Харпер Ли (1926–2016) – классик американской литературы, автор легендарной книги «Убить пересмешника…», навсегда покорившей читательские сердца. Роман входит в золотой фонд мировой литературы, переведен на десятки языков и по сей день издается миллионными тиражами и занимает верхние строчки книжных рейтингов.
Многие годы одна из величайших книг минувшего столетия – «Убить пересмешника…» – считалась единственным произведением Харпер Ли. Однако в июле 2015 года литературный мир потрясла новость о выходе продолжения «Пересмешника». И вот, спустя десять лет, еще один подарок читателям – «Желанная страна», книга, в которую вошли ранние рассказы Харпер Ли и блестящие эссе, оставляющие горькое сожаление, что автор так и не рискнула вступить в соперничество со своей собственной славой…
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
© Harper Lee LLC, 2025
Школа перевода В. Баканова, 2025
© Издание на русском языке AST Publishers, 2025
Перевод с английского С. Рюмина
Роман «Убить пересмешника», написанный неизвестным автором с Юга и опубликованный летом 1960 года, появился из ниоткуда, будто Афина Алабамская, в форме идеально законченного произведения, не имеющего очевидных прецедентов и предыстории. Эта книга, посвященная эпохе бурных событий от зарождения движения за гражданские права до сексуальной революции, непостижимым образом стала нервом своего времени и мгновенно обрела бессмертный статус – она говорила на языке вечности о нравственном пробуждении детей, неувядающей семейной любви и трениях между личностью и обществом.
Однако ни один автор не свободен от внешнего влияния. И Харпер Ли, разумеется, не была в этом смысле исключением. Она невероятно много работала, прежде чем приобрела известность. Ее личность казалась загадочной лишь потому, что она не любила говорить о себе, и чем больше славы получал ее роман – «Убить пересмешника» стал бестселлером, заслужил премию Пулитцера, разошелся миллионом экземпляров, потом десятью миллионами, потом сорока, – тем больше возникало домыслов и слухов, призванных заполнить созданную молчанием автора пустоту. После выхода книги публичный образ Ли многие годы колебался между двумя ее любимыми персонажами. Ее считали либо живым воплощением дерзкой девчонки-сорванца Глазастика – Джин-Луизы Финч, либо, учитывая ее склонность к затворничеству, аналогом подозрительного персонажа – Артура Рэдли по прозвищу Страшила. Так как автор не рассказывала, кто она такая и как стала писательницей, ответы на вопросы о ней перекочевали из области реальной биографии в область мифотворчества.
Тем более восхитительно было обнаружить привет из прошлого – начального периода творчества Ли – в виде собрания ранних рассказов, впервые представленных в этом издании, помогающих понять, как девчонка с Саут-Алабама-авеню превратилась в автора бестселлера, очаровавшего целые поколения читателей по всему миру. В этих восьми рассказах, написанных в течение десяти лет между ее переездом в Нью-Йорк в 1949 году и выходом «Убить пересмешника», появляются некоторые из героев и ситуаций, которые вскоре сделают их создательницу знаменитой и обнажат противоречия и моральные конфликты современности. Их решением Ли будет занята всю оставшуюся жизнь.
Нелл Харпер Ли родилась 28 апреля 1926 года. Она была младшей из четверых детей Амаса Колмана Ли и Франсес Каннингем Финч. От самого старшего ребенка семьи девочку отделяли целых пятнадцать лет, и ее детство спокойно протекало в маленьком городке Монровилл, штат Алабама, в сотне миль от Монтгомери и в ста световых годах от Манхэттена. На ее глазах братья и сестры по очереди претворяли в жизнь мечты родителей: сестра Элис сделала замечательную юридическую карьеру в фирме отца, брат Эдвин с отличием отслужил в вооруженных силах во время Второй мировой войны, сестра Луиза нашла любящего мужа и решила стать домохозяйкой. Долгое время казалось, что Ли остается в семье единственной, кто не оправдал надежд: она бросила Алабамский университет за семестр до выпуска и сбежала на презренный Север, прервав обучение на юридическом факультете. Получи она диплом, это позволило бы ее отцу писать свою фамилию на вывеске семейной фирмы во множественном числе. Хотя фирме «А. К. Ли и дочери» не суждено было появиться, а Харпер так и не стала адвокатом, она в конце концов завоевала славу одной из наиболее выдающихся правозащитниц Америки.
У Харпер не было возможности изучать писательское мастерство в колледже или университете, она училась писать самостоятельно, живя в Таскалусе. Ли вела колонку в газете колледжа «Кримсон Уайт» и публиковала зарисовки в студенческом юмористическом журнале «Реммер-Джеммер», в итоге став его редактором. Ее разностороннее любопытство и глубокий ум уже тогда давали о себе знать – в обзорах последних английских кинофильмов, в пародии на Шекспира, в пасквиле на ректора, едких насмешках над сельской газетой, которой владел и управлял ее отец.
Строки, написанные Ли, всегда напоминали колючие заросли терновника, ее высказывания были остры и непочтительны, как сама Нелл,– так ее тогда звали. Она поправляла «сестер» по женской студенческой организации «хи омега»[1], когда те неправильно произносили слова. Ли носила голубые джинсы и бермуды в то время, когда на женщин косились, если они надевали что-то кроме платьев, ругалась, как матрос с авианосца «Энтерпрайз», а однажды устроила скандал на весь кампус, закурив сигару, сидя на капоте автомобиля во время университетского парада.
Когда Ли в возрасте двадцати трех лет переехала в Нью-Йорк, она знала в городе всего одного человека, но этим человеком был Трумен Капоте, который в детстве несколько лет жил по соседству с Ли и впоследствии стал прообразом щуплого озорного Чарлза Бейкера Харриса по кличке Дилл. Оба начинающих автора ощущали себя, по выражению Капоте, «оторванными людьми». Они научились читать намного раньше сверстников и играли в слова, как другие дети играют в куклы или футбол. Друзья договорились писать приключенческие романы, сказки и стихи – словом, что-нибудь в духе того, что они любили читать сами,– от «Близнецов Бобси»[2] до «Беовульфа» и от «Мальчишек семейства Ровер» до Редьярда Киплинга. Свои первые произведения она печатала на машинке, которую отец посчитал необходимым подарить своей эрудированной младшей дочери.
Вместо учебы в колледже Капоте устроился на работу редакционным курьером в журнал «Нью-Йоркер». Через несколько лет Ли тоже нашла работу в издательском бизнесе, хотя и не в столь гламурном издании. Капоте действовал на нервы главному редактору Гарольду Россу, являясь на работу в плаще с капюшоном, а однажды сорвал одно из поэтических чтений Роберта Фроста. Ли тем временем занималась нудным вычитыванием календарей университетских ассоциаций и новостей из сферы образования для ежемесячного журнала Американской школьной издательской корпорации «Скул Экзекьютив». В конце концов она сменила работу и стала клерком по бронированию авиабилетов, что имело меньшее отношение к литературе, но выглядело более престижно. Правда, ее личная жизнь от этого выигрывала мало. Отработав с девяти до пяти, она ужинала сэндвичами с арахисовым маслом и сочиняла рассказы, сидя за столом, который сама и смастерила из двух ящиков из-под яблок и найденной в подвале старой двери.
Несмотря на столь неустойчивую поверхность для письма, Ли постепенно набивала руку. «Я считаю, что у меня есть талант к писательскому творчеству, – не скрывая своих намерений, говорит она в письме родным, – и я верю, что смогу зарабатывать им на жизнь». Как и многие другие начинающие авторы, Ли поначалу черпала материал из собственных детских впечатлений и семейной жизни. В ее первых трех историях юные рассказчицы исследуют общественные нравы, совершают мелкие прегрешения и переживают нравственное замешательство, присущее, по меткому определению Ли в одном из более поздних произведений, «тайному обществу детства». «Бак для воды», «Бинокль» и «Зубчатые ножницы» написаны еще до того, как Ли исполнилось тридцать лет, и не выходят за рамки тем, связанных с поиском одобрения у родителей и сверстников. Оппоненты тоже вполне заурядны – учителя, братья и сестры, соперничающие группировки в школе.
Однако действие следующих трех рассказов происходит уже в Нью-Йорке, рассказчики – взрослые люди; заметна попытка Ли не отставать от Сэлинджера и Чивера. «Целая комната собачьего корма», «Зрители и обозреваемые», а также «И это называется шоу-бизнес?» демонстрируют переход от эпизодичности к сюжетной линии вкупе с экспериментами в виде разноголосого повествования. Голоса принимают не совсем экспериментальную форму трагикомического монолога о неблагополучной подруге, язвительных реплик кинозрителей в Верхнем Ист-Сайде и разговора двух почти незнакомых девушек в работающем на холостом ходу автомобиле в духе «Поэтики» Аристотеля.
Люди часто удивляются, узнав, что большую часть жизни Ли прожила в Нью-Йорке, ходила за книгами в библиотеку Нью-Йоркского общества, посещала выставки в Коллекции Фрика[3] и делала вылазки в Куинс[4] на игры «Метс»[5]. Есть что-то неожиданное и тонкое в том, что автору, воспевающему культуру маленьких захолустных городков, чей голос в ушах всего мира звучит наподобие южного варианта «Сайнфелда»[6], знакома безысходность поиска свободного места для парковки.
Героями рассказов выступают персонажи, подсмотренные Ли в реальной жизни. Одна героиня даже сохранила свое настоящее прозвище – Доди, другие носят имена братьев и сестер Ли – Эдвин, Элис, Луиза, третьи представляют собой слабо завуалированные или совершенно очевидные копии друзей, в том числе будущего мэра Монровилла – Энн Хайнс. Под своим настоящим именем появляется даже жена брата Ли – Сара Энн Макколл, которая в образе маленькой девочки исполняла роль окорока на выставке сельхозпродукции, – эта сцена потом станет центральной в финале «Убить пересмешника». Старшая сестра Ли, Элис, которую в семье звали Бэр (Мишутка), была непринужденно превращена в Доу (Косулю), но несмотря на перемену имени ее легко узнать по описанию: «Она любила всего три вещи на свете – изучение и применение права, камелии и методистскую церковь».
Наряду с гостеприимством и рецептом местного торта, любовь к прозвищам – отличительная черта Юга. Ли знает в них толк и, когда не копирует их, с удовольствием придумывает сама. В рассказах встречаются неудачница и второгодница Эдди Мей Оусли, учительницы мисс Бизи (Занятая) и мисс Тернипсид (Семечко репы), проповедник брат К У Тейтум (без точек после инициалов) с целым миньяном[7] из девяти детей – Ханниилом, Иовом, Аввакумом, Матрид, Иезавелью, Марией, Эммануилом и близнецами Осией и Осанной.
Имя героини, прославившей Харпер Ли, впервые появляется в рассказе «Зубчатые ножницы», где мы встречаем юную Джин-Луи, сорванца-третьеклассницу, непонятно почему потерявшую окончание «за». Более знакомая нам Луиза, часть имени средней сестры Ли, мелькает в другом месте – так зовут девушку по фамилии Финли, опозоренную школьницу, чья вероятная беременность вызывает переполох в шестом классе в рассказе «Бак для воды». В обоих рассказах девочки сталкиваются с завышенными ожиданиями матерей, отцов и соседей, однако Ли не столько сокрушается, сколько зубоскалит, и ее тон гораздо лучше подходит для этих маленьких комедий нравов. Рассказчица из «Бака для воды» на протяжении всего повествования волнуется, что у нее будет ребенок, потому что вскоре после первых месячных она обняла мальчишку, когда у него были расстегнуты штаны. В «Зубчатых ножницах» Джин-Луи Финч отвергает общественные стереотипы женской красоты и получает наказание за то, что обрезала длинные, ниспадающие до пояса волосы школьной подруги, пожелавшей досадить своему деспотичному ветхозаветному отцу.
В последнем рассказе подборки мисс Финч официально становится Джин-Луизой, но пока еще не Глазастиком. Люди, близко знавшие Харпер Ли, упоминают ее острый ум, и читать последний рассказ – истинное удовольствие, она в полной мере демонстрирует на этих страницах свой интеллект, наполняя прозу таким количеством аллюзий, что редкий читатель разберется в них до конца. Название «Желанная страна» взято из церковного гимна, а сюжет напоминает произведения Теккерея или Троллопа и уморительно описывает практику исполнения этих самых гимнов. Повзрослевшая Джин-Луиза назубок знает малоизвестных английских богословов, скрупулезно относится к соблюдению ритма Славословия и язвит по поводу изменений традиционного исполнения, то ли в шутку, то ли всерьез жалуясь: «Нашим братьям по вере на Севере мало козней Верховного суда, теперь они пытаются переделать наши гимны».
Ли смешно и остроумно описывает смесь уюта и клаустрофобии, которые взрослый человек испытывает при возвращении в дом своего детства или, если на то пошло, весь мир своего детства, не щадя церковь. Ко времени написания «Желанной страны» Ли поднаторела по части таких возвращений и совершала их много раз. Через два года после переезда в Нью-Йорк летом 1951 года отец Ли позвонил из Мемориальной больницы Вона в Селме и сообщил, что у ее матери обнаружен рак печени и легких. Ли не успела даже купить билеты, как отец позвонил опять и сообщил, что Франсес умерла от сердечного приступа всего через день после постановки диагноза. Ли успела на похороны исключительно благодаря расторопности авиакомпании, в которой она работала.
Через полтора месяца после ужасного звонка ей опять позвонили, на этот раз сообщив о смерти ее любимого брата Эдвина, прообраза Джима, от аневризмы головного мозга на базе ВВС в Монтгомери. У Эдвина остались жена и двое маленьких детей.
Ли в очередной раз вернулась домой, ее скорбь и потрясение достигли предела. Ей еще не исполнилось двадцати двух лет, а желание соприкоснуться с детством уже вспыхнуло с небывалой силой, отчасти потому, что, как она пишет в «Первом сорте», отец и старшая сестра вскоре продали семейный дом, где она родилась и выросла, и переехали в более современный на другом конце города. Элис продолжала ездить в юридическую контору на площади суда, но А.К. Ли оставался дома – он страдал от горя и артрита, к чему вскоре добавились проблемы с сердцем, но не терял надежды поправиться.
Переезд не помог паре домоседов скрыться от призраков Саут-Алабама-авеню. Ли преследовали воспоминания о матери и брате и том уютном мире, в котором те еще были живы. Ее тревожило здоровье отца, и она часто возвращалась домой, чтобы помогать Элис в уходе за ним. Она также начала писать рассказы, в которых пыталась примирить свой новый дом с домом детства, совмещая субъективность манхэттенских историй с атмосферой Монровилла. Этой интегративной терапии она следовала и в своей прозе, и в реальной жизни.
В те времена, особенно с началом эпохи нравственных дилемм, политические взгляды Ли еще не приняли окончательной формы. По всей стране разворачивалась затяжная борьба за гражданские права, однако наибольшего ожесточения она достигла на глубоком Юге. Как и многие белые американцы, Харпер Ли не сразу смогла определиться, какую сторону ей принять. Ее родной город – его школы, церкви и рестораны – был разделен сегрегацией по расовому признаку. Отец писал редакционные статьи, направленные против принятия федеральных законов, запрещающих суд Линча, поддерживал осуждение «парней из Скотсборо», ложно обвиненных в изнасиловании двух белых женщин, и бил тревогу в связи с планами министерства национального образования по принудительной десегрегации школ.
Политические настроения Ли отличались от отцовских, но насколько именно, еще предстояло выяснить. В колледже она писала статьи об ужасах расового насилия и чувствовала себя комфортно среди радикалов в редакции студенческой газеты, хотя до смелой интеграции чернокожих студентов Джеймсом Худом и Вивиан Мэлоун в Алабамском университете оставалось почти двадцать лет. Тем не менее, перебравшись на Манхэттен, Ли окунулась в намного более разнообразное общество, чем у себя дома, и шутила по поводу своего вступления в Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения. Ее нью-йоркские друзья с Юга полностью преобразились. Ли быстро привыкла к жизни без сегрегации и теперь приезжала в Алабаму с чувством некоторого морального превосходства. «Я удержалась от напоминания, что последние семь лет живу в Нью-Йорке, – пишет Ли в „Первом сорте“, – где преимуществами демократии пользуются ни много ни мало более восьми миллионов человек».
Этот рассказ, переданный в редакцию в начале 1957 года, через три года после принятия Верховным судом решения по делу Брауна против Совета по образованию и через несколько месяцев после подписания президентом Эйзенхауэром первых со времен Реконструкции Юга законов о гражданских правах, ставит вопрос расовых взаимоотношений ребром. В нем сестры из маленького городка, явно напоминающие Ли и ее сестру Элис, практически нигде не бывавшую за пределами Монровилла, кроме Монтгомери и Бирмингема, где она училась в колледже и приобретала профессию юриста, сталкиваются с садовником высочайшего класса, «негром-янки» Артуром, который будит в них противоречивые чувства.
Ли рано поняла, что движение за гражданские права представляет собой не абстрактный крестовый поход во имя справедливости, а серию прямых столкновений между соседями. Успех движения зависел от изменения политики, но также от изменения характера и правил реальных взаимоотношений. Эта убежденность превосходно показана на страницах «Убить пересмешника», чем объясняется громкий не только коммерческий, но и культурный успех романа. Аттикус, пример нравственной смелости для детей, стал таковым и для читателей, служа напоминанием, что любые контакты между людьми дают возможность прислушаться к зову доброты.
В «Первом сорте», однако, Ли еще не до конца разобралась, как относиться к своей семье, и еще меньше разобралась со своим отношением к борьбе за социальную справедливость. Когда рассказчица наконец признает, что неуютно чувствует себя в компании садовника Артура, она, не скрывая, пишет:
В итоге рассказ в самом конце принимает тревожный оборот – рассказчица следует собственному совету, выбирая молчаливое осуждение, которое вполне можно истолковать как негласное пособничество.
В написанных от руки и напечатанных на машинке черновиках рассказов Ли оставила сделанные своей рукой редакторские пометки. Многие из них представляют собой мушиные пятнышки зачеркиваний и замен, характерные для незаконченного произведения, другие – серьезную переработку. В первоначальном варианте «Бака для воды» красной ручкой зачеркнут «округ Монро» и вместо него вписан «округ Мейбен» – первая попытка превратить родной городок Монровилл в некое воображаемое место, где нравственные преобразования могли бы стать реальностью. В «Первом сорте» Мейбен официально превращается в Мейкомб, который вскоре приобретет в американской литературе славу одного из городков, которому посвящены множество произведений.
Рукописи также проливают свет на географию другого рода. Отправляя рассказы в издания, которые, по мнению Ли, могли бы их опубликовать,– маленькие журналы вроде «Туморроу»[8] и такие литературные столпы, как «Харперс базар»[9] и «Нью-Йоркер»[10], чьи отказы она сохранила,– автор на титульной странице каждого рассказа писала свой адрес, что позволяет проследить этапы ее непоседливой жизни на Манхэттене: сначала квартира без горячей воды в доме №1540 на Второй авеню в Верхнем Ист-Сайде, затем комната в отеле «Уолкотт»[11] в Мидтауне, где когда-то жили Эдит Уортон и Марк Твен, наконец, квартирка на третьем этаже в доме № 1539 на Йорк-авеню, за которую Ли платила двадцать долларов в месяц в течение пяти лет и где написала оба своих романа: «Пойди поставь сторожа» и «Убить пересмешника».
Долгое время рассказы – плоды ее творческих мук, напечатанные на смазанных и покрытых пятнами листках формата 10 на 15 см, – лежали в архиве ее литературных агентов Энни Лори Уильямс и Мориса Крейна. К одному из рассказов на первой странице приклеен ярлык агентства Крейна. Мисс Нелл Харпер Ли, как следует из добавленной рукой неведомой секретарши приписки, передала рукопись через несколько дней после Дня благодарения 1956 года и забрала ее неделю спустя. Сам Крейн сделал пометку: «Автор – милая девчонка-южанка, из Алабамы». «Говорит „да, мэм; нет, мэм“», – написал Крейг в памятной записке. Ни один из рассказов, упомянутых в архиве, не был опубликован. Как следствие, исследователи и биографы много десятилетий гадали, что с ними стало. Четыре рассказа теперь публикуются в этом сборнике. Вместе с четырьмя другими они были обнаружены в последней квартире автора по адресу 433 Восточная 82-я улица, куда она переехала через год после выхода «Убить пересмешника» и где жила сорок лет до тех пор, пока инсульт не заставил ее возвратиться домой в Алабаму.
К счастью для потомков, Ли никогда ничего не выбрасывала. Когда в квартире наводили порядок, среди гор писем, корешков счетов, телефонных квитанций и погашенных чеков обнаружились записные книжки и рукописи, в том числе опубликованные здесь восемь рассказов и восемь эссе, в которых мы встречаем те же темы, что и в ее художественной прозе. Это воспоминания о детстве, семье и дружбе, размышления об истории Юга, интеллектуальной жизни и состоянии морали в Америке. В отличие от рассказов, все эссе были опубликованы. Ли писала для «Вог», наряду с Лилиан Хеллман, Уильямом Стайроном и Марианной Мур приняла участие в подготовке поваренной книги, иронизировала над любимым историком, была автором очерков о своих знаменитых друзьях Грегори Пеке и Трумене Капоте, рассказала журналу «О мэгэзин» Опры Уинфри, как научилась читать. Ли писала с налетом брюзгливости, свойственным роли литературной примадонны, в таком же желчном тоне, какой отличал колонку «Едкие заметки», которую она вела для студенческой газеты. «Опра, – спрашивала Ли, – Вы можете вообразить себя свернувшейся на кровати калачиком, чтобы почитать книгу с компьютера? Поплакать над судьбой Анны Карениной, глядя в экран? Подрожать от страха перед Ганнибалом Лектером? Вступить в сердце тьмы вместе с мистером Курцем? Ответить на звонок Холдена Колфилда? Некоторые вещи должны происходить на мягких страницах, а не в холодном железе».
Эти эссе – свидетельство того, что в течение десятилетий после написания «Убить пересмешника» Ли была довольна своей карьерой, к которой всегда стремилась, хотя поклонники ожидали от нее другого. Ее шедевр был экранизирован, фильм возымел огромный успех и получил много призов. Книга печаталась все новыми тиражами, была переведена на десятки языков, преодолела все границы и ограничения, стала постоянным элементом школьной программы и заняла место на полках миллионов читателей по всему миру. Однако Ли так и не написала продолжение или вторую часть, появления которых столь жаждали ее поклонники. В возрасте восьмидесяти девяти лет Ли, наконец, опубликовала еще один роман под названием «Пойди поставь сторожа», написанный ею до «Убить пересмешника» и отправленный издателю в том же году, что и рассказ «Бинокль».
«Я больше переписываю, чем пишу», – однажды сказала Ли, объяснив, что, как правило, прорабатывает не менее трех черновых вариантов готового произведения. Это показывает, что она была предана работе всей душой и придерживалась – по крайней мере, сначала – железной дисциплины. «Я работаю с утра до ночи каждый день, – писала она в письме к сестрам в октябре 1950 года. – Если бы мне платили сверхурочные, я бы разбогатела». Затем Ли дает описание типичного рабочего дня: «Примерно с обеда работаю над первым черновиком. К ужину замысел обычно приобретает четкие очертания. После этого я делаю перерыв на сэндвич или нормальный ужин в зависимости от того, следует ли еще подумать над сюжетом или пора просто довести его до конца. После ужина я работаю над вторым черновиком. Иногда приходится рвать написанное на кусочки и заново перекраивать весь сюжет, а иногда продолжаю работать над ним, пока все не получится так, как я хочу. Затем я перепечатываю рассказ на белой бумаге в соответствии с правилами оформления рукописей, бегу на почту и отправляю его издателю. Звучит вроде бы просто, но подчас я работаю над рассказом всю ночь, заканчивая только к двум-трем часам утра».
Отчасти этот упорный труд заметен не только на примере самих манускриптов, но и в сравнении ранних рассказов с опубликованными романами. Так, например, «Бинокль» был сокращен и переделан в сцену педагогического противостояния во второй главе «Убить пересмешника», когда учительница первоклашки Глазастика испытывает раздражение, обнаружив, что девочка уже умеет читать. Точно так же «Желанная страна» превратилась в эпизод седьмой главы «Пойди поставь сторожа», в котором Джин-Луиза возвращается в Мейкомб из Нью-Йорка.
Сюжет рассказа, который дал название этому сборнику, также использован, хотя и не столь явственно, в романе «Убить пересмешника» в сцене, где Глазастик и Джим идут вместе с чернокожей няней в африканскую методистско-епископальную церковь «Первая покупка». Молельный дом был построен на деньги освобожденных рабов, чем объясняется его название. В большинстве своем неграмотные и не имевшие средств на сборники псалмов прихожане пели церковные гимны, повторяя строфы вслед за регентом. Когда Кэлпурния привела детей семейства Финч на воскресную службу, церковь существовала уже несколько поколений, но прихожане продолжали исполнять псалмы в той же манере. «Там, за рекой лежит страна,– нараспев произносил сын Кэлпурнии Зибо, задавая тон хору.– Вовек желанна нам она»[12]. Ли, достигнув высот писательского мастерства, не побоялась вступить в незнакомое святилище и привела с собой главных героев своего романа, создав редкий момент единения в мире, жестко разделенном расовыми предрассудками. Текст гимна, прежде использованный для комического эффекта, становится в романе коллективным языком и символом общей надежды. Ли прекрасно передает манеру певца – он пел «гулким голосом, как будто далеко-далеко палили пушки», и сегодняшний читатель понимает, какие войска вскоре поднимутся в атаку – смелые мужчины и женщины, выступающие за справедливость и равенство не на том, а на этом свете.
Чтобы отшлифовать отрывок из рассказа до такой степени чистоты и трогательности, требуются невероятное терпение и безошибочное чутье. Из анналов литературного агентства и пометок на заглавных страницах нам известно, что Ли писала и переписывала свои рассказы целых семь лет, а после того как агент оценил ее талант и предложил создать более объемное произведение, она еще три года упорно работала над тем, чтобы рассказы стали главами, а из глав собрался роман. Так родились «Пойди поставь сторожа», а потом – «Убить пересмешника».
Все это заняло бы еще больше времени, если бы Ли не получила необычный подарок, описанный в одном из лучших представленных здесь эссе «Мое Рождество». Ли близко дружила в Нью-Йорке с супружеской парой Майклом и Джой Браун. Именно поэт-песенник и композитор Майкл Браун познакомил Ли с литературным агентом накануне Дня благодарения 1956 года. Майкл и его жена с удовольствием читали рассказы знакомой и замечательные письма, которые Ли присылала им из дома в Алабаме, – маленькие шедевры эпистолярного жанра, точные и смешные, социологически наблюдательные и неожиданно нежные.
