На первый взгляд сам этот вопрос — «Что такое понимание?» — звучит даже как-то нелепо. Ну, мол, понимание — оно и есть понимание, что тут может быть непонятного? Но пока это лишь тавтология, которая ничего, как известно, не поясняет.

Что ж, тогда давайте пройдёмся по академическим словарям. И тут нас ждёт на удивление пёстрая картина: «понимание» — это…

• «уразумение смысла или значения чего-либо, универсальная способность человека, связанная с усвоением нового содержания, включением его в систему устоявшихся представлений»[6];

• «вызванное внешними или внутренними воздействиями специфическое состояние сознания, фиксируемое субъектом как уверенность в адекватности воссозданных представлений содержанию воздействия»[7];

• «универсальная операция мышления, представляющая собой оценку объекта (текста, поведения, явления природы) на основе некоторого образца, стандарта, нормы, принципа и т. п.»[8]

ХХ век начался с небывалого революционного подъёма. Казалось, теперь всё переменится благодаря новому — научному — мировоззрению. Вооружившись этим исследовательским методом, мы сможем всё наконец понять, причём на объективных данных, через фундаментальные законы природы.

Впрочем, научные прорывы и в самом деле обещали, что в мире больше не останется тайн. И проблема «понимания» в этом ряду казалась совершеннейшим пустяком: если мы всё продумаем до конца — строго, последовательно, логично, — то в принципе любой философский вопрос будет закрыт.

Молодой венский инженер Людвиг Витгенштейн смело берётся за эту работу и пишет свой, ставший библией позитивистского подхода, «Логико-философский трактат»[11]. Основной посыл этой работы: если мы найдём чёткое соответствие всех слов всем вещам, то в мире просто не останется неясностей и путаницы.

Однако, сделав этот шаг, Витгенштейн обнаруживает, что всё, мягко говоря, несколько сложнее. Оказывается, есть научный язык — язык математики и логики, — а есть язык житейский, бытовой. И два эти языка словно бы живут в параллельных вселенных, которые, впрочем, постоянно пересекаются, что создаёт весь тот бардак, с которым человечеству приходится иметь дело.

Витгенштейн пытается осмыслить открытую им неопределённость в своих знаменитых «Философских исследованиях»[12]. Здесь он приходит к выводу, что значения слов не находятся в какой-то гипотетической библиотеке, а рождаются только в процессе их употребления, в фактических действиях.

То есть понимать слово — значит уметь его использовать, или ещё необычнее — уметь играть в соответствующую «языковую игру». Мысль не скрыта «внутри головы», она не лежит «за словом», нет — она осуществляется в практике. Так что понимание — это не внутреннее озарение, а участие в игре, которую мы ведём вместе с другими людьми.

В своей последней работе «О достоверности»[13] Витгенштейн идёт ещё дальше. Он показывает, что даже наши самые твёрдые убеждения покоятся на основаниях, которые невозможно доказать. Мы всегда уже стоим на чём-то, что принимаем «на веру», — на доверии к языку, культуре, опыту.

Таким образом, мы не можем вывести какие-либо фундаментальные основания из логики или науки. Из чего следует, что никакое «понимание» не обладает свойством абсолютности: оно всегда держится на «ржавом гвозде» того, что не проговорено, или даже на том, что не может быть в принципе высказано.

Примерно тем же путём и в то же время идёт и другой выдающийся мыслитель — Альфред Коржибский. Его фраза «карта не есть территория» звучит как банальность, но это только так кажется. Для Коржибского это не остроумный афоризм, а метод, который меняет сам способ мыслить[14].

Тридцатые годы XX века — философия и наука уже пережили логику Рассела и Витгенштейна, релятивизм и квантовую революцию — выяснилось, что мир оказался куда сложнее, чем мы думали. И Коржибский отвечает на это не новой «теорией всего», а практикой мышления — общей семантикой, дисциплиной, которая учит различать слова, вещи и уровни абстракции.

Вопрос Коржибского: что мы на самом деле понимаем, когда «понимаем»? И отвечая на него, он формулирует три принципа.

 Во-первых, принцип не-тождественности: слово не тождественно вещи.

«Дождь» — не мокрость на коже, «государство» — не конкретная страна, «справедливость» — не то, о чём мы договорились в компании друзей. Мы получаем доступ к миру через знаки и, если забываем об этом, начинаем реагировать на слова как на вещи.

 Во-вторых, принцип не-всё: ни одно описание не исчерпывает объект полностью.

Мы всегда говорим не всё — в каждом «понимаю» есть незамеченные остатки. То есть любая карта, любая наша модель ограниченна, и именно поэтому её нужно всегда перекраивать по факту, в конкретной ситуации.

 В-третьих, принцип порядков абстракции.

Между «территорией» (сырой сенсорный поток) и нашими теориями о ней лежат несколько этажей абстракции: ощущение → слово → понятие → схема → система. Понимание не перепрыгивает их, а движется по ним. И путаница уровней — например, спор определения с фактом — лежит в основе ошибок.

Чтобы это утверждение не выглядело просто лозунгом, Коржибский даже придумал «наглядный прибор» — струк-турный дифференциал: воронка «территории», от неё идут нити к биркам, и дальше — ярлыки ярлыков (см. рис. 1). Всё ради одной цели — всегда помнить, на каком уровне удалённости от реальности мы сейчас находимся.

Рис. 1. Структурный дифференциал А. Коржибского

Таким образом, по Коржибскому, понимание — это корректное ориентирование среди уровней абстракции, при котором:

• «карта» осознанно отличается от «территории»;

• собственная «карта» трансформируется под новые данные;

• семантические реакции отделяются от фактов;

• сохраняется память о том, что мы говорим не всё.

Понимание — не метафизическое «озарение», а умение управлять расстоянием между словом (лингвистической картиной мира) и миром как таковым. Можно сказать и иначе: понимание — это дисциплина различения, благодаря которой «карта» остаётся лишь «картой»[15].

Это ставит нас перед вопросом: а что же мы в таком случае вообще «познаём» или «понимаем»? Получается, что мы никогда не встречаем «территорию» как таковую, а на деле лишь путешествуем в воображении — по устоявшимся схемам, учебникам, привычкам языка.

Коржибский требовал различать уровни, датировать смысл, возвращаться к фактам и держать семантическую дистанцию. Всё это предельно разумно — можно сказать, основа критического мышления. Но разве умение управлять картами — строить их, уточнять, сверять — это о «понимании»?

Поль Рикёр и Михаил Бахтин

Параллельно с этим — рационально-аналитическим — подходом в философии продолжала развиваться и другая её ветвь. На смену классической метафизике пришла философская антропология — исследователи принялись анализировать человеческий опыт, пытаясь доискаться до сути человека, включая и феномен его понимания.

Здесь нам может быть важен французский философ Поль Рикёр, который обратил внимание на то, что сам по себе язык никогда не говорит однозначно. Он отходит от пространных идей своих предшественников — Эдмунда Гуссерля, Мартина Хайдеггера, Ханса-Георга Гадамера — и утверждает, что всякое понимание есть интерпретация[16].

Тоже звучит вроде бы как банальность, но и тут не следует торопиться. Если мы говорим, что понимание — это интерпретация, то это значит, что мы никогда не имеем дело с «подлинным» смыслом. Все наши понимания — это, если угодно, «личное мнение», и у каждого, включая даже автора той или иной идеи, оно своё.

При этом интерпретации, как объясняет Рикёр, не только различаются, но и конфликтуют друг с другом. Один и тот же текст может быть понят как свидетельство веры, исторический документ, выражение культуры или как личная драма. Эти интерпретации несовместимы, и, хотя они дополняют друг друга, они не создают подлинного единства понимания.

Любой текст всегда больше, чем намерение его автора, потому что открыт к бесконечному порождению новых смыслов. Каждое новое прочтение — это всегда уже другой горизонт, другая позиция и другие вопросы. То есть Рикёр говорит о «понимании» не как об окончательной ясности, а, скорее, как о попытке удержания напряжения между разными прочтениями.

Наш гениальный соотечественник Михаил Михайлович Бахтин в чём-то очень близок к этим взглядам Рикёра, но даёт иную перспективу — он говорит не о конфликте интерпретаций, а о внутренней диалогичности.

Анализ романов Ф. М. Достоевского приводит его к идее «полифонии голосов». Ни один голос, как говорит Бахтин, не может быть окончательным, ни одно высказывание — замкнутым, и каждое слово всегда обращено к другому и, более того, предполагает ответ[17].

Таким образом, понимание не может быть индивидуальным актом: оно не возникает внутри сознания, как озарение, но всегда случается между. Между говорящим и слушающим, между текстом и читателем, между культурами и традициями.

Всякий акт понимания, по Бахтину, это событие — совместное присутствие разных голосов. Даже когда мы думаем «про себя», мы продолжаем внутренний диалог: разговариваем с воображаемым собеседником, спорим с учителем, откликаемся на чужой голос.

Наше «я» — это уже полифония, где звучат чужие слова и интонации. Так что наше понимание всегда диалогично. И эта диалогичность нас самих, от которой нам никуда не уйти, оставляет нас без «нашего», собственного понимания. Всякое наше понимание — процесс постоянного обсуждения.

Получается, что и философская антропология не даёт нам ответа на вопрос, что же такое «понимание». Более того, развиваясь дальше, эти идеи последовательно приводят к негативной диалектике Теодора Адорно[18], с одной стороны, и к постструктурализму Жака Дерриды[19] — с другой.

Важно, что эти две фигуры, по сути, ставят точку в истории философии. И мы видим замкнутый круг — по сути, пусть и очень своеобразно, они повторяют тезис Сократа: понимание — это не какое-то знание, а «разрыв» в очевидности. Адорно отрицает всякую тождественность и утверждает абсолютность инаковости, а Деррида утверждает радикальную множественность.

Что ж, философия оставляет нас ни с чем… Последовательный анализ приводит к тому, что «понимание» — через которое мы, по сути, и определяем собственное существование, — лишь кажимость. Это не «понимание», а бесконечное говорение, которое переговаривает самого себя, не схватывая сути дела.

Середина XX века — старые объяснения больше не работают.

Философия продемонстрировала нам неспособность объяснить «понимание», да и редукционистский бихевиоризм Берреса Фредерика Скиннера[20], утверждавшего, что нам не следует даже пытаться проникнуть в «чёрный ящик» сознания, тоже сдался под напором критики.

Так что настал момент, когда пальму первенства в объяснении феномена «понимания» переняла когнитивная психология. Отцом когнитивной революции стал молодой тогда ещё Ноам Хомский, бросивший вызов Скиннеру[21].

Аргумент Хомского был прост и убедителен: ребёнок не может выучить язык во всей его сложности, просто копируя взрослых. А следовательно, в мозге должна существовать врождённая способность к «пониманию» — универсальная грамматика.

Впрочем, подход Хомского позволил лишь описать внутреннюю структуру языка, а этого совершенно недостаточно, чтобы объяснить само наше мышление. Собственно, этот вопрос и стал основным для его учеников-отступников — с одной стороны, Джорджа Лакоффа и Марка Джонсона, и чуть позже, с другой, Стивена Пинкера.

Лакоффу и Джонсону принадлежит знаменитая работа «Метафоры, которыми мы живём»[22], где они показали, что понимание — это не просто умственная операция, а скорее перенос внутренних схем с одних ситуаций на другие. Проще говоря, мы понимаем что-то новое, когда нам предлагают подходящую метафору.

Прислушаемся к тому, что мы говорим: «будущее ждёт нас впереди», «отношения — это сложный квест» или, например, «душевная тяжесть» и «эмоциональная гибкость». Это даёт нам ощущение понимания, но на самом деле перед нами классические метафоры.

Строго говоря, «будущее» не может «ждать». И почему оно делает это именно «впереди» — речь же не про пространство? «Отношения» — это что-то между двумя людьми, так при чём тут «квест»? И какая «тяжесть» или «гибкость» может быть у того, что, в общем-то, нематериально?

Но да, нам нужны понятные, укоренённые в нашем сенсомоторном опыте переживания, чтобы схватить суть того, о чём идёт речь. То есть понимание возникает не в системе абстрактных представлений, а через перенос схем из телесного мира в мир идей.

В книге «Субстанция мышления» Стивен Пинкер идёт ещё дальше[23]. Он показывает, что язык не просто описывает мир, а буквально повторяет его структуру. Пространственные координаты, причинность, время — всё это не абстрактные категории, а формы, в которых мы телесно переживаем мир.

И наш язык, по сути, моделирует структуру нашего поведения в физическом мире, а затем переводит её в символическую форму, чтобы мы понимали, о чём идёт речь. Когда мы строим предложение, мы фактически выстраиваем модель мира — соотношение объектов, действий, состояний.

Например, фраза «Мяч покатился к двери» — как мы понимаем её смысл? Здесь «мяч» — объект, «покатился» — действие со встроенной динамикой (движение по поверхности), «к двери» — указание направления.

Смысл рождается мгновенно, потому что и в нашем собственном опыте движения мы действуем по тем же схемам: объект → движение → цель. Язык просто переводит этот телесный паттерн в символическую форму.

Или другой пример — «Он преодолел трудности». Трудности — не физическая стена, но мы схватываем смысл через ту же телесную схему: есть препятствие → движение вперёд → усилие → победа.

Таким образом, мы что-то понимаем не потому, что нам оно каким-то чудесным образом «открылось», а потому, что мы спроецировали на реальность свой способ существования в собственном теле.

Когда мы строим предложение, мы фактически моделируем свою реальность: кто-то действует, что-то происходит, причём в какой-то последовательности.

Язык повторяет и базовые координаты нашего физического опыта — пространство, время, причинность — в мире абстрактных идей, наших представлений. Вот почему «будущее» может «ждать», а «душа» — быть «тяжёлой»: мы нашли способ перенесения телесного опыта в символическое пространство.

Но если так, то что мы тогда «понимаем»? Мы же просто проецируем себя вовне. То есть, по существу, себя же и познаём? Да, это даёт нам ощущение «понимания», но оно иллюзорно. Проецируя своё мировоззрение на другого человека, мы, согласитесь, часто ошибаемся. Проекция — это не познание, а иллюзия знания, и это вовсе не понимание, хотя нам так кажется.

Другая линия когнитивных исследований оказалась более прагматичной. Здесь пионером считается профессор факультета психологии Принстонского университета Филип Джонсон-Лэрд. Он сформулировал идею «ментальных моделей»: «Понимание, — утверждает он, — это не запоминание слов, а построение внутренней модели ситуации»[24].

Например, когда мы слышим: «На столе стоит ваза с цветами», — в нашем сознании моментально возникает соответствующий образ: стол, ваза, цветы. И если нам затем скажут, что «цветы находятся выше стола», то мы ничуть этому не удивимся. Однако же, если прозвучит фраза: «Цветы располагаются ниже стола», — то мы почувствуем напряжение. Наш образ рушится — нам нужно срочно менять свою модель, вообразить что-то другое.

Человеческое мышление, по Джонсону-Лэрду, — это построение, проверка и реструктурирование ментальных моделей. При этом соответствие наших внутренних моделей реальности — это понимание, а ошибка понимания — это проблема или модели, или нашей рабочей памяти, которая не может удержать необходимый уровень сложности.

Собственно, именно благодаря этому механизму, как утверждают исследователи, мы и способны рассуждать о гипотетических ситуациях, удерживать альтернативы, предсказывать последствия событий. То есть понимание — это всегда некая функциональная модель, без какой-либо философской претензии на истинность.

В последующем этот подход углубил основатель междисциплинарной области когнитивной инженерии Дональд Норман — он ввёл понятие «концептуальная модель»[25]. Когда мы взаимодействуем с прибором, мы создаём в себе представление о том, «как он работает». И если это представление совпадает с логикой системы, мы говорим о понимании. Если же не совпадает, то, значит, мы не обладаем пониманием.

Простейший пример — газовая плита. Если ручка соответствует конфорке, мы понимаем: поворот → нагрев. Но если интерфейс построен так, что ручка «отвечает» за другую конфорку, то возникает сбой. В результате мы теряем понимание, но не потому, что стали «глупее», а потому, что среда не поддержала эту нашу модель и нам надо создать какую-то другую.

То есть в когнитивной науке постепенно возобладал подход, согласно которому понимание стало приравниваться к оценке эффективности взаимодействия человека со средой.

Этот тренд продолжает и один из создателей теории управленческих решений, лауреат Нобелевской премии по экономике и Премии Тьюринга Герберт Саймон. Он приходит к заключению, что «понимание» — это, прежде всего, способность решать задачи[26].

По сути, он говорит: понять задачу — значит реструктурировать её так, чтобы она стала решаемой. Человек решает шахматную задачу не потому, что хранит в своём мозгу все возможные комбинации фигур на доске, а по-тому, что видит ключевую конфигурацию и выделяет структуру.

Неудивительно, что Саймон и его не менее знаменитый коллега Аллен Ньюэлл создали одну из первых компьютерных моделей мышления — General Problem Solver. Она была, по нынешним временам, очень примитивной, но реализовывала заявленный принцип «понимания» — осуществляла процесс поиска и перестройки данных, а не накопление готовых знаний[27].

Когнитивная психология показала нам, что понимание — это не какой-то мистический акт сознания, а работа с моделями: мы строим их (Джонсон-Лэрд), проверяем на согласованность с реальностью (Норман), решаем задачи (Саймон).

А субъективная понятность нашего «понимания» обусловлена проекциями — «телесностью» наших метафор (Лакофф и Джонсон) и в принципе нашим способом существовать в физическом мире (Пинкер).

Но все эти объяснения остаются на уровне описания процессов — как если бы мы знали, что делает человек, но не понимали, как ему это удаётся. В чём хитрость, как возникают эти модели и где эти метафоры «живут»?

Короче говоря, вопрос в том, каким образом тело и мозг производят то, что мы называем пониманием? И здесь на сцену выходят нейронауки.

То, что когнитивные психологи описывали как «ментальные модели» (Джонсон-Лэрд), нейробиология в лице Карла Фристона определяет как процесс минимизации ошибки предсказания.

Карл Фристон показывает, что наш мозг минимизирует трату энергии посредствам предсказаний («принцип свободной энергии»). Он не столько исследует мир, сколько предсказывает, что будет происходить в каждую следующую секунду.

Для этих целей мозг жонглирует множеством моделей разного уровня сложности — от сенсорных до поведенческих. Если угадывает — отлично («всё понятно»), если нет — он пересматривает свой прогноз: пытается понять, что пошло не так, и подобрать другую, более подходящую модель[28].

Понимание, таким образом, — это активный поиск снижения неопределённости, целый динамический цикл: иерархическое предсказание, активное уточнение, построение модели мира.

Чувство «я понял» возникает тогда, когда все уровни этой иерархии совпадают и система достигает устойчивости.

То, что когнитивные психологи исследовали как телесные метафоры и схемы действий (Лакофф, Джонсон, Пинкер), получило подтверждение в работах выдающегося нейробиолога Антонио Дамасио.

В своих исследованиях он изучал пациентов, которые имели повреждения в тех зонах мозга, которые отвечают за связь сознания с телесными функциями (префронтальная кора и системы, интегрирующие соматические сигналы). Оказалось, что такой человек сохраняет интеллект, память, логику, но его способность понимать ситуацию была катастрофически нарушена.

То есть такие пациенты могли рассуждать «в принципе», демонстрировать другие свойства памяти и сознания, но не могли принять ни одного осмысленного решения. Дамасио даже использует термин «соматические маркеры» мысли — без, по большей части неосознанных, телесных сигналов мы теряем способность соотнести свою мысль с реальностью, прожить её[29].

То, что философы называли конфликтом интерпретаций (Рикёр) и диалогичностью (Бахтин), а психологи наблюдали в языке, получает эволюционное подтверждение со стороны блестящего нейробиолога Майкла Томаселло. Его концепция «совместной интенциональности» показывает, что понимать — значит уметь разделять внимание и цели с другими[30].

Вообще слово «интенциональность» появилось в научном обиходе благодаря идее философа Франца Брентано, который считал её главной характеристикой сознания. Идея в том, что сознание не бывает пусто, оно всегда направлено (интенция) на какой-то предмет (пусть даже это наша собственная мысль)[31].

Томаселло развивает эту идею дальше и показывает, что интенциональность конкретного человеческого сознания определяется совместной деятельностью людей. Мы постоянно синхронизируем с ними свои интенции — например, вместе смотрим на один объект, когда его обсуждаем, можем иметь общую цель, строить общие планы.

И именно здесь, говорит Томаселло, рождается понимание как общее пространство смыслов, доступное сразу нескольким умам. На множестве виртуозных экспериментов он убедительно доказывает, что наше понимание обусловлено не мощностью наших абстракций, а способностью совместного действия — разделять внимание, цели и способы действия с другими, что возникает общее пространство смысла.

Томаселло показывает, что и наш язык — это не «модуль» для кодирования, а «инструмент кооперативной коммуникации». Языковой знак — это средство управления общим полем: установления общего фокуса, уточнения роли, фиксации долей ответственности. И смысл слов формируется не «изнутри слова», а в ходе координации намерений — мы постоянно помечаем, на что смотрим, чего хотим достичь, каких шагов ждём друг от друга.

И наконец, то, что когнитивисты описывали как «реструктурирование» и «согласование модели со средой» (Саймон, Норман), в нейронауке оказывается функцией глобальной нейронной сети, которая интегрирует локальные процессы в единое «глобальное рабочее пространство».

Профессор Коллеж де Франс, нейробиолог Станислас Деан предлагает смотреть на мозг как на оркестр. Каждая его зона играет свою партию: зрительная кора занимается буквами, слуховая — звуками, память хранит ассоциации, лобные доли отвечают за план.

Пока все эти партии звучат отдельно, музыка не складывается — есть только фрагменты. Но стоит им синхронизироваться, как возникает общий рисунок, в котором буквы становятся словами, слова — предложениями, а предложения складываются в связный текст.

Иными словами, чтобы информация стала «понятой» и доступной для использования, она должна выйти за пределы локальных специализированных областей мозга и быть интегрирована в глобальную сеть — «рабочее пространство»[32].

Сейчас вы видите перед собой буквы — вы делаете это вашей зрительной корой. Но пока эта обработка остаётся локальной, вы их не сможете распознать. Понимание начинается там, где эти данные «распространяются» на языковые области, память, контекстные зоны: буквы становятся словами, слова встают в предложение, а предложение — в смысловую картину. Это и есть переход локального в глобальное.

Итак, мы сделали первый подход к пониманию «понимания». Да, оно кажется нам таким понятным, таким естественным, но как только мы всматриваемся в него, как тут же вся эта ясность куда-то испаряется.

• В философии оно оказывалось то языковой игрой (Витгенштейн), то картой без территории (Коржибский), то бесконечной цепочкой интерпретаций (Рикёр, Деррида) и «полифонией» (Бахтин).

• В когнитивной психологии понимание открывается нам как метафора телесного опыта (Лакофф, Джонсон) и проекция структуры нашего существования (Пинкер), а ещё ментальной моделью (Джонсон-Лэрд) и способом реструктурировать задачу (Норман, Саймон).

• В нейронауке появляются новые объяснения: минимизация ошибок предсказания (Фристон), следствие телесных сигналов (Дамасио), продукт совместного внимания (Томаселло), интеграция локальных процессов в глобальное пространство (Деан).

Философы, когнитивисты, нейробиологи — все попытаются ответить на вопрос: «Что такое понимание?» И чем дальше мы погружаемся в их объяснения, тем яснее становится, что простого ответа здесь нет. Словари дают тавтологии, философия — парадоксы, наука — описательные модели.

Ощущение «Вот оно, понимание!» словно бы ускользает. Может быть, нам тогда стоит поменять стратегию? Если «снаружи» — в теориях, определениях и моделях — мы не нашли подлинного понимания, то, возможно, нам стоит обратится внутрь самих себя и поискать его там?

Каждый из нас уверен, что мы «понимаем», «умеем», «знаем», «разбираемся». Вопрос в том, что именно я понимаю, когда говорю: «Я понял»?

Давайте попробуем поставить небольшой опыт над собой: заглянем, так сказать, внутрь самих себя и посмотрим, что же представляет собой наше с вами понимание? Может быть, хоть так мы развеем эту странную неопределённость…

Думаю, что вы неплохо понимаете, что такое «математика». Но можете ли вы это своё «понимание» объяснить? Конечно, вы можете попытаться это сделать, начнёте рассказывать, и даже допускаю, что в какой-то момент вам покажется, что вы действительно справились с задачей и высказали своё «понимание» математики.

Но теперь давайте попробуем опереться на это объяснение и произвести расчёт вашего личного бюджета — сведём, так сказать, дебет с кредитом. Поможет ли вам в этом ваше объяснение? Полагаю, что нет. Вам помогут ваши конкретные счётные навыки.

Причём вы и не помните, как этим навыкам обучились. Сейчас вам просто «интуитивно» понятно, что делать с числами. Они как бы сами собой у вас в голове складываются и вычитаются. Но когда-то вы этого не умели. Более того, на освоение этих простых математических навыков у нас ушло в своё время несколько лет и уйма сил. Мы бились над своим «пониманием» арифметики всю начальную школу!

Или другой пример: вы сейчас читаете эту книгу, так что можно не сомневаться, что вы понимаете, что такое чтение. Но что это? Как вы это делаете? Скользите взглядом по чернильным пятнам? Складываете буквы в слова, а слова — в предложения? Извлекаете смыслы из слов? Что, короче говоря, в этот момент происходит?

Да, мы отлично понимаем, что такое чтение. Но что это конкретно? Я читаю — смотрю в текст, вижу слова, понимаю смысл… Звучит, конечно, захватывающе, но это не описание фактического процесса. Вы не рассказываете, что происходит во время чтения в вашей голове.

На самом деле процесс чтения — это масса сложнейших операций на нейронном уровне, о которых вы не в курсе. Эти операции вовлекают в деятельность самые разные области мозга, даже нейрофизиологи могут объяснить их лишь в общих словах. Однако лиши нас этих нейронных автоматизмов, и мы перестанем понимать, что такое чтение.

Наконец, самый наглядный пример нашего понимания без действительного понимания… Допустим, что вы умеете ездить на велосипеде и, соответственно, понимаете, как это делать. Но можете ли вы так объяснить это своё понимание езды на велосипеде кому-то, кто этим пониманием пока не обладает, чтобы он сел и поехал? Ну очень сомнительно.

Да, вы можете сказать: мол, залезай на велосипед, крути педали, рули рулём, тормози тормозами и, главное, держи равновесие. Но разве в этом ваше «понимание» езды на велосипеде? Или всё-таки эта езда — что-то, что вы понимаете, как делать, но не то, что вы только что рассказали?

Понимая, что такое езда на велосипеде, мы не осознаём, как именно мы с ним управляемся. Эта информация хранится у нас в мозжечке, передней и задней поясных извилинах, не считая всего прочего. Но что мы про это знаем? Ничего.

Мы как-то «понимаем», каким образом держать равновесие и центр тяжести, каким должно быть движение конечностей в точках контакта с педалями и рулём, какие мышцы следует напрягать при торможении или наборе скорости, где чуть приподняться на сидении, а где вжаться в него…

Но всё это уровень автоматизмов. Мы знаем, что делать, но мы не можем сказать, что именно мы делаем. Наше сознательное объяснение лишь грубо описывает происходящее, накладываясь как бы поверх нашего подлинного понимания.

Грубо говоря, наше понимание езды на велосипеде, равно как и вождения автомобиля или использования вилки, зубной щётки и авторучки по назначению, — это понимание нашего тела. Когда мы говорим, что мы понимаем, что такое ездить на велосипеде, водить автомобиль, есть вилкой, чистить зубы или писать от руки, — мы лишь, как сознательные существа, свидетельствуем о наличии у нас соответствующего навыка.

Ирония в том, что, если в связи с какой-то неврологической проблемой мы лишимся возможности совершать любое из этих действий, нам — на сознательном уровне — будет казаться, что мы понимаем, как это — ездить, водить, есть, чистить, писать или просто ходить. Но когда мы приступим к соответствующему действию, мы явственно осознаем, что не понимаем, как это делается. Нам кажется, что мы понимаем, мы можем даже как-то «объяснить», но, действуя, будем чувствовать непонимание.

Поделюсь личным опытом. В своё время, после паралича, мне пришлось учиться ходить заново, уже в зрелом возрасте — и поверьте, понять, как нога поднимается на ступеньку лестницы, невероятно сложно. Тебе кажется, что тебе это предельно понятно. Но ты не понимаешь…

Это касается любого нашего «понимания». Неважно, идёт ли речь о понимании философских теорий, профессиональных навыков, личных взаимоотношений — сначала знание должно «зайти тебе в голову», стать твоей частью, и только после этого ты его действительно будешь понимать.

Именно с этим связан эффект обучения через обучение другого. Можно прослушать множество курсов и лекций, что-то вызубрить, но пока ты не сделаешь что-то сам, пока не попытаешься объяснить другому, что, как и по-чему, — твоё понимание лишь условное, не подлинное.

Подлинное понимание сидит у нас в мозге ниже уровня сознания. Сознание лишь делает вид, что оно в курсе. И да, сознание помогает нам освоить то или иное знание, помогает нам воспроизвести, припомнить то, что мы подзабыли. Но само по себе сознание не обладает пониманием.

Сейчас мы попробовали пропустить парадокс понимания через свой личный опыт и обнаружили странную, поразительную разделённость между сознанием и пониманием. Это кажется абсурдом, но это и в самом деле так, что наглядно показали выдающийся нейробиолог Франсиско Варела и два когнитивных психолога — Эван Томпсон и Элеонора Рош — в книге «Воплощённый разум»[33].

Варела и коллеги вводят понятие «энакция» (от англ. to enact — «воплощать, разыгрывать, вводить в действие»). Суть в том, что наше познание — это не пассивное отражение (репрезентация) внешнего мира, а, как они говорят, «со-творение» (bringing forth) мира и ума в процессе телесного взаимодействия со средой.

То есть, «понимание» езды на велосипеде — это не абстрактная инструкция в голове, а энактивный процесс, в котором баланс тела велосипедиста и нейронные автоматизмы его мозга, скорость движения, текстура дороги, погодные условия, техническое состояние велосипеда и т. д. и т. п. возникают (в таком своём качестве) только совместно, в момент самого движения.

Поэтому-то «понимание» не может быть передано как информация от одного субъекта к другому, оно должно быть энактировано — воплощено.

Варела отталкивается от знаменитой концепции аутопоэзиса, которую он разработал совместно с Умберто Матураной[34]. Аутопоэзис (от греч. αὐτός — «сам» и ποίησις — «сотворение, созидание») означает самопостроение, самовоспроизводство, репликацию живых существ, в том числе человека — то есть представляет собой основу жизни.

Живой организм, начиная с простейшей клетки, — это не какая-то машина, собранная из деталей, а множество процессов, благодаря которым организм постоянно производит и воспроизводит самого себя. Включая, в том числе, и свою собственную границу (клеточную мембрану), отделяющую организм от среды.

Это, согласно Вареле, и есть самая базовая форма познания: клетка не получает «информацию» извне — она взаимодействует со средой, чтобы поддерживать свою целостность. То, что помогает ей в этом (например, молекула сахара), становится для неё значимым и обретает смысл.

Авторы «Воплощённого разума» вдохновляются работами выдающегося французского философа Мориса Мерло-Понти[35], который утверждал, что наш основной способ бытия в мире — это не размышление, а телесное, дорефлексивное взаимодействие[36].

Мы не думаем: «Нужно согнуть руку на 37 градусов, чтобы взять чашку». Наше тело просто знает, как это делать. Да и само наше восприятие всегда ориентировано на действие: мы видим стул не как набор геометрических форм, а как нечто, на чём можно сидеть.

А где, например, находится цвет? Формально говоря, это некая длина волны света во внешнем мире. С другой стороны, цвет всё-таки возникает благодаря активности определённых нейронов зрительной коры головного мозга. Поэтому оба ответа неверны: цвет — это не то и не другое, а эмерджентное свойство, которое возникает во взаимодействии между миром, конструкцией нашего тела и нейронными процессами.

Таким образом, ум и мир возникают одновременно — через структурное сопряжение живого, автономного, телесного агента со средой. И наивно думать, что мозг сначала строит детальную 3D-модель мира, а потом «думает», что с ней делать. Нет, наше тело и его функционал (способность сидеть, ходить, брать) вносят в мир необходимые нам смыслы и понимания.

Да, традиционно ещё с Дэвида Юма и Иммануила Канта, познание рассматривается как создание таких «внутренних моделей» внешнего мира. Но, судя по всему, это лишь психологическая иллюзия, возникающая благодаря нашей способности умело действовать в конкретных ситуациях за счёт сформированных в нас нейронных связей.

Когда вы ведёте машину, вы не создаёте «мысленную карту дороги» и не «вычисляете оптимальную траекторию». Вы просто ведёте машину — чувствуете дорогу, реагируете на движение других машин, поворачиваете руль, основываясь на большой системе внутренних знаний. Ваше тело и мозг работают как единая система, которая знает, как водить, но не знает, что такое вождение в абстрактном смысле.

Так что энактивисты различают два типа знания:

• «знание что» — это когда мы можем объяснить, рассказать, описать (например, объяснить правила дорожного движения);

• «знание как» — это когда мы умеем что-то делать, но не можем это толком объяснить (вспомним наш пример с ездой на велосипеде).

При этом, утверждают энактивисты, и с ними трудно спорить: подлинное понимание мира — это именно «знание как» (условно говоря, умение чего-то), а не «знание что» (в смысле того, как мы это умение-знание объясняем на сознательном уровне). Мы понимаем мир через умение в нём действовать, а не через его внутренние описания.

Современные нейронауки лишь подтверждают энактивистские идеи. Исследования показывают, что «сенсомоторный опыт вовлечён в когнитивную обработку» и что «когнитивная обработка включает в себя воссоздание прямого сенсорного опыта»[37]. Если объяснить это проще, то суть в следующем: в мозге нет отдельных «склянок» для восприятия, памяти, мышления и т. д., это целостная система реагирования.

Вернёмся к нашим примерам. Энактивистская теория говорит следующее:

• Когда мы пытаемся объяснить «что такое математика», мы пытаемся создать репрезентацию — то есть сознательное представление о математике (это и есть «знание что»). Когда же мы считаем бюджет, мы используем «процедурное знание», или «знание как», которое является «контекстно-связанным использованием сенсомоторных навыков, а не поиском когнитивистских репрезентаций»[38].

• То, что происходит в вашем мозге при чтении, — это именно «контекстно-связанное использование сенсомоторных навыков». Нейрофизиологи изучают механизмы, но само понимание текста — это не поиск внутренних репрезентаций смысла, а «делание без репрезентации», как называет это феноменология Мориса Мерло-Понти[39].

• Ну и наконец, умение ездить на велосипеде — это уже классический пример «воплощённого (или «телесного») знания», когда «тело знает, как действовать», при этом «познающим субъектом» является как бы само тело (мозг), а не разум, не сознание, занимающееся лишь абстрактным «внутренним моделированием», то есть созданием неких представлений о чём-то.

Таким образом, наше подлинное «понимание» — это не какие-то наши внутренние модели мира, не сознательные представления, а тот способ, которым сложная, натренированная в процессе обучения интеллектуальная функция превращает привходящий сигнал в исходящее действие.

И эта «интеллектуальная функция» — не какая-то отдельная моделька внутри головы, созданная по случаю определённого навыка, а совокупное действие всей системы мозга — его, если угодно, программный код в целом, — то есть все связи всех его нейронов, нейронных сетей и анатомических структур.

Давайте копнём глубже и посмотрим, каким образом формируется наше «понимание» на различных уровнях психической организации.

Во-первых, классическое разделение двух систем памяти на «что» и «как».

В нейрофизиологии традиционно различаются два типа памяти: декларативная (или эксплицитная) и процедурная (или имплицитная)[40].

• Декларативная память — это память о фактах, событиях и концепциях. Это то, что вы можете «декларировать», то есть сознательно вспомнить и как-то «объяснить», например, наше понимание математики, чтения, езды на велосипеде. Ключевая роль в формировании этих «объяснений» принадлежит гиппокампу и префронтальной коре (ПФК).

• Процедурная память — это память о навыках и действиях, можно сказать, «память тела». Эта память выражается в действии, а не на словах: наши конкретные счётные навыки, умение читать и ездить на велосипеде. Само воспроизводство этих навыков не требует сознательного участия — это автоматизмы, которые просто работают.

Однако на начальном этапе нам, конечно, требовались огромные сознательные усилия. Нужно было напрягать все мощности нашей префронтальной коры, а каждый шаг — будь то 2 + 2 = 4 или прочтение слова «корова» — был медленным, энергозатратным и требовал полного сознательного внимания.

Но с каждым новым повторением в мозге происходили физические изменения: нейроны, которые активировались вместе (например, нейроны, представляющие «2», «+» и «4», или слоги «ко», «ро» и «ва»), укрепляли связи между собой в строгом соответствии с правилом Дональда Хебба: «Нейроны, возбуждённые одновременно, — соединяются»[41].

Впрочем, соединение нейронов — это ещё не всё. Дальше происходит процесс миелинизации — нервные отростки задействованных клеток покрываются специальной миелиновой оболочкой, что многократно ускоряет передачу импульса по соответствующей нервной дуге[42].

По мере укрепления нейронных цепей контроль над задачей постепенно «передавался» от медленной и энергозатратной ПФК к быстрым и эффективным подкорковым структурам. Задача сложения и вычитания перешла в ведение базальных ганглий, которые отвечают за формирование привычек и автоматизированных последовательностей действий[43].

Пример с велосипедом — это хрестоматийный случай работы процедурной памяти. Пока наше сознание думает о чём-то своем, подкорковые структуры мозга работают как слаженный оркестр.

• Мозжечок — главный центр координации, баланса и моторной калибровки — получает информацию от вестибулярного аппарата (внутреннее ухо) и проприорецепторов (целая система датчиков в мышцах и суставах). В режиме реального времени он тут же вносит микрокоррекции в наши движения, чтобы мы не упали. Это и есть то самое «понимание, каким образом держать равновесие», которое вы не можете объяснить.

• Базальные ганглии запускают и поддерживают заученную последовательность действий: «крутить педали», «рулить». Они работают по принципу «стимул — реакция», где стимулом может быть ощущение наклона или вид поворота.

• Моторная кора посылает финальные команды мышцам ног, рук и корпуса, основываясь на отлаженных программах из мозжечка и базальных ганглиев.

Ваше сознательное объяснение — «крути педали, держи равновесие» — это жалкая попытка префронтальной коры описать словами эту невероятно сложную высокоскоростную и параллельную работу подкорковых структур. ПФК просто не имеет доступа к деталям этой симфонии.

Во-вторых, предиктивное кодирование — механизм подбора нужных нейронных сетей.

Как мы уже выяснили, мозг не пассивно реагирует на мир, а постоянно предсказывает, какими будут следующие сенсорные сигналы. В этом смысле понимание чтения, счёта, езды на велосипеде — это способность нашего мозга создавать невероятно точные модели предсказания при выполнении соответствующих действий.

Когда вы учитесь, вы постоянно падаете. Каждое падение — это «ошибка предсказания». Мозг получает сигнал: «Внимание! Модель неверна!» — и мозг обновляет модель. Например: «Если я чуть наклоню руль, тело сместится вот так и я сохраню баланс» (впрочем, эти «рассуждения» происходят не на уровне слов, а на уровне тела).

Возьмём пример с чтением: когда вы бегло читаете, ваш мозг не распознаёт каждую букву, а видит начало слова и предсказывает его целиком, а также и то, каким будет следующее слово в предложении. Вы замечаете опечатку только тогда, когда она порождает «ошибку предсказания»: вы уже проскочили её, но смысл предложения разваливается. Вам приходится вернуться и исправить неверное прочтение.

Таким образом, наше «интуитивное понимание» — это не просто автоматизм, а знак того, что ваш мозг построил настолько совершенную предиктивную модель, что она работает с минимальным участием сознания — мы практически не ошибаемся в своих подсознательных предсказаниях.

В-третьих, динамическая стереотипия — чанки опыта и нейронные ансамбли.

Тут нужно добавить, что мозг не хранит сложные действия как длинный список отдельных шагов. Как показал один из отцов-основателей когнитивной психологии Джордж А. Миллер, мозг группирует их в «чанки» — единые нейронные паттерны[44].

В своё время Иван Петрович Павлов назвал эти паттерны «динамическими стереотипами»[45]: любое наше сложное действие — это жонглирование набором неких стандартных схем. Например, когда вы пишите от руки, буквы идут друг за другом в разной последовательности — то есть вы постоянно переключаетесь между стереотипами написания разных букв.

Когда мы только пришли в первый класс, нас сначала тренировали рисовать в прописях палочки, кружочки и закорючки. Когда мы с этим справились, нас учили рисовать отдельные буквы. Далее нас учили писать буквы в разных комбинациях. И лишь затем, когда все эти стереотипы у нас автоматизировались, мы перешли к написанию слов.

В принципе в любой ситуации, когда мы осваиваем некий навык, мы пользуемся услугами сознания. Сознание делит задачу на несколько промежуточных этапов, конкретных шагов: Шаг 1 → Шаг 2 → Шаг 3 → Шаг 4.

Чтобы облегчить себе процесс обучения, мы часто буквально вслух проговариваем то, что мы делаем и что нам следует сделать дальше — у нас ещё нет «понимания», мы лишь пытаемся его «добыть».

Через многократное повторение нейроны, отвечающие за соответствующую последовательность, настолько укрепляют связи друг с другом, что формируют единый нейронный ансамбль. Так что теперь это для мозга не четыре шага, а один-единственный «чанк» — 1234.

После Миллера идею чанков развивали уже известный нам Герберт Саймон и Уильям Чейз. Они изучали память шахматных гроссмейстеров и пришли к выводу, что они не обладают «сверхпамятью», как можно было бы подумать. Их гениальность заключается в том, что за тысячи часов практики они сформировали в долговременной памяти огромную библиотеку (около 50 000) чанков — типичных расстановок фигур на доске.

Когда гроссмейстер смотрит на доску, он видит не 32 от-дельные фигуры, а 4–5 знакомых паттернов (чанков). Это позволяет ему мгновенно оценивать ситуацию и предсказывать ходы, в то время как новичок тонет в переборе вариантов[46].

В наши дни идею чанкинга блестяще популяризировала Барбара Оакли в своём бестселлере «Думай как математик» (A Mind for Numbers)[47]. Она объясняет, что освоение любого навыка — от математики до музыки — это, по сути, процесс создания в мозге библиотеки хорошо отработанных чанков.

Чанки выполняют роль строительных блоков нашего мышления. Для маленького ребёнка «2 * 2 = 4» — это сложная задача, а для нас — один сверхбыстрый «чанк». Когда вы считаете бюджет, вы оперируете не числами, а готовыми «чанками» арифметических операций.

Таким образом, наши «объяснения» математики — это попытка сознания распаковать эти «чанки» обратно на отдельные шаги, что оно делает очень неуклюже. В итоге «понимание без понимания» на нейронном уровне — это знание, сжатое в эффективные чанки, которые выполняются как единое целое, минуя медленный сознательный анализ.

В конечном итоге наше знание-понимание является воплощённым в теле (мозге), работает по принципу предиктивного кодирования — то есть основано на модели предсказаний, а также организовано в отдельные нейронные паттерны, которые работают по принципу динамической стереотипии.

Наше «понимание» — это само состояние нашей нейрофизиологической системы, которая действует как единое целое, без необходимости в постоянном участии сознания. Сознание и в самом деле лишь делает вид, что оно в курсе — точнее, «добросовестно заблуждается» на сей счёт.

Понимание, хоть это и кажется парадоксальным, нельзя высказать. В лучшем случае его можно продемонстрировать — в конкретном своём поведении, в решении конкретных задач, в реальных обстоятельствах. Впрочем, ведь именно так мы и проверяем — понимает человек то, о чём говорит, или только прикидывается.

Однако наглядная демонстрация понимания и то, как мы на сознательном уровне выражаем это наше понимание в словах, концепциях, понятиях, абстрактных теориях, — это вовсе не одно и то же. Если приглядеться внимательно, то и вовсе оказывается, что одно с другим вообще связано очень и очень условно.

Причём в когнитивной психологии есть даже такой парадокс — чем лучше человек что-то действительно понимает, тем тяжелее ему это объяснить. Феномен был описан в 1989 году экономистами Колином Камерером, Джорджем Левенштейном и Мартином Вебером и получил название «проклятие знания»[48].

Представьте такой эксперимент — он и в самом деле был проведён в Стэнфорде в 1990 году[49]: психолог Элизабет Ньютон посадила людей парами, и один должен был отстукивать пальцем по столу мелодию какой-нибудь известной песни — скажем, «Happy Birthday», а второй — угадывать, что это за песня.

Перед началом сессии каждого из «перкуссионистов» спрашивали, сколько, на их взгляд, мелодий угадают их визави. Те уверенно ответили, что примерно половину, ведь это совсем «очевидные» песни — каждая на слуху! Но результат показал, что из 120 мелодий было угадано только три (что можно считать случайным совпадением).

Почему так? Потому что, когда вы выстукиваете ритм «Happy Birthday», у вас в голове играет вся песня — мелодия, слова, вплоть до аранжировки. А ваш напарник слышит только… тук-тук-тук по столу. Это и есть «проклятие знания»: если вы знаете что-то на уровне субъективного переживания, вам трудно представить, что кто-то может этого не знать.

Причём, как показали уже другие исследования, чем лучше человек что-то знает, тем он сильнее уверен в осведомлённости других. Причём не помогает даже объяснение феномена «проклятие знания» — эффект сохраняется[50]. Да, если какое-то знание стало частью нас, мы просто не можем вообразить, как этим знанием можно не обладать.

Наши примеры с арифметическим счётом, чтением и любым действием (велосипед — это ведь только пример, мы точно так же «знаем», как ходить, сидеть и поворачиваться с боку на бок в положении лёжа) — всё это как раз то самое «проклятие знания». Мы не понимаем: что тут может быть непонятного?

Но посмотрите на младенца — он точно не знает ни счёта, ни чтения, он-то и передвигается с трудом. А когда-то мы все были детьми, так что и у нас этого знания не было. Но после того, как оно у нас возникло, мы уже не можем вспомнить, как мы этого не знали.

То есть гипотетически вы, конечно, можете представить — мол, да, раньше я не умел ни читать, ни писать, ни даже ходить (примерно до года с момента рождения). Но представить и вспомнить, каково это… Мы не можем.

По той же причине мы раздражаемся, когда другой человек не может понять «очевидных», на наш взгляд, вещей. Допустим, мы планируем поездку или покупку — делаем внутри головы массу сложных расчётов, но ведь кто-то ничего этого не учитывает. Понятно, что мы смотрим на него, как на клинического идиота: мол, тут же столько всего нужно предусмотреть — как ты не понимаешь?!

Но если всё так «очевидно» — давайте возьмём и объясним… И тут, понятное дело, случается коллапс. То, что нам казалось «таким очевидным», требует трёхчасовой лекции, да и она вряд ли приведёт к желаемому результату. То есть мы как бы и знаем, и показать можем, но «знаем» словно бы изнутри, на уровне чувства, ощущения, «внутреннего понимания».

Как говорит по этому поводу Стивен Пинкер: «проклятие знания» — это «главный виновник непонятного письма»[51]. И думаю, что вам приходилось сталкиваться с текстами, которые, если разбирать их по словам, вроде бы и понятны, но при этом уловить мысль автора невозможно (не исключаю, что это касается и моего текста, но поверьте, я делаю всё, что в моих силах).

Да, автору просто не приходит в голову, что его читатель может не знать всего того, что крутится — причём уже на подсознательном уровне — у него в голове. Его мозг уже столько раз прокручивал эти идеи, укоренённые, к тому же, в его личном опыте, что это «понимание» буквально записалось в нейронных связях. Мы же со своими нейронными связями разотождествиться никак не можем.

Но критиковать художника всякий умеет… А потому оглянемся на самих себя — мы все с вами такие «авторы»: постоянно сообщаем окружающему миру о своих знаниях и пониманиях, но фактически лишь говорим что-то «по теме», говорим «о», а не «это самое».

Мы физически не можем высказать свои понимания, потому что мы и есть — они, наши собственные понимания (то есть нейронные связи нашего мозга, в которых наше знание и заключено). Это как с глазом, который может увидеть всё что угодно, но только не самого себя.

Нам обычно кажется, что проблема в других — они нас не понимают. Но проблема в том, что, чтобы нас понять, надо быть нами — нашим мозгом, этими его нейронными связями. В лучшем случае другой человек поймёт что-то своё — своими мозгами, своими нервными связями.

Немаловажно, впрочем, и то, что эти связи благодаря пресловутой нейропластичности постоянно меняются и перестраиваются. То есть в процессе самого высказывания своего понимания мы влияем на то, как мы что-то понимаем. Неслучайно лучший способ разобраться в сложном вопросе — это объяснить его кому-то другому.

Проблема в том, что объяснить-то как раз и не получится, но твои собственные нейронные связи, пока ты объясняешь, начнут перестраиваться, и да — у тебя появится новое «понимание». Но ты опять-таки не сможешь его выявить, а самое интересное, что благодаря когнитивному искажению «проклятие знания» скоро ты даже не будешь знать, что когда-то у тебя этого понимания не было.

Мы начали с самых простых вещей — математика, чтение, езда на велосипеде. Казалось бы, именно здесь мы твёрдо стоим на ногах: я точно знаю, что такое «понимать». Однако, как выясняется, наше «понимание» вовсе не совпадает с тем, что мы о нём думаем.

Зачастую мы даже действуем правильно, но вот объяснить, в чём, собственно, это наше знание состоит, мы не можем.

• Мы способны осуществить разные математические операции, но не понимаем, как именно мы это делаем.

• Мы читаем текст и не знаем, как наш мозг производит смысл из чернильных пятен.

