Будьте внимательны, Лизонька! — говорила профессорша Смирницкая, тряся высоким чубом ослепительной рыжины: на чистую седину хна ложится совершенно роскошно.

Профессоршу звали Леокадией Аркадьевной, злоязыкие студиозусы за глаза окрестили ее Какаду. Задорный рыжий чуб, крупный горбатый нос и походка с подскоком дополнительно оправдывали прозвище.

Прищуриваясь, Лиза видела перед собой большого попугая.

Попугай со вкусом пил чай из фарфоровой чашки с красивым геометрическим узором «Кобальтовая сетка» и с удовольствием вещал:

— Знаки, Лизонька! Они повсюду — символы, сигналы, приметы, признаки, знамения…

Леокадия Аркадьевна была профессором филологии и синонимы могла подбирать бесконечно. У Лизы не хватило терпения дождаться окончания затянувшейся фразы.

— И что? — спросила она.

Получилось невежливо.

Попугай мигнул застекленными круглыми очками глазами и как-то очень буднично закончил:

— И все, Лизонька! Не увидишь, не поймешь, не оценишь верно — конец, афронт, фиаско. Жизнь пойдет не тем путем.

Лиза посмотрела в окно. За ним была Миллионная улица — ныне тихая, сонная, будто и не из престижных центральных. Профессорша жила в старой, еще родительской квартире и в ней же работала, периодически радушно принимая в барских хоромах своих бедных аспирантов с их недоделанными диссертациями. Въедливо правила несовершенные тексты научных работ, безжалостно тыкала младых коллег в их ошибки, а потом великодушно отпаивала чаем.

Чай у профессорши был вкусный и горячий. Лиза выпила две чашки — про запас. На улице стоял мороз, а ей предстояло дойти до метро, доехать до конечной и, пересев на пригородный автобус, трястись на нем до бабкиной деревни.

Бабка Лизы профессоршей не была, барских хором на Миллионной не имела и оставила внучке только деревенский дом на улице с поэтическим названием Заречная. Прошлой весной Лиза смело вложилась в его реновацию, продав свою студию в спальном районе. Спустя восемь месяцев, потратив почти все деньги и кучу нервов, она могла почти комфортно жить в своем небольшом, но уютном доме в перспективном районе Ленобласти. Жаль, на покупку хоть какой-то машины денег не осталось, и добираться из милого деревенского дома до центра Петербурга приходилось битых три часа. Обратно — так же, и это если не вечером, когда автобус то и дело застревает в пробках.

— Мне пора, Леокадия Аркадьевна, у меня же автобус! — Лиза заторопилась, подскочила, принялась собирать в папку пронумерованные листы, разложенные на дальнем конце огромного стола.

Профессорша вредничала и соглашалась работать только с распечатанными текстами. Отправить ей на вычитку электронную версию не представлялось возможным. Лиза предвидела, что ей еще не раз придется приехать с Заречной на Миллионную.

Так себе удовольствие в морозном декабре.

В детстве Лиза любила последний месяц года, но к своим двадцати пяти полностью утратила веру в новогодние чудеса, а что еще хорошего есть в декабре, кроме ожидания праздника? Рано темнеет, круглосуточно холодно, под ногами то снежная каша, то ледяные лужи, а в голове одна мысль: «Разве это жизнь?!»

Не то чтобы собственная жизнь ее решительно не устраивала, просто Лизе казалось: она уже довольно давно не живет, а выживает. Преодолевает, справляется, выносит, терпит, выдерживает, противостоит и страдает…

Аспирант-филолог Лиза тоже владела искусством подбирать синонимы.

Когда же это кончится, а? Вот это все, что называется «русской зимой»! Нет-нет, «московской зимой»! Русская, где-нибудь в Суздале или Архангельске, вовсе не плоха и вполне прекрасна: белые сугробы, синие тени, дома, утонувшие в чистом снегу по резные наличники, скрип валенок по проселку, галка на березе, веселые голоса, далеко слышные в морозном воздухе!

«Московская зима» — это прежде всего грязь. Грязь кругом — на тротуарах, на проезжей части, на машинах, на сапогах, на полах пальто, на собачьих лапах. «Московская зима» — это темнота. Темнота с утра до ночи, не помогают никакие фонари и веселые огоньки, которыми украшают столицу к празднику. То есть в том конкретном месте, где огоньки навешаны, еще туда-сюда, только за угол завернешь — тьма, грязь и за углом горит одинокий фонарь. Все куда-то переводили время, все чего-то подсчитывали, как именно им распорядиться, временем, и распорядились так, что темно с утра до ночи.

