочь. Мы же договорились.

Парня преследовали местные хулиганы из-за девушки, за которой он ухаживал. Никита узнал об этой истории случайно — от начальника охраны Чехова, когда они пили кофе. «Парнишка хороший, — сказал Чехов, разглядывая видео, которое показывал Никита, — но, если не вмешаться, сломают». Никита договорился с Чехом, что тот поможет парню разобраться с обидчиками. Взамен Никита попросил лишь одно: Роман должен был рассказать, что видел в то воскресенье. Честная сделка. Хотя Романа пришлось долго уговаривать.

Никита заметил на видео с камер Тусю и ее выпад во время ужина в столовой, когда искал запись с камеры в тот вечер, в который избили Бориса. Никита прокручивал запись снова и снова, отмечая странности. Вот Туся, не замечая людей вокруг, резко встает из-за стола и выплескивает компот в лицо Бориса. Кадр двигался за кадром: вот ее пальцы сжимают стакан так, что белеют костяшки, вот Борис, вспыхнув, что-то гневно кричит, но звука нет, только лицо с искаженной гримасой. И еще один кадр: Роман в углу зала, застывший с подносом.

Никита промотал видео от времени ужина до самого утра, просмотрел не только записи с камер из столовой, но и с других объектов. Вопросы, которые возникли, следовало прояснить. Мало ли из-за чего девушка поливает компотом несдержанного на слова и руки мужчину? Бывает, правда? Но это становится подозрительным, если в тот же день мужчину пинают в живот, а через восемь дней он умирает при странных обстоятельствах.

Роман стоял в беседке, избегая взглядов.

— Можешь идти.

Парень уходил, но никто не провожал его глазами — все ждали, что скажет Никита. Он не стал тянуть.

— В то воскресенье вы, Туся, ездили в город. Зачем? И что произошло между вами и Борисом вечером, когда вы вернулись? Почему вы ужинали за одним столом? У Дины и Бориса свои места в столовой. А вы сидите вместе с Пашей. И вот еще что… Паша, — Никита повернулся к ней, — я вижу, вы не удивлены. Совсем. Вам рассказала о событии в столовой Туся? Когда?

Паша спокойно положила на стол руки с красивым маникюром, выпрямила пальцы с кольцами и принялась внимательно их рассматривать, время от времени поправляя не совсем правильно, с ее точки зрения, сидящее украшение. «Не будет отвечать», — с усмешкой подумал Никита. Ладно, позже спросим еще раз, мы же не гордые, мы настырные.

— Как вы узнали, что я уезжала в город?

Еще одна неожиданность! Туся снова обращается к нему на «вы». И даже не назвала придуманным Германом прозвищем Коломбо. Жалко. Ведь он уже начал привыкать к такому обращению.

Как Никита узнал про поездку? Все так же: по камерам. Сначала увидел компот, летящий прямо в лицо Борису, потом прокрутил внимательно всю запись за воскресенье, выискивая свою четверку и разбираясь, что каждый из нее в этот день делал.

Рано утром тяжелая входная дверь холла на первом этаже бесшумно распахнулась, впуская Дину. Она вошла стремительно, но как-то неестественно прямо, будто каждое движение давалось ей через силу. Камеры четко зафиксировали время ее появления: восемь часов семнадцать минут, но ни одна из них не показала, как Дина выходила из здания перед этим. Интересно, да? То есть покинула санаторий она не в этот день. К Дине тут же кинулась Туся, которая уже минут двадцать нервно прохаживалась возле лифтов, теребя в руках мобильный телефон, то и дело поглядывая на часы. Увидев сестру, Туся всплеснула руками, подбежала и отвела прядь волос с лица Дины. Никита приблизил и увеличил кадр. Огромный, уже потемневший синяк, расплывшийся по скуле Дины, будто чернильное пятно, был настолько явным, что даже через зернистое изображение бросался в глаза — удар получился сильным, нанесенным с размаху. Дина что-то сказала. Коротко, односложно. По губам можно было разобрать лишь: «Не сейчас…» — и тут же отвернулась, словно стыдясь своего состояния. Затем, не дав Тусе опомниться, она резко направилась к лифтам.

Никита переключился на камеры на этаже, где жили Дина и Борис Соловьевы. Дина той же неестественной походкой вышла из лифта, пересекла коридор, переступила порог номера, а после покинула его ненадолго лишь для того, чтобы отдать лист бумаги Тусе. И больше не показывалась до самого обеда. И Борис тоже. Что происходило за этой дверью? Ссора? Или еще что-то более тревожное?

Никита снова вернулся к записям с камер в холле первого этажа и еле сумел заметить мелькнувший в дверях сарафан Туси, не тот, с васильками и солнцами, который так ему нравился, а другой, больше похожий на платье. Она выскользнула на улицу стремительно, почти бегом. Сравнив время на часах и расписание отходящих в город автобусов, Никита предположил, что Туся, увидев, что случилось с сестрой, зачем-то срочно помчалась в город. Зачем?

— Зачем? — спросил Никита, рассказав всем в беседке, как он проследил за сестрами, встретившимися в холле в воскресенье.

Дина отвернулась. Паша продолжала рассматривать пальцы с кольцами, будто не слышала, Туся порывалась что-то сказать, даже пробормотала невнятное, кажется, это было слово «незаконно», но потом замолчала и тоже отвернулась.

— Вечером вы, Туся, приехали, отнесли взятый у Дины лист, сложенный как письмо, и исчезли из санатория. За ужином произошла знаменитая сцена с компотом. А наутро Борис не пошел на процедуры. Знаете почему? Потому что поздно вечером его избили. Не просто дали по роже, а, как сообщил патологоанатом, «уронили и отпинали».

Паша вдруг перестала рассматривать руки и подняла глаза на Никиту.

— В этом вы тоже хотите обвинить нас? Меня и моих девочек?

Никита перевел взгляд на Германа.

— Я не… Я вообще об этом не знал! — пробормотал тот.

— Правильно. Ты заходил в номер к Борису незадолго до ужина, выскочил оттуда через пять минут, и по твоему лицу было видно, как ты взбешен. Человек, отпинавший обидчика, выглядит умиротворенным, почти счастливым — ведь он добился справедливости. Да и не хватило бы тебе пяти минут. И трудно представить, что Борис не сопротивлялся, пока ты бегал вокруг тела, лежащего на полу, и бил его ногой по очереди то в живот, то в спину.

— Ты несешь какой-то бред. — Герман выпрямился и надменно посмотрел на Никиту, а потом вдруг задумался, словно что-то припоминая.

— Я хочу вам рассказать про цунами. — Никита медленно обвел взглядом подозреваемых, которые пытались сохранять независимый вид и упорно молчали.

Герман сидел на скамейке развалившись, но его пальцы нервно выстукивали по подлокотнику ровный ритм, будто отсчитывающий секунды до взрыва. Дина с равнодушным выражением лица скользила взглядом по верхушкам сосен, словно все, о чем говорит Никита, ее не касалось. Паша продолжила рассматривать кольца на пальцах. А у Туси вдруг неестественно расширились глаза, будто она что-то вспомнила или увидела надвигающуюся стихию.

— Где-то в глубине, там, куда не достает свет, внезапно ломается привычный мир. Дно рвется. Вода сначала отступает — тихо, почти незаметно. Люди на берегу даже не понимают, что это начало конца. Мало кто знает, что вначале приходит так называемая мягкая волна. Это первый, пока еще небольшой предвестник катастрофы. И многие думают, что этим предвестником все и заканчивается. Но это ошибка. Борис, похоже, тоже так решил, и это стоило ему жизни. Свое настоящее лицо цунами показывает позже, когда приходит основной вал. Вспомните тот день, когда погиб Борис. Если провести параллель между цунами и убийством, то воскресенье, когда Дина пришла с синяком на лице, Туся плеснула компот в Бориса, а еще случилось избиение, подпадает под определение мягкой волны — предвестника…

Никита поднял вверх указательный палец. Семья и Герман слушали теперь внимательно.

— А через восемь дней уже пришел настоящий вал и накрыл слишком поздно спохватившегося Бориса. Как вам такая версия? — Никита громко щелкнул карандашом по блокноту. Все вздрогнули. — Мне очень нужно знать, что произошло с вами за восемь дней до убийства. — Он посмотрел на Тусю. — По недавно сложившейся традиции начнем с вас, Туся?

— Нет. Сейчас я первая. — Дина дернула за рукав кофты начавшую вставать Тусю.

Сама же осталась сидеть, только выпрямила спину и расправила плечи, словно приготовилась. К чему? К бою или дефиле? Захотела разворошить наконец гнездо изо лжи или, наоборот, красиво пройти по подиуму, отвлекая внимание придуманным дизайнером нарядом от событий, которые происходили перед показом в раздевалке?

— В субботу я попросила у мужа развод. Первый раз. Потом уже был второй, перед самым… перед смертью. Я не хотела изменять мужу по-тихому, это было бы нечестно. Думала, он поймет, что я больше не хочу с ним жить, и мы цивилизованно расстанемся. А он засмеялся и ударил меня. Наотмашь. Я упала. Побежала к Герману. Осталась у него сначала просто так, чтобы не возвращаться к Борису. Плакала, рассказывала, как случилось, что я стала женой этого урода. Герман так деликатно ухаживал за моим лицом. Приложил лед, потом мазь и… нежно коснулся губами уже набухшего синяка. Я не смогла противиться чувству. И мы… переспали. Утром я позвонила Тусе, встретила ее в холле и рассказала о нас. Несмотря на все старания Германа, скула выглядела ужасно. Туся увидела мое лицо и… — Дина вдруг беспомощно замолчала и принялась водить по столу пальцем.

— И? — поторопил Никита.

— Я сказала, что убью гада. — Туся с вызовом взглянула на Никиту.

— А в город срочно помчались за ядом? А что ж так долго ждали, целых восемь дней? Непохоже на вас.

— После разговора с мужем мы решили, что не будем разводиться, я написала Герману письмо, попросила Тусю отнести. Это тот самый белый лист, который вы видели в руках Туси. Я не смогла бы, глядя Герману в глаза, сказать, что между нами все кончено. Написала, что обстоятельства сложились так, что нам нужно расстаться.

— Мне Туся отдала письмо только вечером перед ужином, — заговорил Герман. — Я прочитал, ничего не понял и побежал разбираться с Борисом. Это было как удар под дых. Мы же с Диной все обговорили. Пока будут проводиться все эти формальности с разводом, она поживет у меня. Дина пошла в номер, чтобы собрать вещи, а потом вместо нее я увидел Тусю. Она молча протянула мне листок бумаги и сразу ушла. Я прочитал раз, и другой, и третий, пока до меня дошло, что это действительно конец нашим отношениям. Ну не могло этого быть! Я даже подумал, что по дороге в номер Дина встретила кого-то из персонала и ей наговорили гадостей про мое «веселое» прошлое в санатории. И я побежал к Борису. Мразь! Он начал насмехаться надо мной, поливал грязью Пашу и Тусю, Дину вообще обозвал потаскухой. Я его ударил. Прямо по мерзкой роже. Ну, собственно, можно признаться теперь, что и он не остался в долгу. Когда я выскочил из номера, сразу позвонил Ларисе. Орал, что она должна убрать от меня этого козла, что я не хочу его лечить.

— Кто-то слышал? Из персонала?

— Я не смотрел вокруг, но наверняка свидетели были, если ты про это.

— Что ответила Лариса?

Герман развел руками:

— Ну, Коломбо! Тебе же известно, что Борис до сих пор числится моим пациентом и вина за его смерть лежит на мне как на лечащем враче.

— То есть Лариса тебе отказала?

— Просила подождать, а то персонал не слепой, все видит. Если она переведет Бориса к кому-то другому, разговоры пойдут, меня же и так считают любимчиком главврача. Зачем ей такая нервная обстановка в санатории? А когда кровавые страсти поутихнут, так и сказала «кровавые страсти», будто мы в каком-то турецком сериале снимались, тогда, мол, и поговорим. Да и до конца пребывания в санатории Борису осталось всего ничего, предложила сама ему выписку сделать. Сказала, что на следующий день, в понедельник, вызовет его к себе и все решит.

— А причину? Причину Дина или кто-то из семьи тебе не назвали?

— Дина с сестрой и Паша меня избегали. Я даже подумал, что это я что-то не так сделал. Грубо обошелся… Или неправильно себя повел… Или сплетни какие-то…

Дина виновато улыбнулась и погладила ладонь Германа.

— Так что же произошло, Дина? Почему вы вдруг изменили свое решение на прямо противоположное?

— Борис сказал, что тетя переписывает на него арендный бизнес своего мужа. «Хочешь развод? Я согласен. Но ты выполнишь все мои условия. Ты должна делать вид, что у нас в семье все в порядке, не рассказывать о нашем разговоре Тусе, Паше и тем более Герману. И в тот день, когда я увижу подписанные Пашей документы на недвижимость на мое имя, ты получишь развод». И я согласилась.

— Паша. — Никита пролистнул пару страниц блокнота. — Я ознакомился с завещанием вашего мужа.

Паша вскинула голову и положила руки на колени.

— А что не так?

— Там очень странные условия, по которым вам принадлежит доля в девяносто пять процентов в компании, которой принадлежат офисы, а оставшиеся пять процентов мужа перейдут к вам после его смерти.

— Ах, вы про это. Он был единоличным владельцем всех офисов, а перед смертью создал ООО и передал долю в девяносто пять процентов мне, себе оставил пять. В уставе написано, что вся недвижимость становится имуществом компании. Сказал, что так мне будет легче оформлять документы после его смерти. Потому что деятельность ООО не остановится.

Паша снова принялась рассматривать кольца. Туся обняла ее и насмешливо посмотрела на Никиту, или ему показалось, что она посмотрела насмешливо. А может, это был вызов?

Никита снова взглянул в блокнот.

— А Борис знал о том, что вам не нужно ждать окончания шестимесячного срока для вступления в наследство? Вы и так владелица девяносто пяти процентов компании и можете сразу на него все переоформить. Так же как в свое время это сделал ваш муж.

— Проблема в том, что Борис проконсультировался у кого-то из юристов в мэрии, и ему сказали, что сын мужа может опротестовать по суду то, что во время тяжелой болезни Сергей переписал на меня бизнес. Мол, это могло быть сделано под давлением или он был не в себе. И завещание тоже станет недействительным. Не хотел Борис рисковать. Чтобы все переоформить на меня, нужен нотариальный отказ сына. Он приехал вчера, звонил мне, должен был сходить к нотариусу. Мог бы и через консульство со всем разобраться, но почему-то вдруг воспылал сыновними чувствами и решил посетить могилу отца. Спрашивал, где я его похоронила. Еще я думаю, что Борис надеялся, что Дина к нему вернется после того, как он станет богатым. Он же такой отличный муж. А она никто. Погуляет и приползет назад, будет больше поводов ей напоминать о том, какая она потаскуха.

Никита обрадовался, что Паша наконец-то разговорилась, и пошел в атаку:

— А почему вы решили переписать на Бориса громадную часть своего имущества? Я так понимаю, что арендный бизнес — это был главный доход вашей семьи, пока муж был жив?

Паша вдруг опять замкнулась, поджала губы и покачала головой, враждебно глядя на Никиту:

— А почему бы и нет? У Дины и Бориса молодая семья… была. А мне одной зачем столько денег?

— Но потом вы же поняли, что Дина хочет уйти от Бориса. Нет никакой молодой семьи. Зачем ему отдавать деньги? Отдайте их Дине. И Герману. Пусть откроет клинику.

Паша погладила красивой рукой стол и, не ответив, повернула голову в сторону Волги, сверкающей зелеными бликами между сосновых стволов, как будто ее что-то там сильно заинтересовало.

Рассказать этому мальчишке? Паша незаметно убрала руки под стол и сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. О том, как Борис подошел к ней на второй день после приезда и небрежно, будто мимоходом, сунул в руки тот самый бланк? Пожелтевшая ксерокопия, пахнущая архивом, с печатью, расплывшейся от времени, разорвала ее распланированную на будущее жизнь, как нож — шелковую ткань. С треском.

Паша была влюблена, мечтала о переезде в Москву с новым мужем — красавцем Германом. За минуту до встречи с Борисом она была уверена, что судьба наконец-то повернулась к ней лицом. Ей казалось, что ее окружают только хорошие люди, желающие любви и процветания. Она ловила на себе их взгляды и желала им в ответ добра. А когда она бродила по санаторному парку, то даже сосновые иголки и листья кустарника шелестели беспрерывно: «С-с-ч-частье, с-с-ч-частье».

Все рухнуло, едва она прочитала содержимое листка. Строчки прыгали перед глазами. Она подняла взгляд и увидела, что Борис упивается ее реакцией. Его губы растягивались в улыбке, пока он наблюдал, как кровь отливает от ее лица, оставляя лишь пепельную маску. Он даже наклонился чуть ближе, будто хотел услышать, как трещит ее идеальный будущий мир. Наверное, услышал. Мразь.

— Замуж собралась? — поинтересовался Борис. — Деньги хочешь из семьи увести? Такого не будет. Деньги останутся. Вот что ты сделаешь.

И он подробно рассказал, что полагалось предпринять для переоформления арендного бизнеса. Он знал каждую деталь завещания, устав ООО, количество офисов, сколько платили арендаторы — в общем, все.

— Давно ты знаешь? — хрипло спросила Паша, голос не повиновался, единственное, что она могла бы сейчас сделать, это завыть. Откуда? Откуда у мрази этот документ? Столько лет прошло!

— Давно. Придержал для подходящего случая. Вот он и наступил. Когда ты вступаешь в наследство?

Паша молчала. Но Борису и не нужен был ответ. Он и так знал.

— Мы договорились?

— Да.

— Я бы попросил тебя держать все в тайне от твоих племянниц, но думаю, ты и сама заинтересована в молчании.

Тогда она не спросила Бориса о гарантиях. Не до этого было. А потом верила, что, если она выполнит условия Бориса, он отдаст ей подлинник и сожжет копию. Но вскоре поняла, что шантаж не кончится никогда. Не тот человек Борис, чтобы выпустить из рук власть над ней. Так и будет она марионеткой в этих жирных пальцах. Но выхода не было.

Паша хотела рассказать Герману, ведь у него были планы открыть свою клинику в Москве, а теперь из наследства оставалась только квартира в центре столицы и коттедж в Подмосковье. Даже если все продать, на клинику не хватит. И жить будет негде. Но вдруг он что-нибудь придумает? Спасет ее, а заодно и свои планы на будущее? Она собиралась с духом несколько дней. Все решала, как подступиться к теме.

Но однажды во время ужина Туся проговорилась, что Дина влюблена. Паша пеняла Тусе, что та никак не выйдет замуж и не родит внуков. Одна, мол, надежда на нее, ведь у Дины детей нет, а будут ли они у Паши, еще неизвестно. Туся сначала шутливо, а потом нервно отбивалась — и вдруг выпалила, что и у сестры появилась перспектива. Что она разведется с Борисом, тогда и родит. Ляпнув про развод, Туся вдруг испугалась, сказала, что опаздывает на свидание с военным, и убежала. А Паша вспомнила, как Герман смотрел на Дину в кафе, как она прятала глаза и поспешила прервать встречу. Еще в тот вечер Паша заподозрила неладное. Она вызвала Дину на откровенный разговор. Та сначала отнекивалась, а потом разрыдалась:

— Прости. Я не буду тебе мешать. Я полюбила, но смогу с собой справиться. Между нами нет ничего — и не будет.

А следом явился Герман. Тоже попросил прощения и признался, что не сможет жениться, предложил помочь с ребенком, но от помолвки категорически отказался. Так Паша снова осталась одна. Девочкам про документ, принесенный Борисом, она рассказать не могла — ни за что, лучше умереть. А Герман теперь стал ей никем. Просить его о помощи было бы глупо. Зато решился вопрос с деньгами для клиники. Паша все отдаст Борису, а там будет видно.

А сегодня случилось то, что случилось. Она снова богата и, что самое главное, независима.

Листок-ксерокопию Паша нашла в вещах Бориса, которые обыскала, когда все ушли из номера на обед. Она специально выскочила первой, делая вид, что спешит в столовую. Но вместо того чтобы спуститься, замерла за углом коридора, прижавшись к стене. Сердце бешено колотилось, ладони были влажными. Паша прислушивалась к каждому звуку: вот скрипнула дверь, шаги следователя Никиты, его ровное, неторопливое дыхание, когда он проходил мимо, даже не глядя по сторонам. Потом раздались голоса Дины и Германа, их приглушенный шепот, прерывистый, словно они спорили, но старались не повышать тона. Они тоже ее не заметили. Туся почему-то задержалась. Паша стиснула зубы. Что она там забыла? Может, зашла в туалет? Или, чего хуже, решила что-то проверить? Минуты тянулись мучительно долго. Наконец послышался легкий стук закрывающейся двери, быстрые шаги Туси, шуршание ее сарафана. Паша затаила дыхание, выждала минуту и двинулась обратно.

Дверь в номер была не заперта, Дина, видимо, решила не закрывать на ключ, а может, Туся торопилась и забыла запереть. Паша толкнула дверь плечом, скользнула внутрь и сразу же прислушалась, не возвращается ли кто из семьи или этот зануда-следователь. На руке тикали часы, предупреждая, что времени у нее немного.