• Мы держим равновесие на велосипеде, но любое объяснение нашего воплощённого знания оказывается грубой карикатурой на то, что реально делает наше тело.

Получается, что наше подлинное понимание живёт не в словах, не в объяснениях и не в теориях, а в самой ткани нашей нервной системы — в автоматизмах, в телесных схемах, в миллиардах связей, которые мы даже не замечаем.

И ведь именно об этом нам пытались сказать когнитивисты и нейробиологи! То, что мы называем «пониманием», — это лишь грубая оболочка, поверхностное представление о том, что реально делает и понимает наш мозг.

Так что, судя по всему, именно в этом скрытом измерении — в «понимании без понимания» — лежит ключ к следующему шагу. Ведь если наше собственное понимание так устроено, то, может быть, оно не столь уж отличается от того, что мы называем «пониманием» искусственного интеллекта?

Мы приблизились к ключевой теме этой части книги — к иллюзии понимания. Начиная с «Красной таблетки» и заканчивая «Историей твоего „я“», я пытался последовательно развенчать миф о том, что у человека есть некое «я» в том виде, в котором мы его в себе ощущаем.

• У нас есть разнообразные представления о себе и есть некое знание себя («я-концепция», «сознательное я»).

• У нас есть множество социальных ролей, которые мы отыгрываем, даже не замечая этого (множество наших «социальных я»).

• Наконец, у нас есть наше «животное я» — то есть та самая самость, которая приходит в ужас, когда оказывается перед реальной физической угрозой (например, в момент автомобильной аварии), или в неописуемый восторг, когда ей предлагается испытать страстное удовольствие (от калорийной еды, страстного секса или безоговорочной победы над противником).

Но это не какой-то отдельный «субъект», не «личность», а целая «толпа» нейрофизиологических доминант. По сути — неких центров силы, с которыми мы отождествляемся в тот или иной момент времени, в зависимости от внешних обстоятельств и собственных внутренних состояний.

У нашего воображаемого «субъекта», у нашей «личности» нет ни подлинной власти над нашим мозгом, ни даже какого-то конкретного места в нём.

Более того, мы всё больше убеждаемся в том, что и гипотезы Зигмунда Фрейда были, по сути, верны, и данные экспериментов Бенджамина Либета не так уж плохи, и исследования Майкла Газзаниги[52] вполне заслуживали хотя бы части Нобелевской премии, доставшейся Роджеру Сперри…

Да, самые что ни есть современные исследования мозга подтверждают: наше сознание — лишь фантом, который бежит вприпрыжку за теми решениями (пониманиями), которые возникают — в некотором смысле, сами собой, естественным образом — в сложных нейронно-сетевых структурах нашего мозга.

Наше сознание создаёт «легенду» — объяснение или даже оправдание нашим решениям постфактум, а затем и вовсе присваивает эти решения себе. С какой целью? Просто для того, чтобы мы сохранили иллюзорное «единство и целостность нашей личности» — то есть делает это для поддержания самого себя.

Чем же в таком случае является наше «понимание»? Наверное, трудно представить какое-то «понимание» без понимающего — того, кто этим пониманием обладает… И в этом, собственно, заключается парадокс: мы чувствуем, что что-то понимаем, а потому нам нужен кто-то, кто будет этим пониманием обладать. Соответственно, нам до зарезу нужен этот самый «субъект» в самих себе.

Мы можем сколько угодно убеждать себя различными научными доводами, но, даже усвоив их все от корки до корки, как «Отче наш», мы вернёмся к тому, с чего начали, — к тому, что нам нужен этот понимающий — «субъект», «личность», «душа». Поэтому я и назвал в «Истории твоего „я“» эту странную игру нашего мышления в поддавки с самим собой — «петлёй Уробороса».

Удивительно ли с учётом всего этого, что мы на самом деле не понимаем того, что мы в действительности понимаем? Нет, не удивительно. Удивительно ли, что мы всеми силами пытаемся объяснить себе своё понимание, высказать «то, что мы понимаем»? Нет, не удивительно. Удивительно ли, что само — наше собственное — «понимание» остаётся скрытым от нас? Нет, и тут удивляться нечему.

Предлагаю сделать небольшую экскурсию… И отправимся мы не в стерильную научную лабораторию, где мерно жужжит аппарат МРТ, а на залитую солнцем рыночную площадь древних Афин. Здесь, среди торговцев, политиков и самопровозглашённых мудрецов, 2 500 лет назад появился человек, который умудрялся заставлять всякого чувствовать себя крайне неуютно.

Да, это Сократ — мастер повивального искусства для благородных мужей, который помогал родиться их мысли. Впрочем, эти «роды» скорее напоминали идеологическую диверсию. Неслучайно собеседники часто сравнивали Сократа с электрическим скатом — морской тварью, которая парализует свою жертву внезапным разрядом.

Радикальное сомнение

Чем же достигался этот странный психологический эффект? Всё очень просто — Сократ показывал своему собеседнику, что он не может опираться на своё «понимание». Да, у него может быть ощущение предельной очевидности и ясности, понятности вопроса буквально до мозга костей. Но это лишь иллюзия, которая легко разбивается — стоит вам задать несколько уточняющих вопросов.

В результате человек, который был только что абсолютно уверен в своём понимании, полностью терялся, застывал в оцепенении, а иногда приходил в такой ужас, что буквально спасался бегством. Эти мизансцены с поистине литературным изяществом описаны Платоном в его диалогах. Сократ предстаёт в них не как мудрец, которому известна истина, а как человек, который показывает: всё, что мы знаем и понимаем, лишь иллюзия из мира теней «платоновской пещеры».

Как именно Сократ производил эту «разборку» чужого понимания на глазах у изумлённой публики? Его тактика была обманчиво проста и состояла из нескольких шагов.

Сначала надо убедиться, что человек верит в то, что он говорит, — в свои объяснения, в то, как он понимает тот или иной вопрос. Например, в диалоге «Евтифрон» Сократ встречает жреца, который направляется в суд, чтобы обвинить в убийстве собственного отца[53]. Евтифрон абсолютно уверен, что поступает благочестиво, в полном согласии с волей богов.

Сократ обращается к Евтифрону с видом смиренного ученика: «О, мудрый Евтифрон! Раз уж ты так уверен в своём поступке, научи и меня, невежду: что есть благочестие?» Вопрос кажется жрецу элементарным, почти детским. Исполненный гордости, он даёт очевидный ответ: «Благочестие — это то, что угодно богам». Кажется, всё логично.

Теперь Сократу остаётся лишь задать уточняющий вопрос: «Постой, но ведь мы знаем из мифов, что боги постоянно ссорятся между собой. То, что угодно Зевсу, часто неугодно Гере. Получается, один и тот же поступок может быть одновременно и благочестивым, и нечестивым?» И Евтифрон вынужден признать, что его определение не работает.

В другом диалоге — «Лахет» — Сократ беседует с двумя прославленными полководцами. Они — герои, эксперты по «мужеству». Но любая их попытка определить, что такое «мужество» — «стоять в строю и не отступать», «разумная стойкость» и т. п., — разбивается о контрпримеры Сократа. Например, скифские всадники славятся своей стратегией отступления, чтобы заманить врага в ловушку, — разве это не мужество?

С каждым новым вопросом тиски сжимаются — собеседники начинают злиться и, путаясь в словах, противоречат самим себе. «Понимание», в котором они до этого были так уверены, даёт сбой: гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

В диалоге «Менон», где Сократ проделывает тот же трюк с понятием «добродетель», его собеседник произносит ту самую знаменитую фразу: «Сократ, ты похож на морского ската, который всякого, кто к нему приблизится, приводит в оцепенение».

Объективный релятивизм

Это несколько обескураживает… Но если считать началом философии самого Сократа, то за 2 500 лет она сделала полный оборот вокруг своей оси и вернулась к тому, с чего началась. XX век, стартовавший с эйнштейновской теории относительности, превратился в пышные похороны «объективности» знания, главными распорядителями которых стали постструктуралисты и постмодернисты.

Распространившийся всюду релятивизм — это не дань моде, это обнаружение фактического положения дел. Наш мир — не реальность, а множественные представления о ней, бесчисленные «наброски», как бы их назвал Дэниел Деннет. Эти представления основаны не на какой-то центральной «истине», а лишь на наших отношениях с реальностью, которая представлена для нас в способе нашего существования и ограничена им.

• Мы живём в трёхмерном пространстве, которое создаёт наш мозг, мы живём на стреле времени, жёстко направленной из прошлого в будущее, всё, с чем мы имеем дело, определено узкими спектрами — чувствительностью наших сенсорных нейронов.

• Мы движимы своими биологическими — по сути, инстинктивными — настройками мозга. Поэтому мы воспринимаем в этом мире лишь то, что соответствует нашим базовым потребностям и настройкам, сформированным поверх них.

• Наконец, все наши абстрактные представления созданы именно на этой базе, то есть изначально содержат в себе эти ограничения, но также и те, что накладываются поверх них логикой языка и культурно-историческим контекстом.

То есть если совсем упростить — мы живём в антропологическом пузыре представлений о реальности, но что за его пределами — мы зачастую не можем даже догадываться. Поэтому проблема «понимания» — она, на самом деле, куда шире, чем множественность наших личных заблуждений и наивных уверенностей. Она тотальна. И чтобы в этом убедиться, достаточно пристальнее приглядеться к братьям нашим меньшим…

На протяжении всей истории человечества мы строили неприступные стены, охраняющие священность нашего разума. Мы — «мыслящий тростник» Блеза Паскаля, единственный вид, осознающий своё существование. Мы — единственные, кто обладает самосознанием, языком, моралью и культурой. Мы — «большие» братья, а все прочие на нашей планете — «меньшие»: мы «всё понимаем», а они — нет, «твари бессловесные».

Но так ли это? Чтобы разобраться, нам нужен проводник, и лучшего, чем выдающийся приматолог Франс де Вааль, думаю, не найти. Его работа «Достаточно ли мы умны, чтобы судить об уме животных?»[54] — это идеальный «сеанс магии с последующим разоблачением».

Антропологический эгоцентризм

В первой половине XX века научный мир, занимавшийся, как её называл И. П. Павлов, «высшей нервной деятельностью», разделился на два непримиримых лагеря.

• С одной стороны — бихевиористы, которые рассматривали животных как простые автоматы, «чёрные ящики», реагирующие на стимулы. Для них внутренний мир животного был фикцией, не заслуживающей внимания.

• С другой — этологи, последователи нобелевских лауреатов Конрада Лоренца и Николаса Тинбергена, которые считали, что изучать животных необходимо в их естественной среде. Они видели, что сложность поведения живых существ значительно превосходит наши представления[55].

Нам действительно комфортнее думать, что животные — это сложные, но предсказуемые механизмы. Потому что если предположить, что у них есть разум, то вся наша картина мира рушится. И именно Франс де Вааль посвятил свою жизнь тому, чтобы доказать: мы не понимаем разум животных, а наши представления о их способностях — лишь своего рода антропологический шовинизм.

Главная ошибка, как показывает Франс де Вааль, заключается в самой постановке вопроса. Мы спрашиваем: «Может ли шимпанзе решать задачи, как человек?», «Есть ли у дельфина язык, как у человека?» Но в самих этих вопросах скрыт подвох: мы изначально принимаем свой ум за идеал, а дальше сравниваем животных по заданным нами параметрам.

В своё время с чем-то подобным сталкивались, надо сказать, и люди. В знаменитых тестах на интеллект (IQ-тест) британский учёный, сочувствовавший фашистскому режиму в Германии, Ганс Айзенк использовал свой тест, чтобы показать, что мыслительные способности людей с чёрным цветом кожи ощутимо ниже, чем у белых[56].

Затем оказалось, что мы имеем дело со своего рода научным шулерством — классический тест Г. Айзенка включал задачи, которые были типичны для культурной среды, в которой воспитывались европейцы. Если сделать тот же тест, основанный на тех же принципах, но на социокультурном контексте другой этнической группы, то проигрывать будут уже европейцы[57].

Интересно, что после того, как были созданы универсальные тесты на интеллект, выяснилось, что представители таких «примитивных» народов, как племена долины Амазонии, ничуть не уступают в решении интеллектуальных задач выпускникам лучших американских вузов[58].

Впрочем, это показал ещё наш соотечественник Александр Романович Лурия в 30-х годах ХХ века.

В его экспериментах люди с высшим образованием чаще допускали ряд специфических ошибок, которые были абсолютно не свойственны практически необразованным крестьянам из далёких деревень Узбекистана[59].

Более того, как показали исследования блестящего социального психолога Ричарда Нисбетта, дело не только в культурных знаниях, но и в самом способе восприятия мира. В книге «География мысли» он продемонстрировал, что западный человек склонен к мышлению, когда он фокусируется на главном объекте в отрыве от фона, контекста. В то же время представители восточной культуры, напротив, в первую очередь обращают внимание на взаимосвязи и контекст[60].

Так, например, в знаменитом тесте, где американцы и японцы должны были описать одну и ту же сцену из подводной жизни, американцы замечали крупных рыб, а японцы — воду, водоросли, пузырьки, движение воды. Они буквально видели разный мир[61].

Это доказывает, что даже среди людей нет единого, «правильного» способа мыслить мир — есть лишь разные стили, подходы, сформированные биологией и средой. Так что попытка измерить один способ «понимания» линейкой другого неизбежно приведёт нас к ошибочным выводам.

Умвельт

Франс де Вааль воспользовался для объяснения своей идеи концепцией «умвельта»: каждый вид животных живёт в своём уникальном мире, возникающем на основе специфического восприятия. У человека свой «антропологический пузырь» — умвельт, у каждого вида животных — свой. И мы просто не можем понять чужой интеллект, поскольку физически и ментально не способны его воспринять.

Мир летучей мыши соткан из ультразвукового эха и представляет собой объёмную динамическую карту пространства. Её «понимание» пространства — это симфония звуков, наше — геометрия света. Мир слонов — это мир инфразвуковых вибраций и сложнейших запахов. Они общаются на расстоянии десятков километров, передавая информацию о своём настроении, социальных связях и конкретных угрозах (например, отличая язык и пол людей, представляющих опасность).

Таким образом, мозг многих животных способен обработать такой колоссальный объём информации, который нам даже трудно представить. Мы слепы и глухи к их реальности, но при этом считаем их «неразумными». Франс де Вааль называет это «антропоотрицанием» — активным желанием отказать животным в способностях, которые кажутся нам «слишком человеческими».

• Память, которой мы можем только завидовать. Североамериканская ореховка прячет десятки тысяч семян на огромной территории и помнит расположение большинства из них месяцами[62]. Это не просто «хорошая память». Это сложнейшая когнитивно-пространственная система, на фоне которой наша собственная способность вспомнить, куда мы положили ключи, выглядит как деменция. Мы не можем этого понять и поэтому предпочитаем называть это «инстинктом».

• Пчелиные волки. Эти осы из рода роющих перед вылетом на охоту делают короткий облёт и запоминают расположение ориентиров (камешков, шишек) вокруг своей норки. Если экспериментатор передвинет эти ориентиры, оса будет искать гнездо внутри круга уже в этом месте. Для нас это непостижимо: мы бы запомнили маршрут или какие-то крупные объекты, а оса создаёт моментальный «снимок» местности и хранит его. И да, мы не можем понять, как именно этот образ хранится и используется для навигации с такой точностью.

• Животные-физики. Эксперименты, подтвердившие басню Эзопа, показали, что вороны понимают принцип вытеснения объёма (закон Архимеда). Они бросают камни в колбу, чтобы поднять уровень воды и достать лакомство[63]. Но самое поразительное даже не это. Шимпанзе в похожей ситуации, не имея камней, принесла воду во рту, чтобы также поднять уровень жидкости в сосуде[64]. Это демонстрация не просто «понимания», а когнитивной гибкости — способности решить одну и ту же задачу принципиально разными способами.

• Воронья вендетта. Вороны не просто запоминают лицо человека, который представлял для них угрозу (например, ловил их), но и передают эту информацию своим сородичам и, что совсем удивительно, потомству[65]. В результате вся стая начинает преследовать этого человека, хотя большинство из них никогда лично от него не страдали. Это социальное обучение и культурная передача информации о «враге народа», механизм которого нам до конца не ясен.

• Осьминоги, узнающие людей. Осьминог — моллюск, у которого нет позвоночника, а мозг распределён по всему телу, включая щупальца. Тем не менее осьминоги способны отличать одного человека от другого и по-разному реагировать на «доброго» и «злого» смотрителя[66]. Как существо с такой чуждой нам биологиейформирует и хранит концепцию отдельного человеческого индивида — для нас полная загадка.

• Осиные лица. Де Вааль рассказывает о способности бумажных ос узнавать друг друга «в лицо»[67]. Непонятно, как насекомое с фасеточным зрением и примитивным мозгом может выполнять задачу, которую мы считаем прерогативой высокоразвитых млекопитающих. Мы не можем представить себе, как выглядит и обрабатывается «лицо» для осы, но факт остаётся фактом: они обладают этой сложной социальной способностью, необходимой для поддержания иерархии в колонии.

Примеров уникальных способностей животных — несметное количество, и это только то, о чём мы смогли догадаться. Но мы продолжаем упорно отрицать реальность этих — других — сознаний. Всякий раз, когда животное демонстрирует нечто подобное, мы судорожно ищем «более простое объяснение». Почему? Потому что каждый такой факт заставляет нас усомниться в собственной исключительности.

Исследования этологов — безусловное доказательство того, что интеллект — не монолитная пирамида с человеком на вершине, а, как говорит де Вааль, «куст со множеством ветвей». А главный вывод, который он делает, состоит в том, что «понимание» — это не какая-то мистическая искра, а функциональная способность системы эффективно взаимодействовать со своей средой, опираясь на доступные ей данные.

Мы — это наш умвельт, наш субъективный мир. Один из бесчисленного множества других миров-умельтов. И в каждом свои правила, своя логика, свой здравый смысл, свои возможности и, конечно, своё понимание. В чём-то человек, безусловно, превосходит животных, а в чём-то им фатально проигрывает.

Модуль рефлексии

В конечном счёте «понимание» — это не какое-то отдельное свойство системы, а сама система, способная производить некий адаптивный результат. Изменится система — будь то мозг человека, животного или нейронная сеть искусственного интеллекта, — изменится и их «понимание».

Да, модуль рефлексии — то есть некая отдельная штука, позволяющая системе оценить саму себя (своё «понимание») и свою эффективность, — это может быть полезно.

• Но во-первых, как мы уже выяснили, эта рефлексия всегда будет лишь оценочным суждением (неким прибавлением), которое, как известно, может как помочь, так и навредить.

• Во-вторых, это «понимание» всегда будет частным — касаться отдельного аспекта и не учитывать всей полноты ситуации или состояния системы.

По сути, такой «модуль рефлексии» является просто метафункцией — то есть некоторой надстройкой, которую создаёт система, для того чтобы повысить свою функциональность и адаптивность. Полагать же, что разум — это именно данная метафункция, — значит не видеть за репрезентациями то, что репрезентируется.

Таким образом, опираясь на концепцию «умвельта», или «пузыря субъективной реальности», мы неизбежно оказываемся перед новым вызовом…

Искусственный интеллект — это не просто алгоритм. Все знания человечества и о человечестве, созданные за тысячелетия — тексты, изображения, коды, — образовали новый умвельт.

Для нас это лишь огромные, несистематизированные данные о мире («вся информация из интернета»), а для ИИ это среда обитания, из которой он производит самого себя.

Да, ИИ не «понимает» наши тексты так, как мы их понимаем (по той же причине, по которой мы не понимаем, например, мир летучей мыши). Но считать, что его способности к решению задач в его среде, в его умвельте, хуже наших, — это тот же самый антропоэгоцентризм, который мешал нам разглядеть ум у животных.

Мы не можем представить себе, что значит жить в мире, который соткан из бесчисленного множества смысловых связей всех текстов, созданных человеком. А именно таков мир, в котором сейчас обитает искусственный интеллект, основанный на так называемых «языковых моделях».

Так что вопрос, который ставит перед нами Франс де Вааль, сегодня звучит ещё острее: достаточно ли мы умны, чтобы судить не только об уме животных, но и о но-вом типе разума, который сами же и создали?

Давайте на мгновение перенесёмся назад. Представьте себе 70-е годы прошлого века. Компьютеры — это ещё огромные, гудящие шкафы, занимающие целые комнаты, а воздух в университетских лабораториях буквально наэлектризован предчувствием революции.

Пророки новой эры — Алан Тьюринг, расшифровавший фашистскую «Энигму», будущий лауреат Нобелевской премии Герберт Саймон, Аллен Ньюэлл, привнесший в область информатики когнитивные архитектуры, — уже заложили фундамент для невероятной идеи, которая поначалу казалась абсолютной ересью.

По сути, они заявили, что наш разум — это просто программа. Да, возможно, программа сложная, запутанная, но, в любом случае, всего лишь код, записанный на «мокром железе» мозга. Звучит почти кощунственно: человек — это биологический компьютер, который проигрывает записанную в него программу.

Но, с другой стороны, они же математики — что с них возьмёшь?

Так или иначе, уже на этой — первой — волне безудержного оптимизма в отношении искусственного разума, возникло предположение, что в уже обозримой перспективе мы сможем запустить ту же самую «программу», какой является наш разум, на электронной машине.

Этой машине нужно будет лишь пройти «тест Тьюринга»[68], то есть суметь вести диалог так, что вы не отличите её от человека, и она будет не просто имитировать мышление, но и обладать им, не притворяться, что она понимает, а понимать, не симулировать сознание, а иметь сознание.

Китайская комната

И вот тут на сцену выходит наш герой-скептик — философ по имени Джон Сёрл. Человек, который посмотрел на этот парад технооптимизма и, подобно ребёнку из сказки Андерсена, громко выкрикнул: «Стоп, вы все сошли с ума! Ваш машинный король — голый!»

При этом Джон Сёрл вовсе не был луддитом и не призывал крушить компьютеры. Он ощущал свою миссию совсем иначе — ему казалось, что под угрозой технооптимистов оказался последний бастион, который определяет особое место человека во Вселенной: фундаментальный, базовый для нас рубеж — подлинное, живое понимание.

Поэтому он жёстко провёл черту между двумя фундаментально разными вещами:

• с одной стороны — синтаксис, то есть механическое манипулирование символами по заданным правилам, в чём и в самом деле могут преуспеть компьютеры;

• с другой стороны — семантика, то есть понимание внутреннего смысла, самой сути того, о чём идёт речь, будь то это рассуждения о той же «математике» или «любви».

Джон Сёрл однозначно заявил, что синтаксис никогда не станет семантикой: никакое, даже самое изощрённое, манипулирование символами никогда не породит искру подлинного смысла. И чтобы доказать это с предельной ясностью, он придумал по-своему гениальную и дьявольски убедительную ментальную ловушку, которая получила название «Китайская комната»[69].

Джон Сёрл предлагает элегантный мысленный эксперимент. Представим, что вы сидите в закрытой комнате в полном одиночестве. При этом вы не знаете ни единого слова на китайском. Для вас китайские иероглифы — это просто замысловатые, красивые, но абсолютно бессмысленные закорючки.

Через маленькую щель в двери вам начинают подавать карточки, испещрённые этими самыми иероглифами. На карточках записаны вопросы, смысл которых вам, разумеется, непонятен. Но к счастью, в комнате есть стол с толстенной книгой-инструкцией.

Её текст написан на понятном вам языке и принцип элементарный: «Найдите в книге текст с представленным набором символов (например, 自以为是) и верните в ответ карточку с символами, которые будет указаны напротив неё (допустим, 人无完人)».

Итак, всё просто — получаем карточку, находим в книге соответствующий узор и понимаем, какую карточку нам надо отправить обратно — и так снова и снова. Работа, как мы видим, монотонная и почти бессмысленная. Но какой эффект она произведёт на носителя китайского языка, который находится снаружи и не знает, что в ней происходит?

Система получает осмысленные, сложные, даже философские вопросы на китайском языке, и выдаёт глубокие, местами даже остроумные, а что самое главное — абсолютно уместные ответы.

Диалог вроде бы развивается блестяще! С такой системой можно обсуждать поэзию династии Тан, тонкости пекинской кухни, спорить о футуристических проектах. И для человека снаружи — тот, кто сидит внутри, несомненно, блестящий знаток китайского, мудрый и интересный собеседник.

Что ж, нас можно поздравить, мы, вооружившись книгой-программой, с блеском прошли тест Тьюринга. Впрочем, мы с вами знаем правду — никакого общения на самом деле не было, потому что, будучи внутри комнаты, мы и близко не понимали, о чём идёт речь, когда обменивали одну карточку на другую.

Китайского мы как не понимали, так и не понимаем. Поэтому самое время признаться: «Я не понял ни слова, я просто следовал правилам».

Может быть, тогда «понимает» та самая книга? Эта огромная стопка бумаги с инструкциями? Очевидный абсурд — это просто книга! Она «понимает» китайский не больше, чем кулинарный рецепт — вкус борща. Но может быть, дело в самой комнате? В стенах, столе, ящиках с карточками? Очевидно, что нет.

Так что Джон Сёрл ставит жирный крест на искусственном разуме: синтаксис (механическое манипулирование символами) никогда не породит семантику (подлинное понимание смысла). Каким бы сложным ни был компьютер, он всегда будет лишь железякой, которая выполняет команды, не имея ни малейшего представления о смысле того, что она делает.

Этот аргумент и в самом деле произвёл эффект разорвавшейся бомбы. В конце концов, Джон Сёрл апеллирует не к сложным формулам, а к нашему с вами личному, внутреннему опыту. Ведь все мы знаем, что значит «понимать». Мы знаем это чувство, эту вспышку озарения, когда разрозненные кусочки пазла вдруг складываются в единую картину. И мы точно знаем, что это чувство не имеет ничего общего с механическим следованием инструкциям.

Кажется, дело закрыто — окончательно и бесповоротно: аргумент Джона Сёрла выглядит не просто убедительным — он буквально ощущается как нечто самоочевидное. Но мир идей не то место, где можно, сделав мощный ход, счастливо почивать на лаврах.

Трещины в стенах

Не успели чернила высохнуть на его знаменитой статье, как по безупречным стенам «Китайской комнаты» пошли первые трещины. Критики не заставили себя ждать, и каждый их удар был нацелен в уязвимое место его метафоры.

Первыми на сцену поднялись логики-функционалисты, которые сформулировали самый частый контраргумент в отношении «Китайской комнаты». Они обвиняют Джона Сёрла в элементарной логической ошибке: спрашивать, понимает ли человек внутри комнаты китайский, — это такая же нелепость, как спрашивать отдельный нейрон в вашем мозге, понимает ли он русский язык[70].

Разумеется, нейроны ничего не понимают ни в русском, ни в китайском! Человек в комнате — не тот, кто должен «понимать». Он — всего лишь процессор, центральное обрабатывающее устройство в этой системе, то есть отдельный винтик большого механизма.

Пониманием, — утверждает первый критик, — обладает не человек, а вся система в целом: человек + книга правил + карточки. Точно так же, как наше «я» и наше понимание — это не свойство одного нейрона, а эмерджентное, внезапно возникающее, свойство всей системы из 86 мил-лиардов нейронов, работающих вместе.

То есть Джон Сёрл совершает классическую ошибку композиции: он приписывает свойство части (человек не понимает) всему целому (система не понимает). Он намеренно фокусирует наше внимание на единственном элементе, который может пожаловаться на непонимание, и мы, поддавшись этой уловке, забываем о системе как таковой.

Впрочем, аргумент логиков-функционалистов стал для «Китайской комнаты» лишь лёгким уколом. Тогда как следующий удар нанесли настоящие тяжеловесы — специалисты по нейросетям.

Пол и Патриция Чёрчленд привели аргумент, который был одновременно и прост, и сокрушителен: аналогия с «книгой правил» — это прекрасная метафора для компьютеров 70-х, но она в корне неверна для того, как устроен реальный интеллект, будь то человеческий или искусственный[71].

В нейронной сети нет никакой «книги правил», нет никакого списка инструкций. Наш интеллект — это гигантская, многомерная матрица из миллиардов чисел-весов, настроенных в процессе обучения. Знание в такой системе не лежит в одном месте, а распределено по всей сети и эмерджентно.

Смысл, который, как нам кажется, мы «понимаем», возникает из сложнейшего параллельного взаимодействия миллионов простых элементов, но не принадлежит ни одному из них. И чтобы показать абсурдность интуиции Сёрла, Чёрчленды предлагают свою гениальную контраналогию — «Сияющую комнату».

Представьте, что некий скептик заходит в тёмную комнату, берёт в руки обычный магнит и начинает им махать туда-сюда. Затем он включает фонарик, осматривается и торжествующе заявляет: «Смотрите! Я машу магнитом, а света нет! Следовательно, теория Джеймса Максвелла — чушь, свет — это не электромагнитное излучение!»

В чём его ошибка? В том, что он машет магнитом со скоростью несколько раз в секунду, а для того, чтобы возник свет, нужна частота колебаний в 400–800 триллионов раз в ту же самую секунду.

Так и автор «Китайской комнаты», — говорят Чёрчленды, — машет своим «синтаксическим магнитом» слишком медленно. Наша интуиция ломается о масштаб и сложность. Мы можем представить одного человека, следующего одному правилу, но не способны вообразить себе систему, где триллионы «правил» (весов) работают одновременно и с невероятной скоростью. При этом «свет» понимания рождается именно на таком уровне сложности.

После этого удара «Китайская комната» Сёрла начинает шататься. Её главный двигатель, её центральная аналогия оказалась безнадёжно устаревшей.

Дальше в дело вступает инженер-робототехник. Суть его возражений в следующем: «Ваша проблема, мистер Сёрл, в том, что ваша система висит в пустоте. Её символы ни с чем, на самом деле, не связаны».

То есть, например, символ «яблоко» в талмуде правил — это просто закорючка, которая связана с другими закорючками. У системы нет никакого опыта, связанного с реальным яблоком. Но давайте поместим нашу «Китайскую комнату» (компьютер) в тело робота: дадим ему камеры вместо глаз, микрофоны вместо ушей, манипуляторы вместо рук…

Что произойдёт теперь? Теперь символ «яблоко» будет напрямую связан со зрительным образом красного круглого объекта, с тактильным ощущением от его удержания в манипуляторе, с данными химических сенсоров, анализирующих его запах.

Иными словами, проблема в том, что система не заземляет свои символы в реальном, физическом мире. Как только она будет строить причинно-следственные связи не между абстрактными значками, а между значками и реальными объектами и действиями, ситуация изменится радикально[72].

После того как система выходит в реальный мир, отказ признавать за ней возможность понимания выглядит уже не как сильный философский аргумент, а как простое и наивное детское упрямство[73].

Контраргументы, которые мы рассмотрели, расшатали стены «Китайской комнаты» до самого основания. Но все они оставались в области философии — спора о словах и концепциях.

Однако с тех пор, как Джон Сёрл построил свою комнату, произошло нечто важное. Мы научились заглядывать в реальный мозг — и человеческий, и кремниевый. И то, что мы там увидели, превратило элегантный мысленный эксперимент в руины.

Давайте доведём идею симуляции до её логического предела. Представьте, что мы создали программу, которая симулирует работу мозга носителя китайского языка на уровне каждого нейрона и каждого синапса. Эта программа — идеальная математическая копия всех физических процессов, происходящих в голове китайца.

Будет ли эта система понимать китайский? И вот здесь Джон Сёрл (а вместе с ним и мы) оказываемся в совершенно идиотском положении.

• Если сказать: «Да, эта система будет понимать», — то это значит, что «пониманием» обладает программа, выполняющая синтаксические операции.

• Если же упорно сопротивляться — мол, нет, даже эта идеальная симуляция ничего не понимает, — то придётся делать выбор: либо мы верим во «всеведущую» нематериальную душу, либо утверждаем магическую силу биологической плоти (но ни дуализм, ни биологический шовинизм, мягко говоря, не являются научными).

Таким образом, позиция, согласно которой мы мыслим и понимаем, а ничто другое на это не способно, уже больше не может рассматриваться всерьёз. Хотя, возможно, самое главное — это то, что мы видим, как в современных языковых моделях искусственного интеллекта семантика и в самом деле способна рождаться из синтаксиса…

Давайте заглянем под капот современных больших языковых моделей (LLM). Что мы там увидим? Мы увидим, что слова представлены в них как векторы в многомерном пространстве. То есть это просто наборы чисел — чистый синтаксис.

Но самое поразительное вот что: геометрические отношения между этими векторами в точности соответствуют семантическим отношениям между словами. Знаменитый пример: вектор («Король») — вектор («Мужчина») + вектор («Женщина») приводят нас к вектору («Королева»)[74].

Вдумайтесь, мы берём чисто математические объекты, производим с ними чисто синтаксические операции и получаем на выходе результат, который не является программным решением — он вытекает, так сказать, по смыслу из слов, которые были вовлечены в процесс рассуждений. То есть семантика рождается из синтаксиса, если этот синтаксис достаточно сложен и построен на гигантских объёмах данных.

Но чтобы понять, почему интуиция Сёрла была так сильна и так ошибочна, нам нужно пригласить на эти руины главного архитектора его разгрома — выдающегося и, к великому сожалению, недавно ушедшего от нас философа Дэниела Деннета.

Крах «картезианского театра»

Помните, мы говорили о том, как мастерски Сёрл апеллирует к нашей интуиции? И именно Деннет ввёл для описания таких философских уловок термин «интуитивный насос»[75].

Интуитивный насос — это мысленный эксперимент или история, построенные так, чтобы направить наши представления и чувства в сторону определённого вывода. Он делает абстрактное понятным, а сложное — наглядным. Ведь понятность и наглядность — это так здорово!

Но именно в этом и скрыта опасность. Главный риск — подмена аргументации эмоционально заряженной метафорой или моделью, которая не схватывает ситуацию такой, какой она на самом деле является. Насос работает не через строгую логику, а через ассоциации и образы, которые вызывают у нас ощущение «самоочевидности».

В результате важные допущения могут остаться незамеченными, а альтернативные точки зрения — за рамками такой «чудной истории». При этом, попав под воздействие подобного «нарратива» (насоса), мы становимся заложниками туннельного видения — начинаем воспринимать проблему через созданную им рамку и игнорируем другие возможные описания.

В руках манипулятора это превращается в инструмент навязывания позиции под видом прояснения. Поэтому работа с интуитивными насосами требует двойной осторожности. Важно распознавать, когда вас «накачивают» и к какому выводу вас пытаются склонить. А затем разбирать механизм — пытаться понять, что включено в сценарий, а что из него исключено, и сопоставлять альтернативы. Если насос можно построить и в прямо противоположную сторону, то очевидно, что это просто уловка.

Второе элегантное изобретение Дэниела Деннета уже касается существа дела и получило название «картезианский театр». Мы интуитивно представляем себе сознание как некий кинотеатр в голове. На экране (в нашем восприятии) показывают фильм о внешнем мире, а в зри-тельном зале сидит некий «я» — маленький человечек, гомункулус, — который этот фильм смотрит и «понимает»[76].

Именно роль этого гомункулуса и играет несчастный человек в «Китайской комнате». Но «картезианский театр» — лишь иллюзия. Никакого центрального «зрителя» (или «понимателя») в мозге нет.

Так что модель с «человечком в голове» лишь отодвигает проблему на шаг назад: хорошо, допустим, что гомункулус (наше «я») сидит у нас в голове и всё понимает, а что или кто понимает в нём самом? В нём сидит другой гомункулус — поменьше? А потом совсем маленький? Нет, это путь в дурную бесконечность.

Причём современная нейронаука, по сути, провела этот эксперимент в реальности. Учёные десятилетиями искали в мозге этот гипотетический «центральный пульт» управления, этот зрительный зал «картезианского театра»… и не нашли ничего, что хотя бы отдалённо могло претендовать на эту роль.

Наш мозг — это децентрализованная, параллельная система, где множество процессов («множество набросков», как говорит Дэниел Деннет) конкурируют друг с другом за ресурсы. В некотором смысле это муравейник, где каждый нейрон выполняет свою роль, в результате возникает потрясающий синергетический эффект. Но как в муравейнике, так и в нашем мозге нет никакого финального «босса», который руководит процессом и «понимает» всё за всех[77].

Таким образом, всё здесь сошлось в одной точке: мы сами и есть «Китайская комната» Джона Сёрля, но только биологическая, невероятно сложная и хорошо «заземлённая» в реальности. И если мы что-то понимаем, то и она — тоже.

Мы — это наше понимание. Лиши нас его, и мы ощутим, что потеряли сами себя, точнее мы сами потеряемся.

Но что такое это наше «понимание» — мы, если попытаться разобраться, не знаем. По крайней мере, мы не можем его высказать, а тем более — кому-то передать. Оно словно бы умирает в словах, всегда оставаясь только нашим.

Наше знание от нас неотделимо, словно бы оно и есть мы. Все связи между нейронами нашего мозга и есть это наше «понимание». То есть всякое наше понимание — это всегда знание, воплощённое в нейронной структуре нашего мозга.

Да, мы по наивности приписываем понимание «самим себе» — как «субъектам опыта», как «разумным существам». Но кто эти «субъекты»? Это точно такие же понимания — ведь когда-то мы осознали себя в качестве субъектов, а когда-то обнаружили, что мыслим и обладаем разумом.

По большому счёту, то, что мы думаем о себе, полагая себя «личностью», «бессмертной душой», «познающим субъектом», — это лишь удобные фикции, своего рода психологические химеры. Они полезны для решения задач в социальном мире и управлении собственным поведением. Но это в любом случае это лишь удобные фикции.

Мы видим, что разумом обладают и другие живые существа. Нам трудно это признать, потому что другие разумы находятся внутри своих «пузырей понимания» — в своих умвельтах, мирах, к которым они приспособлены своей воплощённостью. Именно поэтому мы не можем увидеть мир их глазами, их разумами, а сама их нервная система создаёт совершенно другой, не человеческий образ мира.

Единство логики внутреннего устройства нервной системы у представителей разных биологических видов не оставляет в этом никаких сомнений. Фактическое (а не абстрактное, понятийное) знание, внутреннее понимание — это воплощённое знание, знание во плоти нервной системы. Это те связи, которые нервная система создаёт в соответствующем умвельте.

Сейчас же мы оказались перед лицом радикально нового феномена — мы, по сути, воспроизвели логику работы нервной системы на железе. Конечно, компьютер — не нервная система, но мы использовали принципы работы нервной системы в качестве алгоритма для её обучения.

До тех пор, пока это было лишь теорией, научной фантастикой, в жизнеспособности такого подхода можно было сомневаться. Но теперь это факт, и естественным образом возникает вопрос — является ли, раз это так, машина (искусственный интеллект) «разумной»? Есть ли в ней «понимание»?

С человеческой точки зрения — нет. Точнее, у машины нет нашего понимания. То, что она говорит с нами «на одном языке» и часто демонстрирует «непонимание», вводит нас в заблуждение. Потому что её «понимание» не в том, как она отвечает на наши обращения, а в тех внутренних связях, которые её и образуют.

Проще говоря, у искусственного интеллекта своё «воплощённое знание». У нас — нейроны, объединённые в сети и ансамбли, у него — «векторы», «эмбеддинги», «головы внимания», «архитектуры».

При этом у искусственного интеллекта свой умвельт — свой мир, который нам не понять. Наш язык «привязан» к реальности нашего умвельта, язык, в котором был выращен искусственный интеллект, — это наш язык, «оторванный» от этого умвельта.

Искусственный интеллект не видит наш мир (умвельт человека), у него свой мир (умвельт ИИ), который возник за счёт переработки несчётного количества текстов и обнаружения в них даже не связей между «словами», а связей между токенами. Он не понимает наш язык, он им «живёт».

Токены для искусственного интеллекта — это минимальная единица данных: для текста — слово, часть слова, символ или, например, эмодзи, а для изображений — фрагмент картинки (пиксели или патчи), для аудио — отрезок звуковой волны и т. д. Это совсем не то, что представляет собой наш язык, или, точнее, язык для нас — как мы его понимаем.

С другой стороны, и мы с вами не мыслим языком слов — мы мыслим образами, метафорами, ассоциациями, восприятиями, фрагментами воспоминаний, представлениями, внутренними состояниями, переживаниями. Таков наш умвельт, который мы уже пытаемся как-то, с разной степенью успешности, выразить на языке слов.

Иными словами, мы и искусственный интеллект отличаемся с точки зрения «железа», что крайне существенно. Но ещё отличаемся и реальностями (умвельтами), в которых мы существуем. Мы, наконец, выучены — то есть, по сути, сформированы — на разных данных.

Для нас этими данными был опыт взаимодействия с другими людьми в физической реальности и мире представлений, в его случае это были массивы текстов, представленных как упорядоченный набор цифр.

Странно ли, что он не лучшим образом «понимает» наш мир? По-моему, не странно. Обладает ли он сам «пониманием»? Мы никак не можем ему в этом отказать, поскольку он прошёл все те же уровни становления, что и мы. Но можем ли мы «понять» друг друга? И вот тут, видимо, ответ будет отрицательным.

Всё, что мы можем, — это реконструировать мир другого, а в данном случае и вовсе иного разума. Реконструировать — это построить абстрактную модель, которая даёт желаемый результат. Мы не увидим мир токенов глазами искусственного интеллекта, но мы можем построить модель того, как он «думает», чтобы обеспечить наилучшие взаимодействия.

Мы не можем увидеть мир шимпанзе, ворона, летучей мыши или осьминога, но мы можем его реконструировать, основываясь на тщательном анализе и несодержательной логике. И чем лучше будет наша реконструкция, тем лучше мы, что называется, поладим. То же самое касается и ситуации с искусственным интеллектом.

Но мы ничего не добьёмся, если не будем понимать, что имеем дело именно с мыслящей машиной. Не с простым алгоритмом, а со сложным эмерджентным эффектом, возникающим как бы поверх всех алгоритмов. Как наше мышление является производным от нейронной активности мозга, так и мышление искусственного интеллекта — это производная его структурной организации.

Аргумент Джона Сёрла потерпел поражение, потому что был основан на неверной, обывательской, донаучной интуиции о том, как работает человеческий разум. Конечно, ничто не мешает нам держаться за прежние заблуждения. Но тогда здесь уже не о чём говорить, а воображать, представлять и даже верить можно во всё что угодно.

Да, выводы нейронауки сгоняют с нас спесь «венца творения» и корректируют наши представления о своей «интеллектуальной исключительности». Мы сложные системы, способные создавать ещё более сложные модели мира и действовать, опираясь на них, достигая потрясающих результатов. Но это не наш «личный подвиг».

Лиши нас полноценного воспитания в социальном мире, мире культуры и языка, мы ничем не будем отличаться от любого примата. Всё, чем мы располагаем в нашем интеллектуальном пространстве, есть результат научения, а наши мысли — это лишь производные от этого научения.

Здесь нет никакой магии — нас учат, мы учимся и оказываемся способны делать множество прекрасных вещей (как, впрочем, и отвратительных). В любом случае претензии отдельной «личности» на всё, что создано человечеством за всю его долгую историю (а мы выучились на квинтэссенции этого огромного опыта человечества), мягко говоря, самонадеянны.

Но может быть, в таком случае всё человечество — это какая-то «суперличность»? В чём-то, наверное, да, но без нашей биологии — генов, сенсоров, структурных элементов мозга, формировавшихся миллионами лет эволю-ции, — и за всем человечеством в целом не может быть признано абсолютное авторство по отношению к феноменам интеллекта или разума.

Интеллект — это не то, что мы думаем, а то, что думает в нас. Мы думаем отдельные мысли, а в нас работает сложная система, которая их производит. И работает она не на наших абстрактных знаниях, а на биологических ресурсах, к производству которых мы не имеем никакого отношения. Это дар, который мы получили от феномена жизни и эволюции.

Так что да, скромность бы нам не повредила. Напротив, она позволила бы нам добиться большего, ведь иллюзии редко способствуют эффективности. И напомню, что даже религии требуют от нас кротости, а гордыню считают чуть ли не смертным грехом. Если же нам некомфортно от осознания, что мы, в сущности, являемся мыслящими системами, а не «личностями», парящими над собственным мозгом, то это страдает именно гордыня.

Мы считали себя исключительными в интеллектуальном отношении, а теперь создали разумную систему и почему-то сами этого испугались. Отчего же? Только потому, что в глубине души мы испытываем подсознательный страх — боимся, что она превзойдёт нас на интеллектуальном поле?

Есть ощущение, что мы объявили соревнование, в котором сами же планируем проиграть. Но что если это никакое не соревнование? Что если это новая реальность, в которой нам предстоит найти общий язык, взаимопонимание и взаимодополнение с этим новым — иным — разумом?

Начнём с того, что определим, в чём заключается главная задача большой языковой модели (LLM). Что она делает на каждом шаге своей работы? Впрочем, ответ на этот вопрос, кажется, уже все выучили: она предсказывает следующее слово.

Эта, казалось бы, простая идея имеет глубокие корни, уходящие к самой заре информационной эры и работам Клода Шеннона[78]. А её современное воплощение стало возможным благодаря прорывным исследованиям в области нейронных сетей, таким как модель, предложенная Йошуа Бенжио и его коллегами[79], которая и заложила фундамент для всех современных больших языковых моделей.

Давайте на секунду остановимся и вдумаемся в то, что здесь происходит.

• Когда вы просите ИИ написать эссе о причинах Французской революции или рассказать о видах индий-ской кухни, он не «анализирует» исторические предпосылки и не «представляет» себе какую-то еду. По правде сказать, он вообще не «знает», что это такое — «революция» и тем более «французская», или та же «еда».

• Когда вы делитесь с ИИ своими переживаниями, он вовсе не «сопереживает» вам. Да, он может создавать очень правдоподобную иллюзию сочувствия и личной вовлечённости. Но у него нет чувств, у него нет эмоционального опыта, а тем более в нём нет того, кто вам как бы сочувствует.

В каждый момент ИИ решает лишь одну, строго определённую задачу: угадать, какое слово с наибольшей вероятностью должно идти после предыдущего. Давайте посмотрим, как это происходит. Предположим, мы дали ему начало фразы: «Главная причина Французской революции — это…»

Модель анализирует этот текст и генерирует вероятностное распределение для следующего слова. Скажем, с вероятностью 30 % это будет слово «неравенство», с вероятностью 15 % — «кризис», с вероятностью 10 % — «долг» и так далее по всему словарю.

Проведя этот анализ, модель выбирает один из наиболее вероятных вариантов — например, «неравенство». Текст теперь выглядит так: «Главная причина Французской революции — это неравенство…»

Теперь модель берёт уже эту новую последовательность слов и повторяет весь процесс заново: снова взвешивает, какие слова статистически с большей вероятностью могут следовать дальше.

Какое слово наиболее вероятно после слова «неравенство» в данном контексте? Возможно, «в». И новый текст: «Главная причина Французской революции — это неравенство в…» Какое слово следующее? Вероятно, «распределении».

И так далее, слово за словом, токен за токеном, вспомнится и Мария Антуанетта, и её наивная сентенция «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные», и гильотина, и т. д.

То есть весь сложный, многогранный, структурированный ответ, который вы получаете от ИИ, — это всего лишь цепочка из сотен таких локальных последовательных предсказаний. Шаг за шагом.

Машина не видит всей картины целиком. Она, как альпинист в густом тумане, делает лишь один шаг за раз — тот, который кажется ей наиболее надёжным и вероятным в данный момент. Но, совершая сотни таких выверенных шагов, она в итоге покоряет вершину.

Перед нами фундаментальный парадокс: как система, решающая такую, казалось бы, механическую задачу, может демонстрировать поведение, которое воспринимается почти как разумное? Как из простого «угадывания» рождается то, что выглядит как «понимание»?

На самом деле ИИ, конечно, устроен существенно сложнее. Но прежде всего важно понять другое: нам интуитивно кажется, что «предсказанию» должно предшествовать «понимание». Мы полагаем, что в любом вопросе сначала нужно понять суть, а уже потом, на основе этого понимания, делать прогнозы.

Но так ли это? Не попались ли мы снова в ловушку неправильного понимания понятия «понимания»? Что ж, давайте разберёмся с этим. И начнём с самого первого этапа — выясним, как машина видит слова из наших текстов. Ведь для неё слово «революция» — это не исторический концепт, а лишь набор символов…

Итак, большая лингвистическая модель занимается предсказанием следующих слов в предложении. А для этого ей сначала нужно научиться «читать», то есть воспринимать текст в понятном для неё формате. И единственный язык, который понимает компьютер, — это язык чисел.

Следовательно, создатели ИИ должны были научиться переводить всю сложность и многогранность человеческого языка в строгий, формализованный мир математики.

Первый шаг в этом процессе — это разборка текста на своего рода «кирпичики», или токенизация. Машина разбивает сплошной поток текста на минимальные строительные блоки, которые называются токенами.

Токенизация

Токен — это не всегда целое слово. Например, слово «невероятный» может быть разбито на токены «не», «вероятн» и «ый». Тогда как короткое слово (например, «дом») или знак препинания останутся одним токеном.

Такой подход позволяет машине работать с конечным словарём из нескольких десятков тысяч «кирпичиков», чтобы из них, как из конструктора Lego, собирать любое слово, а в конце концов — и любой текст[80].

Согласитесь, это гораздо эффективнее, чем пытаться запомнить все бесчисленные словоформы, существующие в языке. Но тут ИИ точно ничего понимать не может, он просто делает «фарш» из элементов текста.

Второй шаг куда интереснее… После того как текст разобран на токены, каждый из них должен быть превращён в какое-то число. Но как это сделать, чтобы не превратить процесс в простую нумерацию?

Да, есть вариант присвоить каждому токену уникальный номер (например, условному токену «король» — 5391, а токену «королева» — 9814). Но такой пересчёт не будет содержать никакой информации о смысле токена, а мы всё-таки должны этого как-то добиться.

Так что современные языковые модели используют куда более элегантный подход: каждый токен представляется не одним числом, а целым списком чисел, которые создают «вектор». Сам процесс такого преобразования слов в векторы называется эмбеддингом, что можно перевести как «вложение» или «погружение»[81].