«Московской зимой» никогда и никуда нельзя ходить, можно только ездить — на метро, на троллейбусе, изредка на машине, но это не для слабонервных. Потратить на дорогу до дома два с половиной часа может себе позволить только индивидуум с очень крепкой нервной системой. Слабакам вроде меня не рекомендуется категорически.

И еще почему-то в памяти таких, как я, то есть тех, кому «за сорок», насмерть засели лыжные прогулки. Послушайте, мы же в школе катались на лыжах в соседнем парке, а по выходным ходили с родителями «в походы», довольно далеко, километров по десять, и собака с нами ходила, и папа тащил небольшой рюкзачок с термосом и теплыми носками, если вдруг промочишь ноги в ручье — нужно было перебраться через ручей, чтобы дойти до леса и «хорошей лыжни»!

Зимой полагается ходить на лыжах!..

Женька, муж, просто замучил меня этими лыжами. Пойдем, и все тут!

Куда?! Куда мы пойдем?! На месте лесочка, где всегда катались, теперь проходит скоростная трасса. Трасса одним концом упирается в ворота предприятия, там летом проходит авиасалон, а другим — в поле. То есть по ней можно скоростным образом ездить от ворот до поля. Деньги были освоены, асфальт положен, фонари воткнуты, но лесочка-то нет, свели! Где кататься?!

Да ладно тебе, найдем. У нас из окна видно речушку. Она, конечно, вся тоже освоена местными жителями и их чадами, то есть завалена мусором, пакетами, бумажками, бутылками, банками из-под пива, но зимой все же замерзает и между пакетами, банками и ошметками проложена лыжня. Если не смотреть по сторонам, а строго под ноги, можно кататься.

Хорошо, а что надевать? У меня ничего нет для лыжных прогулок! У меня и в детстве ничего не было, и я помню эти мучения — под тренировочные штаны обязательно нужно было поднадеть для тепла колготки, но не новые же, новые колготки — жуткий дефицит, а старые, порванные, страшно натирали кожу там, где дырки. И куртки у меня не было подходящей, яркой, спортивной, и приходилось надевать длинную, унылую, и в шапке, связанной бабушкой, всегда было невыносимо жарко, и белый свитер так и остался в мечтах, какой там белый свитер!..

Но отвязаться от моего мужа, если уж он что-то вбил себе в голову, нет никакой возможности! Он будет зудеть, пока не заорешь нечеловеческим голосом: хорошо, черт с тобой, сейчас пойдем на лыжах!..

Перевалив через курганы мусора, мы все же выбрались на некое подобие лыжни и пошли. Я — мрачно сопя. Муж мой — как бы «резвяся и играя».

Постепенно я стала подмерзать и пошла быстрее, а потом уж почувствовала себя Турой Бергер, и чувствовала довольно долго, минут пять-семь, и так прекрасно мне было — лыжи катились, солнышко светило, из мусора мы выбрались, ветер был холодный и крепкий, и нам весело было думать, что вот мы катаемся на лыжах зимой, так и должно быть, в детстве так было, и сейчас так!

…Нет и не будет у нас с вами, ребята, никаких идеальных условий, вот что. Нам всем очень трудно жить — по разным причинам. У кого-то родители болеют, у кого-то дети лентяи, у кого начальник хам, кому зарплату урезали, а кто на скоростной трассе живет. И если все время об этом думать, можно с ума сойти.

А если закрыть глаза на неглаженое белье и кучи мусора вдоль речки, разыскать в шкафу старые брюки, достать с балкона лыжи и пойти, может оказаться, что все ничего. Ничего, ничего.

Еще не все потеряно. Пока зима не кончилась и можно еще разочек сходить на лыжах!..

Небо в конце февраля уже другое: глубокое, искристо-синее, такое, что глазам смотреть больно, и солнце греет, плавит сугробы, высвобождая залежавшийся за сезон мусор и не только. Для оперсостава МВД — горячая пора, поскольку на свет божий появляются не самые приятные объекты. Буквально вчера мы с Даней Литухиным откапывали вмерзший в сугроб труп с колотыми ранами романтики в конце зимы у полиции немного.