Вещи Бориса лежали в шкафу, пиджак висел на спинке стула. Паша обыскала сначала пиджак, сунула руку во внутренний карман — пусто. В наружных нашла только мелочь, смятую салфетку, чек из поселкового магазина. Неужели ошиблась?

Она кинулась к чемодану, стоящему на полке в коридоре, и в боковом отделении, под стопкой одежды, ее пальцы наткнулись на жесткий уголок файла. Она дернула его, вытащила ксерокопию, порвала на мелкие куски и смыла их в унитаз. И уже собиралась уходить, как вдруг услышала шаги в коридоре. Паша замерла, но не испугалась. Даже если это Никита, она найдет что соврать. Главное, что она уничтожила страшное доказательство своей вины, а Борис, который обо всем узнал, теперь мертв.

Кто-то прошел мимо номера, даже не замедлив шаг.

Если бы дотошный Никита посмотрел по камерам, о которых Паша, глупая, даже не вспомнила, он бы сейчас начал расспрашивать, что ей понадобилось в номере, зачем возвратилась? Но он сам признался, что отследил действия семьи и Германа только по записям восьмидневной давности. За сегодня — не смотрел. Значит, и говорить не о чем.

…Паша очнулась от воспоминаний и вдруг поняла, что все ждут от нее ответа. Коломбо молчит, а племянницы о чем-то шепчутся. О чем? Вдруг они уже знают? Борис мог в пылу ссоры выложить Дине то, что было в том документе. Она же сказала, что он поливал Пашу грязью.

Никита спрашивал, почему она не отдала деньги Герману или Дине. Как объяснить? Заявить, что только сегодня бизнес возвратился в семью и теперь она смогла бы предложить его племяннице? Признаться? Никогда!

— Но потом же Дина вернулась к Борису. О том, что она опять с Германом, мы с Тусей узнали только сегодня утром, когда Дина сказала, что не ночевала в номере.

Туся поддержала:

— Да, Динка в тот день, когда отдала мне письмо для Германа, только быстро пробормотала, что они с Борисом хотят попробовать восстановить отношения. Но что-то было не так, я же видела, что она и Герман влюблены друг в друга.

— И вы прочитали письмо, предназначенное для Германа?

— Ну… так… мельком. Оно не было запечатано.

Туся вспыхнула под насмешливым взглядом Никиты и принялась порывисто застегивать и расстегивать верхнюю пуговицу на кофте. Она оглянулась на сестру.

— Не злись, Динка, от тебя информации никакой, все молча, молча. Как мы с Пашей должны были узнать, что произошло? От Бориса? Ну да, как же! Ты мне кинула письмо для Германа, вся заледенелая, страшная, и ушла, шаркая по полу ногами, как старуха. И где вечером скрывалась, неизвестно. Даже на ужин не пришла. Борис один ел. Ему-то ничто не смогло испортить аппетит. — Туся расправила невидимые складки на сарафане и с вызовом посмотрела на Никиту: — Дина пошла собирать вещи. Мы договорились, что я подожду ее в коридоре. Стояла, прислонившись к стене, и старалась даже дышать тише. Из-за любого шороха за дверью дергалась, все ждала, что вот-вот раздастся крик Динки, хлопок, стук опрокинутого стула, и тогда мне придется врываться туда, оттаскивать его от нее, защищать… Но за дверью, хоть и приоткрытой, не было ни криков, ни ссоры. Там звучал ровный, приглушенный разговор. Слов не разобрать, просто монотонный обмен фразами, будто двое малознакомых людей обсуждают что-то совершенно обычное: погоду, цены в магазине или вчерашний футбольный матч, который закончился ничьей. Ни страсти, ни боли, ни даже раздражения. Спокойные голоса… Через двадцать минут Динка вышла, вся будто замороженная, недоступная, губы плотно сжаты, пальцы дрожат, и протянула мне лист бумаги: «Это для Германа». Прежде чем я успела что-то сказать, она вернулась в номер, плотно закрыла дверь, даже замком щелкнула. Письмо было не заклеено. Я прочитала, но Герману его не отдала. С дурными вестями лучше подождать. У меня уже сложился план, как спасти семью от козла. И времени до автобуса оставалось совсем мало, только предупредить тетю и добежать до остановки.

— И вы все рассказали Паше?

— Рассказала.

— И поехали в город за ядом?

— И поехала в город за ядом.

Туся бегала по номеру, вываливая на Пашу события сегодняшнего утра. Рассказывала про кровоподтек на скуле, про то, что Динка с Германом решила расстаться, а с Борисом, наоборот, хочет «попробовать восстановить отношения».

— Это невозможно! У нее все лицо разбито!

Гнев бурлил, выплескиваясь наружу в виде нечленораздельных ругательств: при тете мат был категорически неприемлем. Но больше никакими словами нельзя было описать то, что чувствовала Туся.

— Может, Борис что-то знает и этим шантажирует Дину?

Туся на мгновение тормознула возле окна, но потом оттолкнулась от подоконника и снова забегала туда-сюда по маленькой комнате. И вдруг опять резко остановилась.

— А тебя? Тебя он тоже чем-то шантажирует? Ты, конечно, всегда относилась к нему неприязненно, но в последнее время просто панически его боишься и избегаешь. Будто общение с зятем вызывает у тебя рвотный рефлекс.

Паша ничего не ответила, но отвела глаза и побледнела. Туся встала напротив тети и выпалила:

— Давай его убьем?

Паша вздрогнула.

— Не смей. Тебе не нужно марать руки об эту мразь. Его бог накажет.

Ага, как же, как же, накажет. Богу, похоже, наплевать, что семья изнемогает от гнусного шантажиста. А если Динка что-нибудь с собой сделает? Тогда всю жизнь придется жить с мыслью, что она могла помочь сестре, но испугалась запрета Паши. Тетя не хочет или боится? Значит, Туся сама все устроит. Спасет семью от этой гадины.

Она сделала вид, что обиделась на тетю, которая ее не поддержала, вышла за дверь, нарочно сильно ею хлопнув, и помчалась на остановку.

Два часа тряски в забитом пассажирами автобусе до города Туся потратила не зря. Глядя на мелькающие за окном деревья, она придумывала, как незаметно стащить из рабочего сейфа препараты, с помощью которых в ветклинике усыпляют безнадежно больных животных. Выходной, начальства нет, идеальное время для воровства. Но кто дежурит? Обычно по воскресеньям работали двое: молодой, подающий надежды хирург с неприятной ухмылкой и блудливыми руками и несостоявшийся кавалер Туси, который пару раз провожал ее после смены, застенчиво предлагая «заскочить в кафешку». Если повезет, они и сегодня будут там. Туся подготовилась и заранее решила, о чем станет им врать.

Нет, врачи на дежурстве были новенькие, пришедшие работать в клинику буквально перед ее отпуском. Зато — двойное везение — у обоих был прием, судя по очереди у дверей кабинетов.

Возле ресепшен стояли две бабульки. Одна с персидским котом, больше похожим на раздраженную мочалку, вторая с тощим рыжим котярой, который вырывался из ее рук, явно мечтая сбежать.

— У вас для пенсионеров скидки есть? — бубнила одна, тыча пальцем в прайс.

— А нам ветврач говорил, что по воскресеньям всегда акции! — вторила ей вторая.

Девчонки за стойкой устало закатывали глаза.

Идеальный момент.

Туся кивнула им, будто зашла просто поздороваться, и скользнула в коридор, к комнате с препаратами. Код от сейфа она знала, как, впрочем, еще трое сотрудников из списка допуска, — начальство не желало по каждому поводу приезжать в клинику, если вдруг препарат срочно понадобится.

Пальцы быстро набрали цифры, дверца бесшумно отворилась. Внутри в коробочке стояли аккуратные ряды упаковок препарата, подписанные черным маркером. Туся взяла флакон, перевернула, проверила дозировку. Сколько весит Борис? Где-то под девяносто килограммов, не меньше. Крепкий, плечистый, хоть и обрюзгший за последние годы. Нужен запас. Она схватила четыре флакона — больше, чем требовалось, но лучше перестраховаться. Туся вышла из комнаты и, для отвода глаз, решила поболтать с приятельницами, только что спровадившими дотошных старушек.

— А ты чего приехала? Говорили, в санатории отдыхаешь?

— В поселке рядом с санаторием козел старый никак не помрет, сам мучается и хозяев мучает. Я хотела спросить, можно ли мне взять препарат для усыпления и помочь избавиться от козла, но телефон начальства недоступен. А дежурные — новенькие, вряд ли пойдут навстречу, да?

— Тебе надо было сначала дозвониться до начальства, а потом приезжать. Считай, зря прокатилась. В санатории уже закрутила с кем-нибудь, а, Туся?

Туся в красках описала двух военных, которые соперничали за ее сердце, похвалила лечение, ведь по легенде у нее болело колено, а если она вдруг приедет после санатория здоровая, должно же быть оправдание? И со спокойной совестью отправилась на автовокзал. Даже если обнаружится, что препарат из сейфа исчез, девчонки вспомнят, что приезжала Туся и спрашивала про средство для усыпления козла. Дальше по обстановке. А лучше всего будет, если Туся успеет выйти на работу до того, как обнаружится пропажа. Она найдет, где взять препарат, есть у нее на примете один веселый парень, который как раз занимается поставкой лекарств в ветклиники. Она с ним как-то отлично провела время в ночном баре.

Обратный путь показался ей долгим. Она уже проработала план отравления Бориса, и ей хотелось, чтобы реализация его началась как можно быстрее. Туся представляла, как поставит перед Борисом стакан с ядом, как он хмыкнет и не глядя отхлебнет. Туся спросит: «Ну как, вкусно?» А потом рожа его посереет, он захрипит и схватится за горло. Правда, животные в клинике при введении препарата просто тихо засыпали, но ей хотелось, чтобы шантажист умирал именно так: мучаясь. Туся видела такое в кино. Он бы спросил: «За что?» Туся репетировала свой ответ много раз, шептала, ловила взгляды тех, кто ехал с ней в автобусе, отворачивалась и улыбалась своему отражению в окне. Наконец она решила, как нужно ответить: «Справедливость, папочка». И сразу передумала. Вот так будет лучше: «За то, что ты козел». Да, точно. Он посмотрит на нее в последний раз и все поймет. Но будет поздно. Он рухнет на стол, опрокинув бокал. Чай или компот (что сегодня будет на ужин в санатории?) растечется по скатерти темно-багровой лужей. Да, еще нужно будет проверить пульс. Так обычно делают в кино. Главное, чтобы никто не помешал.

Ей во всем сегодня сопутствовала удача, словно звезды помогали. Увидев в столовой Бориса, поглощающего ужин в одиночестве, Туся только кивнула сама себе: у нее все получится. Она убьет козла, как и расписала в красках девчатам на ресепшен. Козла, который всех замучил.

— А что за препарат вы привезли из города, Туся?

— Я же работаю в ветклинике. Иногда приходят с умирающими домашними питомцами. Мы их усыпляем, чтобы не мучились.

Герман присвистнул:

— Ты что, хотела отравить этой гадостью Бориса?

— Ну не отравила же, — отрезала Дина, хмуро посмотрев на Германа.

— А ты думал, войдешь в милую добрую семью? — Никита ехидно улыбнулся и повернулся к Тусе: — А как вам выдали такие препараты? Они же находятся под строгим учетом?

— Сказала, что в деревне никак не подохнет старый козел, — буркнула Туся. Сейчас, когда прошло время и ее поступок разбирался настолько детально, она поняла, что чуть не совершила непоправимое. Паша была права. А она нет.

— Почти не соврала! — Герман хихикнул. — Простите, дамы, за смех, но я же правильно понял: покушение провалилось? Яд был в компоте?

— Да. — Туся покраснела. Неужели ее план восстановления справедливости так глупо выглядит со стороны? Как поступок неуравновешенной девчонки.

Паша, когда Туся ей все рассказала, так ругалась, так ругалась. А Герман смеется. Хорошо, что хоть Динка молчит. А что теперь думает о ней Коломбо?

— Я шприцем влила яд в компот, подсела к Борису и спросила про планы на будущее. Хотела во время разговора подменить стаканы.

— И почему передумали?

Никита замер. Очень многое зависело от этого ответа.

— А вы убивали когда-нибудь человека, Коломбо? Вот так, глядя в глаза и зная, что он из-за тебя вот прямо сейчас умрет? Навсегда. Что это не шутка и не кино. В общем, я все никак не решалась, медлила. А потом Борис грязно отозвался о моей семье. Сказал, что Паша специально уморила мужа ради наследства, что это Дина виновата в том, что у них нет детей, а с ним все в порядке. «А ты просто маленькая потаскушка» — так он закончил свою обличительную речь. Я как раз в тот момент судорожно сжимала в руке стакан с компотом. Ну и…

— Что ж, — подытожил Никита, отмахиваясь от комара, который упорно хотел сесть на его ухо, — осталось выяснить, кто избил вашего «старого козла» после того, как тот избежал позорной смерти от компота.

Туся вдруг испытала чувство огромной благодарности к Коломбо. Он, в отличие от Германа, над ней не смеялся, а протягивал руку помощи. Как будто понял глупый порыв Туси, ее чувства в тот момент. И принял. И даже сам назвал Бориса козлом — в первый раз, а раньше только «Борис» или «потерпевший».

— Я могу вам рассказать про драку. Я гуляла допоздна в парке, не хотела возвращаться в номер и видела, как мужа пинали. — Дина нашла под столом руку Паши и горячо сжала. — Его били какие-то неизвестные, наверное, по работе Борис им что-то наобещал и не выполнил.

— Дина… А вы смотрели, как пинают вашего мужа, и даже не вступились за него? Не подбежали, не потребовали прекратить?

Воспитанная и вежливая Дина с зелеными русалочьими глазами вдруг показалась Никите холодной и скользкой хищной рыбой.

Она набрала в грудь воздуха, словно хотела закричать, потом задумалась на пару секунд, с силой выдохнула и жутко улыбнулась.

— Нет.

…Конечно, она узнала того, кто первым напал на Бориса. Это был бывший муж тети, музыкант. Узнала его, правда, не сразу. Как-то он за эти годы потускнел и потолстел, превратившись из кумира девчонок в лысоватого, опухшего папика, одетого в кожу и увешанного, как и в молодости, разнокалиберными цепочками. Незадолго до этого Дина увидела, как тетя разговаривает с ним на площадке возле входа в главный корпус, показывает что-то в телефоне. Дина сильно удивилась, но вмешиваться не стала — решила проследить, узнать, что они затевают.

— Я потом подошла, когда все было кончено. Помогла Борису подняться. Вытерла кровь с лица. Мы молчали, но у меня в душе все пело. Я-то понимала, что он сейчас чувствует. Унижение и боль. Он встал, оттолкнул меня и поплелся, не оглядываясь, в корпус. А я еще погуляла.

Дина помолчала.

— А про компот я только сейчас услышала. Спасибо, Тусенька.

В беседке установилась тишина. Паша благодарно погладила руку Дины под столом, а потом посмотрела на Никиту:

— Я. Это я попросила бывшего мужа избить Бориса. — Голос ее прозвучал хрипло, будто она волновалась. — Туся обиделась на меня за то, что я не поддержала ее планы убийства, Дина куда-то исчезла, все в семье развалилось, рассыпалось, как штукатурка от старости.

Я видела его пару раз — своего третьего мужа — в столовой и у процедурных кабинетов, мельком. Не сразу узнала, но потом подошла, мы разговорились. Обычная болтовня ни о чем: как ты, а как ты. Он что-то разошелся и никак не мог остановиться. Говорил о разводах, у него их уже три, о детях, разъехавшихся с новыми отцами по разным городам, о карьере, так и не сложившейся, мол, молодым сейчас легче продвинуться, если умеют пользоваться соцсетями. Похвастался, что к нему сюда из города приехали поклонники, когда узнали, что бывшая звезда отдыхает в санатории. Думаю, что поклонники такого же возраста, как он сам, и, скорее всего, это поклонницы. Все-таки в молодости он был знаменит. Его песни до сих пор время от времени звучат по радио. Потом он спросил, почему я расстроена. И я выложила ему про зятя-тирана, про то, что не дает развода племяннице, издевается над ней и распускает руки. Он сам предложил наказать Бориса. Я сначала отказалась, а в тот день, про который вы, Никита, спросили, сама его нашла и показала фото в телефоне. Он даже обрадовался, что сможет мне помочь. Винил себя в нашем разрыве и решил так загладить причиненные мне проблемы. Я не чувствовала, что делаю что-то плохое. Пусть Борис хоть немного побудет на месте Дины. Правда, я думала, его просто напугают, не предполагала, что «уронят и отпинают», как вы выразились.

— А если бы предполагали, отказались бы от такой услуги?

Паша задумалась, как только что Дина, а потом пожала плечами:

— Нет.

Никита с силой захлопнул блокнот.

— Что ж, подытожим. Это была «мягкая волна» приближающегося цунами. Ничего не изменилось в мотивах Дины. Борис не давал развод, да еще угрожал, что раскроет тайны Паши и Туси. И вы, Дина, решили пожертвовать собой ради семьи. Или освободиться от мужа радикально — убить?

— Какие еще тайны? — Дина вскинула голову. — Борис приказал ждать, пока тетя оформит на него офисы, а потом он подпишет согласие на развод. Я согласилась на его условия.

— А мне кажется, вы должны были кинуться к тете, удивляться, возмущаться и требовать, чтобы Паша ни за что и никогда не делала такой глупости. Я думаю, что муж с удовольствием сообщил вам причину такого решения Паши. Вот только тогда вы и согласились ждать. Ведь у Бориса был компромат на Пашу? Да, Паша? Это и есть мотив, о котором вы никак не хотите нам поведать. А я вначале предполагал, что муж племянницы просто отжимал у вас бизнес.

Дина и Туся вдруг бросились к Паше, прижались и горячо заговорили одновременно:

— Ну какая ты глупая, тетя Пашка!

— Паша, ну неужели ты думаешь, что мы бы не поняли?

— Я так тебя люблю!

— И я!

Лицо Паши пошло красными пятнами, в глазах сверкнули слезы.

— Я была такой молодой дурой! Как я могла вдруг решить, что вы мне не нужны!

Герман осторожно подошел к сплетенным в узел женщинам и кашлянул:

— Паша, я тоже тебя люблю. Даже не думай, что тебя бы кто-то осудил.

Паша резко высвободилась, вытерла насухо глаза тыльной стороной ладони и с горечью посмотрела на Никиту:

— Никогда не делайте поступков, о которых потом будете жалеть всю жизнь.

— У меня в багаже такой уже есть. — Никита с серьезным видом кивнул. — Я имею опыт.

— Когда погибли мои родители и сестра, я была в каком-то трансе. Девочки переехали ко мне. На меня вдруг свалился быт, ответственность, юридические вопросы, похороны. Я… сделала страшную глупость. Меня вызвали в отдел опеки при мэрии и спросили, буду ли я удочерять племянниц. Деликатно, тактично. Но ответ нужен был в тот же день. И я от своих девочек отказалась. Мне двадцать два, какая из меня мать? Я и не жила совсем. Университет не окончила. Жених у меня был. В общем, обычная жизненная шелуха, которая вдруг заслонила от меня главное. Наутро я опомнилась, помчалась в опеку забрать этот документ, но мне выдали совсем другой бланк, в котором я подтверждала, что становлюсь опекуном племянниц. А Борис… эта гнусная мразь… через столько лет привез и показал мне ксерокопию отказа. Ощущение было, как будто коврик выдернули из-под ног, ты падаешь на каменный пол — и не за что ухватиться. И ты разбиваешься. В кровь. — Паша обхватила племянниц руками и закачалась вместе с ними. — Никогда, никогда я не хотела, чтобы вы об этом узнали. Лучше смерть. Я только боялась, что и после того, как передам Борису офисы, он не отдаст мне подлинник и ксерокопию. Так и будет издеваться надо мной всю жизнь.

— Муж сказал, что если я не соглашусь молчать и ждать, то он обнародует это письмо. Так и сказал: «обнародую». А для Паши это было бы самое страшное. Я представила, как Паша читает нашу историю в интернете. Соседи читают. Наши с Тусей сослуживцы. И обсуждают. Паша бы не вынесла такого позора. Она думала, что мы с Туськой такие глупые, что не простим ее. Да и нечего прощать.

— Не мы глупые, а ты глупая, тетя Пашка! Мама Пашка.

Туся вдруг заревела в голос. Теперь тетя и Дина обняли ее и закрыли от глаз мужчин.

Герман и Никита переглянулись.

— Да, Коломбо. Я очень хочу зайти в такую добрую и милую семью.

— Это все очень трогательно, дамы. Только не кидайтесь в меня ничем, однако же давайте проясним все до конца. Мне нужна тайна, которую скрывает Туся.