Брауны и Ли обычно встречали Рождество вместе, и у них сложилась традиция, своеобразный конкурс: кто подарит самый дешевый и при этом самый удивительный подарок. В то памятное Рождество Ли потратила тридцать пять центов на портрет малоизвестного английского клерика для Майкла и удачно приобрела по дешевке полное собрание сочинений несколько более известной английской аристократки для Джой. Когда наступило время вручения подарка самой Ли, пара указала на конверт, висящий на елке. С виду он выглядел вполне скромно, но на самом деле Майкл и Джой радикально отступили от традиции. В конверте лежала записка: «Мы дарим тебе отпуск на год. Пиши, что захочешь. Поздравляем с Рождеством». Начиная с этого месяца, они ежемесячно в течение года выписывали чек на сто долларов – сумму, в пять раз превышавшую размер ее квартплаты, – ничего не требуя взамен.
Много десятилетий этот подарок выглядел эпатажным актом щедрости, граничащим с абсурдом. Зато сегодня, когда мы имеем возможность прочитать те давние рассказы Харпер Ли, мы понимаем, что сподвигло ее друзей на этот щедрый жест; это была история об отце-адвокате, который тогда еще не получил имени Аттикус, но тоже преподавал своим детям уроки принципиальности и разъяснял основные положения гражданского судопроизводства; это была история о местечковой рифмоплетке, вступившей в конфликт с издателем местной газетки по вопросу о теологической допустимости публикации некрологов для покойных коров; история о дочери Юга, пытающейся совместить нравы своей родины с изменившимися личными представлениями о морали, – один проблеск гениальности за другим. Так что Брауны сделали этот подарок не напрасно – Харпер Ли ответила им такой же щедростью.
Со своего места на школьном дворе Эбби казалось, что она видит мерцание там, где соприкасаются небо и выжженные солнцем поля. Слишком жарко для игры в таунбол[13].
Девочка со стоном вытянула ноги в жесткой желтой траве, досадуя, что большие пальцы на ногах не вяжутся с размером ступней. Эбби была не из тех детей, к кому хочется протянуть руку и погладить по голове. Ногти на пальцах обломаны, несколько красных шрамов на грубой коже тыльной стороны ладони дополняют такие же шрамы на коленках. Каштановая челка слишком длинна и неопрятна, большущие глаза глубоко посажены в орбитах, а веки такие тяжелые, что кажутся наполовину опущенными. Ее дразнили соней.
Эбби окружала стайка разлегшихся на земле босоногих девчонок в выцветших ситцевых платьях. Это были ученицы второй группы шестого класса пятнадцати-шестнадцати лет – толстые щиколотки, красные лица, лоснящиеся розовые руки, опаленные солнцем волосы. Полгода они резали хлопок, а оставшиеся полгода учились. В этом году Эбби водила дружбу со второй группой; ее восхищали грубая сельская речь и знание жизни, делавшие этих девочек непохожими на городских детей.
Эбби, сама того не подозревая, давала приятельницам то, чего жаждали их родители, – дружбу городской девочки, которая поступит в университет и выйдет замуж за дантиста или адвоката либо, на худой конец, вернется домой и устроится секретаршей в банк округа Мейбен.
Самая высокая девочка с шипением выпустила воздух из легких и подвинулась поближе к Эбби.
– Давай перейдем, – предложила она. – Земля такая горячая. Лежать нет никакой мочи.
Пока Мейбел усаживалась на серую каменную скамью, Эбби уловила запах одеколона-дезодоранта «Хойтс».
– Смотри, мисс Нэш учует, – предупредила она.
Мейбел фыркнула.
– Она просила меня не душиться по единственной причине – сама хочет приударить за Раймондом Уолтерсом.
Раймонд был самым старшим и высоким мальчиком в средней школе округа Мейбен – семнадцать лет, шесть футов ростом. В этом году вторая группа явилась в школу с завивками и пудреницами, и мисс Нэш решила немедленно пресечь эту вольность.
– Младшие девочки, – сказала она во время одной из многочисленных бесед по душам, – смотрят на старших. Вы оказываете на них большое влияние – и в хорошем, и в дурном. Так что ведите себя как положено, договорились?
– Она мне ничего не сделает, – воинственно заявила Мейбел. – Тресну ее по башке тяпкой.
Девчонки захихикали.
– Лучше держись от нее сегодня подальше. Я видела, как она глотала эту известковую дрянь. Видать, снова желудком мается.
– Да пошла она… Эб, ты слыхала про Луизу Финли? Сегодня утром все в автобусе только о ней и говорили.
Голубые глазки Мейбел засверкали.
– Не-а, а кто это?
Мейбел ткнула розовым пальцем в направлении здания, где учились старшеклассники.
– В девятый класс ходит. Старшая сестра Милдред.
Эбби кивнула. Милдред Финли, пучеглазая четвероклассница из Мексии, оскандалилась в первый же день тем, что не знала, как смывают воду в туалете.
– Да? А что с ней?
– Ну… Эй, вы все, проснитесь! Слышали про Луизу Финли?
Ситцевые платья передвинулись ближе. Мейбел наклонилась к ним и сказала:
– У Луизы Финли будет ребенок, и я знаю, кто папочка.
Девочки завизжали. Мейбел получила желанную награду и замахала округлыми руками в ответ на множество «кто тебе сказал» и «откуда ты знаешь».
– Это еще не все, – продолжала она. – Луизу завтра отправляют в приют для незамужних матерей в Мобиле. Ее отец, разумеется, спустил шерифа на пацана Эддардов, который это учудил. Мистер Финли все узнал, когда Луиза рассказала об этом доктору Симмонсу, тот передал ему и моему папе, а я слышала, как папа рассказывал маме. Маму чуть кондрашка не хватила, это ж позор на весь христианский мир, говорит, этих Финли власти штата должны в порошок стереть, говорит, и все это вина мистера Финли – потому что он позволял своей девчонке шляться где попало, мистер Финли теперь людям в глаза не сможет смотреть, говорит. – Мейбел облизнула губы. – Я вам вот что скажу, – немного сбавив темп, произнесла она, – Милдред и Луизе Финли лучше больше не показываться в общине выходцев из Мексии. Они опозорили свой округ, вот что они сделали!
Эбби стало не по себе.
– Луизе примерно столько же лет, как и тебе, верно?
– Да. Кажись, всего на пару месяцев младше.
Когда Эбби впадала в замешательство, у нее округлялись глаза и она начинала тереть тыльную сторону ладони.
– Но у Луизы не может быть ребенка, Мейбел. Она даже замуж еще не вышла.
Подруга улыбнулась и, повернувшись к другим девочкам, сказала:
– Еще как может, глупышка.
И, глубоко вздохнув, тихо добавила:
– Слушай сюда, милочка, если тебе исполнилось двенадцать, ребенок может появиться у тебя в любое время. Черт, у меня даже в одиннадцать мог бы быть. Прижмется к тебе мужчина и… Эбби, у тебя что, еще не начались?
– Начались. В прошлом месяце.
– Ну, дык, тогда ты должна знать.
– О чем ты, Мейбел? Что я должна знать?
Потные пальцы Эбби скатали край платья в грязную трубочку. В животе что-то закрутилось, на плечи незаметно легла тупая тяжесть. Светлые косички Мейбел резко проступили на фоне неба, здание по соседству как будто немного шевельнулось.
– Ну хорошо, – сказали косички, – заруби себе на носу: если у тебя уже начались и к тебе прикоснулся мужчина, то у тебя как пить дать будет ребенок! – Мейбел шлепнула ладошкой по скамье.
Эбби страшно побледнела. Ее собственный голос откуда-то далеко, из здания старшей школы, произнес:
– То есть, если мальчик попросил потрогать?..
– Во-во. И ты согласилась – тогда у тебя будет ребенок, – торжествуя, кивнули косички. – Луиза Финли… Эй, что с тобой, Эб?
Она очнулась, ощутив мокрую тряпку на лице и дурной запах изо рта мисс Нэш на веках. Эбби почувствовала, как ее поднимают с земли.
– Можешь остаток дня провести дома, – объявила мисс Нэш. Звуковая дорожка снова включилась в голове Эбби. – Дойдешь домой без посторонней помощи?
– Да, мэм.
Эбби жила неподалеку от школы, буквально за углом.
– Маме скажи, что ты немного перегрелась на солнце. – Твердые фальшивые белые зубы мисс Нэш сверкнули в улыбке.
Уткнув руки в бока, миссис Хендерсон дождалась, когда Эбби поднимется по ступеням и войдет темный прохладный коридор.
– Опять подралась? – спросила она. – Мисс Нэш звонила и сказала, что отправила тебя домой и что ты сама все расскажешь.
Миссис Хендерсон подтолкнула дочь вглубь коридора.
– Я упала в обморок, мама.
Хмурые брови матери расправились.
– Ой, я сейчас чего-нибудь принесу. Иди приляг.
Эбби выплюнула в стакан почти весь молочно-белый раствор нашатыря, перевернулась на живот и лежала, ничего не говоря, пока миссис Хендерсон не вышла из комнаты.
Когда дверь со скрипом закрылась, Эбби опустила веки. Ее трясло под простыней, комок воздуха взбирался вверх по дыхательному горлу, и ей пришлось открыть рот, чтобы выпустить его наружу.
«Господи, – молилась она про себя, – сделай так, чтобы его не было! Я все сделаю, лишь бы его не было!» Тяжесть, лежавшая на плечах, постепенно перетекла в руки. Колени и бедра болели. «Прошу тебя, Господи, дай мне умереть. Я не хотела. Я не знала». О, Боже! Ее отправят в Мобил, и она никогда больше не увидит своих близких.
У них в городе когда-то жила девочка Эймсов. Эймсы уехали из округа Мейбен, и больше их никто не видел. Хендерсонов знает в округе каждая собака. Им пришлось бы уезжать аж в Барбур. Нет, там жил дядя Дик. Как они будут без нее? Эбби представила себе отца, идущего с работы домой, он озирается на улице в поисках Эбби, потому что она обычно выбегала ему навстречу, но видит лишь вывеску лавки Брентли. Отец входит в дом и снимает соломенную шляпу. «Мать», – зовет он. «Я на кухне, Джим», – отвечает та. Мистер Хендерсон гладит ее, мать плачет. Они вечер за вечером сидят в гостиной одни и гадают, каково там их дочери в Мобиле.
Эбби застонала и выпустила наружу еще один ком воздуха. В уме звенели все подслушанные ею грязные слова – кстати, что они на самом деле означают? Что-что… у нее будет ребенок – вот что. О, Господи, что скажут мама с папой?
А Эд Деннис? Ведь он не хотел, он не стал бы этого делать, если бы знал. До сегодняшнего дня она и не вспоминала о том, как Эд Деннис давным-давно обнимал ее с расстегнутыми штанами. Да нет, это было во вторник на прошлой неделе, после обеда. Они играли в кикбол[14] во дворе, устали и легли отдохнуть за гаражом.
– Эбби, – сказал Эд, – дашь мне посмотреть? Я хочу увидеть, что там у девочек.
Если о них узнают, шериф посадит Эда в камеру с крысами, и все из-за нее. Бедный Эд, он нормальный парень. Они знали друг друга с рождения. Однажды Эд располосовал ногу до середины, и Эбби принесла ему подарок, чтобы быстрее поправлялся. Она мысленно собрала в голове все, что знала о мальчике: отец – хозяин бензоколонки на окраине города, на руке не хватает двух пальцев; мать – назарянка[15]; две взрослые сестры…
Эбби резко перевернулась на спину и стала рассматривать дырки от сучков в синем деревянном потолке. «Сосчитай все трещины, – подумала она, – как в то время, когда болела скарлатиной. Сосчитай все трещины, они превратятся в дни, ребенок выйдет наружу, и тебя поймают». Миссис Ди Пиви, живущая напротив через улицу, побежит к миссис Беркетт сплетничать о позоре Хендерсонов, они будут пялиться на папу, идущего домой из конторы.
Ни с того ни с сего Эбби хихикнула и села на кровати. Она ногой откинула простыню и поднялась. Зачем унывать? Ребенок не появится по крайней мере еще неделю, а когда появится, она спрячет его под домом у основания трубы.
– Мам, мне уже лучше, – крикнула она. – Можно я встану?
– Нет, полежи еще, – ответила миссис Хендерсон из недр кухни.
Эбби снова легла. Напряжение постепенно выползло наружу через кончики пальцев, оставив ощущение усталости. Вскоре она уснула.
Однако уверенность длилась недолго. Разговоры со второй группой в школе подтвердили: если у кого-то рождался внебрачный ребенок, его мать отправляли в приют, а отца беременной лишали его дела. Он нигде не мог найти работу, потому что молва следовала за ним по пятам. Роды? Ой, ну ребенок, ясное дело, растет в животе у матери, а на свет появляется, когда она идет в туалет. И это очень больно. Кстати, ребенка может заделать любой мальчишка старше двенадцати лет.
Отец Эбби не мог взять в толк, что творится с дочерью, почему всего за неделю она стала такой хмурой и надутой. А если не слонялась без дела, то сидела за гаражом. Когда он звал ее, у Эбби был вид побитой собаки.
– Ох, знаешь, в чем дело, Джим? – сказала миссис Хендерсон. – У нее месячные недавно начались, она еще не привыкла.
– Ты же ей все объяснила? – Джим Хендерсон считал, что разбирается в женских делах, но он никогда не видел, чтобы кто-то реагировал так, как Эбби.
– Вроде бы объяснила…
Когда Эбби впервые услышала новость, она сначала не поверила, потом пришла в ужас. Мать усадила ее на кровать и сказала, что так будет каждый месяц. Эбби от испуга не решалась задавать много вопросов, а мать объясняла только то, о чем она спрашивала. Джим Хендерсон с усмешкой вспомнил, как дочь пришла к нему проверить полученную информацию. С трудом ему удалось убедить дочь, что это естественный процесс, что он происходит у всех девочек и что Эбби не обязательно прекращать игры в мяч – просто надо быть немного осторожнее.
– Вот ты наконец и выросла, – добавил он.
– Если так будет всегда, я не хочу быть взрослой! – крикнула Эбби и выбежала вон. В тот вечер перед ужином Джим Хендерсон обнаружил дочь скорчившейся у стенки за гаражом. Ее пришлось долго уговаривать вернуться в дом.
Вдобавок ко всему в школе все знали, почему она пропустила один день. Когда на переменке Эбби отказалась играть в таунбол, Эд Деннис ухмыльнулся и что-то шепнул Раймонду Уолтерсу. Раймонд рассмеялся и посмотрел на Эбби.
И вот она сидит изо дня в день в классе и вяло смотрит на оранжевые вырезки, приклеенные к школьной доске какой-то шестиклассницей, которой давно и след простыл. Юбка Эбби покрылась полосами грязи там, где она вытирала об нее руки – у нее постоянно потели ладони.
Она находила покой в чистилище между бодрствованием и сном, но стоило ей полностью проснуться, как ад возвращался и вновь зиял перед ней. Иногда в течение дня, на уроке истории или во время игры с мячом, Эбби удавалось отвлечься. Каждую субботу после обеда, превратившись в Хута Гибсона[16], она опять забывалась, но после того, как на экране исчезали последние кадры, ад снова был тут как тут.
Мейбел говорила, что за городом есть врач, который за пятьдесят долларов мог положить тебя на кухонный стол и разрезать живот, однако где взять такие деньжищи? Эбби вспомнила, что в воскресенье преподобный К У Тейтум упоминал в проповеди «продажных женщин» и закончил призывом: «Матери, предостерегайте своих дочерей! Дщери, слушайтесь своих мам!»
Каждое утро, просыпаясь, Эбби проверяла, не родился ли ребенок, и, молясь, мяла себе живот, чтобы он быстрее вышел. Она черпала во второй группе все новые сведения. Иногда они обнадеживали: у ждущей ребенка женщины распухает живот, и ее иногда мутит. Живот Эбби был настолько плоским, что кости таза торчали наружу. Иногда немело под ребрами, но в остальном она чувствовала себя нормально. Некоторым ребенка вырезали из живота в больнице; впрочем, такое было по карману только богатым. Ребенок созревает девять или десять месяцев, или даже год – эта новость радовала больше всего. По крайней мере, у Эбби в запасе оставалось еще много времени.
Насколько ей было известно, ни мать, ни отец ни о чем не подозревали. Эбби живо вообразила ужас на лице отца после ее признания – чего доброго запрет ее в гараже и уморит голодом, а шерифу скажет, что она потерялась и ее нашли только через три дня уже мертвой. Или задушит подушкой. Нет, он не такой. Он просто отправит ее куда-нибудь подальше.
– Папа, – спросила Эбби однажды вечером, когда пришла за пятицентовой монеткой на мороженое, – как это называется, когда убивают ребенка?
Она бросила взгляд на свод законов штата Алабама на полке кабинета.
– Так и называется – убийство.
Джим Хендерсон отложил газету и уставился на дочь.
– За это сажают в тюрьму, верно?
– Разумеется. А могут и на электрический стул посадить. – Между густыми черными бровями отца пролегла складка. – Убить ребенка, Эбби, – то же самое, что убить взрослого.
– Да, папа. Просто я тут кое о чем подумала…
– Сдается мне, что ты последнее время думаешь о странных вещах, – сказал отец, решив, что пора, пожалуй, выяснить, в чем дело. – Что с тобой происходит? Ты хандришь уже несколько недель. Не ешь, стала похожа на огородное пугало, грубишь матери, совсем от рук отбилась. Смотри у меня, а то взгрею ремешком по попе.
Он зашуршал газетой. Уродится же такое чадо.
– Да, папа. – Эбби потупилась.
– Ладно, иди побегай. Я занят.
Эбби пересекла небольшую зеленую площадь перед кабинетом доктора Симмонса. Остановившись на пороге, она тряхнула дверь с проволочной сеткой.
– Эй, дядя Чарли!
Доктор Симмонс обернулся.
– Ты вовремя пришла. Присмотри за кабинетом, Эбби. У меня и мисс Меттс вызов на дом.
Эбби почесала нос пальцем.
– Надолго?
– Не знаю. Если не вернемся к пяти, просто захлопни дверь.
Доктор Симмонс порылся в кармане, нашел четвертак и громко шлепнул им о стол.
– Пока. Только без баловства.
Когда доктор Симмонс и медсестра сели в машину, Эбби соскочила с плетеного кресла. Она любила исследовать выдвижные ящики с белым перевязочным материалом и трогать сверкающие инструменты и трубки в стеклянном шкафу, однако на этот раз она вытащила оправленный в красную кожу том под названием «Женские болезни» и начала листать страницы. Перед глазами замелькали картинки женщин со вздутыми животами, каких-то штук, похожих на щипцы для льда, длинных тонких ножей и окровавленных ран. Эбби бросила книгу, подбежала к черному входу и свесила голову над перилами лестницы. Вытерев рот, она бегом вернулась домой и просидела за гаражом до наступления темноты.
Идея пришла Эбби в голову однажды после обеда, когда мистер Хендерсон послал ее за льдом. Таща за собой тележку, она взглянула на городской резервуар для воды, самое высокое сооружение в округе Мейбен. Эбби на минуту сдвинула брови, потом пощупала живот. Подружки говорили, что сердцебиение ребенка можно заметить на ощупь. Под пальцами стучал ее собственный пульс – отрицать бесполезно, вот он, ребенок. От него невозможно избавиться. Эбби столько раз лупила себя по животу, а дитя отказывалось выходить наружу, пока окончательно не созреет. Мейбел сказала: если начнет выходить, сразу заметишь. Но никакого ребенка не будет, если…
Эбби внимательно рассмотрела бак для воды, серебристо-розовый в лучах послеобеденного солнца, с надписью на боку «Водоканал округа Мейбен». Бак покачивался. Эбби подвела тележку к основанию сооружения и встала на нижнюю перекладину лестницы. Хватаясь за тонкие стальные боковины, она начала быстро подниматься. Если делать это медленно, на подошвах останутся алые рубцы – перекладины раскалились на солнце. На полпути Эбби посмотрела вниз – земля шевелилась, потом глянула вверх – бак все еще покачивался. Закрыв глаза, она продолжала подъем, пока не уткнулась головой в ограждение платформы.
Весь город был виден отсюда как на ладони. Белый купол здания суда возвышался над унылыми дубами, толь на крыше дядиной приемной покоробился и потрескался от жары, площадь толпой обступали крытые железом лавки. Слева виднелся ее дом, на песчаном дворе росли мелии, рядом со старым гаражом примостилась детская беседка. Эбби показалось, что она увидела на улице мистера Бена Уоттса, но точно сказать было трудно.
«Мейбел говорила, что перед родами живот должен болеть, – вспомнила Эбби. – Когда заболит, можно сюда вернуться. Обо мне, конечно, будут горевать, но в Мобил я ни за что не поеду». Она хихикнула. От навернувшихся слез площадь приняла чудаческий вид, стала расплываться. Эбби вытерла глаза. Летящий на полной скорости жук врезался ей в щеку. «Черт!» – воскликнула она и вытерла зеленую слизь рукавом.
На ее похоронах в методистской церкви будет полно народу – Хендерсонов знал весь город. Хоры, орган и мисс Еву Килпатрик прикроют от глаз прихожан листьями смилакса, а мистер К У Тейтум будет читать проповедь низким голосом с подвыванием. Родные молча пройдут мимо открытого гроба, чтобы взглянуть на нее в последний раз. По кивку отца крышку закроют. Двоюродные братья вынесут ее из церкви, почетный эскорт возьмет венки, прихожане встанут и по одному разойдутся, но навсегда запомнят:
Эбби Кэтрин Хендерсон
Род.1926 – ум. 1938
Когда наступает смерть? Когда ты еще падаешь или когда врезаешься в землю?
Наверняка когда врезаешься в землю. Желто-зеленая короткая трава внизу выглядела мягкой, как расстеленное на земле лоскутное одеяло. Странно: трава всегда расходится кругами от песчаных участков.
Когда Эбби решила спуститься, небо уже начало темнеть. Слышны были только ее тяжелое дыхание да стук голых подошв о перекладины лестницы. Спустившись, она попрыгала по очереди на каждой ноге, чтобы ступни и ноги привыкли к земле.
По дороге домой Эбби улыбалась. Когда ребенок начнет выходить наружу, она, как заверила Мейбел, это заметит и у нее будет время.
Эбби подняла несколько плоских голышей и запустила один из них с рикошетом по дороге. Заметив коричневую собаку, она бросила в нее другим камнем. Пес взвизгнул, девочка засмеялась, но тут же тяжело вздохнула. По крайней мере, во время падения ни о чем больше не надо будет думать.
Мой брат был старше меня на шесть лет – стройный мальчишка с каштановыми волосами, которые он начал приглаживать, смочив пальцы, только когда ему исполнилось пятнадцать. Каждый вечер, сидя за обеденным столом в гостиной, я завидовала ему черной завистью, слушая, как он пересказывает школьные события за прошедший день, никогда не забывая упомянуть двух учительниц: мисс Бизи и мисс Максвелл.
Ни одну из них я не встречала лично. Мисс Бизи жила на Горке, а мисс Максвелл с матерью – в алабамской Мексии. Обе приезжали в школу каждое утро на автобусе. От Мейбена, где находились окружные власти и начальная школа, Мексию и Горку отделяло около десяти миль.
Я почти год наблюдала за ними каждый будний день через щель в заборе на заднем дворе. Наш дом был расположен за углом от школы – достаточно близко, чтобы слышать звонки на уроки, перемены и обеденный перерыв. Я смотрела в промежутки между досками забора на красные, коричневые и желтые фигурки детей, игравших во время перемен и в полдень на спекшейся глиняной поверхности школьного двора. Иногда из дверей одновременно появлялись два темных женских силуэта и расхаживали по бетонному тротуару перед зданием школы. Женщины, очевидно, присматривали за детьми; временами то одна, то вторая поднимали руку, и ребенок, отделившись от группы, подбегал к ним. Они проводили вместе некоторое время, после чего ребенок возвращался к игре.
На Рождество я запросила и получила в подарок от взрослой сестры, которая жила в Бирмингеме, игрушечный бинокль. Биноклю хватало мощности, чтобы приблизить лица на школьном дворе, и я почти все время сидела, нацелив линзы на дверь школы в ожидании, когда в окулярах, слившихся перед глазами в один яркий круг света, появятся мисс Бизи и мисс Максвелл. Мой брат Эдвин сказал, что мисс Максвелл преподает первоклашкам и будет моей училкой, когда я пойду в школу, но мисс Бизи я увижу только после перехода в пятый класс. В прошлом году мисс Бизи преподавала в классе Эдвина.
– Есть кое-что поинтересней, Доди, – сказал он. – Подожди, пока не перейдешь в седьмой. Там будет свой классный руководитель, но занятия будут проходить в разных помещениях.
В классе мисс Максвелл мне предстояло провести долгий неторопливый год, что скрашивало ожидание встречи с мисс Бизи. Однажды, наблюдая в бинокль, я увидела, как мисс Максвелл посмотрела по сторонам и достала из черной сумочки компактную пудру и золотистую трубочку. Похоже, это была губная помада «Тэнджи». Точно такую я нашла в старой коробке, оставленной моей сестрой в ящике комода, стоявшего в гостиной. Мисс Максвелл поднесла пудреницу к лицу и подвела помадой губы, после чего крепко их сжала. Губы стали пухлыми и розовыми.
Мисс Бизи втыкала в каштановые волосы, уложенные в высокую прическу, два желтых карандаша. Брат объяснил, что карандаши не дают прическе рассыпаться.
– Как-то раз она забылась, вытащила один карандаш, и все волосы упали вниз, – сказал он.
Мисс Бизи была худа, и платье болталось на ней, как на вешалке. Мисс Максвелл казалась меньше ростом, но если бы мисс Бизи вместо высокой прически носила челку, то они были бы примерно одинаковой высоты.