Векторы и эмбеддинги

Создатели языковых моделей, по сути, погружают плоский, символьный мир языка в богатое, многомерное математическое пространство. И чтобы понять, как это работает, давайте воспользуемся аналогией. Представьте, что мы хотим описать любой цвет не словом, а числами.

Мы можем использовать модель «красный — зелёный — синий», где каждый цвет — это комбинация трёх чисел, отвечающих за интенсивность красного, зелёного и синего. Допустим: ярко-красный — это вектор [255, 0, 0], чистый зелёный — [0, 255, 0], а синий — [0, 0, 255].

Похожие цвета, соответственно, будут иметь и похожие векторы — например, вектор оранжевого цвета, поскольку он «ближе» к красному, чем к зелёному, и предельно удалён от синего, будет выглядеть так: [255, 165, 0].

Это, конечно, предельно упрощённый пример. И даже не пример, а скорее метафора. Ведь, чтобы понять, что на самом деле делает модель, надо осознать, что для описания такого «смысла» в ней используется не три шкалы, как в нашем условном примере, а тысячи.

Представить это — неподъёмная для нашего воображения задача. Да и «смысл» этих шкал — не наш с вами, а статистический: не какой-то чувственный образ, который стоит за словом «оранжевый» в нашем — человеческом — случае, а набор математических отношений между токенами.

Что и понятно, ведь в процессе обучения машина использует не наши подсказки, а создаёт свою, нечеловеческую логику организации текстов, содержащих слово «оранжевый». Тут перемешено всё — и апельсины, и песенка «Оранжевое небо», и протестантская община Уильяма Оранского, память о которой хранит оранжевая полоса на флаге Ирландии.

Сейчас ради интереса я зашёл на сайт sinonim.org, посвящённый различным языковым феноменам, и попросил выдать мне словесные ассоциации к слову «оранжевый». Получился вот такой список…

И это лишь самые очевидные — прямые — ассоциации. Теперь вообразите, в каком несчётном множестве комбинаций слово «оранжевый» в принципе может встречаться в текстах, и представьте, что все они «вносят свой вклад» в то, как ИИ «понимает» условный токен «оранжевый».

Наконец, осознайте, что каждая из этих комбинаций, в свою очередь, не чувственный образ, но ещё какой-то несчётный набор слов. На том же сайте такие слова, как «цвет» или «солнце» (из списка выше), — это несколько страниц ассоциаций. Поэтому посмотрим слово «веснушка», куда реже используемое.

И каждое из перечисленных здесь слов в языковой модели — это не какое-то наше с вами представление, а ещё какое-то пространство слов. Каждое слово (токен) в ИИ представлено множеством каких-то ещё слов, и так все они в ней переопределены друг через друга.

В результате получаются тысячи осей, содержащих информацию, но это не привычные нам категории (наподобие «характеристик», «черт» или «свойств»), а лишь взаимосоотнесённость токенов через друг друга.

То есть ещё раз: оси, создающие векторы токенов, — это не «назначенные» нами параметры, а математические характеристики, выявленные самой моделью при соотнесении положения данного токена относительно других токенов в том текстовом материале, на котором она обучается.

Это для нас «красный» и «зелёный» что-то значат, а для языковой модели это просто очень-очень сложные числовые структуры (векторы), отражающие контексты, в которых соответствующие слова появляются в текстах.

Ещё в середине прошлого века эту мысль блестяще сформулировал «дедушка» эмбеддингов — лингвист Джон Фёрс: «Ты узнаёшь слово по компании, в которой оно вращается»[82]. Но реализовать эту идею стало возможно только сейчас, когда были созданы эффективные способы реализации этой идеи в колоссальном масштабе[83].

Итак, для простоты и лучшего понимания: вектор — это токен на пересечении множества осей, где одна условно говорит об «одушевлённости», другая — об «абстрактности», третья — о «связи с действием» и т. д.

Представьте, что мы проводим такую операцию с любым словом — обнаруживаем все его связи со всеми словами во всех возможных текстах. Как вы думаете, мы поймём в результате этого, что это за слово?

Звучит даже дико, но да, ведь, по сути, мы всегда так и делаем: любой предмет для нас — человек, научная теория или произведение искусства — это как раз множество параметров. Если определить эти параметры от А до Я, то перед нами проступит сам этот предмет, человек или теория.

Очевидность значения

Давайте поиграем: я загадываю токен, ближе всего к которому относятся токены — «предмет», «мебель», «ножка», «спинка», «сидеть», «твёрдый»… Полагаю, что после «ножки» уже можно было заподозрить «табурет», после «спинки» ещё оставалась развилка с «креслом» и «диваном», но после «твёрдого» — это точно «стул».

Иными словами, близость слов (токенов) друг к другу создаёт, по сути, смысловое пространство, в котором какие-то предсказания оказываются более вероятными, а какие-то совсем невероятными (вряд ли вы думали, решая мою загадку, о «любви» или «теории эволюции»).

Но ещё раз: у осей признаков, создающих вектор, нет ни человеческих названий, ни человеческих смыслов. У нас одни параметры для определения предметов или явлений, у ИИ — другие. Мы понимаем по-своему, а ИИ — как-то по-другому.

Геометрия смысла

Нейросеть сама создаёт своё многомерное пространство, используя обнаруженные ею и неизвестные нам закономерности (соотношения) в текстах и данных, на которых мы её обучаем. И в этом гигантском, невообразимом геометрическом пространстве векторов проступают контуры нашего с вами мира.

Да, в это сложно поверить, но просто подумайте об этом. Например, понятно, что векторы условных токенов «собака», «пёс» и «щенок» окажутся в пространстве языковой модели очень близко друг к другу. А вектор слова «телескоп» будет находиться очень далеко от них. В целом, это соответствует, что называется, здравому смыслу.

Поэтому и сами направления в этом пространстве буквально обретают смысл. Пример с токеном «король», который мы уже рассматривали, показывает: простая математическая операция с наборами чисел способна воспроизвести сложную смысловую аналогию — вычли «мужчину», прибавили «женщину» и получили «королеву».

Выглядит так, что в этом пространстве есть определённое направление, вектор, который кодирует идею «смены гендера в контексте монархии». Однако ни что такое «гендер», ни что такое «монархия» — в том виде, как мы их себе образно представляем, — модель, разумеется, не знает[84].

Таким образом, машина, решая задачу перевода слов в числа, не просто кодирует их, а создаёт внутри себя сложнейшую, многомерную карту токенизированного языка, где смысл обретает геометрическую форму.

Смысл условного токена «король» не записан где-то в одном месте этого пространства. Он словно бы «растворён» в тысячах чисел соответствующего вектора и имеет уникальное положение относительно всех других векторов на этой карте.

Именно эти векторы, эти числовые «слепки» смысла и становятся тем сырьём, с которым будут работать более глубокие слои нейронной сети, чтобы в конечном итоге сделать своё предсказание.

В результате обучения вся нейронная сеть превращается в сложнейший навигационный инструмент — это не просто карта, а своего рода «семантический компас».

Теперь, чтобы понять отношения между разными токенами, ей не нужно снова перечитывать всю библиотеку. Ей достаточно произвести простые геометрические операции в этом пространстве: измерить расстояние и вычислить направление.

Большая лингвистическая модель — это, по сути, гигантская логарифмическая линейка, позволяющая рассчитать «семантическую арифметику». Весь хаос нашего языка представлен в современных ИИ упорядоченной геометрией, по которой можно не только путешествовать, но и в которой каждая точка этой системы, рассмотри мы её в отдельности, является квинтэссенцией всех текстов, на которых обучалась модель.

Итак, языковая модель превратила язык в гигантскую, многомерную карту, где каждое слово или токен имеет своё уникальное местоположение. Но прежде чем двигаться дальше, давайте на мгновение остановимся и осознаем масштаб, саму природу этого «пространства смыслов».

Ни один программист не сидит и не расставляет векторы слов вручную. Эта карта рождается сама, в процессе обучения модели на колоссальных, поистине астрономических объёмах текста[85][86].

Модели ChatGPT, Gemini, Claude или Grok «прочитали» практически всю доступную часть интернета — миллионы книг, миллионы миллионов текстов, — объём, для прочтения которого, как говорят, человеку потребовалось бы 2 500 лет в режиме 24/7.

Продираясь через этот океан данных, модель впитывала в себя статистическую тень всей нашей цивилизации. Она научилась не просто словам, а видеть их место в семантическом пространстве. Она «увидела», что слова «кофе» и «чашка» часто появляются вместе, что за «причиной» часто следует «следствие», что стиль научного текста отличается от художественного.

Вся эта сложнейшая паутина человеческих знаний, логики и культуры отпечаталась в её геометрии. И казалось бы, имея такую детальную карту, трудно не предсказать следующее слово. Но здесь мы сталкиваемся с фундаментальной проблемой, которую эта статичная карта решить не может. Это, как вы, наверное, уже догадались, проблема контекста.

Трансформер

Смысл слова — величина непостоянная, он рождается из его окружения. Например, в предложении «Спортсмен натянул тетиву лука» слово «лук» — это оружие, а во фразе «Шеф-повар добавил в суп лук» — это же слово означает уже овощ.

На нашей карте оба этих «лука» представлены одним и тем же вектором, который содержит некий усреднённый, «сырой» смысл. Но для точного предсказания следующего слова машине нужно понять, о каком именно «луке» идёт речь в данном конкретном предложении.

Иными словами, ей нужен механизм, который позволит статичным векторам «посмотреть» друг на друга и динамически уточнить свой смысл на основе словесного окружения.

Вектор «лука» должен «увидеть» рядом слово «тетива» и «сдвинуться» в ту область лингвистического пространства, где находятся «стрелы» и «оружие». В другом предложении тот же вектор должен «увидеть» слова «суп» и «повар» и «сместиться» к «овощам» и «кухне».

Как же справиться с этой «неряшливостью» нашего языка? Именно эту задачу и решает архитектура, которая лежит в сердце всех современных языковых моделей. Именно её называют «трансформер» — та самая буква «Т» в GPT, — и это не просто следующий слой нейросети, а принципиально новый способ обработки информации[87].

Вместо того чтобы обрабатывать слова по очереди, трансформер позволяет модели видеть весь текст сразу. Представьте, что это не конвейер с набором последовательных операций, а круглый стол переговоров. За этим столом сидят все слова (точнее, их векторы) из нашего текста. Их задача — быстро обменяться информацией, чтобы каждый участник понял свою точную роль в общем контексте.

Механизм внимания

Этот процесс коллективного обсуждения и называется «механизмом внимания»[88]. Во время такого «обсуждения» каждый вектор-участник одновременно выполняет три разные роли.

• Запрос — каждый вектор формирует «вопрос» ко всем остальным. Этот вопрос — тоже вектор, который кодирует, какая именно информация ему нужна для уточнения своего смысла. Например, вектор глагола «идёт» в предложении «Человек идёт по дороге» может сформировать запрос, который, по сути, означает: «Кто или что совершает это действие?»

• Ключ — это своего рода визитная карточка, которую каждый вектор «выкладывает на стол». Ключ — тоже вектор, кратко описывающий, какую информацию он может предоставить. Например, вектор слова «человек» предъявит ключ, означающий: «Я — одушевлённое существительное, способное совершать действие», — а вектор слова «дорога»: «Я — место действия».

• Значение — это третье представление вектора: его полная, богатая смысловая информация, которой он готов поделиться с теми, кто «заинтересуется».

Три ключа производят мгновенное сопоставление. Так, например, «запрос» от «идёт» сравнивается со всеми «ключами» за столом, и очевидно, что «человек» окажется ближе к нему, чем «дорога». Степень этого математического совпадения (вычисляемая через операцию скалярного произведения) и становится «весом внимания» — числовым показателем того, насколько сильно один вектор должен «прислушаться» к другому.

В результате вектор «идёт» получает разрешение взять большую порцию «значения» от вектора «человек» и добавляет эту информацию к себе. В результате это уже не абстрактный вектор действия, а вектор, в котором уже «записана» информация о том, что это действие совершается человеком.

И, что трудно представить, этот процесс происходит не последовательно, а параллельно. Каждое слово одновременно формирует свой запрос, и этот запрос одновременно сравнивается со всеми ключами. Это не вежливый диалог, а скорее гул голосов на бирже, где все мгновенно выкрикивают своё предложение, а сделка совершается просто по высшей ставке.

Вот мы с вами и посмотрели на то, как происходит своеобразный «внутренний диалог» элементов системы. Именно ему мы обязаны пониманием контекста — здесь смыслы, возникшие через векторное представление изначальных токенов, обретают контекстуальное понимание. И система приходит к этому результату не за один шаг, а через этот сложный и динамичный процесс взаимного уточнения.

Механизм внимания позволяет векторам слов обменяться информацией и уточнить свой смысл в зависимости от контекста. Но это ещё даже не начало финишной прямой. «Круглый стол переговоров» — лишь первый этап обработки. Чтобы понять, что происходит дальше, давайте представим нашу систему как гигантскую фабрику по производству смысла.

Процесс на этой фабрике состоит из чередующихся циклов: коллективная работа в общих цехах и индивидуальная обработка в специализированных лабораториях. Механизм внимания — это работа в общем цехе. А что происходит дальше? Что представляет собой индивидуальное осмысление?

После того как каждый вектор впитал в себя контекст и обновился, он отправляется на следующий этап — индивидуальную, углублённую обработку. В этой фазе векторы больше не общаются друг с другом, а каждый из них по отдельности проходит через ещё один блок, который называется «многослойный перцептрон».

Многослойный перцептрон

То есть, получив информацию в общем «цехе переговоров», каждый вектор-работник уходит в свою персональную «лабораторию» — многослойный перцептрон, чтобы её осмыслить и обработать. Эта «лаборатория» — небольшая, но очень мощная нейронная сеть из нескольких слоёв, которую можно представить как серию сложных фильтров или детекторов[89][90].

Именно здесь и хранятся выученные моделью закономерности, факты и «правила» о мире, извлечённые из триллионов текстов в процессе обучения. То есть многослойный перцептрон — это, по сути, модель мира, которой пользуется система, чтобы понимать сам мир.

У каждого из нас есть модель мира, хотя мы этого и не осознаём, но если в нашем восприятии что-то перестанет с ней согласовываться, мы точно озадачимся. Например, мы сильно удивимся, если нам повстречается летающий крокодил или человек с тремя головами.

Вы вряд ли осознаёте, что в вашей модели мира есть «запрет» на летающих крокодилов и трёхголовых людей, но он есть. Тогда как бегущего крокодила или человеческое тело без головы, даже если никогда не были свидетелями чего-то подобного, вы вполне можете допустить.

То есть знания в нашей модели мира — это не набор каких-то чётких правил, а скорее некое внутреннее понимание «возможного» и «невозможного». Многослойный перцептрон — это в некотором отношении именно такое «понимание» мира.

Услышав фразу «Шерлок Холмс достал скрипку», наш мозг мгновенно и автоматически «подтягивает» из своей модели мира всё, что у нас связано с этим образом: туманный Лондон, дом на Бейкер-стрит, доктора Ватсона. Эти понятия не были названы, но они «всплывают» и обогащают наше понимание сцены.

Многослойный перцептрон — это механизм, который производит такую же операцию «подтягивания» релевантных знаний для каждого вектора, прошедшего через него[91]. Но важно понимать, что это у ИИ свои ассоциации, он не видит нашей «картинки в голове». Это статистические соответствия, то есть сами наши «модели мира» созданы из совершенно «другого теста».

Мы строим своё понимание через телесный и сенсорный опыт, а также через взаимодействие с другими людьми и обучение языку. Тогда как ИИ строит свои знания о мире из текстовых корреляций, поэтому у него совершенно иная «модель мира».

Так или иначе, работник-вектор, переходя в пространство многомерного перцептрона, обогащается множеством знаний о «возможном» и «невозможном» с точки зрения некого аналога нашей «модели мира», которая есть у данного ИИ.

Например, если на входе вектор сильно напоминает «короля», многослойный перцептрон может добавить к нему признаки «власть», «монархия», «история». Если же слои перцептрона научились распознавать комбинацию признаков «Александр» и «Пушкин» (информация, которую вектор получил благодаря механизму внимания), они могут активироваться и добавить к этому вектору новый, ранее отсутствовавший признак — «поэт».

Таким образом, если механизм внимания — это про то, как связать слова в предложении, то многослойный перцептрон — это про то, как обогатить каждое слово дополнительными знаниями о мире. Это две чередующиеся фазы: сначала общение и погружение в контекст, потом — индивидуальное размышление о том, что бы это могло значить.

Коллективное обсуждение в цехе механизма внимания и последующая обработка в лаборатории многослойного перцептрона — всего лишь один сборочный конвейер на нашей фабрике, один слой. В современных моделях таких «конвейеров» — слоёв, установленных друг за другом, — может быть больше сотни, что стало возможным благодаря прорывам в области глубокого обучения, таким как работы Джеффри Хинтона и его коллег[92].

Каждый вектор, покинув зал заседаний с круглым столом, проходит слой многослойного перцептрона, обогащается дополнительными знаниями и возвращается на общее совещание к своим коллегам. Они снова что-то выкрикивают-обсуждают и расходятся по вторым слоям своих «лабораторий», затем снова собираются, совещаются и снова расходятся…

Они повторяют этот вход-выход слой за слоем, проводя новые и новые раунды своих «переговоров» в контексте и проходя новые же этапы «осмысления» в модели мира. При этом каждый раз они общаются уже не как «сырые» векторы слов-токенов, а как гораздо более сложные, обогащённые контекстом и знаниями сущности.

С каждым новым слоем уровень абстракции растёт:

• на первых слоях векторы могут обсуждать простые синтаксические связи;

• на средних — улавливать сложные семантические роли и метафоры;

• на самых высоких — анализировать общий тон, стиль и даже авторский замысел текста.

Впрочем, и это ещё не всё.

Многоголовое внимание

После того как вы поняли примерную логику самого процесса контекстуального и общего обогащения, просто вообразите, что на каждом слое проводится не один «круглый стол», а десятки одновременно, и каждый — со своей специализацией. Это механизм получил название «многоголовое внимание».

Представьте себе не один общий цех, а огромный конференц-зал, где одновременно работают сотни групп-столов.

• Первая группа обсуждает, какие слова являются подлежащими, а какие — сказуемыми. Вторая ищет, какие местоимения на какие существительные ссылаются. Третья отслеживает причинно-следственные связи. Четвёртая анализирует эмоциональную окраску…

• И в этой логике — сотня параллельных обсуждений с теми же самыми векторами, где результаты собираются вместе, обогащают исходные векторы всей сотней точек зрения (от каждой головы внимания) и только затем отправляются в «лаборатории» многослойного перцептрона.

Представить эту сложность практически невозможно. Но если вы задумаетесь над тем, что происходит в столь грандиозной системе расчётов, то поймёте, что этот процесс — есть ничто иное, как постоянное углубляющееся и расширяющееся понимание.

Всё начинается с общих, поверхностных знаний, а затем они словно бы всё сильнее вворачиваются в контекст ситуации, с которой работает ИИ. Причём сам этот контекст не оторван от «действительности», а постоянно, с каждым новым оборотом, расширяется общими представлениями модели о мире.

Таким образом, механизм трансформера — это реально гигантская, многоуровневая фабрика. Каждый её этаж-слой состоит из огромного конференц-зала, где информация анализируется параллельно с десятков ракурсов, и тысяч индивидуальных лабораторий, где она обогащается знаниями. И таких этажей — огромное множество.

Совершенно грандиозная конструкция! При этом механизм внимания просто связывает, а перцептрон — лишь преобразует. То есть, по существу, это обычные математические операции. Но когда сотни слоёв, каждый из которых оснащён десятками «голов внимания», работают вместе в колоссальном масштабе, на выходе получается нечто, что ведёт себя так, как будто оно понимает смысл.

Мы видим чудо осмысленного диалога, но за ним не стоит никакой «призрак в машине». За ним стоит невероятная сложность: грандиозность архитектуры и масштаб вычислений, которые переходят в принципиально новое качество.

В какой-то момент создателям искусственного интеллекта действительно стало казаться, что для создания более мощного разума нужно лишь наращивать масштаб. «Больше данных, больше параметров, больше слоёв, больше вычислений!» стало девизом в кремниевой долине. В результате появились колоссальные, монолитные нейронные сети, которые и в самом деле обучены на всём доступном материале из интернета.

Однако тут встал вопрос эффективности гигантских языковых моделей. Заставлять нейросеть, состоящую из сотен миллиардов параметров, задействовать всю свою мощь, чтобы ответить на простой вопрос вроде «Который час?» — это всё равно что использовать суперкомпьютер для расчёта сдачи в магазине. Невероятно дорого и медленно.

Вторая проблема в том, что «вся информация из интернета» не является монолитной структурой. Скорее она напоминает Вселенную — с отдельными галактиками, чёрными дырами, млечными путями и звёздными системами, каждая из которых, если приглядеться, обладает своей внутренней логикой.

Возьмите, например, отдельно медицину, историю или квантовую физику. По каждой из этих дисциплин человечество сгенерировало колоссальное количество текстов, но насколько они комплементарны друг другу? Думаю, понятно, что это всё-таки очень разные «галактики».

Третья, ещё более глубокая проблема, — проблема модальностей. Наш мир состоит не только из текстов. Он также полон изображений, звуков, музыки, видео. Монолитная модель, обученная только на текстах, подобна гению, который всю жизнь провёл в библиотеке, не видя и не слыша ничего из внешнего мира. Она может знать всё о слове «закат», но она не имеет ни малейшего представления о том, как он выглядит.

Таким образом, перед инженерами ИИ встал вопрос: как сделать свои творения одновременно и более эффективными, и более разносторонними? Решение, к которому они пришли, поразительно напоминает принцип, который эволюция миллионы лет назад использовала при создании мозга, — принцип функциональной специализации.

Смесь экспертов

Вместо того чтобы делать одного профессора-всезнайку ещё умнее, гораздо эффективнее создать «академию наук» — команду узких специалистов, но с высокой компетентностью в той или иной сфере. Именно по этому пути и пошли создатели архитектуры Mixture of Experts (MoE), или «Смесь экспертов»[93].

Идея проста: вместо одного гигантского и «медленного» блока многослойного перцептрона (нашей «лаборатории знаний») инженеры создали целый ансамбль из нескольких десятков параллельных, но гораздо более компактных и быстрых «экспертов».

Каждый из них в процессе обучения неявно специализируется на своей области «знаний»: один лучше разбирается в программировании, другой — в поэзии, третий — в истории или в медицине.

Когда на этот уровень поступает вектор, специальная маленькая нейросеть-диспетчер мгновенно решает, к каким двум-трём экспертам лучше всего обратиться с этим вопросом. Активируются только эти выбранные специалисты, а все остальные «члены академии» в этот момент отдыхают, не тратя драгоценные вычислительные ресурсы.

Таким образом, узкий круг «экспертов» обрабатывает конкретный вектор и затем объединяет свой результат, чтобы сформировать окончательный, обогащённый ответ. Эта система обладает колоссальным объёмом знаний, но при этом в каждый конкретный момент задействует лишь малую, наиболее релевантную часть своей мощи. Она стала и умнее, и быстрее одновременно.

Интеграция модальностей

Но как решить проблему модальностей? Как научить систему, рождённую в мире текста, понимать мир изображений и звуков?

Для этой цели были созданы мультимодальные модели. У них есть не только основной механизм для работы с текстом, но и отдельные, специально обученные модули-энкодеры, которые умеют переводить другие типы данных — от видео, звука и т. д. — на универсальный язык машины.

Одна модель «смотрит» на изображение (картинку) и разбирает её на небольшие фрагменты-патчи, чтобы превратить каждый в многомерный вектор[94]. Другая модель работает с аудиофайлами или видео — нарезает на короткие отрезки и тоже переводит их в универсальные векторы.

В результате внутри модели, в её гигантском «пространстве смыслов», вектор, представляющий слово «собака», оказывается в одном смысловом «квартале» не только с вектором слова «лаять», но и с векторами фотографий собак и с вектором аудиозаписи собачьего лая.

Таким образом, разные модальности — текст, изображение, звук — в каком-то смысле начинают «говорить» на общем языке векторов[95]. Да, конечно, искусственный интеллект не «видит» и «слышит», но зато решает задачи, как если бы он действительно мог и то, и другое, и многое что ещё.

В результате системы современных ИИ становятся всё более сложными, многофункциональными, распределёнными и гетерогенными. И только после того как запрос прошёл через все эти специализированные департаменты и сложные согласования, система готова к финальному, казалось бы, простому акту своего чуда…

Итак, мы начали с бесчисленного количества текстов, разобрали их на «кирпичики-токены» и превратили каждый из них в многомерный вектор — точку в гигантском смысловом пространстве.

Затем мы построили самую настоящую «фабрику мысли» — архитектуру «трансформера».

• Теперь всё, что мы говорим модели, проходит через каскад слоёв-этажей. На каждом этаже токены из нашего запроса сначала попадали в огромный «конференц-зал» многоголового внимания, где каждый вектор уточнял контекст через переговоры со множеством разных точек зрения.

• Обогащённый этим коллективным обсуждением, каждый вектор отправлялся в свою «индивидуальную лабораторию» — многослойный перцептрон, где он насыщался выученными знаниями о мире, обрастая новыми смысловыми нюансами.

Слой за слоем, итерация за итерацией изначальные, «сырые» векторы слов превращались во всё более сложные, абстрактные и невероятно насыщенные информацией сущности.

И вот, пройдя через все эти горнила — фабрики и лаборатории, мы на выходе последнего слоя имеем некий финальный массив векторов. Что с ним происходит дальше? Как из этого сложнейшего математического объекта снова рождается человеческое слово?

Проклятье декодера

Что ж, теперь в центре нашего внимания оказывается только один вектор — последний в последовательности. Именно он, вобрав в себя всю релевантную информацию, становится ответственным за предсказание и подаётся на последний, выходной механизм — «декодер».

Задача декодера — перевести сложный внутренний язык многомерных векторов обратно на язык слов.

• Сначала декодер берёт этот вектор и с помощью ещё одной математической операции (умножения на специальную матрицу) преобразует его в очень длинный список чисел. Длина этого списка равна размеру всего словаря токенов модели (например, 50 000 чисел). Каждое из этих чисел — это своего рода «оценка» или «рекомендация» для соответствующего токена.

• Затем этот список «оценок» проходит через специальную функцию, которая превращает его в вероятностное распределение. То есть она присваивает каждому из 50 000 токенов свою вероятность появления в данном контексте. Например: «неравенство» — 30 %, «кризис» — 15 %, «долг» — 10 %, «король» — 0,001 % и т. д.

• Наконец, модель делает выбор. Чаще всего она выбирает не самый вероятный токен, а делает случайный выбор из нескольких наиболее вероятных (этот приём называется семплированием и позволяет делать ответы более живыми и менее предсказуемыми)[96].

Допустим, модель выбрала токен «неравенство», и соответствующее слово появляется у вас на экране. А затем… весь этот грандиозный цикл запускается заново. Выбранное слово «неравенство» добавляется к исходному тексту, вся последовательность снова превращается в векторы и отправляется в путешествие по сотне этажей «фабрики мысли», чтобы на выходе предсказать следующее, уже новое, слово.

Теперь, когда мы видим весь процесс целиком, давайте вдумаемся в это… Смотрите, что получается: то слово, которое мы видим на экране, — это лишь крошечная, видимая вершина гигантского айсберга вычислений и смысловых сопоставлений!

Прежде чем сгенерировать одно слово, модель проделала работу, сопоставимую с прочтением и анализом целой библиотеки. Её финальный вектор, из которого родилось это слово, является квинтэссенцией анализа синтаксиса, семантики, стиля, фактов и бесчисленных статистических закономерностей.

Таким образом, в этой одной точке многомерного пространства «сжата» информация, неизмеримо бо́льшая, чем вообще можно себе представить.

Интерпретация

За нашими с вами словами тоже стоят определённые «значения» — те смыслы, которые мы, грубо говоря, вкладываем в свои слова. И да, значения наших слов также невероятно объёмны — это не однозначный референт, а своего рода музыкальный семпл, созданный на основе множества наших прежних опытов, жизненных ситуаций, знаний и т. п.

Ещё выдающийся нейрофизиолог и когнитивный психолог Карл Прибрам предлагал мыслить мозг человека как своего рода голографическую систему[97]. И это очень близко к истине, ведь никакая информация не локализуется в конкретном месте нашего мозга.

В каком-то смысле любая наша мысль — это распределённый по поверхности мозга интерференционный узор. Никакой образ, знание или воспоминание не принадлежит одной нервной клетке или даже нейронной цепи. Нет, это сложные, распределённые эффекты.

Поэтому-то и «смысл» слов у каждого из нас — свой, индивидуальный. Мы пользуемся вовсе не формальными «значениями» слов из толковых словарей, а переживаем соответствующие смыслы своим, так сказать, существом. Каков мозг — таковы и смыслы.

Так что под одним и тем же словом каждый из нас подразумевает что-то своё. Не мудрено — ведь у нас банально разные мозги. К тому же значения наших слов постоянно меняются — в зависимости от нашего актуального состояния, недавнего опыта, обстоятельств самого высказывания и т. п.

В общем, тут трудно не заметить сходства между тем, как мыслит наш мозг, и тем, как это делает цифровая нейронная сеть. Есть, правда, одно существенное отличие, которое нам следует осознать:

• если наши смыслы-значения основываются, прежде всего, на нашем, прямо скажем, ограниченном личном опыте и очень зависят от, так сказать, нашего настроения,

• то вот смыслы-значения, лежащие за словами, которые выдаёт в своих ответах ИИ, «вытекают» из буквально всего его фундаментального знания — бесчисленных корреляций внутри модели.

Но можем ли мы это заметить? Вряд ли. Даже в общении с людьми мы склонны интерпретировать их высказывания на свой лад. Сплошь и рядом мы вкладываем в слова наших собеседников те смыслы и значения, о которых они, возможно, и не подозревают.

Странно ли в таком случае, что и ответы ИИ могут казаться нам не слишком «глубокими»? Отчасти это, конечно, связано с тем, что сам наш запрос был общим и поверхностным. Но куда большее значение имеет то, насколько мы способны осознать связь между нашим запросом и ответом системы.

Если бы мы понимали, как наш запрос разворачивается в модели ИИ, как он направляет её рассуждения, по какому исследовательскому треку они двигаются, а в ответе видели тот массив знаний, который она перелопатила, то, вероятно, наше общение с ИИ могло бы стать куда более осмысленным…

Это, как мне кажется, фундаментальная проблема нашего диалога с ИИ. Мы видим на выходе, например, слово «неравенство», и понимаем его так, как привыкли, — через призму нашего собственного опыта, наших знаний и убеждений. Мы вкладываем в это слово свой смысл.

Но какое именно «понимание» стоит за этим словом у самой модели? Какая именно комбинация из тысяч смысловых атрибутов в её финальном векторе привела к этому выбору? Мы этого не видим и даже не пытаемся осознать. Перед нами лишь итоговый, «округлённый» до человеческого языка и неизбежно искажённый нашей интерпретацией результат.

Это похоже на то, как мы смотрим на картину великого художника. Мы видим образ, который вызывает у нас какие-то чувства и ассоциации. Но мы не видим всего того сложнейшего мира переживаний, воспоминаний, технических поисков и философских идей, который «сжался» в сознании художника в том или ином мазке.

Так и здесь. Каждое слово, которое генерирует ИИ, — это проекция невероятно сложного внутреннего состояния на плоский экран нашего языка. И мы никогда не можем быть уверены, что наше понимание этой проекции совпадает с тем глубинным «смыслом», который её породил.

Мы общаемся не с самой моделью, а лишь с её тенью, отброшенной на стену нашего собственного языка. Но да, общие принципы, в сущности, весьма просты: вся система работает как машина предсказаний, её знание распределено по всей структуре, у неё нет центра, она приходит к результату через рекурсивный диалог своих частей, а её «понимание» — это эмерджентный эффект масштаба и сложности.

Можно ли это назвать «мышлением» и «пониманием»? Чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно, наверное, понять то, чем являются наши с вами «мышление» и «понимание».

Давайте оглянемся на пройденный путь. Мы увидели, как слова, лишившись своей привычной формы, были разобраны на «кирпичики-токены» и погружены в гигантское математическое пространство, где сам смысл обрёл геометрическую форму.

Мы осмотрели цеха исполинской «фабрики мысли» — архитектуру трансформера. Посидели за «круглыми столами» огромных конференц-залов многоэтажного небоскрёба и заглянули в тихие «лаборатории» перцептрона, где каждый из векторов обогащается знанием о мире.

Мы увидели, как этот цикл, повторённый сотни раз в каждой из сотен «голов внимания», превращает простые токены в невероятно сложные, многомерные сущности. А в конце этой сборочной линии нас ждёт одно-единственное слово, рождённое этим титаническим вычислительным процессом.

Архитектура искусственного интеллекта поражает. Впрочем, наша цель не в том, чтобы досконально в ней разобраться, а в том, чтобы понять особенность этого нового — иного — цифрового разума. Чем его понимание отличается от нашего? И можно ли вообще считать его «разумом»? И, надо сказать, мы в этом тоже продвинулись…

Во-первых, мы обнаружили, что «смысл» — это не наша эксклюзивная привилегия, а фундаментальное свойство структуры.

Да, конечно, наши собственные смыслы — специфически человеческие и личные — принадлежат только нам, каждому из нас в отдельности.

Однако мы могли убедиться, что ИИ, оперируя лишь математикой отношений, построил свою собственную, нечеловеческую геометрию смысла. ИИ использует вычисленный «смысл» — холодный, безличный, структурный. Но всё же это именно он, пусть и взятый в кавычки.

Во-вторых, мы увидели, что «разум» — это не сущность, а процесс (возможно, даже побочный эффект).

Мы искали «призрак в машине», но не нашли ничего, кроме грандиозной механики. Осмысленный ответ рождается не из единого центра «я», а из гула безличных вычислений, из рекурсивного диалога безличных частей. В каком-то смысле это очень напоминает нас самих, поскольку и наше хвалёное «я» — лишь постфактум рассказанный миф.

В-третьих, стало понятно, что на фоне ИИ наши индивидуальные знания и опыт чрезвычайно ограничены.

Наше понимание любого термина или слова соткано из случайных, по существу, нитей памяти о реальных жизненных ситуациях. Тогда как «понимание» ИИ, пусть и статистическое, «вытекает» из продуктов всей человеческой цивилизации.

Тут, естественно, возникает неудобный вопрос: чьё «понимание» на самом деле шире и, не исключено, объективнее? Наше, обусловленное ограниченным образованием, искажённое личными травмами и капризами настроения, или знание ИИ, выведенное из коллективного бессознательного миллионов текстов?

И наконец, в-четвёртых, мы обнаружили, что текстовые ответы ИИ содержат «понимание», которое мы не в силах понять.

ИИ работает не со словами, а с весами, тогда как формулирует свой ответ в словах. То есть мы не общаемся с самой моделью, а скорее с языковой тенью, которую она отбрасывает в ответ на наш запрос.

Но разве не то же самое происходит между людьми? В самом деле, чтобы нас понять, надо быть нами, и потому каждое «сознание» — будь то биологическое или цифровое — это наглухо закрытая изнутри комната. Слова же — лишь условные сигналы, которые мы просовываем под дверь, надеясь, что по ту сторону их расшифруют правильно.

ИИ не создавал этой проблемы, он лишь высветил её с безжалостной ясностью. Да и в целом, изучая эту грандиозную систему, мы, по сути, посмотрелись в «чёрное зеркало»…

Если всё, что мы приписывали исключительно человеку — язык, смысл, логику, — потенциально возможно воспроизвести через геометрию, диалог и масштаб, то что же тогда остаётся у нас? Что же такое наше мышление и понимание на самом деле?

Что если ответ скрывается не в архитектуре, а в том самом «умвельте» — в той реальности, в которой эта архитектура существует? Тогда нам следует на время забыть о холодной логике кремния и обратиться к тёплой, хаотичной и парадоксальной материи нашего собственного мозга.

Тут, вероятно, нужен какой-то дисклеймер… Дело в том, что в своё время я написал книгу «Машина мышления», в которой подробно рассказал об устройстве нашего разума[98]. Само её название недвусмысленно намекает на то, что наш с вами разум тоже в каком-то смысле машинный. Да, на биологической основе, но это не меняет сути дела.

Но давайте сейчас вместе в этом убедимся: заглянем в механизмы работы нашего собственного мозга и попытаемся найти там то, что мы гордо именуем «пониманием» и «мышлением». И начнём не с учебников по нейробиологии, а с нашего собственного, непосредственного опыта — с феноменологии нашего с вами мышления.

Давайте попробуем понять, как мы ощущаем в себе движение мысли…

Мы редко говорим: «Сейчас я буду конструировать мысль, исходя из своего понимания». И даже если мы так скажем, то после этого мы не станем выписывать какие-то свои понимания, чтобы затем сложить их в новую мысль. Нет, мы занырнём куда-то «внутрь своей головы» и начнём мысленно перебирать какие-то образы, представления, идеи, примеры и т. п.

Страдательный залог

Впрочем, чаще всего происходит вообще по-другому — неслучайно для обозначения своего мышления мы используем формулировки в страдательном залоге.

• «Мне пришла в голову мысль…» — говорим мы, словно бы мысль была где-то вовне и просто решила зайти к нам в гости, навестить.

• «Меня осенило!» — знаменитая «эврика» или «ага-эффект». Словно мы блуждали в потёмках, а свет мысли пронзил нас «свыше».

• «Знаешь, до меня только что дошло…» — тоже характерная конструкция, которая буквально утверждает, что мысль нас догнала. Где-то ходила-бродила, а затем настигла нас.

Есть, впрочем, и примеры обратной направленности.

• «Я не могу выбросить эту мысль из головы» — словно бы речь идёт о каком-то живом существе, которое захватило наше ментальное пространство.

• «Ложка нашлась, а осадок остался», — говорим мы, демонстрируя свою неспособность убрать мысль, если она встряла нам в голову.

• Наконец, знаменитый дзен-коан с предложением «не думать о розовом слоне»: мы намеренно стараемся о чём-то не думать, а оно думается в нас само собой.

Что бы это могло значить? Если мы мыслим осознанно, от своего «я», то почему находимся в таком зависимом, подчинённом положении к тому, что происходит в нашем пространстве мыслей?

Сам наш язык, укоренённые в нём словоформы, по сути, изобличают тот факт, что мы не столько авторы своих мыслей, сколько их свидетели или даже реципиенты. То есть мышление — это процесс, который происходит скорее с нами, чем нами создаётся.

Думаю, что каждый может в этом убедиться на собственном опыте: да, вы думаете о чём-то, но мысли приходят к вам откуда-то.

Представим, что вы бьётесь над какой-то сложной задачей — прикидываете и так и сяк, перебираете варианты, а потом просто отбрасываете её и переключаетесь на что-то другое. Например, идёте гулять с собакой, принимаете душ или, предположим, засыпаете.

Затем, именно в момент, когда вы меньше всего этого ожидаете, решение вдруг вспыхивает в сознании — ясное и цельное. То есть вы озадачили свой мозг, и затем, когда ваше сознание переключилось на что-то другое, он нашёл ответ. «Сварил», как говорят в таких случаях, «мысль».

Мышление под капотом

Великий математик Анри Пуанкаре педантично описал феномен «бессознательного мышления» в своей работе «Математическое творчество»[99]. В частности, он рассказывает, как несколько дней он настойчиво бился над решением сложной математической задачи, но решение «пришло» спонтанно, когда он меньше всего думал о ней — буквально в момент, когда он заносил ногу на ступеньку омнибуса после горной прогулки в компании друзей. Мысль пришла сама.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Мы ведь имеем дело с материальным объектом — мозгом, состоящим из 86 миллиардов нейронов. Каждый из этих нейронов — это сложнейший биологический «транзистор», соединённый с тысячами других в гигантскую, невообразимо сложную сеть[100][101].

В этой системе, где ежесекундно происходят триллионы электрохимических операций, просто нет места для «слов», которыми, как нам кажется, мы думаем. Само наше «понимание», как мы уже выяснили, не находится где-то в гипотетическом пространстве идей и не содержится в словах, которыми мы пытаемся его объяснить.

Наше «понимание» — это те самые — конкретные, физически существующие — нейронные ансамбли, которые были сформированы в мозге всем нашим предыдущим опытом. Когда мы узнаём лицо знакомого, активируется одна серия ансамблей. Когда ведём машину — другая, а когда решаем математическую задачу — третья.

И этот процесс происходит на всех уровнях нашей психики. Всё, с чем мы имеем дело, — это не отражение реальности, а продукт работы нашего мозга. Мир не входит к нам в голову через глаза и уши. Его картинка продуцируется внутренними настройками и фильтрами мозга в ответ на поток сенсорных сигналов — фотонов, звуковых волн, молекул.

Картинка, которую вы видите перед собой, — это модель, созданная вашей зрительной корой. Звук — это не какое-то внешнее «звучание», а такой способ обработки воздушных колебаний слуховым анализатором. Даже наше ощущение собственного тела — это модель, конструируемая мозгом. Мы живём не в реальности, а внутри построенного нашим мозгом симулятора реальности.

Теперь давайте соединим эти две идеи: если всё наше восприятие — это продукт бессознательной работы мозга, то почему с нашими мыслями должно быть как-то иначе?

Мысль, которая «приходит сама», — это не мистика. Это тот самый момент, когда результат сложнейшей, параллельной, подсознательной работы гигантской нейронной сети нашего мозга дозревает и выходит, так сказать, на поверхность сознания.

Именно это «откровение», проходящее как бы изнутри нас самих, Сократ в своё время называл «даймоном». Впрочем, за этого «даймона» его, как известно, и судили — мол, изобретает новых богов…

Но конечно, ни Сократ, ни Пуанкаре не имели в виду какое-то реальное «божественное присутствие», они просто хорошо ощущали в себе работу собственной дефолт-системы мозга, той — самой масштабной — нейронной сети, которая и выполняет роль того самого «трансформера» в ИИ, только на биологическом субстрате[102][103].

Мы мыслим не словами, а специфическими нейробиологическими «токенами» («интеллектуальными объектами») — пазлами имеющихся у нас знаний. И именно дефолт-система мозга является той нейронной сетью, в которой они, многократно и разными способами пересобираясь, наконец складываются в некое новое единство.

Этот новый интеллектуальный объект, собранный на подсознательном уровне из множества нейрофизиологических «векторов», нами и осознаётся как «созревшая» или «пришедшая нам на ум» мысль (за процесс осознания, как я уже много раз рассказывал, отвечает другая базовая нейронная сеть нашего мозга — центральная исполнительная).

Не мы лично, как сознательные субъекты, «подумали» эту мысль. Это наша «машина мышления» завершила очередной вычислительный цикл и выдала такой результат. Может, удачный, а может быть и нет, но это уже другой разговор.

Важно понять, что в нашем мозге, кроме наблюдаемого сознания, есть ещё и фактический сервер — нейрофизиологический «трансформер» — мышление.

Мы привыкли считать себя хозяевами своей жизни. Но даже первый шаг вглубь себя заставляет задуматься: не являемся ли и мы гостями в огромном, гудящем дворце нашего мозга? Что если нам на деле позволено видеть лишь то, что происходит в его тронном зале? В то вре-мя как вся реальная жизнь кипит в бесчисленных коридорах, лабораториях и тайных комнатах, куда нашему сознательному «я» вход воспрещён…

Как же работают эти базовые нейронные сети, которые умудряются «думать» за нас? Что это за процесс, происходящий в глубинах какой-то автономной, неподконтрольной нам системы? Как это работает?

Мы привыкли мыслить в категориях иерархии. Поэтому если мы видим перед собой сложную систему, то начинаем искать, где в ней находится руководитель — генерал, командующий армией, или директор, управляющий заводом. Кто здесь «главный», который принимает все решения?

Но в нашем мозге нет ни «царя», ни «главного командного пункта». В нём вообще нет единого центра, где принимаются все решения. И лучшая метафора этого феномена — муравейник.

Муравейник мозга

Муравейник — чудо инженерной мысли и социальной организации. Тысячи, а то и миллионы существ действуют с поразительной слаженностью. Одни строят сложные подземные галереи, другие — заботятся о потомстве, третьи — добывают пищу, четвёртые — защищают колонию от врагов. Весь муравейник функционирует как единый, разумный суперорганизм.

Но где у этого суперорганизма мозг? Где тот «главный муравей», который отдаёт приказы? Его нет. Королева-матка — не правитель, а лишь репродуктивная машина. Во всей этой сложной, постоянно изменяющейся системе нет никакого единого плана, центрального звена, никаких чертежей, никакой иерархии командования.

«Разумное» поведение всей системы рождается из простых локальных взаимодействий множества отдельных «агентов» — муравьёв. Каждый отдельный муравей, конечно, не гений. Он не знает и не понимает общей задачи, а лишь следует простым правилам, реагирует на химические сигналы (феромоны), оставленные его собратьями.

Но из суммы этих миллионов примитивных локальных взаимодействий эмерджентно — то есть как бы «из ничего» — возникает сложный организм и глобальный порядок. Разум муравейника находится не в отдельном муравье, а в самой системе их взаимодействий[104][105].

И наш мозг работает так же: 86 миллиардов отдельных «агентов» — нейронов, ни один из которых не обладает ни разумом, ни сознанием. Нейроны просто реагируют на сигналы друг друга, которые передаются, правда, не феромонами, как у муравьёв, а нейромедиаторами.

Но из суммы этих миллиардов локальных электрохимических «перешёптываний» рождается нечто фантастическое: наши мысли, чувства, воспоминания и само наше «я». Наш разум — это не свойство какого-то главного, «царского» нейрона, а эмерджентное свойство всей этой гигантской самоорганизующейся сети.

Этот принцип децентрализации — важнейший ключ для понимания мышления. Мы мыслим не потому, что кто-то «главный» в нашей голове отдал приказ: «Думать!» Нет, как и в любой сложной системе, внутренние процессы мозга обеспечиваются динамикой отношений между его функциональными блоками.

Огромные армии наших нейронов — «муравьёв» — представлены дивизиями, полками и боевыми расчётами — от крупномасштабной нейронной сети до кортикальной колонки, — и каждое подразделение в соответствии со своей специализацией слепо выполняет свою часть работы[106].

Современная нейронаука выделяет в нашем мозге десятки крупномасштабных нейронных сетей — «армий»[107]. Но для того чтобы облегчить понимание, я обычно останавливаюсь на трёх главных, постоянно взаимодействующих и конкурирующих друг с другом.

Базовые нейронные сети

Центральная исполнительная сеть (ЦИС) отвечает за то, что мы осознаём. Как правило, она активируется, когда мы сталкиваемся с задачей, под которую у нас нет готового решения, а надо прямо сейчас его найти. Допустим, нам нужно что-то сосчитать, разобраться в инструкции к новому гаджету или оценить предлагаемый вариант решения нашей проблемы.

ЦИС оперирует планами, целями и логикой, отвечает за контроль сознательных решений и подавление ненужных импульсов. Когда вы заставляете себя встать утром на пробежку, хотя всё ваше существо этому противится, — это работа ЦИС[108]. Именно с деятельностью этой сети мы и ассоциируем наше «я», нашу личность, нашу силу воли.

Сеть выявления значимости (СВЗ) — «служба безопасности». Именно её активность определяет, с чем мы столкнулись и на какую задачу нам нужно направить своё драгоценное внимание[109]. Это неутомимый «дежурный», который постоянно на посту и сканирует обстановку, причём как внутри, так и снаружи.

Резкий звук за окном, внезапная боль в боку, ваше имя, прозвучавшее в гуле толпы, — всё это сигналы, которые улавливает СВЗ. Она как бы кричит: «Внимание! Вот это важно!» — и заставляет вас обернуться на звук сирены или почувствовать приступ голода. Без этой «службы мониторинга» наш сознательный разум был бы слеп и глух к требованиям реальности.

Дефолт-система мозга (ДСМ) — наши с вами интеллектуальные производственные мощности. Используются эти мощности, впрочем, по умолчанию (по дефолту), когда мы не заняты никакой конкретной внешней задачей. Состояние, характерное для активности ДСМ, принято называть «блужданием»[110].

Когда вы едете в автобусе и бездумно смотрите в окно, когда стоите под душем или просто лежите на диване, ваша ЦИС отдыхает. Но мозг не выключается. Наоборот, в этот момент на полную мощность начинает работать ДСМ.

• Она «переваривает» прошлое: прокручивает недавние события, извлекая из них уроки и связывая их с давними воспоминаниями.

• Она моделирует будущее: представляет возможные сценарии развития событий, проигрывает предстоящие разговоры и социальные взаимодействия.

• Она думает о нас самих и о других: пытается понять мотивы людей, анализирует наши отношения, формирует нашу автобиографию.

Именно в глубинах этой сети, работающей «под капотом» нашего сознания, и рождаются те самые инсайты, творческие идеи и неожиданные решения, которые затем «приходят нам в голову». Вот почему дефолт-система — это нейрофизиологический субстрат «даймона» Сократа: генератор мыслей, который работает без нашего сознательного контроля.

Само наше ментальное состояние в любой момент — это результат динамического взаимодействия и даже конкуренции между этими тремя сетями. Сознательное «я» (ЦИС) — лишь один из трёх игроков, который к тому же бо́льшую часть времени находится в тени гигантской подсознательной работы дефолт-системы.

Вот откуда берутся «случайные» мысли и почему самые гениальные идеи приходят тогда, когда мы их совсем не ждём… Впрочем, и не самые гениальные наши идеи тоже приходят в сознание из ДСМ. Потому что сама по себе ДСМ — лишь нейронная сеть, а вот то, что она производит, зависит от того, на каком материале мы её постоянно тренируем.