— Ах, боже мой. — Туся устало пригладила взбаламученные объятьями волосы и с неприязнью посмотрела на Никиту. — Я сделала аборт, когда мне было восемнадцать. Я трудно отходила от анестезии, и врачи испугались за меня. Когда я пришла в себя, Борису уже позвонили из больницы, потому что узнали, что мы родственники. Он за мной приехал и отвез домой. И с тех пор заставлял прикрывать его. Он изменял Динке, а я была его алиби. «Тусю нужно отвезти, чтобы она осмотрела больную собаку, а это далеко и потом одной возвращаться страшно», «Тусе нужны дефицитные лекарства для клиники, я должен ей помочь, вечером буду занят», «Туся просила показать ее стоматологу», Туся то, Туся это. А я должна была подтверждать. Правда, ты, Динка, и не переспрашивала. Уехал и уехал. Козел.

— Поэтому вы и называли его шантажистом?

Туся не ответила. Она достала откуда-то белоснежный крохотный платочек и принялась вытирать раскрасневшееся лицо. Никита изумился. Ни в сарафане, ни в кофте не было карманов. Но это не главное…

— А главное то, — продолжил он вслух, — что мотивы для убийства Бориса стали только весомее.

— Какие еще мотивы? Мы же все рассказали? — вскинулась Туся, враждебно глядя на Никиту.

— И алиби ни у кого из вас нет. Но я отпускаю вас сейчас. Темнеет, ужин скоро, да и комары атакуют наше сплоченное сообщество. Давайте разойдемся. А встретимся завтра в двенадцать в кабинете главврача. Я думаю, там все и закончится. Все свободны. Спокойной ночи.

Паша с Диной ушли, обнявшись и тихо смеясь, Туся побрела следом, отмахиваясь от комаров, привлеченных ее разгоряченным после слез лицом. Они вились темной кучкой над ее кудряшками. Никита провожал Тусю взглядом, пока та не скрылась за деревьями.

— Тоже хочешь в эту семью? — Герман смотрел на Никиту и насмешливо улыбался.

— Пока нет убедительных доказательств, Герман. Понимаешь? Трудно представить, что Туся позволяла Борису обманывать любимую сестру. С ее-то характером? Нет. Она нам кинула историю про аборт, чтобы отстали, но там явно другая тайна, связанная с шантажом. А это просто ширма, за которой Туся от нас спряталась. Такие дела.

Герман кивнул. Не стал шутить.

— Какие будут для меня указания?

— Тебе нужно прояснить все вопросы с Ларисой Сергеевной, Герман. Она хочет, чтобы признали смерть из-за халатности, а что будет, когда я докажу, что это убийство? Сможет или нет она сломить мое сопротивление? Ты лучше ее знаешь. Я тебе сейчас дам несколько советов, как с ней лучше разговаривать.

Спустя полчаса ушел и Герман.

Никита остался в беседке и положил на стол свой уже порядком разлохмаченный блокнот. Нужно было восстановить в памяти все, что он сейчас услышал, и прибавить те сведения, которые узнал у нотариуса. И пора бы уже судмедэксперту и приятелю-следователю отчитаться по его запросам. Странно, что они до сих пор не позвонили.

Послышались легкие шаги. Никита поднял голову и отложил блокнот.

— Не поверил мне? — Туся поставила на стол баночку, на которой был нарисован жирно перечеркнутый комар. — Мазь от насекомых принесла тебе. Сидишь тут, а они тебя поедают.

Она волновалась. Никита видел, как ее руки беспокойно прошлись по пуговицам кофты, одернули юбку сарафана, поправили кудряшки. Он ждал. Баночка с мазью стояла между ними на столе, словно разделяя их.

— Мне было восемнадцать. — Туся села на скамейку боком к Никите, не решаясь повернуться к нему лицом. Глаза ее скользили по дорожке, по качелям, чуть шевелящимся от ветерка, по собственным коленям, обтянутым тканью сарафана, лишь бы не встретиться с Никитой взглядом. — Я уже говорила, что в тот год Динка вышла замуж за Бориса и они перебрались в старый бабушкин дом. Меня переселили в квартиру, которую Паша до этого сдавала. Маленькими мы там жили с родителями. Две комнаты, оклеенные старыми обоями, кухня с видом на тополя, скрипящий от возраста паркет. Для спавшей до четырнадцати лет в одной кровати с сестрой это был почти дворец. От свободы мне снесло голову. До этого всю жизнь меня держали в рамках: Паша с ее вечными «прилично-неприлично», Динка с нравоучениями старшей сестры. И вдруг — никого не стало. Я спала до полудня, валялась в пижаме до вечера, читала, сидя на подоконнике, свесив ноги, гуляла допоздна. Ну и одногруппники из колледжа быстро сообразили, какое это сокровище — квартира без взрослых. Мы закатывали вечеринки, какие-то безумные, шумные, с гитарой, с хохотом, с танцами до рассвета. Капустники, где переодевались во что попало, тематические вечера, спорили о стихах, захлебываясь дешевым вином. Какое прекрасное было время!

Туся помолчала.

— Соседка, я рассказывала о ней, постоянно ругалась со мной из-за шума. Мы старались вести себя потише, но как удержаться, например, от смеха? Не в кулачок же хихикать. Я не осуждала ее. Пожилая, спать ложится рано, ну и встает рано. Кажется, таких зовут жаворонками? А наша компания расходилась далеко за полночь, громко прощаясь на лестничной площадке, споря, кто поедет с кем, кто забыл куртку. Пару раз она вызывала участкового. Тот приходил — молоденький, с едва заметным пушком над губой, в форме, которая сидела на нем чуть мешковато. Видно было, что сам недавно был в студенческой братии. Делал строгое лицо, предупреждал, а сам незаметно улыбался. Мы тут же притихали, клялись больше не шуметь, он уходил, а через неделю все повторялось снова.

Соседка же потерпит, ну выспится в другой день. Но она никак не хотела терпеть. Я была виновата уже тем, что молодая, что смеюсь слишком громко, что живу не по ее часам. Мы с ней вели эту странную борьбу: она — отстаивая свою тишину, я — свою свободу. Однажды она позвонила Дине, раскричалась, мол, сестра твоя совсем распустилась. А они как раз вдвоем с Пашей доклеивали обои в старом доме. И Дина послала Бориса со мной поговорить. Так-то решение понятное. Динку я бы не послушалась, Пашу, возможно, тоже. А Борис — солидный, серьезный и строгий. И он приехал.

Туся повернулась и смотрела теперь не отрываясь на Никиту.

— Мы были навеселе. Да нет, пьяные мы были. Орали песни в алкогольном угаре — праздновали чей-то день рождения. Борис не кричал, не ругался, просто стоял в дверях, и его молчания хватило, чтобы шумная толпа вдруг затихла и начала поспешно собираться. Я осталась с ним одна. Помню, как подбоченилась, пьяная, глупая. «Ну, что пялишься? Что ты мне сделаешь?» Такая дура…

Он меня ударил. А потом… изнасиловал… Молча, методично, как будто выполнял работу. После сказал спокойно, почти вежливо: «Если еще раз устроишь шум на площадке, я приеду. И разберусь снова». Знал, что я не смогу об этом рассказать Паше или, упаси боже, Дине. Если бы все обошлось, я бы как-то смогла потом противостоять ему. Но я забеременела. И про аборт рассказала правду. Он приехал в больницу, забрал меня, отвез домой и показал снимки, где я голая и пьяная. Я закричала. А потом — провал. Очнулась на полу в пустой квартире, в луже собственной блевотины. — Туся помолчала. — Тогда в столовой он начал насмехаться над Диной, мол, детей нет, потому что она бесплодна, а у него все в порядке. И добавил: «Ты-то знаешь, маленькая потаскушка». Вот тогда я и не выдержала. Так глупо вышло с этим компотом. Совсем по-детски.

Она провела рукой по волосам, из-за чего над головой взвилось облачко жужжащих насекомых.

— Я не убивала его. Но рада, что он умер.

Никита подтащил ближе мазь от насекомых, открыл крышку, понюхал и намазал себе на тыльные стороны ладоней.

— Меня не кусают, если рядом есть кто-то другой. Предпочитают более вкусное тело. — Он еще раз понюхал уже закрытую баночку, поставил ее назад на стол. — Я знаю, что ты не убивала. Я хочу тебе верить, а это невозможно, если между нами остаются тайны. Я же тебе рассказал про себя и Германа. А ты молчала. И я вдруг решил, что не нужен тебе. Что ты приходишь, только чтобы узнать, как дела у твоего семейства.

— А сейчас? Сейчас веришь? Я сама пришла.

— Верю. — Никита кивнул.

— Это еще не все, Никита. Ты должен знать, как я отомстила соседке. Раз мы теперь ничего друг от друга не скрываем. Я ее ненавидела так, что по утрам просыпалась, сжимая кулаки, будто даже во сне пыталась задушить. Она была виновата. Не я же! Это из-за ее жалоб, ее вечного брюзжания, ее старушечьей нетерпимости Борис вошел в мою жизнь как палач. И я мечтала, чтобы она узнала, каково это — чувствовать себя грязной. Чтобы ее тоже охватил стыд, от которого не отмыться, который будто въедается в кожу и заставляет опускать глаза перед каждым встречным. Сначала были детские фантазии о мести. Хотела запустить в ее квартиру крыс, представляла, как они грызут ее засаленные тапочки, шуршат под кроватью, мешая спать. Потом воображала, как ее кусает бешеная собака, чтобы старуха так же, как я, дрожала от беспомощности, чувствуя чужую силу. Это было так глупо! Но я не сдавалась. Тогда очень много появилось разных экстрасенсов. Девчонки шептались о приворотах, порчах, о женщине, которая «умеет решать проблемы». Я попросила знакомую свести меня с ней. Сомневалась, конечно. Но отчаянно хотела верить. Колдунья оказалась обычной на вид теткой в выцветшем платке. Конечно, я не сказала, зачем мне нужно наказать соседку, но, похоже, она все поняла, потому что взглянула на меня так, будто увидела на мне мои синяки, слезы, весь этот ужас, который я пережила. Спросила только, чего я точно хочу, и предупредила, что назад проклятие не обратить. «Чего я точно хочу? Да чтобы мучилась она, гадина. Все равно от чего». Так и сказала. Заплатила, потом неделю с любопытством наблюдала, что у соседки происходит. А ничего не происходило. Она только перестала сидеть на лавочке с другими бабками. И все? Это и было наказанием? Ну, значит, я сглупила, поверив шарлатанке. А через две недели соседку увезли на скорой. Потом еще раз, еще… еще. Бабки у подъезда шептались, что соседке каждую ночь снятся кошмары, что она кричит во сне, что перестала пускать к себе даже врачей, забилась в свою квартирку, как зверь в нору. Вскоре ее поставили на учет в психоневрологическом диспансере. С тех пор два раза в год, когда начинаются обострения, она ложится на профилактику. Лекарства ей помогают. И я тоже. Бегаю в магазины, когда она дает мне список, препараты на свои деньги покупаю, если что-то дорогое, пенсия-то у нее небольшая, по инвалидности. Раз в месяц убираюсь в ее квартире. Она не беспомощная, сама все может делать. Но я должна, понимаешь? Сейчас она старенькая совсем. Меня не узнает. Сначала помнила, а потом забыла. Зовет своей внучкой. И благодарит за то, что не забываю бабушку.

Туся помолчала и встала, собираясь уходить.

— Держи, это тебе. — Она выложила на стол смартфон. — Это телефон Бориса. Я стащила его из номера, когда все пошли обедать.

Никита покрутил смартфон в руках.

— Дорогая вещь. А зачем ты его взяла?

— Там снимки, про которые я тебе рассказывала. Козел постоянно носил с собой все, чем можно было вот прямо сейчас напомнить человеку о стыдном или страшном. Он не только меня шантажировал, иногда я слышала его разговоры. Про Пашу, правда, только здесь узнала.

— А зачем ты мне его отдаешь? Уничтожила бы лучше. В Волге утопила.

— Фото с собой я стерла. Везде. Но там еще снимки есть. Думаю, тебе они очень пригодятся.

— А как ты получила доступ? У такого предусмотрительного мерзавца наверняка должен быть сложный пароль?

— Такие предусмотрительные мерзавцы, как ты говоришь, часто страдают манией величия. У него за эти десять лет сменилось пять смартфонов, каждый раз, как новинки выходили, так он себе и покупал. Старый же уничтожал. Не просто выбрасывал, а именно утилизировал, чтобы никто не мог вытащить оттуда информацию. А ПИН-код, я думаю, ставил один и тот же. Ту самую дату, когда он приехал за мной в больницу, когда тащил меня в машину, шипя на ухо, что я потаскуха, что я убила его сына. И что он не забудет этот день. И вбил при мне пароль в свой мобильник. Был уверен, что никто никогда не догадается. Два года назад я увидела случайно в зеркале, как он набирал ПИН-код, и представляешь, тот же самый. Если бы я могла, я бы разбила этот проклятый телефон, уничтожила его, стерла все, что он так тщательно прятал. Но козел никогда не выпускал телефон из рук.

Туся набрала при Коломбо комбинацию из четырех цифр, и разблокированный экран ярко вспыхнул.

— Теперь все. Больше нет тайн.

— Пойдем, я провожу тебя. Скоро ужин.

Он взял ее за дрожащую руку и притянул к себе.

Ее губы были горячими, мягкими и пахли изумительно: смесью хвои и ванили. Туся вдруг отодвинулась от Никиты.

— Я не могу.

— Почему?

— Ты подозреваешь мою семью. Если мы с тобой… а потом что-то случится, я не прощу себя. И у меня сейчас есть кавалер. — Туся вдруг задорно подбоченилась. — Бравый такой военный, очень романтичный, я рассказывала.

Они подошли к качелям. Туся слегка толкнула дощечку, а потом вдруг принялась ожесточенно ее раскачивать, сильнее, сильнее… Никита вырвал из ее руки канат, к которому крепилась дощечка, и потянул Тусю за собой по дорожке в корпус.

— Так что там с кавалером, который военный? Мне стоит беспокоиться?

— Нужно с ним расстаться, прежде чем заводить нового. Так поступают приличные девушки. Паша всегда злится, если у меня бывает одновременно по два-три поклонника. Ничего серьезного. Просто иногда как-то грустно жить.

Она остановилась и наморщила лоб.

— Сегодня. Я скажу ему, что все кончено, сегодня. Пока, Коломбо!

Туся чмокнула Никиту в щеку и побежала по темнеющему лесу в корпус.

Никита сунул в карман так и не пригодившийся блокнот и не торопясь побрел следом.

Поднявшийся ветер закрутил и унес с дорожки мусор из сухой травы и желтых иголок. Тревожно закачались сосны, зашептали листья кустов.

Изменилось ли его отношение к Тусе после услышанного? Нет. Что-то такое он и предполагал. Человека не нужно оценивать по словам. Говорить можно что угодно. Поступать нужно правильно. У Туси, как и у него, есть в прошлом поступок, за который приходится платить. Он платит: проверяет по сто раз улики, скрупулезно копается в показаниях и пока ни разу не подвел под суд невиновного. А Туся отдает долг соседке. Значит, признала себя виноватой и сделала выводы. Правильные. Те самые, которые на всю жизнь.

Сейчас его больше волновало молчание судмедэксперта и следователя Артема. Время вдруг, казалось, заспешило. Впереди только ночь, потом утро и предстоящий разговор с Ларисой, которой он обещал, что расследование закончится в полдень.

Ужинал Никита в помещении охраны. Сначала они с Чехом подождали, пока поест смена, потом уединились в комнате для служащих, куда дежурные принесли еду из кухни.

— Если бы я так питался каждый день, то уже не пролез бы ни в одни двери в управлении. — Никита подобрал кусочком хлеба подливку с тарелки и отправил его в рот. — Давно куришь? — удивился он, наблюдая, как Чех достает из специального мешочка трубку и спички.

— В госпитале начал, когда думал, как дальше жить одноногому. Дымил, как паровоз. Сейчас это больше ритуал. Ну и для солидности.

Чех зажег спичку, подождал, пока сгорит сера, поднес огонек к трубке, примял табак тампером и слегка попыхал. Разлил из термоса кофе в две чашки, себе и Никите. Комната наполнилась в придачу к запахам еды еще и ароматом кофе.

— А ты опять будешь выслеживать кого-то по камерам?

— Как ты правильно уловил, я пустил круги по воде, а теперь хочу подсмотреть, кто из моих подозреваемых куда пойдет и что будет дальше делать. Есть интересные предположения и вопросы. Еще судмедэксперт должен позвонить и Артем, наш следователь. Так что буду совмещать слежку с ожиданием звонков.

Никита сделал глоток и проводил взглядом дым из трубки, узким ручейком вьющийся к потолку. В школе, когда Никита еще изображал из себя Шерлока Холмса, он попытался закурить, подражая своему кумиру. Спрятавшись за сараями, произнес важно: «Это дело на одну трубку, Ватсон» — и затянулся дешевой сигаретой. После первой же попытки твердо решил, что курить никогда не будет. Вечером мать унюхала запах сигаретного дыма, молча и осуждающе посмотрела на сына, и Никита, глядя ей в глаза, честно признался, что да, попробовал, но удовольствия не получил и больше баловаться такой гадостью не станет. С тех пор свой принцип не нарушал.

— Толик все еще работает? Так же коллекционирует необычные истории про убийства?

— Да.

— А у нас в санатории? Ты нашел что-нибудь интересное для Толика?

— Да взять хотя бы случай с компотом, из-за которого я тебя просил официанта Романа подстраховать, чтобы согласился свидетельствовать. Это было первое покушение. Сестра вдовы чуть не устроила публичную казнь. А тем же вечером жертву очень сильно избили, и это уже тетя вдовы постаралась. Не сама, конечно, била. Оказалось, что погибший шантажировал всех членов семьи. Думаю, с такими наклонностями своей смертью он бы все равно не умер. Такой вот сюжет. Толик, мне кажется, был в восторге еще от завязки истории. Уж я постарался расписать все убедительно, подробно и с деталями. Надеялся, что он поторопится со вскрытием. Но, видно, ошибся. А мне очень нужна причина смерти.

Словно возражая Никите, телефон, поставленный на беззвучный режим, завибрировал.

— Зря обидел человека, — погрустнел Никита и быстро ответил: — Слушаю, Толик.

— Какое восхитительно организованное убийство! — загудел в динамике голос судмедэксперта. — Как мастерски подстроено, как филигранно рассчитано, чтобы никто ни о чем не догадался. Ну слушай, Коломбо, мой отчет. Жертву травили постепенно. Добавляли к нужной дозе лекарственного средства еще немного каждый день в течение недели. А это такой препарат, он копится, копится, а потом раз — и дает летальный исход. И да, если бы не ты со своими мотивами и подозрениями, обычный эксперт поставил бы передозировку. — В голосе Толика прозвучали нотки самодовольства.

— Подожди, подожди, — озадаченно прервал судмедэксперта Никита. — Дозу превышали не с самого начала назначения лекарства, не дали сразу много, а вот так: в течение восьми последних суток? То есть решили травить с понедельника, на следующий день после того, как его избили?

— В точку, парень.

— Это очень важные сведения, Толик. С меня коньяк.

— Это еще не все, Коломбо. Накануне смерти убитый ужинал. Красиво поел: выпил вина и закусил копченой рыбой и икрой. Вряд ли такие деликатесы подают в местной столовой. И у него был секс. Вот сразу после ужина ему, похоже, и стало плохо. Он не принял душ, отсюда интимные подробности. Возможно, пролежал сколько-то без сознания. Время смерти определяю на двенадцать ночи, плюс-минус сорок пять минут. Я взял данные по температуре и влажности на территории санатория из проверенного источника, но сам не успел проконтролировать, поэтому осторожничаю. Если нужно точнее, то буду делать дополнительные анализы. Для тебя конкретное время смерти критично?

— Пока нет. Пришли мне копию своего заключения на почту. Спасибо. Мне нужно подумать, Толик. — Никита нажал кнопку разъединения связи и повторил, глядя куда-то мимо Чеха: — Мне нужно подумать.

— Ну, что Толик установил? Подтверждает, что у нас произошло убийство? Или все-таки разговор идет о халатности?

— А где же потерпевший имел половой контакт, если весь вечер и всю ночь никто к нему в номер не входил, из номера не выходил, а жена утверждает, что ночевала совсем в другом месте?

— Что?!

Никита, опомнившись, нервно расчесал пятерней волосы на макушке и проговорил:

— Такие вот мысли вслух, Чех. Толик сказал, что потерпевший красиво поужинал перед смертью. И у него был секс. Я что-то вдруг растерялся. Это немного больше, чем я ожидал от отчета Толи. Но теперь понял: картину преступления то, что он выяснил, не нарушает. Наоборот, дополняет.

Снова завибрировал телефон.

— А вот и Артем.