До того, как сестра подарила мне бинокль, мисс Бизи и мисс Максвелл были для меня не более чем двумя темными фигурами, вместе выходящими по утрам из автобуса, медленно расхаживающими по тротуару, иногда по одиночке, иногда парой, или бегавшими в уборную во дворе. Мисс Максвелл ходила туда каждое утро в десять часов, чтобы покурить, – я видела синие струйки дыма, поднимавшиеся кверху из вентилятора туалета. Мисс Бизи выжидала до полудня. Кроме меня, вероятно, ни одна живая душа в городе не знала, что мисс Максвелл курит, но я про себя поклялась, что не выдам ее тайну, она могла рассчитывать на мое умение хранить секреты. Может быть, когда я пойду в школу, она разрешит мне остаться после уроков и вытереть школьную доску, как заставляла делать моего брата, когда он был в ее классе. И тогда достанет сигарету и, подмигнув, скажет:
– Могу поспорить, ты не знала, что я курю. Мы здесь одни, только ты и я, так что пусть это останется между нами.
Закончилось длинное лето, наступило 17 сентября 1932 года, и я достигла школьного возраста. Мисс Максвелл не придется называть свое имя, я первая подойду и скажу, что я ее уже знаю. Расскажу, что раньше видела ее на школьном дворе и что мой брат считал ее любимой учительницей, хотя это, конечно, наглое вранье.
Моя мать решила, что даже в первый день я в состоянии дойти до школы без сопровождения. Она дала мне с собой два больших мандарина из запаса в запирающемся шкафу, справку о прививках и пять центов на молоко.
В классной комнате для первоклашек стояли четыре ряда красно-коричневых парт, железная печь-камин Франклина и две школьные доски с мутными разводами от тряпок. К пяти окнам, расположенным на одной стороне класса, были прилеплены вырезанные оранжевые картинки ведьм и тыкв. Вырезки и оконное стекло пересекали полоски засохшего клейстера. Под окнами тянулась длинная полка, набитая тонкими потрепанными синими книжицами. Перед черной доской стоял большой прямоугольный стол, а за ним восседала худая женщина с широким мясистым носом и черными, но уже седеющими волосами. Кожа на ее скулах была оранжевого цвета – почти под стать вырезкам на окнах. Похоже, она меня знала, потому что подала знак, чтобы я подошла к столу. Я положила справку о прививках поверх стопки белых конвертов.
– Мы еще не начали, – сказала женщина. – Иди поиграй, пока не зазвенит звонок.
– Вы кто? – спросила я.
– Мисс Тернипсид,– представилась она и рассмеялась.– Ты услышишь за год много шуток насчет моего имени[17].
– А где мисс Максвелл? Разве не ей положено здесь быть?
– Нет. Мисс Максвелл вышла замуж. В этом году твоей учительницей буду я. У меня забавная фамилия, и я не обижусь, если она будет тебя смешить.
– Да, мэм. А мисс Бизи все еще здесь? Кажется, она преподает в пятом классе.
– Нет. Маргарет… я хотела сказать, мисс Бизи уехала в Ливингстон, в магистратуру. Ты не знала, что учителям тоже надо учиться?
Где-то в глубине коридора позвонили в колокольчик. Низкий гул голосов, раздававшийся со двора, рассыпался, когда дети вошли в класс, на отдельные фразы. Мои друзья Энн Хайнс, Сара Энн Макколл, Перси Даннем, Джон Хайбарт-младший и Рейфорд Смит бросились к партам у окна.
– Мне тоже займите место! – крикнула я.
Внутри парты было пусто, все покрывал слой пыли. Когда я потерла грубо оструганные сосновые доски, ладонь стала коричневой от грязи. Положив мандарины в парту, я посмотрела по сторонам. Городские дети сидели одной группой. Мне не удалось быстро захватить место, поэтому я сидела с краю, у прохода, по другую сторону которого все парты занимали странного вида девочки в линялых ситцевых платьях и мальчики в застегнутых на все пуговицы рубашках из саржи. Вихры намочены и зализаны, у девочек волосы заколоты толстыми черными заколками-«невидимками».
Прямо за мной сидела Эдди Мэй Оусли, девчонка с окраины города, которая пыталась прибиться к нашей компании; мы ее отшивали и переходили на шепот, когда она подходила близко. Эдди Мэй была на год старше всех нас и считалась бездарью. В 1932 году неудачникам не предоставляли особых привилегий и ставили их на один уровень с начинающими. Меня бесило, что она сидела у меня за спиной, однако ее опыт мог пригодиться.
Я улыбнулась соседке и сказала:
– Привет, Эдди Мэй!
Без видимой причины она хихикнула и засунула пальцы за воротник моего платья. Я взвизгнула от неожиданности. Мисс Тернипсид услышала.
– В чем дело? – спросила она.
– Ни в чем. Просто Эдди Мэй засунула мне за шиворот холодные пальцы, – ответила я.
Мисс Тернипсид нахмурилась.
– Эдди Мэй Оусли, – громко произнесла она. – Ступай в угол. Я не потерплю беспорядка в первый же день занятий!
– Но мисс… – попыталась объяснить я.
На меня не обратили внимания. Хорошо еще, что угол, в который поставили Эдди Мэй, находился у окна, а Сара Энн и Перси Даннем подтвердили, что я была не виновата.
Мисс Тернипсид постучала карандашом по столу, и в классе наступила нервная тишина.
– Сегодня у нас будет легкий день, – улыбнулась учительница. – Отсюда, – она указала на Энн Хайнс, – и до конца – первая группа. Остальная часть класса – вторая.
Весь класс таким образом был четко поделен на городских детей и тех, кто приезжал на автобусе.
Когда первую группу вызвали к доске, я нашла место рядом с Перси.
– К чему это фсе? – слегка шепелявя, спросил он.
– Не знаю, – громко ответила я.
– Тс-с-с! – Мисс Тернипсид приложила палец к губам. Она обошла шеренгу детей и каждому вручила свежий кусочек мела. Затем написала на доске большими округлыми буквами фамилию каждого ребенка. – А теперь обведите свои имена, – приказала она.
Я написала свою фамилию ниже и вернулась за парту. Увидев, что я сделала, мисс Тернипсид вызвала меня обратно. Она подвела меня к доске, по которой скрипели и елозили мелом другие ученики.
– Необязательно показывать всем остальным, какая ты умная. Я попросила
У меня вспотели ладони.
– Да, мэм, – ответила я. – Прошу прощения, я не хотела…
– Обводи! – бросила она.
Я взяла мел и нацелилась на последнюю часть своей фамилии.
– Не так! – резко остановила меня мисс Тернипсид и ткнула пальцем в начало буквы «Н». Палец, когда она его убрала, оставил на доске грязное черное пятно. – Отсюда начинай. Ты что, никогда раньше ничего не обводила?
– Не-а.
– Твоя мама не давала тебе обводить картинки в журналах?
– Не-а. Зато она разрешает мне рисовать.
Мисс Тернипсид строго посмотрела на меня.
– Кто научил тебя писать?
– Мама. Давно уже.
У мисс Тернипсид дернулось горло.
– Ты и читать умеешь?
– Да, мэм, я только не умею…
Учительница села за стол и достала из среднего ящика лист голубой бумаги.
– Передай матери, что так не положено. Ей не следует учить тебя чтению. Ты не должна уметь читать и писать в первый же день школы!
Она с раздражением посмотрела на лист бумаги, схватила авторучку и принялась что-то писать.
– Отдашь записку матери, когда вернешься домой, – распорядилась учительница, свернула листок пополам и протянула мне. – И не вздумай читать по дороге, – насмешливо добавила она.
Мисс Максвелл и мисс Бизи на ее месте поняли бы, что я не смогу удержаться от такого искушения.
Когда дело было сделано, папа сказал, что виновата я, но я по сей день настаиваю: нет, у этой девочки было полное право подстригать волосы так, как она сама захочет. Да, стригла я, однако сделать это меня попросила Матрид. Откуда мне было знать, что я нарушаю Божий закон? В «Кодексе поведения методистско-епископальной церкви Юга» не сказано, что подстригать волосы грешно, и если мистер К У Тейтум утверждает с амвона обратное, то ошибается он, а не я.
Вы, наверное, заметили, что я не поставила точки после инициалов мистера Тейтума – К и У. Я и в этом не ошиблась. Когда мистер К У приехал в Хаттерс-Милл, штат Алабама, в высоком квадратном «бьюике» модели 1929 года с выводком из девяти детей, мистер Эд из редакции «Джорнал» напечатал в газете следующее объявление:
«Мы рады сообщить, что мистер и миссис К.У. Тейтум, а также их дети Ханниил, Иов, Авикум, Матрид, Иезавель, Мария, Эммануил и близнецы Осия и Осанна прибыли из методистской церкви в Дотане. В течение следующих четырех лет мистер Тейтум будет выступать с амвона методистской церкви в Хаттерс-Милл».
Как только мистер К У высадил детей и перенес пожитки в пасторскую резиденцию, он первым делом отправился в редакцию «Джорнал» и попросил мистера Эда никогда больше не ставить точки после К и У, потому что К и У – это не инициалы, а его полное имя. Кроме того, имя Аввакум тоже было указано с ошибкой, что следовало учесть на будущее.
Мистер Эд рассердился и позвонил моему папе, папа был председателем попечительского совета, взявшего на себя заботу о новом проповеднике. Папа попросил редактора впредь быть внимательнее, потому что совету стоило большого труда вытащить пастора аж из Дотана, и не опаздывать на Одаривание преподобного[18] в среду.
В тот вечер я и познакомилась с Матрид. Когда мы с папой поднимались на крыльцо резиденции пастора с кое-какими продуктами, папу кто-то из-под крыльца схватил за щиколотку. Он у меня неуклюжий и потому не удержал равновесие и упал, фунт ирландской картошки рассыпался по всему двору. В этот момент из дома выскочил высокий черноволосый мужчина и загудел басом:
– Как дела, брат Финч? Добро пожаловать! А это маленькая Джин-Луи? Вас уже крестили чудесным святым духом?
Он напугал меня до смерти, и я смогла лишь пролепетать в ответ:
– Да, сэр, когда мне было девять месяцев.
Мистер К У помог папе подняться и, согнувшись в три погибели, залез под крыльцо. Несколько минут оттуда слышалась приглушенная возня, после чего пастор вытащил наружу самого чумазого ребенка, какого мне приходилось видеть, за самые длинные волосы, какие мне приходилось видеть у человека. Мистер К У поставил девчонку по стойке смирно и одной рукой шлепнул ее по щеке, а другой – по попе. Девочка молча снесла наказание. Будь я на ее месте, заорала бы так, что грешникам стало бы тошно в аду.
Закончив экзекуцию, мистер К У воскликнул:
– А теперь марш в дом и повтори вслух три главы из Иеремии, несносное дитя!
Девчонка повернулась, чтобы уйти, но пастор схватил ее за плечо.
– Постой! Ты забыла, как надо себя вести? Матрид, это брат Финч и мисс Джин-Луи Финч. Ты будешь учиться с Джин-Луи в одном классе.
Матрид посмотрела на моего папу. Папа одарил ее благосклонной улыбкой, что твой Иисус, и потрепал по спутанным волосам.
– Ты в каком классе? – сердито спросила Матрид.
– В третьем.
– Хорошо читаешь?
– Да, я в первой группе.
Очевидно, мои слова произвели впечатление, потому что глаза Матрид расширились, и она просияла.
– А я не умею читать, – призналась она.
На неграмотных я обычно посматривала свысока, хотя, конечно, не имела права так себя вести. Со временем я поняла, что люди, не умеющие читать, бывают умны на другой манер. И Матрид, как выяснилось, была одной из них.
Мы зашли внутрь. В гостиной выстроилась шеренга самых странных существ из всех, что мне доводилось видеть: все мальчики (пятеро) – с густыми черными волосами; мне подумалось, что их стригли садовыми ножницами. На каждом – рубаха из саржи, застегнутая на все пуговицы до воротника, но без галстука. Девочки выглядели еще ужаснее: на них были хламиды из ткани, из какой делают мешки для муки. Все платья с длинными рукавами, хотя стояла такая духота, что можно было свариться заживо.
Миссис Тейтум, с красными щеками и руками, стояла в конце шеренги, похожая на бочку. За весь вечер она не проронила ни слова.
В дом пастора приходили все новые гости с подарками, и дети заметно притомились. Еще бы – они простояли на линейке два часа, пока мистер К У вдруг не рявкнул: «Разойдись!»
«Командует, как на плацу», – подумала я и повернулась к Матрид, которая, вместо того чтобы читать Иеремию, липла ко мне, как клещ.
– Как вы здесь живете? – спросила я. – У вас на всех одна ванная комната.
– А-а, когда надо вставать и идти в школу, мы просыпаемся в шесть утра. Первым моется самый старший. Пока я тру спину Ханниилу, он следит, чтобы близнецы справили нужду по большому. Все хорошо работает – старшие заботятся о младших.
– В такой большой семье, пожалуй, по-другому нельзя.
– Да, у мамы с папой и без нас хлопот по горло. Папа проповедует в нескольких церквях, мама вместо него наносит визиты.
Она взглянула на меня так, словно у меня на голове выросла бородавка, и предложила:
– Пойдем, я покажу тебе свою воду.
Я не знала, как реагировать на такое предложение. Матрид взяла меня за руку и провела по узкому темному коридору. Открыв дверь, она вошла в комнату, где все пространство занимали многоярусные кровати-лежанки.
– Здесь мы спим, – сказала она.
Матрид вынесла из кладовки картонную коробку с какой-то надписью. Осторожно опустив ее на пол посреди комнаты, она немного повозилась с грязной бечевкой, не смогла развязать узел и просто-напросто сдвинула его вместе с веревкой в сторону. В нос ударила вонь, хуже которой я ни разу в жизни не чуяла.
В коробке лежало множество бутылок и пузырьков, наполненных водой. Матрид взяла одну их них, с темно-коричневой жидкостью, и сказала:
– Эта самая ценная. Вода из реки Эйвон.
– Где это?
– В Англии, глупенькая. На другом краю Атлантического океана. Я когда-нибудь отправлюсь туда, потому что у них много язычников. Папа говорит, что методистов там не любят, так что, когда вырасту, поеду туда миссионером.
Матрид села на кровать; волосы свисали ей на лицо, как у сумасшедшей. Я не могла оторвать от них глаз.
– Покажи еще, – попросила я.
Она стала доставать бутылку за бутылкой, рассказывая, откуда была взята налитая в них вода. В коробке лежали образцы воды изо всех мест Алабамы, в том числе из артезианского колодца в Хаттерс-Милл, которым славился наш город. Меня так увлекла ее коллекция, что я совсем забыла о неумении Матрид читать. Девчонка оказалась умницей! Она столько знала о разных местах в неведомых краях!
Но я по-прежнему не могла оторвать взгляд от ее волос. Такое впечатление, что их не расчесывали целый месяц, они заслоняли лицо, лезли в глаза, мешая смотреть.
– Матрид, – сказала я, – зачем тебе такие длинные волосы?
Она уставилась на свои коленки и долго молчала. Потом опустилась на корточки и начала складывать бутылки и пузырьки обратно в коробку.
– Я терпеть не могу свои волосы, – тихо призналась она. – Мама не позволяет их стричь. В нашей семье одна я ношу длинные волосы. Ханниила и всех остальных папа стрижет каждые две недели, а ко мне не прикасается. У меня никогда не было нормальной прически.
Глянув на мою челку, она спросила:
– Должно быть, хорошо иметь короткие волосы?
– Да вроде бы ничего. Легче причесываться. Пару раз проведу расческой поутру, и весь день держатся.
Очевидно, я сморозила глупость, потому что Матрид заплакала так, словно слезам не будет ни конца, ни края. Наконец все-таки остановилась и принялась ковырять в носу.
– Почему твоя мама не разрешает стричь волосы? – стараясь принять непринужденный тон, спросила я. Мне не хотелось показаться слишком любопытной, хотя я буквально умирала от любопытства.
– Ну… – шмыгнула носом Матрид, – я в семье первая девочка, и мама дала обет, что ее первая дочь будет носить длинные волосы, потому как у ее покойной сестры волосы были такой длины, что на них можно было сидеть.
– Но причем тут ты? – Я все еще не могла взять в толк, чем руководствовались ее родители.
– Видишь ли, тетя была дурного нрава, мужчины приезжали посмотреть на ее длинные волосы за несколько миль. Она пользовалась ими, чтобы понравиться кавалерам.
Я испугалась, что Матрид засунет палец до самых мозгов, и попросила ее прекратить ковырять в носу. Шмыгнув носом напоследок, она продолжила:
– Моя тетя ужасно себя вела, и мы не могли с ней часто видеться. Хотя ко мне она всегда очень хорошо относилась. Тетя говорила, что я похожа на нее, и привозила мне всякие подарки, браслеты, правда, папа не разрешал их носить. Однажды она заболела и сказала, что ей надо поехать в Мобил. Поехать-то она поехала, однако назад не вернулась. Папа отправился проверить, в чем дело, и выяснил, что она умерла.
– Но ты-то тут причем?
– Мама раз в неделю говорит со мной целый час о том, что я должна быть хорошей девочкой и не грешить, как тетя. Я должна отрастить волосы и занять ее место в мире, но быть хорошей, не такой, как она.
– Какого черта, – сказала я. – Если тебе не нравится…
– Замолчи, Джин-Луи! Если ты будешь продолжать в том же духе, мне придется заткнуть уши. Ты нехорошо говоришь! Если будешь так говорить, лучше сразу уходи.
– Ладно, ладно, я больше ничего не скажу. Просто я не понимаю, почему ты не можешь быть хорошей с короткими волосами. Посмотри на меня. У меня волосы короткие, но я хожу в воскресную школу, в церковь, в лигу. И я не хуже тебя, а, может быть, даже лучше.
– Об этом не тебе судить, – жеманным тоном ответила Матрид. Она подошла к комоду и посмотрела в зеркало, запустив пальцы в волосы.
Господи, мне стало так жалко этого несчастного ребенка. Она опять начала плакать, слезы стекали по свисающим прядям волос и капали на пол.
Я не выдержала. Не знаю, что меня побудило на этот шаг, но мне было достаточно знать, что Матрид ненавидит свои длинные волосы. Невозможно было себе представить, что она всю жизнь проведет с зарослями вереска на голове. Хоть она и не умела читать, о некоторых вещах знала побольше моего.
– У тебя ножницы есть? – спросила я.
– Ага.
Матрид открыла выдвижной ящик комода и достала пару зубчатых ножниц.
– Мама режет ими ткани. Я не знаю, годятся ли они для чего-то еще. Зачем тебе ножницы, Джин-Луи?
– Неважно. Иди сюда, сядь на кровать, я сейчас покажу, зачем.
Матрид плюхнулась на постель и посмотрела на меня снизу вверх.
– Что ты собираешься делать?
– Я их отрежу.
Она не произнесла ни слова – только сидела неподвижно, как памятник на могиле конфедерата. Я захватила в кулак пригоршню волос и чикнула ножницами. Ножницы отрезали пучок волос длиной около фута, оставив красивый зубчатый край. Матрид, видать, носила на голове целую тонну волос, потому что, когда я закончила, она утопала в них по щиколотку.
– А теперь посмотри на себя в зеркало, – предложила я. Прическа получилась славная, только немного кривоватая. Зато короткая, как у меня.
Посмотрев на себя в зеркало, Матрид хихикнула. Она немного попрыгала и пустилась в пляс между койками.
– Ах, я чувствую, будто потеряла сто фунтов веса, Джин-Луи! Больше не надо с ними воевать. Расчесывать волосы – сущая пытка.
– Ну что ж, пытка закончилась.
Я гордилась тем, что доставила Матрид столько радости. Вид ее тоже изменился. Лицо выступило наружу, щеки округлились, обозначился лоб.
В этот момент дверь открылась, и в комнату заглянул мой папа.
– Луи! Пора идти домой, лапочка.
Тут он заметил кучу волос на полу.
– Это еще что?
– Волосы Матрид, – ответила я.
– Ага, я вижу, вы тут играли в салон красоты. Главное, не забудьте убрать за собой.
Услышав в коридоре голос К У, папа сделал шаг в сторону и впустил его в комнату.
– Смотрите, – со смехом сказал папа. – Вы когда-нибудь видели такой беспорядок?
Мистер К У остолбенел. Его глаза вылезли из орбит, лицо начало быстро наливаться краской. Сдавленным голосом он спросил меня:
– Что ты сделала с моим ребенком? Что ты с ней сделала?
Он схватил меня за плечо и начал трясти так, что у меня чуть голова не оторвалась. Я вскрикнула, вырвалась и спряталась за папу. Вцепившись в его пальто, я завопила, чтобы он защитил меня от К У. Папа шепотом попросил меня успокоиться, мол, ничего страшного.
Мистер К У опустился на пол и зачерпнул две пригоршни волос. Поднявшись, он сделал странное движение, словно хотел прилепить волосы обратно к голове Матрид. Затем понял, что из этого ничего не выйдет, повернулся к моему отцу и, задыхаясь, проговорил:
– Ох, языческое дитя! Брат Финч, заберите Джин-Луи домой, поставьте ее на колени и заставьте молиться Господу, чтобы Он простил ее поступок. Заставьте ее молиться всю ночь. Вам невдомек, что она натворила. О, Боже, прости ее, Господи!
Папа стоял и молчал, однако смотрел с прищуром, который, по моему опыту, предвещал вспышку гнева. Наконец он произнес замогильным голосом:
– Брат Тейтум, я не вижу, чего такого ужасного совершила Джин-Луи. Наоборот, я вижу, что она остригла волосы Матрид, которые, на мой взгляд, давно надо было укоротить. Если вам будет угодно, объясните мне, в чем состоит прегрешение Джин-Луи, и я позабочусь о должных воспитательных мерах.
Мне его речь очень понравилась. Еще бы, мой папа адвокат, он умел говорить.
Как ни странно, слова отца заставили мистера К У совершенно потерять голову. Он топал ногами и сыпал цитатами из Библии. «Грехов моих больше, нежели волос на голове моей» звучало особенно часто. Он также что-то твердил о том, что тетка Матрид была в Мобиле дурной женщиной и что Матрид должна занять ее место в мире. Мистер К У вел себя скорее как член секты трясунов, чем пастор методистской церкви. Нам ничего не оставалось кроме как стоять и смотреть.
Услышав обещание мистера К У посвятить происшествию проповедь в следующее воскресенье и вызвать меня, чтобы я извинилась перед всем приходом, папа попросил его замолчать. Он сказал, что нам пора идти, и что он не допустит, чтобы я извинялась в церкви перед общиной за свой поступок.
– Попрощайся с Матрид, – сказал папа. – И пригласи ее к нам в гости.
Я взглянула на Матрид. Она прятала лицо в подушку.
– Приходи ко мне в гости, – сказала я. – Извини, что я отрезала твои волосы.
Всю дорогу домой папа хранил молчание. Он шагал, глядя прямо перед собой, не говоря ни слова, – явный сигнал, что я что-то сделала не так.
Наконец он шумно прочистил горло и сплюнул на тротуар, после чего кашлянул еще раз.
– На самом деле ты виновата, малыш. Тебе не следовало это делать.
– Да, папа, пожалуй, – ответила я, ощущая зияющую пустоту в желудке. – Мне придется просить прощения перед Матрид в церкви?
Папа взял мою ладонь, и мы некоторое время шли, держась за руки. Он долго не отвечал. В ожидании ответа я выдыхала пар в холодный воздух, делая вид, что курю.
– Джин-Луи, – наконец произнес он, – когда ты вырастешь и поступишь на факультет юриспруденции, ты узнаешь, что для определения того, какая из сторон пострадала больше другой, требуется взвесить улики.
Он посмотрел на меня сверху вниз.
– Понимаешь, о чем я?
– Конечно, – ответила я, хотя на самом деле не понимала. Впрочем, тон отца говорил, что мне нечего бояться.
– В этой ситуации, – медленно продолжал он, – вопрос стоит так: кто больше заслуживает упрека – ты или отец Матрид? Ты меня понимаешь?
Я кивнула со всей уверенностью, на какую была способна.
Мы подошли ко входной двери нашего дома, и пока папа открывал ее, я спросила:
– Ты уверен, что мне не нужно будет вставать в церкви и извиняться перед Матрид?
– Нет. Мистер Тейтум не станет тебя вызывать. – Покачав головой, папа распахнул дверь и улыбнулся. – Однако давай пойдем в церковь в следующее воскресенье и послушаем, что он скажет.
Моей подруге Саре Митчелл нынче тяжело мириться с собой. И неудивительно – после того, что она сделала. Она перебрала все оправдания на свете и, пока искала нового психиатра, довела прежнего до изнеможения. Это я посоветовала Саре обратиться к психиатру, понадеявшись, что отвечать на звонки Сары день и ночь придется ему, а не мне. Намедни я поболтала с врачом Сары – ее психиатр, кстати, не мужчина, а пожилая дама, – и та объяснила причину такого поведения моей подруги, но я все равно не поверила. Бедная старушка пожаловалась, что она чертовски устала выслушивать рассказы Сары в три часа ночи о том, как кто-то барабанил в дверь ее квартиры, – по-человечески вполне понятная жалоба, особенно если учесть, от кого она исходила.
Сара, несомненно, была с приветом еще до этого инцидента. Я знала ее много лет, мы вместе учились в университете, и она уже тогда представляла собой диковинное явление – умудрялась с двух бокалов напиться в хлам, рухнуть в беспамятстве на пол, и ничто, даже угрозы исключения, не могло заставить ее подняться. Я не единожды ложилась в кровать Сары, чтобы прикрыть ее отсутствие, когда заведующая женским общежитием приходила посчитать по головам, кто на месте, а кто нет, в то время как моя подруга лежала в отключке у кого-нибудь на квартире. На следующий день она ничего не помнила.
Вдобавок ко всему прочему она самозабвенно сквернословила. Я никогда не встречала человека, столь тонко владеющего языком, как Сара Митчелл, и настолько же бесцеремонно им пользующегося. Деканы, ухажеры, официантки, почтальоны – все, кто попадался Саре под руку, становились мишенью для потока ругательств. Из-за этой привычки ее взял на карандаш декан женского факультета, учащиеся которого ждали, когда наконец появится подходящий предлог для исключения Сары. Со временем так и вышло – ее исключили за бутылку пива. На первый взгляд, не Бог весть какое прегрешение, однако я веду речь об Алабамском университете. Местным юным дамам в течение четырех лет не полагалось пахнуть ничем, кроме «Шанель №5» и «Лавориса»[19].
Как бы то ни было, Сара покинула университет, когда над ней сгустились грозовые тучи. Ее подозревали в обмане, воровстве, ночных визитах в аудиторию Каллоуэй, распущенности и непочтительном отношении к декану женского факультета. Однако доказали только наличие бутылки пива в руках. Разумеется, Саре необязательно было дефилировать с ней по университетской аллее, поступок был легкомысленный, и его хватило, чтобы выставить Сару из университета.