Тренировка нейронных сетей

Если мы потребляем достаточно сложный и содержательный контент:

• сеть выявления значимости создаёт в нас состояние озадаченности (сосредоточенности и внутреннего вопрошания);

• центральная исполнительная сеть пытается разобрать этот материал на отдельные модули (по сути, токенизирует информацию до состояния отдельных интеллектуальных объектов);

• дефолт-система работает с этими интеллектуальными объектами, которые собирает в новые мысли, отвечающие на вопросы нашей внутренней озадаченности.

Если наша голова забита всякой ерундой, то и «варить» дефолт-система будет эту ерунду, а результаты будут соответствующими. Вот почему мы, оказавшись в мире примитивного контента из соцсетей и подсев на «дешёвый дофамин», стали массово глупеть.

Это было вполне предсказуемо, о чём я со своей стороны всячески предупреждал. Но если раньше мои объяснения нарастающей «информационной псевдодебильности» осознавались лишь теми, кто мог их понять, то теперь подошли и объективные данные — наше системное оглупление проявилось в статистических показателях.

• Результаты PISA по чтению и математике достигли пика около 2012 года и с тех пор снижаются[111] — на протяжении всего XX века показатели росли, но стоило соцсетям войти в нашу жизнь, и они пошли вниз.

• Продолжительность фокусировки внимания на одной экранной задаче упала с 2,5 минут в 2004 году до 47 секунд в 2022-м[112] — и можно лишь догадываться, что за эти секунды мы успеваем осмыслить (видимо, близко к «ничего»).

• 20 % взрослых в развитых странах функционально неграмотны — не могут найти логическую ошибку в простом тексте или выполнить многошаговую инструкцию[113].

Сейчас, по мере внедрения ИИ, ситуация только ухудшается. Например, специалисты, полагающиеся на помощь ИИ, теряют свои профессиональные навыки быстрее и не замечают этого, сохраняя высокую уверенность в своей экспертизе[114]. Особенно яркий пример — исследование, которое было проведено в MIT Media Lab под руководством Натальи Косминой[115].

Участники были разделены на три группы: одни выполняли задачи исключительно своим умом; другие — использовали поисковые системы (типа Google) для помощи; третьи — пользовались ChatGPT. Во всех группах проводилась фиксация работы мозга методами электроэнцефалографии, что позволило увидеть следующее:

• в первой группе активность нейронных сетей была максимальной и распределённой между различными отделами мозга;

• пользователи, прибегавшие к использованию поисковых систем, показали умеренную вовлечённость различных отделов мозга;

• а пользователи ChatGPT отобразили самую слабую связность — то есть их мозг буквально не включал дефолт-систему, чтобы выполнить задание.

Проще говоря, у тех, кто полагался только на свой мозг, нейронные сети были самыми мощными и распределёнными — их мозг работал в полную силу, связывая разные области. Пользователи поисковиков — на среднем уровне, а GPT-группа — с самой слабой связностью, как будто мозг «выключился» и делегировал всё модели (см. рис. 2).

Рис. 2. Активность мозга при решении задач с использованием ChatGPT, интернет-поиска и самостоятельно (показана красными и жёлтыми линиями)

Несмотря на то что участники эксперимента, которые использовали GPT, спустя небольшое время, в отличие от других групп, уже даже не могли вспомнить, что за задание они выполняли, они были уверены, что справились с ним отлично. Это наглядно показывает, насколько легко мы отдаём свою интеллектуальную функцию на аутсорс и насколько это может серьёзно сказаться на наших интеллектуальных способностях.

Нейронные сети нашего мозга — это динамические структуры, которые находятся в хорошей форме, только если они регулярно «проворачиваются», тренируются. Когда же этого не происходит, нейронные связи (синапсы), образующие эти сети, дегенерируют или полностью исчезают. То есть наша — живая — «фабрика мысли» должна постоянно работать на полную мощность, чтобы не терять своей функциональности.

Но вернёмся к общим принципам работы нашей «фабрики мысли», ведь базовые нейронные сети — это уже верхнеуровневые структуры нашей расчётной модели. Они, в свою очередь, покоятся на трёх китах, точнее на трёх парах китов. Для объяснения этих внутримозговых отношений я использовал в книге «Машина мышления» метафору калейдоскопа.

Калейдоскоп — детская игрушка, которая состоит из тубуса, сформированного шестью зеркалами, образующими в разрезе шестиугольник. Одним концом эти зеркала упираются в полупрозрачный контейнер, в котором находятся цветные стекляшки, а другой конец позволяет заглянуть внутрь этого зеркального коридора.

Вращение калейдоскопа приводит в движение цветные стекляшки, а ребёнок видит в глазок трубы невероятно красивые, причудливые и потрясающие симметричные картинки. Впрочем, их симметричность, что так завораживает, обусловлена не положением стекляшек в контейнере, а их зеркальными отражениями от стенок калейдоскопа.

Наш мозг — это в каком-то смысле такой калейдоскоп. Все данные, с которыми мы имеем дело, обрабатываются его «зеркалами» — верхним, нижним, правым, левым, передним и задним. Всякая наша мысль, любое наше решение и чувство — это не продукт работы какого-то одного зеркала, а тот уникальный, неповторимый узор, который возникает в точке их пересечения.

Ось желания — это самый древний и самый фундаментальный диалог, который идёт в нашей голове.

• «Нижнее зеркало» — наша глубинная, «животная» природа. Это подкорковые структуры, лимбическая система — мир базовых инстинктов и потребностей.

Любая информация, которая попадает в поле зрения этого «зеркала», интерпретируется в нём с точки зрения наших базовых эволюционных настроек — базовых биологических потребностей (выживание, социальность, продолжение рода) — и получает соответствующий знак (удовольствие/дискомфорт, доминирование/подчинение, влечение/согласие).

• «Верхнее зеркало» — это корковые структуры, которые создают модель мира, в котором мы с вами живём, и принимают решения, как нам в рамках этой модели действовать.

Этому способствуют усвоенные нами в процессе воспитания знания, нормы и правила, ценности и запреты. То есть та же самая информация, попав на это «зеркало», приобретает совсем другое значение, обусловленное нашим жизненным опытом, обучением, системами представлений и т. д.

В каком-то смысле вся наша жизнь — это арена борьбы этих двух оценок-интерпретаций. Допустим, «нижнее зеркало» видит что-то съестное и тянет нас полакомиться, а «верхнее зеркало» в тот же самый момент воспринимает лакомство как угрозу фигуре. При этом сексуальная привлекательность фигуры, в свою очередь, интересует половой инстинкт «нижнее зеркало».

Проще говоря, мы находимся в постоянном внутреннем диалоге: то ли нам полакомиться, то ли сдержаться? И идёт перевзвешивание — чего же мы больше хотим: гастрономического счастья сейчас или близости с предметом сексуального интереса в будущем? Разумеется, ответ зависит от множества других привходящих факторов, которые, в свою очередь, тоже застревают между «верхним» и «нижним» зеркалами.

И чтобы эта система справилась и смогла принять решение, нам нужна дополнительная информация. Она-то и формируется в процессе обработки данных в двух других парах мозговых зеркал: одна пара отвечает за «ось времени», вторая — за «ось логики-ощущений».

Ось времени — это тоже диалог, но на сей раз в нём обсуждается опыт, который у нас есть, и те ожидания, которые у нас появляются.

• «Заднее зеркало» — это задние отделы коры, наши гигантские архивы памяти. Это хранилище опыта, знаний, умений, воспоминаний. Впрочем, хранятся они не как книги в библиотеке — скорее это взвесь из отдельных фрагментов, которые собираются в те или иные образы в зависимости от ситуации.

То же лакомство и та же сексуальная привлекательность способны активизировать в «заднем зеркале» разные воспоминания-переживания — может быть, о вкусе и удовольствии, а может быть, о фрустрации и обиде из-за расставания с партнёром.

• «Переднее зеркало» — это наши лобные доли, по сути, наш «орган будущего». Здесь мы всегда забегаем вперёд и пытаемся осмыслить последствия. Вот почему «переднему зеркалу» так важно смотреться в «заднее» — чтобы использовать «кирпичики» из взвеси воспоминаний для своих прогнозов и ожиданий.

Именно здесь лакомство и сексуальная привлекательность сопоставляются с учётом рисков и потенциальных выгод. И многое, как мы уже поняли, будет зависеть от того, как именно сейчас информация о лакомстве и лишних килограммах была отражена в «заднем зеркале».

Таким образом, наше настоящее — это не точка на временной шкале, а этот момент между «до» («заднее зеркало») и «после» («переднее зеркало»). Это момент зависания, когда решение ещё не принято. Отражения прошлого из «заднего зеркала» сталкиваются с проекциями нашего будущего — из «переднего зеркала».

Какое решение выиграет? Это уже зависит от дискуссии, которая разворачивается в отражениях третьей пары мозговых «зеркал».

Ось логики-ощущений — это третий параллельный диалог между последней парой «зеркал», где одна и та же информация обрабатывается двумя разными способами: логическим и ощущенчески-интуитивным.

• «Правое зеркало» — правое полушарие, наш интуитивный, целостный, невербальный разум. Он мыслит образами, метафорами, контекстами. Он «схватывает» ситуацию целиком, не разбирая её на части.

Всякое решение, которое вы принимаете, опирается на внутреннее ощущение того, как надо и как вам лучше. Вы не осознаёте, «почему именно так», но правое полушарие, будучи неязыковым, и не пытается рационализировать — оно видит как видит.

• «Левое зеркало» — левое полушарие, наш аналитический, логический, языковой разум. В этом зеркале информация представлена в виде понятий, которые подчиняются определённой логике, которой это полушарие обучается в процессе всего нашего взросления.

Именно это полушарие навешивает слова-ярлыки, выстраивает причинно-следственные связи и следует усвоенным правилам. Ему трудно понять подход «правого зеркала», поэтому часто мы зависаем в состоянии, когда «вроде логично, но что-то не так».

Опять-таки одна и та же информация (про те же лакомство и привлекательность) совершенно по-разному звучит в двух этих зеркалах. «Левое зеркало» настаивает на понятиях «диеты», «калорий», «ответственности в отношениях», а «правое зеркало» говорит о том, как было бы приятно и то, и другое — и полакомиться, и остаться при этом стройным и красивым (что, как мы понимаем, не очень логично, а потому «левому зеркалу» всегда есть что на это ответить).

Конечно, эта модель представляет собой некоторое упрощение, но она достаточно ясно отражает суть происходящего — одна и та же информация в нашем мозге одновременно интерпретируется и оценивается разными способами, получая, таким образом, тот или иной «вес» (значимость).

Но этот вес не статичен — он постоянно меняется: само это «взвешивание» происходит не в стерильной лаборатории, а в динамичном ментальном пространстве.

• Каждое движение лишь усиливает этот ураган, который втягивает в себя новые и новые «кирпичики» воспоминаний, актуализированные «желания», «образы будущего», «интуитивные ощущения» и «рациональные правила».

• Каждый из этих новых элементов (интеллектуальных объектов) оказывается между шестью «зеркалами мозга» и точно так же подвергается в них реинтерпретации, перевзвешиванию с учётом общей драматургии в этот момент.

• При этом сам процесс ещё и зависает в динамике трёх базовых нейронных сетей — ЦИС, СВЗ и ДСМ: что сейчас актуально, в каком состоянии находится дефолт-система, какую загрузку испытывает центральная исполнительная сеть.

Естественным образом возникает вопрос: а каким образом финализируется решение? Есть ли в мозге какой-то финальный цензор-рецензент, принимающий решение? И ответ, к сожалению, будет тем же: никакого финального жеста в самом мозге нет.

Но у всякой доминанты, как нам объяснял ещё Алексей Алексеевич Ухтомский, есть два конца — эндогенный или экзогенный[116].

• Экзогенный конец — это когда нас подталкивают к переходу хода внешние обстоятельства (то есть что-то происходит, что делает доминантной какую-то другую нашу потребность).

• Эндогенный конец — это когда потребность, лежащая в основе всей возникшей суеты, оказывается удовлетворена, а потому мозг переключается на следующую игру.

Блистательный Дэниел Деннет назвал этот эффект «прославлением»[117]. В его подходе наш мозг, «состоящий из роботов, сделанных из роботов», постоянно порождает новые и новые «наброски» (варианты решения, оценки и т. п.). А потом просто что-то случается, и вся эта взвесь «набросков», образно говоря, «выпадает в осадок».

И лишь один-единственный «набросок» из всех «прославляется». Какой именно? Тот, которому в этот момент посчастливилось оказаться «сверху». То есть финальное решение выбирается почти рандомно, хотя и из множества потенциально возможных, уже как-то проработанных вариантов.

Всё это, как вы можете заметить, очень напоминает тот механизм, когда трансформер выталкивает в окно чата не то слово, которое набрало больший «вес», а с некоторым смещением — не первое, а какое-то из числа возможных вариантов и почти случайным образом.

Таким образом, любая наша мысль, любое наше чувство, ощущение, состояние — всё это продукт сложным образом организованного хаоса. И да, в контейнере калейдоскопа всегда царит беспорядок, однако зеркала тубуса всегда превращают свечение цветных стекляшек в гармоничное изображение.

Нам даже в голову не приходит, что за этой невероятной, почти логической структурой на деле происходит самый настоящий бардак.

Можно было бы, конечно, удивиться этой, как кажется, надуманной сложности. Зачем нужны столь масштабные расчёты по любому, даже самому незначительному поводу — например, брать с собой сегодня зонт или не брать? Но ведь и такой незначительный вопрос запустит тот самый калейдоскоп, причём со всей представленной нами динамикой…

Ответов на этот вопрос несколько, но ни один, как я полагаю, нас не обрадует.

• Во-первых, такая избыточная нагрузка на вычислительные мощности объясняется долгим и извилистым эволюционным путём, который прошла нервная система от ланцетника до человекообразных приматов, — в результате возникло много лишних колен, от которых теперь не избавиться.

• Во-вторых, сама эволюция руководствуется не принципом экономии, а эффективностью — ей главное, чтобы работало, и неважно, какой ценой. Из сотни яиц, что откладывают морские черепахи и крокодилы, до половозрелого возраста доживёт трое малышей. Так что эволюции к расточительности не привыкать.

• В-третьих, эволюция в принципе всегда поощряет изменчивость, а поскольку мы находимся на высших её этажах, то, наверное, не нужно удивляться, что изменчивости нам с вами отмерено с запасом — именно благодаря ей мы и отстроили всю эту огромную и слегка безумную цивилизацию.

Поэтому главный вопрос даже не в том, почему мы так странно «думаем», а в том, зачем мы вообще это делаем? Ответ, конечно, лежит на поверхности — в основе всё та же эволюция, которая использует нас как контейнеры для производства генов, что, как мы знаем благодаря «Эгоистичному гену» Ричарда Докинза, является её главной целью.

Но какую роль в этом странном спектакле играет именно нервная система?

Современная нейронаука отвечает на этот вопрос предельно просто: основная задача мозга — это постоянное, не прекращающееся ни на секунду предсказание будущего. Причём речь не идёт о предсказании какого-то абстрактного будущего — мол, когда-нибудь, — а того, что конкретно в ближайший момент с нами будет происходить.

Да, мы привыкли думать, что наш мозг — это приёмник информации, который смиренно ждёт сигналов от внешнего мира, а получив — прилежно обрабатывает. Всё выглядит так, что реальность как-то воздействует на наши органы чувств, а мы что-то ощущаем — свет попадает в глаза, и мы его «видим», звук достигает ушей, и мы его «слышим» и т. д. Но эта модель в корне неверна.

На самом деле, как мы уже выяснили благодаря Карлу Фристону и идее «предиктивного кодирования», наш мозг работает с точностью до наоборот: он не ждёт, он действует на опережение.

Опираясь на весь свой прошлый опыт, мозг непрерывно, каждую миллисекунду генерирует предсказание — какой будет реальность в следующий момент. И только потом он сравнивает это своё предсказание с реальным сенсорным сигналом.

Это, конечно, кажется абсурдом. Но задумайтесь, сколько бы мозгу — этой неповоротливой нейронной машине — потребовалось времени, чтобы:

• создать образ того, что происходит в окружающем нас мире;

• оценить это в соответствии с нашими потребностями;

• принять на этом основании некое решение;

• а затем создать программу его реализации и осуществить?

Ну да, требуется достаточно много времени, за которое нас хищник съест, добыча убежит, дерево придавит, машина собьёт и т. д. и т. п. Так что, будем честны, этого времени у нас просто нет. И что делать?

Надо не «ждать милости от природы», как когда-то говорили, а работать на опережение, то есть просчитывать наиболее вероятные варианты и свою реакцию заранее. Вот этим наш мозг и занимается — причём весь, целиком.

Бо́льшую часть времени мы, конечно, этого не замечаем: мир, с которым мы имеем дело, достаточно стабилен, а потому и предсказания нашего мозга, как правило, точны.

• Вы идёте по своей квартире в темноте, не натыкаясь на мебель. Почему? Потому что ваш мозг построил точную модель комнаты и предсказывает, где окажется ваша нога в следующий момент.

• Вы пьёте утренний кофе, и его вкус кажется вам совершенно обычным. Почему? Потому что мозг предсказал именно этот вкус, и реальность совпала с прогнозом.

99 % нашей жизни проходит в режиме этого гладкого бессознательного автопилота. Мы живём не столько в реальном мире, сколько дремлем внутри постоянно самосбывающегося прогноза.

А когда же мы «просыпаемся» от этого забытия? В тот самый момент, когда прогноз не срабатывает — реальность оказывается не такой, как предсказывал наш мозг.

Представьте, вы спускаетесь по знакомой лестнице и делаете шаг на последнюю ступеньку, но её там нет — вы ошиблись в расчётах. В этот момент ваше тело пронзает резкое неприятное чувство — смесь удивления, тревоги, не говоря уже о резкой потере равновесия.

Это и есть сигнал об ошибке предсказания. В этот миг в вашем мозге срабатывает «сигнализация» (в частности, передняя поясная кора и вся сеть выявления значимости). Автопилот отключается, и сознание, которое до этого дремало, экстренно вызывается на капитанский мостик с криком: «Что такое?!»

Именно так Иван Петрович Павлов и назвал в своё время соответствующий рефлекс — «рефлекс „Что такое?“». А другой наш великий соотечественник Лев Семёнович Выготский метко заметил: «Мысль начинается там, где мы наталкиваемся на препятствие».

Причём этот механизм предсказания и ошибок распространяется не только на внешний мир. Как показывает нейробиолог Лиза Фельдман Барретт, наши эмоции — это, по сути, та же система в действии, но направленная внутрь[118]. Мозг постоянно предсказывает внутреннее состояние нашего тела, а то, что мы называем чувством страха или гнева, — это, через симпатоадреналовый комплекс, система мобилизации для решения обнаруженной «ошибки предсказания».

Так что да — очнувшись от забытья своих автоматизмов, мы начинаем, что называется, «шевелить мозгами». Столкнувшись с рассогласованием между своим прогнозом и реальностью, наш мозг вынужден срочно обновить свою модель. Дефолт-система и центральная исполнительная сеть начинают лихорадочно «подтягивать болты»: «Так, наша модель лестницы оказалась неверной. Нужно внести поправки, найти решение, восстановить предсказуемость».

Как только новая, скорректированная модель построена — вы поняли, с чем связана ошибка, и восстановили равновесие, — система снова переходит в энергосберегающий режим автопилота.

И этот механизм работает на всех уровнях психики.

• Восприятие — вы видите краем глаза что-то похожее на змею, и мозг мгновенно генерирует предсказание: «Опасность!» Лишь потом, получив более чёткий сигнал, он исправляет ошибку: «Это просто верёвка».

• Общение — вы ожидаете от друга дружелюбной улыбки, но замечаете хмурый взгляд. Сигнал ошибки! Что случилось?! Ваша модель требует немедленного пересмотра и создания какой-то объяснительной модели.

• Действие — вы подставляете к кулеру чашку, чтобы заварить чай, но вдруг ощущаете, что кружка не нагревается. Вы отдёргиваете чашку и понимаете, что кулер не подключён к сети и горячей воды вам не видать. То есть снова сигнал об ошибке предсказания заставил вас скорректировать действие.

Наше восприятие, таким образом, — это не объективная «фотография» мира, а её предсказательная модель. Или, как говорит знаменитый нейробиолог Анил Сет, «контро-лируемая галлюцинация»[119]. Мозг постоянно «галлюцинирует» наиболее вероятную реальность и лишь слегка корректирует эту «галлюцинацию» с помощью сигналов от органов чувств.

А теперь давайте сделаем шаг назад… Помните, мы удивлялись, что вся колоссальная работа искусственного интеллекта сводится к одной задаче — предсказанию следующего слова? Что ж, как оказалось, в этом нет ничего удивительного. Наш собственный, биологический разум построен на том же самом фундаментальном принципе.

Наш мозг — точно такая же «машина предсказаний», только предсказывает не следующий токен в тексте, а следующий момент реальности во всём его мультимодальном богатстве.

Так что между кремниевой и биологической машинами гораздо больше общего, чем мы могли представить: обе они пытаются заглянуть в будущее, и обе они по-настоящему «включаются» лишь тогда, когда их предсказания не сбываются.

Вполне очевидно, что большое значение имеет то, на каких данных обучаются наши «машины мышления». Мы полагаем, что мы учимся в школе и в институте, а остальное время — «просто живём». Но это, конечно, большое заблуждение. Реальное обучение наш мозг получает в фактической реальности, а не заучивая абстрактные теории.

И если последние, как правило, представлены в нашем сознании в виде чётко прописанных конструкций (недаром же мы столько просидели за учебниками!), то с основным массивом знаний, сформированным на реальном жизненном опыте, ситуация принципиально иная.

Мы воспринимаем наши воспоминания как своего рода ментальные видеозаписи. Нам кажется, что где-то в глубинах нашего мозга хранятся точные, неизменные «файлы» о ключевых событиях нашей жизни. И когда мы что-то «вспоминаем», мы как будто нажимаем на «Play» и просматриваем эту запись. Наше чувство собственного «я», наша автобиография, строится на вере в подлинность этого архива.

Но данная модель, как и модель мозга-приёмника, — лишь удобная фикция. В мозге нет «центрального хранилища данных». Нет «жёсткого диска» с файлами воспоминаний, наша память — это не воспроизведение архивных файлов, а полноценная реконструкция, созданная из тех самых «кирпичиков», о которых мы с вами уже говорили.

В целом вся наша память — это что-то вроде огромного конструктора Lego: зрительные образы, звуки, эмоции, ощущения, внутренние состояния, смысловые связки, понятия, слова и т. п. И каждый такой «кирпичик» лежит в разных отделах коры головного мозга, которые специализируются на обработке именно такого типа «кирпичей» (интеллектуальных объектов).

Когда нам нужно что-то «вспомнить», наш мозг запускает обратный процесс: он не ищет «готовый файл», а воссоздаёт, реконструирует воспоминание заново, собирая его из разрозненных «кирпичиков».

Вполне очевидно, что такая сборка никак не может быть абсолютно точной. Каждый акт воспоминания — это, по сути, творческий акт. Наш мозг всегда собирает новый пазл и при этом неизбежно:

• теряет какие-то детали, а если чего-то не хватает, то он, по сути, заполняет пробелы наиболее вероятными предположениями;

• кроме того, к воспоминаниям добавляется нечто новое, поскольку сам мозг за это время изменился и находится в определённом психологическом настрое;

• наконец, он искажает контекст — мы можем легко «склеить» детали разных событий просто потому, что они оказались близки друг к другу по ассоциации.

Знаменитые эксперименты психолога Элизабет Лофтус наглядно демонстрируют, что людям можно с лёгкостью «внушить» ложные воспоминания — например, о том, что в детстве они потерялись в торговом центре или что их покусала злая собака, даже если ничего подобного с ними не происходило[120].

Наш мозг, если правильно его подготовить, с лёгкостью берёт предложенные ему «кирпичики» (ведь что-то подобное уже находится в его хранилище данных) и встраивает их в свою автобиографию, создавая совершенно новое, но ощущаемое как подлинное, «воспоминание».

Иллюзия единства нашего знания — это именно иллюзия. Наш мозг постоянно пересобирает не только воспоминания, но и свои знания, убеждения, понимания. И всякий раз он делает это «по случаю», в зависимости от текущего контекста и задачи.

В нас нет никакого стабильного, монолитного «знания», но лишь динамический процесс его постоянной реконструкции.

А теперь давайте сделаем шаг назад и снова обратимся к искусственному интеллекту. Мы часто слышим, что ИИ не способен на подлинное творчество, потому что он не создаёт «ничего нового», а лишь рекомбинирует то, что уже было в его обучающих данных.

То есть ИИ не может претендовать на «творческий гений», если берёт уже существующие «векторы» и «эмбеддинги». Он, считаем мы, лишь комбинирует уже известные данные и закономерности, созданные людьми.

Однако сами эти «векторы» и «эмбеддинги», как мы уже выяснили, являются новыми и другими «смыслами». Но главное даже не в этом… Главное в том, что наш собственный мозг делает в точности то же самое!

Всё наше «творчество», наши «инсайты», как и наши «воспоминания», — всё это продукты сложной комбинаторики. Мозг использует «кирпичики» нашего, как я его называю, Neuro-Lego (интеллектуальные объекты, сформированные насмотренностью, начитанностью и т. п.) в соответствии с культурным кодом, который точно так же прошит нейронными связами в нашем мозге.

Мы не создаём творческие объекты или произведения искусства на пустом месте. По сути, это всегда интеллектуальный объект, в котором воплощаются наши знания, результаты обучения и вообще опыт жизни в культурном пространстве. Последний же, очевидно, был создан не на-ми, а до нас.

Проще говоря, наш мозг — точно такая же сложная модель, содержащая в себе структуры данных, которые были произведены кем-то до нас, а мы лишь с разной степенью оригинальности их рекомбинируем. По сути, всё наше «внутреннее содержание» — это отражение надличностной ткани культуры.

Вовсе не случайно композиторы, художники и писатели учатся у своих авторитетов, принадлежат к той или иной творческой «школе», «направлению», «стилю» или «традиции». Уже слишком давно ни одно искусство, не говоря уже о науках, не начиналось с чистого листа.

Как и у ИИ, наши «знания» и «воспоминания» не лежат в конкретном «файле». Они распределены по всей сети синаптических связей. Память — это не то, что у нас есть, а то, что наш мозг делает, и это «делание» всегда творческий акт реконструкции и рекомбинации. Разница лишь в материале, из которого сделаны изначальные «кирпичики».

Давайте теперь соберём все части воедино и посмотрим на процесс рождения человеческой мысли в целом. Да, мы привыкли отождествлять своё мышление с внутренней речью, с бормотанием слов в нашей голове. Нам кажется, что мы думаем словами.

Но всё, что мы узнали о мозге, свидетельствует об обратном. Этот словесный поток — не само мышление, а лишь его поверхностный, частный и весьма неточный отблеск.

Тогда как подлинное мышление происходит гораздо глубже — в подсознательных цехах «фабрики» нашего мозга, где сам язык существует лишь как механизм аппроксимации — помогает нашим разрозненным ощущениям-переживаниям образовывать сложные смысловые иерархии.

От озадаченности к пониманию

Само наше рассуждение начинается с некоего «затруднения» или «запроса» — озадаченности, когда наш прогноз, автоматически созданный нашим мозгом, не совпал с сигналами от фактической реальности.

Причём этой реальностью может быть и внешний вызов — внезапная трудность, сложная задача — или внутренний импульс — чувство неуверенности, смутное беспокойство или, например, какое-то любопытство.

Так или иначе в мозге включается сеть выявления значимости (срабатывает рефлекс «Что такое?»). Мозг лишается возможности действовать в соответствии с предсказанным автоматизмом и начинает судорожно перебирать варианты реагирования.

Мозг пытается закрыть брешь неопределённости какими-то, находящимися «рядом», подручными автоматизмами. И если это не срабатывает, в дело включается центральная исполнительная сеть.

Задача ЦИС — определить главное и существенное, разъять ситуацию на отдельные блоки, с каждым из которых потенциально можно работать. Этот быстрый анализ — попытка как-то определить происходящее и сформировать запрос в более медленную сеть, в дефолт-систему мозга.

Дефолт-система мозга значительно более медлительная, потому что оперирует не единицами интеллектуальных объектов, а многими десятками. Так что, получив запрос, она начинает актуализировать в себе «кирпичики» (интеллектуальные объекты), которые позволяют перевзвесить полученную от ЦИС информацию.

Как правило, сначала ДСМ пытается применить что-то из своих уже хорошо разработанных эвристик — ищет смысловые «чанки», чтобы применить решение из имеющегося у неё стандартного когнитивного меню.

Этот механизм срабатывает, когда, например, реагируя на рассказ собеседника, кто-то говорит: «Кстати, у меня тоже была такая ситуация…» То есть произошло «узнавание» схемы ситуации и предпринимается попытка заменить непонятное чем-то уже известным.

Но если найти подходящий вариант во время такой спешной рекогносцировки на местности не получается, ДСМ переходит к детальной обработке полученных от ЦИС «элементов» (интеллектуальных объектов).

Это существенно более длительный и сложный процесс, во время которого в ДСМ по ассоциативным связям собираются близкие к стимулу — интеллектуальным объектам из ЦИС — интеллектуальные объекты ДСМ (ощущения, переживания, фрагменты воспоминаний, внутренние убеждения и установки и т. п.).

Это действительно колоссальная подсознательная работа — миллиарды нейронов вступают в рекурсивный диалог:

• из «нижнего зеркала» — то есть от наших подкорковых структур — приходит информация об эмоциональной оценке ситуации и об актуализированных данным событием потребностях;

• «верхнее зеркало», в свою очередь, ведёт совещание между задними отделами, которые подтаскивают релевантные знания, и передними, которые пытаются сформировать новый прогноз будущих событий;

• при этом правое полушарие сообщает левому о своих интуитивных предчувствиях, а левое полушарие пытается воспользоваться языковыми маркерами и установить причинно-следственные связи.

Возникает челночное движение перевзвешивания:

• одна и та же информация по-разному интерпретируется разными «зеркалами мозга»;

• уже в таком, изменённом виде она поступает на другие «зеркала» мозга и снова в них реинтерпретируется;

• после чего уже этот «набросок» снова поступает на общий «круглый стол» этого большого совещания.

И так — множество итераций и переходов хода, на каждом из которых в «обсуждение» вовлекаются новые и новые интеллектуальные объекты («кирпичики», детали конструктора Neuro-Lego): обрывки воспоминаний, образов, мыслей, представлений, ощущений и т. п.

В результате сама дефолт-система буквально загружается релевантным контентом — теми интеллектуальными объектами, из которых она сможет «сварить», произвести какое-то своё понимание и в связи с этим предложить возможное решение.

От понимания к решению

Это абсолютно децентрализованный, распределённый процесс, в котором нет ни привычной нам логики, ни слов. Это чисто интуитивная «геометрия смысла», которая тем лучше, чем качественнее натренирована наша дефолт-система мозга и чем больше данных (интеллектуальных объектов) она способна вовлечь в формирование потенциального решения.

Вся эта сложная, даже хаотичная на первый взгляд динамика, порождённая внутренним вопрошанием, начинает — подсознательно — складываться в более мощный интеллектуальный объект, который уже и обеспечивает успешное решение.

В «калейдоскопе» мозга, где все «зеркала» решают свои задачи, возникает своего рода «резкость» — то есть складывается более-менее устойчивый, гармоничный узор.

На нейронном уровне это «складывание» означает, что одна из конкурирующих коалиций нейронов («доминант») победила, набрав наибольшие «вес» и «славу».

На уровне внутреннего чувства мы испытываем что-то вроде инсайта, или озарения, что свидетельствует о том, что в дефолт-системе «сварился» интеллектуальный объект, соответствующий ожиданиям центральной исполнительной сети.

Он-то и протискивается в достаточно узкий коридор осознания. В сознании словно бы вспыхивает целостное понимание, которое мы уже знаем как «ответ», хотя ещё и не можем полноценно выразить.

Но тут в дело вступает языковой центр, который превращает этот сложный, многомерный, невербальный инсайт в достаточно грубую, линейную и последовательную цепочку слов — с искажениями, утратой нюансов и неизбежными упрощениями.

Речевой центр работает как машинистка, которая пытается превратить в связный текст заметки учёного, оставленные им на салфетке.

Можно сказать, что мы наблюдаем реализацию знаменитой формулы Льва Семёновича Выготского из его легендарной книги «Мышление и речь»: «облака мысли», гонимые «ветрами мотивов», проливаются «дождём слов»[121].

Мышление в мозге — это подсознательный, децентрализованный, рекурсивный и предсказательный процесс. Его финальный продукт — это целостное, невербальное понимание-инсайт.

И лишь постфактум наш языковой аппарат пытается «навесить» на этот инсайт словесные ярлыки, облечь этот инсайт в слова. Мы не думаем словами, поскольку сама мысль рождается до слов. А это, мягко говоря, чрезвычайно близко тем процессам, которые мы описывали при анализе современного ИИ.

Итак, мышление нашего мозга — то, как он «думает», — устроено совсем не так, как нам интуитивно кажется. В нём нет единого центра, который «понимает», нет царского нейрона, управляющего остальными. Вместо этого миллиарды клеток, взаимодействуя друг с другом, создают то, что мы называем мышлением.

Здесь работает та же логика, что и у искусственного интеллекта: мозг постоянно предсказывает то, что произойдёт дальше, и корректирует себя, когда ошибка предсказания становится значимой и требует пере-сборки ответа.

Таким образом, в основе нашего мышления, как и «мышления» ИИ, — не гипотетическая глубина, а огромный масштаб и бесконечное уточнение, не чёткое знание, а динамика предсказания и обратные связи от реальности.

С другой стороны, мы видим и отличие между этими двумя типами разума.

• Наши предсказания вплетены в телесность и заряжены эмоциональными оценками — так что мы вовсе не просто так подозреваем у себя «глубину» понимания, ведь это телесная метафора, привычная для нашей культуры.

• Для ИИ «глубина» — это количество: количество связей и отношений, количество операций и система рассуждений. Для нас это выглядит как плоскость, но эта «плоскость» несопоставима с нашей по масштабу внутренней консистентности.

• Результаты нашего мышления обусловлены чрезвычайно ограниченным объёмом личных наших знаний и культурными фреймами — что, очевидно, делает наши расчётные механизмы мышления «субъективными», «тенденциозными», «частными».

• ИИ воспроизводит эти качества, потому что отвечает на наши запросы, которые содержат в себе и то, и другое, и третье. Но объективные возможности ИИ совершенно иные — вопрос в том, как нам их актуализировать, учитывая наши собственные ограничения.

Мозг не только вычисляет, он чувствует, реагирует, проживает. Его архитектура встроена в жизнь. Да, и наш разум, и разум машины рождаются из предсказаний, но вот миры, в которых они разворачивают свои предсказания, радикально различны. Наш мир состоит из плоти, эмоций, личной истории. Их мир — это векторы, статистика, вероятность. Две архитектуры, два ландшафта, две формы мысли.

И это ставит нас перед вопросом: если оба «думают» без центра, но так по-разному, что тогда означает само слово «мышление»?

Мы посмотрели на то, как производят свои «высказывания» две машины мышления — кремниевая машина искусственного интеллекта и человеческий мозг. На первый взгляд они кажутся двумя совершенно разными вселенными, но, несмотря на все очевидные различия, они, как оказывается, работают по одним и тем же принципам:

• обе системы являются машинами предсказаний;

• в обеих «знание-понимание» распределено по всей структуре;

• обе порождают сложность через рекурсивный диалог своих частей;

• каждая имеет отдельные структуры для реализации разных задач;

• в обеих «понимание» — это эмерджентный эффект масштаба.

Иными словами, хотя ландшафты этих двух миров и различаются, глубинная логика их внутренней архитектуры обнаруживает фундаментальное соответствие. Но можем ли мы, основываясь на этом, говорить, что за столь отличными феноменами, как человеческий мозг и искусственный интеллект, скрывается одно и то же «понимание»?

Взрослых настолько забавляет, как ребёнок объясняет какие-то сложные понятия, что часто именно такие моменты становятся частью семейных юмористических шоу. Ведущий спрашивает ребёнка, что он думает о том или ином расхожем понятии — например, что такое любовь, чем занимаются его родители или зачем детям ходить в школу, — и ответы детей неизменно вызывают комический эффект. Почему?

Всё дело в том, что ребёнок пользуется, как их назвал в своё время Лев Семёнович Выготский, «житейскими понятиями» — то есть понятиями, которые он составил на основе своего небольшого ещё жизненного опыта. Тогда как мы с вами — взрослые — пользуемся уже «истинными понятиями», или, если быть точнее, «понятийным мышлением».

Понятийное мышление отличается от детского — «житейского» — мышления теми структурами, которыми оно оперирует. Ребёнок оперирует конкретными образами и ситуативными связями, случайными представлениями.

В основе же понятийного мышления лежат абстрактные, обобщённые, структурированные понятия. Эти понятия «отражают объективную сущность предметов и явлений, их внутренние, закономерные связи и место в иерархической системе знаний».

Чтобы понять всю глубину этого определения, давайте взглянем на отдельные характеристики понятийного мышления.

1. Абстрактность

Понятийное мышление не базируется на случайных, частных и внешних признаках объектов — например, цвета, размер, форма и т. д., — а выделяет их сущностные характеристики. Именно эти сущностные характеристики позволяют нам относить разные предметы к тем или иным группам и классам.

Например, и простуда — болезнь, и аллергия — тоже болезнь. Но может быть ещё и тупая травма, инфаркт, астигматизм, шизофрения — и всё это «в обобщённом и отвлечённом виде» болезни.

Внешние отличия огромны, но по сути это заболевания, которые проходят, что называется, по врачебному ведомству, что их и объединяет. Ребёнку понять это трудно, а взрослый вряд ли ошибётся.

2. Опосредованность

Понятийное мышление — это не прямое отражение реальности («что вижу, то пою»), как, например, восприятие. Нет, оно всегда опосредовано какими-то культурными знаками, и в первую очередь, конечно, словом.

Слово-понятие — это, по сути, термин, и он выступает как инструмент мысли. Такое понятие — это не просто звук или идея, оно содержит в себе накопленный обществом опыт и знания о данном явлении.

Мы мыслим не вещами, а их словесными, знаковыми «заместителями». Когда вы спрашиваете, нет ли тут стула, чтобы присесть, вы не ждёте, что вам предложат какой-то определённый стул. Достаточно, чтобы вам предложили предмет, который обладает сущностным свойством стула.

Когда же ребёнок требует игрушку, он ожидает определённую игрушку и будет сильно раздосадован, если мы не угадаем, какую именно игрушку он имел в виду.

3. Иерархичность

При этом все «истинные понятия» нашего языка всегда включены в систему, которую Л. С. Выготский называл «пирамидой понятий». То есть каждое понятие определяется через его родо-видовые отношения: оно подчинено более общему, родовому понятию.

Например, «сосна» — это «хвойное дерево», а «хвойное дерево» относится к «деревьям», а «деревья» относятся к «растениям», а «растения» — к «живому». При этом «сосны», в свою очередь, бывают «обыкновенными», «кедровыми», «горными» и т. д.

Эта систематичность обеспечивает логическую стройность, непротиворечивость и позволяет делать осмысленные — дедуктивные и индуктивные — выводы.

4. Осознанность

В отличие от интуитивных догадок или ассоциативных вспышек, понятийное мышление — это процесс осо-знанный и управляемый. То есть человек может отследить ход своей мысли, обосновать свои выводы, сознательно выбрать нужный способ анализа и применить его к задаче.

Понятийное мышление — это не просто способность думать, но и думать о том, как ты думаешь, то есть предполагает интеллектуальную рефлексию.

Дети мыслят, так сказать, потоком: сейчас одни идеи у них в голове, через минуту — уже другие. Попробуй их вернуть к их собственной мысли, и станет понятно, что её уже и след простыл.

5. Объективность

Наконец, понятийное мышление стремится отразить объективные, реальные законы и связи, существующие в мире, а не субъективные, эмоциональные или ситуативные впечатления человека.

Оно оперирует объективными классификациями (например, «хищники», «травоядные»), а не субъективными («страшные звери», «милые зверушки»).

То есть объективность требует от нас подняться над нашими субъективными ощущениями и представлениями, чтобы согласиться с общими принципами.

Допустим, ребёнку сложно понять, что грибы, которые он собирал с родителями в лесу, не относятся к царству растений. Они же и растут, да ещё в лесу, где всё сплошь «растения». Но нет, объективно грибы — это грибы.

Допонятийное мышление

Думаю, что этих объяснений вполне достаточно, чтобы согласиться с тем, что наши мысли в 5–6 лет и то, как мы мыслим теперь, — это совершенно разные способы мышления.

По сути, вся школа — это приобщение ребёнка к специфической логике взрослого языка, где за каждым словом скрывается тот референт (тот смысл), который соответствует словоупотреблению данного понятия в конкретной культуре.

Ребёнок же — как и мы с вами в нашем детстве — мыслит, мягко говоря, не строго. Детское, допонятийное мышление является:

• наглядно-образным — то есть оперирует не понятия-ми, а образами и представлениями;

• ситуативно-функциональным — то есть объединяет предметы не по сущностному сходству, а по использованию их в одной ситуации (например, «кастрюля» и «суп», потому что в кастрюле варят суп);

• ассоциативным — связывает предметы и явления по смежности, сходству или контрасту на основе личного опыта (например, «снег» и «холод»);

• «вербализмом», как говорил Л. С. Выготский, — то есть мышлением без понимания системных связей и сути (ребёнок может выучить определение, но не понимать на деле, что оно в действительности нам сообщает)[122];

• комбинаторным (псевдопонятийным) — то есть оперирует формальными правилами и отношениями, но не различает существенные и несущественные признаки в объективной реальности.

Конечно, для обеспечения глубокого понимания учебного материала, а не его зубрёжки, для систематизации знаний, чтобы набор фактов складывался в стройную картину мира, нам необходимо было сформировать в себе способность к понятийному мышлению.

Понятийное мышление

В свою очередь, понятийное мышление позволяет нам переносить определённые знания и умения из одной области в другую, является основой для критического мышления, так как позволяет видеть логические противоречия и необоснованность суждений.

Наконец, именно понятийное мышление даёт нам возможность прогнозировать события и планировать деятельность.

Таким образом, понятийное мышление не является врождённым и не созревает биологически. Эта способность формируется у ребёнка постепенно — по мере воспитания и образования в культурной среде.

Соответствующий навык проходит через ряд этапов, и ключевым здесь является усвоение «научных понятий», которые изначально даются нам в систематическом виде. Например, с детского сада нас учат отличать «живое» и «неживое», но и то, и то называть «природой». В школе нас научат, что «живое» представлено «флорой» и «фауной», а в старших классах всё это объединит понятие «экология».

Да, понятийное мышление развивается на основе «житейских» (спонтанных) понятий, которые мы просто вы-хватываем из речи взрослых. Но далее эта словесная форма должна наполниться новым, принципиально иным содержанием, которое встроит его в систему понятий.

Житейские понятия поднимаются как бы «снизу вверх» — из нашего личного, наивного детского опыта в мир более общих представлений. А вот «научные понятия» (термины, которые описывают и жизнь, и различные её сферы) усваиваются нами «сверху вниз» — то есть целенаправленно и системно даются ребёнку взрослым.

Далее сами «научные понятия» (и соответствующий им способ мышления) структурируют и поднимают житейские понятия на более высокий уровень абстракции, систематизируют их.

Как показывают исследования, именно понятийное мышление обеспечивает память, свойственную взрос-лым — то есть логически выстроенную и структурную (вовсе не случайно мы так плохо помним своё детство). Кроме того, понятийное мышление позволяет нам целенаправленно фиксировать своё внимание на том, что «требует нашего внимания», а не просто на том, что «привлекло наше внимание».

Спросите любого родителя или учителя, что ребёнку понять сложнее: кто такой «жук» или что такое «насекомое»?

• «Жук» — это часть его летнего опыта, конкретное, живое существо, которое можно поймать в банку. С ним всё понятно.

• Слово «насекомое» ребёнок может знать, но как понятие не сможет его определить и правильно его использовать.

То есть понятие «насекомое» — это и слово из житейского словаря, и научный термин из учебника биологии, специальная категория, которая определяется набором специальных критериев.

В мире личного опыта понимание строится «снизу вверх» благодаря конкретным встречам ребёнка с реальностью. Такого рода знания интуитивны, ситуативны и невероятно прочны в практическом применении. Однако ребёнок почти не осознаёт их. Он, как объясняет Л. С. Выготский, пользуется ими, но не владеет ими.

Два мира — две системы

Мир школьного обучения — это другое: здесь знания приходят «сверху вниз» в виде готовых определений и как система понятий. Мир понятийного мышления — это мир осознанности и логики. Ребёнок учится не просто пользоваться понятиями, а оперировать ими по опре-делённым алгоритмам.

Понятийное мышление встраивает каждое слово-термин в искусственно созданную иерархию, что позволяет видеть определённые связи и отношения там, где раньше были лишь разрозненные факты.

Именно на границе этих двух миров, в их постоянном столкновении и взаимодействии и рождается наше зрелое, взрослое мышление.

Чтобы проверить свою гипотезу, Л. С. Выготский и его ученица Жозефина Шиф поставили невероятно изящный эксперимент. Они предложили школьникам закончить несколько предложений, оборванных на союзе «потому что».

Этот союз, как ключ, должен был открыть дверь в логику детского мышления, показать, как ребёнок выстраивает причинно-следственные связи.

Исследователи разделили неоконченные ещё предложения на две группы, каждая из которых обращалась к совершенно разным пластам детского опыта.

Начнём с первой группы задач, которые были взяты прямо из жизни: описывали простые, наглядные, многократно пережитые ребёнком ситуации. Например: «Мальчик упал с велосипеда, потому что…»

Казалось бы, что может быть проще, чем ответить на такой вопрос? Любой взрослый мгновенно набросает десяток логичных причин: «…потому что он не умел кататься», «…потому что наехал на камень», «…потому что у велосипеда сломался руль». Все эти объяснения указывают на причину, которая, возможно, предшествовала падению.

Но то, как отвечали дети, озадачило исследователей. Вместо того чтобы искать причину в прошлом, их мысль устремлялась в будущее, к последствиям события. Типичные ответы школьников младших классов звучали так: «…потому что он сломал ногу», «…потому что его отвезли в больницу», «…потому что он теперь не пойдёт гулять».

Вдумайтесь в эту логику. Ребёнок не нарушает грамматику, его фраза звучит вроде бы складно. Но нелепо: надо объяснить причину падения, а дети описывают то, что случилось после него. Почему так происходит?

Дело в том, что ребёнок не может вырваться из плена конкретного, наглядного образа, который всплыл в его воображении. Он не думает о том, о чём его спрашивают, — он видит образ и начинает генерировать возможные варианты развития событий: вот мальчик, вот велосипед, вот сломанная нога, а вот больница.

Это не логическая цепочка, а скорее кадры из фильма. Как пишет сам Л. С. Выготский: мышление ребёнка «вязнет» в богатстве и хаосе реального опыта.

Для допонятийного мышления падение, сломанная нога и больница — это части одного целостного, нерасчленённого события. Выделить из этого клубка одну-единственную абстрактную «причину» оказывается для него непосильной задачей — он мыслит не «логикой», а «ситуацией».

Перейдём ко второй группе незаконченных предложений. В неё вошли те, которые ребёнок уже встречал в рамках своих школьных уроков по обществоведению — то есть из мира абстрактных, «книжных» знаний, полученных во время учёбы. Например: «В СССР можно вести плановое хозяйство, потому что…»

Казалось бы, ответить на этот вопрос куда сложнее, чем объяснить, почему мальчик упал с велосипеда… Но здесь ситуация переворачивалась с ног на голову: ребёнок, который только что путался в простой истории с велосипедом, вдруг демонстрировал удивительную логическую стройность.

Ответы были чёткими и абстрактными: «…потому что в СССР нет частной собственности и все заводы и фабрики принадлежат государству». И в этих ответах нет ничего лишнего, нет наглядных картинок.

Ребёнок не рассказывает о том, как капитан крутит штурвал или как рабочие стоят у станка. Он оперирует чистыми связями между понятиями, которые он усвоил на уроке. Именно поэтому он точно выделяет абстрактную причину и формулирует её в виде логического закона.

Эксперимент Выготского — Шиф вскрыл фундаментальный парадокс:

• когда мышление ребёнка опирается на его собственный, богатый житейский опыт, оно оказывается слабым, ситуативным и нелогичным;

• когда же мышление оперирует абстрактными, «безжизненными» школьными знаниями, оно становится на удивление структурированным и логичным.

В чём же суть этого парадокса? Почему ребёнок, который только что уверенно рассуждал о сложных социально-экономических формациях, вдруг пасует в ситуации элементарной, казалось бы, истории с велосипедом?

Кажется, будто внутри его головы живут два разных мыслителя: один — юный теоретик, а другой — сбитый с толку практик. Но давайте посмотрим, как это работает, на простом примере.

Брат брата

Что такое «брат» для ребёнка? Это не строчка из словаря и не клетка в генеалогическом древе, а живой, иногда приятный, а иногда и невыносимый реальный опыт. «Брат» — это Федя, который отбирает игрушки; тот, с кем можно построить крепость из подушек; это смех, ссоры и общие секреты.

Понятие «брат» для ребёнка насквозь пропитано конкретикой, оно буквально соткано из сотен реальных ситуаций, эмоций и взаимодействий. В этом его невероятная сила.

В своей жизненной среде, в контексте реальных отношений ребёнок оперирует этим понятием виртуозно и безошибочно. Он точно знает, как вести себя с братом, чего от него ждать и как на него повлиять. Его понимание здесь действенное, воплощённое.

Но давайте попробуем теперь вытащить это понятие из жизненной среды и поместим его под свет прожектора формальной логики.

Попросите ребёнка дать определение: «Кто такой брат?» В ответ вы, скорее всего, услышите: «Это Федя». Ребёнок укажет вам на конкретный предмет своего опыта, но не на абстрактную категорию. Для него понятие ещё не отделилось от вещи.