Приятелю и сослуживцу Никита позвонил, так как услышал от Паши, что сын Сергея, ее умершего мужа, захотел лично подписать отказ от наследства. Байки про то, что тот решил посетить могилу отца и отдать сыновний долг, Никита отмел сразу. Прямо-таки не общался при жизни, а после смерти вдруг воспылал любовью и раскаялся. По словам Паши, мальчика увезли в Штаты маленьким, после того как его психически неуравновешенная мать покончила с собой. Увезли родители матери. И запрещали общаться с отцом. Ну вряд ли дед с бабкой воспитали внука в любви к этому Сергею Львовичу — скорее всего, наоборот, винили последнего в смерти дочери. Так откуда тяга к посещению могилы почившего папеньки? Сын приехал и позвонил Паше, а потом подался к нотариусу. И вот тут произошло самое интересное, с точки зрения Никиты. Об этом уже поведал нотариус. Парень внимательно ознакомился с завещанием и спросил, а что будет, если он попытается оспорить сделку о передаче Паше доли в девяносто пять процентов в арендном бизнесе? Ведь отец мог быть в неадекватном состоянии из-за болезни. На это нотариус ответил, что по существующим российским законам срок давности для оспаривания сделки составляет год, если сделка не ничтожна. И если наследник хочет, может опровергнуть и сделку, и завещание в суде, указав болезнь и неадекватность как причину. И лучше поторопиться, потому что вдова интересовалась, как быстро после вступления в наследство она может передать все права на бизнес своему зятю Борису Соловьеву. Если придется судиться с Борисом, шансов выиграть дело будет мало. Он работает в мэрии, крупный чиновник, наверняка пользуется услугами весьма известных в городе юристов.

Никита не ожидал от приезжего парня ничего криминального. Это вам не Америка, это российская глубинка, где любой шаг чужака будет подсвечен интересом и неприятием местных. Как они узнают, что парень — чужак? Да просто: по манере одеваться и акценту. Сколько бы человек ни разговаривал на русском языке в Америке, акцент все равно появляется спустя два-три года в эмиграции и въедается, как запах дыма в пальто. Да и смотрят иностранцы как-то не по-нашему. С любопытством и недоумением. На порядки, на ментов, на кафе и заправки. У них-то все по-другому. И это сразу бросается в глаза. Народ, не понимая, в чем опасность, интуитивно сплачивается и начинает следить за чужаком. Но если тот ахает при виде самовара в избе-музее, восторгается блинами с топленым маслом, лезет фотографировать покрашенную в голубой цвет изгородь, отношение к нему меняется. А уж если иностранец еще и напьется с местными и попробует плясать под старые хиты, к утру у него будут минимум три новых закадычных друга, адрес самой лучшей бани в городе и приглашение на охоту.

— Ты чего так долго не звонил? Я уже начал волноваться.

— Потому что твой альбинос, которого я пас, вдруг выкинул прямо-таки профессиональный фортель и исчез у меня из-под носа. Я, как собака, высунув язык, носился по городу, пытаясь его найти, не хотел тебя напрягать, пока сам не разберусь. Но увы. Должен расписаться в собственном бессилии. Прости, Никита.

— Не понял.

— Что непонятного? — Артем злился. — Твоего парня я потерял. Он выписался из отеля и исчез, растворился, пропал. Выбирай любое слово.

— Потерял — найдешь. Куда он денется, иностранец? А почему альбинос?

— А ты его не видел? Ну точно. Ты же мне только данные от нотариуса скинул. Белые волосы, светлые брови, серые глаза. Прямо так и просится в рекламу яркой помады или хоть какой-нибудь туши. Ресницы тоже светлые. Альбинос и есть.

— Подожди-ка. Я что-то не сразу включился. Он выписался из отеля? То есть уехал? А отказ от доли наследства подписал?

— Нет. Я нотариусу звонил. Не появлялся альбинос у него. В общем, я осведомителям и участковым сообщил, сеть по городу раскинул, жду, когда рыбка попадется. Но пока карась этот где-то плавает. Если не уехал в Москву, в Шереметьево, то есть домой.

— А отказ от завещания?

— А что ему часть от пяти процентов компании? Ему, скорее всего, понравилась идея половины от всего бизнеса. Если получится как-то оспорить сделку и завещание. Тем более другой претендент на наследство вдовы, чиновник Борис Соловьев, убийство которого ты сейчас расследуешь, ему уже не помешает. Наверное, альбинос взял паузу, хочет получить консультации американских юристов. Нашим-то он точно не доверяет. Ладно, жди моего звонка. Будут новости, отчитаюсь.

Какая-то мысль промелькнула в голове у Никиты и тотчас пропала. Что-то про завещание и вдову. Но сейчас было не до американца и его разочарований. Найдется чужак-иностранец, никуда не денется. Может, сам Паше позвонит, может, на самолет или поезд до Москвы зарегистрируется. Артем должен был растянуть свою ловчую сеть и на вокзале с аэропортом.

Никита поболтал термосом, проверяя, остался ли еще кофе. Тот тяжело булькнул. Взяв чашку, Никита с комфортом устроился перед монитором на специально выделенном ему Чехом месте, таком, чтобы и не мешать никому, и самому не отвлекаться. Отложил наушники и переключился на камеры в холле. Впереди его ждал увлекательный видеофильм о семье из трех женщин и Германе. Кто куда пойдет, с кем будет встречаться и все ли тайны наконец извлечены наружу или еще остались?

Только что закончился ужин, и отдыхающие вышли из столовой на свежий воздух. Курильщики потянулись «залакировать» сигаретным дымком вкус съеденных блюд. Легкий серый туман закрутился в свете фонарей.

Дамы, тщательно подсчитывающие каждую калорию, зашагали по дорожкам, чтобы «растрясти» лишнее, будто несколько кругов вокруг корпуса могли обмануть организм. Их шаги были энергичными, а в глазах, наверное, читалась надежда на чудо. Парочки, едва переступив порог корпуса, тут же растворялись в темноте, чтобы исчезнуть из поля зрения других отдыхающих. Темнота, правда, была пока условной. Просто густые сумерки.

Площадка перед входом в здание ярко выделялась в свете, падающем из окон, а дальше, несмотря на фонари, дорожки становились какими-то мрачными, может, из-за высоких сосен, стоявших плотной стеной.

Никита отхлебнул кофе и расслабленно потянулся. Ставки сделаны. Счет пошел на часы. Осталось только наблюдать и предвкушать наступление финала. Этот момент в расследовании он не любил больше всего. Был уверен, что все понял правильно, но ждать…

Из семьи первой в холле появилась Паша. Она кого-то высматривала, а увидев, махнула рукой. Это и есть ее бывший муж-музыкант? Описание совпадает: цепочки присутствуют и заметны залысины, да и мешки под глазами просматриваются отчетливо. Еще имеются поношенные кожаные штаны и такая же жилетка поверх цветной рубашки. Ох, как он быстро-быстро семенит к Паше, только что не трусцой бежит. Подошел, хотел поцеловать, но Паша отклонилась. Немного, но показательно. Наверное, Паша сейчас будет рассказывать о том, что следователь знает, кто избил ныне покойного. Как музыкант отреагирует? Вроде не испуган и не удивлен. Даже улыбается. Или хорохорится перед Пашей? Склонился, что-то говорит, нет, не говорит, а спрашивает, смотрит на Пашу вопросительно. Она кивает. Берет музыканта под руку, они чинно выходят наружу. Паша, похоже, благосклонно разрешила бывшему мужу прогуляться с ней по безлунным аллеям. Наверное, это ее признательность за помощь и завуалированное извинение, ведь она рассказала следователю про драку. Никита мысленно пожелал удачи музыканту и поискал в холле, где сейчас толпились отдыхающие, других знакомых.

Послышалось объявление о начале сеанса в кинотеатре, расположенном на цокольном этаже. Никита не уловил название фильма, потому что заметил на мониторе силуэт Германа, шедшего к лифту. Так-так. Никита просил Германа разобраться с Ларисой и прояснить ее позицию по отношению к Никите, если тот завтра докажет, что в ее любимом санатории все-таки произошло убийство. Как выяснил Никита, Лариса уходит с работы обычно поздно, поэтому сейчас на месте. Герман должен был заранее договориться с ней о встрече. То есть свидание точно состоится.

А вот и сестры. Никита против воли залюбовался Тусей. Она переоделась. Так полюбившийся Никите сарафан с солнцами и васильками сменила на короткие светло-серые брючки и голубое худи с накладным карманом под грудью. В бесформенном худи и с обтянутыми брючками ногами Туся напоминала яркий леденец на палочке. Никита улыбнулся такому сравнению.

Дине, оставшейся в той же одежде, в которой она была в беседке, оттягивал руки дамский рюкзачок. Она взъерошила волосы Туси и села на диван. Наверное, собрала все необходимое, чтобы остаться у Германа, не ночевать же ей в номере, где еще утром находился труп ее мужа. Герман пообщается с Ларисой, спустится к Дине, и они уедут вместе к нему домой в поселок.

К Тусе нерешительно приблизился молодой человек, и Никита сразу погрустнел, увидев соперника. Высокий, спортивный, такие нравятся девушкам. Где-то Никита читал, что еще в древние времена в племенах первых людей женщины выбирали могучих мужчин, чтобы потомство от них было сильным и могло выжить в опасных условиях. И до сих пор первым взглядом девушки выделяют физические данные представителей противоположного пола. Никита тоже был высоким, но составить конкуренцию парню, стоящему рядом с Тусей, не мог. Ничего спортивного в нем, скорее несуразный, чем стильный, — таким Никита себя представлял. Но, вспомнив обещание Туси закончить сегодня отношения с военным, пожалел его, а не себя. Туся тоже взяла кавалера под руку, и они вышли в сгущающиеся сумерки.

Никита переключился на камеру на этаже, где располагался кабинет главврача. Не увидев Германа, догадался, что тот еще беседует с Ларисой, и посочувствовал приятелю. Задание, которое Никита на него взвалил, и правда было не из легких. Тут требовалось не просто добыть информацию, а сыграть, обойти подозрения, втереться в доверие. А главное, сделать это так, чтобы Лариса сама захотела поделиться тем, что собирается предпринять утром. Способности Германа к убеждению, конечно, не вызывали сомнений, но Лариса знала, какие он может ставить ловушки. Они проработали бок о бок несколько лет, и за это время Герман успел стать любимчиком главврача, то ли благодаря своему врожденному таланту очаровывать всех подряд, то ли потому, что Лариса сама позволяла ему чуть больше, чем остальным. Но сейчас это могло сыграть против него.

Дверь, ведущая в кабинет Ларисы, внезапно отлетела с такой силой, что ударилась ручкой о стену. Герман, взъерошенный, красный, поправляя пиджак, будто его только что пытались содрать, выскочил в коридор. Никита подождал, не покажется ли следом Лариса, но больше никто не вышел. Герман, опасливо прикрыв дверь, вдруг засмеялся, поднял над головой большой палец и, прихрамывая, направился к лифту. Его что, пинали? Почему он припадает на ногу? Но при этом показал палец. Большой! Можно было ожидать от Германа, признанного голливудского красавчика, и жест соответствующий, то есть банальный фак, но нет, он показал большой палец. И это почему-то обрадовало Никиту.

Уголки губ Никиты непроизвольно дрогнули в усмешке, когда он вновь переключился на камеру в главном холле. На экране четко вырисовывалась центральная композиция зала — самодовольный музыкант, окруженный плотным кольцом восхищенных поклонниц. Он театрально взмахивал рукой, когда раздавал автографы, задерживал долгий взгляд на привлекательных дамах, изящно наклонял голову, наверное, в ответ на очередной комплимент. А где Паша? Никита, быстро переключая камеры, обежал взглядом каждый угол помещения. Лобби-бар, диванные зоны, вход, площадки у лифтов, везде было пусто. Отчего-то стало тревожно. Никита ощутил, как начало покалывать кончики пальцев, а такие сигналы у него появлялись обычно как бы в предупреждение о надвигающейся беде. Он покопался в памяти, складывая в общую картину все, что узнал в течение дня. Внезапно в сознании вспыхнул разговор с Артемом. Тот обмолвился, что упустил из виду альбиноса, того самого, который презрительно отверг предложение о пяти процентах компании отца. Половина всего бизнеса — вот что ему нужно, предположил Артем. А потом добавил что-то о конкуренции… О вдове… О внезапной смерти того, кто мог помешать… Тогда у Никиты мелькнула мысль, что если не станет и Паши, то альбинос будет главным наследником состояния Сергея Львовича. Но он сразу позабыл об этом, потому что решил — важнее понаблюдать, кто и чем будет заниматься после ужина. Вот только если исчезнет Паша, а сын Сергея оспорит завещание и сделку, не понадобится никаких дележей. Это будет чистая, законная собственность единственного наследника.

Никита с грохотом поставил чашку с кофе на стол и бросился бежать, молясь, чтобы музыкант подольше раздавал свои автографы. Успел. Запыхавшись, он растолкал поклонниц стареющего кумира и схватил его за руку.

— Где Паша?

Музыкант, опешив, попытался вырвать руку, но не смог — Никита держал крепко.

— Ты кто, мужик?

— Я — следователь, Паша рассказывала про меня. Вы ушли вместе, вернулся ты один. А Паша?

— И чего так набрасываться? Ей позвонил знакомый, она сказала, что им нужно поговорить, и мы попрощались.

— Ты что, оставил ее одну в ночном лесу?!

— Нет, конечно. Я подождал, когда этот знакомый появится. — Музыкант наконец вывернул руку из захвата Никиты и страдальчески поморщился.

— Разглядел его?

Люди придвинулись ближе, окружая Никиту и музыканта плотным кольцом, и Никита опомнился. Схватил музыканта за рукав и потащил на улицу. Краем глаза увидел, как за ними устремились все, кто находился в холле. Скандал!

— Да что ты ко мне привязался? Видел его издалека, как бы я разглядел? Пятно белое, не понять, где волосы, где лицо, может, блондин. Неприлично показывать, что интересуешься знакомым близкой тебе дамы.

— Смотрите, кто о приличиях заговорил. Тот, кто пинал лежащего на земле человека!

Музыкант дернулся.

— Короче. Чего тебе надо, следак?

На шум подошли Дина и закончивший разговор с Ларисой Герман.

— У тети телефон недоступен! — Дина посмотрела на Германа вопросительно, потом перевела взгляд на Никиту и растерянно спросила: — Никита, что случилось?

Никита, не глядя на них, снова схватил музыканта за руку и поволок его, упирающегося, за собой:

— Веди туда, где ты ее бросил.

— Я не бросал, она сама попрощалась быстро, будто не хотела, чтобы мы с ее кавалером встретились. Да что ты меня тянешь? Отпусти, я и так покажу. Лучше бы растолковал, что происходит.

А если Никита ошибается? И через полчаса Паша, живая и невредимая, появится в конце аллеи, посмотрит изучающе и холодно поинтересуется причинами паники?

Нет. Потому что Никита вспомнил еще один момент: первая жена Сергея Львовича, мать альбиноса, была психически неуравновешенной. А может, и больной. Людей, пытавшихся покончить с собой, автоматически ставят на учет в соответствующих диспансерах.

Никита придержал музыканта и повернулся к толпе, которая так и двигалась за ними, ожидая чего-то яркого, о чем можно будет завтра всласть посудачить, — может, драки, а может, перепалки.

— Внимание! Только что пропала женщина. Возраст — примерно сорок, невысокая, одета в брючный костюм и тонкую шаль. Нам предстоит прочесать лес в том месте, где ее видели в последний раз. Нужны добровольцы. У кого есть фонарики, сбегайте в номер, принесите.

Никита подождал, надеясь на чудо, но никто не сдвинулся с места. Все растерянно ждали, что еще скажет этот странный парень.

— У кого нет фонариков, воспользуйтесь сотовыми телефонами, — закончил он.

Кто-то дернул Никиту за одежду. Он с досадой обернулся. Туся. Огромные тревожные глаза на непривычно бледном лице.

— Ты же ее найдешь?

Никита сморщился. Пашу найдут в любом случае. Или ее труп. Если не сегодня, то завтра. Приедут военные, волонтеры и пройдут цепью весь сосновый бор в округе. Не так надо было задать вопрос. Но поправлять он не станет. Никита погладил Тусю по плечу и отстранил. Она ему не помощник. А вот ее кавалер-военный… И Герман. Ну и музыкант, пожалуй. Он хоть и выглядит не юным, но не трясется от страха, не рвется сбежать. Значит, на него можно положиться.

— Вы трое! — Никита поставил перед собой мужчин, которых обозначил для себя главными в будущих командах волонтеров. — Наберите добровольцев из тех, кто согласен прямо сейчас идти с нами в лес. Пойдем четырьмя группами и разойдемся веером от того места, где музыкант видел Пашу в последний раз. Два отряда пойдут вправо от аллеи, два влево. На сборы не больше пятнадцати минут. Необходимо переобуться, надеть теплую яркую одежду, чтобы видно было в темноте, взять воду, спички-зажигалки. Если во время прочесывания найдете какой-нибудь предмет — мобильник, обувь, шаль или обрывок одежды, — нужно громким криком оповестить об этом всех. Тогда остальные присоединятся к тем, кто нашел. Обменяйтесь номерами телефонов друг с другом и со мной. И каждые пять минут устраивайте перекличку. Вопросы?

Тусин военный сделал шаг вперед:

— В поселке есть пункт МЧС. Если набрать 112 и рассказать о ситуации, пришлют помощь.

— Займешься?

Военный кивнул.

— Скиньте мне номер телефона Паши. — Никита обратился к Дине и Тусе, в панике сцепившихся руками. — Я, пока все соберутся, своим ментам позвоню. Пусть биллинг запросят.

Никита смотрел, как выбранные им лидеры разворачиваются, как начинают быстро набирать людей, как кто-то уже бежит за снаряжением. Хорошо. Теперь главное — время.

Через пятнадцать минут группы были готовы к поиску. С Германом стояли мужчины из персонала санатория, Никита узнал Романа и в знак благодарности кивнул. К самому Никите присоединились охранники из службы Чеха, те, кто был на смене. Сам Чех грустно пошутил по поводу своего протеза, мол, вынужден остаться в тылу, но готов быть на связи, — и пожелал удачи. А вот увидев добровольцев музыканта, Никита про себя выругался. Одни тетки. Наверное, те самые бывшие фанатки. Но, правда, все в теплых спортивных костюмах, ярких разноцветных косынках, в руках держат пластиковые бутылки с водой, а на ногах у каждой кроссовки и толстые носки. Может, и обойдется? Тетки на вид боевые.

Запыхавшись, подбежал военный Туси:

— Через полчаса эмчеэсовцы подъедут. У них техника для поиска есть. Я им оставил свой номер телефона, как прибудут, сразу свяжутся. — Докладывая, военный вопросительно смотрел на Тусю — та стояла рядом с Никитой. — Ругались, что мы одни в лес идем, кричали, что не надо самодеятельности, пообещали, что у главврача будут неприятности.

— Все правильно. В других обстоятельствах я бы то же самое говорил. Но сейчас время очень дорого. Да и сколько их? Пятеро?

— Трое. Остальные только к утру подъедут, когда рассветет. С волонтерами.

— Ну вот и ответ. Это твои? — Никита кивнул на отряд из одних мужиков, разного возраста и выправки, но в каждом угадывался бывший служивый.

— Мои. Не подведут. Есть те, кто в горячих точках отметились. Следопыты. Правда, не в лесных массивах, а, скажем так, в горах и песках.

— Уважаю. — Никита пожал руку кавалеру Туси. — Возьмешь тогда шефство и над вон той группой. — Он перевел взгляд на теток и музыканта. — Как определимся, откуда начинать поиски, вы пойдете налево, мы — направо.

— Принял. Меня Влад зовут. С группой музыканта предлагаю так решить: соединимся и разделимся снова на два отряда, чтобы было поровну женщин и военных.

— Отличная мысль.

— А вот это тебе. — Влад протянул Никите мощный армейский фонарь. — Мой личный, не забудь потом отдать.

Никита схватил фонарь и, выражая благодарность, прижал к груди.

— И вот еще что. Пока я уходил, выяснилось, что одна из теток — экстрасенс. Усиленно предлагает направление поиска. Говорит, чувствует, что погибшая там.

— Погибшая?!

— Именно.

— Не слушайте ее. Если не найдем Пашу ни мы, ни эмчеэсовцы, которые утром приедут с волонтерами, тогда я сам попрошу ее помочь. Сейчас игнорируйте. Не хочет идти туда, куда приказывает главный, пусть возвращается в корпус.

Влад кивнул.

— Тоже так решили. Но ты командир. Обязан был поставить в известность. Удачи нам всем.

— Стой.

Никита вытащил из отряда Германа недоумевающую Дину и поставил рядом с Владом.

— Вам нужен кто-то, кто лично знает Пашу. Это ее племянница, зовут Дина.

Дина судорожно вздохнула и пошла, не оглядываясь, рядом с Владом.

Мысль о словах экстрасенса, которая назвала Пашу погибшей, Никита сразу задвинул в самый дальний угол памяти, сжал зубы и буквально физически ощутил, как запихивает этот страшный прогноз в глухую темницу подсознания. И приказал себе не обращать на это внимания. «До утра, — сказал он себе, — только до утра». Сейчас не время для страхов и предсказаний.

Другое его сейчас волновало. Лес вокруг был черным, чужим, поглощающим человеческие звуки. Как искать в непроглядной мгле? Фонарики на мобильных телефонах — детские игрушки против такой темноты, их жалкие лучики растворялись уже в метре от земли, а мощный фонарь есть только у него одного.