Так что я был даже рад, когда моя девушка Александра предложила съездить за город, где организовали масленичные гуляния. Это, правда, опрокидывало мои планы отоспаться, но, в конце концов, на всю жизнь не выспишься. Из-за разницы в графиках нам с трудом удавалось проводить время вместе, так что выходные вдали от близких и коллег представлялись вполне радужными. Алекс ныла, что ей прежде никогда не приходилось даже присутствовать на подобных праздниках, ведь в юности соблюдала строгую диету, блины и прочие угощения масленичной недели были под запретом. А после ее ухода из спорта на телевидение просто не осталось времени.

Праздничная программа начиналась с десяти утра и заканчивалась около шести вечера, на все мероприятия мы оставаться не планировали, так что выехали не слишком рано. Ночевать я остался у Алекс; утром, получив кофе и два сухих хлебца, сделал вид, что вполне наелся и под аккомпанемент урчащего живота отправился в дорогу.

На железнодорожном переезде, пока мы пропускали грузовой состав, Алекс открыла окно, высунулась наружу, вдохнула холодного воздуха и мечтательно произнесла:

— Зима. Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь. Его лошадка, снег почуя, плетется рысью как-нибудь… Стас, как там дальше?

— Зима-холода, одинокие дома?[1] — предположил я.

Алекс фыркнула.

— Это очень разные классики жанра, Фомин. Не путай попсу девяностых и Пушкина.

— Я думал, это Некрасов. Мороз-воевода с дозором обходит владенья свои…

Она закатила глаза.

— Господи. С каким дозором?

— Не знаю. С ночным. Или дневным. Смотря на какой стороне света он находится.

— Стас, у тебя мать — учительница, а ты просто тундра неогороженная, — рассмеялась Алекс и закрыла окно. — Вот как тебя пускать в приличное общество? Приведу тебя на телевизионную тусовку, там все такие умные, Шнитке, Гете, Стас Михайлов, а ты со своим дозором… Твое невежество не делает тебе чести.

— А тебе прям делает? — съязвил я. — Сама не могла вспомнить продолжение. Вот оно, поколение Икс. Нахватаются по верхам и хвастают в соцсетях. Я, может, не знаю продолжение этого стихотворения, зато наизусть помню Уголовный кодекс от «А» до «Я».

— Так это по работе, — возразила она. — Я тебе по элементам фигурного катания могу целую лекцию прочитать. Например, знаешь, почему прыжок «тулуп» так называется? Естественно, ни к какому тулупу это не имеет отношения. Название происходит от английского «toe loop», что означает «петля на носке».

— А ты знаешь, что такое «подснежник»? — коварно спросил я.

— Цветок.

— Не только. Мы с коллегами так называем обнаруженных по весне покойников.

— Фу, — фыркнула Алекс и сморщила нос.

Так, весело препираясь, мы докатили до загородного поселка Асаново, где проводились масленичные гулянья. Алекс — бывшая фигуристка, так что наша беседа в основном проходила в забрасывании друг друга занимательными фактами из расследований рядового мента и историй отставной спортсменки, а ныне телеведущей на спортивном канале.

Приткнув машину на стоянке, мы побрели на площадь, где установили небольшие карусели и качели, а поодаль даже возвели снежный городок, который под конец дня предполагалось взять штурмом. В центре площади торчало большое пугало, что должно было сгореть назавтра. Из его головы торчали рыжие соломенные косы, выражение лица было довольно глупым, но на то оно и пугало. Вообще было довольно весело, пестро и разнообразно, вокруг ходили ряженые, скоморохи, развлекая публику нехитрыми трюками и плосковатыми шутками. В ноздри ударил запах шашлыков, блюда совершенно не масленичного. Но жареное мясо разбирали охотно, мы тоже не отказали себе в угощении: наелись шашлыков, придавили сверху блинами и отправились бродить между сувенирными лавками, где не продавалось ничего интересного. Алекс заинтересовалась какими-то бусами из аметиста, но когда услышала цену, резко передумала.

— Как-то в Таиланде кольцо с бриллиантом купила дешевле, — проворчала она. — Нет, я понимаю, праздник и все такое, но это ж не драгоценности… А давай достанем твою ксиву и спросим у нее разрешение на торговлю?