В бешенстве укладывая вещи, она больше всего негодовала, что подлизе Джорджин Фэрклот после того, как ее застукали совершенной голой в гребной лодке на Блэк-Уорриор-ривер, дали всего лишь запрет на полтора месяца покидать кампус, а ее, Сару Митчелл, исключили якобы лишь потому, что у ее отца, в отличие от папочки Джорджин, не было денег. Кроме того, Джорджин состояла в «бета ню». Любая студентка, хотя бы пообещавшая вступить в «бета ню», получала в университете огромные поблажки, ведь этот женский клуб был основан сестрой супруги Джефферсона Дэвиса[20]. Стоило Саре открыть рот, как члены «бета ню» налетали и выкидывали ее вон, словно обжигающий руки кирпич, но если она и обижалась, то не подавала виду. Таким образом она стала самой независимой среди независимых студенток университета.
На втором курсе Сара тайком вышла замуж, что было хуже пьянства, затем развелась, что было хуже выхода замуж. Мужем оказался парень из Бирмингема с большими странностями, ставивший себя выше всех остальных, но главное – выше Сары. Отец Сары помог ей отделаться от брака, так и не признавшись, в какую сумму это ему обошлось. Мистер Митчелл был богат, но даже пять долларов считал большими деньгами, потому что в далеком прошлом познал нужду. Мамочка Сары представляла собой кошмар высшей пробы. Она была из тех, кто ржет во все горло, издавая в конце икающие звуки, напоминающие крик осла, что в некоторых районах штата сходило за воспитанность. Миссис Митчелл, даже не открывая рта, умудрялась дать понять, что все, что ее окружает, включая время суток, неприлично. Она давным-давно в душе признала, что Сара – ее позор и расплата за отдельные акты неприличия со стороны мужа, и относилась к дочери соответственно.
Неудивительно, что Сара уехала в Нью-Йорк, как только закончила школу. Родители в любом случае не потерпели бы ее в своем доме. Они слишком упивались мученичеством, чтобы позволить дочери разрушить этот образ. Люди в родном городке Митчеллов невероятно мило к ним относились; когда стало известно об исключении Сары, ее родители в ближайшие две недели получили больше приглашений на ужин, чем за весь предыдущий год.
Я ничего не слышала о Саре от других или от нее самой целых два года, пока не переехала в Нью-Йорк и не столкнулась с ней нос к носу на Пятой авеню. Вы знаете, как это бывает: рано или поздно на Пятой авеню можно встретить любого знакомого. Короче, мы встретились. Сара приветствовала меня обычными для такого случая вопросами и пригласила к себе домой посмотреть на ее мальчиков.
– На мальчиков? – переспросила я. – Я не знала, что ты опять вышла замуж.
– Я не выходила, – ответила все та же прежняя Сара.
Однако в ее облике что-то неуловимо изменилось. В физическом облике. Сара, конечно, пополнела, что происходит за два года со всеми выпускницами колледжей, и выглядела ухоженнее, чем в былые времена, однако о том, что скрывалось под пальто, было трудно судить. Наконец я поняла, в чем дело, – в ее руках. У нее были большие квадратные кисти рук – как у сборщицы хлопка, по словам самой Сары, – при этом длинные пальцы на концах расширялись, а не сужались. Я впервые с нашего первого знакомства заметила, насколько неуклюже она пользуется руками. Казалось, что Сара испытывает затруднения с самыми обычными действиями вроде извлечения из кармана бумажника для оплаты автобусного билета. Когда было натуральнее согнуть пальцы, она их топорщила. Хотя на улице стоял холод, она время от времени проводила основанием ладони по пальто, словно вытирала пот. Во всех остальных отношениях Сара совершенно не изменилась.
У нее дома меня познакомили с мальчиками. Ими оказались два громадных пса, которых я приняла за мастифов. Сара поправила меня, сказав, что это боксеры. Она снимала двухкомнатную квартиру, сама жила в одной комнате, собаки – в другой. Вдоль стен собачьей комнаты до самого потолка громоздились коробки с кормом. Сара пожаловалась, что псы жрут корм как не в себя и что на их содержание уходит почти вся ее зарплата.
За выпивкой Сара восполнила пробелы. Когда она приехала в Нью-Йорк, то сначала устроилась работать клерком по учету ответов соискателей «мыльных» телевикторин – тех самых, на которых ответ должен состоять не более чем из двадцати пяти слов. Она сняла квартиру вместе с коллегой родом из Албании и его друзьями, в основном выходцами из Центральной Европы. Сара считала, что такой образ жизни ведут большинство обитателей Нью-Йорка. По крайней мере, так она сказала мне. Ей пришлось переехать, когда албанец и его дружки устроили трехдневную разборку, которую в конце концов пришлось разнимать полиции. Сару арестовали за нарушение общественного порядка и вынесли условный приговор. С работы ее, естественно, вытурили, потому что она на ней не появлялась и даже не звонила.
На время поисков новой квартиры Сару приютила Христианская ассоциация молодых женщин, однако она оттуда сбежала и двое суток ночевала на пенсильванском вокзале, потому что ассоциация слишком сильно напоминала ей мистера и миссис Митчелл. В конце концов она нашла работу секретарши, администраторши, кассирши и библиотекарши в некой «организации вольнодумцев», где могла вести дела на свое усмотрение, чем была очень довольна.
Сара все еще работала там во время нашей первой встречи в Нью-Йорке. Я вскоре возобновила контакты с выпускниками университета, окончившими учебу и переехавшими в Нью-Йорк раньше меня, и была принята в «алабамскую тусовку». Я пыталась брать Сару с собой на их вечеринки и сборища, но она воротила нос. Сара заявила, что ей не по пути со стареющими снобами, обожавшими университетские порядки. В конце концов я убедила Сару пойти со мной на один из вечеров, и она классно провела время, но только вот незадача – снова влюбилась в парня, который был мужским аналогом типичной участницы «бета ню». Он наговорил Саре с три короба, хотя вовсе не собирался жениться. В итоге она чуть не покончила с собой. Сара призналась, что хотела засунуть голову в духовку и пустить газ, но не смогла довести задуманное до конца, потому что газ мешал ей дышать.
Пожалуй, короткая интрижка все-таки принесла пользу, так как на некоторое время отвлекла внимание Сары от собак. Я вообще-то не против собак, но мне не нравится, когда боксеры сидят у меня на коленях, обнимают лапами за шею и полностью заполняют собой пространство крохотной квартирки. Очень скоро я поняла, что одно недоброе слово, сказанное в адрес этого зверья, приводит Сару в бешенство, да еще какое! Я рассчитывала, что время смягчило остроту ее языка, но капитально ошиблась – она только расширила словарный запас, включив в него отборные выражения из северных районов Америки. Вы же в курсе: когда начинает ругаться житель Нью-Йорка, уши вянут. По словам Сары, соседка терпеть не могла ее собак и однажды пригрозила вызвать полицию, потому что собаки устраивали жуткий бедлам.
– Можешь себе представить, что я ей сказала, – с чувством произнесла Сара.
Вскоре выяснилось, что у Сары совсем мало друзей или их нет вообще. Она, как любая девушка, умела при желании навести глянец, однако стоило ей пойти на свидание, как она сама же портила всю малину – напившись вдрызг, сначала рассказывала историю своей жизни, потом отключалась, из-за чего теряла все заработанные очки. Подруг, насколько я могла судить, у нее не было вообще, да она, похоже, и не стремилась их завести. Но меня по какой-то причине Сара терпела рядом, а я, жалея ее, подыгрывала.
Тем не менее дружба с Сарой давалась нелегко. Дружить с ней означало выслушивать бесконечные пересказы жалоб на старые обиды. Все ее злоключения были аккуратно упакованы в коробочки с наклейками упреков и разложены по полочкам, и Сара то и дело открывала эти коробки и грызла их содержимое, как собаки грызут корм.
Она завела привычку звонить мне среди ночи, причем основными поводами служили Джорджин Фэрклот, ночь, проведенная в тюремной камере в Монтгомери, когда ухажер Сары врезался в другую машину, или грубое обращение со стороны отца после того, как он выкупил ее у мужа. Проблема состояла в том, что непрерывные монологи Сары не давали мне заснуть до самого рассвета. Когда у меня лопалось терпение и я пару раз вешала трубку, не дождавшись окончания разговора, Сара обижалась и говорила, что меня ни черта не волнует, как много ей пришлось пережить. Я ни разу прежде не сталкивалась с человеком, настолько озабоченным собственной персоной.
Бог ты мой! Я так долго распространялась о Саре, что совсем позабыла рассказать о ее выходке. Это случилось однажды утром несколько недель назад. Сара простыла и не пошла на работу – так, по крайней мере, она утверждает. Я же думаю, что заболел один из ее псов и она осталась дома ухаживать за ним. Примерно в десять тридцать утра кто-то начал бешено колотить в дверь ее квартиры. Сара открыла. На пороге стояла ее соседка миссис Фолмер, с которой Сара как-то раз поцапалась из-за собак. Миссис Фолмер каким-то образом умудрилась поджечь на себе платье – возможно, на него попали брызги горящего жира – и вся была охвачена пламенем. Дело кончилось тем, что Сара захлопнула дверь перед носом у соседки, и от миссис Фолмер в коридоре остались одни угли.
Теперь Сара звонит мне еще и по этому поводу. Нет, честно: она меня достала.
В число многочисленных благ проживания в манхэттенском районе Йорквилл входят несколько крупных кинотеатров, втиснутых в промежутки между сосисочными, бюро путешествий и пивными 86-й улицы, где можно встретить самую утонченную и разборчивую кинопублику Соединенных Штатов.
Директор кинокомпании, распорядившись устроить предпросмотр в одном из здешних кинотеатров, проявит недюжинную смелость. С начала показа фильма не пройдет и десяти минут, а разум директора уже будет сверлить вопрос – что о фильме думают зрители? Молчание означает одобрение. Неодобрение принимает форму множества неопознанных мелких предметов, летящих в сторону экрана. Если кому-то придет в голову глупая мысль занять место в первых рядах, на него сверху посыплется град наполненных водой бумажных пакетов. Лоджии и балконы в таких кинотеатрах поделены на своих и чужих похлеще секций для болельщиков разных команд на стадионе. Достаточно одной курии бросить другой провокационный словесный намек, жест или вздох, как несколько сотен глоток сдержанно ответят на подобную неосмотрительность: «Эй, ну вы там!»
Я помню один обмен репликами между героем, героиней и зрительным залом, который, если верить моим наручным часам, длился одиннадцать минут. По причинам, известным только автору сценария, главный герой был настроен против греха, выпивки, женщин и врагов (фильм был о войне). Чего и говорить: несколько сотен зрителей, услышав об этом, лишь громко хором вздохнули. Главный герой со столь суровыми взглядами, естественно, столкнулся с изрядной дозой того, против чего выступал и, естественно, возникла сцена, в которой он набрался смелости, чтобы поцеловать молодую даму сомнительного поведения (причем в лоб – другого места, как видно, не нашел), но в последний момент струсил. Следуя устоявшейся теории о том, что основной посыл надо как следует закрепить в умах зрительских масс, автор сценария повторил сцену три раза. Он крупно ошибся. Первый облом был встречен коллективным вздохом разочарования; реакция на второй напоминала звук воздуха, вырвавшегося из шины самого большого трактора компании «Интернэшнл харвестер»; третий вызвал синхронные хлопки в ладоши и топот ног, словно стадион подбадривал идущую в атаку футбольную команду. Когда главный герой наконец совершил то, чего уже не чаял совершить, громкое ликование продолжалось до следующей сцены, в которой, разумеется, начался бой.
Едва аудитория успокоилась, как вспыхнул новый кризис, требующий отклика. Герой второго плана, трус по замыслу, во что аудитория ни на минуту не поверила, оказался лицом к лицу с вражеским танком и в одиночку расправился с ним и с экипажем – причем с невозмутимостью, какую можно наблюдать разве что в Калифорнии. После того как в героя второго плана не попали из танковой пушки и пулемета с расстояния примерно в 20 ярдов (молодчина воспользовался старым индейским фокусом – прыгал из стороны в сторону, чтобы сбить неприятеля с толку), он подполз к танку сзади и – хотите верьте, хотите нет – засунул громадный камень в катки гусениц, заставив монстра остановиться. Затем с хладнокровием, не имевшим прецедентов со времен марша генерала Шермана к морю[21], мнимый трус открыл люк танка, бросил внутрь гранату и снова закрыл, навалившись на крышку люка всем телом.
Ничуть не пострадав от взрыва, герой второго плана спокойно пересек минное поле и взвалил на плечо своего менее удачливого собрата, главного героя. Последний долго лежал на земле, сожалея о своей борьбе с грехом, выпивкой, женщинами и врагом. Думаю, что я не ошиблась, потому как он выражал свои чувства жестами. Чувства и жесты аудитории тоже не отличались двусмысленностью: для восстановления порядка потребовалось совместное вмешательство администрации кинотеатра и наряда полиции.
В течение нескольких последних месяцев на 86-й улице играют в новую игру, помогающую привлекать внимание аудитории к творчеству сценаристов. Я не уверена, что она пришлась мне по вкусу. Эта забава, похоже, снижает градус общего веселья, потому что аудитория слишком внимательно вслушивается в реплики героев и забывает следить за происходящим на экране вопреки моим попыткам делать обратное. Однако поветрие подхватило и увлекло меня помимо моей воли. Я имею в виду состязание по привязке названий целой серии кинофильмов к их содержанию. Названия картин частенько наводят на мысль, что вице-президент кинокомпании выдергивал их наугад из Пятикнижия. Хотя загадочность названия уже много веков служит затравкой для внимания, я считаю, что Голливуд должен все же ответить за то, что вопрос окончательно вышел из-под контроля.
Игра на 86-й улице началась с фильма «Великий и могучий». Поначалу все происходило довольно безобидно: несколько человек, включая меня, услышали реплику с балкона.
– Они все великие, а когда же покажут могучих? – спросила какая-то девушка своего спутника.
До окончания сеанса на балконе образовался небольшой остров тишины: народ внимательно слушал, чтобы не пропустить ответ на заданный вопрос. Мы так и не получили его.
С каждым новым названием по принципу «что-то и что-то» игра в кинотеатрах на 86-й улице закипала вновь, пока на верхних ярусах не достигалось полное единодушие. Первые несколько раундов мы проиграли. Хотя Голливуд не может похвастать, что они так задумали, «Гордецы»[22] всех оставили с носом – ни в диалогах, ни в игре актеров, ни в работе оператора, ни в общем настрое фильма не было ровным счетом ничего, оправдывающего название. Голливуд обставил нас еще на два очка фильмами «Дерзкий и смелый» и «Гордый и светский». Положение не изменилось, пока не вышли «Власть и награда».
Я рада сообщить, что, согласно правилам игры, «Власть и награда» принесли нам победу. Правда, Голливуд попытался влепить зрителям затрещину, позволив мистеру Берлу Айвзу[23] заметить в начале первой четверти фильма: «Это та награда, которой ты будешь добиваться, сын мой» или что-то в этом роде. В ложах и на балконе послышалось громкое «уй, ну зачем?», после чего последовали разрозненные комментарии. «Вставили по недосмотру», – говорили одни. «Ты перепутал, Папаша», – кричали другие.
Полное совпадение сюжета и названия фильма долго заставило себя ждать: аудитория (наиболее смиренные члены которой привыкли пить пиво под музыку Гайдна и Шумана) спокойно, не теряя надежды, смотрела, как вредная молодая дама ужасно исполняет на пианино нечто ужасно классическое, приняла без возражений причудливое предположение, будто англичане любят гордость превыше денег, поверила, что пресвитерианцы больше не сжигают людей на кострах, и невозмутимо пересидела намеки на то, что главная героиня является одновременно проституткой и коммунисткой, пока Папаша не подвел черту, заявив, что он креатура Власти. После того как прозвучали эти слова, ликованию на балконе не было конца. Мы победили.
Боюсь только, что надежды зрителей с 86-й улицы в итоге будут обмануты. Фильмов с названиями, стимулирующими работу мысли, выходит все меньше. Сегодняшняя тенденция сводится к тому, чтобы не оставлять у потенциальных потребителей кинопродукции никаких сомнений, – «Десять заповедей», «Атака», «Противоположный пол». Подобные названия, как мне кажется, следствие циклических опасений Голливуда, что публике, если оставить место для ее воображения, будет скучно. Надеюсь, я достаточно показала, что способов развлечения публики намного больше, чем может предполагать такая логика.
Читая «Вэрайети»[24], я наткнулась только на один сценарий, название которого не поддавалось разгадке,– «Коварные и преследуемые»[25]. Если такого рода названиям больше не суждено появляться, позвольте мне включить поток сознания и нижайше предложить несколько названий моего собственного изготовления с соответствующей фабулой. Они помогут поддержать игру и доставить дополнительное удовольствие толпам зрителей, которые, как все мы знаем, в среднем имеют интеллект двенадцатилетнего ребенка. Я не зарегистрировала авторские права на эти названия ни в одной организации, так что можете свободно ими пользоваться.
«Шустрые и мертвые» – вестерн.
«Стук в дверь и нужда» – разоблачение благотворительных афер.
«Наркотик и котик» – медицинская драма.
«Защита и перехват» – фильм об американском футболе.
«Штора и маркиза» – костюмированная драма XV века.
«Гуси и лапчатые» – кинофильм о природе; название можно переделать на «Вальтер и скот».
«Блатная и камерная» – о банде преступников, засевших в филармонии.
«Монтгомери и клифт[26]» – о похищении пиджака.
«Веселые и готовые» – о пьянстве в маленьком городе.
«Битый и час» – о боксерском марафоне.
«Косой и Лапый» – сказка.
«Ватер и клозет» – сюжет можете придумать сами.
Этих предложений Голливуду должно хватить надолго, но, если будет мало, я советую киноначальству провести опрос зрителей с 86-й улицы – они подкинут еще идеек. Должны же эти люди получить награду за свои старания.
Согласилась я по единственной причине: Джеральд Грей и его жена – мои лучшие друзья, и я пообещала помочь Джеральду, но второй раз ни за что на это не подпишусь. Я имею в виду, на помощь в подготовке показа мод. Джеральд чем-то там занимается в шоу-бизнесе. Нет-нет, Джеральд конкретно занимается шоу-бизнесом, просто я толком не знаю, чем именно. Знаю лишь, что он пишет сценарии и организует показы мод, получая за это кучу денег. Мы никогда не обсуждали его работу, поэтому я понятия не имела, что из себя представляет шоу мод, пока в один прекрасный день Джеральд не позвонил мне и не попросил помочь девушке, занимавшейся у него освещением. Я была рада услужить.
Мы договорились, что я встречусь со светотехником Клэр Уотерс на Девятой авеню в районе сороковых улиц у странного вида магазинчика, расположенного возле полицейского участка. Джеральд сказал, Клэр сама расскажет, что делать.
Клэр мне сразу понравилась – пухленькая, веселая, одетая во фланелевые слаксы цвета мокрого асфальта и зеленую рубашку в клетку.
– Я ужасно рада, что ты пришла, – сказала она. – Ты окоченеешь со скуки, но очень мне поможешь, если просто посидишь в машине вместо меня, пока я буду выполнять поручения. Ты ведь умеешь водить машину?
– Да, но я никогда не водила в Нью-Йорке. Честно говоря, не сидела за рулем уже несколько лет.
– Ай, тебе вряд ли вообще придется водить. Мне всего лишь нужно, чтобы кто-нибудь посидел в машине на случай, если ее надо будет передвинуть. Не волнуйся. Да где же этот пикап?
– Какой пикап?
– Пикап, который должен все это забрать. – Клэр указала на груду каких-то черных громоздких причиндалов, смахивающих на железнодорожные сигналы. И, понизив голос, добавила: – Я тут решила схитрить, если ты еще не поняла.
– А-а, – кивнула я с понимающим видом.
– Все это я должна доставить в бальный зал так, чтобы никому не попасться на глаза.
Клэр нахмурилась и потерла нос.
– Ты украла эти вещи? – не поняла я.
Она затрясла головой.
– Нет, это все из-за профсоюза.
Клэр вышла из магазина на тротуар и посмотрела в восточном направлении, потом в западном. Я подошла к ней, но посмотрела прямо – на полицейский участок.
У входа в участок с эпатажной надменностью расхаживали несколько пожилых мужчин. «Такие же, как перед зданием суда в Монтгомери», – подумала я. Умудряются создавать впечатление, что все еще при делах, хотя сами на пенсии. Говоря друг с другом, с важным видом склоняют голову набок. Один из них заметил меня и Клэр и что-то сказал спутникам. Те обернулись и посмотрели на нас. Ко входу подошли двое полицейских с двумя мужчинами без шляп, одетыми в легкие костюмы с мощными подплечниками.
– Сопровождают людей, вызванных на процесс по обливанию кислотой, – объяснила Клэр. – Давай вернемся в магазин.
– Я подожду пикап на улице.
Дедки сгрудились в кучу, но разошлись в стороны, когда подъехала полицейская машина, из которой вышли еще три пиджака с высоко поднятыми плечами. Престарелые зеваки проводили их взглядом до дверей участка.
Я разгадала загадку: по моим сведениям, случаев обливания кислотой не было уже несколько лет. Зато кислоту плеснули в лицо герою фильма «Призрак Оперы». Фильм как раз шел на 86-й улице. Будь полиция поумнее, она прочесала бы в поисках преступника Йорквилл. Идею злоумышленник наверняка почерпнул из фильма. Блестящая дедукция!
Пока я раздумывала, не поделиться ли догадкой с полицией, вернулась Клэр.
– Три тридцать уже, – заявила она. – Черт! Последнюю ночь я не ложилась как раз до трех тридцати.
– Тебе все время приходится так работать?
– Да. Целый день занимаюсь этой фигней. Жду пикапы. Потом весь вечер устанавливаю то, чего прождала весь день.
– Как ты думаешь, я смогу вернуться в свою квартиру к пяти? Я должна переодеться и пойти на ужин.
– О, да. К пяти будешь дома. Не волнуйся. Не сбегаешь ли за угол и не возьмешь ли нам кофе? И сэндвич для меня захвати, хорошо? Я со вчерашнего дня ничего не ела.
До ближайшей закусочной пришлось идти два квартала. Я наудачу решила, что Клэр должны понравиться ветчина и черный кофе. Я не угадала, но у продавца в магазине осветительных приборов нашлись банка молока и кубик сахара, которые он отдал Клэр. Насчет ветчины она сказала, что с голодухи готова жевать даже обувную кожу.
Когда прибыл пикап, Клэр скомандовала грузчикам «Поосторожней там!», а мне «Пошли!» У Клэр получилось пронести осветительное оборудование в зал для танцев, не привлекая чужого внимания, потому что сама она даже близко не подошла к залу. Мы отправились на стоянку на 46-й улице. Она вела машину в плотном движении Вест-Сайда так лихо, что я сидела, зажмурившись, пока мы не добрались до перекрестка 23-й улицы и Шестой авеню. На 23-й улице она остановилась прямо под знаком, запрещавшим стоянку после 16:00. Я посмотрела на свои наручные часы. Они показывали пять минут пятого, хотя вечно спешили.
– Меня не будет максимум десять минут, – объявила Клэр. – Лучше посиди пока за рулем.
– Но знак… – начала было я с тревогой в голосе.
– А-а, полиция сюда никогда не заглядывает. Если кто-то появится, скажи им, что я всего на минутку выскочила. Да ты и сама знаешь, что делать.
– Но как же…
Клэр уже вылезла из машины на тротуар и быстро скрылась в подворотне. На мгновение высунув оттуда голову, она крикнула что-то неразборчивое и снова исчезла.
Я сидела и ждала. Машины одна за другой отъезжали от бордюра, пока эта сторона 23-й улицы не опустела на всю обозримую длину.
Естественно, вскоре появился полицейский на мотоцикле. На нем была черная кожаная куртка, приплюснутая фуражка, кавалерийские брюки и краги. Он выполнил маневр, который в шоу-бизнесе, кажется, называют «второй просмотр», – проехал мимо машины Клэр до конца квартала, внезапно остановился, развернул мотоцикл и направился прямо ко мне.
Подойдя к машине, он прикоснулся к фуражке и спросил:
– Вы видите этот знак, мисс?
Так как знак находился не более чем в трех футах от моего носа, я ответила «да», однако сказала, что жду одну даму, на минуту заскочившую в соседнее здание.
– Вас что-то не устраивает? – спросила я.
– Вы умеете водить?
– Да. Но я получила права в Алабаме.
Патрульный рассудил, что любой, кто научился водить машину в Алабаме, в состоянии делать то же самое в Нью-Йорке. Я попыталась объяснить, как глубоко он ошибается, но не преуспела.
– Сделайте вот что, – предложил полицейский. – Покружите вокруг квартала, пока она не выйдет.
Он на что-то резко нажал ногой, и мотоцикл затарахтел.
Патрульный медленно отъехал; в зеркало заднего вида мне было видно, что он остановился и выжидает. Вероятно, решил довести дело до конца.
Когда я выжала сцепление и протянула руку к рычагу передач, пальцы уткнулись в пустоту, а левая нога чуть не продавила пол насквозь. Машина была той модели, что по нажатию кнопки сама все делает за тебя, если знать, как и что нажимать. Я в панике осмотрела приборную панель и обнаружила небольшой прямоугольник, в котором помещались несколько кнопок с надписями N, Dr, R и другими символами. Я всегда быстро соображаю в критических ситуациях и немедленно поняла, что кнопки обозначают главные функции коробки передач, если она вообще существовала, и что передачи должна автоматически переключать какая-то фигня под капотом. Я повернула ключ, нажала N и надавила на педаль газа. Двигатель завелся. Я выжала газ, мотор недовольно зарычал, но машина не сдвинулась с места.
N – это нейтралка, сообразила я. Значит R по идее означает «Ride» – «Ехать».
Увы, буква R означала «Reverse» или заднюю скорость. Хорошо еще, что полицейский больше не торчал сзади. Наконец, сделав мысленную пометку обратить внимание «Крайслер корпорейшен» на эту инженерную двусмысленность, я нажала правильную кнопку и покатила вперед. Мне удалось доехать до перекрестка Седьмой авеню и 23-й улицы, где еще один полицейский сказал, что там нельзя делать правый поворот, потом добралась до перекрестка без полицейских, свернула направо и нашла улицу, откуда можно было повернуть в восточном направлении. Улица оказалась кошмарно узкой.