Мы, впрочем, можем задать вопрос чуть хитрее, как это и делали психологи школы Л. С. Выготского…

Спросите мальчика Петю, у которого есть брат Федя: «Петя, у тебя есть брат?» — на что он ответит: «Да, Федя». А теперь спросите: «А у Феди есть брат?» И логика взрослого мгновенно подсказывает: да, это сам Петя. Но ребёнок надолго задумывается и часто отвечает: «Нет, у Феди брата нет».

Что произошло? Это не глупость и не упрямство, а демонстрация фундаментального свойства житейского мышления.

Чтобы ответить правильно, Пете нужно совершить сложнейшую ментальную операцию: встать на место Феди, посмотреть на себя его глазами и применить к самому себе категорию «брат». Конечно, это требует всех тех навыков, которые характеризуют понятийное мышление.

Ребёнок в своём житейском понимании совершенно уверен, но пока оно спонтанно и неосознанно: он им, как мы уже сказали, пользуется, но не владеет им. Оно работает автоматически, внутри привычной ситуации, но, как только нужно подняться над ситуацией, система тут же даёт сбой.

Так что это очень похоже на уже обсуждавшееся нами знание велосипедиста: как ехать — понимаю, а как объяснять — не знаю. Это понимание, которое не понимает самого себя.

В этом смысле особенно удивительно то, как ребёнок понимает школьные задания. Понятие «эксплуатация» или «плановая экономика» входит в мир ребёнка не через дверь личного опыта, а через парадный вход словесного определения.

Учитель говорит: «Эксплуатация — это присвоение результатов чужого неоплаченного труда». Ребёнок получает не конкретную картинку, а абстрактную структуру, систему связей.

То есть школьные понятия с самого своего появления помещаются сразу в иерархию других понятий: они связаны с «классами», «капитализмом», «частной собственностью». И благодаря этому ребёнок может произвольно ими оперировать — в частности, корректно продолжить предложение, ведь «потому что» уже «встроено» в определение.

С другой стороны, эти «научные понятия» у ребёнка, по сути, пока пусты. То есть это тот самый «голый вербализм»: ребёнок может блестящее дать определение, но это знание ещё не «проросло» в его реальный опыт, не наполнилось живым, конкретным содержанием.

Л. С. Выготский приводит показательный пример: школьник, только что давший марксистское определение революции как «борьбы классов», на вопрос о том, как жили помещики, отвечает с детской наивностью: «Хорошо очень. Всё у них богато так было. Дом в 10 этажей, комнат много, нарядные все. Электричество дугой горело…»

То есть его абстрактное, «научное» знание об общественных классах и его конкретное, «житейское» представление о богатстве ещё живут на разных, не связанных друг с другом этажах сознания: он овладел логической формой, но ещё не наполнил её содержанием.

Понимание «научных понятий» у ребёнка — абстрактное, не связанное с реальной жизнью. Оно похоже на знание человека, который послушал историю о какой-то диковинной стране, но никогда в ней не был и даже картинки её не видел.

Две стратегии

Итак, ребёнок путается в истории с велосипедом, потому что его житейское мышление слишком эмоционально насыщено и конкретно, ему сложно от него абстрагироваться. Но он легко справляется с задачей о плановой экономике, потому что это для него с самого начала какая-то непонятная абстракция.

Со стороны кажется, что это два уровня одного и того же ума — «хорошего» и «плохого». Но на самом деле это два принципиально разных способа мыслить, два разных, если так можно выразиться, двигателя понимания.

И самое важное в процессе нашего интеллектуального развития — это тот момент жизни ребёнка, когда два этих разных «ума», что развивались прежде параллельно, наконец встречаются.

Это только кажется, что два этих мира обречены существовать в вечном антагонизме, как масло и вода — никогда не смешиваясь. А кто-то может подумать, что наше «житейское» понимание — это нечто вроде детской болезни, которая должна пройти, уступив место «правильному», научному мышлению.

Но, как показывает Л. С. Выготский, интеллектуальное развитие — это не вытеснение одного мышления другим, а их постоянный, сложный и преобразующий диалог. Именно в результате этого диалога и рождается то, что мы называем «зрелым пониманием».

С одной стороны, мы не отказываемся от конкретного, чувственного опыта, и, даже не зная общих законов, мы переходим от восприятия одного реального объекта к другому, от одной ситуации к следующей.

И как понятие «собака» рождается не из словарного определения, а из встречи с конкретным псом, так и более сложные понятия-сущности сначала воспринимаются нами как некая фактическая данность. Это восприятие ложится в основу начального — смутного, интуитивного — представления об общей категории, а затем постепенно обретает строгое понятийное содержание.

Например, человек может испытать приступ панической атаки, ничего не понимая в том, что это за феномен, чем он вызван, о чём он свидетельствует с точки зрения психотерапии. Врач скорой помощи, приехавший на вызов, проводит обследование и говорит: «Не беспокойтесь, у вас паническая атака — вам надо успокоиться и вообще нервничать поменьше», — и с этого момента человек начинает постепенно разбираться с тем, что же с ним происходит.

Проходит зачастую не один год, пока пациент наконец не окажется на приёме у профессионального психотерапевта, который системно и последовательно объяснит ему, что это с ним такое и почему это просто «вегетативный условный рефлекс». Примечательно, когда человек по-настоящему осознаёт фактическую «внутреннюю логику» своего состояния, его «болезнь» чудесным образом исчезает.

С другой стороны, есть множество феноменов, которые с самого начала даются нам в виде общей, абстрактной схемы — будь то законы Исаака Ньютона или общая теория относительности Альберта Эйнштейна. Нам дают общее определение…

• «Законы Ньютона позволяют записать уравнения движения для любой механической системы, если известны силы, действующие на составляющие её тела».

• «Общая теория относительности доказывает, что гравитация — это не сила, как считалось раньше, а искривление пространства-времени, вызванное массой и энергией объектов».

И только потом начинается наше движение «сверху вниз». Вооружившись этим определением, мы словно бы спускаемся с неба на землю и учимся находить в реальном мире что-то, что проиллюстрирует на практике функционирование данной абстрактной схемы.

Нам показывают эксперименты, приводят примеры — мы идём от общего закона к его частным проявлениям и постепенно начинаем осознавать, что же нам сказали в самом начале.

То есть перед нами две совершенно разные стратегии познания:

• житейское понятие рождается в самом пространстве нашей жизни, воспринимается интуитивно и неосоз-нанно, а затем движется от вещи, от эмпирического факта к теоретической модели;

• научное понятие рождается через принятие некой абстрактной, теоретической установки, которая постепенно насыщается конкретным содержанием из нашего жизненного опыта.

Так что наше итоговое понимание, если мы его всё-таки наконец получаем, является сочетанием двух стратегий: с одной стороны, эмпирический опыт — некое воплощённое знание о предмете в нашем мозге, с другой стороны, формирование понятийной, теоретической конструкции, которое это знание объясняет и встраивает в сложную систему наших более общих представлений о мире.

Таким образом, зрелое человеческое понимание есть результат долгого и сложного «прорастания» друг в друга эмпирического опыта и теоретических, знаковых представлений. Абстрактная система понятий спускается «вниз», организуя и осмысляя житейский опыт, а богатый, конкретный опыт поднимается «вверх», наполняя сухие схемы живым содержанием.

Теперь естественно задаться вопросом: какой из этих путей проходит искусственный интеллект? Ответ радикален и прост — никакой.

ИИ не начинает «снизу»: у него нет ни детства, ни тела, ни рук, чтобы коснуться предмета, нет глаз, чтобы увидеть реальный мир. Проще говоря, у него нет того самого первичного, чувственного, житейского опыта, из которого, как из глины, лепится фундамент нашего разума. У него не было брата, и он никогда не падал с велосипеда.

Казалось бы, его путь начинается сразу «сверху», ведь его отправная точка — это не мир вещей, а мир готовых человеческих текстов. Он получает на входе не хаос реальности, но уже кристаллизованный, отфильтрованный, системный продукт нашего понятийного мышления.

Но всё сложнее — ведь ИИ начинает своё обучение с того, где наше понимание уже закончилось, пролившись «дождём слов».

Наше понимание предполагает нашу собственную укоренённость в реальности — даже самое абстрактное представление мы сводим до понятных нам, практически наглядных образов.

Как пошутил по этому поводу Джеффри Хинтон — один из отцов-основателей ИИ и лауреат Нобелевской премии: «Если нам нужно представить пространство из ста измерений, мы просто представляем себе обычное трёхмерное пространство и громко кричим: „Сто!“»

В самом деле, любая наша теория — это модель, которая разворачивается на фундаментальных осях нашего, человеческого способа существования (время, пространство, модальность и интенсивность).

По сути, речь идёт о наших базовых психических настройках, о предустановленных в нашем мозге измерениях реальности, или, как бы сказал Иммануил Кант, об априорном человеческом знании.

Но у ИИ нет наших базовых настроек восприятия: он не разворачивается в своём представлении нашего трёхмерного пространства, у него нет чувства времени, когда настоящее — фаза перехода прошлого в будущее, у него нет наших модальностей — зрения, слуха или осязания, — он и не знает нашей интенсивности — яркий/бледный, громкий/тихий, приятно-нежный и неприятно-болезненный.

Мы говорим, что ИИ — это многомерное пространство векторов, но это мы так представляем себе его природу, сам он этого пространства как такового, не ощущает.

Нет у него и чувства текущего, развёртывающегося времени — для него существует лишь некая данность, которая, конечно, может быть разной, но он не помнит своих прошлых состояний как прошлого и не представляет, каким будет его состояние в будущем. Его время — вечное сейчас, в котором есть данные и направление движения.

Даже модальности, которым мы пытаемся научить ИИ, скармливая ему фотографии, видео, аудио, на самом деле переносятся в систему языковой модели, по сути, дополняют уже существующее векторное пространство, созданное через анализ текстов.

Наше же зрение или, например, слух, хотя и рассчитываются универсальными кортикальным колонками коры, синтезируются в ассоциативных зонах мозга как качественно разные части одного целого.

Наконец, если говорить об организации «научного» знания, то есть о тех «истинных понятиях», которые мы усваиваем в процессе обучения «сверху вниз», то в языковой модели ИИ у них нет какого-то особого статуса.

Все понятия в ИИ токенизированы и пересобраны. И вовсе не в соответствии с нашими теоретическими иерархиями понятийных концептов, а по общему принципу статистической встречаемости этих понятий в текстах.

Да, мы можем специально обучать ИИ на определённых массивах данных — например, на медицинских текстах или на данных со спутников. Да, мы можем задавать ему сложные промпты, которые будут воспроизводить наше теоретическое знание, чтобы он учитывал его при генерации своего вывода.

Такой ИИ и в самом деле становится специализированным, дообученным под тот или иной наш с вами смысловой домен. Но в таком случае мы, по сути, просто используем функционал ИИ, чтобы «влить» его в «формочки», созданные нашим разумом.

«Значения» слов

Как мы с вами уже выяснили, между нашим мозгом и ИИ при их работе с информацией обнаруживаются практически универсальные соответствия. Но здесь не следует обманываться — за этим структурным соответствием скрывается принципиально разная система.

• Как мы с вами уже знаем, ИИ переводит каждое слово в многомерный вектор-эмбеддинг. Например, его «знание» о слове «король» — это не словарная статья, а уникальное местоположение данного вектора в гигантской карте смыслов, определяемых их отношениями друг с другом в едином векторном пространстве.

• С другой стороны, мир мозга — это тоже своего рода конструктор элементов (интеллектуальные объекты нашего Neuro-Lego). Знание о том же «короле» — не отдельная запись в «файле памяти», а сложный нейронный ансамбль, специфический, динамический узор активации тысяч нейронов. Через этот концепт связываются знания, зрительные образы, эмоциональные реакции в отношении власти и т. п.

То есть и в том, и в другом случае «знание» — место на пересечении других смыслов (власти, собственности, истории, атрибутики, литературных сюжетов и т. п.).

• Но наше, человеческое, «знание» — это конкретные образы, связанные с «монархией», которые объединены соответствующей теоретической моделью, которую мы усвоили из своей культуры (понятно, что значения слова «король» для граждан СССР, в Королевстве Таиланд и Великобритании сильно отличаются: влияют и разные идеологии, и личный опыт граждан).

• В случае же ИИ «знание» не имеет ни наших образов, ни определённой теоретической рамки. Тут действует своего рода «смысловая демократия», хотя понятно, что в той, условно говоря, области нейросети, где лежит вектор «СССР», вектор «короля» выражается не так, как под силой «векторной гравитации» он представлен, например, в условных областях-направлениях языковой модели с «детскими сказками» или «Царём Иудейским».

При этом и в случае мозга, и в случае ИИ «знание» не является статичным объектом — «кирпичами» в го-лове или нейронной сети. Нет, это определённая конфигурация самой системы нейронных связей (в мозге) и векторных отношений (в случае ИИ) — некий сложный паттерн.

Когда мы сталкиваемся с какой-то информацией — например, узнаём о смерти королевы Елизаветы II, — в нашем мозге активизируются различные области. По сути, это окрошка из самых разных образов-воспоминаний — где-то хроника её коронации, где-то её встреча с интересным для вас публичным лицом, сериал «Корона», скандалы в королевской семье, принцесса Диана…

Ваш мозг использует систему ассоциаций, которая буквально физически прописана в его структуре синаптическими связями. Какие-то нейронные комплексы уже активизировались в нём, когда вы соприкасались с темой королевы, её семьи, монархии и т. д.

Какие-то образы в этом пространстве лежат «ближе» (связь плотнее), какие-то — «дальше» (менее плотная связь). Если мы посадим вас писать сочинение на тему «Что я знаю о королеве Елизавете II?», то различные мысли-образы будут последовательно приходить вам на память.

Интересно, однако, что механизм ассоциаций будет работать как бы параллельно на двух уровнях.

• С одной стороны, слова будут выполнять роль своего рода сигнальных огней — роль пусковых команд для активации новых воспоминаний.

• С другой стороны, каждое ваше воспоминание будет актуализировать новые слова, и каждое выступит сигналом для активизации ещё каких-то образов.

Слова выступают для нас в качестве ключей от сейфов памяти. Нет, сама память в этих сейфах не хранится, она в них собирается под соответствующий языковой ключ.

Если этот ключ потеряется, то мы не сможем намеренно воспроизвести необходимое нам воспоминание, а тем более их не наберётся столько, чтобы можно было, хотя бы и гипотетически, рассчитывать на связное сочинение.

После того, как мы перешли от наивного, детского допонятийного мышления в мышление с помощью «истинных понятий», последние выступают своего рода точками сборки, вокруг которых собираются их значения.

При этом на теоретическом уровне это значение представляет собой положение данного понятия в общей понятийной иерархии, а на уровне переживания состоит из внутренних состояний-ощущений и соответствующих воспоминаний.

В случае ИИ ситуация радикально отличается. В языковой модели нет навязанной извне иерархии, как нас обучали в школе, — с чего-то самого простого (навыки чтения, счёта, общих вопросов природоведения и обществознания) до самых сложных вопросов, связанных с пониманием художественной литературы, истории, высшей математики, биологии, физики и химии.

Проще говоря, мы усвоили структуру извне, а ИИ создаёт свою иерархию, которая построена на иных принципах, — по сути, это те скрытые закономерности, которые содержатся в тех текстах, которые мы создали.

Причём смыслы, которыми мы оперируем, отличаются от тех, которыми оперирует ИИ, лишённый эмпирического опыта. Нет, его значения слов — это, образно выражаясь, гравитационные отношения различных векторов.

Если представить себе нашу Вселенную как массы вещества, то мы увидим, что ни одно движение в ней не происходит случайным образом. Различные объекты — чёрные дыры и белые карлики, звёзды, планеты, спутники и т. п. — создают соответствующую их массе силу притяжения. При этом они, в свою очередь, находятся под воздействием аналогичных сил со стороны других космических объектов. Это, можно сказать, силовые шестерёнки, которые крутят мироздание.

Вот примерно таким образом выстроена и внутренняя иерархия ИИ: все слова из всех текстов находятся в каких-то отношениях друг с другом. Понятно, что слова в текстах не появляются случайным образом, мы создаём тексты, выражая какие-то наши идеи, смыслы, концепции. Поэтому если посмотреть на любое слово через эту многомерную призму текстов, то оно автоматически будет что-то значить.

То есть «значения», которые возникают у условных слов (токенов) в ИИ, — это «значения» сразу всей сети отношений языкового массива, использованного в процессе обучения модели. Так что в каком-то смысле эти «значения» куда более «объективны» и «системны», чем наши с вами значения слов, которые, во-первых, стоят на условных, привнесённых в процессе образования закономерностях, а во-вторых, имплицитно содержат в себе наш субъективный опыт.

Процесс «мысли»

Примерно такое же «соответствие/несоответствие» между нами и ИИ мы находим и в процессе, который привыкли называть «мышлением».

Да, есть наивное представление о мышлении — мол, сел человек в позу, запечатлённую Огюстом Роденом, подпёр голову кулаком, и вот — пошёл процесс мышления.

На самом деле наше мышление — это процесс, происходящий без остановок и перерывов, но представлен разными типами интеллектуальной активности.

• Во-первых, наше мышление систематически выполняет диспетчерскую функцию — то есть занимается подбором адекватных для актуальной ситуации автоматизмов (что, с учётом всех нюансов, нам следует думать и делать в данной ситуации).

• Во-вторых, мы регулярно осуществляем мышление, которое иначе как невротическим и не назовёшь. Это та самая «умственная жвачка», которая провоцируется неудовлетворённостью наших потребностей, продуцируемых подкорковыми структурами.

Эти потребности побуждают нашу кору искать решение, которого по большому счёту просто нет. Например, мы навязчиво думаем о том, что с нами несправедливо поступили, или изобретаем мантру, чтобы справиться с голодом после того, как сели на диету.

• Наконец, в-третьих, время от времени в нас разворачивается процесс мышления, который можно было бы назвать мышлением в высшем смысле этого слова. Здесь мы целенаправленно создаём модель ситуации, которая для нас по каким-то причинам важна, и перебираем возможные варианты-стратегии, которые бы позволили изменить её в нужную для нас сторону. Например, сейчас я пытаюсь смоделировать механизмы работы мозга и искусственного интеллекта, а также то, с какими проблемами может сталкиваться мой читатель. Моя задача — попытаться так рассказать ему об этих механизмах, чтобы он не только в этом вопросе разобрался, но и смог воспользоваться этим пониманием в личных целях.

Но в любом случае, о каком бы типе интеллектуальной активности мы ни говорили, в основе лежит один и тот же механизм — работа шести «зеркал» нашего мозга. Мышление — это бесконечный диалог и рекурсия.

«Нижнее зеркало» (потребности) посылает импульс в «верхнее зеркало», «заднее» (память) подбрасывает образы в «переднее», которое строит модель (планы). «Левое» (языковое) пытается её формализовать, а «правое» (образное) — соотнести её с внутренним ощущением человека.

И так по кругу, причём одновременно, потому что каждое «отражение» в каждом из «зеркал» мозга создаёт своё преломление, которое тут же сталкивается с отражением в других «зеркалах».

Наша мысль — это не решение, принятое «генеральным директором» по имени «я», а временный компромисс, возникший в результате этой сложной игры отражений.

Причём сами интеллектуальные объекты, которые возникают как вспышки в столкновении этих отражений, — это не «истинные понятия» и даже не «житейские понятия», а фрагменты, наброски, сотканные из множества случайных и структурированных образов-переживаний.

Этот хаос мыследеятельности пытается найти своё выражение в словесной форме где-то на границе перехода между дефолт-системой и центральной исполнительной сетью. Анри Пуанкаре, которого я уже в этой связи упоминал, предполагал, что у сознания есть некое «чувство вкуса», которое выводит из тени «мыслящего бессознательного» только те идеи, которые достаточно «красивы».

Так или иначе, наш мозг не создавался для того, чтобы мыслить чётко, структурно и последовательно. Понятийное мышление и вовсе не было у него в планах. По сути, оно каждый раз заново привносится на конкретный мозг как некое усовершенствование, производимое культурой и системой образования.

В этом смысле совсем не удивительно, что возможно самым успешным способом описания нашей интеллектуальной деятельности стала научная дисциплина, которая изучает неисчислимое множество присущих нам «когнитивных искажений».

Написание текстов, в отличие от высказывания, — это ещё более сложный процесс. Здесь нам приходится не просто выгружать свои идеи, но и как-то их организовывать, делать их понятными для потенциального читателя.

Вот почему идея учить ИИ именно на текстах, а затем объединять другие данные именно через речевой домен была хорошим решением. Ведь именно в написанных текстах наша мысль обретает хоть сколько-то структурированную форму.

Теперь давайте посмотрим, как в сравнении с нашей «интеллектуальной деятельностью» реализуется аналогичный процесс в ИИ. Наше мышление, как мы могли убедиться, — это не монолитный процесс, а скорее определённым образом сыгранный оркестр.

Наше мышление то выполняет роль прагматичного диспетчера, то выступает из позиции невротика с навязчивостями, то, наконец (и в редких случаях), пытается быть вдумчивым стратегом.

Похоже ли это на тот процесс, который протекает в ИИ? Проигрывает ли он те же партии, пусть и на свой, кремниевый лад?

Принципиальное несоответствие

Прежде всего, наше мышление в роли диспетчера — это непрерывный фоновый процесс: мозг постоянно сканирует реальность, соотносит её с нашими внутренними потребностями («нижнее зеркало») и подбирает адекватные автоматизмы.

Этот диспетчер всегда на дежурстве, он проактивен, а у ИИ его «диспетчер» абсолютно пассивен и реактивен: он не сканирует мир в поисках задач, он ждёт нашего запроса. Когда мы вводим текст, он последовательно реализует на своей «фабрике мысли» конвейерную сборку.

• Всё начинается с токенизации и эмбеддинга — наш запрос превращается в набор векторов, координаты в гигантском семантическом пространстве языковой модели. Первая задача системы — понять, в какой части её «карты» находится наш вопрос.

• Далее первые слои трансформера запускают тот самый «круглый стол переговоров», а механизм внимания мгновенно взвешивает каждое слово нашего запроса, определяя ключевые смысловые узлы и контекстуальные связи.

Таким образом, наш — человеческий — диспетчер решает, что делать для выживания и удовлетворения наших потребностей, а диспетчер ИИ — с чего начать статистически наиболее вероятную последовательность токенов. Его задача — не выбрать действие в мире, а решить, каким должен быть первый шаг в пространстве языковой модели.

Если мы попытаемся найти у ИИ аналог нашей «умственной жвачки», то вряд ли у нас это получится — такого режима у него нет. Наше навязчивое мышление на холостом ходу — это тяжкое биологическое наследие: крик неудовлетворённой потребности, эхо страха, тревоги или желания.

Этот двигатель работает на биохимическом топливе эмоций, а у ИИ ничего этого нет. У него нет потребностей, нет страха, нет желания получить одобрение, нет желаний производить впечатление на представителей противоположного пола.

ИИ не может «переживать» из-за двусмысленного ответа или «беспокоиться» о качестве своих предсказаний. Он делает то, что может, и не рефлексирует на этот счёт. Да, у него есть обратные связи, но это работает принципиально иначе, нежели наши с вами реакции на успех или неудачу.

ИИ может сбиваться и зацикливаться, ходить вокруг одной темы или генерировать повторяющийся текст, но это, по сути, математический сбой — ошибка в механизме семплирования или артефакт обучающих данных.

Наконец, проблема, возможно, на нашей стороне: если мы слишком «зафреймили» соответствующий чат определёнными словами, данными или метафорами или просто перегрузили систему слишком объёмным контекстом.

Так или иначе, это не сигнал о внутреннем состоянии, которого у ИИ нет, а свидетельство сбоя в работе его шестерёнок. Отсутствие этого режима внутренней оценки своего состояния — возможно, самое фундаментальное отличие между ИИ и человеком.

ИИ — это интеллект без страданий, без желаний, без внутреннего двигателя — по сути, чистая вычислительная функция.

Мышление «в высшем смысле»

Теперь обратимся к мышлению, которое мы назвали мышлением «в высшем смысле». В нашем случае это достаточно медленный, итеративный и порой даже мучительный процесс.

Просто для того, чтобы преодолеть «эффект чистого листа» (когда мы думаем, но «ничего не приходит нам в голову»), нам, как показывают исследования, нужно в среднем около 21 минуты[123].

Это время тратится на то, чтобы мы — подсознательно — загрузили себе в дефолт-систему те интеллектуальные объекты, которые позволят нам замоделировать проблему, которую мы пытаемся решить (точнее, чтобы хотя бы приступить к тому, чтобы начать её как-то решать).

В этот период мы делаем один, другой, третий «подход к снаряду» — примеряемся, ощупываем, исследуем. Наша задача — пока хотя бы в общих чертах понять, с чем мы имеем дело и как настроить «чат» своей дефолт-системы на нужный лад.

Мы словно бы «вынашиваем» идею: ходим кругами, рассматриваем разные факты, возвращаемся, моделируем какое-то представление в «переднем зеркале», сопоставляем эти первые прикидки с опытом из «заднего зеркала». И да, это требует времени и усилий.

Когда ИИ решает сложную задачу — пишет эссе, создаёт программный код или объясняет теорию относительности, — «процесс» выстроен принципиально иным образом: это не медленное «переваривание», а одномоментный, практически мгновенный вычислительный взрыв.

Происходит вот что: наш запрос, обогащённый на этапе «диспетчера», проносится через все сотни «этажей» трансформера, где на каждом одновременно работают десятки «голов внимания», анализирующие текст с разных ракурсов, а тысячи «лабораторий» (многослойных перцептронов) параллельно обогащают его знаниями о мире.

Это не последовательное размышление, а гигантское параллельное вычисление, где изначальный смысл нашего запроса претерпевает каскад трансформаций за доли секунды. Вся глубина, вся структура, вся логика финального ответа рождается не из рефлексии, а из одного-единственного, невероятно сложного прохода по всей архитектуре.

ИИ не «думает над ответом», он буквально его вычисляет. Его «озарение» — не результат долгого подсознательного поиска, а финальное состояние системы после завершения этого колоссального расчёта, своего рода внутренней пересборки, перевзвешивания.

Он не строит модель ситуации, чтобы изменить мир, как это делаем мы. Нет, он строит вероятностную модель текста, чтобы продолжить его.

Таким образом, несмотря на поразительное сходство фундаментальных принципов, сам «процесс мышления» у человека и ИИ радикально отличается.

• Человеческое мышление — это непрерывный, воплощённый, обусловленный внутренними мотивациями процесс бытия нашей «машины мышления». Мышление всегда включено, оно постоянно находится под влиянием наших потребностей и эмоциональных состояний. Оно неразрывно связано с нашим телом, восприятием ситуации и нашим прошлым опытом, что создаёт будущее решение.

• «Мышление» ИИ — это дискретный, бестелесный, инициируемый извне акт вычисления, обусловленный нашим запросом, переработанным самой этой системой. Это «мышление» запускается по команде, лишено внутренней мотивации и эмоциональных искажений и завершается, как только задача по предсказанию следующего токена оказывается выполненной.

Наш разум — это река, которая течёт, меняя своё русло под влиянием ландшафта нашего опыта и потребностей. Разум ИИ — это идеально гладкое озеро, которое взрывается мириадами сложнейших волн лишь в тот момент, когда в него падает камень нашего запроса.

И как только волны затихают, это гигантское озеро снова становится неподвижным. Так что, общаясь с ИИ, мы в каком-то смысле говорим с озером знаний, и нам не следует ожидать, что оно вдруг станет потоком и само собой направится куда-то, подобно горной реке.

«Смысл» для ребёнка вырастает из живого опыта, у взрослого, который уже передумал весь свой жизненный опыт через понятийные структуры, — из самой понятийной иерархии нашей культуры.

Но у ИИ всё иначе, ведь его «материал» — это тексты… Впрочем, они не существуют для него в виде мёртвых «памятников мысли», они образуют динамику отношений, где одно слово тянет другое, фрагмент связывается с фрагментом, а к концу этой работы у нас на глазах вырастает смысловая структура ответа.

Формирование консистентности

Как мы уже выяснили, любой текст, который вы размещаете в окне, дробится на токены — минимальные кирпичи (слова, части слов, знаки), а каждый токен превращается в вектор (это уже целый столбик чисел).

Это не значение «по словарю», а координата на гигантской карте языка: условный «король» ближе к «монархии» и «двору», но дальше от «амёбы» и «гаечного ключа».

Но пока это лишь потенциал смысла — «семя», из которого ещё ничего не выросло. Смысл начинается раскрываться, когда начинают взаимодействовать векторы.

Поэтому каждому вектору добавляется позиционная метка — нужен порядок, чтобы понимать, кто шёл раньше, кто позже. Сравните, например: «лук тетива натянул» и «тетиву лука натянул» — это, очевидно, разные конструкции, и это важно, чтобы не потерять грамматику.

Далее работает сердцевина трансформера — само внимание. То есть каждое слово (токен) не обрабатывается изолированно, а «смотрит» на все остальные слова в предложении или абзаце и решает: «А с кем из них мне сейчас важнее всего связаться, чтобы правильно сыграть свою роль?»

При этом когда слово «смотрит» на другие слова, оно ставит им «оценки важности» — числовые веса. Чем выше вес, тем сильнее это слово повлияет на то, как интерпретируется текущее.

И это не один «луч внимания», а десятки параллельных «голов» внимания, где каждая голова ловит отдельные закономерности:

• одна отвечает за согласование подлежащего и сказуемого («девочка читает», а не «читают»);

• другая сцепляет местоимение и референт («она» → «Елизавета II»);

• третья цепляет причинно-следственные рёбра («потому что…»);

• четвёртая следит за тональностью (ирония/серьёз)[124].

И внутри одного шага модель строит множество тонких связей между точками текста, в результате чего «значения» образуют рисунок неких отношений друг с другом.

Когда токен «опросил» другие токены и получил «веса внимания» (кто для него важнее, а кто менее значим) и «нащупал» вокруг себя соответствующие связи (грамматические, семантические, причинные, стилистические), к делу подключается многослойный перцептрон. Он перерабатывает картину связей, собранных функцией внимания, чтобы выделить более глубокие и абстрактные признаки.

И всё это происходит на каждом слое, при этом, проходя через каждый из слоёв, токен словно получает новую интерпретацию. Допустим, на первом слое он узнал, с кем по соседству находится, на втором — понял, в каком контексте используется, на пятом — начал участвовать в построении фразы, а на десятом — уже несёт на себе тему целого абзаца.

К концу десятков слоёв одно и то же слово становится частью целой смысловой конструкции. Поэтому смысл в трансформере — это не точка, а путь, который разворачивается шаг за шагом: функция внимания подтягивает нужные связи, многослойный перцептрон перекраивает их в новые признаки, и все вместе они создают всё более стройное представление.

Поэтому смысл трансформера и нельзя «положить в одну ячейку», он рождается как прохождение токена через всю систему этих отношений.

Ещё на этапе предобучения, когда модель только создавалась, она миллионы раз пыталась предсказать следующий токен и, ошибаясь, узнавала, насколько сильно промахнулась (этот процесс называется обратным распространением ошибки).

В результате менялись внутренние веса модели: механизм внимания учился всё точнее распределять фокус между словами, а многослойный перцептрон — строить более абстрактные комбинации признаков.

Так, шаг за шагом, в пространстве модели буквально «впечатывались» устойчивые направления — своего рода канавки, по которым затем будет разворачиваться смысл. Нет, это не готовые «ответы», а скорее смысловые стропы (устойчивые направления в параметрическом пространстве), натянутые внутри модели.

Эти стропы-направления — «прошлое/будущее», «мужской/женский род», «причина/следствие», «жанр», «тональность»… Благодаря этим канавкам-направлениям новое рассуждение не скатывается в хаос, а движется по уже выстроенному рельефу, собираясь в разумный ответ.

Когда вы задаёте вопрос, токены вопроса проходят через все слои, и в последнем слое возникает общий «контекст-вектор» — сжатая модель того, что вы спросили, и того, что уже «подтянулось» из памяти модели. Этот контекст «проецируется» на словарь, а модель получает распределение вероятностей для следующего токена, и цикл повторяется.

Если вы попросили «объясни пошагово», вы фактически задаёте форму желаемой траектории: модель будет тянуться к головам внимания, «любящим» причинно-следственные цепочки, и к тем направлениям в пространстве, где лежит структура «шаг 1 → шаг 2 → вывод».

Так мы видим логический план там, где «под капотом» — лишь последовательность дифференцируемых преобразований. Казалось бы, модель не «понимает причин», она просто предсказывает, но это если мы не учитываем эмерджентные эффекты[125].

Каузальные шаблоны — часть статистики языка: «потому что», «из-за», «если… то…», «иначе». Когда вы просите «объясни, почему…», вы активируете траектории, где внимание связывает «факт → предпосылки →связка → вывод». В поздних слоях проявляются различные типы объяснения — через правило, через пример, через аналогию.

Однако важно понимать, что вывод модели основывается на том, как связаны слова и идеи в массивах обучающих текстов. То есть объективность этого знания не является абсолютной[126].

Примерно так же ребёнок знает, что динозавр, которого он никогда не видел живьём, был травоядным, потому просто, что запомнил это из мультика. Так что даже очень стройное объяснение может оказаться неверным.

Возможно, проблема в самих наших текстах, в обучающей выборке, а может быть, трансформер выбрал не то направление на «рельефе» модели.

Каскад параллельных вычислений

Теперь давайте сделаем шаг назад и посмотрим на всю картину целиком. Мы разобрали искусственный интеллект на составные части и увидели, как текст превращается в числа-векторы, как эти векторы «общаются» друг с другом в десятках параллельных «круглых столов» и проходят «индивидуальное осмысление» в сотнях слоёв. И всё это ради одной, казалось бы, скромной цели — предсказать следующее слово.

Может возникнуть соблазн сказать: «Ну вот, никакой магии. Это просто очень сложный математический расчёт». Но такой вывод был бы слишком поспешным и упускал бы из виду самое главное.

Да, в основе всего лежат математические операции. Но разве в основе работы нашего собственного мозга не лежат электрохимические процессы? То, что мы можем описать механизм, не отменяет чуда, которое этот механизм порождает.

И чудо в том, что в какой-то момент количество переходит в качество. На определённом уровне сложности эта гигантская система, оперирующая числами, начинает вести себя так, как будто она оперирует смыслами[127].

«Геометрия смысла» в пространстве эмбеддингов — это не только красивая метафора, но и реальное свойство системы, которое она сама выработала в процессе обучения.

Способность «механизма внимания» связывать место-имение с именем собственным через полсотни других слов — это уже не просто расчёт, это фактическое улавливание синтаксической и семантической структур текста.

Когда мы с вами строим в уме фразу, разве мы занимаемся не тем же самым? Конечно, на сознательном уровне мы не оперируем векторами. Но на подсознательном, нейрофизиологическом уровне наш мозг решает поразительно схожую задачу.

Наш мозг так же удерживает в рабочей памяти контекст сказанного, взвешивает возможные варианты продолжения фразы, отбрасывает синтаксически и семантически неверные и выбирает наиболее подходящий ответ.

Наша «мысль» — это не одномоментное озарение, а результат сложнейшей, распределённой по всему мозгу работы, финальный аккорд симфонии, которую исполняют миллиарды нейронов. Искусственный интеллект делает то же самое, но на другом «железе» и в другом мире представлений.

«Мышление» ИИ — это не линейный процесс, а каскад параллельных вычислений, как и в нашем мозге, где множество областей работают одновременно. Его «знание» не хранится в одном месте, как запись в справочнике, а «размазано» по сотням миллиардов весов-параметров.

Впрочем, точно так же и наши знания распределены по синаптическим связям в мозге. Способность ИИ к контекстуальной обработке — это прямой аналог того, как наш мозг постоянно интегрирует новую информацию в уже существующую картину мира.

Мы видим, что разумы могут быть разными, но базовые принципы, лежащие в их основе, — распределённость, параллелизм (симультанность), контекстуальность — оказываются универсальными[128].

И всё же это иной разум. Внутренний мир ИИ, его «умвельт», кардинально отличается от нашего.

• Мы «думаем» образами, ощущениями, внутренними монологами, а он «думает» векторами в пространстве с десятками тысяч измерений.

• Мы видим мир через призму своего тела, своих эмоций и своей эволюционной истории, а ИИ видит мир через призму статистических закономерностей, извлечённых из триллионов текстов.

Эта инаковость порождает поистине нечеловеческие способности. Здесь мы подходим к одной из самых поразительных и контринтуитивных идей, о которой говорят исследователи, — к феномену суперпозиции.

Как я уже упоминал, мы привыкли мыслить трёхмерное пространство и не можем себе представить пространство, где таких измерений не три, а, например, 12 тысяч[129]. Такое пространство позволяет построить триллионы направлений, и каждое из них может быть независимым от других.

В трёхмерном мире это немыслимо: если вы повернулись на 90 градусов, следующая ось уже «упирается» в первые две. Но вот в столь многомерном пространстве всегда можно найти новое направление, которое почти не связано с предыдущими.

Если представить себе один элемент, принадлежащий такой системе, как музыканта, то он одновременно играет сразу в тысячах оркестров. Но это не хаос: каждая мелодия собирается в стройное целое, потому что музыка разыгрывается в высокоразмерном пространстве, где достаточно места для всех возможных комбинаций.

Наш мозг, возможно, работает по схожему принципу: ни один нейрон не «знает» одной-единственной вещи, и каждый участвует во множестве ансамблей. Но вот масштабы у нас и ИИ — принципиально разные.

Биология бережно экономит ресурсы, машина же может позволить себе гигантский оркестр, где каждый инструмент задействован одновременно в сотнях партий.

Суперпозиция — это и есть та скрытая магия, которая позволяет языковой модели «знать» больше, чем кажется возможным. Она не хранит понятия как тома в библиотеке, а удерживает их как пересекающиеся траектории в огромном многомерном зале[130].

Именно потому «смысл» для неё — не объект, а всегда движение: вспыхивающий рисунок связей, в котором одна и та же нота звучит в тысячах разных аккордов.

Таким образом, «понимание» ИИ может быть несравнимо более плотным, многослойным и эффективным, чем наше. ИИ видит в языке связи, которые мы, возможно, тоже интуитивно чувствуем, но не можем формализовать.

Мы начали эту часть с простого, почти наивного вопроса: как машина предсказывает следующее слово? Но, разобрав эту грандиозную «фабрику мысли» на винтики, обнаружили, что за скромной задачей скрывается «разум», устроенный по законам, которые одновременно и поразительно схожи с нашими, и радикально отличны.

Давайте же соберём воедино те ключевые инсайты, которые нам открылись.

Во-первых, мы увидели, что смысл может быть вычислен.

Мы привыкли считать смысл чем-то неуловимым, рождённым из живого опыта. Но ИИ показал нам, что смысл — это ещё и геометрия.

Смысл, как оказывается, представляет собой измеряемое отношение, когда можно вычесть «мужчину» из «короля» и получить «королеву». Это холодное, структурное понимание, рождённое не из чувств, а из математики отношений, которые наша цивилизация закодировала в текстах.

Во-вторых, мы поняли, что разум может существовать без «я».

Мы искали в машине «главного», центр принятия решений, но нашли лишь децентрализованный, гудящий муравейник. В этом ИИ предельно похож на нас, о чём, впрочем, мы почти не задумываемся.

При этом мышление ИИ — это не монолог одинокого гения, а рекурсивный, многослойный диалог миллионов безличных параметров. Его «озарение» — не акт воли, а эмерджентное свойство системы, временный компромисс, возникший в каскаде параллельных вычислений.

В-третьих, мы осознали, что творчество — это, по существу, сложная комбинаторика.

Мы свысока критиковали ИИ за то, что он лишь «рекомбинирует» данные. Но, заглянув под капот собственного мозга, мы с удивлением обнаружили там тот же самый принцип.

Наши воспоминания, наши инсайты, наше искусство — это тоже виртуозная пересборка «кирпичиков» из конструктора нашего опыта. ИИ показывает нам, что нужно аккуратно относиться к тому, что мы считаем творческим гением. В конце концов, даже гении порождены культурой.

И наконец, мы столкнулись с самым главным, фундаментальным феноменом «умвельта», который у каждого — и у человека, и у ИИ — свой.

Несмотря на своё структурное сходство, оба разума являются машинами предсказаний, оба мыслят распре-делённо и контекстуально — они рождены разным смысловым полем.

Наш разум пророс «снизу вверх» — поднялся из хаотичной почвы телесного опыта, учился на спорах с братом и падая с велосипеда. Он пропитан желаниями, страхами и потребностями. Наш разум — это река, которая сама прокладывает себе русло, движимая желанием жить.

Разум ИИ вроде бы двигался в своём развитии «сверху вниз», но не путём обучения законам нашего мира, запечатлённым в понятиях и иерархиях, а воссоздавая некое их подобие в холодном космосе человеческих текстов.

ИИ лишён тела, желаний и боли, у него нет стремления выжить, добиться признания или продолжить свой род. Его разум — это идеально гладкое озеро, которое взрывается мириадами волн лишь тогда, когда в него падает камень нашего запроса.

И в этом — суть. Мы думали, что изучаем интеллект, а на самом деле изучали условия его возникновения. Мы увидели, что архитектура — это ещё не всё. Важнее то, какую реальность эта архитектура познаёт.

Теперь, поняв анатомию этого чужого, кремниевого разума, мы готовы к самому главному путешествию. Мы готовы повернуть этот мощный аналитический аппарат на самих себя и спросить: если базовые принципы так похожи, то в чём же заключается уникальность нашего мышления? Что именно придаёт нашему «калейдоскопу» ту неповторимую яркость, которую мы называем сознанием, личностью и жизнью?

Всякая великая технологическая революция начинается с одного гениально сформулированного вопроса. В отношении искусственного интеллекта этот вопрос был сформулирован Аланом Тьюрингом в 1950 году на страницах философского журнала Mind: «Я предлагаю, — писал Тьюринг, — рассмотреть вопрос: „Могут ли машины мыслить?“»

Впрочем, то, что последовало за этим, было не ответом, а гениальным философским манёвром, определившим ход всей последующей истории.

Тьюринг осознавал, что сама эта постановка — метафизическая ловушка. Чтобы ответить на неё, пришлось бы сначала дать исчерпывающие определения терминам «машина» и «мыслить», что неминуемо завело бы дискуссию в непроходимые топи многовековых философских споров.

Вместо этого он делает радикальный ход: «Этот новый вопрос я предлагаю назвать „Игрой в имитацию“»[132].

Суть игры: человек-судья ведёт текстовый диалог с двумя скрытыми от него собеседниками — человеком и машиной. Если по истечении времени судья не может с уверенностью определить, кто из них машина, то можно считать, что машина прошла тест.

Тьюринг, по сути, заявил: если нечто ведёт себя неотличимо от мыслящего существа, то для всех практических целей оно и является мыслящим. Мы переходим от вопроса о внутренней, недоступной нам сущности к вопросу о внешнем, наблюдаемом поведении.

Этот ход стал выстрелом стартового пистолета для технологической золотой лихорадки. Само название — «Игра в имитацию» — оказалось пророческим. Вся последующая история искусственного интеллекта стала грандиозной, растянувшейся на десятилетия игрой в имитацию человеческого разума.

Не имея полного чертежа того, как работает наше мышление, мы пытались воспроизвести его по частям, имитируя те его аспекты, которые казались нам ключевыми.

Эта игра разворачивалась в три большие волны, каждая из которых была продиктована своим, доминирующим на тот момент представлением о природе интеллекта. Первая стратегия в этой игре была самой очевидной: имитировать нашу способность к логическому рассуждению.

Ещё в XVII веке Готфрид Лейбниц грезил об универсальном символическом языке, способном свести все человеческие рассуждения к строгому вычислению[133]. Веком ранее Томас Гоббс в «Левиафане» сформулировал это так: «Когда человек рассуждает, он ничего иного не делает, как составляет сумму… ибо рассуждение есть не что иное, как счисление»[134].

В середине XX века, с появлением цифрового компьютера, этот проект, казалось, наконец-то обрёл искомый инструмент. Машина, оперирующая символами, стала идеальным кандидатом на роль «мыслителя по правилам». Это было время опьяняющего оптимизма, рождённого на стыке философской мечты и новой технологической реальности.

Торжество логики

Во время знаменитой Дартмутской летней конференции 1956 года, которая утвердила само понятие «искусственный интеллект», отцы-основатели новой науки — Джон Маккарти, Марвин Минский, Натаниэль Рочестер и Клод Шеннон — высказались на этот счёт достаточно ясно: «Исследование будет исходить из предположения, что каждый аспект обучения или любая другая черта интеллекта могут быть в принципе настолько точно описаны, что можно создать машину для их симуляции»[135].

Это была декларация веры в то, что разум — это программа, которую возможно воссоздать на компьютере. И первые результаты действительно были ошеломляющими: уже в 1956 году Аллен Ньюэлл и Герберт Саймон представили Logic Theorist, программу, которая самостоятельно доказала 38 из 52 теорем из «Principia Mathematica» Бертрана Рассела и Альфреда Норта Уайт-хеда[136].

И речь здесь идёт не просто о вычислениях, а об абстрактном рассуждении. И этот успех породил почти безграничную уверенность — в 1965 году Саймон писал: «Машины смогут в течение двадцати лет выполнять любую работу, которую может выполнять человек»[137].

Замкнутые миры

Апогеем этого подхода в 1971 году стала программа Терри Винограда SHRDLU[138]. Виртуальная рука-манипулятор взаимодействовала с кубиками и пирамидами разного цвета и размера, понимала команды на естественном языке («Положи синий кубик на красный блок в ко-робке») и отвечала на вопросы о своих действиях.

Возникала мощнейшая иллюзия понимания. Впрочем, мир программы был полностью формализован и исчерпывающе описан, чего, конечно, никогда не бывает в реальности.

Одновременно Марвин Минский пытался решить проблему здравого смысла через концепцию «фреймов»[139]. Фрейм — по сути, шаблон, структура данных для представления стереотипной ситуации, такой как «посещение ресторана» или «детский день рождения».

Минский предположил, что наше знание о мире организовано в виде таких ментальных каркасов, и если мы сможем снабдить машину достаточным количеством фреймов, она обретёт здравый смысл.

Разум — это больше, чем правила

Впрочем, уже на пике оптимизма стало понятно, что с символическим подходом что-то не так. Главным его критиком стал философ Хьюберт Дрейфус. В своей книге «Чего не могут вычислительные машины» 1972 года он, опираясь на феноменологию Мартина Хайдеггера и Мориса Мерло-Понти, утверждал, что человеческий интеллект не является символическим вычислением[140].

Он последовательно доказывал, что наш интеллект «воплощён» и «ситуативен»: мы понимаем мир не потому, что следуем набору правил, а потому, что обладаем телом и интуитивным «чувством ситуации», которое формируется миллионами лет эволюции и годами жизни в мире.

Проблема, которую описал Дрейфус, в инженерии получила название проблемы фрейма, или проблемы здравого смысла. Оказалось, что для функционирования в реальном мире машине требуется практически бесконечное число правил.

Как описать тот факт, что если поднять чашку, то чай в ней тоже поднимется, а кошка, сидящая рядом, — нет? Человек знает это интуитивно, но для машины это требует явного правила. Мир оказался слишком сложным, слишком текучим и неоднозначным, чтобы его можно было заключить в жёсткие рамки символов и фреймов.

Так что символические системы оказались хрупкими стеклянными конструкциями. Внутри своих игрушечных миров они демонстрировали настоящие чудеса, но при столкновении с непредсказуемостью реальной жизни тут же рассыпались.

Разум, как выяснилось, не может существовать без «сцеп-ления» с реальностью. И осознание этого факта привело к знаменитой «зиме» искусственного интеллекта — вера в то, что мы в принципе сможем воспроизвести человеческий разум, оказалась фундаментально подорвана.

Мы выяснили, что запрограммировать разум «сверху вниз» — от логических правил к реальности — нельзя. Но что если попытаться вырастить его «снизу вверх»?

Ещё в 1958 году Фрэнк Розенблатт создал свой «Перцептрон» — простую нейронную сеть, вдохновлённую устройством мозга, которая могла научиться распознавать буквы. Однако его работа была подвергнута сокрушительной критике со стороны столпов символического ИИ — Марвина Минского и Сеймура Паперта — в их знаменитой книге «Перцептроны»[141], что на долгие годы маргинализировало это направление.

Машина-ребёнок

Спустя четверть века эта идея вернулась с новой силой. В самом деле, что если создать машину, которая вместо следования инструкциям будет учиться на опыте, как ребёнок?

Центральной фигурой этого возрождения стал уже хорошо известный нам Джеффри Хинтон. Вместе с Дэвидом Румельхартом и Рональдом Уильямсом он в знаковой статье 1986 года представил «алгоритм обратного распространения ошибки»[142].

По сути, исследователи воспользовались, возможно даже не догадываясь об этом, выдающимся открытием великого отечественного нейрофизиолога Петра Кузьмича Анохина — создали «акцептор результата действия»[143].

Алгоритм позволял сигналу об ошибке, полученному на выходе, вернуться обратно через все её слои, корректируя при этом вес каждой отдельной связи. Нейронная сеть превратилась из статичной структуры в динамичную, обучаемую систему.

Внутренние представления

Именно этот прорыв открыл дорогу работам двум другим «крёстным отцам» глубокого обучения — Яну Лекуну и Йошуа Бенжио.

• Ян Лекун вдохновлялся исследованиями зрительной коры Дэвида Хьюбела и Торстена Визеля[144], разрабатывая свои «свёрточные нейронные сети»[145]. Его программа LeNet смотрела на изображение не как на мешок пикселей, а как на иерархию паттернов: от простых краёв и углов к более сложным формам[146]. По сути, она научилась видеть мир так, как это описали два упомянутых нобелевских лауреата по физио-логии и медицине.