— Давай, — легко согласился я. — Я вообще могу опербригаду сюда вызвать. Будет ей опись, протокол, отпечатки пальцев…

— Ты можешь, — согласилась Алекс и чмокнула меня в щеку.

Я подумал: когда она отвлечется, вернусь к ларьку и куплю ей эти бусы.

У следующего лотка с браслетиками, фенечками и прочей дешевой мишурой по заоблачным ценам мы лоб в лоб столкнулись с нашей подругой из Следственного комитета Агатой Лебедевой. Она была в короткой светлой шубке с капюшоном и прижимала руки к груди. Под ее шубой что-то шевелилось и попискивало. Я с подозрением покосился на выпуклость под шубой. Агата сделала вид, что не заметила моего интереса. Ну ладно, может, не рвется рассказывать…

— О, привет! — обрадовался я. — С каких пор ты ходишь по народным гуляньям?

— А что, я и по гуляньям походить не могу? — проворчала Агата, уязвленная тем, что ее застали в публичном месте, да еще и на празднике, тем самым показав, что ничто человеческое ей не чуждо. — Привет, Сань…

Алекс поздоровалась, а я продолжал дожимать, с удовольствием наблюдая, насколько ей это не нравится. Агата — девушка довольно нелюдимая, по собственной воле на городской праздник не пойдет, потому появление ее за несколько десятков километров от дома выглядело довольно диким.

— Можешь, но у тебя стойкое неприятие толпы, — ехидно сказал я. — А я тебя уже лет пятнадцать знаю. К тому же до твоей дачи километров двадцать. Чтобы ты добровольно в выходной потащилась сюда ради блинчиков? Никогда не поверю.

— Так это в объезд двадцать, — возразила Агата и мотнула подбородком на противоположный берег озера за поселком. — А по прямой всего три. Через озеро все мотаются, ну я и поехала.

— Ради блинчиков? — не поверил я.

— Нет, конечно, — рассмеялась Агата. — Но в какой-то степени ради мучных изделий. Вот, глядите.

Она распахнула шубку, и оттуда немедленно высунулась круглая мордашка щенка с огромными ушами летучей мыши.

Алекс пришла в невероятный восторг.

— Боже, какая прелесть! Это французик или стафф?

— Французик, отказной, — ответила Агата довольным тоном. — Он немного с браком, взяла у заводчиков, — для выставок не подходит, прикус слегка не такой. А мне для выставок не надо, только чтобы оно лежало в ногах и сопело. Отказных было два, я выбрала того, что побольше.

— А почему мучное изделие? — спросил я.

— Я его Пончиком назвала, — хихикнула Агата, чем меня немало удивила. Я уже пару лет не видел ее в таком приподнятом настроении. — Решила, что он точно будет толстеньким, как ливерная колбаса. В городе было неудобно. Мы с заводчиками договорились тут встретиться, я и поехала, забрала щенка и уже собиралась обратно, а тут вы… Слушайте, может, ко мне поедем? Или вы еще не нагулялись и не наелись?

— Мы наелись, но возьмем с собой еще, — решительно сказала Алекс. — Может, вы меня осудите, но я хочу блинов. Я ведь Масленицу никогда в жизни не встречала, а блины в последний раз ела лет семь назад, да и то украдкой, чтоб тренер по мордасам не надавал. Если спросите, где я проводила последнюю Масленицу, то скажу: в Ванкувере, в командировке, там была на соревнованиях по биатлону, брала интервью и вела программу. Помню, что меня обещали вечером накормить блинами, но пришлось срочно срываться. Так что я сейчас куплю всяких блинов и закрою гештальт. У тебя вроде есть варенье?

— Ну, бери, — милостиво разрешила Агата. — Варенья полно: яблоки, клубника, вишня. Я вчера в хозяйственном припадке наварила полную кастрюлю борща и уже не знала, что с ней делать. Не совсем масленичное блюдо, но не выбрасывать же. И грудинка соленая осталась.

— Ох, каждый визит к тебе — это плюс полтора кило, а у меня эфир в понедельник с утра, — простонала Алекс. — Ты знала, что телик прибавляет десять кило?

— Знала. А ты не ешь много, — посоветовала Агата.

Алекс тут же надулась.