Никита в раздумье провел рукой по лицу, ощущая отросшую на подбородке за день щетину. Ждать эмчеэсовцев? Полчаса вроде небольшой срок, но если речь идет о жизни, то каждая минута дорога. Где-то в глубине души шевельнулась страшная мысль, что они уже опоздали. Он тут же постарался об этом забыть, как и о недавних словах тетки-экстрасенса.

— Веди. — Никита кивнул музыканту, и тот, уверенно ориентируясь в плотных сумерках, повел отряды по аллее к одному ему известному месту. Группы дошли до фонаря, отбрасывающего неяркий свет на окружающие кусты, и остановились.

— Здесь мы простились. А этот, который блондин, стоял вон там. — Музыкант указал вперед. — Метрах в пятнадцати отсюда.

— Он что, появился с той стороны аллеи?

— Не знаю, я на Пашу смотрел. Она попрощалась со мной и пошла туда. — Музыкант кивнул в темноту дорожки. — Тогда и я его увидел. Того, кто звонил. Он махал рукой.

— Как договаривались. — Никита подтолкнул музыканта к военным. — Вы налево, мы — направо.

Лес поглотил их сразу, как только они сделали первые шаги за пределы света, падающего от последних фонарей. Это была не просто темнота, а сконцентрированный, почти осязаемый враждебный мрак. Никита направлял фонарь вниз, высвечивая неширокую полосу земли перед ногами, стараясь не оступиться между корнями, ямами и валежником. Когда он поднимал луч света выше, его дрожащее свечение попадало на стволы сосен, смотревшихся призраками в слабом сиянии. Дальше поток света рассеивался, будто его перемалывала ночь. Казалось, лес намеренно сжимался вокруг людей, не пропуская взгляд дальше пары метров.

Как в этой кромешной тьме найти человека? Наверное, каждый в отряде думал об этом. Шаги замедлялись, люди натыкались друг на друга, кто-то спотыкался о невидимые корни. Но никто не останавливался. Они шли, сжимая в руках телефоны с разряжающимися батареями, перешептывались, перекликались, голоса звучали глухо, будто их тоже поглощал этот беспросветный мрак.

И все же они продвигались вперед. Потому что где-то там, в этой черной пасти, могла быть та, кто нуждалась в их помощи.

— Идем на расстоянии двух метров друг от друга, время от времени громко зовите: «Паша», — крикнул Никита и почувствовал, что кто-то вдруг схватил его за руку.

— Мне страшно. Я не хочу первой увидеть тетю. А вдруг она… не живая, — прошептала Туся.

— Нельзя думать только о себе. Подумай, как жутко Паше. Она ждет нашей помощи, надеется, в том числе на тебя, а ты ноешь. — Никита специально ответил жестко. И почувствовал, как его руку отпустили. Даже оттолкнули. Что ж, гнев и злость лучше, чем истерика. Когда все кончится, Туся поймет, что он был прав.

— Перекличка! — Это Герман. А что, уже прошло пять минут? Никита посмотрел на экран мобильника. Точно. Молодец Герман.

В лесу раздались приглушенные возгласы — народ послушно выкрикивал свои имена. Негромко, потому что лес давил и пришло понимание того, что можно обнаружить не живого заблудившегося человека, а труп. И что где-то рядом может красться убийца. Но никто не повернул назад. Потому что есть цель: спасти человека. Но сначала неплохо бы этого человека найти.

Внезапный треск в кустах заставил Никиту вздрогнуть. Не раздумывая, он рванулся вперед. Желтый луч нервно запрыгал по веткам, выхватывая из мрака то один куст, то другой. На мгновение ему показалось, что в глубине чащи ветви действительно качнулись сильнее, чем от ветра. Или почудилось? Никита резко кинулся влево, потом вправо, ноги сразу промокли в сырой от вечерней росы траве. Минуту-другую он постоял неподвижно, вслушиваясь в каждый шорох, но ничего подозрительного не обнаружил и медленно двинулся дальше.

— Перекличка!

Голоса звучали тише, но все еще бодро. Пусть так будет как можно дольше. Иначе придется заниматься теми, кто устанет, передумает заниматься поисками и решит вернуться, а это упущенное время.

Как же он не догадался сообщить Паше, что американский сын Сергея Львовича не стал подписывать отказ от наследства? Ведь когда Паша рассказывала в беседке о том, что Борис ее шантажировал, Никита уже знал от нотариуса, что альбинос у него был. Надо было тогда и объясниться. Она бы не пошла так доверчиво на эту встречу. Насторожилась бы, почему вдруг сын покойного мужа хочет с ней поговорить в лесу, подальше от людей? Если с Пашей что-то случится, Никита будет виноват. И придется с этим жить. Смотреть в черные омуты Туси и знать, что она никогда не простит.

В ночной тиши звонок мобильного прозвучал ошеломительно громко.

— Высылаю координаты места, где мобильник был последний раз перед отключением. Повезло, что ее аппарат имел разрешение на отслеживание геолокации. — Артем помолчал и спросил: — Есть новости?

— Ищем. Позвоню.

Никита перекинул Владу эсэмэску с координатами. Потом позвонил:

— Я по навигатору посмотрел, похоже, последний раз мобильник отметился на вашей стороне. Но это ничего не значит. Альбинос мог просто закинуть его в противоположную сторону, чтобы сбить со следа. Предполагал же, что пропавшую отдыхающую будут искать в лесу.

— Перекличка!

Никита выкрикнул свое имя, попил воды и снова направил луч фонаря под ноги.

— Я что-то нашел! — послышался голос Романа чуть впереди и справа.

— Всем оставаться на местах!

Никита ломанулся на голос, чертыхаясь, цепляясь ногами за кочки. По лицу хлестали ветки.

Какая-то линялая цветная тряпка, по виду трикотажная, светилась между зарослями белоягодника. Роман раздвинул гибкие ветви кустарника, чтобы Никита мог сам рассмотреть находку, и подсветил ее мобильником. Едва Никита склонился над тряпкой, как почувствовал горячее дыхание у плеча. Туся оттолкнула Никиту, схватила кусок ткани и тотчас брезгливо бросила назад:

— Это футболка, у Паши ничего подобного быть не могло.

— Понятно. — Никита отошел от кустов и зычно крикнул: — Ложная тревога! Продолжаем поиски!

Через пять минут позвонил Влад:

— Мои следопыты по навигатору нашли мобильник. Мы обшарили каждый сантиметр вокруг, ползали на коленях. Никаких следов присутствия человека. Ты был прав. Ищем дальше.

— Перекличка!

Сильно похолодало, кроссовки, намокнув, потяжелели. У всех, как и у Никиты, ноги передвигались в высокой траве с трудом. Но никто не попросился домой.

Никита разговаривал с Владом, который сообщил, что эмчеэсовцы подъехали и спрашивают, куда идти, когда увидел на траве, влажной от выпавшей росы, темные полосы — широкие, неровные, будто кто-то волок по земле что-то тяжелое. Нет, не что-то. Кого-то… Он хрипло прошептал, что перезвонит, — горло внезапно сдавило. Луч фонаря в его подрагивающей руке пополз вдоль полос, заскользил по примятой траве, выхватывая из темноты обрывки травинок, кусочки сломанных веток, и вдруг уперся в пустоту. Это был неглубокий овраг, скрытый до этого в темноте. Никита на коленях дополз до его края и, молясь про себя сам не зная о чем, осторожно заглянул вниз. На дне лежала скрюченная фигура в светлом брючном костюме, грязном и мятом, с разбитой головой, одна рука неестественно вывернута, вторая прижата к животу. Рядом валялся камень. Неровный, с острыми краями, покрытый кровавой пленкой.

Паша.

Никита судорожно проглотил горький комок. Пальцы сами набрали знакомый номер телефона. Первым он позвонил Герману и ждал долгих три гудка, пока тот ответит.

— Только не ори. Я нашел ее. Возьми Романа и приходите. А я позову двух парней из охраны. Нужно, чтобы сюда не кинулись любопытные. Отвлеки их. Скажи, что эмчеэсовцы уже здесь. Поиск закончен.

— Возвращаемся! Приехали эмчеэсовцы, дальше они будут искать! Всем спасибо! Сбор на аллее! Проверяем соседей! Никто не должен потеряться! — Голос Германа приближался и вдруг прозвучал совсем рядом: — Живая?

Никита, уже спустившийся в овраг, поднял голову к Герману.

— Теплая, но не дышит. Пульс тоже не определяется. Как ее отсюда вытащить? Нужно вынести на аллею, там парни из МЧС, наверняка у них есть аптечка, и они обучены оказывать первую помощь.

— Роман! — позвал Герман. — Иди вместе с людьми, выведи всех на аллею и отправь в корпус, а сам незаметно скажи эмчеэсовцам, что мы сейчас принесем пострадавшую. Постарайся не привлекать внимания.

Роман молча повернулся и исчез в темноте.

— Я видел в одной передаче по телевизору, как делали носилки из двух курток. Нужно связать их рукавами, а взяться за концы. На вид женщина не тяжелая, давайте попробуем?

Сослуживцы Чеха, двое парней, похожих, словно близнецы, одновременно сняли куртки, на спинах которых было написано «Охрана», кинули их Никите и начали спускаться. Наверху остался только Герман. Он зорко поглядывал вокруг, пытаясь не допустить к оврагу случайных свидетелей.

Никита, глядя со скепсисом, повертел в руках куртки, примерился и, решив, что ничего другого не остается, последовал совету братьев-охранников. Когда они втроем попытались поднять Пашу на самодельных носилках, оказалось, что ее ноги никак не вмещаются в куртки и свисают.

— Ничего, главное, голову закрепите, вон ее шаль валяется, — свесившись вниз с края оврага, посоветовал Герман.

— Вы нашли Пашу? Да? Нашли? Она живая?

Никита машинально потушил фонарь. Он выключился с сухим щелчком, и сразу стало так тихо, что Никита слышал дыхание охранников и рыдания Туси. Не плач, а именно рыдания — сдавленные, будто она закусила рукав, чтобы не закричать. Голос Германа успокоительно приговаривал:

— Тихо. Ты же сильная. Держись.

Никита ждал. Чего? Чтобы Герман увел Тусю? Или того, что она не испугается, увидев непонятно живую или нет Пашу, всю в крови? Он вдруг разозлился и включил фонарь. Нечего затягивать. Каждая минута на счету. Кто не может сдержаться, пусть уходит.

— Поднимаем!

Ничего не получилось. Склон оказался слишком крутым, вытащить наверх самодельные носилки с телом оказалось сложно.

— Помогите мне! — Никита поднял Пашу на руки, не обращая внимания на резкую боль в спине, будто кто-то вогнал в поясницу раскаленный лом, и молясь, чтобы позвоночник не заклинило, как недавно на планерке. Он прижал Пашу к плечу, почувствовав под пальцами липкие волосы, перепачканные кровью. — Закрепите голову платком, чтобы не могла сдвинуться.

Так дело пошло быстрее. Братья-охранники поддерживали Никиту под локти, сами цеплялись за выступы корней. Никита выбрался на поляну возле оврага и осторожно склонился вместе с Пашей над расстеленными носилками из курток. Герман, оставив Тусю, кинулся на помощь. Вчетвером они уложили Пашу и подняли носилки за края. Ноги ее свисали, но голова покоилась на сложенной в несколько раз шали. Туфли, которые Никита нашел рядом с Пашей на дне оврага, он сунул себе в карманы.

— Давай фонарь, я буду освещать вам дорогу. Тебе же неудобно. — Туся протянула руку. Ее пальцы сжали фонарь. Не глядя на Никиту, Туся направила луч фонаря ему под ноги.

Так и пошли. Впереди осторожно передвигалась Туся, освещая дорогу и выбирая путь, где не было кочек, рытвин и высокой травы. Через сорок минут они выбрались на аллею. Здесь их уже ждали эмчеэсовцы, музыкант и один из следопытов Влада — сутулый мужчина в потрепанной ветровке. Он высоко поднял руку с мобильником Паши.

— Кладите ее на наши носилки! — распорядился служивый из МЧС, у которого был чемоданчик с красным крестом. — И отойдите подальше. Соблюдайте тишину.

Никита, с силой растирая ноющую спину, подошел к следопыту, забрал мобильник Паши и сунул его в карман куртки, где уже лежали ее туфли.

Втроем эмчеэсовцы присели вокруг Паши, направив на нее свет мощных фонарей, и принялись колдовать, разговаривая на своем спасательском языке.

— Она умерла или в коме?

— Сделай ей «кошачий глаз», и узнаем.

Никита вздрогнул и резко притянул к себе Тусю, прижал голову к плечу, ощутив, как ее тело напряглось в попытке вырваться.

— Тихо. Не смотри.

Она замерла. Герман встал так, чтобы заслонить их от парней, которые склонились над Пашей, лежавшей на аллее. И Герман, и Никита знали, что означает «сделать кошачий глаз».

Этот способ давал возможность отличить глубокую кому от смерти. Нужно было сжать глаз, и если человек жив, то глаз разожмется, потому что сработает живая мышца, а если он умер, то зрачок превращается в кошачий и не расправляется обратно.

Никита почувствовал, как дрожит Туся, и машинально прижал ее сильнее.

— Живая. Молодцы, мужики. Может, в больнице откачают.

Через пять минут Паше обработали раны и укутали в теплые одеяла. В темноте ярко выделялись белые бинты, опутавшие голову. Один эмчеэсовец стоя держал над Пашей капельницу.

— Куда теперь? — спросил Никита, отрывая от себя Тусю и потирая намокшую от слез рубашку.

— Мы вызвали вертолет, раз потеряшка найдена живой. Минут через тридцать прилетит. Отправимся с ней в городскую больницу, там томограф есть, хирурги, если придется осколки из черепушки доставать. Удар, судя по ране, был сильный. И били не один раз. Ой…

Парень с капельницей испуганно посмотрел на Тусю. Она молча отвернулась и опять уткнулась в плечо Никите. Рубашка снова намокла. Он вдруг почувствовал страшную усталость. Нечего было делать, некуда бежать, никому ничего не нужно объяснять. Больше Паше он ничем помочь не мог. Оставалось только надеяться на лучшее.

И искать того, кто это сделал.

…Первое время он еще пытался ползти. Ноги не слушались. Кости торчали из голеней, превращая каждое движение в пытку.

К ночи пришли муравьи. Сначала несколько, потом десятки. Они заползали в раны, кусали, грызли загнивающую кожу.

На третий день прилетели вороны. Черные, любопытные. Одна смелая села рядом и клюнула его в лицо.

Сначала он кричал, звал на помощь, потом перестал…

— Вот мой телефон. — Никита протянул визитку старшему из команды МЧС. — Я следователь из городского управления МВД, будут новости — пожалуйста, сообщите.

— Идите, идите. Дальше мы сами.

— Я останусь. — Туся оттолкнула Никиту.

— Нет. Останусь я. А ты успокой Дину, она же ничего не знает. Ушла вместе с остальными, сидит, наверное, у корпуса, ждет нас, волнуется. — Говоря это, Герман встал возле носилок.

Эмчеэсовец кивнул, соглашаясь. Германа как врача все знали не только в санатории, но и в поселке.

Возле главного корпуса стояла Лариса Сергеевна, окруженная отдыхающими и персоналом, как королева в центре толпы придворных. Те, кто участвовал в поисках, возбужденно жестикулировали, говорили одновременно, в сотый, наверное, раз повторяя остальным, что видели и как все происходило.

— Что вы здесь устроили? — едва сдерживаясь, спросила главврач Никиту, как только тот подошел. Она произнесла это сквозь зубы, лишь губы шевелились на ее бледном лице.

Никита медленно провел ладонью по подбородку, оставляя грязный след.

— Избавил ваш любимый санаторий от еще одного покойника, — буркнул он, выискивая глазами Дину. — То есть покойницы. Два трупа за сутки было бы многовато, не правда ли? Так что я рассчитываю на благодарность.

Толпа ахнула. Кто-то зашептал: «Да он издевается…»

Никита посмотрел в сузившиеся злые глаза женщины и добавил равнодушно:

— И я очень устал. Распорядитесь, чтобы народ шел по номерам. А я, как и договаривались, завтра в двенадцать явлюсь к вам с докладом. А сейчас я отправляюсь спать. Простите.

Последнюю фразу он произнес с усилием, стараясь не показать злость, и, не оглядываясь, пошел к корпусу. Туся брела чуть позади, стараясь не встречаться взглядами с людьми и Ларисой Сергеевной. До них с Никитой доносились возмущенные голоса, но оба не обращали на них внимания.

Возле входа в здание на скамейке сидела Дина. Рядом Влад призывно махал им рукой. Увидев Тусю, Дина вскочила, они обнялись, отошли подальше от мужчин и зашептались.

— Держи.

Никита вручил Владу фонарь.

— Ну что там? — Влад кивнул на лес.

— Вертолетом в город отправят. Надо смотреть томографом, что с мозгом. Обещали позвонить, как только что-то будет ясно.

— Что дальше? — Влад спрашивал Никиту, а сам смотрел на Тусю.

— Сам решай. А я спать, — повторил Никита и побрел к себе в номер, едва переставляя ноги. Каждый шаг давался с трудом. Мышцы ныли, спина горела, а веки слипались от усталости. В номере он не стал включать свет, просто плюхнулся на кровать лицом в подушку, даже не снимая одежду. Разносившиеся от влаги кроссовки соскользнули с ног и упали куда-то под кровать. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в сон, — запах крови Паши, впитавшейся там, где он прислонял ее к себе разбитой головой.

Ему снился лес, наполненный тенями. Где-то в темноте ухал филин, ветки хлестали по лицу, а под ногами хлюпал холодный мох. Лучи фонарей слепили глаза, выхватывая из мрака испуганное лицо Туси.

Спустя какое-то время сквозь сон ему показалось, что открылась дверь комнаты и кто-то забрался к нему под одеяло. Знакомо и вкусно запахло. Никита решил, что все это ему снится, мечтательно улыбнулся и снова провалился в тревожный сон. Рука сама потянулась к теплу, обняла, притянула ближе.

Проснулся он от боли в спине и от того, что у него затекла рука. Никита осторожно повернул голову. На плече покоились светлые кудряшки. Он скосил глаза ниже, насколько смог. Туся прижалась к нему спиной, дыша ровно и спокойно. Он по-прежнему обнимал ее одной рукой, как будто даже во сне не мог отпустить. Они умудрились уместиться на узкой кровати, и еще оставалось место. Никита вздохнул. Вот так бы и спал всю жизнь.

Осторожно, чтобы не разбудить Тусю, он высвободил затекшую руку и приподнялся. Туся завозилась, недовольно хмыкнула во сне и тут же устроилась поудобнее, забрав себе все освободившееся пространство. Никита накрыл ее одеялом, подоткнув края. Было зябко. Он поежился и только тогда понял, что забыл закрыть дверь на лоджию перед тем, как лечь спать.

Никита поднял с пола грязные мокрые кроссовки, повертел, разглядывая, и отнес в коридор, раздумывая, во что обуться. Отдых и лечение в санатории не предусматривали запасных ботинок. Кроссовки просохнут к вечеру, а в чем идти сейчас? В коридоре белели одноразовые матерчатые шлепанцы — подарок отдыхающим. Такой приятный и ненавязчивый сервис. Выбора не было, не босиком же ходить. Он сунул ноги в тапочки и пошел умываться.

Из зеркала в ванной на него глянуло небритое помятое лицо. Никита попробовал улыбнуться своей маскировочной глупой улыбкой — получился жутковатый оскал. Побрившись, попробовал еще раз. Так вышло лучше.

В кармане джинсов, мятых и до сих пор влажных на коленях, завибрировал смартфон.

— Слушаю.

— Я из больницы. Все в порядке. Много крови потеряла, черепные кости целые, сильное сотрясение, в себя еще не пришла, но врачи обещают, что к вечеру можно будет допросить, — скороговоркой выложил новости Артем.

— А почему в себя не пришла? Она в коме?

— Накачали лекарствами и снотворным. Показатели в пределах нормы. — Артем помолчал. — Про альбиноса нет новостей?

— Я думаю, он в городе прячется, что ему здесь делать? Ты выстави охрану у палаты Паши. Так надежнее будет. Конечно, город ему чужой и ты его в розыск объявил, но я тут вспомнил, что у него мать больная на голову была. Наследственность могла сказаться. И я тебе сейчас номер телефона скину, с которого он Паше звонил. Уверен, что биллинга не будет, но ты все равно проверь.

Артем присвистнул.

— Еще и псих? Ну спасибо, подкинул мне клиента. Сам бы ковырялся.

— Я же в отпуске, — напомнил Никита. — Между прочим, здесь убийство произошло, и я его расследую. А иначе вы бы тут, как ты говоришь, ковырялись. Чудесное место. Сосновый бор, Волга. Главврач — дама как раз в твоем вкусе.

— Какая это?

— Властная. Командует тут всеми.

— А почему она в моем вкусе? — с подозрением поинтересовался Артем. — Что за управленческие сплетни?

— Не скажу. А ты не забудь мне оперов прислать к часу дня с постановлением на задержание и обыск.