Я могу, не застряв, пересечь песчаное русло ручья, проехать по пастбищу с пеньками, не продырявив бензобак, или стрелой пролететь по открытому хайвею, но я не могу преодолеть высокий мост или спуститься по узкой улице, не потея и не дрожа всем телом.
Когда я вернулась на первоначальное место стоянки, у меня со лба и с ладоней капал пот. Клэр все еще не появилась. Я сделала еще один круг и, вернувшись во второй раз, решила во что бы то ни стало остановиться.
Решено – сделано. Не прошло и пяти минут, как мой друг мотоциклист снова явился по мою душу.
Он вонзил в меня строгий взгляд.
– Разве я не просил вас не стоять в этом месте?
– Просили. Я уехала, а сейчас вернулась.
– Соскучились по этой штуке? – Он помахал у меня перед носом блокнотом с бланками штрафов.
Мне вдруг вспомнилась строчка из одного романа викторианской эпохи. Она была сформулирована столь безупречно, что изменила судьбу главной героини, поэтому я, немного опустив веки и уткнувшись взглядом в руль, тихо произнесла:
– Сэр, почему вы так резки со мной? Ведь я делаю все, что в моих силах.
Увы, апелляция к состраданию ни к чему не привела. Полицейский сунул руку в нагрудный карман куртки, достал авторучку и начал заполнять бланк, которым только что махал передо мной. Он не успел закончить, когда появилась Клэр с недоеденным массивным сэндвичем в руках.
– Где ты была? – спросила она. – А он что здесь делает?
– Угадай, – ответила я.
Клэр откусила от сэндвича и обошла вокруг машины, остановившись перед полицейским. Тот посмотрел на веселое лицо моей знакомой и сказал:
– Я не хочу вас штрафовать, мадам. Садитесь в машину и уезжайте. Хорошо?
– Конечно! – просияла Клэр. – Спасибо!
– Где
– Я тебя не увидела, когда вышла, вот и забежала в закусочную.
Мы как раз мимо нее проезжали. Закусочная находилась на расстоянии четырех домов от того здания, куда Клэр приехала по делам.
– И купила сэндвич, – закончила она. – Я жутко разволновалась, а когда я волнуюсь, на меня нападает жор. Я вечно что-нибудь жую.
– Из-за чего ты разволновалась?
Она сказала, что из-за костюмов.
– Я думала, что ты осветитель, – сказала я.
– Да, но и этим тоже приходится заниматься. Нам здесь надо захватить кулисы. – Она остановила машину. Мы все еще не покинули 23-ю улицу. – Чем только не занимаюсь.
– Клэр, я не намерена повторять этот номер еще раз. Здесь нельзя парковаться.
– Всего на минуту. Их контора на первом этаже.
Нас обслуживал высокий светловолосый парень, он вышел из здания и помахал нам, подавая знак, что здесь нельзя останавливаться.
– Выпишут штраф в мгновение ока, – сказал он. – Езжайте за угол, потом поверните направо и остановитесь, не выключая двигатель. Там вас не тронут.
Негр и светловолосый парень вынесли длинные тонкие задники кулис и привязали их жидкой бечевкой к крыше автомобиля.
– Не оторвутся, – заверил негр. – А если оторвутся, вы сразу заметите.
– Спасибо, Бойд, – поблагодарила Клэр. – Сколько сейчас времени?
Мои часы показывали без десяти пять.
– Не волнуйся, – успокоила меня Клэр. – Я тебя доставлю домой к пяти.
Непонятно почему Клэр при первой же возможности повернула в восточном направлении, выехала на Третью авеню и двигалась по ней до 42-й улицы, затем повернула на запад на 42-ю улицу и доехала до Бродвея, где повернула на север.
– Здесь есть одно местечко, – сообщила она, – где делают лучшие сэндвичи с яйцом и помидорами в Нью-Йорке. Если только я его найду. Нужно их попросить, чтобы не закрывались, пока я не приеду. Кажется, они заканчивают только в полшестого, но я не уверена.
– Адрес знаешь?
– Перекресток Девяносто первой и Первой. Вот это место.
Она остановила машину на автобусной остановке.
– Клэр!
– Да не дергайся ты.
Когда я волнуюсь, я не чувствую голод, а скрещиваю руки на груди и прижимаю их к телу. Как только я захотела это сделать, выяснилось, что мои руки уже скрестились и прижались к телу без моего участия.
Трафик был просто жуткий. Подъехал автобус; он вильнул в сторону, чтобы не столкнуться с нашей машиной. Я боялась смотреть в лицо водителю и пассажирам.
Клэр вернулась с сэндвичем и хорошими новостями.
– Они еще не закрываются.
Кое-как мы добрались до Центрального парка. Правда, по дороге туда Клэр чуть не въехала в лошадь, запряженную в двуколку. Возница крикнул: «Чтоб вы провалились!» Клэр вела машину одной рукой, а на другой балансировала сэндвич, чтобы с него не упало яйцо.
– Ты из-за этого волнуешься? – спросила я.
– Из-за вождения? Не-ет, из-за работы. Сама не знаю, зачем я на нее устроилась. Столько всяких мелочей, сегодня опять весь вечер буду занята. У тебя племянники есть?
– Трое.
– У меня новый появился. Две недели от роду, а я его еще не видела. При этом брат живет от меня всего в восьми кварталах.
Мы очутились в бестолковом месте – на перекрестке сразу нескольких улиц. Клэр зажмурила глаза и нажала на газ. Когда мы преодолели участок без происшествий, она снова открыла глаза и заявила:
– Я всегда так делаю. Работает безотказно. Нет, это все из-за мелочей. Господи, я опять есть хочу.
– Ты куришь? Курение, говорят…
– Ой, нет. Грязная привычка. Извини…
Я как раз прикуривала новую сигарету от окурка старой.
– Ты права, – ответила я.
– Где ты живешь?
– Перекресток Восемьдесят первой и Йорк-авеню.
– Лады. Я могу высадить тебя на углу Восемьдесят шестой и Третьей, а оттуда молнией на Девяносто первую.
– Годится.
Остановившись на углу 86-й улицы и Лексингтон-авеню, Клэр сказала:
– Большое спасибо за помощь. Ты даже не представляешь, как сильно мне помогла. Можно тебе еще раз позвонить?
– В любое время.
– Сколько сейчас?
– Двадцать минут шестого.
– Отлично! Они еще не закрылись. Пока!
Помахав, Клэр укатила.
Прогулка пешком меня не успокоила. Добравшись, наконец, до своей квартиры, я заткнула ванну пробкой и пустила горячую воду. На кухне достала бутылку бурбона и стакан. До половины наполнив стакан виски, я вернулась в ванную комнату и поставила его на край ванны. В гостиной сняла с полки книгу «Сорок лет дружбы. Письма покойного Генри Скотта Холланда миссис Дрю». Положив книгу рядом со стаканом, разделась, разбавила горячую воду холодной до терпимой кондиции, села в ванну и принялась потягивать виски и читать.
«Я охвачен ужасом. Похоже, в Клайвс ходят слухи, будто миссис Гладстон говорила, что мистер Гладстон пожелал посетить мою проповедь, и моя доверчивая семья им поверила, моя сестра записала текст и отправила его в Харден. Само представление о такой доверчивости наполняет меня тревогой и возмущением. Мне не к кому обратиться кроме вас. Не могли бы вы незаметно взять текст проповеди и уничтожить его?»
Нет уж, с меня хватит. Даже если Джеральд Грей опять попросит.
После смерти родителей моя сестра, адвокат и старая дева, продала семейный дом и построила новый в той части города, которую местные жители называют Горкой. Жалеть не стоило – Доу сообразила, что одновременно содержать старый дом и юридическую практику не получится, либо одно, либо другое придет в упадок, и, зная Доу, можно было заранее предсказать, что именно.
Новый дом был под стать хозяйке – каждая его особенность имела солидное обоснование. Он был построен в георгианском стиле, но из гаража в кухню вела крытая галерея, потому что стоило упасть хоть капле дождя, как Доу подхватывала простуду. В фасадной части, сзади и на боковом крыльце с сеткой были установлены голландские двери – когда в жаркий воскресный полдень Доу хотелось погулять по дому в одной пижамной куртке, верхние открытые створки дверей впускали божественный свежий воздух, а нижние, закрытые, утаивали внутренность дома от любопытных взглядов. Кухня была старомодная, огромных размеров (хозяйка категорически возражала против установки в доме электроплиты), но содержалась в таком же идеальном порядке, как записки, подаваемые в Верховный суд.
Хотя внезапные сквозняки наградили Доу плечевым артритом (врач отрицал, что сквозняки были тому причиной; Доу говорила, что врач не страдает артритом и не вправе об этом судить), она установила в коридоре большой чердачный вентилятор и включала его для гостей. Всякий раз, когда Доу присаживалась, ее ступни машинально искали опору в нескольких дюймах над полом. Поэтому перед каждым креслом в гостиной стояли скамеечки для ног.
Моей сестре не нравился ее новый дом. Она любила всего три вещи на свете – изучение и применение права, камелии и методистскую церковь. В каждой из этих областей она слыла признанным авторитетом. Время, потраченное на другие занятия, считалось потерянным; из-за этого, когда сестре пришлось встать в полтретьего утра, чтобы встретить меня в Мобиле в честь моего первого возвращения домой, я каждую минуту ощущала пятнадцатилетнюю разницу в возрасте между нами. Спускаясь по рампе аэропорта, я в глубине души боялась увидеть ярость в ее глазах и твердо сжатые губы – как в детстве, когда она вытаскивала меня из кинотеатра в самую интересную минуту. Разумеется, мои опасения не оправдались. Сестра была рада нашей встрече, и у меня отлегло от сердца, ведь я ее очень любила.
За два часа пути от Мобила до Мейкомба Доу познакомила меня со всеми местными новостями и переключилась на камелии, благотворительное общество имени Джона Уэсли[27] и текущие юридические затруднения. Земельный вопрос и налоговое законодательство меня не увлекали, однако язык у сестры был настолько хорошо подвешен, что я забывала о ее любви к быстрой езде, привычке провожать взглядом любой заинтересовавший ее предмет на обочине и одновременно жаться к правой стороне шоссе с таким упорством, что если бы она и попала когда-то в аварию, то исключительно по причине слишком твердого соблюдения правил.
Во время моего последнего приезда в Мейкомб Доу всю дорогу болтала только о камелиях. Нет, точнее будет сказать, что разговор о камелиях включал в себя также Артура, нового садовника. Сестра говорила о нем с восхищением, что было по меньшей мере удивительно. Она прожила на Горке меньше года и успела поменять за это время четырех садовников. В конце концов стала нанимать помощников только для стрижки газонов, не позволяя прикасаться к своим цветам ни одному чернокожему.
– Мне невтерпеж показать тебе, как он работает, – тараторила Доу. – Артур совершенно не похож ни на кого, кто когда-либо что-либо делал у меня во дворе. Ему ничего не надо объяснять, не надо следить за ним ни одной минуты. В первый же день еще до обеда он подстриг весь газон, а когда я вернулась из офиса, поливал мои камелии. У меня волосы на голове встали дыбом, но, проверив, я увидела, что он все их подрезал, ни одной не повредив. После этого я дала ему карт-бланш. Мне даже не требуется что-то говорить. Когда во дворе нужно что-то сделать, он приходит и делает. Ты когда-нибудь видела такое?
Доу смотрела на меня в ожидании ответа так долго, что я ответила «нет» – лишь бы она опять перевела взгляд на дорогу.
– Артур – единственный негр, который сходу понимает, что ему говорят. Хотя должна тебя предупредить, детка, к нему не так просто подстроиться.
– Подстроиться?
– Да. Он – янки.
– Кто-кто?
– Янки. Негр-янки.
– В Мейкомбе? У тебя дома?
– Да, – благодушно кивнула Доу. Она всегда любила меня шокировать. На этот раз фокус действительно удался. – Артур образован не меньше твоего.
– Ого! – только и смогла ответить я. «Может, он глухонемой? Или активист Ассоциации содействия прогрессу цветного населения? Если так, то сестра проявила настоящее благородство», – подумала я.
– Он приехал откуда-то из Пенсильвании, – сообщила Доу. – Джо и Элис Линдли нашли его в округе Эббот и предложили взять к себе на работу. Артур живет в каморке, которую Элис отгородила для него в гараже, и работает у них четыре дня в неделю. Один день работает у меня и еще один – у Клебернов.
Сестра сделала минутную паузу, чтобы я могла переварить информацию.
– И все-таки, детка, к нему так сразу не привыкнешь. Иногда тебе придется ставить его на место, но делай это поделикатнее. Не срывайся на него. Он не похож на негров, с которыми ты прежде имела дело.
Я удержалась от напоминания, что последние семь лет живу в Нью-Йорке, где преимуществами демократии пользуются ни много ни мало более восьми миллионов человек.
Однако провалиться мне на этом месте, если это мне помогло. Нет, Артур не приводил меня в ярость, просто в его компании мне было откровенно не по себе. Будь мы в Нью-Йорке, а не в Мейкомбе, штат Алабама, я бы и бровью не повела.
Артур был неординарной личностью. В нем напрочь отсутствовала продуманная, нарочитая скромность выпускников «черного» института в Таскиги, но если бы он держался хоть с толикой заносчивости, если бы кичился своим образованием, как воскресным нарядом, если бы, обращаясь ко мне, прямо, без тени робости, смотрел мне в глаза, как это стало принято у черных в последнее время, я бы и ухом не повела.
Вместо этого Артур никогда не выходил за южные рамки приличий. Казалось, что он придерживался их духа и буквы не потому, что так принято на Юге, а потому что они определяются элементарной вежливостью, какую люди проявляют друг к другу вне всякой связи с чьим-либо толкованием норм Конституции.
Артуру нравился двор Доу. Он подстригал траву «морским узором», по собственной инициативе заложил в дальнем углу грядку цинний и вместе с Доу затеял сложную прививку растений, с которой успешно справился. Даже в те дни, когда он работал у семейства Линдли, закат заставал его за поливом камелий во дворе моей сестры. Артуру нравилась Доу, нравилось работать у нее, и сестра относилась к нему с добротой. Каждую среду он авансом брал у нее доллар в счет пятничной зарплаты на покупку билета в кино. Иногда пролезал через живую изгородь, разделявшую дворы Линдли и Доу, чтобы попросить разрешения срезать парочку гладиолусов для вечернего свидания. Доу говорила, что он ухаживал за чернокожими учительницами и занимал высокое положение среди негров Мейкомба.
– Это потому, что он наполовину белый, – считала сестра.
Так оно и было. Артура отличали светло-коричневая кожа, прямой нос, узкие губы и оттопыренные уши. Он был немного косолап, волосы уже тронула седина. Если не ошибаюсь, ему было пятьдесят с небольшим.
Однажды вечером Артур появился на пороге кухни и спросил, дома ли Доу. Я позвала сестру. Артур произнес:
– Мисс Доу, я хотел бы показать фотографии моей семьи.
Доу десять минут с интересом разглядывала фото родственников Артура. Один закончил Корнельский университет, другой, кажется, служил в ВВС. У всех тонкая кость, умные лица.
Сестра была права. С Артуром было трудно выстроить правильную линию поведения. Доу сказала: «Моя беда в том, что я не знаю, как подстроиться к эмансипированному негру, столкнувшись с ним лицом к лицу. Это лишний раз доказывает – сколько бы времени я ни провела вдали от дома, я навсегда останусь уроженкой Мейкомба в Алабаме».
В отличие от меня, Доу была ярой сторонницей сегрегации, и я заставила себя промолчать. Не хватало еще, чтобы ссора оторвала меня от семьи – последней оставшейся у меня опоры. В те дни, наверное, многие, как и я, извлекли для себя первый урок возвращения домой: если ты с чем-то не согласен, покрепче прикуси язык.
Артур действовал мне на нервы, потому что между нами оставалось слишком много недосказанного. При этом в его намерения, похоже, никогда не входило ничего дурного помимо того, что иногда он пугал меня до смерти, неожиданно бесшумно появляясь на пороге кухни. Однажды вечером я попыталась объяснить свои чувства сестре:
– Это оттого, что он приехал на Юг. Почему он выбрал наш город? С таким же успехом можно бросать пепел против ветра или хвататься за слишком тяжелый груз, который ты не в силах поднять. Почему, зная наши порядки, он решил приехать сюда?
– Может быть, он один из тех редких людей, кто понимает свою пользу. Может быть, такая жизнь нравится ему больше, чем закон джунглей. У нас нет ненависти к цветным, ты же знаешь, – ответила сестра.
– Ты хочешь сказать, что он предпочитает деспотичное великодушие?
– Я предпочла бы жить в мире здесь, чем в краю, раздираемом расовыми столкновениями.
Я в зародыше пресекла лекцию об ужасах Детройта, спросив:
– Много ты о нем знаешь?
– Не больше того, что уже рассказала тебе и что он сам говорил о своей семье. Он провел у нас полгода и вел себя как шелковый. Мне достаточно того, что за него готов поручиться Джо Линдли. Да и много ли мы знаем о любом негре, кого ни возьми?
Мой рот открылся для ответа, но я закрыла его и пошла спать.
Я провела дома почти две недели, когда Доу собралась съездить на несколько дней в Мобил по делам о земельной тяжбе. Я присоединилась к ней, надеясь позагорать на острове Дофин. Мы пробыли в Мобиле с понедельника до субботы. Целыми днями лил дождь, на пляж я даже носу не высунула, Доу бесилась, потому что не успела составить документ о правовом титуле, и вдобавок ко всему на въезде во двор нас встретила сорная трава высотой в фут.
Линдли сообщили нам, что перестали разговаривать с Артуром – не сказав ни слова, он укатил в Селму на уикэнд, прихватив еще три дня. Элис Линдли трясло от негодования, когда она рассказывала о происшествии нам с Доу, но Джо флегматично заметил:
– Они все рано или поздно срываются с цепи.
Артур смущенно прятал взгляд. Доу его выходка развеселила, меня озадачила. Линдли упорно молчали и не вступали с ним в разговоры несколько дней, поэтому Артур искал встречи и общения с Доу. Я несколько раз видела их вместе во дворе и однажды спросила сестру, о чем они говорили. Доу сообщила, что они обсуждали грядку нарциссов, которую Доу хотела завести следующей весной, и Артур сказал: «Нарцисс! Это тот парень, что любовался своим отражением в пруду». Доу заявила, что готова приковать его к себе железным обручем, потому что никогда прежде не видела такого, как он, и вряд ли увидит.
– Что, если Артур просто соберет вещи и уедет? – спросила я. – Он мог бы легко зарабатывать в четыре раза больше, чем у нас.
– Сомневаюсь, – ответила Доу.
И все-таки Артур уехал.
Прошла неделя, Джо Линдли пришел после обеда и попросил о встрече с Доу. Джо – несмелая натура, и я спросила, не хочет ли он переговорить с моей сестрой с глазу на глаз.
– Нет, вам это, пожалуй, тоже будет интересно знать.
– Доу, – обратился он к ней, когда сестра вошла в комнату, – я хочу поговорить с вами об Артуре. Он уехал.
Сестра опустилась на диван.
– Присаживайтесь, Джо.
Сосед неуклюже поставил ноги на скамеечку и почесал в затылке.
– Не знаю даже, с чего начать.
– Начните с того, как вы его нашли, – подсказала сестра.
– Вообще-то, я дал Артуру слово, что сохраню это в тайне, но после того, как он поступил с нами, я, разумеется, обязан предоставить вам и всем, у кого он работал, какое-никакое объяснение. По отношению к нему я находился в странном положении. Конечно, мне давно хотелось все вам рассказать, но я дал обещание, так что не взыщите.
– Разумеется, Джо. Я вас понимаю, – поддержала Доу.
– Да. Ну тогда… Видите ли, полгода назад его условно-досрочно освободили из заключения.
Доу улыбнулась.
– Я так и знала. Все приметы сходятся.
– Я смотрю, от вас трудно что-то утаить.
– Такая у меня работа. Продолжайте.
– У него в здешних местах были родственники, однажды ночью они хорошенько поддали и попытались ограбить магазин. Их старая развалина заглохла, не проехав и двух футов, и они попались. Артуру влепили на всю катушку. Он приехал с севера и не знал, как оправдаться перед судьей. Это случилось двадцать лет назад.
– Он провел в тюрьме двадцать лет? – Тонкие морщины между бровями Доу натянулись и стали глубже.
– Двадцать лет.
– Чересчур сурово за обычную кражу со взломом. Вы точно ничего не упустили? – В Доу проснулся адвокат.
– Точно. Он приехал после условно-досрочного освобождения в феврале. Джемсон работает надзирателем в колонии, он говорит, что в жизни не видел такого смышленого черного. Я как-то раз поехал с Джемсоном на охоту, там и узнал об Артуре. Элис в одиночку уже не справлялась с хозяйством, а Джемсон искал, куда пристроить Артура по УДО. Джемсон заверил нас, что Артур – первый сорт, что его воспитали янки, а надзиратели приучили знать свое место.
– Да, – бесстрастно промолвила Доу.
– Я с самого начала объяснил Артуру, что потратился, отгородив для него закуток, и не потерплю сходок у себя во дворе или пьянства. Сказал, что он может жить у меня на этих условиях, что я беру его под свою ответственность, но не позволю безобразничать в своем доме и у соседей.
Джо пошевелился, передвигая ноги на скамеечке.
– Вы же понимаете, что в его положении о таких условиях можно было только мечтать. Элис даже научила его заправлять постель.
Джо оттолкнул ногой скамеечку и поднялся.
– Как я сразу не понял!.. Все началось с того, что я купил для охоты старую машину. Как только он ее увидел, начал меня уговаривать продать ему. Постоянно приставал, предлагал вычитать деньги из зарплаты каждую неделю, а сам, чтоб вы знали, даже водить не умел.
– Тогда на что ему сдалась эта машина? – спросила Доу.
– Говорил: «Друзья будут меня катать».
Доу вздохнула.
– Но больше всего меня злит то, что я ему пообещал: если проживешь здесь два года без нарушений, мы все постараемся выхлопотать тебе полное освобождение.
– Я бы ему тоже помогла, – подтвердила Доу. – Что заставило его передумать и уехать?
– Самоволка на той неделе. Она стала последней каплей. «Мистер Линдли, – сказал он, – я сам доехал на „бьюике“ до самой Селмы».
Наступила тишина. Джо пожевал верхнюю губу, прихватив ее нижними зубами, и наконец произнес:
– Видит Бог, я его предупреждал. Говорил: «Если уедешь отсюда, один неверный шаг – и вернешься в тюрягу до конца жизни. Достаточно одной аварии, одной дурной негритянской компашки, и до свиданья, Артур». А он вбил себе в голову бредовую идею устроиться в Селме на работу в ресторан.
– Вы уже говорили с инспектором по УДО?
– Я до посинения объяснял инспектору, что худшего для Артура невозможно придумать. Знаете, что он сделал?
– Кто? Инспектор?
– Нет. Артур. Выдумал историю, будто я по-любому собирался выгнать, и ему нужно было подыскать другое место. Крыса неблагодарная!
– Они все такие, – согласилась Доу. – Что угодно сделают, лишь бы получить свое.
– Полное освобождение – поезжай, куда хочешь, работа, хороший дом до конца твоих дней. Спрашивается: чего не хватало?
– Компании себе подобных, – пояснила Доу. – Он чувствовал себя здесь одиноким. Они не могут жить без своей стаи.
Джо направился к двери.
– Ну, вот и вся история. Пойду расскажу ее остальным на Горке. Их кондрашка хватит.
Сосед кивком попрощался со мной.
– Вы не могли уговорить его остаться? – спросила Доу.
– Куда там. У него в голове была только машина.
– Прямо как дети, – заметила Доу.
– Знаете, что он мне сказал перед тем, как уйти? Сказал: «Извините меня, мистер Линдли, но я хочу еще немного порадоваться жизни, пока не состарился. Через пять лет мне исполнится шестьдесят. В этом возрасте ты уже ничему не рад».
Доу покачала головой.
– Никакой заботы о будущем, никаких жизненных планов. – Она еще раз вздохнула. – А я-то надеялась, что он не такой, как все… Он иначе не может, Джо. Не обвиняй Артура. Не его вина, что он родился негром.
Пошел дождь, поэтому Доу после ухода Джо закрыла входную дверь. Она вернулась в гостиную, посмотрела на меня, приподняв брови, и скорчила гримасу. Затем взяла «Монтгомери адвертайзер», присела и начала по своей привычке читать газету с последней страницы.
– Доу? – позвала я через некоторое время.
– Что? – Сестра выглянула из-за края газетного листа. Мне вдруг показалось, что я опять превратилась в десятилетнюю девочку.
– Ничего.
Доу вернулась к чтению.
Незамужняя женщина, если главным ее достоинством является хорошее знание истории английских общественных нравов, должна настоятельно нуждаться в собеседнике, такова общепризнанная истина по мнению граждан Мейкомба, штат Алабама[28]. Это выяснилось со всей очевидностью в конце первой недели, проведенной Джин-Луизой дома. Через два дня ей стало ясно, что пустопорожний обмен любезностями с людьми, которых она раньше знала лишь понаслышке, уже через пятнадцать минут нагоняет на нее смертельную скуку. Она подозревала, что отчасти это связано с ее неспособностью найти подходящий ответ на вопрос «Ну и как там, в Нью-Йорке?». Этот вопрос неизбежно и без промедления следовал за рассказом о личных делах любого, с кем она беседовала, с неожиданностью поперечного паса.
Лето можно было бы как-то пережить, если бы с ней общалась ее собственная семья, но отец и сестра по уши увязли в сделке со строевым лесом, и на любые попытки Джин-Луизы поговорить отвечали озабоченным благожелательным хмыканьем, которое сменялось откровенным раздражением, если она пыталась разыграть словесный гамбит, требовавший от них непрерывного мышления длительностью более двух минут.
Ее старые знакомые, те, кому ребенком Джин-Луиза клялась в вечной преданности, давно переженились и растили собственных детей, что, похоже, высасывало из них всю энергию и воображение. Старшее поколение, чьи дети уже вышли из того возраста, когда их можно было отшлепать, все свободное время посвящало приобретению электроприборов для дома.
Вид самого города, и тот не доставлял удовольствия – Мейкомб детства ушел в небытие, сегодняшний Мейкомб был утыкан сотнями неоново-пошлых новых домиков, которые захудалый торнадо, дохнув один разок, превратил бы в кучки мусора. Поэтому Джин-Луиза проводила лето там, где время не смогло произвести существенных изменений, – на городском поле для гольфа, где три месяца в тишине оттачивала навыки, и в методистской церкви, куда ходила каждое воскресенье, чтобы распевать во весь голос церковные гимны.