— Ага… Не ешь… Попробуй тут не поесть! Агата, может, тебе с мужиками так не везет только потому, что ты, кроме нас, никого не кормишь?

— Ты тоже никого не кормишь, включая Стаса, но он от тебя до сих пор не сбежал, — отбила атаку Агата.

Алекс самодовольно задрала нос.

— Это потому, что я — золото.

— А я тогда кто?

— Ты — калифорний, — вмешался я. — Он стоит семьдесят миллионов долларов за грамм. Не смотри на меня так, я ничего не выдумываю. Сколько ты весишь? Переведи это в граммы и умножь.

Агата не ответила, но мысль, что она может обратить свои пятьдесят кило в миллионы долларов, ее очень заинтересовала. Она с трудом выудила из кармана телефон, придержала второй рукой сползающего к поясу щенка и поискала в интернете информацию, после чего скривилась:

— Так, что там пишут в Сети… Ага… «Калифорний — искусственно синтезированный радиоактивный металл, который не встречается в природе». Ключевое слово тут, видимо, «радиоактивный». Ну, все правильно. Рядом со мной все живое на двух ногах умирает. Поэтому я взяла собаку.

— Французские бульдоги с тобой плохо сочетаются. Тебе нужен доберман или овчарка, — сказал я. — Сделаем фотосессию: ты в длинном пальто, красной косынке и с маузером, рядом пес, а на заднем плане паровоз и броневичок. Все в духе революции, как ты любишь.

— С чего бы я любила революцию? Нет, овчарки и доберманы — это хорошо, зато бульдоги смотрятся мило, — возразила Агата. — Ну, завела бы я овчарку, и что? Выглядела бы как типичный мент. А рядом с этим толстячком я буду казаться нежной и доброй. Толстые собаки всех умиляют. К тому же у меня исчезнет проблема, что делать со вчерашним супом.

— Собак человеческой едой лучше не угощать, — возразил я. — Особенно гладкошерстных, это я тебе как опытный собаковод говорю. А бульдоги вообще капризны, у них аллергия почти на все. Будешь в итоге его одним куриным филе кормить.

— Мне не жалко. Филе так филе. Ладно, идите уже за своими блинами, а то Пончик замерзнет.

— Мы мигом! — пообещала Алекс, схватила меня за рукав и поволокла в праздничную суету.

Накануне Агата топила баню, и помещение еще не успело до конца остыть, а воды осталось больше полбака. Я снова затопил печь, наколол дров впрок и уже хотел возвращаться домой, как увидел у соседнего дома полицейские машины. Одет я был в старый ватник на голое тело, удостоверение осталось в кармане куртки, и я не пошел выяснять, что происходит, решив для начала спросить у подруги. Агата накрывала на стол, пока Алекс возилась с Пончиком, оттачивающим на ней звериный рык. Получалось очень забавно, — напоминало нападение резиновой игрушечной пищалки. Я подумал, что нам снова надо взять собаку, раз эти игры доставляют ей такое удовольствие. Вопрос только, кто бы с собакой гулял, если нас постоянно нет дома?

— У твоих соседей какая-то возня, — сообщил я Агате. — Коллеги подъехали, суету навели. Что происходит, не узнавала?

— Узнавала, но аккуратно, мне и без того половина улицы в спину плюет, а другая лезет с просьбами найти сбежавших мужей и похитителей варенья. У меня, как оказалось, новый сосед. Вдова профессора Светлова продала дачу, и теперь там новый хозяин. Знаешь кто?

— Нет, но возникает предчувствие, что ты мне скажешь.

— Беня Тамбовский. Вот счастье-то привалило, — мрачно сказала подруга. — Какая радость, — жить с ним по соседству!

Беня Тамбовский, точнее, Борис Торсуев, был хорошо знаком всем сотрудникам полиции как представитель старой касты преступного мира. Из тех, кто жил по понятиям, не скатываясь в реалии современности, где воровские законы размывались, а традиции соблюдались уже не так строго. Ходок за Беней еще в советское время было немало, в основном за фарцу, спекуляции, скупку краденого и махинации с валютой. В последние лет тридцать Торсуев то ли завязал, то ли не попадался. Почтенный возраст Бени позволял думать, что он предпочел вольную жизнь рискованным сделкам, но его имя порой так или иначе возникало по ходу расследований. Однако зацепить Беню в последнее время не удавалось никому, в том числе и Агате, а она была знатным сыскарем и близко к сердцу принимала неудачи. То, что к Бене приехали с обыском, значило: где-то он знатно наследил.