Никита отключил телефонную связь, уже не слушая приятеля, который снова хотел попытаться выяснить, откуда информация о том, что он любит властных женщин. Секрет нашелся! Все в управлении знали, что у Артема роман с Зиночкой из приемной начальника. У нее только имя звучало ласково, а характер — жесткий, и путь к ее сердцу был выстлан бетонными противотанковыми «зубами дракона». Многие храбрецы пытались штурмовать эти укрепления. Кто-то несся в атаку с букетами, кто-то пытался обойти фланги комплиментами, а самые наглые бросали в бой служебное положение. Все они потерпели сокрушительное поражение. И только Артем нашел секретный ход к неприступной Зиночке.

Вспомнив о визите к Ларисе Сергеевне, Никита посмотрел на часы. Десять. Отлично. Можно не торопясь позавтракать и успеть собрать всех на последнюю встречу.

Он встал на коленки перед кроватью, полюбовался на спящую Тусю и осторожно подул ей в лицо. Туся быстро натянула одеяло на голову и глухо пробормотала:

— Не смотри, я по утрам некрасивая.

— Когда ты пришла?

— А что, я должна была одна ночевать? — с вызовом прозвучал из-под одеяла голос. — Динка к Герману ушла, Пашу в больницу увезли. У меня был стресс. Кошмарный.

— Вставай, мы завтрак проспали.

— Купим булочек в лобби-баре. У Паши в чемодане банка кофе есть, почти полная, я видела.

Туся откинула одеяло и испытующе посмотрела на Никиту.

— Красивая, красивая. — Он засмеялся. — Умывайся и пойдем. Одних булочек мне не хватит. И позвони Дине. Скажи, что с Пашей все в порядке. Врачи обещают к вечеру улучшение.

Туся вскочила и зашарила руками по постели в поисках смартфона. Она уже не обращала внимания на мятые брюки и футболку, на разлохмаченные волосы и «некрасивое» утреннее лицо.

— Динка! — завопила она, едва сестра ответила на звонок. — Все хорошо с Пашей! Коломбо сказал! — После секундной паузы Туся прижала трубку к животу и спросила Никиту: — Тебе из больницы звонили?

Никита кивнул. Ну не врач, но из больницы. Не рассказывать же про Артема и его «обещали, что можно будет допросить». Иначе в Никиту полетит подушка или что-то потяжелее.

Поговорив с Диной, Туся кинулась в ванную и оттуда с полным ртом зубной пасты прошепелявила:

— А мы вще равно собираемся в двенадцать у главвраща? Ты обещал рашказать, что случилось с Борисом. — В руках у нее была одноразовая зубная щетка из комплекта для отдыхающих.

— Да. И опаздывать не рекомендую.

— Ты что, так пойдешь? — Выйдя из ванной, Туся уставилась на белые шлепанцы, о которых Никита уже позабыл.

Он бы пошел, а что такого? Но Туся выглядела шокированной.

— У меня кроссовки не высохли. Вчера похолодало, и роса выпала.

— Надень туфли. Или что там у тебя еще есть?

— Ничего нет. У меня и дома одни кроссовки для работы, одни запасные, да еще ботинки к служебной форме. Зачем сюда тащить весь гардероб?

Туся, которая привезла в санаторий два чемодана вещей и четыре пары обуви на все случаи жизни, недоверчиво посмотрела на Никиту:

— Я с тобой в столовую не пойду. Еще не хватало мне кавалера в белых тапочках. Встретимся у кабинета главврача.

И выпорхнула из номера, оставив Никиту в раздумье разглядывать санаторские шлепанцы. Но мокрые кроссовки выглядели еще хуже: с засохшей грязью и налипшими сосновыми иголками. Никита пожал плечами. Для него выбор был очевиден. Какая разница, что у тебя на ногах? Главное, чтобы накормили. В столовой санатория нет дресс-кода? Наверняка нет. И он гордо прошлепал по коридору к лифту, а потом так же невозмутимо занял свое место в столовой. Правда, ноги быстро сунул под стул.

Завтрак ему привез на тележке Роман. И робко спросил:

— Наши интересуются, выжила ли женщина, которую вчера в город эмчеэсовский вертолет забрал. Сейчас девушка прибегала, родственница. Ну та, которая компотом кидалась. Только она на завтрак не осталась, забрала из вазы выпечку и убежала. Я спросил у нее, известно ли что-то, а она ругаться начала. Я ушел от греха подальше. Сегодня тоже компот в меню есть.

— Обещают, что с пострадавшей все будет хорошо. Крови много потеряла, но голова цела… Посоветуй, что взять? Я голодный.

Поинтересовавшись про завтрак, Никита хитро избавился от дальнейших вопросов о том, кто мог такое устроить в санатории, где никогда ничего подобного не происходило. Из дверей, ведущих на кухню, выглядывали любопытные. Никита знал: случившееся вчера еще долго будет помниться, год от года обрастая кроваво-романтическими подробностями так, что самому Голливуду не придумать. Кто-то уже этим вечером будет клясться, что видел окровавленный нож. Кто-то расскажет о таинственных любовных письмах, найденных под кроватью пострадавшей. А самые романтичные натуры обязательно приплетут призрак бывшей санаторской медсестры, мстящей за поруганную честь.

Никита поймал на себе восхищенный взгляд молоденькой официантки и едва заметно подмигнул ей. Пусть думает, что он — тот самый детектив из романов, который спит с пистолетом под подушкой и по щелчку пальцев раскрывает страшные тайны. Вот только правда обычно куда прозаичнее. И намного страшнее.

— Суп молочный вермишелевый только что сварили, а пюре с биточками — вчерашние, — торопливо проговорил Роман.

— Ну давай, накладывай, и суп, и пюре, да побольше. Мне сегодня еще работать.

Когда Никита шел по коридору к кабинету главврача, ему навстречу попался кардиолог, тот самый, к которому он ходил знакомиться. Никита замедлил шаг. Их взгляды встретились. Кардиолог посмотрел на Никиту как-то странно, растянул губы в загадочной улыбке и, фальшиво насвистывая «Нас не догонят», прошел мимо. О как. «Ну конечно. Разве могло быть иначе? — пронеслось в голове Никиты. — Не прошло и суток, а место любимчика уже отдано другому. Лариса Сергеевна быстро нашла замену».

Мокрые кроссовки, которые пришлось все-таки надеть, противно чвакали при каждом шаге. Но не идти же на серьезное мероприятие в белых тапочках. Он бы выглядел комично. Немного почистил, чтобы придать кроссовкам приличный вид, а о том, что они до сих пор не высохли, никто не знает.

У дверей нерешительно топтались Туся с Диной, похожие на двух школьниц, явившихся с родителями к директору, чтобы получить нагоняй. Обе аккуратно причесанные и в строгих платьях. Герман стоял чуть поодаль, независимо прислонившись к стене. Выглядел он расслабленным, но Никита знал, что впереди у Германа схватка с сильным врагом за место в жизни. Жаль, что Паши не было. Ее в этом коллективе явно не хватало. Она объединяла всех в единый организм своей добротой и мудростью. Или Никита просто привык видеть семью полной?

— Пойдемте.

Лариса Сергеевна в белоснежной блузе с жестким воротничком не сидела, как ожидал Никита, в кресле за массивным столом. Она стояла у окна, словно обозревая свои владения, заложив руки за спину.

«Королева перед казнью неугодных», — мысленно съязвил Никита и тут же поймал себя на том, что даже в собственных мыслях не смог избежать дворцовых аналогий. Этот санаторий со своими интригами все больше напоминал ему королевский двор из исторических романов.

Когда дверь за ними закрылась, Лариса медленно повернулась к вошедшим. Ее холодный оценивающий взгляд скользнул по Герману, который опустил голову, делая вид, что покорно принимает свою участь. Но Никита уловил, как в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то. Что-то, похожее на злорадство. И торжество победителя.

— Что ж, начнем.

Когда все расселись, Никита расправил на столе изрядно помятый блокнот с рабочими записями.

— Судмедэксперт установил причину смерти погибшего. Это передозировка сердечного препарата, который Борису Соловьеву выписал лечащий врач и который Борис принимал ежедневно.

— Странно, что вы сомневались. Все? Мы можем расходиться? Зачем было устраивать этот спектакль?.. Герман, — Лариса повернулась к бывшему подчиненному, — приказ о твоем увольнении готов и ждет тебя в кадрах.

Герман посмотрел на Никиту. Тот отрицательно покачал головой.

— Так вот, — продолжил Никита, не обратив внимания на выпад Ларисы Сергеевны, — передозировка, но в итоге все-таки получилось убийство.

— Как?! — одновременно воскликнули Туся и Дина.

— Какая ерунда! — повторила за ними Лариса.

Герман промолчал. Его лицо было бесстрастной маской. Пальцы постукивали по столу, наверное, так проявлялось внутреннее напряжение. Он будто ждал чего-то, а все эти разговоры его не касались.

— Именно последний прием лекарства и стал причиной смерти. — Никита специально, чтобы притупить тревогу убийцы, не раскрыл заключение судмедэксперта Толика о том, что Бориса травили постепенно. — Критическая доза попала в его организм вечером, хотя обычно он заходил в комнату процедурной медсестры сразу после завтрака и принимал препарат под ее надзором. Я проверил журнал, там все в порядке и с назначениями, и с приемами средства. Вот вам и убийство. Кто-то подсунул Борису не предусмотренную графиком лечения дозу препарата, которая привела к смерти… Расскажете, кто и как провел вечер, который оказался роковым в жизни нашего шантажиста?

— Шантажиста? Как интересно. — Лариса холодно улыбнулась.

— Судмедэксперт также установил, что у Бориса был секс тем же вечером. Извините за подробности, он даже не успел вымыться, видимо, потерял сознание, едва добравшись до номера. Не только секс, но и ужин с вином и деликатесами. На тот момент покойный был близко знаком с четырьмя известными мне дамами. Это, во-первых, Дина и Туся. А еще Паша. Она ведь тогда была здорова и полна сил.

Никита методично выдавал факты, как будто раскладывал карты перед крупной игрой. Он знал, с кем у Бориса было свидание перед смертью. Этот козырь Никита собирался вытащить из колоды улик позже.

— Лариса Сергеевна, увы, но вы тоже знали погибшего. Встречались с ним в понедельник, на следующий день после того, как его избили. Он ведь приходил к вам жаловаться на своего врача? — Никита кивнул на Германа. — Рассказал, что тот посягает на самое дорогое, на семью и брак?

— Как — секс? — Дина посмотрела на Германа и медленно покраснела. — Я не… он же…

— Дина, не волнуйся. Ты этот вечер и всю ночь провела у меня. Я смогу подтвердить это под любой присягой. — Герман дотянулся через стол и успокаивающе погладил руку Дины.

У той на глазах показались слезы.

— Вы лжете, Коломбо. — Она впервые назвала Никиту школьным прозвищем. — Этого не может быть. Он…

— Любил вас? Вы до сих пор верите в это?

— Какая же ты дура, Динка. — Туся закрыла лицо ладонями, словно ей было стыдно на всех смотреть, но потом опустила руки и сердито договорила: — Он тебе постоянно изменял. Я же рассказывала там, в беседке.

— Но ведь это было редко? И в городе? — Дина неприязненно уставилась на Тусю. — А здесь, в санатории? Мы же только что расстались. Где бы он так быстро нашел любовницу?.. Может, я и дура, но я не понимаю.

— Я тоже был удивлен. Не ругайте себя, Дина. — Никита перевел взгляд на Тусю и вопросительно поднял брови.

— Я весь вечер и всю ночь гуляла с Владом. Он посвящал мне стихи. Вернулась только под утро. Паша не спала и отчитала меня. Было часов пять или около того, — бросила Туся с вызовом. Мол, да, была с Владом, да, до рассвета, и ей плевать, что Никита об этом думает. Но тут же отвела глаза. И покраснела, как недавно Дина.

— Что вы скажете про Пашу? Как я выяснил, не только у Германа был мотив, но и у нее, причем не уступающий по значимости. И она весь вечер и всю ночь оставалась, как выяснилось, одна. — Никита метнул взгляд на снова вспыхнувшую Тусю.

— А время смерти установлено? — вмешалась Лариса. — Можно посмотреть по камерам, куда погибший направился после ужина. Я предлагаю вам выход, Коломбо. Потому что ваши методы и выводы, похоже, завели расследование в тупик. Представить Пашу в постели с зятем — это нужно иметь совершенно больное воображение. Даже если, как вы говорите, у Паши был значимый мотив, то где бы она взяла лекарство, которое принимал Борис?

— Ей мог дать Герман.

Лариса засмеялась. Похоже, происходящее ее сильно забавляло.

— Или вы, — невозмутимо проговорил Никита.

— А мне-то зачем убивать Бориса?

Никита достал из кармана смартфон. Ввел ПИН-код, перебрал появившиеся на экране папки, одну открыл и показал первое фото Ларисе.

— Это же вы с заместителем мэра, который звонил моему начальнику и требовал прекратить расследование?

Лариса вдруг побелела и протянула руку, которая так и повисла в воздухе, потому что Никита не собирался отдавать смартфон.

— Откуда у вас снимок?

Никита пролистнул еще пару фотографий.

— А это полковник из нашего МВД, я его сразу и не узнал без кителя. Тут много еще разного.

— Откуда? — повторила Лариса.

— Смартфон Бориса. За это и правда можно убить. Они отдыхали у вас в санатории в разное время, да? А у вас здесь, в личной комнате, пристроенной к кабинету, есть скрытая камера?

— Я никогда никого не шантажировала, если вы об этом. Просто иногда просила помочь. Как вчера. Если вы еще не в курсе, я не замужем и имею полное право выбирать себе партнеров, когда и где хочу. — Лариса уже оправилась и вновь стала самоуверенной.

— Конечно. Забудем о том, что эти партнеры сами женаты и состоят при крутых должностях. Вы правы, это не ваши проблемы. Давайте вернемся к первому вопросу. Откуда у Бориса эти снимки?

Туся и Дина с одинаковым отвращением смотрели на Ларису. Герман опустил глаза, будто его сильно заинтересовал узор на столешнице. Лариса, опасно сощурившись, молчала.

— Не скажете? Тогда я сам.

Никита встал и прошелся вдоль стола главврача, словно разминаясь перед прыжком. Он уже не напоминал нелепого следователя с глупой улыбкой. Скорее он был похож на снайпера, поймавшего в прицел жертву и выжидающего удобный момент, чтобы нанести точный выстрел.

— Это ведь вы — тот самый товарищ Германа по пари?

Лариса дернулась как от удара. Дина изумленно подняла брови. Герман продолжал изучать узор столешницы.

— Герман все-таки проговорился? Как глупо! Что ж. Да, мы так часто развлекались, спорили на отдыхающих. И вели счет. У кого получалось меньше побед в конце сезона, тот проставлялся. Ужин в дорогом ресторане, коллекционный коньяк, ничего особенного. Просто подводили итог с выдержками из наиболее смешных или, наоборот, сложных случаев. Никакого криминала, все по обоюдному согласию. И я еще раз…

— Да, да, я помню. Вы не замужем, а Герман не женат. — Никита прошелся вдоль стола, помедлил и опять выстрелил: — Помните того самого молодого бычка, который вдруг сделал предложение Паше? Вы его использовали и забыли. А я нашел и допросил.

— Что значит — использовали? — Герман оторвался от изучения узоров на столе и поднял голову. — Что ты имеешь в виду, Коломбо?

— А ты не знал? Это завязка всей нашей истории. Вот слушай. Миша был любовником Ларисы Сергеевны и претендентом на роль победного очка в вашем счете. А возможно, со стороны Ларисы Сергеевны было и что-то большее. Молодой любовник у сорокалетней дамы, согласитесь, это престижно и весомо.

Лариса вдруг возмущенно зашипела, а Герман насмешливо вставил:

— Ей тридцать девять, Коломбо! Сорок исполнится еще не скоро. Осенью.

— Да? Ошибся. Что ж. Продолжим. Лариса опрометчиво рассказала Мише о своей подруге, приехавшей в санаторий зализывать раны. Мы не знаем, зачем она это сделала, но Миша выловил из презрительной речи своей любовницы информацию о богатой вдове, которая сто раз была замужем и сейчас подыскивает в санатории молодого мужа, потому что все еще мечтает забеременеть. Тогда он и решил, что настал его звездный час. И Лариса Сергеевна, удивленная тем, что Миша перестал к ней бегать, вдруг увидела Пашу и своего «бычка» вместе. При этом «бычок» разливался перед Пашей соловьем, а заметив Ларису, сделал вид, что они не знакомы.

— Ух ты. Мне сказала, что нужно спасти подругу от молоденького альфонса, а оказывается, просто решила отомстить и наказать непослушного любовника? — Герман с угрюмым видом вздохнул и нарисовал пальцем на столе вопросительный знак. — Но я почему-то не удивлен.

— Конечно, за годы совместных развлечений вы оба хорошо друг друга изучили. А если не секрет, кто вел в счете?

— Почти всегда Лариса. Я был у нее, что называется, учеником.

— Талантливым, — вдруг ожила Лариса Сергеевна. — И вообще, не прибедняйся. Иногда счет сравнивался.

— А сегодня вы нашли себе нового ученика, да, Лариса Сергеевна? Мне возле вашего кабинета попался кардиолог, недруг Германа. Он весь светился от радости. Наверняка получил предложение стать вашим партнером по пари.

— Всегда мечтал заменить меня в роли любимчика, — усмехнувшись, сказал Герман.

— А вы только заключали пари или между вами тоже существовала связь?.. Любовная…

— Нет. — Наверное, сейчас Герман был этому рад. — Лариса говорила, что пара ночей, проведенных вместе, не стоят сожаления, которое потом будет стоять между нами. Лучше оставаться равноправными партнерами, потому что в сексе всегда кто-то доминирует.

— Я думаю, что на самом деле Лариса хотела, чтобы ты натешился и захотел остепениться. И видела себя в роли той самой единственной, на которой ты в итоге решишь жениться. У каждого из вас есть прошлое, которым не надо делиться. Все и так известно.

— Ерунда! — Лариса красиво выставила ноги из-под стола, поднялась и продефилировала к окну. Никита усмехнулся. Встала спиной ко всем, чтобы не увидели выражения ее лица.

— Я думаю, ты ошибаешься, Коломбо. Лариса в роли жены? Это настолько глупо, что даже не смешно, — безэмоционально произнес Герман.

— Ну почему же. Тебе рассказали историю о том, что какой-то юный идиот хочет воспользоваться отчаянным положением Паши, и попросили помочь. Помощь должна была засчитаться как еще одна победа в пари. А на самом деле, как ты правильно заметил, Лариса Сергеевна решила поставить на место так унизительно легко отказавшегося от нее любовника. Это ведь в ее характере — тыкать провинившихся мордой в дерьмо? Не зря ее боится весь персонал санатория. Она думала, что ты быстро уведешь Пашу у молодого глупого бычка, Паша не выйдет замуж, ты получишь плюсик в счете побед, а Миша будет наказан за измену.

— Все это очень интересно, Никита Алексеевич, и я бы с удовольствием услышала финал вашего сочинительства, но, к сожалению, мне нужно работать. — Лариса демонстративно посмотрела на рабочее место с несколькими стопками папок и бумаг.

— Но вы же хотите узнать, как ваши личные снимки оказались в смартфоне Бориса? Я как раз веду рассказ в этом направлении.

— Ваш путь к истине мне кажется слишком извилистым. Почему вы просто не ответите на мой вопрос? Да и закончим.

— Потому что клубок событий, который привел в итоге к смерти человека, начал наматываться как раз с этого эпизода.

— Какого именно? Вы тут минут пятнадцать уже пересказываете нам фильм «Опасные связи». Она — дама высшего света, он — знаменитый Казанова, оба заключают пари и рассказывают друг другу о победах, но, насколько я помню, финал у автора вышел несчастливым.

— Когда я начал расследование, у меня были точно такие же ассоциации, представляете? Правда, наша с вами история заканчивается почему-то смертью второстепенного действующего лица, а не главного. Тут автор придуманного сюжета немного не в ту сторону увел финал.

— А мне кажется, все еще возможно вернуть к первоисточнику.

— Соглашусь, но в отношении только одного из главных героев.

— В этом мы сходимся. — Лариса опять заняла место во главе стола. Глаза ее цепко, не отрываясь смотрели на Никиту, рот кривился в презрительной усмешке. — Что ж, продолжайте. Только учитывайте все-таки, что сейчас рабочее время. Нас могут прервать, если где-то в санатории потребуется мое вмешательство.

— А нам уготованы хоть какие-то роли в этой вашей истории? — Туся зло сощурилась. — Или мы будем только слушать ваши диалоги?

— Ну что ты. Помнишь, я спрашивал, а как это так интересно получилось, что вы все оказались в санатории одновременно с жертвой, и хотел узнать, нет ли тут сговора?

— Узнал?