Ничто не позволяет лучше почувствовать, что ты дома, чем гимн, от которого кровь стынет в жилах. В присутствии двухсот грешников, с серьезным видом обращающихся к Господу с просьбой ввергнуть их в искупляющее Чермное море[29], скукоживаются и исчезают последние остатки чувства оторванности. Предлагая Господу бред мистера Купера[30] и заявляя, что «Любовь возвысила меня», Джин-Луиза разделяла душевный жар, охватывавший самых разных граждан, которые каждую неделю на час оказывались в одной лодке.
Однако то, что случилось после сбора пожертвований в воскресенье перед запланированным на пятницу возвращением в Нью-Йорк, полностью застигло ее врасплох. Методисты Мейкомба пели так называемое Славословие, дабы избавить священника от тяжкого труда сочинять еще одну молитву над блюдом для сбора пожертвований, ибо к этому моменту он уже трижды обращался к небесам с многословными просьбами. Насколько Джин-Луиза помнила духовную практику, методисты Мейкомба всегда исполняли Славословие единственным способом – нараспев:
Для южан-методистов это было таким же нерушимым ритуалом, как и погребальная служба. Но в то воскресенье, пока паства, ничего не подозревая, откашливалась, чтобы затянуть напев привычным образом, вдруг, как гром среди ясного неба, грянул орган миссис Клайд Хаскью:
Возникла такая путаница, что, появись в церкви архиепископ Кентерберийский в полном облачении, Джин-Луиза ни капли не удивилась бы. Паства не заметила новизны в исполнении гимна миссис Хаскью и упрямо допела Славословие до конца в привычной манере, в то время как орган, закусив удила, рвался вперед, словно они были в соборе Солсбери.
Поначалу Джин-Луиза решила, что из ума выжил Генри Хаккетт. Генри Хаккетт исполнял обязанности регента мейкомбской методистской церкви, сколько она себя помнила. Крупный, добродушный мужчина, обладающий мягким баритоном, с непринужденным тактом дирижировал хором неудавшихся солистов и наизусть помнил любимые гимны школьных инспекторов округа. В мелочных церковных войнах, которые, похоже, представляют собой неотъемлемый компонент методистской веры, на Генри можно было положиться как на человека, никогда не терявшего голову, не лезущего на рожон с советами и примирявшего более дремучую часть прихода с «младотурками». Он посвятил церкви тридцать лет своего досуга, за что был вознагражден поездкой на музыкальный слет методистов в Южной Каролине.
Вторым побуждением было желание обвинить священника. Его давно подозревали в либеральных замашках. Некоторые считали, что он чересчур ласков с братьями по вере из числа янки, не так давно его репутацию подмочил спор по поводу Символа апостольской веры, но хуже всего были подозрения в честолюбии. Стопроцентно надежное обвинение, заготовленное Джин-Луизой, пришлось, однако, отменить, когда она вспомнила, что священник совершенно лишен музыкального слуха.
Она мысленно вернулась к Генри и буравила регента взглядом до конца службы. Джин-Луиза решила, что Генри не повредился умом, а просто устал, но, несмотря на все усилия по обузданию негативных эмоций, чувствовала, что удивление перерастает в возмущение и недовольство. Как он посмел менять ритм? Он что, пытается вернуть их в лоно «материнской» англиканской церкви? Что он здесь вытворяет? Прислушайся Джин-Луиза к голосу разума, она поняла бы, что Генри Хаккетт, шесть дней в неделю работавший на складе хлопка от звонка до звонка, вряд ли имел вкус к ритуальным тонкостям. Все его побуждения были чисты. Тем не менее Джин-Луиза считала, что он ступил на зыбкую почву или вообще потерял ее под ногами, потому что методизм, как известно, в первую очередь полагается на добрые дела прихожан, а не теологические изыски.
Священник прочитал молитву благословения и направился к двери. В этот момент Джин-Луиза подошла к Генри, задержавшемуся, чтобы закрыть окна. Она заметила, что ее опередили, – Генри беседовал с высоким молодым человеком, чье лицо выдавало родство с семейством Уэйдов, а фигура говорила о значительном влиянии семейства Талбертов. Как и можно было ожидать, юношу звали Талберт Уэйд. Джин-Луиза видела его последний раз, когда он был еще ребенком.
– …не должны так делать, мистер Хаккетт, – говорил Талберт. – Ведь мы методисты.
Джин-Луиза выслушала доводы юноши. Они были разумны. Генри остановил его и представил их друг другу.
– Молодой человек, – сказала Джин-Луиза, – вы либо посещали церковь в Англии, либо очень внимательно смотрели коронацию по телевизору. Что из двух?
– И то, и другое, – ответил он с довольной улыбкой.
– Генри, в чем дело? – спросила она.
Регент воздел руки, словно заранее отгораживался от упреков.
– Нас так учили на слете имени Чарльза Уэсли[31].
– И вы покорно согласились? Кто вас так учил?
– Преподаватель музыки из Нью-Джерси. Он объяснил нам, что церковную музыку на Юге исполняют неправильно.
– Даже так?
– Да.
– И что же у нас не так?
– Он сказал, что на мотив, на который мы поем почти все гимны, с тем же успехом можно петь: «Мы засунем хоботок прямо в ангельский поток сделать милости глоток». Он сказал, что церковное право должно наложить запрет на Фанни Кросби[32] и что «Твердыня вечная»[33] – мерзость перед ликом Господним.
– Неужели?
– Он посоветовал оживить Славословие.
– Оживить? Это как?
– Так, как мы пели сегодня.
Джин-Луиза опустилась на переднюю скамью. «Видимо, нашим братьям по вере северянам мало козней Верховного суда, теперь они пытаются переделать наши гимны», – подумала она.
– Он предложил выбросить южные гимны и разучить вместо них что-нибудь другое, – продолжал Генри. – Но те, что он назвал, мне не понравились, они вообще не имеют мелодии.
– Южные гимны? Послушайте, давайте разберемся. То есть он хочет, чтобы мы пели Славословие слово в слово, как это делают в англиканской церкви, но тут же делает разворот на сто восемьдесят градусов и предлагает выбросить «Останься со мной»[34]?
– Именно.
– Это же Лит!.. А как насчет «Взираю я на дивный крест»[35]?
– Он дал нам список. Кажется, этот гимн в него тоже включен.
– Он дал вам список?! Я полагаю, в нем есть и «Вперед, солдаты Христа»[36]?
– Стоят первой строкой.
– Г.Ф. Лит, Исаак Уоттс, Уильям Баринг-Гулд… – Джин-Луиза позволила себе роскошь протянуть последнее имя с типичным выговором Мейкомба – удлиняя «а» и «и» и делая паузы между слогами. Звуки ласкали слух. – Генри, все они англичане до мозга костей. И он хочет, чтобы мы всех их выбросили, но в то же время пели Славословие на манер Вестминстерского аббатства? Вот что я вам скажу…
Джин-Луиза посмотрела на согласно кивающего Генри и Талберта Уэйда, все это время стоявшего так тихо, что она забыла о его присутствии.
– Ваш преподаватель – сноб, Генри. Это ясно как Божий день.
– Чистоплюй. Похоже на то.
– И вы собираетесь следовать этой чепухе?
– Что вы! Нет. Я решил всего лишь попробовать, чтобы лишний раз убедиться в том, что заподозрил с самого начала. Приход ни за что к этому не привыкнет. Кроме того, мне больше нравятся старые гимны.
– Мне тоже, Генри.
Джин-Луиза встала, чтобы покинуть церковь.
– Ну что ж, до свидания. Увидимся в это же время в следующем году. Я уезжаю в пятницу.
Они пожали друг другу руки и обменялись ласковыми прощальными фразами. Джин-Луиза кивнула Талберту и дошла до середины церковного двора, когда заметила, что юноша следует за ней по пятам.
– Вас подвезти? – спросила она.
– Спасибо. У меня есть машина.
Сев за руль, она обратила внимание, что парень по-прежнему топчется рядом. Он был симпатичный и соединял в себе все лучшие черты Талбертов и Уэйдов. На вид она дала бы ему двадцать один.
– Можно заглянуть к вам после обеда? – спросил он.
– Конечно, – ответила она, о чем тут же пожалела. Дней для игры в гольф оставалось мало, и ей не хотелось жертвовать послеобеденным субботним распорядком ради развлечения зеленых юнцов. Джин-Луиза взглянула на юношу с несколько мрачным выражением. Наверняка в голове одна Европа. Парень выглядел подозрительно – как человек, только что вернувшийся из турпоездки и по дороге домой прикупивший костюм от братьев Брукс. Явно не дурак, но, скорее всего, только что вылупился из сонной скорлупы отроческих лет, достигнув возраста горячечного оживления, в котором юноши исследуют все человеческие эмоции без разбору и аккуратно наклеивают на них ярлыки. Он будет дерзок, убийственно прям в суждениях, надоедлив, а ей придется грубить.
Талберт почувствовал ее скрытое раздражение.
– Я не помешаю вашим послеобеденным планам?
– Разумеется, нет. Вы ведь пьете кофе? Вот и хорошо.
Джин-Луиза поехала домой. Отец и сестра проводили выходные в Мобиле, и в доме она была одна. Пообедав за кухонным столом, Джин-Луиза переоделась в слаксы, окончательно испортила себе настроение мрачными мыслями и только было плюхнулась в шезлонг на веранде, как зазвонил дверной звонок.
Талберт не терял времени. Он поздоровался с редкой для молодых людей Мейкомба уверенностью. Его манеры были столь же просты и грациозны, как и его размашистая походка. Тревога Джин-Луизы немного улеглась, но тут же вспыхнула с новой силой: парень, возможно, был неизлечимо влюблен в себя.
– Я думал, что умру сегодня утром в церкви, – произнес он, присаживаясь.
Джин-Луиза с тоской вспомнила поле для гольфа и живо представила звонкий щелчок удачного удара. Предприняв незаметное, как ей казалось, усилие, она попыталась подавить в себе предвзятость. «Надо дать парню шанс», – подумала она.
– Я хотел свернуться калачиком и отдать Богу душу, – не услышав ответа на свое вступление, добавил Талберт.
– Похоже, вы успешно пришли в себя, – вежливо сказала Джин-Луиза. – В каком предмете вы специализируетесь?
– В экономике.
Этой новости было достаточно, чтобы в зачатке погасить все импульсы великодушия в отношении принятия на себя равной ответственности за поддержание беседы.
– В таком случае, боюсь, наша встреча ограничится сугубо евангелическими вопросами, – пробормотала она.
– Что-что?
– Я сказала: боюсь, наша встреча ограничится сугубо евангелическими вопросами.
Если он и пропустил удар, то не подал виду. Зато ее собственное дурное настроение прорвалось наружу.
– Вы же знаете, каков Мейкомб. По воскресеньям здесь совершенно нечего делать, кроме как читать «Жизнь и смерть в святости»[37].
– Да,– с улыбкой сказал Талберт,– я провел дома всего неделю, а уже чувствую охоту к перемене мест, как Августус Гер[38].
– Что?
– Я сказал…
– Извините, Талберт, я расслышала с первого раза. – Джин-Луиза бросила на собеседника острый взгляд. Он еще толком не стал мужчиной – лицо и руки гладкие, не тронутые плесенью зрелости. – Просто меня удивило, на каких разреженных поднебесных высотах вы нашли Августуса Гера?
– Ваша манера говорить иногда просто подрезает меня под корень, – пожаловался Талберт. – Сегодня утром…
– Я вас окончательно зарежу, если вы не скажете, что, черт возьми, вы знаете об Августусе Гере, – хмуро перебила его Джин-Луиза.
– Ну, раз так… – Юноша примирительно приподнял кисти рук, выставив ладони, и опустил их на колени. – В детстве он крутился в обществе отпрысков семейства Морис, и на него надевали всякие корсеты и скобы, убирали из-под носа еду, чтобы он не приучался к обжорству, и присылали дядю Джулиуса, чтобы тот вытаскивал мальчишку из-под кровати. Дядя Джулиус был женат на одной из сестер Морис, если вы не знали, и его жена была лучшей подругой приемной матери Августуса, поэтому ребенок рос в евангелической семье. Бедняге исполнилось тридцать пять лет, прежде чем он…
Джин-Луиза второй раз за одно воскресенье потеряла дар речи.
– …прежде чем он – э-э, ну вы понимаете, – и всякий раз, когда это происходило, он ставил в своем дневнике большой черный крест.
Вдруг заспешив, Джин-Луиза сказала, что сейчас принесет кофе, и убежала на кухню. Оказавшись на безопасном расстоянии, она согнулась пополам над раковиной от беззвучного смеха. Джин-Луиза в растерянности попыталась сообразить, что послужило Талберту источником сведений. Разумеется, воспоминания самого Гера. Однако она смутно припоминала, что последнее обстоятельство, кажется, упоминалось в одном из малоизвестных эссе Сомерсета Моэма под названием «Колодец»[39].
Тем не менее, кофе она подала без комментариев. Джин-Луиза пока еще была далека от того, чтобы верить Талберту. Вероятно, парень просто исполнил номер, заготовленный для дам старшего возраста. Она была совершенно уверена, что юноша считает ее старухой на продвинутом этапе дряхления. Она встречала массу таких, как он, молодых людей, сидевших на краешках диванов в квартирах Верхнего Ист-Сайда. Джин-Луиза решила сделать ему подсечку, затоптать и побыстрее выгнать. До заката еще можно успеть пройти восемнадцать лунок.
– А вы помните, как дядя Джулиус заключил помолвку? – словно невзначай спросила она, выдвигая на передовые позиции тяжелую артиллерию.
Талберт уставился на далекий фонарный столб.
– Печальнее помолвки невозможно было придумать, – процитировал он по памяти. – Эстер плакала навзрыд, моя мать тоже плакала навзрыд, а дядя Джулиус и вовсе рыдал каждый день. Я часто видел, как они сидят на берегах Роты, держась за руки, и вместе плачут. Это из первого тома.
– Вы – сущий дьявол.
Талберт с щенячьей радостью купался в комплиментах.
– Что, ради всего святого, побудило вас заучить наизусть «Историю моей жизни»? У вас вид человека, не чурающегося спорта.
– Когда я читал, мне понравилось.
– Это не ответ. Что еще вы читали? Из похожего, я имею в виду.
– Если вы перестанете на меня так смотреть, я постараюсь ответить.
Джин-Луиза входила в число людей, произносящих похвалы с яростным напором; она не видела себя со стороны, и лишь после его замечания до нее дошло, что своим взглядом она буквально пришпилила его к креслу, как мотылька.
Джин-Луиза отступила на шаг с самой сердечной улыбкой, какую смогла изобразить, и юноша расслабился.
– Прошу прощения, – сказала она. – Продолжайте.
– Писатели викторианской эпохи – мое увлечение. Я прочитал о них все, что смог раздобыть.
– Вот как? И что заставило вас окунуться в XIX век?
– Я скучал по дому.
– Скучали
– Знаете ли, я провел в Северо-Западном университете уже три года. Мама с папой решили, что я выпью все запасы в Алабаме, и поэтому отправили меня в Северо-Западный. Сначала был ад кромешный, но потом стало легче. Мне пришлось прочитать «Королеву Викторию» Стрейчи. Нет ничего лучше, правда?
– Неправда.
– Как бы то ни было, мне задали прочитать эту вещь в рамках курса литературы. Она сильно напомнила мне Мейкомб, так и пошло – одно за другим…
– Напомнила вам
Талберт кивнул.
– Семейные узы и все такое. Все, не переставая, болтают.
– Семейные узы?
– Да. Ну, знаете, когда практически все друг другу – родственники. Как у нас в округе Мейкомб.
– Талберт, – с бесконечным терпением проговорила Джин-Луиза, – как все могут быть друг другу родственниками?
– Ну как же. Смотрите. Вы ведь знаете Фрэнка Бакленда[40]?
Фантастический мир Талберта Уэйда увлек Джин-Луизу против ее воли.
– Вы имеете в виду натуралиста? Который возил в чемодане дохлую рыбу и держал у себя дома шакала?
– Его самого. И Мэтью Арнольда[41] тоже знаете?
Джин-Луиза подтвердила, что знает.
– Ну вот. Фрэнк Бакленд был сыном брата мужа сестры отца Мэтью Арнольда. Видите?
– Да, но…
Талберт, прищурившись, посмотрел на красную герань в углу веранды.
– Разве ваш брат, – медленно произнес он, – не женился на троюродной сестре жены сына двоюродного деда?
Джин-Луиза закрыла руками глаза и задумалась.
– Так и есть, – наконец признала она. – Талберт, теперь я не уверена, что вы сморозили нелепицу.
– На самом деле везде одно и то же.
Она сказала, что человек, способный на одном дыхании связать Арнольдов и Баклендов, заслуживает либо памятной медали, либо изоляции от общества. В приюте для сумасшедших.
– И, кроме того, Талберт, – продолжила Джин-Луиза, – я занимаюсь этим же предметом чуть больше пятнадцати лет, но никакой связи с Мейкомбом не обнаружила.
– Потому что вы ее не искали.
– Должна признаться, что я не думала о Мейкомбе, когда изучала Оксфордское движение[42].
– Вы и мистер Хаккетт сегодня утром живо напомнили мне его. Могу поспорить, что Оксфордское движение начиналось точно так же.
Джин-Луиза рассказала Талберту, что старт Оксфордскому движению дал преподобный Джон Кибл 14 июля 1833 года своей проповедью «Национальное отступничество», экземпляр которой завалялся у нее в нью-йоркской квартире. Она предложила ему ознакомиться с проповедью и попробовать найти в ней хоть что-то, отдаленно напоминающее утренние события в церкви. Джин-Луиза высказала это резким тоном, потому что краем сознания чувствовала, как почва ускользает у нее из-под ног. Этот мальчишка был возмутительно прав и невероятно точен в своих сравнениях. Она безжалостно подавила внезапно возникший образ братии из какой-нибудь секты Разума в виде секстета скрипачей, которым дирижирует провост Ориел-колледжа[43].
– …кого-нибудь в Мейкомбе, кто реально выглядит двойником любого жителя викторианской эпохи, какого только носила Земля. Вы же слышали о старине декане Стенли[44]?
– Что, извините?
– Вы слышали о декане Стенли, не так ли?
– Да.
В уме ненавязчиво появилась картинка: маленький рассеянный священник с растрепанными волосами и рядом с ним верная леди Августа. Джин-Луиза заставила себя сосредоточиться на словах Талберта.
– Разве он не напоминает вам Финка Сьюэлла?
– Ни капли.
– Вы же знаете: когда Стенли был деканом Вестминстера, он перекопал почти все могилы в аббатстве в поисках Якова Второго. Или Якова Первого?
– О, Господи! – только и сказала она.
Во время Великой депрессии житель Мейкомба мистер Финк Сьюэлл, хорошо известный независимостью суждений, выкопал из могилы собственного дедушку и вырвал у него все золотые зубы, чтобы расплатиться за ипотеку. Когда шериф задержал Финка по обвинению в ограблении могил и тезаврации золота, мистер Сьюэлл возразил: если дедушка принадлежит не ему, то кому тогда? Шериф заявил, что покойный мистер М.Ф. Сьюэлл – общественное достояние, однако внук негодующе ответил: мол, участок кладбища вместе с дедом и его зубами принадлежит ему, а следовательно, его не за что арестовывать. Общественное мнение Мейкомба встало на сторону мистера Финка: он всего лишь пытался расплатиться с долгами, как всякий уважающий себя человек. Правосудие оставило Финка в покое.
– Разумеется, декан Стенли руководствовался при раскопках историческим интересом, – сказала Джин-Луиза и покрепче уперлась ногами в пол, чтобы он не уплыл и она не взлетела к потолку.
– Да, – согласился Талберт, – но мозги у них работали одинаково. Нельзя отрицать, что декан Стенли приглашал проповедовать в аббатстве любого еретика, какого только мог найти. Вы помните, как он поддержал епископа Коленсо?
Она помнила. Епископ Коленсо, чьи взгляды в то время считались безрассудными, был любимчиком декана. Когда епископу грозило лишение духовного сана, Стенли выступил в синоде с речью в его защиту, спросив собрание, известно ли им, что епископ – единственный работающий в колониях священнослужитель, озаботившийся перевести текст Библии на зулусский язык, что само по себе перевешивало достижения всех присутствующих.
– Мистер Финк на него очень похож, – сказал Талберт. – По словам моей мамы, однажды вечером в церкви мистер Финк во всеуслышание заявил, что алкоголь разрушил его жизнь для того, чтобы другие, глядя на него, стали на путь трезвости. С того дня он больше не брал в рот ни капли. А еще он подписался на «Уолл-стрит джорнал» в самый разгар депрессии и плевать хотел на то, что о нем скажут. Почтальона мистера Джеддо всякий раз корчило, когда он доставлял очередной номер.
Джин-Луиза внимательно посмотрела на Талберта. Уэйды дружили с ее семьей на протяжении нескольких поколений. Почти родственники, с сухой иронией отметила она про себя. Образ мыслей, чувства и поступки любого из племени Уэйдов были предсказуемы, как дни недели: все они следовали семейной тропой прямодушия, однобокости и купли-продажи хлопка. Талберт представлял собой причудливую мутацию.
– …вылитая копия,– продолжал молодой человек.– Или взять хотя бы Гарриет Мартино[45].
Воображение Джин-Луизы мгновенно перенеслось в Озерный край на северо-западе Англии, ненадолго задержалось там и неуверенно спланировало на труды миссис Хэмфри Уорд[46].
– Это миссис Хэмфри Уорд однажды сказала, что никак не может запомнить, кем является мисс Мартино – месмерической атеисткой или атеистической месмеристкой? – спросила она, пытаясь вернуться в поток обсуждения.
– Не знаю. Но вы помните миссис Э. К.Б. Франклин?
Джин-Луиза ее помнила и попыталась продраться сквозь дебри сравнения двух женщин, живших в разные эпохи. История умалчивала, в какие наряды рядилась мисс Мартино, зато вид миссис Франклин нетрудно было воскресить в памяти – связанный крючком берет, связанное крючком платье, сквозь которое проглядывали связанные крючком розовые панталоны и связанные крючком чулки. Каждое воскресенье миссис Франклин пешком проделывала путь в три мили со своей фермы, называвшейся Мыс Жасминовая Роща. Миссис Франклин писала стихи. Гарриет Мартино тоже их писала.
– Вы помните «малых поэтесс»? – спросил Талберт.
– Да.
– Миссис Франклин олицетворяет их всех, слепленных воедино.
– Да, Талберт.
В детстве Джин-Луиза подрабатывала в редакции «Мейкомб каунти трибьюн», где наблюдала несколько стычек между миссис Франклин и мистером Андервудом. Мистер Андервуд представлял собой издателя старой закалки, не терпевшего глупостей. Он весь день не отходил от громадного черного линотипа, время от времени подкрепляясь из бутыли емкостью в один галлон безобидной вишневкой. Однажды в субботу миссис Франклин вбежала в редакцию, источая негодование по поводу отказа мистера Андервуда напечатать в «Трибьюн» стихотворный некролог на смерть коровы, начинавшийся словами «О, корова, судьба к тебе сурова…» и содержавший серьезные расхождения с христианской догмой. Мистер Андервуд заявил: «Коров не принимают в Царство небесное», на что миссис Франклин ответила: «Эту приняли» и растолковала, как следует понимать смысл поэтической вольности.
Мистер Андервуд, в свое время издававший стихотворные посвящения самого сомнительного свойства, отказался напечатать сочинение миссис Франклин, потому как оно содержало богохульство и вдобавок нарушало стихотворный размер. В знак недовольства миссис Франклин открыла рамку и рассыпала набор объявления для магазина Биггса по всему печатному цеху. В знак своего собственного недовольства мистер Андервуд сделал гигантский глоток вишневки прямо на глазах у миссис Франклин и выкрикивал проклятия ей вслед, пока она шла по площади перед зданием суда. После этого происшествия миссис Франклин опубликовала свои стихи вместо «Мейкомб каунти трибьюн» в Таскалусе. Пусть округ ощутит потерю.
– Вы же видите…
Джин-Луиза спустилась на землю.
– Вы же видите, что их объединяет тот же дух, в которым выросли все мы. Вот почему я взахлеб об этом читаю. Тем более что я застрял в Северо-Западном. Люди в тех местах, похоже, растеряли свою человеческую природу – не то что мы.
– На мой взгляд, – сделала она последнюю слабую попытку защитить свои позиции, – если вы скучаете по дому, то вам больше подошел бы Фолкнер или какой-нибудь другой автор.
– Фолкнер напрочь оторван от реальности.
Талберт заметил в выражении ее лица что-то, что заставило его улыбнуться. Слабая улыбка превратилась в широкую, и он потер левую сторону носа указательным пальцем правой руки.
«Боже, – подумала Джин-Луиза, – он даже жесты у них перенял».
– Хотите еще кофе, Талберт? – спросила она.
– Да, прошу вас.
По дороге на кухню она остановилась в дверях, обернулась и произнесла:
– Талберт, вы, случаем, не играете в гольф?
– Играю. А что?
Джин-Луиза вымыла и протерла чашки, поставила кофейник на огонь и, пока он закипал, размышляла, как глупо было с ее стороны сомневаться, что все на этом лучшем из лучших свете делается только к лучшему.
Много лет тому назад один стареющий член ганноверской династии, узнав, что на него свалилась обязанность произвести на свет наследника английского трона, поделился своими опасениями с другом Томасом Криви: «Мы пробыли вместе с мадам Сен-Лорен двадцать семь лет. Мы одного возраста, окунались в разную атмосферу, сообща пережили все невзгоды, и вы можете себе представить, какую острую боль доставит нам разлучение. Поверьте, если меня заставят вступить в брак, я не знаю, чем это для нее обернется».
Приведенный в изумление затруднительным положением герцога Кентского, мистер Криви сделал запись в своем дневнике, сохранив нестареющие слова для потомков. Тот, кто их произнес, не был наделен особым умом, не вел примечательную жизнь, но мы помним этот крик души, хотя склонны забывать о великой заслуге произнесшего их перед человечеством – герцог Кентский стал отцом королевы Виктории.
Что говорят нам эти слова? Два человека добровольно делили жизнь друг с другом на протяжении почти трех десятков лет, что само по себе – удивительное достижение. Пережили лихорадку и разлад близких отношений. Вместе встречали тяжести и разочарования жизни. Любовник мучился предстоящей разлукой с любимой. Одним прекрасным пассажем герцог Кентский выразил всю суть любви мужчины к женщине.