— Не ты на него, часом, стрелки перевела? — строго спросил я. — Колись давай.

— Сдурел? Оно мне надо, да еще у себя под боком? Нет, тут дело в другом, похоже, он искал себе тихую гавань. Беня — положенец, насколько я знаю, он держит воровской общак, — продолжала Агата. — Мне по секрету сказали, что его городскую хату обыскали до последней дощечки и ничего не нашли. Эту дачу он прикупил недавно, оформил на сына сожительницы. Формально он в браке не состоял никогда, но по факту у него одна и та же женщина последние лет сорок. Официальный хозяин дачи, видимо, Бенин сын, я не проверяла, но у него отчество Борисович. Урки знали, но смотрели сквозь пальцы, так как Беня жил по понятиям, к тому же он прирожденный бухгалтер.

Я помолчал. Роль положенца отличалась от роли вора в законе, поскольку формально законниками положенцы не являлись, но притом большая часть требований к ним тоже относилась, например, соблюдение всех воровских законов. Заводить семьи им не то чтобы совсем не разрешалось, особенно в современных реалиях. Но близкие всегда были под угрозой, так что урки на семьи смотрели косо.

— А с чего вдруг наши пошли за общаком? — спросил я. — Тем более к Бене, который давно уже на пенсии.

— А вот не факт, что он на пенсии. Месяц назад было ограбление банка, помнишь, на Садовой? Постреляли тогда знатно, хорошо, хоть не убили никого. Взяли и рубли, и доллары. Так вот, часть долларов была меченой, я не особо в курсе, район не наш, дело не у меня в производстве, но, по слухам, именно эти деньги и осели у Бени. И если удастся найти хотя бы одну меченую сотню, Беня сядет надолго. Мне его даже жалко чуть-чуть. Он, конечно, спекулянт, но без крови на руках. И отправиться на нары на седьмом десятке будет очень обидно. Но я не буду вмешиваться. Он в конце осени ко мне заходил с разговором, но через пять минут ушел. Я даже не поняла, чего хотел… Впрочем, тогда была не в духе.

— А когда ты была в духе? — меланхолично спросил я.

Агата бросила на меня недобрый взгляд.

— Пончик напрудил лужу, я все убрала, — отрапортовала подошедшая к нам Алекс. — Если тебе нужен хороший ветеринар, могу дать контакты, щенка наверняка надо привить.

— Он уже привитый, но контакты дай, хотя у нас и у кинологов очень хороший дядька работает, я его сто лет знаю, — сказала Агата. — Слушайте, я подумала, может, Пончик — несерьезное имя? Назову его Джульбарс!

— Он такой милый, просто Пуся, какой из него Джульбарс? — возразила Алекс.

— Ладно, я еще подумаю, — сказала Агата. — Что там с баней? Успеем поужинать? Тогда садитесь, борщ стынет.

Когда мы с Алекс вернулись домой после банных процедур, Агата, играющая с щенком, сообщила, что коллеги отбыли с пустыми руками. Никакого общака у Бени Тамбовского не нашли. Не могу сказать, что это обстоятельство произвело какое-то впечатление. Нам до махинаций Бени никакого дела не было.

Обыск в собственном доме Борис Торсуев перенес философски. На самом деле о том, что против него копают, он узнал загодя, только времени подготовиться к обыску было катастрофически мало. Приобретая для себя новый дом, Беня Тамбовский был уверен, что тут его никто не тронет, да и кому придет в голову искать общак на даче? Нет, для такой суммы требовалась настоящая крепость, коей и были Бенина квартира и загородный дом, а это место со схроном никак не ассоциировалось. Ну да, большой участок и дом в два этажа, но все простенько, по-советски, без изысков, даже замок можно гвоздем открыть, имея соответствующие навыки. Словом, не Форт-Нокс. Однако дачкой заинтересовались очень скоро, такое без наводки невозможно, а, может, кто-то из местных предпринял меры. Непростые тут люди жили, ой непростые!