— Да. Лариса Сергеевна предложила Герману цель для пари — молодого бычка. Но Герман сначала отказался. Паша виделась ему слишком легкой жертвой, не в его вкусе, и вообще скучное задание, можно было найти на этот сезон и что-то поинтереснее. Но, поразмышляв, понял, что это шанс устроиться в Москве и даже попытаться открыть собственную клинику. Всего лишь надо влюбить в себя Пашу и сделать ей предложение, от которого она не сможет отказаться. И все пошло по плану, вот только цели Германа и Ларисы Сергеевны вдруг оказались диаметрально противоположными. Она не собиралась терять Германа. Он же отличный врач, прекрасный партнер в играх на спор и потенциальный супруг. А Герман хотел как раз покинуть санаторий, уехать с Пашей и стать ее мужем. И Лариса Сергеевна придумывает новый план. Идея простая. Нужно, чтобы Герман отвлекся от Паши. Зная вкусы Германа, то, что он предпочитает красивых замужних недотрог, она заманивает на кофе Пашу, прячет ее смартфон, дожидается звонка от Туси и будто ненароком рассказывает, что Паша собирается замуж. Потом добавляет, что избранник слишком молод и, скорее всего, охотится за наследством Паши. Ларисе Сергеевне не нужна Туся, ее интересует Дина. Именно она та самая замужняя красавица, которая должна понравиться Герману. Паша рассказывала о характере Туси и ее страхах потерять близких, Лариса Сергеевна не сомневалась, что Туся все сделает как надо: примчится спасать тетю, и сестра обязательно увяжется за ней. Так и случилось. Я уверен, что в тот день, когда Туся приехала оформлять путевки, Лариса Сергеевна похвалила себя. И было за что. Новый план сработал. Дальше все закрутилось уже правильно. Лариса Сергеевна назначила Германа лечащим врачом Дины и принялась ждать, как будут развиваться отношения между ними. Успеху задуманного едва не помешал приезд Бориса — ревнивого мужа Дины, но Лариса Сергеевна и тут управилась блестяще. Интуитивно прочувствовав всю ситуацию, она свела Германа с Борисом, пока не до конца понимая, как это может повлиять на ее замысел. И тут ее ждал удар. Герман по-настоящему влюбился. Настолько, что не хотел слушать никаких уговоров. Он сказал, что больше никаких пари, женится он не на Паше, а на Дине и из санатория уедет.

— А на подругу было совсем наплевать? Гадина! — Туся вдруг перегнулась через стол и потянулась к стакану, стоявшему рядом с другими вокруг графина с водой. Никита поймал руку Туси, сжал, а блюдо с графином и стаканами отодвинул подальше.

— Когда тебе стукнет сорок, ты поймешь, Наташа, — глухо отозвалась Лариса Сергеевна.

— Я вам не Наташа!

— Я продолжу, немного осталось. — Никита придержал за плечи рвавшуюся вскочить Тусю, да так и остался стоять, чуть поглаживая ее нежную шею.

— Второй отказ буквально за пару недель! Сначала глупый бычок Миша, а теперь самый близкий человек. Я могу только отдаленно представить ваш гнев, Лариса Сергеевна. Ваше страстное желание отомстить. Больше ни о чем вы думать не могли. И рождается третий план. Тут я снимаю перед вами шляпу. Вы решаете убить Бориса, но так, чтобы вся вина свалилась на Германа. Его должны обвинить, но не в убийстве, а во врачебной халатности. Вы-то знали, как он нуждался в приличной работе, пока не устроился к вам в санаторий. Для врача такой вердикт — профессиональная смерть. А уж для Германа…

Никита физически почувствовал, как замерли все сидевшие за столом. В кабинете, казалось, возникло напряжение, которое могло взорваться в любую секунду, и он постарался договорить, пока не произошло непоправимое. Больше всего он опасался за Тусю. Дина — человек уравновешенный. Герман мог сдержать себя, выдержке и самообладанию его научило прошлое. А вот Туся слишком эмоциональная, переживает за близких, в число которых скоро войдет и Герман. Краем глаза Никита заметил, как ее рука опять потянулась к графину, и, успокаивая, сжал ее плечи.

— Хотели, чтобы Герман приполз к вам на коленях? Чтобы умолял о работе? Вы бы великодушно его простили, разрешили вести врачебную деятельность каким-нибудь третьесортным специалистом, но уже полностью зависевшим от вашей воли.

— Сказала, что буду таблетки выдавать, — вдруг вставил Герман.

— Какую чушь вы тут наговорили! У вас на руках заключение судмедэксперта. Там сказано о передозировке, ужине и сексе. Вы думаете, что это все сделала я? Я?!

— Конечно, вы. С вашими наполеоновским планами вы забыли о маленьком человеке. О Мише. После того как он оказался у вас в немилости, ему почему-то привозили в столовой заказ позже всех, в очереди на ванны он был последним, девушки с ресепшен переселили его из люкса в номер на втором этаже над кухней, куда проникали запахи готовки, а в пять утра начинали шуметь вентиляторы. У Миши тоже оказался мстительный характер. Он стал за вами следить. И в прошлый понедельник его слежка неожиданно дала результат: он увидел, кем вы его заменили. С его точки зрения, это был старик, да еще и скандалист, которого тихо ненавидели служащие санатория. То ему полотенца мокрые дают, то шлепанцы старые, то ванну не нагрели до нужной температуры. Про столовую я вообще молчу. Я показал Мише фото Бориса. И представляете? Он его сразу узнал. Борис ходил к вам каждый день начиная с понедельника. И в вечер перед смертью он тоже был у вас. То есть ужин, вино, деликатесы — это все с вами употреблял, Лариса Сергеевна.

— Я его отравила? Дала смертельную дозу? Вы это докажете? Я легко оспорю заключение вашего судмедэксперта, потому что Борис не мог получить смертельную дозу в тот вечер.

— Но вы не протестуете против того, что восемь дней до смерти он бывал у вас каждый день? Зная, что вот-вот придет Борис, вы требовали от начальника службы безопасности Чехова отключать на час камеры на вашем этаже. Это было не в первый раз. Чехов знал и о заместителе мэра, и о полковнике МВД, и о других трофеях вашего пари. Очень предусмотрительно, еще раз снимаю шляпу. Но Миша… Его вы отключить не могли. Не знаю, чего он хотел добиться, может, собирался выложить статью в интернете о похождениях главврача санатория, а может, шантажировать вас, но он теперь следил не за вами, а за Борисом, и снимал моменты, когда тот входил и выходил из вашего кабинета.

— Допустим, я признаю связь между мной и отдыхающим Соловьевым. Когда он пришел в прошлый понедельник и потребовал, чтобы я сменила Дине лечащего врача, я не смогла устоять перед соблазном прибавить еще одну победу в нашем с Германом списке. Такой жалкий, так переживал. Я его успокоила, пообещала все исправить, а он в ответ поклялся не жаловаться на порядки в санатории.

Никита опустил голову, чтобы никто не увидел, как он улыбается. Лариса сама загоняла себя в капкан, не подозревая о ловушке.

— То есть вы признаетесь, что соблазнили Бориса? Вам это было не трудно. Ревнивый человек с комплексами, вы знали, на какую болевую точку надавить. Но чуть не нажили себе страшного врага. Эти фото в его смартфоне. Если приглядеться, видно, что их переснимали с бумажного носителя информации. Вы храните где-то факты ваших связей? Иногда показываете наиболее приличные снимки Герману в качестве доказательства выигрыша? Не боитесь, что кто-то зайдет и найдет? Как можно! К вам? Вы же королева! Не того выбрали в любовники, Лариса Сергеевна. Борис производил впечатление порядочного человека, но был той еще мразью и опытным шантажистом. Он искал на вас компромат и нашел. Наверное, вы в это время отвлеклись на телефонный разговор, а может, были в душе. Смартфон погибшего будет в суде в качестве улики. Такая вот мера предосторожности, чтобы вам не помогли выпутаться ваши покровители.

— Всего лишь, как вы говорите, любовные похождения главного врача. А где же здесь убийство? Вы же не думаете, что мотивом могло служить желание Бориса меня шантажировать? Я ведь не знала о том, что он нашел мой тайник и сделал снимки.

— Воскресенье. Дина ночует у Германа, просит развод у мужа, Туся обливает Бориса отравленным компотом, Герман получает письмо от Дины о том, что между ними все кончено, звонит вам и требует, чтобы Борису назначили другого врача. Наконец-то в сплетенной вами паутине происходят события, которых вы ждали. На следующий день в кабинет врывается избитый ночью Борис, и вы понимаете, что пора начинать главное действие, ради которого паутина и создавалась. Вы успокаиваете Бориса, доказываете, что это его жена дура, а он — замечательный мужчина. Обставляете сцену соблазнения красиво, уже зная, что предпочитает обреченный Борис. Конечно, он попадается. Шикарная женщина, главврач, хочет его. Кто откажется? Именно с этого понедельника он начинает приходить к вам каждый день. Есть показания Миши, плюс у меня будет свидетельство Чехова с графиком отключения видеокамер.

Итак, Борис приходил к вам, задерживался примерно час, вы пили вино. Вы в него добавляли крошечную дозу препарата? Вроде безобидную, но в сочетании с той, которую прописал Герман, она накапливалась в организме и через неделю достигла смертельного уровня. Судмедэксперт сказал, что травили покойного постепенно, в течение восьми дней. Конечно, Борис не мог не замечать внезапных аритмий, тошноты и других признаков нездорового сердца. Но ему было всего тридцать пять. Кто в таком возрасте думает о смерти? «Потом, — наверное, рассуждал он, — вот закончится эта история с неверной женой и наследством Паши, тогда уже вылечусь как следует». А в последний вечер, когда Дина твердо заявила о разводе и ушла к Герману, Борис выпил вина особенно много. Анализ остатков спиртного совпадет с одним из вин вашей коллекции, я уверен. — Никита указал на разнокалиберные бутылки с цветными этикетками, эффектно выстроенные на полках рядами. — Вы его выслушали и поняли, что это идеальное время для убийства. Борис категорически не давал жене развода, произошла ссора, он ударил Дину, и Герман сорвался. Примерно так вы представляли себе сценарий, выстроенный в будущем полицейскими. Аплодисменты. И добавили в вино последнюю, большую часть лекарства, уже чтобы убить наверняка. Прощальный ужин. Наверное, шикарный секс, такое извращенное «прости, но я не могу иначе». И итог. Борис добрался до номера, почувствовал себя плохо, потерял сознание, какое-то время еще жил, а потом умер. Вот такое убийство, Лариса Сергеевна.

— Красиво, — оценила Лариса, — увы, бездоказательно. Если, как вы нам тут наговорили, у меня и был последний ужин с Борисом, то кто ему давал несколько дней подряд добавочно препарат, так и осталось неизвестным. Или вы сейчас, как клоун в цирке, вытащите из кармана видеозапись того, как я травила Бориса? — Лариса засмеялась и развела руками. — Нет? Тогда идите к черту. И заберите остальных. Я сверх меры наслушалась глупых обвинений.

— Одна запись есть, Лариса Сергеевна. Последняя.

Никита протянул руку, Герман достал из кармана и вложил в нее маленький диктофон. Среди наступившей пронзительной тишины присутствующие услышали голоса Германа и Ларисы:

«Ты отравила Бориса! Не знаю как, но это точно сделала ты, чтобы подставить меня!»

«Да! Это я его убила! Травила постепенно всю неделю, чтобы доказать передозировку! И теперь живи с этим! Помни всю жизнь, что нельзя кусать руку, которая тебя кормит. Это ведь я тебя приютила, вырастила и дала все, что только может пожелать такой, как ты».

«Какой — такой?»

«Никому не нужный талантливый неудачник».

«Тварь!»

Из диктофона раздался звук упавшего стула и хохот.

— Она меня пнула! Прямо под колено. Я дернулся и толкнул стул, чтобы ее задержать. Пришлось срочно уходить, потому что она уже искала глазами, что взять в руки, чтобы меня ударить. Словно с ума сошла.

Герман, увидев, как Лариса метнулась, чтобы схватить диктофон, проворно вскочил и загородил собой Никиту. Тот спрятал гаджет в карман и отодвинул Германа.

— Лариса Сергеевна, вы задержаны по подозрению в убийстве Бориса Соловьева. Вас сопроводят в город и заключат под стражу, где вы будете дожидаться исхода дела.

Никита распахнул дверь, и в кабинет вошли двое полицейских. Один из них протянул Никите бумаги.

— Здесь постановление на обыск и задержание. Ознакомьтесь. — Никита, бегло просмотрев документы, протянул их Ларисе.

— Все это полная ерунда, уже завтра я вернусь, вот увидите. — Лариса Сергеевна не глядя смяла бумаги и кинула их в лицо Никите.

Тот поднял упавшие документы, аккуратно расправил и передал оперу.

— Свое последнее пари вы проиграли, Лариса Сергеевна.

Ларису, шипевшую сквозь зубы ругательства, увели. Туся и Дина молчали, пораженные финалом устроенного Никитой спектакля. Никита пожал Герману руку.

— Вчера, когда ты, хромая, выскочил в коридор, весь взъерошенный, я на мгновение даже испугался, что у нас с тобой ничего не получилось. Но ты поднял вверх большой палец, и тогда я понял: победа! Как колено, кстати?

— Да ерунда. Я же сам себе лучший врач. Спасибо, Коломбо. Ты меня спас.

Сестры, опомнившись, подошли к мужчинам и разделились. Дина, смущаясь, спрятала лицо, уткнувшись Герману в свитер, Туся вдруг с силой ткнула кулаком Никиту в живот, отчего тот согнулся.

— Никаких тайн, никаких тайн! А сам все от меня скрыл. Говорил, что подозреваешь то Пашу, то Дину, то Германа. А вы с ним оказались заговорщиками. Против нас.

Она всхлипнула и выбежала из кабинета.

— Здесь сейчас обыск будет. — Никита, растирая живот, кивнул на деликатно отвернувшегося опера. — Нужны понятые. Не хотите помочь следствию?

— Извини, друг, но нет. Хотя… — Герман, взявший Дину за руку и уже шагнувший к выходу, остановился и повернулся. — Я могу показать тайник, где Лариса хранила снимки. Те самые, которыми ее собирался шантажировать Борис.

— Отлично, — оживился Никита, — с тайника и начнем.

— Понятые, входите. — Второй опер ввел в кабинет мужчину и женщину.

В раскрытые окна комнаты охраны вливался теплый воздух, пропитанный ароматом сосновой смолы с легкими нотками нагретой за день хвои. Издалека доносился затихающий щебет птиц, устраивающихся на ночлег после трудового дня. Солнце медленно скатывалось за макушки деревьев.

Чех и Никита сидели у окна. Чех курил трубку, а Никита просто отдыхал от суеты сегодняшних событий и переполоха среди персонала и отдыхающих, вызванного арестом главврача.

— Спасибо тебе, Коломбо.

— За что?

— За то, что не отступил и доказал, что прав. Ишь, стерва, как придумала все. А Герман — хороший врач. Жаль будет, если он уволится.

— Я спрашивал, он пока не решил. Все будет зависеть от того, кто станет преемником вашей Ларисы.

Никита выпрямил ноги, потянулся и зевнул. Устал. А ведь приехал отдохнуть и спину поправить. Уже второй день он в санатории, но не попал ни на одну процедуру. И даже не знает, к какому врачу его распределили. Но это все потом, сначала нужно выспаться. Вот поужинает, завалится в номер, отключит телефон — и до завтрака будет спать, спать, спать… А пока есть еще одно нерешенное дело. Он опять зевнул и набрал номер телефона Артема.

— Привет. Боюсь даже спрашивать, как дела?

— Иди ты! Как привезли твою красавицу санаторскую, такое завертелось! Звонки посыпались, все недовольны, возмущены, требуют объяснений, ругаются. Я сначала растерялся, а потом думаю: а чего мне терять? Разложил снимки из тайника этой Ларисы на столе, и только на меня голос повысят, я так спокойно: «Вам завтра нужно подойти ко мне в кабинет, подтвердить или опровергнуть, что это вы на фото вместе с обвиняемой в убийстве». — «Какое фото?» Я коротко описываю, что вижу на снимке. Представляешь, сразу и тон ниже, и напор слабее. За полдня всех крикунов раскидал. Полковник из МВД, правда, еще не звонил, вот жду. Но, скорее всего, ему доложила какая-нибудь шестерка служивая, что происходит. Скандал будет, когда до суда дойдет! Если дело не замнут те, с кем мадам кувыркалась в санатории, то она покрывать никого не будет, точно тебе говорю. — Артем помолчал, Никита услышал, как щелкнула зажигалка. — Ты еще долго собрался отдыхать? Мне бы помощь не помешала.

— Не надейся даже. Я планирую тут зависнуть на все двадцать четыре дня. Спина — дело серьезное. Мне костылями угрожали, если запущу лечение. Ладно, ты мне вот что скажи: альбинос не появлялся? И что там с потерпевшей?

— Да чтобы он сгинул у нас в лесах! Весь город я на уши поставил. Как сквозь землю провалился. Наверное, попутками в столицу уехал. Там отсидится — и домой, в родные Штаты. Иначе получит обвинение в покушении на убийство. Я потерпевшую уже допросил. Все чики-пуки. Пусть только появится, гад. Ты контакт музыканта еще мне дай. Свидетельские показания нужны.

— А номер телефона, с которого альбинос Паше звонил? Я тебе вчера скинул.

— Там глухо. Купил у какого-то бомжа старенький смартфон. В общем, для психа, каким ты его описал, он оказался довольно умным.

— Ну посмотрим. Может, столичные сослуживцы его где-нибудь прижучат. В аэропорту или на вокзале.

В окне вдруг показалась Туся в любимом Никитой сарафане. Рисунки солнц и васильков колыхались в такт ее шагам.

— Пока, Артем, — заторопился Никита, — мне на ужин пора.

Никита не стал выскакивать из комнаты и, торопясь, бежать навстречу Тусе. Он просто выпрыгнул из окна под изумленным взглядом Чеха.

— А мы с Динкой уезжаем. Через час автобус. Сначала в больницу, Пашу навестим, а потом по домам.

Возле ног Туси стояли два больших чемодана.

— У вас же путевки еще не кончились? — Никита растерялся. Не ожидал, что придется вот так срочно расставаться.

— Ну ты же в курсе, что анализы у нас липовые. Мы ради Паши приезжали, а она теперь в городе. Динка не хочет оставаться. На нее все пялятся. Уже блогер какой-то подкатывал, хотел, чтобы она рассказала, как в санатории можно умереть от передозировки лекарств. Мол, рыба с головы гниет, а главврача сегодня арестовали. — Туся убрала с подола сарафана невидимую соринку. — А Герман Динке предложение сделал, представляешь? И кольцо где-то успел купить. — Туся подняла глаза на Никиту и вдруг отчаянно покраснела. — А мне кольцо не нужно. Я и так могу. Мне только знать, что ты без меня жить не можешь.

Никита сунул руку в карман и достал бархатную коробочку. Они ездили сегодня в поселковый ювелирный магазин вместе с Германом, на его машине. Только Никита думал, что сделает предложение в другой обстановке. Может, в кафе на берегу, сегодня вечером. Или в той беседке, где между ним и Тусей все стало ясно. Но разве можно что-то заранее загадывать с Тусей? Никита внезапно заволновался. Как там по правилам? Что говорят в таких случаях? Забыл у Германа спросить. Нужно встать на колено? И официально обратиться?

— Ну как же без кольца?

Он опустился на колено прямо в пыль на дороге, под любопытными взглядами отдыхающих.

— Наташа-Натуся-Туся, ты согласна выйти за меня замуж? Быть в горе и радости и все такое? Я не могу без тебя жить. И не хочу.

— Никогда!..

Туся схватила коробочку, подняла с колен Никиту и прижалась, спрятав пылающее лицо у него на груди. Потом запрокинула голову и посмотрела на Никиту, счастливо улыбаясь. В глазах у нее блестели слезы.

— Никогда не называй меня Наташей. И да, я согласна.

…В октябре в пяти километрах от санатория, в большой яме, заросшей по краям кустами ежевики, грибники нашли обезображенный труп. Тело лежало на боку, свернувшись калачиком, словно в последней попытке спастись от холода. На фоне гнили выделялись белые волосы. Грибники сообщили о страшной находке в полицию. Те, просмотрев список заявлений о пропажах, сравнили описание и позвонили Артему.

Когда формальности были закончены и труповозка с останками, упакованными в черный мешок, укатила в город, Артем решил поделиться новостью с приятелем.

— Нашелся твой альбинос.

— Приехал снова за наследством? Где вы его задержали? Надо Пашу предупредить.

— Пашу? А, это потерпевшая. Паша Ивановна, помню. Смешное имя. Да, пусть приедет в морг на опознание. Сразу предупреждаю, зрелище кошмарное.

— Ну-ка, ну-ка. Давай подробности.

— Недалеко от санатория его обнаружили. Предварительный осмотр на месте судмедэксперт делал. Очень сильно ругался. Сам понимаешь, тело с июня под открытым небом, а там зверье, муравьи, вороны. Могу только предполагать, что случилось. Скорее всего, в темноте заблудился, упал в яму и сломал ноги. Пытался выбраться, но с такими травмами это было бесполезно. Может, и кричал, звал на помощь, но сюда только грибники и забредают — глушь. То, что называется, бог наказал. На самом деле и такое бывает.

— Получается, услышал, что начались поиски, запаниковал, а убегая в темноте, сломал ноги и выбраться никуда не смог, так и помер?

— Получается, так. Потерпевшую сам привезешь на опознание? А я «глухарь» закрою. Как она, кстати? Оклемалась после сотрясения?