Говоря о себе, он многое говорит о любви как таковой. Любовь не имеет разновидностей – она одна. Зато различных проявлений любви великое множество.
Непривычный шорох заставляет мать вскочить с кровати – она не успокоится, пока не разгладит свою тревогу и не подоткнет ее со всех концов, как простыню на матрасе. Мужчина, играющий в гольф, вдруг поднимает голову и задумчиво смотрит на след, оставленный в небе, точно гусеницей на листе, реактивным самолетом. Домохозяйка, прежде чем поехать в город, заскакивает к соседке спросить, не нужно ли ей что-нибудь привезти из магазина. Таковы проявления нашей внутренней силы, которую поневоле приходится называть божественной, ибо ее придумал не человек.
Что такое любовь? На нее многое похоже. Любовь реально присутствует в жалости, сочувствии, романтической увлеченности, нежности. Но есть один элемент, отсутствие которого делает слова герцога Кентского объяснением в любви и побуждает нас без задней мысли совершать небольшие акты любви каждый день нашей жизни. Стоит этому элементу проявить себя, и герцог Кентский без угрызений совести бросит свою возлюбленную, мать ребенка не разбудит даже грохот, издаваемый самолетом, преодолевающим звуковой барьер, игрок в гольф не оторвет взгляд от мячика, а домохозяйка отправится в магазин, не вспомнив о соседке. Любовь определяется и выделяется из числа родственных эмоций тем, что она несовместима с эго.
Далеко не все из нас отзывчивы, для некоторых романтика – пустое слово, во многих способность к проявлению нежности давным-давно атрофировалась, но все мы так или иначе – на мгновение, или всю свою жизнь – отступали от собственного «я». Мы кого-то или что-то любили. Поэтому любовь можно считать парадоксом: чтобы ее иметь, ее необходимо отдавать. Любовь передается другим, она прямое действие разума и тела.
Без любви жизнь бессмысленна и опасна. Люди собираются лететь на Венеру, но так и не научились ладить с женами, преуспели с продлением срока своей жизни, но способны прихлопнуть одним нажатием кнопки шесть миллионов своих собратьев. Человек сегодня приобрел силу, позволяющую уничтожить самого себя и планету, и можно не сомневаться, что он так и сделает, – если перестанет любить.
Наиболее часто любви мешают жадность, зависть, гордыня и четыре других порока, которые раньше называли грехами. Но есть еще один, не менее опасный, – скука. Разум, не находящий хотя бы малой радости в жизни, умирает. Разум, не способный найти в мире хоть что-то, что могло бы его заинтересовать, уже мертв. Тело, в котором он помещается, тоже практически мертво, ибо зачем нужны пять органов чувств, если разум перестал находить в них удовольствие?
Наконец-то поняв, что ему надо любить, иначе он погибнет, человек пошел привычным путем – смастерил из этого новую науку. Конечная цель психоанализа, если разобрать на винтики его особое направление, семантику, состоит в том, чтобы освободить человека от неврозов и тем самым вернуть ему способность любить, причем успех определяется степенью свободы от побуждений, атакующих его изнутри. Любовь пребывает под спудом, пока наше эго прижимает ее, словно пробку, ко дну ручья, но стоит убрать эго, как любовь всплывает на поверхность потока человеческого бытия.
Любовь открывает все ворота.
Любовь лечит. Мы слышали много историй о целебной силе любви, но мы в них не верим, ибо мы люди и поэтому склонны отрицать существование вещей, которые нам непонятны и не поддаются нашему объяснению. Вот один пример.
Однажды августовским вечером в крохотной больнице на Юге лежал и умирал старик. Врачи вызвали его родных, в том числе старшего внука, мальчика шестнадцати лет. Деда и внука связывали странные, почти бессловесные отношения, как часто бывает между мужчинами. За весь день мальчик не проронил ни слова. Казалось, что он утратил способность говорить. Мальчик не стал дожидаться смерти деда вместе с остальными родственниками в холле больницы; он разыскал стул и уселся в коридоре у дверей его палаты, не обращая внимания на чопорную больничную суету. Поздно вечером семейный врач увидел, что мальчик все еще молча сидит у входа в палату. «Ступай домой, сынок, – сказал врач. – Ты уже ничем не поможешь своему дедушке». Парень и ухом не повел. Врач зашел к больному, но через минуту снова появился в крайнем изумлении. «Э-э… сынок, – произнес он, – твой дед просит какой-нибудь еды. Ему стало лучше». Ничуть не удивившись, мальчик ответил: «По моей прикидке, ему пора уже проголодаться». Это было первое, что он сказал за весь день. Затем мальчик вернул стул туда, где взял, и направился по коридору к выходу, расправляя худые плечи и зевая. «Ты куда, парень?» – спросил врач. «Принесу ему гамбургер, – ответил тот. – Дед гамбургеры любит».
Удовлетворительного объяснения сверхчувственному восприятию не существует. Никто не может дать рациональное объяснение внезапному выздоровлению дедушки. Оно просто произошло и все. Остается только диву даваться.
Любовь преображает. Почему, когда мы ищем цитату, то чаще находим ее не в Библии или у Шекспира, а в «Дон Кихоте»? Потому что горячо любивший жизнь Сервантес обессмертил все тонкости жизни. Почему, заслышав «Мессию», мы останавливаемся послушать, хотя помним наизусть каждую строфу? Потому что каждая нота этого шедевра рождена любовью к Богу, и мы это слышим.
Попробуйте провести эксперимент: заманите к себе (если получится) человека, на дух не переносящего барочную музыку, поставьте ему любую часть «Семелы» и наблюдайте, как вежливое внимание гостя невольно поменяется на сосредоточенное, и ваш пленник превратится в пленника Генделя. Алчность не помогла создать ни одного хорошего романа. Ненависть не помогла написать «Рождение Венеры». Зависть не помогла установить, что квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов. Любое творение человеческого разума, выдержавшее трепку временем, рождено любовью – любовью к чему-то или кому-то. Любить можно даже математику.
История содержит бесчисленное количество примеров силы любви, но ни один не сравнится с трансформацией ворчливого святого Павла. Он написал о любви, поделившись с нами чудом. Вы только послушайте:
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».
Мы старались изо всех сил следовать примеру святого Павла, но даже наши лучшие дела близко не стоят рядом.
Любовь очищает. Страдания еще никого не очистили. Страдания всего лишь усиливают корыстные побуждения внутри нас. Зато любой акт любви, даже самый маленький, ослабляет хватку тревожности, позволяет попробовать на вкус будущее, разжимает тиски страха. Любовь, как и добродетель, не является наградой сама по себе. Награда любви – это покой в душе, а покой в душе гасит необузданные желания.
Сначала поймайте свинью. Затем отвезите ее на ближайшую скотобойню. То, что получите, запеките в печи. Отделите твердый жир, остальное выбросьте. Зажарьте жир, сцедите жидкость, не давая ей застыть, и смешайте остаток (под названием «шкварки») с остальными ингредиентами:
• 1,5 чашки белой муки мокрого помола
• 1 чайная ложка соли
• 1 чайная ложкая разрыхлителя для теста
• 1 яйцо
• 1 чашка молока
Выпекайте в сильно нагретой духовке до коричневой корочки (около 15 минут).
Результат: один каравай хлеба со шкварками для шести человек.
Общие расходы: около 250 долларов в зависимости от размеров свиньи.
Некоторые историки считают, что Конфедерация не устояла только из-за этого рецепта.
Несколько лет назад я жила в Нью-Йорке и работала в авиакомпании. По этой причине я никогда не уезжала на Рождество домой в Алабаму. Иногда даже выходной не удавалось выкроить. У оторванного от дома южанина Рождество в Нью-Йорке нередко вызывает меланхолию – не потому, что окружение сильно отличается от домашнего, но наоборот, потому что оно до боли знакомо: покупатели в Нью-Йорке снуют с таким же целеустремленным видом, как и медлительные южане; оркестры Армии спасения и святочные гимны одинаковы в любой точке мира; в это время года улицы Нью-Йорка мокро блестят под моросящим «фермерским» дождиком, который напитывает влагой зимние поля Алабамы.
Мне казалось, что я скучаю по домашнему Рождеству. На самом деле я скучала по воспоминаниям о давно умерших стариках, о доме моих дедушки и бабушки, полном двоюродных братьев и сестер, о смилаксе и остролисте. Я скучала по топоту охотничьих сапог и внезапным порывам холодного воздуха, проникающего в распахнутые двери, чтобы разбавить аромат сосновой хвои и устричного соуса. Скучала по по добродетельной мине своего брата вечером накануне Рождества, по гимну «Радуйся, мир!»[47] в басовитом, как жужжание шмеля, отцовском исполнении.
В Нью-Йорке я обычно проводила этот день или его остаток с близкими друзьями на Манхэттене – время от времени процветающей молодой четой. Время от времени, потому что глава семейства зарабатывал на жизнь ненадежным ремеслом – писательством. Это был интересный подвижный человек с единственным недостатком – он чрезмерно увлекался каламбурами. Ему была присуща черта, любопытная не только для писателя, но для любого молодого человека, отягощенного семейством, – бесстрашный оптимизм, причем вел он себя не по принципу «достаточно как следует захотеть, и все сбудется», но, заметив досягаемую цель, бесстрашно шел к ней, невзирая на риски. У друзей порой перехватывало дух от его отваги. Кто, находясь в таких, как он, обстоятельствах, осмелился бы купить таунхаус на Манхэттене? Затею помогла успешно осуществить ловкая тактика. В то время как большинство молодых людей только мечтают о подобных вещах, он превратил мечту в действительность и удовлетворил тягу южанина к обзаведению личными владениями. В Нью-Йорк он приехал с юго-запада, в характерной для уроженцев этих мест манере нашел на востоке самую красивую девушку и немедленно на ней женился.
У его супруги, небесного, бесконечно женственного создания, родилось двое крепких сыновей, которые, подрастая, обнаружили, что их хрупкая на вид мама обладает на редкость твердым характером. Сила ее любви не знала границ, она часами стояла на кухне, выпекая черные вязкие лакомства для родных и друзей.
Эта пара была красива, чиста душой и телом и вела чрезвычайно активную жизнь, доставлявшую ей массу удовольствия. Меня влекли к ним любовь и общие интересы – между нами циркулировал бесконечный поток рукописей, нам нравились одни и те же театральные постановки, фильмы и музыка, мы смеялись одним и тем же шуткам, а смеялись мы в те дни очень часто.
Встреча Рождества проходила без премудростей. Мы ограничивали подарки грошовыми затратами, выдумкой и состязанием в вычурности. Кому придет в голову самая сногсшибательная идея? Настоящее Рождество – удел ребятни, я полностью разделяла эту мысль, потому что давным-давно перестала видеть в нем что-либо, кроме детского праздника. Для меня Рождество превратилось в воспоминание о дорогих моему сердцу стариках и опустевших комнатах, нечто, похороненное вместе с прошлым, которое раз в год подвергалось вялым болезненным попыткам реанимации.
Но однажды Рождество получилось не таким, как обычно. Мне повезло получить отгул на весь день, и я провела с друзьями сочельник. На следующее утро меня разбудила маленькая рука, трогающая мое лицо. «Вставай», – только и сказал ее владелец. Я вовремя спустилась на первый этаж, чтобы увидеть восхищение на лицах мальчишек, рассматривавших оставленные Санта-Клаусом гоночные машинки и космическое снаряжение. Поначалу они лишь робко прикасались к подаркам. Но закончив осмотр, мальчики вдвоем перетащили свои сокровища на середину гостиной.
Бедлам продолжался, пока они не обнаружили, что это еще не все. Пока их отец раздавал подарки, я молча улыбалась, стараясь угадать, как будут восприняты дары, которые я откопала на этот раз. Для главы семьи я приготовила эстамп с портретом Сиднея Смита[48], за который заплатила тридцать пять центов. Для его жены – полное собрание сочинений Марго Асквит[49], стоившее мне года терпеливых поисков. Дети испытывали муки нерешительности, какой сверток развернуть первым. Я все ждала и невольно заметила, что, в то время как груда развернутых подарков за креслом матери непрерывно росла, я так ничего и не получила. Меня все больше терзало разочарование, но я не подавала виду.
Мои друзья не торопились. Наконец хозяйка дома сказала:
– Мы о тебе не забыли. Поищи на елке.
На елке висел адресованный мне конверт. Я вскрыла его и прочитала: «Мы дарим тебе отпуск на год. Пиши что захочешь. Поздравляем с Рождеством».
– Что это значит? – спросила я.
– То, что здесь написано.
Они заверили, что это не розыгрыш. У них выдался удачный год. Им посчастливилось скопить денег, и они решили, что пора бы и мне чем-нибудь помочь.
– Что значит «чем-нибудь мне помочь»? – уточнила я.
– Ну, – сказали они, – если очень хочешь знать, мы считаем, что у тебя большой талант и…
– С чего вы это взяли?
Это совершенно очевидно всем, кто со мной знаком, заявили они. Достаточно немного присмотреться. И они решили доказать веру в меня лучшим доступным для них способом. Смогу ли я продать хоть строчку, неважно. Они решили дать мне справедливый шанс без каких-либо условий, чтобы я освоила писательское ремесло, не отвлекаясь на такие помехи, как постоянная работа. Неужели я откажусь от подарка? Они ничего не требовали взамен.
– Прими, пожалуйста. Мы дарим этот подарок от всего сердца.
Я не сразу обрела дар речи. А когда мне это удалось, спросила, в своем ли они уме. Что их навело на мысль, будто из этого что-то получится? Они не могут позволить себе разбрасываться деньгами. Год – большой срок. Что, если дети сильно заболеют? Я громоздила одно возражение на другое, но все они отвергались.
– Мы молоды, – говорили они, – и справимся с любыми неожиданностями. В худшем случае ты успеешь найти себе какую-нибудь работу. Хорошо. Если настаиваешь, считай это ссудой. Главное, не отказывайся. Мы хотим, чтобы ты согласилась. Позволь нам проявить веру в тебя. Ты не можешь не позволить.
– Безумная авантюра, – пробормотала я. – Риск слишком велик.
Мой друг обвел взглядом гостиную и сыновей, наполовину утопающих в ярких рождественских обертках. Его глаза сверкали, они с женой переглянулись с выражением несносного самодовольства.
– Нет, дорогая. Никакого риска. Мы действуем наверняка.
За окном шел снег – большая редкость для Рождества в Нью-Йорке. Я подошла к окну, оглушенная ощущением чуда. Пятна рождественских елок расплывались на противоположной стороне улицы. На стене рядом со мной танцевали тени играющих перед камином детей. Огромный шанс начать новую жизнь был подарен мне не от щедрот, а из любви. «Мы верим в тебя» – вот к чему сводились слова моих друзей. Снег непрерывно падал на мостовую внизу. Крыши из красно-коричневого песчаника постепенно все больше белели. Огни далеких небоскребов казались желтыми сигналами в конце пустынного пути. Стоя у окна и глядя на огни и снег, я чувствовала, как меня навсегда покидает боль старых воспоминаний.
К тому моменту, как я приехала в Калифорнию на первую неделю съемок «Убить пересмешника», я уже не пребывала в состоянии наивного неведения. Ознакомившись с работой продюсера, режиссера, сценариста и кинозвезд, я поняла, что мой роман попал в добрые руки. Все эти люди были талантливы и исключительно профессиональны.
Вид съемочной площадки привел меня в восхищение. На ней был воссоздан маленький южный городок классического периода начала Великой депрессии. Мне показали, что некоторые дома имеют двойное предназначение. В кадре им предстояло изображать Мейкомб, штат Алабама, а вне кадра – служить примерочными для актеров и классными помещениями для участвовавших в съемках детей.
Пока я наблюдала, как команда приносит и устанавливает на площадке огромные деревья, режиссер сказал:
– В этом дереве должно быть дупло.
– У меня дома есть дупло, – ответил помощник режиссера. – Завтра привезу.
В тонателье я обнаружила копию, правда, сильно уменьшенную, зала суда из моего родного города в Алабаме. Хотя она была точна во всех подробностях, я высказала опасение, что Грегори Пек с его ростом шесть футов и четыре дюйма будет упираться в балкон головой. Однако, когда я посмотрела в глазок камеры, зал чудесным образом вырос в размерах и вместил всех присутствующих.
Переносные дупла и безразмерные залы суда – столько волшебства за один день.
Глядя на актеров, дефилировавших перед объективом камеры во время пробы в костюмах, я поражалась той тщательности, с какой они были подобраны. Все почти в точности выглядели, как персонажи, нарисованные моим воображением. Неплохо для начала, но как насчет Аттикуса? Словно в ответ на мои мысли дверь дома Финчей открылась, и из нее вышел Аттикус собственной персоной.
Легкий летний костюм, цепочка часов поперек жилета, соломенная шляпа, очки в роговой оправе. Гибкий и все еще моложавый Грегори Пек непостижимым образом отяжелел, превратившись в солидного мужчину пятидесяти лет. Полное перевоплощение.
Грегори был идеален во всех отношениях. Когда съемки уже начались, я с облегчением узнала, что актеры не пытались имитировать южный выговор. Кинотеатры на Юге в мгновение ока пустеют, стоит зрителям услышать деревянный «южный» акцент. Грегори Пек проявил заслуживающую уважения умеренность. На репетициях и в нескольких сценах, снятых на камеру, он позволил себе единственное невинное излишество – ненавязчиво произносил «вы» на манер южан. Сценаристам следует взять на заметку: строки, написанные в четком соответствии с южным вариантом языка, если их произносить вслух, сами по себе создадут иллюзию, что говорящий – уроженец Юга.
Я покидала Калифорнию, считая, что мне повезло. Отличный состав актеров, отличный режиссер, сценарий, достойный называться произведением искусства, коллектив умниц-профессионалов, уважающих мой труд, – чего еще желать автору?
Все мои надежды оправдались. Через несколько месяцев я посмотрела готовый фильм, и он преподнес мне один из самых неожиданных сюрпризов в жизни.
Я наблюдала гениальную игру.
Непостижимым волшебным образом Аттикус Финч в исполнении Грегори Пека стал реальным человеком.
Актеры неохотно выдают секреты своего ремесла. Со временем, после двадцати пяти лет дружбы, загадка игры Грегори Пека к моему великому удовольствию и радости постепенно прояснилась. Теперь я знаю, что именно этот несравненный профессионал привнес в роль. Самого себя.
Вордсворт был прав, говоря, что «в ореоле славы мы идем»[50], появляясь на этот свет, что мы рождаемся, обладая божественной способностью к познанию. По мере нашего взросления мир окружает нас все новыми стенами, и мы постепенно теряем присущую детям свежесть суждений. Поэтому я считаю, что детей следует знакомить с нашей страной с раннего возраста.
Вряд ли самые юные и даже самые пресыщенные граждане способны посетить Вашингтон, Капитолий и Смитсоновский институт, не почувствовав: да, мы кое-чего стоим; да, у нас есть история. Пусть она коротка, но каждый ее кусочек определяет то, кем мы стали, и это остро ощущается в Вашингтоне.
Я бы отправляла детей на Юг, возможно, в Чарлстон – маленький самобытный городок с богатой историей, морской порт с отчетливой печатью прошлых событий. На крайнем Западе я бы показывала детям Сан-Франциско. Местные китайцы – чудесные американцы. У них есть своя древняя культура, но, тем не менее, они стали частью нашей цивилизации. Новую Англию, разумеется, лучше посещать осенью и хмелеть от вида пылающих кленов. А чего стоит вид на Скалистые горы, открывающийся с равнин Колорадо? Ты идешь милю за милей по плоскому ландшафту – и вдруг видишь заснеженные пики гор во всем их величии. Океаны, пляжи, Флорида со стороны залива в районе Нейплс и Сарасоты с ее зеленой-презеленой водой. И моя часть родной страны – густые прекрасные сосновые леса.
Я бы показала детям свой городок, свою улицу, своих соседей. Я живу на углу. Мой сосед – парикмахер, его жена владеет магазином платьев. Сосед ниже по улице держит продуктовую лавку; тот, что живет дальше на косогоре, – учитель. Сосед с тыльной стороны моего двора – врач, за его домом – двор аптекаря. Если бы сюда приезжали дети из-за границы или других частей страны, мои соседи потчевали бы их печеньем и мороженым, водили бы в парк, на озеро и в бассейн, моя повариха Мэри испекла бы для них здоровенный торт с карамельной глазурью, а на ужин подала бы свежие овощи из огорода и курочку, приготовленную по истинному южному рецепту.
Потом мы оставили бы детей одних исследовать окрестности в свое удовольствие. Если ты ребенок, то постоянное присутствие взрослых, говорящих тебе, что делать, и все для тебя разжевывающих, сильно действует на нервы. Когда взрослые не отходят от тебя ни на шаг и дают до тошноты правильные ответы, у юной пытливой души пропадает желание совершать открытия.
Я не думаю, например, что человек любого возраста может не заметить мемориал Линкольна. Я позволила бы детям самостоятельно открывать для себя его красоту, загадочность и величие. Вопросы они еще успеют задать. Вряд ли хоть один ребенок покинет мемориал Линкольна без вопросов, причем нередко очень важных.
Если бы больше молодых людей, открыв глаза и ум, путешествовали по своей стране, они бы испытывали к ней более глубокие чувства. Поиск приключений и путешествия вышли из моды. Куда пропала привычка подрабатывать после школы в бакалейном магазине, чтобы скопить немного денег и на каникулы отправиться автостопом в Калифорнию? Мой младший племянник пятнадцати лет, пожалуй, проделал это одним из последних. Его родители пришли в ужас, но он все-таки добрался до Всемирной выставки. Мать предусмотрительно зашила в отворот его брюк обратный билет на автобус, однако сын поклялся, что ни за что им не воспользуется. Он доехал до Чикаго и три дня жил на одном молоке и булочках, потому что у него не было денег. Домой приехал, похудев на тридцать фунтов, но счастливее мальчишки я в жизни не видела. Он открыл для себя Америку. Этого он не забудет до конца своих дней.
Маленькие дети, возможно, не станут задавать много вопросов, зато будут поглощать все своими глазенками, наполняя сознание интересными, восхитительными впечатлениями. Они на всю жизнь запомнят этот опыт, и он заложит основу их гордости за свою страну.
Холодным осенним днем 1959 года Трумен Капоте отправился в Канзас, вооруженный сундучком со съестными припасами на несколько недель жизни в неприветливом краю. Он не подозревал, что посвятит следующие пять лет бесконечно увлекательной работе, которая бросит настоящий вызов его таланту.
Поначалу Канзас казался ему другой планетой – бескрайней равнодушной территорией с лютой зимой, которая переходила в забивающую глотку пылью весну и затем – в обжигающе-знойное лето. Жители Канзаса не отличались приветливостью и все новое и незнакомое встречали в штыки. Тем не менее со временем Трумен стал такой же неотъемлемой частью округа Финни в штате Канзас, как и восхваляющие округ придорожные щиты.
То, что Трумен обнаружил в Канзасе, можно прочитать на страницах «Хладнокровного убийства». А что Канзас обнаружил в Трумене Капоте? Во-первых, обманчивую внешность. Наблюдатель видел прекрасно вылепленную голову, выразительные руки, изящную осанку и голубые глаза за толстыми стеклами очков. Впечатление быстро менялось после неожиданно крепкого рукопожатия, оно говорило о многом – элегантные линии костюма скрывали сильное тело и выносливость, которой хватило бы на десять пехотных батальонов.
Когда человек сталкивался c практичностью Капоте, первое впечатление окончательно рассеивалось, и на передний план выходили острый ум, в высшей степени отточенная наблюдательность, а также интуиция, позволяющая делать меткие суждения со скоростью света. Человек, способный спиной ощущать беспристрастный взгляд, одновременно хорошо понимает, чего от него хотят, и проявляет несгибаемое упорство в движении к цели – черты характера, любопытным образом присущие как преступникам, так и гениям.
Трумен родился в 1924 году в Новом Орлеане и после несчастливого детства, проведенного в постоянных переездах, опубликовал свое первое творение в возрасте шестнадцати лет, что не должно удивлять, так как он начал писать примерно в то же время, когда научился читать. Ребенком Трумен почти ничем больше не интересовался. Именно тогда он развил в себе призвание, уверенное владение словом и самодисциплину, необходимые для этого жанра искусства. Остальное было дано ему от рождения. Свой первый роман (к несчастью, утерянный для потомков) он написал в десятилетнем возрасте.
Настоящего детства у него никогда не было. Его невероятный ум считали придурью; скуку, вызванную школьной тягомотиной, принимали за проявление лени; ненасытный интерес к мотивам человеческого поведения связывали с нездоровым любопытством. Однако Трумен не обращал на это никакого внимания и продолжал самостоятельно оттачивать свое мастерство. За несколько лет он научился мастерски писать в любом жанре.
У него есть превосходные рассказы. «Мириам» уже стала классикой. «Другие голоса, другие комнаты» – произведение, снискавшее ему репутацию романиста, – написано в возрасте двадцати трех лет. После этого (но необязательно в приведенном здесь порядке) последовали другие рассказы, захватывающее приключение по написанию киносценария для фильма «Посрами дьявола», превращенный в мюзикл рассказ «Цветочный дом», эссе «Музы слышны», повесть «Завтрак у Тиффани» и много чего еще. Все это – разные вещи, но каждая отмечена характерной печатью эмоциональной точности и авторского мастерства.
Трумен Капоте – прирожденный бродяга. Повзрослев, он жил в разных частях мира – во Франции, на Гаити, в Италии, на острове Сицилия, в Африке, Греции, России, Швейцарии. Всегда остро чувствуя свое окружение, Трумен с кривой усмешкой генерала Гранта в первую очередь остановился на равнинах Запада, пообещав, что продержится, если потребуется, до конца лета. Он задержался намного дольше.
Хотя канзасская глубинка восприняла появление литературного гения с возмутительно наивным безразличием, местные сделали приятное открытие – характер Трумена Капоте отличался неукротимой тягой к веселью. Он никогда не скучал и не был скучен. Беседы с ним имели терпкий привкус. Язвительная ирония легко переходила в смех. Трумен обожал рассекать по штату на скоростной спортивной машине. Когда предоставлялась возможность, он плавал в океане, удаляясь от берега на целую милю. Крутил джазовые пластинки на полной громкости и, не дожидаясь приглашения, танцевал твист собственного изобретения под названием «Я вне себя». Трумен редко ходил в кино, но, если выбирался в кинотеатр, смотрел по три картины за день. Он любил уют, собирал старинные пресс-папье и жил вместе с толстым бульдогом и худющей кошкой – такими же бродягами, как он сам, только донельзя избалованными.