Первой под подозрение попала соседка. Выбирая дом в дачном поселке, где участки распределяли между творческой интеллигенцией, врачами и ментами, Беня и представить не мог, что в соседнем доме живет дочка того самого следака, что гонял его по молодости. Дочка и сама далеко не ушла, выбрала ту же профессию и даже преуспевала. Ходили легенды про цепкую хватку этой цацы. Соседка вроде вела себя прилично, появлялась на даче только на выходных. В магазине, где Беня столкнулся с ней пару раз, поздоровалась с вежливым равнодушием, но точно узнала. Дрогнуло что-то в ее холодном лице Снежной Королевы. А сосед, запойный алкаш дядя Леня, недолго думая, выдал базу: Агату Лебедеву боится весь поселок, все ходят по струнке, потому что она тут — Крестная мама, и без ее ведома мышь не проскочит. Попробуй только пойти поперек — скрутит в бараний рог, перемелет жерновами и не поморщится.

— Так что ты тут ненадолго, Борис, — подытожил дядя Леня и подмигнул обоими глазами сразу.

Да, это могла быть Агата. Баб, пусть крутых, Беня не боялся, на то они и бабы. Однако на всякий случай справки навел. Стукачок в Следственном комитете шепнул: у Лебедевой нет дел в производстве, где хоть как-то оказался бы замешан Беня Тамбовский. И на лапу Лебедева не берет, дрянь принципиальная. А вот ее коллега по СК Денис Выходцев Беней очень интересовался, так что шут его знает…

На всякий случай Беня решил провести разведку боем: купил в магазине цветов и ананас, сунул в авоську банку груздей, оставшихся от прежней хозяйки, и пошел к Лебедевой знакомиться. Вошел, культурно стукнув в дверь, и обнаружил хозяйку за весьма нетривиальным занятием: Агата разбирала и смазывала карабин «Сайга». Разговора не получилось. Дочка следака Саши Лебедева оказалась еще суровее того, цветы и подарки не приняла, а говорить при почти собранной «Сайге», куда нужно только карабин вставить да затвор передернуть, Бене было неуютно. Это уже потом от дяди Лени он узнал, что Агата Лебедева опасалась вовсе не его: в лесу у поселка вроде как видели медведя-шатуна, и чего-то зверь уже успел натворить. Но впечатление все равно было неприятным.

Поразмышляв, Борис пришел к выводу, что Агата никакого отношения к обыску не имеет, и если кому интересно, куда Беня спрятал воровские деньги, то точно не ей. Домашние после обыска ходили слегка пришибленные, хотя к его делам вроде давно привыкли, невестка разве что смотрела волком. А вот внукам было все едино. Старший, позабыв, как только что полиция рылась в его игрушках и даже разодрала в клочья большого медведя, прыгнул к нему на колени и спросил:

— Деда, а мы завтра будем Масленицу праздновать?

Не на людях Беня разрешал называть его дедом, потому умилился: какие хорошие пацаны растут!

— Будем, только подготовимся как следует, — пообещал Борис и погладил непризнанного внука по голове. Воровские понятия не могли помешать ему на старости лет кого-то любить практически открыто.

Леха Ширшов по кличке Шершень осторожно высунулся из-за угла и убедился, что полицейские машины покинули улицу. Потерев замерзшие уши, он побежал в старую «Хонду», где сидел его напарник Игорь Листяк. Листяк, читавший потрепанную книжку Джека Лондона, поднял на Шершня осоловелые глаза и поморщился, когда тот хлопнул дверью.

— Дома холодильником так хлопать будешь.

— Уехали, — отрапортовал Шершень. — Беню не выводили. Наверняка и бабло в доме осталось. Если б нашли, всех бы повязали. Я вот думаю: может, мы зря тут торчим? Денег нет?

— Следак сказал ясно: бабки тут. Просто Беня их так заховал, что эти увальни тупо найти не смогли. Наверное, где-то в стенку замуровал. Или в погребе зарыл. Или еще куда.

— Если целая бригада ничего не нашла, мы-то как найдем? Зря остались, надо было валить сразу, как менты приехали, — пригорюнился Шершень.

Листяк помахал у него под носом книгой.

— Не ной. Мы, Шершень, обратимся к классике. Что спасают из дома во время катаклизмов нормальные люди?