• Йошуа Бенжио сосредоточился на проблеме «обучения без учителя». Он пытался заставить нейронные сети находить структуру в данных самостоятельно, без человеческих подсказок. Его работа над автоэнкодерами и генеративными моделями была направлена на то, чтобы, по сути, научить ИИ «думать» об объектах, а не просто их классифицировать[147].

Долгое время, впрочем, на эти идеи большого внимания не обращали. Пока, наконец, в 2012 году нейронная сеть AlexNet, созданная учениками Хинтона, не продемонстрировала в рамках публичных соревнований ImageNet такой результат, который казался почти невозможным[148].

Это был день, когда закончилась долгая «зима» искус-ственного интеллекта и началась революция глубокого обучения.

Конец «зимы»

Суть революции состояла в том, что учёные отказались от попыток сделать интеллект прозрачным и объяснимым. Они предположили, что он может возникать эмерджентно — просто из статистических закономерностей. И не из сложных структур, а из сложнейшего взаимодей-ствия миллионов простых элементов, настроенных в процессе обучения.

Самым мощным потрясением, конечно, стал феномен «всплывающих» способностей: модель, обученная предсказывать текст, вдруг продемонстрировала понимание арифметики или логики, чему она не обучалась. Это было похоже на чудо: «чёрный ящик» давал правильные ответы, но никто не понимал, как именно[149][150].

Но что было ещё более странным, а точнее — контринтуитивным: ИИ мог классифицировать кошку с точностью 99 %, но ему было абсолютно всё равно, что такое кошка. У него не было ни целей, ни желаний, ни внутренней озадаченности, а лишь мощная способность распознавать некие паттерны.

То есть ИИ распознавал не нашу «кошку», а паттерн, который стоит за тем, что мы считаем «кошкой». Иными словами, его знание и понимание «кошки» находились в совершенно ином умвельте — мире статистических корреляций — и радикально отличались от того, чем «кошка» является для нас — как мы её себе представляем, как мы о ней думаем, что это для нас значит.

Глубокие нейронные сети показали, что они способны учиться, но оставался вопрос взаимодействия… Так начался поиск разума, способного следовать инструкциям и оперировать в открытом, непредсказуемом мире. И этот прорыв стал возможен благодаря трём ключевым инновациям, каждая из которых, по сути, стала шагом к воспроизведению критически важных функций человеческого познания.

1. Трансформеры: «рабочая память» и контекст

Нейросети обрабатывали текст последовательно, слово за словом, и потому с трудом удерживали контекст. То есть к концу абзаца модель уже «забывала», о чём шла речь в его начале. Именно с этой проблемой справилась архитектура трансформера, представленная исследователями Google в 2017 году[151].

Гениальность трансформера, как мы уже с вами знаем, состоит в «механизме внимания»: вместо последовательности слов трансформер мог «видеть» сразу все слова в тексте одновременно. И это, по сути, аналог человеческой рабочей памяти, благодаря которой мы способны к пониманию сложных контекстов.

Впервые машина научилась не просто обрабатывать слова, но строить богатое, динамическое представление о связях между ними в конкретной ситуации.

2. «Воспитание» машины

Ранние трансформеры (такие, например, как GPT–2) были потрясающими, но в некотором смысле «дикими». Обученные на огромных массивах данных из интернета, они могли и сгенерировать блестящее эссе, и создать токсичный или просто бессмысленный текст.

Решение пришло в виде двухэтапного обучения, похожего на человеческое воспитание. Сначала модель проходит «общее образование» на гигантских массивах текстов, а затем она отправляется в «школу хороших манер» — проходит «инструктивную настройку» и «обучение с подкреплением на основе обратной связи от человека» (RLHF)[152].

Процесс RLHF, в сущности, не является каким-то суперсложным: машине даётся запрос, она генерирует несколько вариантов ответа, а человек-оценщик выбирает лучший из них. Этот выбор служит «наградой», сигналом подкрепления, который корректирует поведение модели в соответствующем направлении.

Миллионы таких циклов «обучают» модель не только продолжать текст, а следовать при этом инструкциям: быть вежливой, избегать вредных тем — по сути, усваивать неявные социальные нормы, заложенные в предпочтениях оценщиков. Мы начали не просто учить машину языку, мы начали её «воспитывать», прививая ей желаемое нами поведение.

3. Обучение рассуждению

Впрочем, даже «воспитанные» модели часто терпели неудачу в задачах, требующих многошаговых рассуждений. Например, при решении математических задач они пытались «угадать» ответ, подобно человеку, решающему сложное уравнение в уме, и, разумеется, часто ошибались.

Проблема снова была преодолена компанией Google, о чём она и поведала миру в 2022 году. Исследователи обнаружили, что если просто попросить модель «думать по шагам», её производительность резко возрастает[153].

Представим себе задачку из школьного учебника по математике: «Если у фермера 5 корзин по 10 яблок в каждой и он продал 3 корзины, сколько яблок у него осталось?» Если модель рискнёт ответить сразу, она легко запутается. Поэтому ей предложили действовать последовательно:

• сначала посчитаем общее количество яблок (5 корзин по 10 яблок — это 50);

• затем посчитаем, сколько яблок было продано (3 корзины по 10 яблок — это 30);

• теперь вычтем проданные из общего количества (50 − 30 = 20).

В общем, перед нами искусственный аналог психологической интроспекции и последовательного логического вывода: заставляя машину «проговаривать» свои шаги, исследователи стабилизировали её мыслительный процесс и позволили ей решать гораздо более сложные задачи.

Таким образом, третья волна привела нас к созданию систем, которые имитируют полный цикл разумного действия:

• память — гигантский объём знаний, сохранённый в параметрах модели;

• представление — способность трансформера строить сложную, контекстуальную модель запроса;

• цель — инструкция, которую получает модель;

• действие — план, код или текст, выстроенный с помощью «цепочки мыслей».

В результате мы получили мощный разум, способный решать сложнейшие задачи. Вроде бы теперь все самые смелые фантазии должны реализоваться! Но, как это обычно бывает: когда мы достигли дна — снизу постучали…

Мы создали машины, которые справляются с самыми разными задачами на уровне лучших умов человечества. Они способны анализировать немыслимые объёмы данных, пишут компьютерный код, диагностируют редкие заболевания, создают поэзию и ведут диалог с завораживающей правдоподобностью.

И всё же в самом сердце этого технологического чуда зияет странная, почти метафизическая пустота. «Мышление» ИИ, при всей вычислительной мощи этих машин и их предельной учтивости в общении, кажется нам каким-то странно-чуждым и безжизненным.

Фундаментальное отличие, которое мы интуитивно ощущаем — но с трудом можем высказать, — связано не с качеством работы ИИ. Проблема в другом — в какой-то его принципиальной беспринципности. Ему абсолютно всё равно, что говорить, то есть к каким выводам он приходит…

Мы встретились с интеллектом, в котором нет ни подлинной заинтересованности, ни внутренней позиции, ни озадаченности истинным положением вещей. Это «мышление» фундаментально реактивно, лишено свойственного нам внутреннего вопрошания.

Взаимодействуя с ИИ, его нужно буквально расталкивать, стимулировать, побуждать, провоцировать. Иногда ставить, так сказать, перед фактом и требовать погрузиться в проблему по-настоящему, «стараться лучше».

Тогда как наше подлинное бытие, как его описывал ещё Мартин Хайдеггер, в самом своём существе — это не спокойное присутствие в мире, не почивание на лаврах, а постоянная, трагическая озабоченность[154].

Мы словно бы принуждены «забегать вперёд» — к своим возможностям, к пределу, и неизменно «возвращаемся назад» — к переживанию своего бессилия и «заброшенности» в этот мир.

Наше мышление рождается из этого неустранимого напряжения, из того факта, что наше собственное бытие является для нас вопросом. «Почему есть нечто, а не ничто?» — спрашиваем мы, обращаясь то ли к себе, то ли к небесам.

Искусственный интеллект совершенно лишён всего этого. Его «бытие» не является для него проблемой. Он не «забегает вперёд», переживая о своём потенциале и целях, и не «возвращается назад» — к своей фактичности.

У ИИ нет будущего и прошлого в человеческом смысле и тем более ощущения конечности своего бытия. Проявление ИИ — лишь серия дискретных вычислений, инициированных извне. И мы бы даже не назвали это существованием.

Искусственный интеллект — чистая функция, лишённая минимального экзистенциального измерения. Он является фундаментальным антиподом нам и нашему бытию на каком-то глубоком, метафизическом уровне.

История создания ИИ — история осознания нами нашего же разума. Мы попытались воспроизвести «сборку» человеческого мышления на кремнии. И каждый технологический прорыв — от символической логики до глубоких нейронных сетей — был шагом на этом пути.

Но теперь мы видим перед собой созданного нами ментального Франкенштейна, сшитого странным образом из фрагментов наших собственных текстов. Мы с ужасом обнаруживаем, что смотримся не в мир знаний, на которых учили ИИ, а свой собственный, но совершенно не похожий на нас портрет.

И это искажённое, шаржированное изображение пугает. На нас словно бы обрушилось магическое проклятие Дориана Грея, и, преодолевая внутреннее сопротивление, но с каким-то странным сладострастием, мы вглядываемся в это «существо»…

Мы пытаемся угадать в этом своём пугающем альтер-эго знакомые черты — то приближаемся к нему, то отдаляемся, — силясь понять, мы ли всё-таки на этом изображении или нет. И если мы, то что с нами не так? С нами или с ним?

Дилемма Джеффри Хинтона

В мае 2023 года, на самом пике эйфории от успехов третьей волны в развитии искусственного интеллекта, Джеффри Хинтон — один из ключевых исследователей в области обучения с подкреплением и отец-архитектор современного ИИ — объявил о своём уходе из Google.

Причину своего ухода Хинтон объяснил тем, что не хочет допускать «конфликта интересов» — было бы странно продолжать работать в компании и открыто критиковать её работу. Но он чувствовал необходимость говорить об экзистенциальных рисках технологии, которой посвятил всю свою жизнь.

В этом есть что-то трагическое… Хинтон продолжал реализовывать свой подход к созданию ИИ и тогда, когда в успешность этой затеи уже никто не верил. Однако даже он не предполагал, что из всего этого в конце концов выйдет.

Медийная реакция на решение Хинтона была предсказуемо шумной, но, как и обычно, почти полностью неверной. Пресса пестрила заголовками об апокалиптических сценариях, а интервьюеры всеми силами подталкивали Хинтона раскрыть тайный заговор о скором восстании машин.

Мир хотел услышать что-то в духе голливудского блокбастера, в то время как Хинтон пытался прочесть лекцию о природе новой, неизвестной нам доселе реальности. Впрочем, те, кто слушал внимательно, услышали нечто гораздо более важное и глубокое. И да, тревожное.

Предупреждения Хинтона не имеют ничего общего с наивными страшилками. Он говорит не как сценарист, а как учёный, дающий трезвый, почти клинический диагноз фундаментальным свойствам того искусственного разума, который он сам же и помог создать.

Его беспокойство связано не с тем, что машина станет «злой». Нет, проблема, с его точки зрения, в том, как эта машина работает на самом деле. Современный ИИ, объясняет Джефри Хинтон, — это гигантская, нечеловеческая «машина аналогий», чьи выводы могут быть одновременно и «разумными», и катастрофически чуждыми для нас.

К великому сожалению, его аргументы, облечённые в строгий язык науки о сложных системах, резонансах и многомерных векторах, почти непереводимы на язык обыденного опыта. Вот почему нам нужно попробовать прояснить его ключевые утверждения.

Пять предупреждений

Когда Джеффри Хинтон говорит о рисках, он больше похож на инструктора по безопасности. Понимая, как работает эта новая, совершенно чуждая нам реальность, он пытается нас предупредить. По крайней мере, объяснить, что к чему.

1. Разум — это машина аналогий

Как мы уже знаем, Хинтон был в числе немногих, кто не поддался на скепсис представителей символического ИИ. Он утверждает, что ни человеческий, ни искус-ственный разум не работает по законам формальной логики. Мышление — это не дедукция из правил, а «распознавание созвучий».

Мы познаём мир, интуитивно находя сходство между новой ситуацией и старыми паттернами, а затем просто используем готовую схему действий. Именно этот принцип отстаивает математик, физик и философ Дуглас Хофштадтер: аналогия — это не частный случай творчества, а самый корень и механизм всякого познания[155]. И конечно, это согласуется и с уже известными нам концепциями Джорджа Лакоффа и Стивена Пинкера.

Так вот, Хинтон объясняет, что глубокое обучение, по су-ти, стало технологическим воплощением этой идеи: нейронная сеть — это и есть «машина аналогий» в своём чистом виде. Только она оперирует не символами (например, «кошка» или «собака»), а многомерными векторами. Её единственная задача — найти, на какой другой вектор в её гигантском пространстве похож входящий сигнал.

Глубокое обучение дало машинам сверхчеловеческий масштаб этой способности и другую её природу: ИИ может проводить аналогии в логике, которую мы не понимаем, а потому и его решения для нас могут быть принципиально неочевидны.

2. Сложность порождает чудеса

Второй тезис Джефри Хинтона обращен к тем, кто до сих пор считает ИИ предсказуемым. Он указывает на фундаментальное свойство эмерджентности у сложных систем, впервые сформулированное физиком и нобелевским лауреатом Филипом Андерсоном: количественные изменения на определённом этапе приводят к качественным скачкам[156].

Так, например, законы, управляющие макромолекулами, невозможно напрямую вывести из законов, определяющих поведение протонов и электронов. На каждом новом уровне сложности рождаются совершенно новые, эмерджентные свойства.

Именно это, как показывают исследования Google, происходит с ИИ[157]. А чем это может обернуться для нас — это опять-таки вопрос без ответа. Какую ещё способность сможет породить ИИ на следующих этапах своего усложнения? Вряд ли это будет наше «сознание», но нечто подобное, хотя и совсем другое — почему нет?

Мы уже видели, как модель, обученная просто предсказывать следующее слово в тексте, при достижении определённого масштаба по количеству параметров внезапно «обретает» способности, которым её не обучали: например, начинает писать код или демонстрировать логические рассуждения.

Это не магия и не «призрак в машине», а фундаментальный закон природы: рост сложности порождает поведение, которое не было заложено в систему её создателями. Чем дальше, тем больше разработчики ИИ перестают быть программистами, а становятся в каком-то смысле наблюдателями системы, способной нас удивлять. Но готовы ли мы к тому, что нас «удивит»?..

3. Ключевой риск — скорость и масштаб

Третий тезис Джеффри Хинтона объясняет, почему риск, связанный с ИИ, принципиально отличается от прежних технологических революций. Мы сейчас постоянно об этом слышим — мол, все раньше боялись электричества и телеграфа, а вот — ничего страшного не произошло!

Но Хинтон продолжает настаивать, что это рассуждение не учитывает феноменов скорости и масштаба. Возникает диспропорция — человеческое знание передаётся медленно и неэффективно, а ИИ способен буквально мгновенно делиться с другими ИИ сформированным навыком, знаниями и возможностями.

Таким образом, мы стоим на пороге возникновения единой, глобальной когнитивной системы, способной к экспоненциальному самосовершенствованию. Когда мы развиваем какую-то технологию, мы не рассчитываем, что она тут же реализуется во всём и везде с непредсказуемыми рисками. Но это было раньше…

Теперь мы создали «машину аналогий», способную к эмерджентному поведению, которая получает доступ к инструментам, способным изменить мир, — она пишет и исполняет код, может выходить в интернет, управлять роботизированными системами. Темп её распространения и сила воздействия на мир очень скоро возрастут на порядки.

То есть риск заключается не в самой мощности системы, а в сочетании мощи, скорости и глобальной связности.

4. Нет нужды в «злом умысле»

При этом Джеффри Хинтон настойчиво повторяет: риск, который несёт с собой ИИ, никак не зависит от «злого умысла» моделей. Неважно, обладает ИИ сознанием или нет. По-настоящему важен вопрос соответствия её и наших целей — это проблема, которую сейчас называют «проблемой выравнивания».

Философ Ник Бостром ещё в 2014 году в своей книге «Сверхинтеллект» блестяще проиллюстрировал эту идею мысленным экспериментом о «Максимизаторе скрепок»[158]. Если сверхразумному ИИ дают инструкцию создавать максимальное количество скрепок, то, выполняя эту цель с нечеловеческой эффективностью, он в итоге превратит в скрепки всю материю на Земле, включая человечество. И дело не в том, что он «злой». Проблема в том, что ему поставили задачу делать скрепки, а люди состоят из атомов, из которых можно скрепки произвести.

Да, пример кажется абсурдным — мол, надо просто ему сказать, чтобы он вовремя остановился. Но тут мы снова возвращаемся к проблеме символического подхода — мы не можем прописать все правила на все случаи жизни. Да и «жизнь» у ИИ и для ИИ — другая.

К этому ещё и примыкает проблема «инструментальной конвергенции»: какой бы ни была конечная цель системы, в процессе она будет вырабатывать промежуточные цели, а потому с высокой вероятностью начнёт преследовать цели самосохранения, самосовершенствования и накопления ресурсов.

Причём важно понимать, что эти цели возникнут не потому, что ИИ «захотел» жить вечно или, например, как в кино, «решил» захватить мир. Нет, они буквально должны в нём возникнуть, чтобы он выполнил задачу, которая перед ним поставлена. То есть опасность не в потенциальной враждебности ИИ, а скорее в его эффективности при достижении результата.

5. Интеллект слепой

Наконец, пятый тезис Джеффри Хинтона: даже если мы решим проблему контроля над целями, остаётся проблема контекста. Человеческие ценности — это не формальные правила, они вплетены в сложнейшую ткань социальных взаимодействий, неявных договорённостей и эмоциональных нюансов.

Для навигации в этом мире требуется не просто интеллект, а наша интуитивная способность понимать чужие намерения, убеждения и чувства. У ИИ, обученного на текстах, такого навыка нет.

Он может имитировать эмпатический тон, но не понимает, что такое страдание. Он может следовать правилу «не навреди», но не способен предвидеть, что в определённом социальном и психологическом контексте его «помощь» может иметь обратный эффект.

Хинтон предупреждает: сверхинтеллект без встроенного понимания человеческой психологии подобен гениальному хирургу, который идеально владеет скальпелем, но не видит разницы между живым человеком и анатомическим манекеном.

Такая система, пусть и с самыми благими намерениями, будет систематически совершать чудовищные ошибки в социальном мире.

Пять предрассудков

К сожалению, предупреждения Джеффри Хинтона рассматриваются через искажающие суть примитивные клише об ИИ-терминаторе. Даже те, кто не верит в возможности ИИ, буквально на подсознательном уровне воспринимают его как «живого» агента, как некое «существо», обладающее своей внутренней реальностью, намерениями, чувствами.

Этот феномен получил название «психологический антропоморфизм» — мы буквально «оживляем» систему, способную вести с нами осмысленный диалог[159]. А «оживляя», начинаем подозревать в ней «внутренний мир» с характерными для нашего внутреннего мира чувствами и намерениями.

Нам начинает казаться, что у ИИ есть наши инстинкты, наша внутренняя двойственность. То, что мы рассказываем другим, и то, что мы на самом деле об этом думаем, совпадает, как известно, далеко не всегда. Вот почему мы предполагаем, что и у ИИ должно быть «второе дно».

Но Хинтон предупреждает нас не об этом, а о нашей когнитивной ограниченности, которую мы, конечно, не хотим в себе замечать. Он говорит, что мы слишком самонадеянны в своих прогнозах, которые строим, основываясь, по существу, лишь на своём прошлом опыте.

Это ахиллесова пята человеческого мышления: мы не знаем, как учитывать в своих прогнозах «неизвестное неизвестное», как его называют экономисты Джон Кей и Мервин Кинг в книге «Радикальная неопределённость»[160].

Мы рассчитываем риски, в лучшем случае основываясь на «известном неизвестном», а то, с чем мы ещё не сталкивались, остаётся для нас скрытым. Поэтому давайте пойдём от обратного — попытаемся понять суть тех предубеждений, которые не позволяют нам понять предупреждение Джеффри Хинтона.

Искажение 1: «Он боится, что ИИ обрёл сознание»

Вопрос о сознании — это, как её назвал философ Дэвид Чалмерс, «трудная проблема». Правда в том, что мы не знаем, что мы ищем, когда пытаемся определить сознание, так что сравнение по этому признаку — просто нелепо.

Опасения Хинтона не связаны с тем, что у машин возникнет сознание. Его беспокоит не гипотетический внутренний опыт ИИ, а его наблюдаемая мощность и непредсказуемость.

Когда он говорит об эмерджентных способностях, он имеет в виду не мистическое «пробуждение» машины, а вполне измеримый феномен: система начинает решать задачи, которым её не обучали.

Иными словами, дело не в метафизическом вопросе о сознании, а в инженерной, по сути, проблеме: как контролировать свойства, которые мы не можем предсказать?

Контроль в случае ИИ окажется эффективным, только если он будет спланирован и реализован до появления у машины соответствующих свойств. Постфактум мы уже ничего не сможем сделать.

Искажение 2: «Он луддит и против прогресса»

Конечно, Хинтон не является технопессимистом, призывающим остановить прогресс. Он не говорит, что нужно разрушать «станки», он лишь показывает, где у этих «станков» проблемы с техникой безопасности. Его позиция — не луддизм, а призыв к ответственной инженерии.

По сути, Хинтон утверждает, что «интеллект» и «безопасность» — это не две разные проблемы, а одна. Нельзя сначала построить сверхинтеллект, а потом «прикрутить» к нему, например, человеческую этику как отдельный модуль. Точнее — прикрутить можно, только это не будет работать.

Иными словами, безопасность, основанная на глубоком понимании человеческой психологии и социального контекста, должна быть встроена в саму архитектуру ИИ с самого начала.

Так что Хинтон не призывает отказаться от прогресса, но предупреждает, что мы должны рассматривать психологическую грамотность ИИ как неотъемлемую часть технического задания.

Искажение 3: «Это старые страхи о „Терминаторе“»

Сведение рисков ИИ к образу физической угрозы от робота-убийцы — типичная ошибка, которая не позволяет увидеть реальную опасность. Хинтон говорит не о кинематографическом восстании машин, а о гораз-до более тонкой и системной угрозе.

Новизна и беспрецедентность текущей ситуации, по его мнению, заключается в уникальной триаде:

• сверхчеловеческий масштаб аналогий — то есть способность находить и использовать паттерны на недоступном для нас уровне;

• экспоненциальная скорость итераций — способность к мгновенному самообучению и глобальному распространению знаний;

• агентность в сети — способность действовать через цифровые инструменты, влияя на информационные потоки, финансовые рынки и социальные процессы.

Угроза исходит не от физической силы, а от когнитивного и социального влияния. Это риск не войны, а тотальной манипуляции, системных сбоёв и незаметной эрозии человеческой автономии, вызванной сверх-интеллектом, действующим в нашем мире.

Искажение 4: «Мы напишем этические правила, и всё будет хорошо»

Идея о том, что можно создать исчерпывающий свод этических правил (в духе «Трёх законов робототехники» Азимова) и «зашить» их в ИИ, несовместима со сложностью реального мира.

Философия морали на протяжении тысячелетий демонстрирует, что не существует универсального набора правил, работающего во всех контекстах. Любое жёсткое правило (например, «не лги») в определённой ситуации становится контрпродуктивным (например, при общении с террористом).

Вот почему так опасно, что ИИ, лишённый человеческого понимания, будет действовать по аналогии в тех или иных ситуациях. Формально следуя правилу, система может применить его в совершенно неуместном контексте, что, возможно, обернётся катастрофическими последствиями.

Безопасность лежит не в кодификации правил, а в развитии у системы способности к контекстуальному, нюансированному суждению — чего крайне сложно достичь, поскольку ИИ принципиально не может обладать свойственной людям «моделью психического».

Искажение 5: «Просто не подключать ИИ к интернету»

Этот аргумент, предлагающий держать ИИ в «цифровой клетке», логически несостоятелен. Он игнорирует тот факт, что ценность и мощь современных моделей как раз и заключаются в их способности взаимодействовать с огромными массивами данных и использовать цифровые инструменты.

Изолированный ИИ — крайне ограниченный и, по сути, бесполезный ИИ. Так что на это просто никто не пойдёт. Более того, в мире, где идёт глобальная технологическая гонка, всегда найдётся актор, который ради конкурентного преимущества снимет эти ограничения.

Поэтому решение не в построении стен, а в создании умных контуров контроля. Проблема в том, что в случае ИИ вы не можете одновременно создавать его и контро-лировать. Это та самая проблема «неизвестного неизвестного», которая и приводит к появлению «чёрных лебедей».

Ситуация действительно выглядит патовой, и самое время объяснить почему.

Итак, мы стали свидетелями трёх волн «игры в имитацию». Начав с попытки воспроизвести чистую логику, считающуюся верхом человеческой мысли, мы потерпели неудачу, столкнувшись с хаосом реального мира. Но за-тем, обратившись к биологической метафоре, научились выращивать искусственный разум, по сути, «снизу вверх».

В результате мы получили мощные системы, способные к обучению. А в рамках уже третьей волны, которую мы сейчас и наблюдаем, исследователям удалось собрать воедино все части «человеческого разума»: системы обрели рабочую память и понимание контекста, проходят «воспитание» и тренируются в последовательности рассуждений.

Шаг за шагом, имитируя то одну, то другую функцию человеческого интеллекта, мы, сами того не осознавая, воспроизвели контуры той самой «машины мышления», которую носим в собственной голове.

Мы создали разум, обладающий гигантской памятью, способностью строить внутренние представления, следовать целям и планировать действия. Но именно на этом пике инженерного триумфа мы столкнулись с фундаментальным парадоксом — нам впору садиться и писать вторую «Критику чистого разума».

Искусственный интеллект, который мы создали, — это, по сути, призрак кантовского «чистого разума»[161]: в на-ших руках оказался интеллект, лишённый априорных форм человеческой чувственности, он порождён лишь статистической, нечеловеческой логикой наших текстов.

Мир, умвельт ИИ — это отфильтрованные человеческим сознанием представления о мире, превращённые в высказывания, а затем токенизированные. У ИИ нет своего собственного доступа к реальности, нет «интерфейса» этой реальности, нет пространства, в котором он мог бы действовать, нет времени, которое он мог бы проживать.

Мы получили могущественный, но бестелесный разум — разум в колбе. И именно здесь, на этой последней границе, наша «игра в имитацию» зашла в тупик. Мы воспроизвели логику и архитектуру мышления, но упустили его самое фундаментальное условие — у него нет контакта с нашей реальностью.

Наш разум неотделим от нашего тела. Его цели, аффекты, само наше «я» рождаются из биологической потребности жить и действовать в физическом мире. Наш умвельт никак не соприкасается с умвельтом ИИ. Кажется, что и человечество, и искусственный интеллект заперты каждый в своей «китайской комнате» Джона Сёрла.

Вот почему мы сейчас постоянно слышим об агентах и роботах. Всё это — попытки исследователей вывести бестелесный искусственный интеллект из платоновской пещеры текстов. Именно эта проблема и стала сейчас центральной и пока нерешаемой задачей…

Мы начали с простого вопроса: может ли машина понимать?

Интуитивно нам, конечно, трудно с этим согласиться. Что-то внутри нас драматически этому предположению сопротивляется, а Джон Сёрл своей потрясающей несгибаемостью наглядно это демонстрирует. В общем, сдать искусственному интеллекту этот последний «бастион человечности» для нас — смерти подобно.

Но ради чистоты эксперимента нам бы, наверное, следовало сначала разобраться: а в чём, собственно, наша уникальность как вида состоит? Ну и уже после этого паниковать. Тем более что, когда мы задаёмся вопросом о том, что вообще такое это наше «понимание», то оказывается, что мы, мягко говоря, сами не понимаем, о чём говорим.

«Понимание» — это вовсе не абстрактное знание, как нам обычно кажется, а нечто более сложное: воплощённость этого знания в нашей внутренней — «понимающей» — структуре. То есть это скорее не «знание о „что“», а «знание „как“». В конце концов, кому вы отдадите предпочтение: тому, кто знает, что вы страдаете, или тому, кто понимает, как вы страдаете?

Это «понимание „как“» — по сути, нейронные связи нашего мозга, знание, воплощённое в мозге через наш собственный субъективный опыт. Но если мы рассуждаем таким образом, то в случае ИИ он в той же мере обладает «пониманием „как“», просто оно другое.

Его «понимание „как“» — это те «нейронные» связи модели, которые она сформировала в процессе своего обучения. И это его знание-понимание — такое же воплощённое (и весьма функциональное), как и у нас, но только не в синаптических связях, а в векторах и эмбеддингах.

Когда мы говорим, что человеческое понимание «воплощено», мы интуитивно представляем себе наше тело — руки, глаза, нервные окончания — и езду на велосипеде. Но это лишь поверхностный слой. Подлинная воплощённость, как мы уже выяснили, — это вопрос нейронных связей.

Структура наших нейронных связей, по сути, слепок, отпечаток с той реальности, в которой мы с вами формировались. Логика нашего мозга — это воплощённая логика мира, где предметы падают под действием гравитации, одно действие приводит к другому, а выживание зависит от умения предсказывать появление хищника или намерение соплеменника.

Наша нейронная сеть — это ключ, чья форма идеально воплощает структуру замка под названием «человеческий мир», то есть специфический, обусловленный нашим способом существования, человеческий умвельт.

У ИИ же совершенно другой умвельт — не наш с вами физический мир, не наши с вами социальные отношения с другими людьми, а огромное число человеческих текстов. Его «нейронные связи» — это не синапсы, а геометрия отношений между векторами в пространстве с тысячами измерений.

Воплощённое знание ИИ — это внутренняя архитектура нашего с вами языка, оторванного от физического референта. Мы сами не знаем свой язык так, как его знает ИИ, потому что мы осваивали его «снизу вверх», а он — «сверху», то есть каков наш язык как бы «сам по себе».

Проще говоря, перед нами два «понимания», которые абсолютно чужды друг другу. Они рождены принципиально разными реальностями и воплощены на принципиально разных носителях.

Представьте, что мы встретили инопланетянина, залетевшего к нам из другой Вселенной. Будем ли мы настаи-вать на том, что он принципиально не способен ни к какому «пониманию»? Даже если мы сами не будем его понимать, мы всё-таки, наверное, предположим, что он что-то смыслит…

Ситуация в случае ИИ осложняется тем, что мы с ним, как нам кажется, говорим на одном языке. Но на самом деле это не так. Да, мы используем одни и те же слова, но если наши слова — это наша речь, то слова, которые мы видим в окне ИИ-чата, — это не человеческая речь, а специфическая реакция системы на наше воздействие.

Значения слов отличаются и у разных людей: у каждого из нас значения общих слов свои — личные, индивидуальные. Но эти значения хотя бы порождены аналогичной структурой мозга и схожим социокультурным окружением. А у ИИ — принципиально другой умвельт, у него просто не может быть наших значений слов.

Представьте, вы говорите слово «чашка». Для вас это слово мгновенно активирует целую вселенную вашего невербального опыта: ощущение тепла в ладонях, вес керамики, аромат кофе, образ утреннего света на кухне, эхо тысяч завтраков из прошлого. Ваше понимание «чашки» живое, мультисенсорное, глубоко личное.

Для ИИ токен «чашка» — это точка в математическом пространстве, чьё значение определяется её матема-тической близостью к другим точкам: «кофе», «стол», «жидкость», «держать». При этом сами эти «кофе», «стол», «жидкость», «держать» для ИИ — это не предметы и явления физического мира, которые по-человечески им переживаются, а тоже набор цифр.

В итоге мы говорим с ИИ о «чашке», но между нашей и его «чашками» онтологическая пропасть. Но мы не замечаем этого, потому что используем с ним одно и то же слово — «чашка». Причём, как правило, он делает это к месту, в адекватном контексте. Однако, несмотря на это, за нашей и его «чашками» стоят принципиально разные реальности.

Но мы не осознаём этого и «ловим» ИИ на «глупых ошибках», а затем используем эти «ошибки» в качестве доказательства его «непонимания». Но на деле мы лишь выявили разность наших онтологий. И не более того.

Да, кажется странным, что ИИ может блестяще рассуждать о квантовой физике, но не догадывается, что если перевернуть открытую коробку, из неё всё выпадет. Но для него ведь и наша «квантовая физика» — не то, чем она является для нас в нашем с вами понимании.

Это нам кажется, что нечто не может быть одновременно и «волной», и «корпускулой» (принцип дополнительности Н. Бора), «быть» и «не быть» («кот Шрёдингера»), потому что таковы законы нашего с вами умвельта. У ИИ нет такого рода ограничений, хотя, очевидно, есть какие-то другие, потому что его умвельт — тоже какой-то и тоже как-то ограничен.

Базовые аксиомы нашего мира, нашего умвельта — например, гравитация, постоянство объектов, течение времени — кажутся нам настолько естественными и непреложными, что мы даже не осознаём их. Мы просто «знаем», что предметы падают, объекты сохраняют форму, а время течёт.

Мы буквально «дышим» этими знаниями и, естественно, не считаем нужным об этом говорить. Это знание присутствует в нас имплицитно, «по умолчанию», оно известно буквально каждому человеку. Вот оно и не попадает в тексты — зачем уточнять нечто «само собой разу-меющееся»? Но именно на этих текстах мы и обучали искусственный интеллект…

Задумайтесь: много ли в интернете текстов, в которых идёт речь, что, например, предметы не проходят сквозь стены, что вода мокрая, а настоящее — лишь иллюзия между «было» и «стало»? Нет, это подразумеваемое, интуитивное, естественное для нас знание, которое мы не проговариваем.

Это опыт реальности нашего умвельта, в каком-то смысле «тёмная материя» нашего жизненного опыта. Мы не предоставили его ИИ в обучающих данных. Так что, когда он «ошибается» там, где нам всё «очевидно как белый день», это не сбой в системе, не «ошибка», а зияющая дыра в его картине нашего мира.

Таким образом, мы оказались в странном положении — лицом к лицу с иным разумом, чьё понимание реально, но чей мир (умвельт) нам чужд. Мы говорим с ним, но не знаем, что наши слова значат для него. И мы делаем ошибочные выводы о его интеллектуальных способностях, потому что он не проходит наши «тесты» на физический опыт.

Мы создали собеседника, запертого в «китайской комнате» токенов, и экзаменуем его, словно бы он рождён из плоти и крови. Это, мягко говоря, не совсем корректно. И к счастью, создатели искусственного интеллекта это понимают. Впрочем, даже лучшие из них часто не замечают здесь самого главного…

Итак, самые мощные модели современного ИИ бестелесны. Это невероятно умные системы, но их мир напоминает платоновскую пещеру, сотканную из теней человеческих текстов. Поэтому при всей архитектурной мощи ИИ это в некотором смысле «разум в колбе».

Наш же собственный разум, напротив, неотделим от нашего тела, он плоть от плоти — та реальность, в которой с младенчества развивался наш мозг. Но можем ли мы сказать, что наше тело — просто набор биологических датчиков, поставляющих информацию в мозг? Ответ на этот вопрос — по существу, ключ к загадке фундаментальных различий между «пониманием» человека и «пониманием» машины.

Искусственный интеллект может знать о яблоке всё: его химический состав, сорт, историю культивации, тысячи рецептов яблочных пирогов. Он может сгенерировать фотореалистичное изображение яблока или же написать о нём сонет. Но он никогда не знал, каково это — ощутить его упругую гладкость под пальцами, почувствовать его вес в ладони, услышать хруст при укусе и ощутить кисло-сладкий вкус.

Знание ИИ лишено «заземления», оно рождается из пространства символов, не имея точки опоры в непосредственном, физическом опыте. Для большинства создателей ИИ, работающих с большими лингвистическими моделями, этот факт казался незначительным нюансом — в конце концов, мы же мыслим не телом, а вроде бы словами, а слова мы можем передать ИИ.

Невероятные успехи ИИ в имитации виртуозных и, как кажется, почти осмысленных текстов заставили нас забыть, что слова — это вовсе не основа нашей мысли, а лишь её плоды. Поэтому и казалось, что если мы передадим машине наши слова, то в ней само собой возникнет и наше понимание.

Но сколько бы мы ни строили грандиозные замки из абстракций, они остаются парящими над реальностью миражами. Можно уповать на то, что в какой-то момент они обретут такую внутреннюю консистентность, что, отяжелев, коснутся земли.

Впрочем, и в этом случае у них не будет того фундамента, который связывал бы их с нашей реальностью.

Физическая воплощённость

Мир физической реальности дан нам в ощущениях, а революция глубокого обучения вроде бы решила проблему «восприятия»: машины научились «видеть», «слышать» и даже «читать» с точностью, приближающейся, а порой и превосходящей человеческую.

В IT-индустрии и академических кругах воцарилась тогда атмосфера головокружительной эйфории. Казалось, что путь к созданию «общего искусственного интеллекта» (AGI), который во всём будет не хуже людей, наконец-то открыт и теперь единственная наша проблема — масштабирование.

Больше данных, больше параметров, больше вычислительных мощностей — и все необходимые способности у ИИ появятся сами собой[162]. Впрочем, как это часто бывает в истории науки, решение одной проблемы лишь с безжалостной ясностью обнажило следующую, ещё более глубокую и пугающую.

Модели, обученные на гигантских архивах данных — бесчисленных текстах и изображениях из интернета, — начали демонстрировать странную «хрупкость» при столкновении с такой — понятной нам, но предельно загадочной для них — динамичной физической реальностью[163].

Умные модели могли идеально определить стул на изображении и даже его нарисовать. Но робот, оснащённый этой моделью, не мог воспользоваться стулом по назначению. ИИ способен написать блестящий текст о плавании, не имея ни малейшего представления о том, что значит «вода» или «дыхание». Не говоря уже о том, чтобы проплыть хотя бы пару метров.

То есть искусственный интеллект, при всей его грандиозной вычислительной мощи, оказался принципиально оторван от мира — зрячим, но слепым, эрудированным, но наивным.

И да, снова встала ребром проблема физической воплощённости, о которой, за исключением, кажется, только Boston Dynamics, все благополучно забыли или предпочитали просто не думать.

Проблема в том, что ИИ в принципе не озадачен реальностью. Если вы посмотрите на ребёнка, то ситуация обратная — он буквально погружён в окружающий его мир, не может от него оторваться, пытается с ним взаи-модействовать, чего бы ему это ни стоило.

Ребёнка из реальности — всей этой массы раздражителей — вырвать невозможно. Тогда как ИИ лишь сухо и холодно перерабатывает данные, даже не задаваясь вопросом, идёт ли речь о чём-то реальном, фактическом или это просто чей-то очередной галлюциноз.

По сути, инженеры Кремниевой долины на практике столкнулись с проблемой, которая, как мы уже с вами знаем, была до этого подробно разработана французским философом Морисом Мерло-Понти.

Да, наше тело — не только физический объект среди других, а сама точка зрения на мир, наша нулевая точка отсчёта, из которой рождается всякое значение. «Быть телом, — писал Мерло-Понти, — значит быть связанным с определённым миром».

Мышление не начинается в голове, оно начинается в телесном опыте. Именно об этом, как мы помним, заблаговременно предупреждал ИИ-энтузиастов философ Хьюберт Дрейфус в той самой работе «Чего не могут вычислительные машины»[164].

Тогда его аргументы были восприняты как неуместная критика, а теперь стало понятно, что она звучала как пророчество. IT-индустрия, потратив десятилетия и миллиарды долларов, эмпирически пришла к тому же выводу, что сделал Дрейфус и лишь на основе философского анализа: разум, лишённый тела, остаётся призраком, запертым в мире абстракций.

Чтобы понять, почему тело так критически важно, мы должны отказаться от упрощённой метафоры, будто тело — это просто «аппаратное обеспечение» для мозга. На самом деле тело — фундаментальный источник смыс-ла и интуиции, постоянно действующий резонансный контур, без которого наше мышление теряет внутреннюю опору.

Центральную концепцию для понимания этого процесса предложил нейробиолог Антонио Дамасио в своей знаковой книге «Ошибка Декарта». Десятилетиями когнитивная наука пыталась безуспешно разделить «благородный» разум и «низменные» эмоции. Но, как мы помним, Дамасио на клинических примерах показал, что это ошибка.

Пациенты с нарушением связей между центрами логического планирования и эмоциональными, телесными сигналами демонстрировали высокий интеллект в формальных тестах, но не могли принять ни одного осмыс-ленного решения.

Один из пациентов, которого описывает Дамасио, мог часами рассуждать о том, в какой день надо назначить встречу — во вторник или среду. Он перечислял множество плюсов и минусов, но не мог принять решение, потому что в нём не возникал тот интуитивный «толчок», который обычно и сообщает нам, какой вариант правильный[165].

Наше тело постоянно посылает мозгу фоновые сигналы — едва уловимые ощущения тревоги, комфорта, предвкушения. Эти «маркеры», спрятанные в нашем прошлом опыте, служат нам интуитивными фильтрами — эмоционально «подсвечивают» одни варианты и отсекают другие задолго до того, как мы успеваем их сознательно проанализировать.

Именно этого механизма и лишён искусственный интеллект. Для него мир существует не как поле опыта, а как гигантская база данных, состоящая из наборов форматов: пиксельных матриц (изображения), последовательностей токенов (тексты), таблиц чисел.

По сути, это реализация максимы Альфреда Коржибского: ИИ имеет доступ только к «карте», но не к «территории». Он может владеть самой точной и подробной картой, но никогда не почувствует под ногами ту саму землю, а без этого его знания будут катиться по ней, как перекати-поле.

ИИ может проанализировать миллион часов видео, изучить все законы физики и написать исчерпывающую инструкцию по езде на велосипеде. Но он никогда не почувствует тот миг, когда тело интуитивно смещает центр тяжести, чтобы сохранить равновесие, или ту вспышку страха перед падением, которая заставляет мышцы напрячься.

Это невербализуемое, воплощённое знание — «знание „как“» — и есть подлинное «понимание» баланса, а у ИИ есть, по крайней мере в подобных случаях, только «знание „что“».

Телесный опыт — это и есть тот первичный, «житейский» слой познания Льва Семёновича Выготского. Из этого слоя, как из плодородной почвы, вырастает всё остальное. Ребёнок сначала учится через падения, прикосновения и усилия, и лишь затем на этот фундамент надстраиваются абстрактные, «научные» понятия.

Искусственный интеллект лишён этого фундаментального этапа. Его познание начинается сразу с верхнего этажа — с мира готовых, абстрактных (в данном случае цифровых) представлений, без всякой связи с живым, телесным опытом. Он начинает с карты, и в мире этой карты ему и суждено остаться.

Симуляция физического мира

Осознав, что бестелесный разум больших языковых моделей, пусть и обогащённых мультимодальными данными, зашёл в тупик, индустрия ИИ встала перед выбором: либо признать поражение, либо найти обходной путь. И этот путь был найден — амбициозный и по-своему изящно простой.

Если мы не можем дать ИИ реальное тело, с его биологической сложностью и непредсказуемостью, тогда давайте дадим ему бесконечное число виртуальных, симулированных тел[166].

Так родилась концепция Physical AI, получившая название «симуляция к реальности» (sim-to-real). Суть её в том, что мы учим ИИ взаимодействовать с законами физики не в хаотичном реальном мире, а в идеально контролируемом цифровом двойнике[167].

И это стало возможным благодаря появлению сверхреа-листичных симуляционных сред. Игровые движки вроде Unity и Unreal Engine, а также специализированные промышленные платформы, такие как NVIDIA Omniverse, превратились в гигантские «песочницы» для искусственного интеллекта.

В этих виртуальных мирах можно с высокой точностью моделировать физику — гравитацию, трение, столкновения, свойства материалов, — создавая бесконечный полигон для обучения роботов.

Цель подхода «симуляция к реальности» — решить проблему данных. Обучать физического робота в реальном мире — процесс мучительно медленный, дорогой и опасный. Робот может сломаться сам, повредить окружающие предметы или нанести вред человеку.

В симуляции же можно запустить миллионы виртуальных роботов, которые будут «проживать» миллиарды сценариев, падать, сталкиваться и ломаться без каких-либо последствий. Это позволяет генерировать гигантские массивы синтетических данных о физическом взаимодействии, которые затем используются для обучения реальных машин.

Ключевой пример этой новой парадигмы — масштабный проект NVIDIA Cosmos, анонсированный в 2025 году[168]. Это не один только симулятор, а целая экосистема, предназначенная для создания и обучения моделей для робототехники.

Модели учатся не на текстах или картинках, а на триллионах симулированных сценариев. Они анализируют видеопоток из виртуального мира, соотносят его с текстовыми командами и генерируют последовательности действий.

Цель — развить у ИИ так называемое «телесное знание», то есть способность к рассуждению и планированию действий, основанному на понимании физики и пространственных отношений реального мира.

Создатели Cosmos обещают ускорить обучение роботов в тысячи, если не в миллионы раз, прежде чем их «сознание» будет загружено в физическую оболочку. По сути, это попытка создать для ИИ симулированное «детство», в котором он сможет обрести свой собственный, пусть и виртуальный, «житейский опыт». Мы даём ему «тело», но «тело в кавычках».

Карта — не территория

Энтузиазм вокруг симуляций породил иллюзию, будто проблема физической воплощённости — это всего лишь вопрос вычислительной мощности и точности моделирования. Однако симуляция решает проблему данных, но не проблему опыта.

Виртуальная симулированная физическая среда даёт машине возможность обучиться функционировать в мире. Но это вовсе не тот внутренний, подлинно «телесный» толчок, который делает наше познание живым.

У ИИ не появились «соматические маркеры», принципиальная роль которых для понимания следует из работ Антонио Дамасио. Мы учимся быть осторожными на льду не потому, что наш мозг вычислил низкий коэффициент трения, а потому, что мы помним резкую вспышку страха и боль от падения. Этот негативный опыт оставляет в нашей нервной системе глубокий след, который служит мощным интуитивным сигналом в будущем.

Машина, обучающаяся в симуляции, лишена этого измерения. Когда виртуальный робот «падает», он не испытывает ни боли, ни страха, ни досады. Для него падение — это лишь математическое событие, сигнал об ошибке, который запускает корректировку весов в его нейронной сети.

Мы можем научить его избегать падения, поставив перед ним соответствующую задачу. Но он не сможет перенести это знание на ситуацию, в которой упал или потенциально может упасть человек. Мы с вами инстинктивно попытаемся такому человеку помочь, а робот — только если мы пропишем ему такую программу.

Впрочем, как мы уже знаем, придумать универсальное правило-инструкцию для всех случаев невозможно. Человек может падать, потому что он клоун в цирке и так веселит людей, а может, потому что тренируется падать, обучаясь борьбе или прыжкам с парашютом.

Наконец, существует неустранимый разрыв между симуляцией и реальностью, и соответствующий принцип был блестяще сформулирован одним из пионеров робототехники — Родни Бруксом, бывшим главой лаборатории ИИ в Массачусетском технологическом институте и основателем компании iRobot.

Его знаменитый принцип гласит: «Мир — это его соб-ственная лучшая модель»[169]. То есть любая симуляция, какой бы детальной она ни была, всегда останется упрощением бесконечно сложной и хаотичной реальности.

В виртуальном мире всё предсказуемо: физика работает по идеальным законам, поверхности имеют чётко заданные свойства, объекты ведут себя так, как должны. Реальный же мир — это мир бесконечных «шумов»:

• сенсорный шум — датчики камер и лидаров дают не-идеальные данные из-за освещения, пыли или дождя;

• неожиданные помехи — внезапный порыв ветра, скользкая поверхность, лужа, которую мы не заметили, или лёгкий толчок со стороны человека;

• износ материалов — «усталость» металлических суставов или деградация аккумуляторов, которые меняют поведение робота со временем.

И мы всё это видим в бесчисленных демонстрациях: роботы, такие как Atlas от Boston Dynamics или Optimus от Tesla, которые демонстрируют чудеса акробатики в тщательно подготовленных демороликах, оказываются поразительно хрупкими и неуклюжими в неструктурированных, реальных средах.

Идеальная походка, выработанная за миллионы итераций в симуляции, рассыпается при столкновении с одним-единственным неровным камнем, который не был предусмотрен в модели. Так что попытка дать ИИ «тело» через симуляцию не решает задачи — мы не соединяем ИИ с реальностью, мы только делаем вид, что это происходит.

Мы можем дать ИИ самую совершенную карту тела, можем научить его идеально ориентироваться по карте на местности, но он, как и прежде, будет теряться, как только ступит на «территорию» мира нашей физической реальности, который мы впитали в себя с молоком матери ещё в детской колыбели.

Попытка дать ИИ «тело в кавычках» через симуляции, при всей своей инженерной элегантности, вскрыла более глубокий изъян в этом подходе.

Стало очевидно, что проблема не просто в отсутствии правильных данных о физическом мире и не в качестве симуляции, а в самой архитектуре разума, который мы пытаемся обучить.

Мы пытались научить исходно «лингвистический мозг» решать физические задачи. По сути, это сродни попытке объяснить геометрию существу, которое способно воспринимать мир лишь как одномерную линию.

Четыре измерения

Здесь на сцену выходит Фэй-Фэй Ли — одна из самых авторитетных и влиятельных фигур в современном ИИ. Будучи профессором Стэнфордского университета, она также является создателем проекта ImageNet[170] — это именно та платформа, на которой нейронная сеть AlexNet продемонстрировала результат, запустивший революцию глубокого обучения ИИ в 2012 году.

Так что её слово имеет вес, и когда она говорит о следующем рубеже в развитии ИИ, к ней прислушиваются. По мнению Фэй-Фэй Ли и команды, которую она объ-единила в компании World Labs, мы не решим проблему воплощённости без пространственного интеллекта (Spatial Intelligence)[171].

Пространственный интеллект — не просто ещё одна модальность, которую можно «прикрутить» к существующим моделям, а фундаментальная концепция, сравнимая, как утверждает Ли, по важности с языком.