— Ее же обрили, чтобы раны на голове зашить. А она у нас модница. Так ругалась на врачей! Так что да, обошлось. Сейчас позвоню ей. Неприятно, конечно, но зато теперь не надо опасаться какой-нибудь пакости от альбиноса или нового покушения. Думаю, потерпит.

…После октября наступил ноябрь, и в китайской Ухани возникли первые очаги страшного вируса. В январе заболели два китайца, приехавшие в Россию. В марте был выявлен первый случай страшного недуга в Москве. В конце марта Россия полностью закрыла свои границы как для россиян, так и для иностранных граждан.

Лариса Сергеевна сидела у окна своего дома на берегу Волги, куря одну сигарету за другой. Домашний арест, благодаря немногим оставшимся верными покровителям и нанятому ими дорогому адвокату, был комфортным: никаких тюремных нар, никаких надзирателей — только электронный браслет и запрет выходить из дома. Она заказывала еду, вино, даже книги — но не могла выйти на улицу.

Адвокат, самоуверенный столичный юрист с безупречными манерами, убеждал ее, что добьется условного срока. Лариса ему верила, ведь именно он устроил так, что дело уже второй раз отправлялось судьей на доследование.

— Суд затянется, потом будет апелляция, потом еще что-нибудь… Главное — не паниковать.

А Лариса Сергеевна не паниковала. Она злилась.

Каждый день она придумывала новые способы отомстить тем, кто ее подставил: несносному выскочке Коломбо, Герману, променявшему ее на похожую на сонную рыбу девицу с русалочьими глазами, тем покровителям, на которых она рассчитывала, но которые отвернулись и сделали вид, что они не знакомы, несмотря на угрозы и изобличающие снимки.

Она записывала свои планы в блокнот, иногда смеясь вслух от предвкушения мести.

По телевизору говорили о росте заболеваемости, о переполненных больницах, о том, что без оформленного пропуска никто не должен выходить на улицу.

Лариса Сергеевна не боялась вируса, ведь она и так безвылазно сидела дома.

…Сначала не пришел на вызов электрик, и светильник в коридоре так и остался неисправным. Потом не ответил на звонок курьер, который всегда привозил ей продукты.

Спустя два дня ее стал мучить кашель. И поднялась температура. Она позвонила адвокату — тот ответил хриплым голосом:

— Я тоже заболел. Сообщу о вас в полицию. Вызывайте врача.

Врач явился только на третий день. Уже было поздно. Она умерла в своей постели, одна, глотая воздух, которого не хватало.

Никто не пришел на ее похороны, их оплатили городские службы: ни адвокат, ни знакомые, ни даже те, кто когда-то ее боялся.

Ее дом опечатали. Блокнот с планами мести не нашли — его выбросили вместе с другими вещами как ненужный хлам. Вирус сделал то, что не смогли сделать люди, — совершил правосудие. Самый беспристрастный убийца из всех.

— Сколько?!

— Раз-два-три-четыре… Четыре щенка! У четвертого что-то с лапкой. Как-то странно двигается.

— Недополучил витаминов. Я позвоню твоей сестре, пусть забирает и сама их пристраивает. Это она нам собаку подарила.

— Я ей уже позвонила. Знаешь, что она мне ответила? Что надо было внимательнее следить за либидо своей питомицы.

Герман захохотал.

— Ладно. Тогда напишу объявление, положу на стойку ресепшен: «Отдам в хорошие руки трех щенков. Мать — бордер-колли, отец неизвестен, возможно спринтер, потому что быстро сбежал». Слушай, а может, они похожи на соседского Дика?

— На маленьких щенков они похожи, — рассердилась Дина. — Ладно, пусть будет объявление. А почему трех? А четвертого куда?

— Хромого? Подарю одной ветеринарной леди. Ну не совсем ей. Сделаю предложение, от которого она не сможет отказаться. Это будет маленькая месть. Туся пристроила нам эту хитрюгу Люси. А долг платежом красен. Правда, пока придется скрывать подарок до апреля. Что-нибудь придумаем.

Дина погладила хромого малыша, тот слепо ткнулся ей в палец. Люси, лежавшая в коробке вместе со своим потомством, настороженно прислушивалась к словам хозяйки, словно понимала, о чем речь.

…Когда в доме Германа и Дины появилась Люси — черно-белый комок энергии с умными глазами, — они еще не знали, что их жизнь превратится в бесконечный марафон с мячиком, побегами за голубями и разорванными подушками. Люси принесла ураган в их размеренную жизнь. Она воровала носки, грызла ножки стульев и будила их в пять утра, тыкаясь холодным носом в лицо. Дина в отчаянии прятала обувь в холодильник, а Герман строил баррикады из подушек, но Люси всегда находила лазейку.

К шести месяцам Люси и научилась открывать холодильник (особенно если там была колбаса), и имитировала вой сирены скорой помощи, когда ее наказывали. Чуть больше двух месяцев назад Люси исчезла на целый день. Вернулась усталая, довольная, с хитрым блеском в глазах. И вот сегодня родились щенки.

Дина вздохнула и принесла толстый теплый плед, один из трех, подаренных свекровью на свадьбу. Нужно время, чтобы малышня подросла, а пока придется помогать Люси заботиться о потомстве.

Дина подвинула коробку к столу, на котором лежали аккуратные стопки бумаг и журналов и стоял компьютерный монитор, заварила кофе и продолжила работать — баланс сам себя не рассчитает. Ни квартальный, ни полугодовой, ни тот, который она делает сейчас, — за девять месяцев. У главного бухгалтера внезапно прооперировали мать, пришлось начальнице ехать в Подмосковье: помогать отцу ее выхаживать. А обязанности главбуха теперь выполняет Дина. Не первый раз за те два года, что она работает в санатории. Однажды, прямо перед сдачей баланса, главной предложили горящую путевку в Таиланд на десять дней за смешные деньги, и они всем коллективом уговорили ее поехать, а в прошлом году, тоже в октябре, как сейчас, ее положили в больницу — обострился застарелый радикулит. Дина неосторожно сдвинула толстый разлинованный журнал, и на стол грохнулась большая фотография в тяжелой серебряной оправе, стоявшая прислоненной к стенке. Свадебная. Дина подняла ее и всмотрелась. Она с Германом, Туся с Коломбо и тетя. Дина засмеялась: тетя в рыжем парике выглядела уморительно.

Две свадьбы — их с Германом и Туси с Коломбо — сыграли одновременно, через два месяца после того, как Паша выписалась из больницы. Могли бы и раньше, но тетя категорически воспротивилась. Она требовала, чтобы свадьбы отложили до тех пор, пока у нее не отрастут нормальной длины волосы. «Ведь будут семейные фото, — сокрушалась она, — я должна выглядеть достойно». Но шевелюра никак не хотела слушаться Пашу, росла медленно и бугрилась клочками из-за наложенных в больнице швов, приходилось еще и стричься, чтобы выровнять пряди. В конце концов Герман и Никита сговорились и купили тете парик из натуральных волос. Рыжих. Тетя обомлела, но капризничать перестала. Парик стоил очень дорого. А свадьбы откладывать дальше было нельзя: Туся сообщила семье, что ждет ребенка, и пригрозила Паше рассказать подросшим сыну или дочке про злую бабушку, из-за которой малыш появился на свет незаконнорожденным.

На семейном совете решили продать квартиру Туси и купить дом для Германа и Дины в поселке рядом с санаторием. Выбирали недолго. Всем понравился старый, но крепкий кирпичный дом с садом, заросшим сиренью.

Когда привезли вещи, Дина, постояв недолго на пороге, вдруг заплакала.

— Ну вот, — прошептала она. — Новая жизнь.

Не только новая жизнь ее ждала, но и работа. Та же бухгалтерия, только воздух сосновый за окном и коллеги, которых не волновало ее прошлое.

Герман приходил теперь домой поздно. Главврач, которого назначили вместо Ларисы Сергеевны, предложил ему должность завотделением. И Герман старался, зарабатывал другой авторитет — не харизматичного мальчика, любимца женщин, а умного руководителя.

Туся и Коломбо обустроились там, где раньше жили Борис и Дина. Пришлось сделать ремонт и вывести отопление на веранду для Паши, которая твердо заявила, что с удовольствием будет приезжать и нянчиться с внуками, раз бог своих детей не дал. «Какое счастье, что вы у меня есть, девочки. От сотрясения, похоже, все шестеренки в моей голове встали на нужные места, я теперь особенно ценю то, что имею. Буду ждать внуков и правильно их воспитывать. Потому что на Тусю надежды мало, она чуть что швыряется вещами, Никита постоянно пропадает на работе, а детишкам нужны терпение и внимание. У меня же свободного времени много».

Ближе к середине апреля на Волге начинается интересное время: вода еще холодная, но обитатели реки уже активизируются. Сразу после вскрытия льда рыба, соскучившаяся за зиму по солнышку, выходит к мелководьям. Плотва собирается стаями у берега, потому что здесь течение медленнее и Волга прогревается быстрее. Ловятся плотвички на мотыля, опарыша или тесто с анисом.

…Показавшееся из-за верхушек сосен солнце, отражаясь в воде, создавало золотистую дорожку. Где-то вдалеке кричала чайка. Вода, темная и бархатистая, лениво лизала берег, а откатываясь, оставляла пенные следы. Никита сидел на камне, подстелив под себя куртку и оставшись в вязаном свитере. Садок, удочку и банку с кусочками теста с анисом он разместил позади себя. Они ему были не нужны. Никите просто захотелось побыть в тишине. Новое дело оказалось сложнее, чем он думал в начале расследования. Понятно, кто преступник, известен мотив, но, как всегда, возникли трудности со стопроцентными доказательствами вины.

Последние несколько дней в доме гостила его мама, приехавшая из города поздравить с днем рождения внучку. Никита все это время удивлялся, что всего четыре женщины (включая двухлетнюю дочь) могут производить так много шума. Сегодня планировалось семейное торжество: на Сонечкин праздник обещали приехать Дина с Германом, значит, поразмышлять одному снова не удастся.

Мама Никиты вместе с Пашей с утра метались у духовки, обещая в подарок внучке испечь невиданный торт. Туся убиралась, включив на полную мощность музыкальный канал. Малышка Соня перебирала в детской игрушки, подыскивая место для огромного белого медведя, привезенного ей «городской бабушкой», и очищала место для новых гостинцев. И Никита, с согласия Туси устроив небольшой спектакль с удочками и изготовлением наживки, сбежал из дома.

Конечно, теща немного поязвит, когда он вернется без добычи, мама, наоборот, удивится, ведь ее сын всегда был серьезным и раньше никогда не обманывал, а кроха-дочка долго будет проверять пустой садок. Но эти житейские мелочи не испортят ему настроения.

Задумавшись, Никита не заметил, как прошло время. Тишину нарушил хруст песка под чьими-то ногами.

— Хорош рыбак! — раздался насмешливый голос Германа. — Хоть бы удочку размотал, симулянт. Привет!

Подойдя, он пожал руку Никите и скинул куртку, подставляя лицо солнцу.

— Тоже сбежал из бабьего царства? — усмехнулся Никита.

— И не говори. Там такой шум поднялся из-за нашего подарка! Туся как-то странно молчит, а теща и Сонечка кудахчут каждая на свой лад.

— Что за подарок?

Никита с Тусей договорились, что в дни рождения дочери будут преподносить отдельные гостинцы от папы и мамы вместо одного общего. «Пусть счастья будет много» — так объяснила Туся, когда предложила эту идею. А тут уже подарки и от других родственников пошли.

— Придешь — увидишь. — Герман сделал вид, что его заинтересовал выброшенный ночью на берег отколовшийся кусок льдины с вмерзшей в него целиком тушкой щуки.

— Чувствую подвох, колись, что привезли?

— Оценишь, когда вернешься, — повторил Герман и тихо засмеялся, сдаваясь. — Тебе будет с кем сбегать на рыбалку.

— Собака? Ты спятил!

— Твоя дочь уже придумала псу имя — Следопыт. Мечтает ходить с ним в лес и распутывать звериные тропы.

— Вряд ли она сказала это сама, слишком сложная конструкция фразы, а ей сегодня исполнилось только два года. — Никита покачал головой. — Так и слышу в поздравительной речи твои слова. Поэтому ты и сбежал? Чтобы гнев тещи и Туси не обрушился на твою голову? Моя мама наверняка промолчала.

— Меня послали за тобой. Я уже успел разжечь дрова в мангале, Дину сразу пристроили резать овощи вместе с твоей мамой, Паша накрывает на стол — и просила тебя поторопить.

— Ну пойдем.

Двухэтажный дом с резными наличниками и широким крыльцом показался из-за забора, отгородившего участок от леса. Тянуло дымком из мангала, и запах березовых поленьев смешивался с горьковатым ароматом хвои. Рядом, за забором, ютились пристройки: сарай с инструментами для сада, не используемыми уже много лет, и колодец-журавль, который по утрам скрипел от ветра и будил соседских кур.

По саду носился маленький ураган. Сонечка, одетая в синие резиновые сапожки, красную шапку с большим помпоном, связанную ей ко дню рождения мамой Германа, и короткий пуховик, пряталась, перебегая от дерева к дереву, и выкрикивала из-за ствола все команды подряд, которым за час ее успела научить Туся:

— Следопыт! Сюда! Искать! Сидеть! Лежать!

Большелобый лохматый черный щенок с белыми и рыжими пятнами на боках, чуть прихрамывая, гонялся за ней, принимая правила игры, и заливисто лаял.

Паша, раскладывая приборы на большом столе на веранде, умильно поглядывала на внучку через распахнутое окно.

Через час, когда мясо в мангале поджарилось, мужчины принесли шампуры и выложили аппетитные куски свинины, покрытые золотистой корочкой, в большое блюдо. Рядом мама Никиты поставила стеклянную кастрюльку с отварной картошкой, посыпанной зеленью, Дина принесла из кухни миски с салатами, а Паша водрузила в центре стола торт, похожий на теремок. Из его окошек выглядывали зверушки: лиса, заяц и ежик.

Пока Соня со Следопытом еще играли в саду, взрослые решили начать праздновать. Никита принес из погреба запотевшую бутыль с домашним вином, Туся достала пузатые рюмки из старого буфета, оставшиеся еще от бабушки с дедушкой. Каждый наложил в тарелку горкой еды, и вдруг все замолчали, не зная, кто первый должен открыть торжество.

— Никита, скажи тост.

— Давайте лучше мы начнем. У нас есть новости. — Дина тихо засмеялась, глядя на озадаченные лица. — Я беременна! Двойня. Мальчики. Не говорила долго, чтобы убедиться, что все в порядке, и подождать результата УЗИ. Ну и свекровь советовала подождать с объявлением.

— Двойня! — завопила Туся, выпрыгнула из-за стола и обняла по очереди сестру и Германа. — Пусть родятся разноглазыми? Один глаз зеленый, как у тебя, другой голубой, как у Германа. Будет красиво!

— Отличная особая примета. — Никита кивнул, сдерживая смех. — Когда твои племянники в пубертатном возрасте сбегут из дома, прихватив нашу дочь, полицейские разыщут их очень быстро.

— Подождите. Мне тоже нужно кое-что вам сказать. — Паша строго посмотрела на собравшихся за столом и вдруг смутилась. — По совету нотариуса я наняла управляющую компанию. Она будет заниматься офисной недвижимостью и арендой квартиры и дачи, а я — получать денежки. Пока, правда, не знаю, куда их девать. Жилье внукам и внучке покупать еще рано. Свадебные путешествия в ближайшие двадцать лет им тоже не угрожают. Я открыта для советов и пожеланий. Давайте решать вместе. Мы же семья.

— А может, съедемся? — Туся подняла руку, словно просила дать ей слово на общем собрании. — Будем жить в одном поселке. Так, чтобы дома стояли близко. А то Паше придется без конца ездить на автобусе от нас к Динке и обратно, чтобы приглядывать за внуками. Маму Германа к себе заберем. Чего она одна живет, ей уже семьдесят пять лет. У нас вон как хорошо. Будет стареть, сидя в кресле-качалке в саду у сирени, и любоваться подрастающими близнецами. — Она вдруг спохватилась, покраснела и повернулась к свекрови, тихо слушавшей семейные разговоры: — И вы, мама, тоже к нам переезжайте. В деревне лучше жить, чем в городе. Волга рядом. Сосновый бор недалеко. Грибы-ягоды.

— Спасибо, дочка. — Свекровь понимающе улыбнулась Тусе, будто услышав между слов все, что та не решилась сказать вслух. — Но пока я никуда не собираюсь. У меня в городе налажена жизнь: мы с девочками в кафе по четвергам ходим, в спортзал вместе, а в выходные или на выставку, или на концерт. Вот исполнится мне семьдесят пять, тогда и приеду, а может, Паша на помощь позовет, с тремя-то внуками ей одной сложно будет.

— Здесь недалеко коттедж продается, старый, но можно отремонтировать. — Никита вопросительно посмотрел на Германа.

— Лучше вы к нам. Можем что-нибудь подыскать рядом. Мы теперь не уедем. — Голос Германа, обычно спокойный, дрогнул. — Мне предложили место главного врача санатория, и я уже дал согласие.

Паша ахнула, а Никита одобряюще опустил руку Герману на плечо. Туся захлопала в ладоши, а потом наигранно нахмурилась.

— Ну это еще посмотрим, мы к вам или вы к нам, — буркнула она, уже начавшая мечтать, как они вместе с Диной будут растить детей. — В этом доме бабушка с дедушкой после войны жили.

— Да, давайте сохраним родовое гнездо? — Паша обвела взглядом выцветшие обои, которые они с Диной клеили больше десяти лет назад. — Здесь столько воспоминаний. Деньги есть. Можно придумать много вариантов, как жить вместе. — Она придвинула к себе торт и поискала глазами нож.

Туся, соглашаясь, кивнула и сунула в рот большой кусок мяса. Прожевав, она спросила, кивнув на окно:

— Щенок хромает с рождения или из-за травмы? Надо осмотреть, у нас в ветклинику недавно устроился отличный хирург. Может, придется кость ломать, а потом заново сращивать, чтобы исправить хромоту.

— Низ-з-зя-я-я! — Вбежавшая на веранду Соня, с красным румянцем на пухлых — Тусиных — щеках, стянула с головы шапку, обнажив светлые, мокрые от беготни кудряшки, и снова крикнула, наставив на мать указательный палец: — Низ-з-зя-я-я!

И вдруг кинула в Тусю шапку. Все захохотали.

— Спасибо, что компота нет на столе. — Никита подмигнул жене и повернулся к дочери: — А где же Сонины подарки?

— Где? — сразу переключившись, спросила она, давая бабушкам снять с себя пуховик и вытереть полотенцем волосы.

— Это от папы.

Никита ловким движением фокусника достал из-под стола толстую книгу, на обложке которой рыжий кот в шляпе и плаще обнимал лапой смешного лопоухого щенка в очках. Заголовок из разноцветных букв гласил: «Приключения сыщиков Васи и Пети».

— Та-дам! — Никита щелкнул пальцами и выжидающе посмотрел на дочь. У той от любопытства вспыхнули глаза, и она, схватив подарок, прижала его к груди.

— Ей еще рано толстые книги читать, — заворчала Паша.

— Да тут половина картинок, а рассказы вы ей почитаете.

— Мама? — Соня требовательно подбоченилась.

Туся, незаметно вышедшая из комнаты, появилась с корзинкой, прикрытой тряпицей.

— Вот.

Она насмешливо покосилась на Германа. Под тряпицей сердито жмурился пушистый серый котенок.

— А-а-а! — завопила Соня очень похоже на мать. — Два!

Она растопырила два пальчика, выхватила котенка и прижала к груди вместе с книгой. Позади нее с любопытством гавкнул Следопыт.

— Будет весело. — Никита посмотрел на Германа.

— Ничего, разберетесь.

— И у меня подарок. Щенок пусть будет от Германа, а это от меня. — Дина протянула Соне на раскрытой ладони маленькое серебряное колечко с голубым камушком.

Соня, сразу потеряв интерес к котенку, сунула его обратно в корзинку, книгу отдала Паше, надела украшение на пальчик, подняла вверх руку с колечком и принялась, напевая «ля-ля-ля», с восторгом кружиться по веранде. Щенок вертелся вместе с ней. Котенок высунул мордочку из корзинки и с изумлением на серой мордахе наблюдал за своей хозяйкой.

— Мы с Германом решили тоже дарить по два гостинца. Сейчас Соне от дяди и тети, а потом близнецам от мамы и папы. — Дина оглядела семью, широко улыбнулась и добавила, кивнув сестре: — Пусть счастья будет много.

В окно веранды, соглашаясь, стукнула ветка старой яблони, словно передавая привет из прошлого.

Речь идет о драме М. Ю. Лермонтова «Маскарад», в которой главный герой Арбенин на балу подмешивает в мороженое жены Нины яд. В спальне происходит сцена объяснения Арбенина с женой. Он до безумия любит ее, но ослеплен ревностью и не слышит мольбы жены о помощи (яд уже действует).

Дигиталисная интоксикация возникает при различных сывороточных концентрациях д***на и может вызвать развитие ряда нарушений сердечного ритма и проводимости.