Когда жители Канзаса сближались с ним чуть больше, чем требовалось для поверхностной оценки, они открывали в нем аристократа духа: Трумен стремился к совершенству и терпел дураков только по необходимости, он не переносил дурной вкус и посредственность ни в книгах, ни в людях. Трумен инстинктивно был демократом, дружил с выходцами из самых разных социальных слоев и умел придавать своему языку поразительное количество оттенков. Люди всегда остро реагировали на него – иногда с затаенной завистью, но чаще ощущая, что его присутствие украшает их жизнь.
Трумен отдавал Канзасу лучшее, на что был способен, в течение пяти лет, полностью став самим собой и одновременно своим в доску. Он поставил перед собой колоссальную задачу и накопил кучу материала размером с песчаный бархан (или небольшую гору, если речь идет о Канзасе). Испытывая поначалу острую отчужденность, он постепенно, с бесконечным терпением вплетал свою жизнь в ткань жизни штата, сливаясь с местной землей и проникая своим талантливым взором в души местных жителей.
Канзас до конца дней будет играть в увлекательную игру – открывать все новые стороны Трумена. Жизнь Трумена в Канзасе служит для других примером поисков себя.
Альберт Джеймс Пикетт родился в 1810 году в округе Ансон, штат Северная Каролина, и в 1818 году переехал вместе с семьей в Отогу, нынешний штат Алабама, где его отец заложил плантацию и факторию. Пикетт получил «джентльменское» образование – закончил военную академию в Коннектикуте и Академию округа Стаффорд в Виргинии. В 1830 году он вернулся домой. Хотя Пикетт приобрел обширные угодья поблизости от плантации отца, он не был фермером. Сельское хозяйство, писал он, «не отнимает и четверти моего времени. Не имея вкуса к политике и не изучив никакого ремесла, я решил заняться историей». Нам повезло, что он так решил.
Потратив более семнадцати лет на сбор материала, Пикетт начал писать «Историю Алабамы» в 1847 году. Труд вышел в 1851 году и после нескольких переизданий не печатался с 1900 по 1962 год, когда был вновь опубликован в виде своего рода исторического курьеза.
Мы, американцы, любим расфасовывать свою культуру в одноразовую тару. Эта привычка более всего заметна в отношении истории. Мы выбрасываем деревни, поселки и целые города, когда они устаревают, и в настоящее время заняты утилизацией своей документированной истории – не спуская ее в бумагорезку, но переписывая на романтический лад. Мы любим смотреть документальные драмы по телевизору и предпочитаем смотреть на историю Американской революции глазами последней любовницы Безумного Энтони Уэйна[51].
В чтении исторической прозы нет ничего зазорного – в этом жанре, вероятно, написано две трети мировой классики. Но все же мы живем в нетерпеливое время, когда нас более чем когда-либо притягивает все что угодно, кроме реальности. Мы боимся, что реальность окажется скучной, слишком взыскательной и, что хуже всего, не дотягивающей до уровня триллера.
Посему мне доставляет огромнейшее удовольствие напомнить людям моего поколения (читавшим эту книгу) и сообщить молодым среди нас о том, что, хотя «История Алабамы» Пикетта тоже реальность, она настолько полна романтики и приключений, что сам Джон Джейкс[52] присел бы и стал делать пометки.
Историю региона, которая в общем обзоре американской истории заняла бы всего несколько абзацев, Пикетт разворачивает на 669 страниц, представляя такую жуткую картину, какой вы не увидите даже по телевизору. Пикетт, говоря современным языком, безжалостно и неотвратимо направляет камеру, показывая нам крупный план истории Алабамы, о которой мы больше не вспоминаем, тот период истории, который сохранился, пожалуй, лишь в географических названиях и на дорожных указателях. (Где находилась Мабила? На берегу Томбигби? А где Тукабачи? На реке Куса? Или в округе Таллапуса? Может быть, на берегу Алабамы? Эти места дали названия разным, непохожим друг на друга племенам, каждое из которых имеет свою историю.)
Написанная в стиле где-то между Маколеем[53] и Булвером-Литтоном[54] история Пикетта открывается леденящим душу рассказом о том, как по территории нашего штата прошел, уничтожая все на своем пути, Эрнандо де Сото. Его жертвами среди прочих стали индейцы племени мабила с их верховным вождем Тускалусой – Черным Воином.
Будь Пикетт современным историком, он бы перескочил через следующий период, однако автор посвятил промежутку времени между набегом де Сото и появлением французов, «когда на нашу землю почти полтора века не ступала нога европейца», пять глав захватывающего повествования. В длинном отступлении с описанием жизни туземных обитателей сегодняшних Алабамы, Джорджии и Миссисипи Пикетт представил очерк по социальной истории, способный тягаться с любой современной научной работой. Одни эти главы заслуживают того, чтобы их автор занял достойное место в американской литературе.
В книге представлены описания всех племен, но наиболее заметными среди них были сорвавшие поход де Сото в Миссисипи свирепые и дерзкие чикасо, а также не умевшие плавать и не воинственные, если только дело не касалось защиты собственных территорий, известные отвратительными погребальными обычаями сладкоречивые чокто. На северо-востоке жили относительно дружелюбные чероки, на западе – надменные, деспотичные натчезы. Главную роль играли маскоги, которых впоследствии стали называть криками. Заняв опустошенные де Сото земли, крики создали конфедерацию с алабама и остатками еще более мелких разгромленных племен. История Пикетта – это фактически история народа криков и тех, кто их погубил.
Крики были удивительным племенем. Их общественно-политическая структура не уступала сложностью европейским странам и во многом была намного более продвинутой, чем у ранних поселенцев. Например, развод мог состояться по желанию любой из сторон, причем мужчина пользовался лишь небольшим преимуществом – он мог вступить в новый брак немедленно, в то время как женщина была обязана ждать до окончания Пляски зеленой кукурузы. «Брак, – писал Пикетт, – не давал мужу права на имущество жены или власти над их общими детьми». Супружеская измена – совсем другое дело. Телесные наказания делали такой вид спорта непопулярным.
Крики любили игры и сборища. «Самой важной была „игра в мяч“»,– сообщает Пикетт. По описаниям она напоминала лакросс[55]. Воины одной деревни бросали вызов воинам другой, и несколько дней подряд те, кто собирался принять участие в забаве, принимали специальные снадобья, как если бы шли на войну. На глазах толпы воины сталкивались с невероятной силой, нередко получая серьезные травмы, а иногда даже погибая, и вели долгое грубое беспощадное состязание. Тем временем женщины стояли наготове с сосудами и бутылями из тыквы, наполненными водой, выбирая момент, когда бойцам понадобится помощь. Иногда случалось, что жители деревни проигрывали на ставках всех своих коней, украшения и одежду. Ничего не напоминает? Каждую осень и зиму сегодняшние алабамцы предаются по выходным таким же увеселениям.
Религия криков лежала в основе всего, что бы они ни делали, и была настолько сложна и многослойна, что обзавидовались бы даже фарисеи. Пикетт развлекает нас историей о Джеймсе Адэйре, прожившем среди индейцев больше тридцати лет и покинувшем леса в 1775 году, после чего он написал книгу, в которой попытался доказать, что крики и их соседи на самом деле иудеи. Заметив причудливое сходство двух религий, Адэйр нашел доказательство в пляске воинов вокруг священного огня, во время которой пожилой жрец взывал к Великому духу, а остальные отвечали «аллелу, аллелу», что очень похоже на «аллилуйя».
Рассказ Пикетта о страданиях, борьбе и массовой гибели первых колонистов, о постепенном укреплении торговли, о различных войнах и союзах трех алчных держав – Великобритании, Франции и Испании – изобилует удивительными подробностями. Мы следим за судьбой месье де Бьенвиля, назначенного губернатором французской колонии словно по ошибке, потому что он был порядочным, неподкупным и в целом добродушным человеком. Попутно мы встречаемся с Джеймсом Оглторпом[56] и его филантропическим проектом в Джорджии. Время от времени мелькает образ основателей методизма Джона и Чарлза Уэсли. Перед нами предстают интриганы, прощелыги и бродяги, на страницах оживают десятки побочных персонажей – элегантная дама, утверждавшая, что она невестка русского царя, храбрец Бодрот, чье имя, сами не зная почему, носят многие южане, проживший пятьдесят лет в глухомани еврейский торговец Абрам Мардохей, которому за флирт с замужней скво отрезали ухо.
Многие годы индейцы, притесняемые постоянными поползновениями со стороны европейцев и многократно обманутые ими, отвечали им свирепым насилием, пока среди криков не появился великий вождь Александр Макгилливрей, который сумел привести свой народ к переломному моменту в его истории. Алабамцы достаточно хорошо знакомы с биографией Макгилливрея и членов его семьи, поэтому я не буду повторяться. Скажу только, что он мог сделать многое для того, чтобы крики сохранились как народ. Однако за семнадцать лет яркого лидерства Макгилливрей сделал и немало просчетов – его махинации с новым американским правительством и с испанскими властями во Флориде ради увеличения собственной славы и богатства привели к тому, что крики оказались на грани исчезновения.
Индейцы ненавидели новых американцев даже сильнее, чем англичан, французов и испанцев – потому что американцев было больше. Вторая распродажа земель язу (первая закончилась провалом) привела к невиданному прежде наплыву переселенцев – на этот раз под покровительством американского правительства.
Американцы основали на берегах рек Алабамы форпосты и заставы, вырубили леса и постепенно создали в глуши подобие общества, иногда вступая в брак с потомками первых переселенцев, женившихся на индейских женщинах. Многие старейшие семейства Алабамы гордятся своими индейскими корнями.
Хочу предупредить: когда мы говорим об Алабаме, мы не должны забывать о рабстве. В 1540 году де Сото прибыл с рабами в обозе и обнаружил, что индейцы тоже обращают друг друга в рабство. Когда французы завезли первых африканских рабов, зажиточные индейцы их либо покупали, либо захватывали во время набегов. В 1847 году, на момент начала работы Пикетта над своим историческим трудом, рабство было распространенной практикой; автор так к нему и относится, поэтому не пугайтесь. Не забывайте, что рабство – древнейший человеческий институт, и его отмена – единственное фундаментальное изменение морали, которое претерпели люди на Западе.
Пока все обживались, а государственные служащие помогали управлять делами индейцев, Соединенные Штаты и Великобритания вступили в войну. Индейцы дали разрешение на строительство федеральной дороги, пролегающей через центр их владений, что привлекло новых эмигрантов, и крики, пишет Пикетт, «с их природной смекалкой догадались, что их скоро зажмут в тиски между жителями Джорджии с одной стороны и племенем томбигби – с другой».
Испанцы на Юге тоже ненавидели приезжих. Агенты англичан, действовавшие в Канаде и по приглашению испанцев в Пенсаколе, подзуживали криков выступить против американцев на стороне Англии. Они прислали из Детройта в Алабаму проповедника-евангелиста, которого можно назвать прямым предтечей аятоллы Хомейни.
Вождь Текумсе, предводитель народа шауни и знаменитый воин, вместе со своим главным шаманом нагрянул в деревни криков, призывая к огню и восстанию. От описания Пикеттом их выступления на великом совете вождей в столице криков Тукабачи бегут мурашки по коже. Вот вкратце то, что говорил Текумсе: вернитесь к древним обычаям, выбросьте плуги и ткацкие станки, снова станьте воинами, держитесь подальше от загребущих рук беспринципных белых – вырубив ваши прекрасные леса и загадив ваши чистые реки, они ввергнут вас в африканское рабство; снова одевайтесь в шкуры диких животных, пользуйтесь боевыми дубинками, ножами для скальпирования и луками, выгоните пришельцев, истребите их под корень.
Главный шаман Текумсе тоже не сидел сложа руки. Он основал пророческую школу, выпускавшую местных шаманов, обученных новым методам мощной магии. Хотя нижние чины с готовностью поглощали волшебное варево, великий воин Тукабачи был настроен скептически. Текумсе говорил: «Вы не хотите воевать. И я знаю почему. Вы не верите, что меня прислал Великий дух. Вы должны верить. Я отправлюсь прямо в Детройт. Когда я приду на место, топну ногой так, что в Тукабачи задрожат все дома».
Простые индейцы, как писал Пикетт, верили каждому слову Текумсе и считали дни до того момента, когда он дойдет до Детройта. «Однажды, – говорит Пикетт, – из-под земли послышался мощный рокот, дома в Тукабачи закачались и задрожали, затем снова закачались». Помимо удачно подвернувшегося землетрясения англичане в Пенсаколе предложили еще один стимул для вступления в войну – награду в десять долларов за каждый скальп.
Красные Палки, партия войны, или фундаменталисты, начали бесчинствовать по всей Алабаме. Семьи криков (в том числе семья Александра Макгилливрея) разделялись на враждующие группы и воевали друг с другом и с американцами. Помощь с Севера пришла только после резни в Форт-Мимсе, учиненной под командованием племянника Макгилливрея Уильяма Уизерфорда.
Наступление Эндрю Джексона и ополчения из Теннесси под Талладегой и атака генерала Клэйборна на юге у Святой Земли, где северяне попутно обнаружили сестру Александра Макгилливрея, уже стоявшую привязанной к столбу и обложенной по кругу горящими ветками, но упустили ее племянника Уизерфорда, стали началом конца кампании, закончившейся, как известно, яростной битвой при Хоршо-Бенд в округе Таллапуса.
Митинг с призывами к возрождению, организованный Текумсе в Тукабачи, привел к потере криками почти половины территории сегодняшней Алабамы и окончательному изгнанию племени из штата.
Пикетт заканчивает свою книгу принятием Алабамы в Союз[57] в 1819 году. «Предоставим написать продолжение истории последующего периода человеку, более падкому на сухие подробности законодательных инициатив штата и атмосферу межпартийных схваток, чем мы», – пишет он.
Я сомневаюсь в его искренности. Мне кажется, что сердце Пикетта осталось на поле битвы при Хоршо-Бенд и у него не хватило духу дописать последнюю главу о печальной судьбе таких народов, как крики, чероки, чикасо и чокто, известной уже при его жизни.
«История Алабамы» Пикетта, эта уникальная жемчужина, затерявшаяся на семейных книжных полках, ныне изгнана из библиотек. Иногда она еще попадается на благотворительных распродажах, но не входит в школьную программу. На мой взгляд, эта книга должна быть включена в программу старших классов всех школ штата.
Я понятия не имею, что сегодняшние историки думают об Альберте Пикетте. Вероятно, почти ничего, потому что история Пикетта состоит из малых драм – частей одной огромной драмы, записанной по следам воспоминаний очевидцев, людей, чьи отвага и самопожертвование помогли создать штат Алабама. Современные технологии исследований и профессиональная объективность оценок были неведомы Пикетту, как и его современникам Маколею и Прескотту[58], но, с другой стороны, – кто их сегодня читает?..
Дорогая Опра, помните ли вы, как научились читать? Или, может быть, вам, подобно мне, кажется, что вы всегда умели это делать? Я наверняка выучилась, слушая, как мне читали вслух родные. Мои сестра и брат были намного старше меня и читали мне, чтобы я к ним не приставала. Мать читала по одному рассказу в день, обычно детскую классику, а отец – что-нибудь из четырех газет, которые получал каждый вечер. Перед сном, разумеется, наставал черед дядюшки Уиггили Длинные Уши[59].
В первый класс я поступила уже грамотной и с неординарным литературным багажом, состоящим из очерков по американской истории, «Мальчишек семейства Ровер», «Рапунцель» и статей из «Мобил пресс». Скажете, ранние признаки одаренности? Ничего подобного. Читать умели многие мои сверстники. Откуда взялась такая повальная скороспелость? Дело в том, что в моем родном городке в начале 1930-х детям нечем было занять себя, кроме чтения. Кино? Его показывали редко. К тому же фильмы не предназначались для детей. Игры в парке? И не надейтесь. Улицы не имели твердого покрытия, вдобавок свирепствовала Великая депрессия.
Книги были в дефиците. Никакой публичной библиотеки, книжный отдел универмага находился в сотне миль, дети обменивались книгами между собой, пока не прочитывали весь запас, хранившийся в каждом доме. Возникали длинные голодные паузы, но на Рождество многие получали книги в подарок, и карусель запускалась снова.
Немного повзрослев, мы научились определять, чего стоит та или иная книга. «Аня из Зеленых Мезонинов» тянула на два тома «Близнецов Бобси», две книги из серии «Мальчишки семейства Ровер» считались равноценным обменом на двух «Томов Свифтов». Эстетический фриссон сильно уступал трепету обладания. Заветной цели – собрать все тома серии – добился только один чрезвычайно жадный индивид. Он променял на недостающую книгу коляску для кукол, принадлежавшую его сестре.
Мы находились в привилегированном положении. Рядом были дети в основном из сельских районов, не державшие в руках до поступления в школу ни одной книги. Таких детей приходилось учить читать в первом классе, и нам не хватало терпения дождаться, когда они нас догонят. Мы их не замечали.
И только окончательно повзрослев, некоторые из нас обнаружили, каково пришлось детям нашей афроамериканской прислуги. В их школах чтению подчас обучали по принципу «одна на троих» – по одной книге на троих детей. Как правило, это был потрепанный учебник начальной школы для белых. Мы редко сталкивались с чернокожими детьми, пока они не подрастали и не приходили к нам работать.
Теперь, 75 лет спустя, в обществе изобилия, где у людей есть ноутбуки, сотовые телефоны и цифровые плееры, а головы напоминают пустующие комнаты, я все еще тащусь черепашьим шагом, читая книги. Мгновенная информация не для меня. Я предпочитаю лазить по полкам библиотек, ибо не запоминаю то, что дается без труда.
И еще, Опра. Вы можете вообразить себя свернувшейся на кровати калачиком, чтобы почитать книгу с компьютера? Поплакать над судьбой Анны Карениной, глядя в экран? Подрожать от страха перед Ганнибалом Лектером? Вступить в сердце тьмы вместе с мистером Курцем? Ответить на звонок Холдена Колфилда? Некоторые вещи должны происходить на мягких страницах, а не в холодном железе.
Городка моего детства больше нет, вместе с ним ушли коллекционеры книг, в том числе странный парень, обменявший полный комплект Секатари Хоукинса[60] на дробовик, который у него отобрали разгневанные родители.
Теперь нас осталось всего трое, и мы живем в сотнях миль друг от друга. Мы все еще созваниваемся, чтобы поговорить на извечную тему. «Напомни, как тебя зовут», после чего следует вопрос: «Что ты сейчас читаешь?»
Память иногда нас подводит.
С любовью,
Харпер
Харпер Ли родилась в 1926 году в городе Монровилл штата Алабама. Она одна из самых прославленных и влиятельных писательниц Америки, автор широко известных романов «Убить пересмешника» и «Пойди поставь сторожа». Ли получила множество литературных премий и титулов, в том числе Пулицеровскую премию в области литературы и президентскую медаль Свободы. Харпер Ли умерла в 2016 году в возрасте восьмидесяти девяти лет.
Кейси Сеп в настоящее время готовит авторизованную биографию Харпер Ли. Кейси работает штатным корреспондентом журнала «Нью-Йоркер» и является автором бестселлера «Furious Hours: Murder, Fraud, and the Last Trial of Harper Lee» («Неистовые часы: убийство, мошенничество и последний суд Харпер Ли»). Кейси Сеп родилась и выросла на восточном побережье Мэриленда, где по-прежнему живет в кругу семьи.
Название одной из женских студенческих организаций в США. Такие общественные организации студентов и студенток, разделенные по половому признаку, фактически существуют почти в каждом колледже и университете и носят названия, состоящие из букв греческого алфавита – «альфа дельта пи», «гамма фи бета», «хи омега» и т.д.
Близнецы Бобси – главные герои серии из 72 детских книг, написанных разными авторами под псевдонимом Лора Ли Хоуп.
Коллекция Фрика – частная коллекция старой западноевропейской живописи, расположенная на Пятой авеню в Нью-Йорке. Собрана американским промышленником Генри Клэем Фриком.
Самый неоднородный по этническому составу район Нью-Йорка, расположенный на острове Лонг-Айленд.
«Нью-Йорк Метс» – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в районе Куинс.
Популярный комедийный телесериал, действие которого по большей части происходит в многоквартирном доме в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене.
Необходимый кворум для совершения публичного богослужения и проведения ряда религиозных обрядов в иудаизме. Состоит как минимум из десяти человек.
Журнал, издававшийся в Нью-Йорке с 1941 года до середины 1960-х годов и специализировавшийся на парапсихологии, эзотерике и мистицизме.
Женский журнал о моде, стиле и общественной жизни, издающийся в США с 1867 года.
Американский еженедельник, публикующий репортажи, комментарии, критику, эссе, художественные произведения, сатиру и юмор, комиксы и поэзию. Издается с 1925 года.
Двенадцатиэтажный отель в стиле «бозар», расположенный на Западной 31-й улице Манхэттена, Нью-Йорк; построен в 1902–1904 годах, назван в честь бизнесмена, политика и филантропа Генри Роджера Уолкотта.
Цит. по изд.:
Игра, напоминающая лапту и бейсбол, в которой принимают участие две команды по девять и более человек.
Популярная детская игра, напоминающая бейсбол; по мячу бьют не битой, а ногами. Вместо маленького жесткого мяча используется большой резиновый надутый мяч.
Церковь Назарянина – евангельская христианская деноминация, образовавшаяся в XIX веке в США как реакция на недостаточную «святость» проповедников методистской церкви.
Эдмонд Ричард Хут Гибсон (1892–1962) – чемпион родео, киноактер и кинопродюсер.
В буквальном переводе фамилия означает «семечко репы».
Церемония встречи нового проповедника в некоторых методистских церквях.
Марка зубного элексира для полоскания рта.
Джефферсон Дэвис (1808–1889) – американский военный, государственный и политический деятель, первый и единственный президент Конфедеративных Штатов Америки во время Гражданской войны.
Марш генерала Уильяма Текумсе Шермана на Саванну, известный как «Поход к морю», – серия военных кампаний во время Гражданской войны, в ходе которых армия Шермана прошла от Атланты до Саванны, уничтожая на своем пути инфраструктуру и ресурсы конфедератов.
Оригинальное название фильма в буквальном переводе: «Гордые и прекрасные».
Берл Айвз (1909–1995) – американский киноактер и певец в стиле фолк, лауреат премий «Оскар», «Золотой глобус» и «Грэмми».
Ведущая американская еженедельная газета, освещающая события в мире шоу-бизнеса. Издается с 1905 года.
В итоге фильм вышел в 1957 году под названием «Молодые не плачут».
Монтгомери Клифт (1920–1966) – популярный американский киноактер 1950-х годов.
Джон Уэсли (1703–1791) – английский священник, богослов и проповедник.
Эта фраза является аллюзией на вступительную фразу романа «Гордость и предубеждение» Джейн Остин: «Холостяк, если он обладает солидным состоянием, должен настоятельно нуждаться в жене, такова общепризнанная истина» (цит. по пер. И. Гуровой).
Аллюзия на Исход, 15. (под Чермным морем имеется в виду Красное море.)
Уильям Купер (1731–1800) – английский поэт и автор многих церковных гимнов.
Чарльз Уэсли – младший брат основателя методизма Джона Уэсли, автор более 5500 церковных гимнов.
Фанни Кросби (1820–1915) – американская поэтесса, автор многих евангельских гимнов.
Популярный англиканский гимн, созданный в 1775 году. Название взято из Исаии, 26:4.
Гимн, написанный шотландским клериком Генри Фрэнсисом Литом в 1861 году. Название ассоциируется с Лукой, 24:29.
Гимн, написанный английским проповедником Исааком Уоттсом в 1707 году. Представляет собой парафраз Послания к Галатам, 6:14.
Текст гимна написан английским поэтом и священником Уильямом Баринг-Гулдом в 1865 году. Исполняется в качестве вступления на службах Армии спасения. Название ассоциируется со Вторым посланием Тимофею, 2:3.
Книги «Жизнь в святости» (1650) и «Смерть в святости» (1651) написаны английским епископом Джереми Тейлором.
Августус Джон Катберт Гер (1834–1903) – английский писатель-путешественник.
У Сомерсета Моэма нет эссе или рассказа с таким названием.
Правильное имя Фрэнсис Бакленд (1826–1880), английский ихтиолог, хирург и писатель-натуралист.
Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт и культуролог.
Оксфордское движение – течение в англиканской церкви, члены которого ассоциировались с Оксфордским университетом. Выступало за восстановление традиционных аспектов христианской веры и их включение в англиканскую литургию и богословие.
Ориел-колледж – один из старейших колледжей Оксфорда.
Артур Пенри Стенли (1815–1881) или декан Стенли – британский англиканский религиозный деятель, либеральный богослов и писатель.
Гарриет Мартино (1802–1876) – английская писательница, экономист и социолог.
Мэри Аугуста Уорд (1851–1920), английская писательница и общественная деятельница, жена писателя Томаса Хэмфри Уорда. Подписывала свои произведения как миссис Хэмфри Уорд.
Гимн создан в 1719 году Исааком Уоттсом. Часто исполняется на Рождество.
Сидней Смит (1771–1845) – английский писатель и англиканский священник.
Марго Асквит (1864–1945) – английская светская дама и писательница, жена премьер-министра Англии Г. Г. Асквита.
«Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства».
Энтони Уэйн (1745–1796) – американский генерал и государственный деятель, участник войны за независимость США.
Джон Джейкс (1932–2023) – американский писатель в жанре исторической прозы, вестерна, фантастики и ужасов. Автор трилогии «Север и Юг».
Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик викторианской эпохи.
Роберт Булвер-Литтон (1831–1891) – английский дипломат, прозаик и поэт.
Лакросс – командная игра, участники которой пытаются забросить мяч в ворота противника, используя специальные клюшки с сеткой на конце.
Джеймс Оглторп (1696–1785) – британский генерал, депутат парламента, основатель штата Джорджия.
Федерация 24 северных штатов во время Гражданской войны 1861–1865 годов.
Уильям Хиклинг Прескотт (1796–1859) – американский историк, автор фундаментальных работ по истории Испании XV–XVI веков и испанского завоевания Мексики и Перу.
Главный герой серии детских книг, написанных Говардом Р. Гэрисом.
Секатари Хоукинс – герой серии книг детского писателя Роберта Ф. Скалкерса (1890–1972).