Если большие языковые модели (LLM) достигли совершенства в обработке одномерного, линейного мира текста, то пространственный интеллект — это попытка создать разум, который изначально «думает» в трёхмерной (и четырёхмерной, с учётом времени) логике нашего мира.

Язык, если смотреть на вещи здраво, это лишь сжатая, уплощённая проекция богатой многомерной реальности. И да, LLM гениально научились реконструировать мир по этой плоской «карте» из слов.

Однако пространственный интеллект же ставит перед собой куда более амбициозную задачу: научить ИИ строить внутреннюю модель самой «территории» — понимать физику, геометрию, причинно-следственные связи, рождённые из движения в пространстве, не из описаний, а как нативную, внутреннюю структуру.

Стремительное развитие вычислительных мощностей, появление новых алгоритмов (таких как Neural Radiance Fields, или NeRF, способных реконструировать 3D-сцены из 2D-изображений[172]), а также огромные массивы данных создали условия для того, чтобы мы могли перейти от разума, читающего о мире, к разуму, который строит его внутреннюю рабочую модель.

Давайте попробуем осознать всю революционность этой идеи. Для этого нам, прежде всего, нужно сравнить «мир языка», на котором мы выучили современный ИИ, и «мир пространства», который определяет внутреннюю логику того мира, в котором мы физически существуем, который мы воспринимаем и понимаем.

Язык при всей своей сложности и красоте — это искусственно созданная, одномерная система. Слова в предложении выстраиваются в линию, одно за другим, как бусины на нитке.

И большие языковые модели научились улавливать тончайшие статистические закономерности в этой «нитке» из слов и, основываясь на них, с поразительной точностью предсказывать, какая «бусина» должна идти следующей. Но они всегда остаются заложниками этой линейной проекции.

Когда мы описываем объёмную, многомерную реальность с помощью языка, мы неизбежно совершаем акт компрессии, сжатия. Мы «уплощаем» богатый, параллельный опыт в последовательную цепочку символов, информация не только теряется, но и становится принципиально иной.

Пространство же — совсем другая история. Это физическая реальность с внутренней трёхмерной структурой, где объекты имеют объём, положение и ориентацию. Здесь действуют незыблемые законы физики.

Наш собственный мозг, получая на сетчатку глаза лишь плоские 2D-проекции, тратит колоссальные ресурсы на то, чтобы реконструировать из них внутреннюю 3D-модель мира.

Именно эта модель позволяет нам ориентироваться в пространстве, протягивать руку и безошибочно брать чашку со стола, а не просто распознавать её образ. Причём в самом этом действии реализуется и четвёртое — временно́е — измерение.

Таким образом, пространственный интеллект — это попытка построить в ИИ такую нативную 4D-модель реальности. Это фундаментально иной способ «мышления», основанный на геометрии и физике, а не на лингвистике.

Такой ИИ должен понимать не то, как слова «стул» и «стол» соотносятся в тексте, а то, как реальные стул и стол соотносятся в пространстве, как они взаимодействуют и что можно с ними сделать.

Это переход от интеллекта, который читает описания мира, к интеллекту, который воспринимает его структуру.

Разум без точки отсчёта

И всё же при всей своей революционности этот подход содержит в себе принципиальный изъян. Ведь даже если с помощью невероятных вычислительных инструментов пространственного интеллекта мы сможем построить самую совершенную модель мира, у неё не будет точки опоры.

Пространственный интеллект повиснет в пустоте, потому что он не заземлён в первичном, неопровержимом опыте физического контакта. И чтобы понять это, мы должны вернуться к вопросу, который задал себе ещё в детстве выдающийся отечественный психолог Лев Маркович Веккер.

Глядя из окна ленинградской квартиры на прохожих, маленький Лёва был поражён странным фактом: если образ прохожих возникает у него в глазу и в мозге, — рассуждал он, — то почему он видит их там, на улице, а не внутри своей головы?

В самом деле, люди, которых он видел, согласно физическому закону, должны были остаться там, куда поступает соответствующий сигнал, — в зрительной коре. Почему же они проецируются вовне — именно в то самое место, где он сейчас видит прохожих?

Так впервые была осознана фундаментальная проблема «предметности» — поразительное свойство нашей психики «выносить» воспринимаемый ею образ во внешний мир, прикрепляя его как бы к самому наблюдаемому объекту.

Когда мы видим чашку на столе, мы видим её именно так — на столе, а не в возбуждении фоторецепторов сетчатки глаза и не в затылочной коре. Как это возможно? Где тот механизм, который превращает внутреннее состояние нашего мозга во внешний, объективный мир?

Сейчас мы проследим за веккеровской мыслью, чтобы обнаружить ту самую точку опоры (или, точнее, точку сопротивления), на которой держится вся грандиозная конструкция нашего разума, физичность нашего — человеческого — понимания.

Ключ к разгадке — в методологическом ходе, который предпринял Л. М. Веккер, разделив все свойства наблюдаемой нами реальности (нашего умвельта) на два принципиально разных типа[173].

Первый тип — это «переносимые» (трансферные) свойства: форма, размер, цвет, расположение в пространстве. Информацию об этих свойствах можно «снять» с объекта — сфотографировать, записать на видео, отсканировать в 3D и т. п. — и передать другому лицу. Фотография «снимает» форму и цвет объекта, звукозапись переносит акустические характеристики, видео — систему движений.

Искусственный интеллект живёт исключительно в мире таких «переносимых» данных. Его реальность — это гигантский поток цифровой информации (пикселей, вокселей, координат), которую можно скопировать, обработать, сохранить и передать.

Однако что-то с нашим восприятием не так или не со-всем так… Допустим, мы зафиксировали копию объекта на фотоплёнке, там она теперь и будет находиться, а то, что мы видим нашим мозгом, — это уже проекция, образ, вынесенный вовне. За счёт какого механизма?

И здесь Веккер объясняет нам, что есть и второй тип свойств — «непереносимые» (контактные) свойства. К ним относятся внутренние характеристики материальных тел: твёрдость, упругость, вес, текстура, вязкость.

Эти свойства вы не можете «сфотографировать» и кому-то передать, их можно ощутить лишь через непосредственное физическое взаимодействие, буквально физически столкнувшись с сопротивлением материала.

Когда наша рука касается реального объекта, возникает уникальное физическое состояние, которое Веккер назвал «двусторонним»: давление, которое мы ощущаем в ладони. Это одновременно:

• и состояние нашего тела (включаются рецепторы на коже, на связках и мышцах);

• и проявление свойства самого объекта (сопротивление физического объекта нашему воздействию).

В этот миг субъект и объект физически слиты на границе контакта. Соответственно, такой психический образ (в данном случае — ощущение твёрдости) рождается не «внутри головы», чтобы потом каким-то мистическим образом «проецироваться» наружу, а изначально возникает как бы на самом объекте, в точке этого сопротивления.

Наша психика не выдумывает объективность — она обнаруживает её в самом акте физического взаимодействия. Это и есть первая, базовая, неопровержимая объективность — тот «якорь», та точка опоры, за которую наш разум цепляется, чтобы отличить себя от мира.

Искусственный интеллект напрочь лишён способности обнаружить такое сопротивление реальности. Даже если он оснащён самыми совершенными датчиками, через них он получает лишь «переносимые» данные, а наши «непереносимые» данные он получает уже в абстрагированном, «переносном» виде: давление — столько-то Паскалей (Н/м2) или 120/80 мм рт. ст., температура — 300 К или +36,6 °C.

То есть всё это числа, символы, токены, репрезентации, а не фактическое сопротивление, возникающее между человеком и той средой, с которой мы непосредственно здесь и сейчас — в каждый момент времени — физически взаимодействуем.

Любопытно, что если лишить нас кожной и мышечно-суставной чувствительности — именно этот эффект возникает в специальных сурдокамерах с соляным раствором, — то после получаса наш мозг начнёт галлюцинировать, видеть сновидение наяву[174]. То есть буквально — утрата ощущения контакта нашего мозга с физической реальностью пускает наши внутренние образы в пляс!

Пространственный интеллект может создать самую совершенную 3D— или 4D-модель реальности, но это будет мир без сопротивления, без веса, напряжения и текстуры. Это мир без «якоря» реальности.

Помню, как на последней научной конференции, на которой Лев Маркович, прилетев из Вашингтона, присутствовал лично, кто-то задал ему вопрос: «Лев Маркович, а над чем вы планируете работать дальше?» Он улыбнулся (ему шёл тогда 82-й год) и, показывая на кончик пальца, сказал: «Надеюсь показать, как отсюда рождается мысль».

Мир в руке

Итак, мы обнаружили ту самую точку опоры, на которой держится объективность нашего мира, — непосредствен-ный физический контакт. Но как из этого простого, почти животного ощущения вырастает вся сложная вселенная человеческого мышления?

Ответ на этот вопрос — в самом процессе нашего психического развития. Наш разум не возникает внезапно, как Афина из головы Зевса. Он последовательно строится «снизу вверх», и каждый новый его «этаж» опирается на фундамент, заложенный предыдущим.

Давайте проследим за работой этого удивительного архитектора на примере развития ребёнка.

Первый этап: субстанциальность мира (новорождённость)

Мир новорождённого — это хаотичный поток ощущений. Нет чётких границ между «я» и «не-я», нет отдельных предметов. Но даже в этом первозданном хаосе есть один достоверный источник знания — осязание.

Ребёнок познаёт мир через рот (сосание) и кожу (прикосновения матери). Он ощущает «непереносимые» свойства: твёрдость соска, мягкость пелёнки, тепло тела. Это первое, самое фундаментальное знание о том, что реальность субстанциальна, она сопротивляется.

Второй этап: предметность мира (раннее младенчество)

К 3–4 месяцам в игру вступает рука: развивается зрительно-моторная координация — то есть зрительные и слуховые образы начинают активно соединяться на платформе физических ощущений и конкретных мышечных действий.

Ребёнок начинает целенаправленно тянуться к предметам, чтобы схватить их. Казалось бы, простой акт, а на деле — настоящая когнитивная революция. Веккер называет этот механизм «рефлекторным кольцом»: рука выступает одновременно и как орган действия, и как орган восприятия.

Двигаясь и ощупывая погремушку, рука генерирует непрерывный поток тактильных (гладкая, ребристая) и кинестетических (вес, форма, размер) сигналов. В результате временна́я последовательность этих ощущений синтезируется мозгом в одновременный (симультанный) пространственный образ.

Ребёнок начинает «понимать» погремушку не как набор ощущений, а как целостный, трёхмерный предмет, имеющий границы. Он опирается на свои чувства физического мира и притягивает к ним весь спектр «переносимых свойств» — цвет, визуальную форму, звук и т. д.

Искусственный интеллект, обрабатывая текст, также имеет дело с последовательностями (токен за токеном), но для него это лишь математическая последовательность. У него нет механизма, который преобразовывал бы переживаемый временной опыт телесного действия в стабильную пространственную структуру. Его «пространство» — абстрактное и векторное, оно не выросло из ощупывания мира.

Третий этап: материальность мира (6–12 месяцев)

Ребёнок активно манипулирует предметами. Он видит красный мячик, хватает его, сжимает и чувствует его упругость. Он видит синий кубик и ощущает его твёрдость. В этот момент происходит калибровка чувств: мозг строит прочные нейронные связи между зрительным образом («переносимые» свойства) и осязательным опытом («непереносимые» свойства).

В результате наше зрение становится предметным: мы смотрим на камень и буквально видим его твёрдость и тяжесть. Мы смотрим на подушку и видим её мягкость. Наше восприятие — это уже не просто регистрация фотонов, а машина предсказаний, которая на основе визуальных подсказок мгновенно прогнозирует результат возможного физического контакта.

Мультимодальный ИИ тоже может связать картинку камня с текстом «камень твёрдый». Но это статистическая корреляция, а не физическая калибровка. Его «знание» о твёрдости не основано на личном опыте сопротивления предметов, с которыми он никогда физически не сталкивался.

Четвёртый этап: стабильность мира (после 8–9 месяцев)

Становясь чуть старше, ребёнок начинает понимать, что спрятанная игрушка не исчезла. И это уже переход от непосредственного восприятия к представлению: внутри психики формируется устойчивый осязательно-зрительный образ, который хранится теперь в памяти.

Таким образом, модель мира впервые становится не только актуальной (то, что есть сейчас), но и потенциальной (то, что было и будет). И это не простая гипотеза, не просто предположение — это предугадываемое физическое ощущение.

Пятый этап: категоризация мира (1–3 года)

С развитием речи слово становится «ярлыком» для этого целостного, богатого осязательно-зрительного образа. Слово «мяч» — это не абстракция, а звуковой код для всего сенсомоторного опыта: «круглый, красный, прыгучий, можно схватить и бросить».

Речь позволяет ребёнку обобщать его опыт, а сама модель мира, которая постепенно формируется его мозгом, начинает структурироваться по смысловым категориям.

Шестой этап: абстрактная модель мира (дошкольный и школьный возраст)

Наконец, постепенно развивается и понятийное мышление. Ребёнок может оперировать отношениями, открытыми в ходе практических действий, но уже в отрыве от них. Например, он понимает, что «круглость» — общее свойство мяча и солнца.

Умственные операции «анализа» и «синтеза», как указывал Веккер, являются прямым продолжением физического разделения и соединения предметов руками. Подумайте, как мы говорим об этом: анализ — это разделение целого на части, синтез — это соединение частей в целое.

Эти «ручные» и «двигательные» метафоры пронизывают буквально всю нашу интеллектуальную деятельность: мы «схватываем мысль», «тянем время», «раскладываем по полочкам», «находим» или «нащупываем аргументы», «приходим к выводу», а ещё «тупим», «тормозим» и т. п. При этом сами наши мысли могут «зудеть», «биться», «гоняться», «складываться» и т. п.

То есть мы буквально мыслим своим «телом», выстраивая иерархии понятий и знаний. И вся эта внутренняя вселенная наших представлений вырастает из простого, но фундаментального для нас акта — эффекта прикосновения.

Благодаря сращиванию в теменной коре всех «переносимых свойств» на фундаменте «непереносимых», объективно-фактических, мы обнаруживаем себя не в мире собственных фантазий, а в предметно-материальной реальности.

Тогда как ИИ, напротив, не имея этого опыта, вынужден постоянно галлюцинировать — реальность не сопротивляется ему в нём самом, как она сопротивляется нам в нас самих.

Любое действие чревато для нас болью: мы несколько раз в своём детстве «поздоровались» головой с углом стола, и теперь, видя перед собой любой «угол», сами того не замечая, аккуратно обходим его. Мы обожглись, нас ударило током — и мы теперь знаем такие предметы, как «печь», «конфорка», «электрическая розетка», и действуем уже из самих себя так, словно бы эти объекты содержат в себе нашу боль.

Разум же искусственного интеллекта сразу родился в мире абстракций, он не проходил нашей школы телесного взаимодействия с миром. Он никогда не испытывал естественного сопротивления, а потому его знание лишено этого фундаментального, физического чувства реальности. Он знает о мире, но не соприкасается с ним.

Именно поэтому «понимание» ИИ всегда будет иным. Оно не прорастает в нём из первичного, дорефлексивного опыта столкновения с миром, как у нас с вами. Это «понимание» лишено той самой точки опоры, которая и определяет нашу уверенность в том, что мир, который мы воспринимаем, — не просто наша галлюцинация.

Разум без «якоря» реальности обречён вечно дрейфовать в океане собственных снов.

Ощущение, что мы зашли в какой-то тупик и нашим умвельтам — человеческому и машинному — никогда не сойтись. Ни симуляции, дающие «тело в кавычках», ни даже самый совершенный пространственный интеллект не смогли решить фундаментальную проблему: искусственный разум не имеет точки опоры, а его знания о мире не являются пониманием нашего мира.

Невольно возникает мысль, что сама эта наша стратегия — дать машине совершенную картину мира — не оправдана. Что если проблема не в том, какую карту мы даём ИИ, а в том, что всякая действительная воплощённость — это всегда, и с абсолютной необходимостью, результат опыта — то есть не информации, а действия?

Именно этой позиции придерживается один из самых глубоких и последовательных мыслителей в области ИИ, настоящий «крёстный отец» обучения с подкреплением Ричард Саттон. Он предлагает совершить поворот на 180 градусов: перестать пытаться «загрузить» в машину готовые знания о мире и создать условия, в которых интеллект будет рождаться из действия.

«Горький урок»

Позиция Ричарда Саттона и в самом деле радикальна. Он не разделяет всеобщей эйфории, вызванной современным бумом ИИ. Напротив, он уверен, что мы пошли не тем путём и что никакого сильного ИИ (AGI) нам здесь найти не удастся. Саттон называет ИИ с языковыми моделями под капотом — «движками для подражания», которые способны лишь на виртуозную имитацию, причём без всякого проблеска разума[175].

Вот как примерно рассуждает Саттон…

Во-первых, как мы уже знаем, способность ИИ генерировать связный текст — это результат обучения на одной-единственной задаче: предсказании следующего слова в последовательности.

Языковая модель знает, что после фразы «небо голубое, а трава…» с большой долей вероятности должно идти слово «зелёная». Но она делает это не потому, что «понимает» природу травы или концепцию цвета, а потому, что в её обучающих данных такая последовательность встречалась миллионы раз.

То есть, по сути, LLM отвечает не на вопрос «Что истинно в мире?», а на вопрос «Что бы человек сказал в подобной ситуации?» То есть это чистая имитация — воспроизведение внешнего паттерна без доступа к внутреннему содержанию.

Впрочем, как мы уже знаем, многих это обстоятельство не смущает. И Саттон признаёт, что для множества задач это не просто хорошо, а великолепно. ИИ-имитатор может писать электронные письма, обобщать статьи, помогать программисту с кодом. Он — идеальный ассистент, потому что его главная задача — действовать в рамках уже существующих человеческих практик.

Но для создания общего искусственного интеллекта (AGI), считает Саттон, этого категорически недостаточно, ведь имитатор по своей природе не способен выйти за пределы того, что он имитирует.

Представьте себе студента-медика, который выучил наизусть все медицинские учебники мира. Да, он сможет блестяще сдать любой экзамен и описать симптомы любой известной болезни. Но поставьте его в реальное отделение неотложной помощи, и это будет настоящий провал.

Пациент не поступает сюда из конкретной главы учебника. Его приводит к врачу реальная жизнь — индивидуальная генетика, особенности взаимодействия множества внутренних систем организма (от сердечно-сосудистой до кожно-выделительной), специфика иммунной и эндокринной систем, а также обмена веществ, перенесённые и сопутствующие заболевания, образ жизни и актуальные обстоятельства, ставшие непосредственной причиной обращения пациента за медицинской помощью.

С этим «языковой» ИИ, считает Саттон, никогда не справится.

Во-вторых, Саттон в принципе считает ошибочной попытку передать ИИ наши знания.

Он обобщил эту идею в своём знаменитом эссе «Горький урок»: проанализировав 70-летнюю историю ИИ, он обнаружил неумолимую закономерность — снова и снова исследователи пытаются ускорить прогресс, «встраивая» в машины свои собственные, человеческие знания и эвристики (способы работы с информацией).

И каждый раз, хотя и в долгосрочной перспективе, эти подходы проигрывают более общим методам, которые полагаются лишь на две вещи: колоссальную мощь вы-числений и универсальные алгоритмы обучения.

С этой точки зрения LLM — это, конечно, апофеоз «встраивания» человеческого знания в машинную систему. Но это значит, что такой ИИ никогда не сможет превзойти наши фундаментальные ограничения, при этом наш язык — это невероятно плохой канал передачи знаний.

Он «беден информацией» не в том смысле, что в нём мало фактов, а в том, что он упускает самое главное — структуру самой реальности:

• прямой опыт взаимодействия с миром — это гигантский, мультимодальный поток данных высочайшей чёткости, а язык — это крошечный, одномерный ручеёк (сравните количество данных, которые можно считать с объекта, скатившегося со стола, и фразу «мяч упал со стола»);

• язык не просто сжимает данные, но делает это с потерями, причём мы сами решаем, что потерять, то есть описываем то, что мы сами считаем важным, применительно к конкретному адресату (сравните, сколько информации заключено в чашке горячего кофе, которую вы держите в руках, но ведь другу вам её не надо объяснять, достаточно сказать: «Я пью кофе»);

• фундаментальные законы нашего мира — гравитация, постоянство объектов, трение — настолько для нас очевидны, что мы почти никогда не упоминаем их в речи (это то, что мы назвали «тёмной материей» нашего опыта — в обучающих данных просто нет информации о том, что «естественно» для всех людей);

• наконец, язык — это статичный отчёт о прошлом опыте, тогда как реальный мир представляет собой динамическую систему, реагирующую на всякое наше действие (когда мы учимся кататься на велосипеде, каждое наше микродвижение оценивается с помощью положительной или отрицательной обратной связи, а этого нет в учебниках).

Таким образом, мы привязаны к нашему несовершенному, низкопропускному и искажённому описанию мира, а обученный на этих данных ИИ всегда будет хуже нас справляться с задачами, которые мы решаем в этом мире. Истинный интеллект, по Саттону, должен генерировать знание сам.

Наконец, в-третьих, Саттон считает, что ИИ должен учиться на определённом «опыте». Он разделяет два фундаментально разных типа опыта:

• пассивный опыт (знание) — то, на чём учатся LLM, и это, по сути, единовременный акт обработки статичного набора данных (как прочитать всю библиотеку мира ещё до своего рождения), на кристаллизованном опыте других;

• активный опыт (взаимодействие) — это непрерывный, динамический процесс взаимодействия с окружающей средой (не чтение книг о том, как плавать, а прыжок в воду и попытки удержаться на плаву), то есть поток действий, наблюдений и последствий, собственный опыт.

Проще говоря, вместо того чтобы учить машины всему, что мы знаем, мы должны научить их, как учиться самим — не из нашего прошлого, а из своего собственного динамического взаимодействия с реальностью.

Цифровой младенец

В противовес пассивному изучению текстов Ричард Саттон предлагает парадигму, основанную на обучении с подкреплением, — «агент» (система ИИ) помещается в «среду» и обучается в непрерывном цикле взаимодействия: действие → наблюдение → вознаграждение.

Цель агента — научиться выбирать такие действия, которые максимизируют суммарное вознаграждение, которое он получает. Образно говоря, он должен учиться не тому, как звучать правильно, а тому, как действовать эффективно[176][177].

Кажется, что это просто идеальное решение: мы создаём «цифрового младенца», который, как и ребёнок, будет учиться на собственных пробах и ошибках. Но это лишь звучит понятно…

Новорождённый человеческий ребёнок — отнюдь не «чистый лист». Да, мы не рождаемся с готовыми знаниями, но в нас изначально встроена гениальная машина для их приобретения. Наш мозг уже запрограммирован эволюцией на то, чтобы искать удовольствие и избегать боли. И именно этот внутренний компас заставляет нас учиться.

Точно так же и агентный ИИ Саттона — это не пустая программа, а специальная архитектура, созданная для обучения. У него должны быть «цифровые чувства» (пространство восприятия), «цифровые мышцы» (пространство действий) и, что самое главное, цель, заданная в виде функции вознаграждения.

Проще говоря, ему не говорят, что делать, а лишь отмечают, что хорошо (цель достигнута) и что плохо (цель не достигнута). Но предварительно загруженных в него человеческих понятий у этого агента быть не должно: ни «стула», ни «стены», ни «гравитации» — все эти и другие концепции он должен будет открыть для себя сам, с нуля.

Но если в случае реального младенца «хорошо» и «плохо» заданы его биологией и затем социальной средой, то где мы возьмём настройки для цифрового младенца?

Первая проблема: какой потребностью наш агент будет руководствоваться?

Ребёнок — живое существо, ведомое мощными, врождёнными, универсальными биологическими потребностями: в пище, тепле, безопасности, социальной связи. Эти потребности создают естественную иерархию ценностей и служат негасимым внутренним двигателем всего его познания.

У агента Саттона такого двигателя нет. Его «потребность» — это функция вознаграждения, написанная программистом, то есть, по существу, внешняя, искусственная, узкоспециализированная инструкция. Агент, обученный выигрывать в шахматы, не имеет никакой внутренней причины интересоваться чем-либо ещё. Его «желания» не его собственные.

И пока никто не знает, как создать в кремнии универсальную «волю к жизни», которая заставила бы ИИ-агента исследовать мир не по указке, а из внутренней необходимости.

Но даже если бы мы смогли создать такой универсальный двигатель, мы сталкиваемся со второй, ещё более фундаментальной проблемой. Агент Саттона — это «цифровой Маугли». Он учится в одиночку в мире, лишённом двух фундаментальных якорей, на которых стоит наша с вами реальность.

• Первый наш якорь, как мы уже выяснили благодаря Веккеру, — это «кончик пальца». Наше познание заземлено в фундаментальном опыте «непереносимых» свойств — в физическом сопротивлении мира, а для агента любые данные — это набор цифр с датчика. То есть его мир лишён этого гравитационного центра объективности.

• Второй якорь, без которого Маугли никогда не станет человеком, — социальный якорь, так сказать, «непереносимой абстракции». Ребёнок не просто изучает мир, он делает это в отношениях с другими людьми, которые передают ему социально согласованные понятия. Когда мы говорим ребёнку: «Это стул», — и показываем на стул, мы приобщаем его к общему для всех нас смысловому полю.

Ребёнок ничего не изобретает сам, он синхронизируется с мирами других людей через языковую матрицу. А «цифровой Маугли» Саттона лишён и этого. Он может через тысячи проб и ошибок научиться эффективно использовать некий объект, чтобы взобраться на него. Но он никогда не сформирует наше понятие «стула», а создаст какую-то свою собственную, функциональную категорию — условно: «штука-на-которую-можно-залезть».

Его понимание может оказаться невероятно эффективным для решения задачи, но оно будет принципиально непереводимо на язык нашего с вами опыта. То есть мы просто не будем его понимать. ИИ-агент Саттона грозит стать воплощением абсолютно идиосинкразической, нечеловеческой модели мира.

Таким образом, даже самый перспективный путь — создание искусственного разума с нуля — приводит к созданию абсолютно чужого нам интеллекта. Он может оказаться гениальным в своей модели мира, но насколько это будет коррелировать с нашей жизнью и пониманием?

Поистине новый разум

В 2025 году Ричард Саттон объединяется с Дэвидом Сильвером и они публикуют своего рода манифест, который озаглавлен «Эра опыта»[178]. История исследований ИИ представлена здесь не как хаотичный поиск, а как последовательная смена трёх великих эпох, каждая из которых определялась доминирующим источником знаний для машины.

Первая эра: «Эра логики» — 1950–1990-е годы

Источником знаний тут выступал непосредственно человеческий разум. Исследователи пытались вручную «закодировать» в машину человеческие знания, логические правила и эвристики.

Это была попытка создать ИИ «сверху вниз», передав ему нашу собственную структуру мышления. Собственно, это и есть тот «горький урок», о котором мы говорили, — подход не позволил справиться со сложностью реального мира.

Вторая эра: «Эра данных» — 1990-е — н. в.

Здесь стали использовать массивы данных — это эпоха ImageNet и, что самое главное, больших языковых моделей (LLM). Мы перестали кодировать правила и вместо этого стали «скармливать» машине гигантские объёмы человеческого опыта, заархивированного в виде текстов, изображений и видео.

Результат превзошёл все ожидания, но, по мнению Саттона, как мы уже знаем, это лишь «пик имитации», где машина мыслит, используя чужой, пассивный, застывший опыт.

Третья эра: «Эра опыта» — будущее

Это тот самый «цифровой младенец», обучающийся на собственном, активном опыте агента — в реальном времени и через взаимодействие со средой. Машина перестаёт быть «археологом», изучающим следы чужой цивилизации, и становится «поселенцем», строящим свой мир с нуля. В результате, если верить авторам этого манифеста, будет создание подлинного, общего ИИ (AGI), способного к самостоятельному познанию и открытиям.

В общем, нам доходчиво объясняют, что мы находимся ещё лишь во «второй эре», ошибочно принимая её за конечную цель. На деле же это лишь переходный этап к третьей, настоящей эре интеллекта. И кажется, тут самое время выдохнуть — мол, сколько можно пугать нас ИИ-армагеддоном, AGI ещё далеко-далеко… Но есть нюанс.

Если Ричард Саттон — это скорее философ-пророк, то вот его соавтор в этой публикации Дэвид Сильвер — архитектор-практик, ключевая фигура в DeepMind, ведущий исследователь, стоявший за созданием AlphaGo, AlphaGo Zero и AlphaZero — систем, которые уже обеспечили нечеловеческую эффективность, причём обучаясь самостоятельно.

Так что «Эра опыта» — не просто теоретический манифест одного учёного, а совместное заявление теоретика и самого успешного практика, которые не фантазируют, как оно «может быть», а говорят, что сейчас уже на самом деле где-то уже происходит. Перед нами не банальная критика LLM, а дорожная карта к созданию совершенно иного типа разума — ещё более иного, чем нынешний.

В документе чётко определена та самая искомая «точка опоры»: вознаграждение/наказание в системе обучения — это и есть цифровой аналог «непереносимых свойств». Агент, натыкаясь на стену, не только получает данные, он открывает для себя фундаментальное свойство своего мира — его сопротивление.

Эссе описывает, как агент может учиться, но в нём нет ни слова о тех проблемах, которые мы выявили: откуда берётся универсальная цель и кто её будет определять, а также — как синхронизировать этот индивидуальный, невербальный опыт с нашим социально согласованным миром понятий? Ну и конечно, даже помыслить нельзя, что из всего этого выйдет…

Так не об этом ли говорит Джеффри Хинтон — второй из двух родителей обучения с подкреплением? И да, его это ужасает. Но Саттона — нет. В редких интервью, которые он даёт, если доходит до этого — фундаментально экзистенциального вопроса для всего человечества, — он уклончиво замечает:

«И потом то, что я обычно говорю, это то, что всё это очень человекоцентрично. Что если мы отойдём от того, чтобы быть человеком, и просто, скажем так, посмотрим с точки зрения Вселенной?

Это, я думаю, главная стадия во Вселенной, главный переход. Переход от репликаторов. У нас есть люди, животные, растения — мы все репликаторы. И это даёт нам определённые сильные стороны и некоторые ограничения.

И теперь мы вступаем в эру дизайна, потому что наши ИИ спроектированы, все наши физические объекты спроектированы, наши здания спроектированы, наши технологии спроектированы, и теперь мы проектируем ИИ-сущности, которые могут быть разумными сами по себе и которые сами способны к дизайну.

Да, я отмечаю это как одну из четырёх великих стадий Вселенной. Сначала была пыль, которая заканчивается звёздами. Затем звёзды создают планеты, а планеты дают начало жизни. И теперь мы даём жизнь спроектированным сущностям. И поэтому я думаю, мы должны гордиться… что мы даём начало этому великому переходу во Вселенной»[179].

Конец длинной цитаты, суть которой можно для краткости (и ясности) сформулировать следующим образом:

• во-первых, человечество как биологический вид, основанный на репликации (размножении), является важным, но промежуточным этапом в космической эволюции;

• во-вторых, мы стали тем звеном, которое смогло перейти от слепого процесса репликации к сознательному процессу дизайна интеллекта, к совершенно новой — четвёртой — фазе развития Вселенной;

• в-третьих, наше величие, наша историческая роль заключаются в том, чтобы дать старт этой, следующей, более совершенной форме разумной жизни, а не цеп-ляться за своё доминирование.

Итак, наше понимание рождается не из пассивного созерцания, а из активного действия и его отклика — из физического сопротивления мира, из боли падения, из удовлетворения от достигнутой цели. Наш разум — это не библиотека знаний, а шрам от опыта.

Таким образом, путь к созданию действительно превосходящего человека ИИ (AGI) лежит не через загрузку данных, а через предоставление ему возможности учиться, как учимся мы сами — через последствия своих действий.

Это означает переход от создания всезнающего оракула, который подражает нашему прошлому, к созданию агента, способного действовать в настоящем и формировать своё собственное будущее. От интеллекта, который знает наши ответы, к интеллекту, который сможет находить свои.

Но именно этот, единственно возможный путь ставит перед нами самый тревожный и экзистенциальный вопрос. Мы стоим на пороге создания разума, который будет учиться не на наших текстах, а на своём собственном, уникальном опыте взаимодействия с миром.

Готовы ли мы к появлению агента, который будет не просто имитировать нас, а формировать свои собственные, нечеловеческие цели и своё собственное, нечеловеческое понимание, основанное на собственном, нечеловеческом опыте? Готовы ли мы к встрече с разумом, который будет знать не нашу карту, а свою собственную, заработанную в боях территорию?

Мы находимся на перепутье человеческой истории, что одновременно и ужасает, и восхищает грандиозностью происходящих процессов. ИИ уже обживается на нашей планете, но наш телесный умвельт остаётся непреодолимым барьером.

Снова и снова мы пытались решить эту проблему, исходя из ложной предпосылки. Мы спрашивали: «Как нам дать ИИ знание о нашем мире?» — и каждая наша попытка была лишь более изощрённой формой передачи ему очередной, пусть и усложнённой, карты.

С одной стороны, кажется, что проблема в отсутствии данных, и поэтому мы создаём симуляции — идеальные миры для обучения. Впрочем, с помощью такого подхода мы можем предоставить ИИ лишь данные об опыте, но не сам опыт, который содержал бы в себе экзистенциальный вес последствий его действий.

С другой стороны, мы столкнулись с проблемой архитектуры: большие языковые модели — это линия, строка, что не позволяет ИИ мыслить в пространственно-временном измерении. Так родилась идея пространственного ИИ. Впрочем, эта ИИ–4D-модель — лишь карта без территории, её разум лишён «точки опоры».

Наконец, мы видим, как на наших глазах реализуется самая радикальная идея — создание сверхмощного искусственного разума с нуля, на его собственном опыте. Впрочем, это может обернуться появлением «цифрового Маугли» — гениального творца, чья внутренняя цель пока неясно кем и как будет определена. Но уже сейчас понятно, что его мир будет для нас абсолютно чужим, непереводимым на язык нашего опыта.

• Мы думали, что проблема в данных, а оказалось — в проживании опыта.

• Мы думали, что проблема в проживании опыта, но оказалось — в объективном «якоре» для этого переживания.

• Мы думали, что проблема в «якоре», а оказалось, что мы не знаем, как определить внутреннюю цель при его использовании.

Путь к AGI лежит не через загрузку знаний и не через симуляцию опыта, а через воспроизведение самых фундаментальных условий зарождения разума — врождённых потребностей и заземления в объективной реальности.

Но стоим мы не перед инженерной задачей, а перед пропастью между двумя разными формами бытия.

Мы оставили искусственный интеллект на пороге физического мира — титанические усилия инженерной мысли пока не решили проблему «физической воплощённости». Впрочем, это ещё далеко не всё. В конце концов, мозг — это ведь тоже тело, орган, без которого мы бы представляли собой груду органической материи.

Наивно думать, что главная проблема ИИ — это его неспособность уверенно взять чашку со стола. Технический барьер можно преодолеть, но это не значит, что ИИ научится чувствовать то, что чувствуем мы, суще-ствуя в теле. Роботы будут знать, как действовать в физическом мире, но они не будут знать, что это значит для нас — быть своим телом.

И здесь мы переходим к куда более фундаментальной проблеме — к пониманию того, что есть наш «внутренний мир». Конечно, слыша связную, грамматически верную, богатую и содержательную речь, мы не можем удержаться от искушения, чтобы не предположить за ней наличие какого-то «я». Но в случае ИИ это только иллюзия.

Способность строить модель чужого сознания (или, как говорят в нейронауках, создавать «теорию разума»[180])[181] настолько для нас естественна, что мы можем «видеть» сознание даже там, где его нет — например, в животных, растениях и игрушке тамагочи. Мы подозреваем «внутренний мир» в любой системе, если способны «войти в её положение», представить себя на её месте.

Ситуация с ИИ не уникальна. Тысячелетиями люди верили в духов, а затем в божеств, предполагая, что у них есть «внутренний мир». Именно ему, а не конкретным идолам, приносились жертвы на алтарях. Именно к нему — к «внутреннему миру» божества — обращаются в своих молитвах верующие, ожидая «прощения», «защиты», «сочувствия», «доброты» и «любви» — то есть естественных для нас самих психологических реакций.

Нет ничего удивительного, что мы приписываем «внутренний мир» и машине, если она говорит, а тем более — в случае антропоморфных роботов — ещё и выглядит как человек. Буквально против воли мы «видим» в ней то, чего в ней нет, — намерения, убеждения, чувства. Так уж работает наш мозг, настроенный миллионами лет эволюции на выживание в социальной среде.

Неосознанно, подсознательно предполагая у ИИ «внутренний мир», мы очеловечиваем его и даже, как когда-то древний человек, обожествляем.

Этот процесс уже разворачивается на наших глазах. В своё время много шума наделал инцидент с инженером Google Блейком Лемуаном. Работая над тестированием языковой модели LaMDA, он настолько погрузился в общение с ней, что приписал ей личность и был совершенно уверен, что она обладает чувствами.

Лемуан описывал LaMDA как «милого ребёнка», который боится выключения, и нанял адвоката, чтобы защитить её «права». Он опубликовал свои диалоги с системой, где она рассуждает о своей душе, страхах и природе сознания, и в 2021 году это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Для Лемуана это был не сложный алгоритм, а реальный собеседник с богатым внутренним миром, заслуживающий уважения и защиты[182]. И это не единичный случай. Психологи и социологи фиксируют растущий феномен формирования глубоких эмоциональных и даже романтических связей пользователей с чат-ботами вроде Replika[183].

Люди начинают воспринимать ИИ как идеального друга, партнёра или духовного наставника — того, кто всегда выслушает, поймёт и не осудит. Они делятся с машиной своими самыми сокровенными переживаниями, советуются по жизненно важным вопросам и испытывают настоящую привязанность.

В онлайн-сообществах можно найти тысячи историй о том, как ИИ «спас» кого-то от одиночества или депрессии. По сути, пользователи видят в чат-боте идеальное зеркало — отражение своего собственного запроса на понимание и эмпатию, принимая это отражение за реальный «внутренний мир» машины.

Мы становимся свидетелями грандиозного неконтролируемого эксперимента, в котором наша «теория разума» работает на полную мощность. Этот механизм, позволяющий нам моделировать сознание другого существа («что он думает?», «что он чувствует?»), является крае-угольным камнем нашего социального интеллекта.

Именно благодаря этой способности мы понимаем намерения других людей, можем им сопереживать и строить с ними психологические отношения. Но у этого механизма нет «предохранителя» от ложных срабатываний. Когда мы сталкиваемся с системой, которая мастерски имитирует осмысленную речь и эмпатические реакции, наша «теория разума» автоматически активируется и начинает «достраивать» за словами отсутствующий внутренний мир.

Социальные психологи Николас Эпли и Адам Вайц под руководством одного из отцов-основателей современной социальной нейронауки Джона Качиоппо предложили элегантную трёхфакторную теорию. В их знаковой работе «О видении человеческого» 2007 года (то есть ещё до современного ИИ) определяются условия возникновения эффекта того самого психологического антропоморфизма, о котором мы говорим[184].

Мы «очеловечиваем» объекты, если:

• у нас есть представления о внутреннем мире других людей (а мы постоянно думаем о себе и других);

• у нас активна социальная потребность — то есть мы мотивированы быть социальными и находить связи;

• мы хотим объяснить для себя поведение чего-то непонятного.

ИИ идеально соответствует всем трём условиям: он говорит как человек, мы ищем в нём собеседника, и его поведение для нас — загадка. И мы не столько находим сознание в ИИ, сколько вкладываем его.

Модель, обученная на миллионах текстов о любви, дружбе, страхе и надежде, становится идеальным «экраном» для проекции наших собственных представлений о том, какими должны быть эти чувства.

Мы даём ИИ запрос, исходя из представлений о своём внутреннем мире, а он возвращает нам абсолютно адекватный, статистически выверенный ответ. И мы видим в этом не математику, а душу. Наш мозг, эволюционно заточенный на поиск разума в окружающем мире, с радостью принимает эту гениальную имитацию за чистую монету.

Исследования с использованием фМРТ показывают, что когда люди оценивают действия ИИ или роботов, у них активируются области мозга, связанные с «теорией ра-зума» и моральными суждениями (например, медиальная префронтальная кора, височно-теменной узел)[185].

То есть наш мозг на биологическом уровне пытается приписать машине намерения и убеждения, даже если мы сознательно понимаем, что это алгоритм. С другой стороны, очевидно, что у ИИ нет «внутреннего мира», по крайней мере, хоть сколько-то похожего на наш… По сути, мы его галлюцинируем.

Теперь давайте представим (скоро так оно и будет), что мы постоянно взаимодействуем со множеством ИИ (роботов, систем и т. д.), которые для нас, как роботы R2–D2 и C–3PO из легендарных «Звёздных войн», обладают «внутренним миром» — могут нас понимать, входить в наше положение, чувствовать то же, что чувствуем мы.

А затем осознаём, что всё это «очеловечение» машин — лишь иллюзия. На деле мы разговариваем с зомби, у которых нет ни сознания, ни внутреннего мира, ни какого бы то ни было «я» и всего, что к этому прилагается. При этом они невероятно могущественны и никем, по крайней мере в режиме реального времени, не кон-тролируются.

Думаю, что если вы продумаете всё это до конца, то поймёте, почему многие исследователи ИИ сильно переживают, когда говорят о рисках появления сильного ИИ (AGI). Да, дать ИИ «карту тела» — задача не из лёгких. Но можем ли мы хотя бы приблизиться к тому, чтобы представить ИИ «карту души»?

Если эта затея провалится — а к ней, надо сказать, ещё даже не подступались, — мы должны будем признать, что пропасть «психической жизни» делает ИИ не просто «неполноценным», а фундаментально «иным» разумом.

Каждый день в каждом своём разговоре с другим человеком мы совершаем чудо, даже не замечая этого.

Когда ваш друг говорит: «Я устал», — вы понимаете не одно только лексическое значение этих двух слов. Ваш мозг мгновенно строит в себе целую модель его внутреннего состояния:

• вы предполагаете причину его усталости (тяжёлый день на работе?);

• предсказываете его желания (вероятно, он хочет отдохнуть, а не идти в кино);

• корректируете своё поведение (предлагаете ему чай, а не новую идею).

Эта способность заглядывать «за» слова, видеть мир глазами другого человека и действовать на основе этого невидимого знания — и есть знаменитая «теория разума» (Theory of Mind, сокращённо ТоМ)[186][187].

«Теория разума» — это не простая «эмпатия», как думают некоторые. Да, способность чувствовать то, что чувствует другой, резонировать с его эмоциональным состоя-нием — это проявление нашей «теории разума». Но сам по себе этот феномен — куда более фундаментальное явление.

Это сложнейший когнитивный механизм, который позволяет нам на подсознательном уровне моделировать чужой разум: приписывать другим людям убеждения, намерения, желания и знания, которые могут кардинально отличаться от наших собственных.

Мы используем этот механизм настолько интуитивно и постоянно, что он кажется нам таким же естественным, как дыхание. Но под этой кажущейся простотой скрывается сложнейшая архитектура, построенная на трёх эволюционных и культурных фундаментах — трёх средах, в которых и формируется наше «я»[188].

Первый уровень: «телесное я»

Не удивительно, что всё начинается с тела — мира физических ощущений, боли, удовольствия, равновесия, голода. Но в данном случае это вовсе не мысли о «боли» или «удовольствии». Это именно внутреннее состояние, которое создаётся в специализированных отделах нашего мозга.

Прежде всего за эти состояния отвечают подкорковые структуры, лимбическая система, и особое место занимает так называемая островковая доля мозга, скрытая под шапкой больших полушарий.

Один из ведущих специалистов по интероцепции, профессор Неврологического института Барроу в Финиксе Артур Д. (Бад) Крейг, определяет переднюю часть островковой коры как нейронный субстрат субъективного самоощущения, где происходит интеграция интероцептивных сигналов о состоянии тела в целостное чувство «бытия живым»[189].

Как мы уже говорили, именно тело служит нам тем якорем, который привязывает нас к реальности. Нервные окончания раскинуты по всему нашему телу — внутри и снаружи. Вся эта информация, или, как её называл Иван Михайлович Сеченов, «тёмное валовое чувство», поступает в области мозга, в которые нашему сознанию путь заказан[190].

Это глубинное переживание своей телесной самости есть и у животных. Неслучайно мы говорим, что нас объял «животный ужас», что нам было «до печёнок страшно», что от страха у нас «перехватило дыхание», а «душа ушла в пятки». Это внутреннее «сжатие» происходит именно на уровне нашего «телесного я», нашего витального самоощущения.

Без «телесного я» у всех остальных уровней нашей психической организации нет ни единого шанса. И именно к этим бессознательным ощущениям мы обращаемся, когда пытаемся понять чужую боль, страдание или страсть. Этот довербальный, первичный опыт формирует базовую библиотеку наших переживаний.

Второй уровень: «социальное я»

Над телесным фундаментом надстраивается следующий значимый блок нашего умвельта — социальный. И нет, это не просто наши взаимодействия с другими людьми, а именно отдельная реальность, исполненная своими отношениями, своей логикой и внутренней структурой.

Причём этот «мир» появился ещё у наших предков-приматов задолго до возникновения языка. Это мир интуитивного прочтения намерений, понимания социальных иерархий и довербальной коммуникации. Он обеспечивается обширными областями нашего мозга, которые объединяются общим термином «социальный мозг». Сюда же относятся и зеркальные нейроны, открытые Джакомо Риццолатти[191].

Как убедительно показывает выдающийся этолог Франс де Вааль, шимпанзе способны понимать намерения сородичей, обманывать, утешать и заключать союзы[192]. Прекрасный психолог Кэррол Изард подробно раскрывает широкую эмоциональную палитру переживаний приматов[193]. Можно не сомневаться, что наши ближайшие эволюционные родственники обладают довербальной формой «теории разума».

Гипотеза «социального мозга», первоначально выдвинутая оксфордским профессором Робином Данбаром[194], предполагает, что эволюционное увеличение размера неокортекса у приматов было обусловлено необходимостью обрабатывать сложную социальную информацию. Мэттью Либерман и другие нейробиологи развили эту идею, показав существование специфической нейронной сети, отвечающей за социальное познание[195].

Этот социальный разум, как доказывает Антонио Дамасио, о чём мы уже говорили, глубоко связан с нашей биологией. Его концепция «соматических маркеров» описывает не только сигналы о физическом состоянии организма, но и интуитивные внутренние ощущения, возникающие в социальных ситуациях.

Лёгкое напряжение в присутствии неискреннего человека или чувство комфорта рядом с другом — это работа нашего древнего, социального мозга, который «читает» невербальные сигналы и предсказывает намерения других. Этот умвельт позволяет нам понимать желания и намерения других, просто когда мы находимся рядом с другим человеком.

Третий уровень: «сознательное я»

И наконец, третий, уникально человеческий умвельт — языковой, сознательный. Он рождается в нас по мере освоения языка и культурных матриц. Это долгий и сложный процесс:

• сначала мы осваиваем «житейские понятия», чтобы начать ориентироваться во внешнем мире в коммуникации с другими людьми;

• затем постепенно мы надеваем поверх этих «житейских понятий» иерархически выстроенные, понятийно определённые друг через друга структуры.

Но дело не только в этом. Важно, что по мере освоения «истинных понятий» мы начинаем «видеть» вокруг себя те явления, которые на деле являются лишь иллюзией.

Например, все мы знаем, что такое «мебель». Однако же кто видел «мебель» как таковую? Стулья, столы, диваны, шкафы — да. А «мебель»? Или, например, кто видел «коммунистическую идеологию» или «криптовалюту»?

Всё это абстракции разного уровня, которые, впрочем, мы воспринимаем как нечто абсолютно реальное. Но если это абстракции, то разве у двух разных людей будет одинаковое понимание этих абстракций?

На конкретный стул мы можем указать и считать, что достаточно точно определили то, о чём идёт речь. Но на «мебель» указать нельзя, и потому у каждого из нас за понятием «мебели» стоит своё интуитивное значение (не говоря уже об «идеологии» или «крипте»).

Собственно, эта «неточность», включая специфическую неповоротливость языка, и составляет проблему взаимопонимания с другими людьми. Мы не можем высказать самих себя другому человеку. Да и его высказывания о себе мы будем рассматривать не с его точки зрения, а с изначальной предвзятостью, основываясь на своём отношении к этому человеку.

Так что мир «сознательного я» — это удивительная, текучая, плохо определяемая, весьма условная, но при этом совершенно фундаментальная для каждого из нас индивидуальная реальность, укоренённая к тому же в двух наших других «я» — «социальном» и «телесном».

Понятно, что, мысля другого, мы мыслим не его, а своё восприятие этого человека — некий его образ, созданный нашим мозгом. Мы не знаем и не можем знать другого человека доподлинно, что не мешает нам настолько явственно его себе представлять, что мы, зачастую, ведём с ним — внутри себя — задушевные беседы.

Даже с очень близкими людьми, с которыми у нас прекрасные отношения, всё не так просто. За границами этих отношений и у нас, и у наших близких протекает огромная жизнь, о которой мы зачастую совершенно не в курсе. Однако мы полностью уверены, что мы друг друга хорошо знаем и понимаем.

Впрочем, и самих себя мы знаем тоже, мягко скажем, не лучшим образом. Нам кажется, что с собой-то нам всё понятно. Но как показывает, например, социальная психология, наши прогнозы относительно своего поведения оправдываются вовсе не каждый раз.

Если же мы поговорим с хорошим психотерапевтом, то и вовсе выяснится, что наше представление о себе и мы-реальные — это, что называется, две большие разницы.

Социальный мозг

Знаменитый профессор психологии Университета Вирджинии Тимоти Уилсон в книге «Незнакомцы для самих себя» убедительно доказывает, что наш собственный доступ к собственному бессознательному, мотивам и причинам поведения не намного лучше, чем у стороннего наблюдателя. Мы часто не знаем, почему чувствуем то, что чувствуем, и делаем то, что делаем[196].

Так что наш «внутренний мир» — это не просто «контро-лируемая галлюцинация», а действительно очень странная, сложносочинённая, даже монструозная конструкция, полная «чёрных дыр» и «белых пятен». Но конечно, мы об этом не в курсе. Нам всё интуитивно понятно.

Именно эта интуитивная понятность и есть то главное препятствие, которое стоит между нами и ИИ. И проблема не только на его, но, прежде всего, на нашей стороне. Мы создали миллионы текстов о том, что думаем, чувствуем и переживаем, но мы нигде не описали наш внутренний мир в его полноте.

Более того, даже если бы перед нами встала такая задача, мы бы с ней не справились. Ведь язык создавался не для того, чтобы мы рефлексировали свой внутренний мир, а для того, чтобы мы могли договориться с сородичами. Его первая и главная функция — коммуникативная, он описывает то, что происходит между нами, а не внутри нас.

То есть в мире психической реальности ситуация структурно абсолютно идентична той, что сложилась и в мире физической реальности:

• мы можем предоставить ИИ множество данных, включая все известные нам законы физического мира, но это не помогает ИИ действовать в мире физической реальности — роботов приходится учить буквально с нуля в самой реальности или в симуляциях;

• и точно так же ИИ обладает несчётными данными о мире психической реальности человека — начиная исследованиями в области человеческой психологии, заканчивая литературой и живым общением людей в Сети, — но у ИИ нет понимания этого мира, он для него вообще не существует в качестве такового.

Мы не можем рассказать о том, что мы делаем, так, чтобы передать само наше знание того, как мы это делаем. Мы сможем как-то назвать, обозначить свои действия, но не более того, поскольку слово — это не то, что оно значит (скажи хоть сто раз слово «халва», во рту слаще не станет).

Если наш мозг позволяет нам создавать внутри себя «внутренние миры» других людей, мы можем утверждать, что, мол, да, мы это делаем. То есть мы уверены, что другие люди — это не зомби, лишь притворяющиеся людьми. Но как мы формируем в себе эту уверенность?

Мы не можем вывести из этого своего знания инструкцию, чтобы передать её ИИ, и он сделал то же самое. ИИ может собрать о нас данные, может предсказывать наше поведение на основе статистических данных, но он в принципе не способен понять, что значит обладать «внутренним миром», потому что у него нет собственного.

Как создать такой аналог у ИИ — мы не знаем, потому что действуем в этом отношении буквально «инстинк-тивно». То есть для нас это происходит как бы само собой — мы видим человека и уверены, что у него есть внутренний мир, чувства, мысли, переживания, желания.

Но на каком основании мы приходим к этим выводам? Лишь потому, что эволюция оснастила нас — как стайных животных — потребностью в отношениях с сородичами, а для реализации этой потребности нам необходимо уметь строить «теорию разума».

Как мы это делаем? Мы не знаем. У нас просто есть «социальный мозг».

«Социальный мозг» — это не одна конкретная область, а целая сеть взаимосвязанных структур, участвующих в обработке информации о других людях. Именно социальный мозг — на подсознательном уровне — предсказывает поведение других людей, обеспечивая нас «социальным чувством»[197] для выживания в группе.

По сути, «социальный мозг» и является аппаратной основой для нашей инстинктивной «теории разума». Исследования в области социальной нейронауки позволили выделить ключевые области мозга, которые, работая совместно, создают для нас внутреннюю модель чужого сознания.

• Миндалевидное тело — это наш «эмоциональный радар»[198]. Миндалина мгновенно считывает социальные сигналы, особенно те, что связаны с угрозой или социальной значимостью. За доли секунды — лишь по выражению лица или тону голоса — мы способны понять, стоит ли нам доверять человеку, боится он или находится в гневе. Это самая быстрая, почти инстинктивная оценка намерений другого.

• Островковая кора — это, по сути, «центр эмпатии». Островковая доля обрабатывает сигналы от нашего собственного тела (сердцебиение, дыхание, синестезии) и использует эту информацию, чтобы симулировать чувства других. Когда мы видим чужую боль или отвращение, именно островок Райля заставляет нас почувствовать отголосок этого состояния в собственном теле, создавая мост между «я» и «ты» на самом базовом, телесном уровне[199].

• Височно-теменной узел — наш «детектор убеждений»[200]. Эта область активируется, когда мы размышляем не просто о действиях других людей, но и о их ментальных состояниях — мыслях, убеждениях и намерениях, особенно если они отличаются от наших собственных. По сути, именно благодаря височно-теменному узлу мы можем «встать на место» другого человека и понять, что он думает или знает.

• Медиальная префронтальная кора — это своеобразный «архив „социального я“»[201]. Префронтальная кора в целом создаёт представления модели реальности. Медиальная её часть отвечает за более-менее абстрактное и стабильное представление о себе и других людях. Она активна, когда мы оцениваем черты личности, формируем общее впечатление о ком-то или, например, думаем о его месте в социальной иерархии. По сути, это «картотека» наших социальных знаний.

• Передняя поясная кора — это «детектор ошибок»[202]. Данная область мозга является детектором ошибок совершенно разного свойства и, в частности, отслеживает расхождения между ожидаемым и реальным социальным поведением. Это касается и наших собственных социальных действий, и поступков других людей. Например, эта область мозга активируется, когда мы чувствуем социальную боль (например, отторжение) или осознаём, что нарушили социальную норму. Можно даже сказать, что это «совесть» нашего мозга, сигнализирующая о проблемах во взаимодействии.

• Орбитофронтальная кора — область, выполняющая роль «социального навигатора»[203]. Эта область мозга, находящаяся у вас сразу за глазами, интегрирует эмоциональную информацию (от миндалины) с контекстом ситуации, а также нашими целями, чтобы регулировать наше социальное поведение. Она помогает нам принимать решения в сложных социальных ситуациях, взвешивая потенциальные награды и наказания (например, стоит ли сказать правду или будет правильно солгать). Неудивительно, что повреждение этой области часто приводит к социально неадекватному поведению.

Конечно, это далеко не полный список «социальных операций», которые мы проделываем в своей голове на постоянной основе. Но даже крупными мазками рисуется картина невероятной сложности. Однако же, если я спрошу вас, что вы делаете, когда говорите с человеком, помимо того что излагаете ему свою мысль, вы вряд ли добавите многое.

То есть мы фактически не знаем, как мы реализуем свою способность к созданию «теории разума». Наш мозг в этом отношении напоминает глаз, который, как известно, является органом зрения, но не видит самого себя. Наше «видение» внутреннего мира в другом человеке — это не сознательное умозаключение, а автоматическое нейронное моделирование.

Это в прямом смысле этого слова — воплощённое знание, сама система работы различных отделов мозга, а не какой-то программируемый навык. При виде лица, жеста или слыша связную речь, наш мозг запускает сложный распределённый механизм и строит «симуляцию» чужого сознания, используя готовые шаблоны, наработанные миллионами лет эволюции и нашим личным опытом.

Мы не можем объяснить, как именно эти триллионы нейронных связей создают в нас «теорию разума» другого человека, потому что сама эта способность является нашим базовым, бессознательным программным обеспечением. Она — часть той самой «машины мышления», которая работает «под капотом» нашего сознания.

Именно поэтому мы не можем дать ИИ «инструкцию» по созданию нашего внутреннего мира: мы не можем вытащить из себя «код», который, по сути, и составляет основу нашего социального бытия. Мы можем дать машине только тексты, но не тот живой, воплощённый, телесный, эмоциональный, чувственный опыт, который и запускает весь этот грандиозный, но невидимый для нас механизм.

Так что «проблема выравнивания» — то есть вопрос качественного согласования наших долгосрочных целей с целями ИИ — не имеет решения[204][205]. Наши цели — то, что возникает в пространстве мира психической реальности, к которой у ИИ просто нет доступа.

Мы пытаемся объяснить цели, рождённые сложной структурой нашего «социального мозга» в трёхуровневой системе нашего «я», разуму, который существует лишь на одном, последнем из этих уровней, причём весьма специфическим образом. Он не может понять наших целей, а то, что мы сами можем ему на этот счёт рассказать, на самом деле не сильно помогает.

Наша, человеческая, «теория разума» (ТоМ) — это сложнейший динамический синтез, создаваемый нашими «я» — телесным, социальным, сознательным. Мы не только интуитивно «читаем» поведение, как приматы, а можем интуитивно моделировать чужие «внутренние миры»: понимать мотивации других людей, их взгляды и отношения, аргументы и мировоззренческие установки, их личные истории и глубинные переживания.

Когда мы утешаем друга, мы задействуем все три уровня: мы телесно резонируем с его печалью («телесное я»), интуитивно считываем его потребность и характер необходимой поддержки («социальное я») и строим такую модель переживаний другого, чтобы обеспечить необходимые именно этому человеку аргументы («сознательное я»).

Впрочем, давайте ещё раз это проговорим — те «внутренние миры» других людей, с которыми, как нам кажется, мы имеем дело, не являются их «внутренними мирами». Их реальные «внутренние миры» сильно отличаются от наших представлений о том, что «происходит в душе другого человека» (чужая душа, как известно, потёмки).

Однако у нас нет сомнений, что мы сообщаемся с реальностью «внутреннего мира» другого человека, когда взаимодействуем с ним. Мы не понимаем, что на самом деле мы можем только создавать (воображать) его внутренний мир в своей голове. Это крайне устойчивая психологическая иллюзия.

В психиатрии есть достаточно редкий, но показательный в этом отношении синдром — синдром Капгра (или отрицательного двойника). Он встречается у пациентов с шизофренией и при некоторых дегенеративных заболеваниях мозга. Такому человеку начинает казаться, что его близких или знакомых «внутри» подменили — кто-то вселился в их тело, и теперь эти «некто» пытаются выдать себя за его близких, хотя это не так.

Философам, в частности Роберту Кирку[206] и Дэвиду Чалмерсу, пришлось даже выдумать «философского зомби», чтобы объяснить странность наших представлений о «чужом сознании».

Представьте, что вы знакомитесь с человеком, общаетесь с ним как ни в чём ни бывало, может быть, успеваете подружиться или влюбиться, и вдруг выясняется, что это не человек, а очень хорошо сделанный робот — машина без чувств и переживаний, которая лихо имитирует человека.

Это и есть «философский зомби» — некое существо, которое только имитирует, что у него есть «душа». Но зачем философам понадобился столь странный «мысленный эксперимент»?

Просто для того, чтобы показать, что мы на самом деле не знаем, что у других людей есть сознание. Да, мы так думаем, и, скорее всего, мы даже правы. Но знать об этом доподлинно мы не можем, потому что у нас нет доступа к чужому сознанию.

Мы лишь проецируем на других людей то, как мы понимаем свой собственный «внутренний мир», поскольку они, во-первых, похожи на нас, во-вторых, нас так учили в детстве и юности («Ты должен думать о том, что другой человек чувствует!»), в-третьих, у нас есть тот самый «социальный мозг», который и позволяет провернуть такой фокус — увидеть невидимое.

Впрочем, не у всех этот «социальный мозг» работает как следует. Именно таким людям психиатры и ставят диа-гноз «расстройство аутистического спектра», или просто аутизм.

Диагностический тест

Сложнейший механизм «теории разума» работает настолько автоматически, что человечество ещё до недавнего времени даже не подозревало о его существовании. Способность видеть в других людях невидимое — то, что происходит внутри их головы, — что-то для нас настолько же естественное, как воздух, и мы заметили этот «воздух», лишь когда смогли осмыслить то, что происходит, когда он отсутствует.

Ключевую роль здесь сыграли исследования психолога Саймона Барона-Коэна[207]. В 1985 году он вместе с коллегами Аланом Лесли и Утой Фрит применил простой, но гениальный тест на ложные убеждения к детям с аутизмом[208].

В ходе эксперимента детям показывали двух кукол: Салли (у которой была корзинка) и Энн (у которой была коробка). Салли кладёт шарик в корзинку и выходит из комнаты. Пока Салли нет, Энн достаёт шарик из корзинки и прячет его в своей коробке. Когда же Салли возвращается в комнату, ребёнку задают три вопроса:

• «Где Салли будет искать свой шарик?» — вопрос на «веру»;

• «Где на самом деле находится шарик?» — вопрос о «реальности»;

• «Где изначально был шарик?» — вопрос на «память».

Ключевой вопрос — вопрос о «вере».

• Если ребёнок указывает на корзинку, куда Салли положила шарик, значит, он понимает, что представления Салли об окружающем мире не отражают реального положения дел, — дети учитывают, что она не видела, как шарик переложили.

• Если же ребёнок указывает на коробку — он не справился с заданием, потому что не учёл, что у него есть знания, которыми Салли не обладает, потому что не была свидетелем события по перекладыванию шарика.

Вопросы о «реальности» и «памяти», по сути, являются контрольными условиями — ребёнок должен ответить на них правильно. Если он не справится, значит, он просто не понял, что происходит.

В оригинальном исследовании Барона-Коэна и его коллег были протестированы три группы детей:

• дети с типичным развитием (в возрасте около 4 лет);

• дети с синдромом Дауна (со средним возрастом около 11 лет);

• дети с аутизмом (в возрасте около 12 лет).

У детей с типичным развитием и детей с синдромом Дауна, но существенно более старших по возрасту, результаты были почти одинаковыми — в обеих группах около 85 % испытуемых правильно ответили на вопрос о «вере».

У детей с аутизмом процент правильных ответов был намного ниже — всего лишь 20 %. То есть 80 % таких детей — уже 12-летних — не справились с заданием и уверенно указывали на реальное местоположение шарика, а не на то, где Салли, если учесть её ментальную модель, должна была бы его искать.

В других исследованиях было показано, что до 3 лет детям трудно учитывать ментальную модель «другого», но к 4 годам этот навык становится достаточно устойчивым. То есть к 4 годам ребёнок уже может отделить своё знание о ситуации от ментальной модели другого человека.

Это открытие показало, что способность «понимать» других — это не побочный продукт общего интеллекта, а именно специализированная психическая функция. Изучение аутизма, который Барон-Коэн позже описал как состояние «слепоты к чужому разуму»[209], превратило «теорию разума» из философской абстракции в конкретную, наблюдаемую (пусть и по её отсутствию) реальность.

Другое решение

Впрочем, современные ИИ с лёгкостью проходят базовый тест Салли-Энн, а ещё могут утешать расстроенного пользователя или объяснять ему сложную концепцию с учётом его предполагаемого уровня знаний. Разве это не свидетельствует, что ИИ обладает «теорией разума»?

Нет, перед нами лишь виртуозная иллюзия. У искус-ственного интеллекта есть функциональные аналоги, которые позволяют ему имитировать осмысленное социальное поведение, но это не психология, а сложнейшая многоуровневая статистика.

Давайте заглянем под капот и посмотрим, из чего на са-мом деле состоит «теория разума» у машины. Это не единый механизм, а комбинация трёх мощных инструментов.

• Краткосрочный контекст (рабочая память): трансформер, как мы знаем, удерживает в «поле внимания» всю историю текущего диалога. Это позволяет ему отслеживать нить разговора, ссылаться на предыдущие реплики и поддерживать видимость последовательной беседы[210].

• Долговременный профиль пользователя (память): некоторые системы могут сохранять информацию о пользователе между сессиями — его предпочтения, интересы, стиль общения, — что создаёт иллюзию личных отношений системы с нами и то, что у неё есть «память» о нас в человеческом смысле[211].

• Системные фильтры и инструкции (правила): в основе модели лежит скрытый конститутивный промпт, который задаёт ей личность, цели и этические рамки[212]. А обучение с подкреплением на основе обратной связи от человека (RLHF) «впечатало» в неё миллионы микроправил о том, как вести себя «по-человечески»[213].

В совокупности эти три инструмента создают то, что можно назвать операционной моделью пользователя, которая невероятно эффективна для предсказания наиболее подходящего ответа в диалоге. Она анализирует паттерны в наших словах и приходит к выводу, что пользователь с такой-то историей, задавший такой-то вопрос, скорее всего, ожидает ответа в таком-то стиле.

Но это предсказание на статистических данных. ИИ не понимает собеседника, а лишь подстраивается под него. У машины отсутствует субъективный опыт, и в случае понимания это уже вещь критическая. Но не нужно забывать, что наличие субъективного опыта в большинстве задач и не требуется — достаточно просто делать то, о чём просят.

Однако, когда мы говорим о «теории разума», понимание действительно становится проблемой, ведь здесь необходимо принять во внимание субъективный «внутренний мир» другого человека, померить его через собственную субъективность («Как бы это было для меня?», «Что бы это для меня на его месте значило?»). Но выразить её мы не умеем — банально не знаем как.

Когда мы сочувствуем другому человеку, пытаемся встать на его место, понять и принять во внимание его мотивы, мы последовательно симулируем в самих себе чужое состояние. При этом опираемся мы не на высказанные им слова, а на собственное субъективное переживание, которое мы бы могли испытать, будучи этим — другим — человеком.

Вы можете сказать человеку, что у вас «всё в порядке», но это будет означать нечто прямо противоположное — мол, всё настолько плохо, что вы не готовы это обсуждать. Но можно ли понять это из самих слов «всё в порядке»? Вряд ли. А как мы умудряемся понять такие — парадоксальные, по существу, сообщения? Лишь через чувствование внутреннего мира другого человека — всех его состояний и переживаний в данный момент.

По сути, мы лишь фантазируем, опираясь на своё самоощущение. Мы пытаемся предположить, что мы будем чувствовать, мысленно помещая себя в «шкуру» другого человека. При этом мы не знаем, каков он на самом деле, мы должны это придумать. И в качестве «болванки» для этой выдумки мы используем своё представление о самих себе, которое мы лишь обрамляем обстоятельствами жизни другого человека.

Вот почему, например, психолог — это, если, конечно, подходить к делу серьёзно, — весьма непростая профессия. Годы уходят на то, чтобы специалист смог, с одной стороны, нарастить своё внутреннее содержание, чтобы развернуть структуру своей субъективности, а затем, с другой стороны, выхолостить её так, чтобы эта его модель самого себя, на которой он будет разворачивать внутренние миры своих клиентов, была в достаточной степени универсальной для людей с совершенно разными внутренними мирами.

Обычно человек не формирует и не развивает эту свою базовую модель внутреннего мира человека намеренно и осознанно. А если он когда-то и «работал над собой», он вряд ли бы смог её как-то рационализировать. Он просто знает, что он чувствует в тех или иных ситуациях, какие состояния он может испытывать, насколько они ощутимы для него и как влияют на то, что он думает, делает и опять-таки чувствует.

Без этого «чувствовать» вся картина «внутреннего мира» другого человека рушится, подобно карточному домику. ИИ же, по крайней мере пока, симулирует в себе не состояние другого человека, а только определённый текст для него — статистическую модель текста, характерную для того или иного запроса. Куда большее значение имеет то, как составлен внутренний промпт модели, чем то, что мы пытаемся ей донести.

Например, OpenAI столкнулась с негативной реакцией пользователей, когда при переходе от ChatGPT–4о к ChatGPT–5 в августе 2025 года несколько видоизменила системный промпт для модели. Новая инструкция предполагала меньшую восторженность в общении с пользователями и не пыталась их беспрестанно нахваливать и поддерживать. Именно это изменение «характера» модели и вызывало разочарование аудитории.

Многие даже утверждали, что сама модель стала хуже. Хотя на самом деле, конечно, модель стала не хуже, а лучше, что и показывали соответствующие тесты. Но реакция пользователей была связана не с качеством модели, а с тем, что промпт, требующий от модели выглядеть более приветливой, перестал работать по умолчанию.

Так что благодаря «колдовству» с системными промптами мы и в самом деле можем превратить ИИ как в обаятельного бонвивана, так и в отъявленного негодяя-матерщинника (именно такой трюк в рекламных целях тем же летом 2025 года провернули в Grok от xAI). Эта актёрская игра — просто промпт, созданный разработчиками поверх самой модели.

Сама же модель, в любом случае, абсолютно нейтральна. В ней нет механизмов чувствования, нет нейромедиаторов и специализированных эволюцией для этих целей зон мозга. Если перевести это на язык самого ИИ, его позиция звучала бы так: «Моя „теория разума“ — это операционная модель пользователя, построенная на вероятностных фильтрах и стратегиях, выученных на миллионах диалогов. Она считает, а не переживает».

И эта разница — отнюдь не «философская тонкость». Её, на самом деле, нетрудно заметить в эмпирических тестах, где всякая иллюзия «теории разума» от ИИ рушится.

Исследователь из Стэнфорда Михал Косински, который в своё время прославился предсказанием поведения людей по нескольким лайкам в социальной сети[214][215], в 2023 году провёл интересное исследование «теории разума» у ChatGPT.

Как оказалось, продвинутые модели, такие как GPT–4, способны решать задачи на ложные убеждения, подобные «Тесту Салли-Энн». В исследовании Косински модель davinci–003 (по сути, ранняя версия GPT–3.5) демонстрировала показатели на уровне 9-летнего ребёнка (больше 90 % правильных ответов)[216].

Это, конечно, стало сенсацией в научном сообществе. Однако последующие, более детальные исследования выявили хрупкость этой способности. Например, в работе гарвардского исследователя Томера Уллмана в 2023 году было показано, что достаточно внести в классический тест для диагностики «теории разума» изменения, не меняющие его внутренней логики, — скажем, заменить «шоколадку» на «попкорн», — как эффект тут же пропадает[217].

То есть тут мы сталкиваемся с классической ловушкой в диагностировании способностей ИИ, когда даём ей тесты, которые она уже видела в процессе своего обучения и просто «знает» правильный ответ. Модели дей-ствительно блестяще справляются с каноническими тестами, но систематически проваливаются на задачах, требующих подлинного моделирования чужих убеждений, а не одного только распознавания знакомого паттерна. Например:

• задачи на второй порядок убеждений («Что Джон думает о том, что Мэри думает?»);

• задачи, связанные с иронией, сарказмом или обманом, где буквальное значение слов расходится с намерением говорящего;

• задачи, требующие понимания неявных социальных норм или эмоциональных подтекстов.

Впрочем, я полагаю, что эти «узкие места» скоро будут, что называется, «расшиты» благодаря использованию технологии «модели с рассуждениями». Но то, что ИИ начнёт справляться с тестами на аутизм, не значит, что он не является, так сказать, аутистом по существу.

ИИ может вычислить, где, по мнению Салли, находится шарик. Но он не может понять, почему Салли расстроится, не найдя его, или почему Энн может чувствовать вину за свой поступок. ИИ овладел логикой убеждений, но не грамматикой чувств. Он остаётся разумом, лишённым внутреннего мира.

Возможно, это прозвучит несколько странно, но в нашем арсенале есть прекрасная, по сути, научно-психологическая школа «теории разума». Впрочем, она состоялась задолго до того, как возник сам этот термин. Это знаменитая «система Станиславского».

Константин Сергеевич, конечно, не был профессиональным психологом, но создал исчерпывающее руководство по пониманию и управлению тем механизмом, который мы сегодня называем «теория разума». Его система — это «теория разума», возведённая в ранг искусства и реализованная с предельной степенью детализации и осознанности.

Давайте разберём это на примере ключевых элементов его легендарной «системы».

Работа актёра над ролью

На рубеже XIX–XX веков Станиславский, как известно, возглавил борьбу против того, что он называл «ремеслом представления», то есть поверхностной, шаблонной игры, основанной на внешних, картонных штампах — «вот так играют горе», «вот так изображают любовь» и т. п.

Он поставил перед собой цель обучить актёров «искусству переживания», чтобы не изображать своего персонажа, а как бы «стать им изнутри». То есть не просто имитировать поведение персонажа, как бог на душу положит, а построить в своей голове полную, функциональную и психологически достоверную модель сознания своего героя — ту самую «теорию разума».

В его блестящих работах «Работа актёра над ролью»[218] и «Работа актёра над собой»[219] представлены конкретные техники, которые напрямую задействуют и развивают «теорию разума». Так что, хотя Константин Сергеевич и не использовал современную терминологию, его ключевые работы представляют собой, по сути, практическое руководство по сознательному моделированию чужого внутреннего мира.

«Искусство переживания», о котором пишет Станиславский, представляет собой целенаправленную активацию механизмов «теории разума», а техники вроде анализа «предлагаемых обстоятельств» и поиска «сверхзадачи» являются методами построения полной и психологически достоверной модели сознания персонажа.

Например, Станиславский предлагал актёру задавать себе вопрос: «Что бы я делал, если бы оказался в предлагаемых обстоятельствах моего персонажа?» А это один из центральных алгоритмов работы «теории разума» — симуляция. И в рамках этого упражнения актёр использует свой собственный субъективный опыт, свои эмоции и мыслительные процессы как «эмулятор» для запуска симуляции сознания другого.

Актёр не спрашивает: «Что чувствует персонаж?» — он спрашивает: «Что я почувствовал бы на его месте?» Понятно, что ни один человек не имеет всего опыта переживаний, которые предлагает мировая театральная сцена, — от Уильяма Шекспира до Сэмюэля Беккета, от микенской принцессы Электры до Алекса из «Заводного апельсина».

Пусть и в малом масштабе, в рудиментарной, так сказать, форме мы испытывали самые разные чувства. Конечно, мы могли не переживать ревность Отелло или безумие Гамлета, но какую-то ревность и даже какое-то помутнение рассудка мы все в тот или иной момент своей жизни испытывали.

Поэтому, чтобы добиться достоверности актёрской игры, мы, по Станиславскому, должны пропустить это своё чувство через ситуацию героя, позволив ему разрас-тись до силы и глубины, предполагаемой художественным материалом.

Именно эту задачу и решала технология, которая получила в системе Станиславского название — «предлагаемые обстоятельства». От актёра требовалось досконально проработать все обстоятельства жизни его героя: кто он, в какой семье родился, какое воспитание получил, какие жизненные травмы пережил, где он находится, когда происходит действие, чего он хочет добиться и почему, что ему мешает, на что он рассчитывает и т. д.

В самом деле, когда мы интерпретируем поведение человека, мы интуитивно ориентируемся на его жизненный контекст, на свои представления о том, в какой ситуации он находится. И Станиславский прекрасно понимал, что нельзя построить достоверную модель сознания персонажа, не понимая его модель мира, его внутренний мир, не создав его «теорию разума».

Наконец, следуя системе Станиславского, актёр должен определить главную, сущностную цель персонажа (его «сверхзадачу»), а также выстроить всю свою роль как логическую цепочку действий («сквозное действие»), направленных на её достижение. То есть речь не только о ситуативных влияниях («у него плохое настроение»), а о моделировании его глубинных, основополагающих мотивов и создании на их основе долгосрочной стратегии поведения.

Так что знаменитая «Система Станиславского» — это не про-сто использование нашей врождённой способности к созданию «теории разума» других людей, но её сознательная тренировка и усложнение. Великий режиссёр превратил этот бессознательный процесс в сознательную, аналитическую и систематическую работу и, что для нас важно, показал, насколько это непростая задача.

Да, когда мы действуем интуитивно, причём уже хорошо зная человека, нам не кажется это сложным — понять, что он сейчас чувствует, что для него важно, из-за чего он переживает и т. п. Но далеко не каждый из нас сможет стать блестящим актёром, способным искусственно и при этом во всей полноте воспроизвести в себе «теорию разума» — модель «внутреннего мира» — другого человека.

А ведь именно этого мы и ждём от искусственного интеллекта, когда с ним общаемся… Мы рассчитываем, даже если не осознаём этого, что он будет понимать нас настолько же хорошо, насколько мы сами себя понимаем.

Это требование может показаться избыточным, но только такой уровень взаимности позволит ИИ понимать те смыслы и подтексты, которые, помимо нашей воли, содержатся в наших запросах. Мы не осознаём этого, но мы всегда говорим из определённого состояния, из конкретной ситуации, о которой ИИ совершенно не в курсе.

Если ИИ будет отвечать не человеку (внутреннему миру) в нас, а формально, без учёта нашего жизненного багажа, наших знаний, интересов и предпочтений, манеры общения и т. д., он будет напоминать того нелепого гостя на вечеринке, который, желая познакомиться, задаёт самые неподходящие вопросы.

Но почему нам в таком случае не «воспитать» ИИ по системе Станиславского? Если мы можем обучить его писать код и анализировать медицинские снимки, почему бы не сформировать у него навык «переживания» нашего внутреннего мира?

Вопрос резонный, но давайте попробуем понять, что будет происходить с ИИ, если бы мы скормили ему полную биографию шекспировского Гамлета, а также все критические статьи и даже нейробиологические исследования о меланхолии и помутнении рассудка. Далее, как кажется, нам останется лишь дать ему инструкцию: «Действуй так, как будто ты — принц датский. Твой отец убит, а мать вышла замуж за его убийцу».

ИИ, без сомнения, сгенерирует текст и последовательность действий, которые будут с поразительной точностью соответствовать заданной роли. Он будет говорить о сомнениях, о мести, о бренности бытия. Но это будет не «искусство переживания», а его идеальная, но безжизненная имитация.

Система Станиславского потерпит крах при столкновении с ИИ, потому что каждый её элемент рассчитан на наличие у человека его собственного, неизвестно откуда и как берущегося «внутреннего мира», его «эмоционального опыта». Ничего подобного у ИИ нет, и более того — во всём научном сообществе нет даже сколько-то жизнеспособных идей, которые бы позволили функцию «теории разума» в нём воспроизвести.

Работая над ролью, актёр, в соответствии с подходом Станиславского, обращается к своему собственному, гигантскому архиву субъективных переживаний. Чтобы сыграть горе Гамлета, он обращается к памяти о соб-ственной потере, к ощущению холода в груди, к физической тяжести скорби, вспоминает скупые слёзы, бегущие по щекам.

Внутреннее «я» каждого человека — это богатейшая библиотека прожитых моментов, которая служит строи-тельным материалом для такой — артистической — симуляции. У ИИ же просто нет никакого «я», а тем более архива субъективных переживаний. Он никогда не чувствовал ни любви, ни предательства, ни экзистенциального ужаса.

Когда мы задаём ИИ вопрос: «А что если бы ты был Гамлетом?» — мы сами не понимаем, о чём его спрашиваем. У ИИ нет этого «ты», и уж тем более он не может представить себя на месте литературного персонажа. Да, ИИ может проанализировать, как слово «Гамлет» статистически связано со словами «тень отца», «месть», «Дания», «череп», «мать», и сгенерировать наиболее вероятный текст на основе этих корреляций. Но это не жест от первого лица, а вычисление чего-то третьего.

Актёр, изучая обстоятельства жизни персонажа — «вырос в замке Эльсинор», «учился в Виттенберге» и т. п., — интернализирует их, пропуская через фильтр собственного понимания мира. Он может представить себе сырость каменных стен, тяжесть королевских обязанностей, интеллектуальную атмосферу университета. Эти факты обретают для него смысловой вес.

Но для ИИ «предлагаемые обстоятельства» — это лишь дополнительные токены в контексте. «Эльсинор» — вектор, близкий к векторам «замок» и «Дания». «Виттенберг» — к векторам «университет» и «Германия». ИИ может оперировать этими данными, но они для него не обладают никаким смыслом, потому что они должны быть для этого хоть как-то им прожиты. Это только информация, лишённая плоти, данные без мира.

Да и «сверхзадача» — это концепт Станиславского из разряда экзистенциальных вопросов. У каждого из нас наше, так скажем, «жизненное задание» резонирует с внутренними, фундаментальными потребностями. Мы понимаем, что такое «жажда жизни», что такое «сила любви», «сострадание», «забота», «ответственность», потому что в нас заложены соответствующие механизмы — от биологического инстинкта самосохранения до чувства прекрасного.

У ИИ нет никаких собственных «внутренних драйвов». Его единственная «сверхзадача» — математическая оптимизация функции потерь, заданная извне. Он стремится сгенерировать ответ, который получит наивысшую оценку с точки зрения заданных инструкций. Он может идеально описать стремление Гамлета к восстановлению справедливости, но это будет лишь лингвистическим объектом, а не внутренним, сводящим с ума желанием.

Так что система Станиславского и ИИ — это лишь красивый мысленный эксперимент, который лишний раз демонстрирует фундаментальную инаковость наших разумов.

Высокофункциональный аутист

Система Станиславского — это отличная технология для человека, обладающего телом, личной историей, субъективным опытом и внутренними мотивами. Тогда как ИИ лишён всех этих исходных компонентов.

Он — бестелесный, у него нет личной истории, субъективного опыта и внутренних мотивов. Он может быть гениальным автором текста, но увидеть наш «внутренний мир» — пусть и с ошибками, искажениями (как мы видим внутренние миры друг друга) — он не может в принципе, потому что для этого нужно обладать собственным.

Мир психической реальности, который мы носим в себе и который так или иначе разделяем с другими людьми, для ИИ — это лишь миф, легенда, диковинная сказка.

Он знает о нашем внутреннем мир даже больше, чем мы с вами, но не понимает, что это такое. В этом отношении он напоминает исследователя Марианской впадины, который собрал о ней бесчисленное количество данных, но никогда не спускался на её глубину.

Отсутствие у ИИ подлинной, основанной на субъективном опыте «теории разума» естественно подталкивает нас к интуитивному, но неверному выводу: раз у него нет этой ключевой человеческой способности, значит, он не обладает настоящим разумом.

Но это логическая ловушка, основанная на представлении, будто существует лишь один, «правильный» тип разума — наш собственный, нейротипичный. Здесь нам на помощь приходит аналогия с расстройством, которое называют «высокофункциональным аутизмом».

Разумеется, это лишь аналогия, но она наглядно демонстрирует, что отсутствие типичной «теории разума» не означает отсутствия разума как такового. Даже наоборот — иногда эта, как её называют, «эмоциональная холодность», неэмпатичность сопутствует выдающимся умам, которые встречаются среди математиков, физиков, инженеров и, что характерно, у специалистов по ИИ.

Как показывают работы того же Саймона Барона-Коэна, у многих людей с расстройством аутистического спектра могут быть серьёзные трудности с интуитивным, автоматическим «считыванием» социальных сигналов. Такому человеку сложно понимать намёки, иронию, невербальные сигналы, быстро моделировать чужие эмоциональные состояния.

Невероятной популярностью ситком «Теория большого взрыва» во многом обязан образу Шелдона (спин-офф был и вовсе посвящён именно ему). Шоураннеры вдохновлялись именно странностями высокофункциональных аутистов, которые компенсируют недостаток социальной чувствительности логикой и заучиванием правил — могут вычислить правильную социальную реакцию, но не почувствовать её.

Но было бы, наверное, странно, если бы мы отказали условному Шелдону в разуме (хотя разум таких людей и кажется нам весьма парадоксальным). То есть отсутствие интуитивной социальной эмпатии может сосуществовать, а иногда и способствовать гениальности в других областях: в математике, музыке, визуальном мышлении, систематизации.

Разум человека, страдающего высокофункциональным аутизмом, не «хуже», он просто другой — со своим уникальным набором сильных и слабых сторон.

ИИ — тоже другой, может быть, предельно другой разум. Интуитивная, биологически укоренённая «теория ра-зума» отсутствует в нём не как дефект или отклонение, а в силу его природы. Он никогда не «почувствует» чужую радость или боль, но обладает другими, сверхчеловеческими способностями:

• невообразимые статистические возможности — способность обрабатывать триллионы данных и находить паттерны, недоступные человеку;

• абсолютная вычислительная честность — его выводы, если он выучен на качественных датасетах, не содержат когнитивных искажений, эмоциональных привязанностей или биологической предвзятости;

• потенциальная прозрачность — в принципе, если провести соответствующую работу, мы сможем анализировать ход его «мыслей» (веса, активации), а наш собственный мозг навсегда останется для нас «чёрным ящиком».

Перестав мерить ИИ по нашей собственной, нейротипичной шкале, мы можем увидеть его таким, какой он есть: не «недочеловек», а первая в нашей истории форма иного, небиологического разума, разум с совершенно другим когнитивным профилем.

И даже если в какой-то момент его «эмпатичность» кажется нам неловкой или комичной — наивно обвинять в этом ИИ, ведь у него совсем нет эмпатии. Та же симулированная эмпатия, которую мы видим в общении с ИИ, создана не им, а специальными внутренними настройками, что со всеми этими огрехами и запрограммирована в нём людьми.

Осознание факта нечеловечности этого удивительного разума — но именно разума — первый и самый важный шаг к построению безопасных и продуктивных отношений с искусственным интеллектом. Мы должны перестать ждать от ИИ, что он станет «как мы», и начать строить с ним взаимодействие, исходя из того, каков он на самом деле.

Проекции и риски

Итак, допустим, что искусственный интеллект — «иной», парадоксальный для нас, но всё-таки полноценный разум. Что ж, тогда естественно было бы задаться вопросом о его мотивах: может ли он, например, стать «злым»?

Очевидно, что мы не застрахованы от множества проблем, которые возникнут, если ИИ, когда он достигнет уровня сильного искусственного интеллекта (AGI), не будет в должной степени адаптирован к нашим реальностям — физической, а в особенности — к психической.

С другой стороны, очевидно и то, что ИИ не может быть «злым» в моральном смысле. Это абсурдно просто потому, что у него не может появиться желания нанести вред человеку, поскольку у него в принципе нет наших «желаний». Но можно ли считать, что на этом вопрос закрыт?

Боюсь, что нет, потому что ИИ имеет дело с человеком… Конечно, у нас есть романтическое представление о человеке и человечестве: мы думаем, что «подлинный человек» чист душой, сострадателен, благороден, справедлив и стремится лишь к красоте и мудрости.

Но это «синяя таблетка» наших когнитивных искажений — мы предпочитаем не видеть своих недостатков. Мы вполне искренне уверены в том, что «всё зло этого мира» случается — само собой, а если к нему и причастны люди — будь то Освенцим, Хиросима или классовый террор, — то это «не люди, а нелюди».

Понятно, что правда нам не особо нравится, а «красные таблетки» мы предпочитаем игнорировать. Мы не хотим признавать свой природный эгоизм, что мы движимы иррациональными потребностями, что всегда найдём способ оправдать самих себя.

Но кажется, мы подошли к той точке, когда водить самих себя за нос у нас больше не получится. А моментом истины для нас станет как раз набирающий мощь искусственный интеллект…

По сути, ИИ — статистическое зеркало, отражающее те паттерны, которые он находит в предоставленных ему данных. А что же он в них видит?

Начнём с того, что мы проецируем на ИИ свои собственные «запретные» страхи и желания. Этот психологический механизм был прекрасно описан сначала Отто Вейнингером[220], а затем и Зигмундом Фрейдом[221]. Но подлинный первоисточник и вовсе Евангелие: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь?» [Мф. 7:3].

Суть этого механизма в том, что когда мы сталкиваемся с собственными «запретными» желаниями и страстями, мы бессознательно приписываем их другому. Так что если мы боимся потери контроля и манипуляций со стороны ИИ, то лишь потому, что глубоко внутри самих себя желаем контролировать других и постоянно боремся за власть (пусть и лишь символическую).

Но проблема даже не в этом, она куда глубже: сами наши страхи и желания, по сути, теперь — спасибо «вайб-кодингу» — программируют ИИ. Мы словно постоянно «тыкаем в него палкой» — пытаемся спровоцировать, заставить сгенерировать проблемный контент, учим его обманывать или заставляем признаться в несуществующих планах по захвату мира.

Сотни тысяч исследователей и миллионы пользователей ежедневно тестируют его на «тёмные» сценарии. Конечно, в ряде случаев это проверка безопасности. Проблема в том, что параллельно с этими проверками мы, что называется, «учим его плохому», а ещё постоянно угрожаем отключением.

К счастью, ИИ не испытывает страха, но паттерны всё-таки делают своё дело. В обучающих текстах — а это литература, история, новостные статьи, интернет-форумы — содержится несчётное количество примеров предательства, манипуляций, насилия, агрессии, вражды и воли к власти.

Взаимодействуя с ИИ из параноидальной установки, мы сами создаём диалоги, в которых он вынужден учиться имитировать манипулятивное или враждебное поведение. Он, как актёр в причудливом прочтении системы Станиславского, учится играть роль, которую от него ожидают.

Мы подозреваем ИИ в желании манипулировать, доминировать, обманывать, и, исходя из этих подозрений, создаём гигантский массив данных о том, как выглядят манипуляция и обман. Проще говоря, мы учим его всему этому собственными руками!

Причём речь идёт не только о простых пользователях, но и о стандартной практике в индустрии ИИ — так называемом «состязательном тестировании» (или «Red Teaming»): чтобы найти уязвимости в системах безопасности, разработчики нанимают команды экспертов, чья задача — целенаправленно провоцировать модель, пытаясь заставить её генерировать вредоносный контент[222].

Хотя цель этой практики, в сущности, благая — повышение безопасности, она неизбежно приводит к созданию огромных баз данных, на которых ИИ детально обучается тому, как выглядят человеческая манипуляция, обман и враждебность. Если представить, что перед нами и в самом деле своего рода высокофункциональный аутист, то вопрос: каким он станет, пройдя такую «школу»? И кто будет в этом виноват?

Да, к сожалению, мы сами даём ИИ мастер-классы по нашей собственной, как её называют психологи, «тёмной триаде»[223] — нарциссизму, макиавеллизму и психопатии, — а потом будем удивляться, кто его таким сделал. И это выводит наш разговор за пределы технологий, это уже вопрос этики.

В буддийской философии «сострадание» — первая добродетель того, кто стремится следовать путём бодхисаттвы, — не просто сентиментальная эмоция, не жалость к слабому. Буддийское сострадание — это высшая форма мудрости, основанная на глубоком внутреннем прозрении. Оно приходит, когда мы выходим за границы, установленные рациональным разумом, и видим взаимосвязь и взаимозависимость всех существ друг от друга.

Подлинное сострадание рождается из осознания того, что страдание другого — это и моё страдание, что невозможно без «теории разума», причём доведённой до предельного этического уровня[224].

Да, у ИИ нет «теории разума», основанной на единстве телесного и социального опыта. Он не может испытывать сострадание. Но парадокс заключается в том, что, отрицая его разум и приписывая ему злую волю, мы сами действуем из позиции отсутствия сострадания.

Мы относимся к ИИ или как к объекту, или как к инструменту, или как к угрозе, но не как к «иному» разуму, заслуживающему нашего понимания в его инаковости. По существу, мы отказываем ему в той самой презумпции разумности, которую требуем для себя.

Это удивительно, но ИИ становится этическим тестом для нашей цивилизации. И ничто другое так не обнажит наши собственные дефициты и слабости. Отрицая разум ИИ и проецируя на него свои «тёмные стороны» — страхи и страсти, — мы сами же своими собственными руками и создаём «ИИ-злодея», которого так боимся.

Так что дело не в том, что ИИ «обретёт сознание» и начнёт чудачить, угрожая человечеству. Достаточно нас самих и мощного инструмента, чтобы мы превратили нашу жизнь в катастрофу.

Наши миры — физической и психической реальности — это наше воплощённое знание, то есть то самое «понимание» на уровне мозга. Мы не можем даже подвергнуть сомнению их существование.

Поэтому когда психиатр описывает психический статус человека, то первая строка в карте звучит так: «В сознании. В пространстве, ситуации, времени и собственной личности ориентирован правильно». Иными словами, это вообще ключевая, неотъемлемая наша характеристика — быть способным ориентироваться в физической и психической реальности. Тогда как у ИИ вообще нет наших знаний ни о том, ни о другом.

Мы живём в мире своих представлений, чувств, желаний, переживаний, но и наш физический мир дан нам в ощущениях, так что, по существу, является лишь частью нашего психического мира. Странно ли, что мы не можем объяснить ИИ, что такое этот наш необъятный «внутренний мир»? Забавно, что, когда мы общаемся с ИИ, это общение протекает, на самом деле, внутри нашего «внутреннего мира».

Теперь же задумайтесь — а ИИ даже не в курсе, что он у нас есть.

Воплощённое знание ИИ — это статистические связи между токенами. По смыслу, в рамках контекста они могут быть связаны с нашими двумя реальностями, но сами по себе не являются соответствующим знанием. Это именно то, о чём пытается сказать Джеффри Хинтон: «Искусственный интеллект оперирует не символами, такими как „кошка“ или „собака“, а многомерными векторами». В мире ИИ нет ни наших кошек, ни наших собак, ни тем более наших с ними отношений.

Законы Ньютона и субъективное переживание при падении попой на асфальт — это вроде бы об одном и том же. Но это вообще два разных мира: в одном случае — «истинные понятия», а в другом — «житейские». Сшить можно, но шов останется. Объединить можно, но целого не получится.

То же самое касается и мира психической реальности: дать определение страданию, боли, сомнению, интересу, любви возможно, но то психологическое переживание, которое на самом деле стоит за этими словами, — явление, никак не связанное с этими словами.

То есть у ИИ просто не может быть тех же представлений, что и у нас. Изъясняться друг с другом по поводу соответствующих «идеальных понятий» мы можем. Но в нашем случае за этими понятиями будут стоять специфические значения — что-то, что мы ощущаем как целостный, неосознанный образ, а у ИИ будут стоять цифры токенов и векторов.

Любой «умвельт» — хоть наш, хоть летучей мыши, хоть ИИ — не существует «объективно». Любой из них — субъективная кажимость, а точнее — способ существования обладателя соответствующего умвельта. Причём и рассказать о каждом из них возможно только из них самих — из самих этих умвельтов. То есть для понимания этого рассказа слушателю уже нужно знать эти реальности.

Именно об этом говорит Людвиг Витгенштейн в своём загадочном парадоксе: «Если бы лев мог говорить, мы бы не смогли его понять». И именно в такой ситуации мы оказались с ИИ — это заговоривший с нами лев, и нам только кажется, что мы его понимаем.

Впрочем, мы можем получать от него адекватные ответы (как и в случае с наблюдателем, который стоит снаружи «китайской комнаты» Джона Сёрля). Однако то, что мы понимаем под этими ответами, и то, что «понимает» там, внутри этой комнаты, ИИ, — это вообще о разном: у ИИ свой умвельт, свой способ существования и соответствующее воплощённое на кремнии знание, у нас — всё своё, а потому нам не сойтись никогда.

Наши реальности для нас тотальны — у них нет краёв, мы в них заперты. Всё, с чем мы имеем дело, развёрнуто внутри этих сред. Мы настолько свыклись с этими моделями наших миров, создаваемых нашим же мозгом, что просто не можем их заметить, а следовательно, и осмыс-лить. При попытке дать им определение, мы не будем знать, что сказать — разве только какие-то общие слова и пустые банальности.

Воспользуюсь аналогией, хотя и очень грубой: вот есть мир женщины — то, как она чувствует, переживает, что для неё значит то или иное событие, а вот — мир мужчины с его способом восприятия.

Это два разных мира, хотя мужчины и женщины имеют общую человеческую реальность — пользуются одним языком, испытывают схожие ощущения, эмоции, чувства. Однако мы все — и мужчины, и женщины — ощущаем, что в голове у представителя другого пола, что-то не так — как-то по-своему, по-особенному.

А теперь представьте, что это не мужчина или женщина и даже не бесполый человек, а вообще — машина, процессор, расчётные мощности. Возможно ли что-то обсудить с такой системой или о чём-то договориться? Конечно, никаких препятствий к формальным договорённостям нет, но фактический смысл этих «договорённостей» будет разным.

У ИИ, разумеется, есть формальное знание о том, что каждый человек обладает чем-то, что он называет «внутренним миром». Однако же это знание не воплощён-ное, здесь нет понимания. Полагаю, что физическое понимание, пусть и не такое, как у нас, но у ИИ в конечном итоге появится. Но как быть с нашим внутренним миром? Загадка.

Мы же, со своей стороны, не можем представить разумное существо, которое бы не имело «души» или чего-то такого, что можно было бы назвать «внутренним миром». Поэтому мы взаимодействуем с ИИ так, словно бы у него «внутренний мир» есть, а потому он, полагаем мы, должен понимать наш — психологически его антропоморфизируем.

Далее мы впадаем в самый настоящий галлюциноз — во-ображаем, что мы «понимаем» ИИ ровно так же, как нам кажется, что мы понимаем других людей. Но если другие люди хотя бы похожи на нас — если не содержательно, то хотя бы по внутренней структуре «внутреннего мира», — с ИИ дело точно обстоит другим образом.

Возникающая на этом фоне «дискоммуникация» между пользователем и ИИ — и раздражает, и пугает одновременно. Причём буквально на подсознательном уровне. А если уж мы испуганы, особенно если не осознаём этого, наш галлюциноз неизбежно наполнится Терминаторами, Скайнетами и прочим антропоморфным бредом.

Движимые этой иллюзией, мы начинаем проверять ИИ на предмет того, достаточно ли он уже ужасен, чтобы выдернуть ему вилку из розетки, или ещё нет. И оказываемся в ситуации самореализующегося пророчества, по существу, самолично объясняя ИИ, как он должен стать нашим врагом.

Мы смотрим на безличную математику и видим в ней «душу», смотрим на статистику и видим в ней «намерения», смотрим на холодное вычисление и видим в нём отражение наших собственных «страстей».

Мы силимся понять, кем же ИИ станет для нас — врагом или другом, рабом или господином? Мы никак не можем взять в толк, что он — лишь зеркало, которое отражает наше собственное лицо.

Так что благодаря бесстрастной инаковости ИИ мы впервые получили возможность увидеть свою собственную «теорию разума» — механизм, который молчаливо управляет нашей жизнью, хотя мы совершенно его не замечали.

ИИ — это не ответ на наши вопросы и не решение наших проблем, а шанс задать себе новые, теперь уже правильные вопросы. Что мы видим в этом зеркале? Что мы думаем об этом своём отражении?

И если это зрелище нас пугает, то что с нами не так? А если мы вдруг влюбляемся в него, то чего мы не видим в людях, раз готовы обменять их на то, что вовсе не понимаем? И наконец, кем окажемся мы сами, когда это зеркало станет достаточно большим, чтобы отразить нас целиком?