— Женщин и детей! — радостно ответил тот. — А, документы еще. У нас, когда наводнение было, бабка первым делом паспорт схватила и еще кошку, Муркой звали. Мы ее так назвали после фильма про банду… Помнишь? Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая…

— Рад за твою бабку и за Мурку. А что будет спасать положенец при катаклизме? Подсказываю: ему за это перед братвой отвечать…

Шершень радостно подпрыгнул и стукнулся головой о крышу машины.

— Общак! Точно! Только ведь у нас тут никакого катаклизма не происходит.

— Это да, — хитро улыбнулся Листяк. — Потому мы его должны создать. Дождемся ночи и создадим. И тогда он сам денежки вынесет.

— А Беню потом за утерю общака не вздернут?

— Главное, чтобы нас не вздернули. А Беня — хитрый лис, выкрутится… Ему не привыкать.

Когда во всех окнах погас свет, Шершень и Листяк вышли из машины, прихватив с собой канистру бензина, перелезли через забор и, убедившись, что их никто не заметил, торопливо облили заднюю часть дома горючим. Плеснув бензин на боковые стены и уделив особое внимание окнам, налетчики прокрались ко входу, заранее порадовавшись, что Беня Тамбовский не держит злых собак. Да и вообще, домик был какой-то несерьезный.

— Давай крыльцо обольем тоже, — сказал Шершень и получил подзатыльник.

— Дебил! — зло прошипел Листяк. — Нам же хозяев не сжечь надо, а выкурить, причем вместе с баблом. Если они выйти не смогут, какой с этого прок? Понял?

— Понял. А если бабки не в доме? Тут вон и сарай, и баня…

— По той же схеме, — скомандовал Листяк. — Двери не трогай, полей стенки, потом их первыми и подпалим, дом следом. Бери канистру и топай. Да не шуми, а то получишь от Бени промеж глаз девять грамм свинца…

Шершень подхватил канистру и поплелся по заметенным дорожкам к темным постройкам, стараясь разглядеть дорогу. Дачку, слава богу, даже фонарями с фотоэлементами не оснастили, так что никакие огни предательски не вспыхивали. Это хорошо, только в темноте не видно, куда ступать, а снег скрывает все неровности. Тропинки были огорожены низеньким штакетником, об него Шершень и зацепился, порвал штанину и ухнул в подтаявший сугроб уточкой. Цветисто матерясь яростным шепотом, он поднялся, нашел канистру, поднял голову и едва не умер со страха.

Перед ним неподвижно стояло чудовище и тянуло плетистые скрюченные руки.

Лобастый монстр был высотой не менее двух метров. Оттуда, с верхотуры, на Шершня скалилась зубами башка оранжевого цвета, обрамленная буйной лохматой гривой. Лапы чудовища были расставлены в разные стороны, на каждой красовалась большая голица, а на мощном туловище моталось рваное тряпье. Монстр поскрипывал на ветру и угрожающе раскачивался.

— Мама! — взвизгнул Шершень. — Мама дорогая!

Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать: перед ним не какое-то реликтовое чудовище, готовое броситься в атаку, а самое обыкновенное пугало, разве что слишком большое, да еще и для чего-то придавленное дровами. Поморгав, Шершень сообразил: Беня Тамбовский чтил традиции и собрался провожать зиму на своем участке с размахом. Чучело готовили к ритуальному масленичному сожжению. В неверном свете далекого фонаря оказалось, что морда пугала вовсе даже не страшная, а жуткий оскал — на самом деле кривая улыбка, вырезанная в большой тыкве.

— Да чтоб ты сгорел синим пламенем! — прошипел Шершень.

Затем он покосился на канистру, перевел взгляд на пугало и гнусно ухмыльнулся. Облив его со всех сторон, Шершень чиркнул зажигалкой.

Проснулся я от того, что кто-то дергал меня за ногу. Я помычал, спрятал ногу под одеяло, но от меня не желали отставать. Я открыл глаза.

Это была Агата. Она поманила меня и скрылась за дверью. Я встал, почесал живот и вылез из кровати, стараясь не разбудить Алекс. Агата в доме была не одна. В прихожей торчал сосед, дядя Леня, с берданкой наперевес. Лицо соседа было встревоженным. Я покосился на часы: стрелки показывали два ночи.

— Стас, ты со стволом? — тихо спросила Агата.

Я нахмурился и кивнул. Вчера с дежурства я поехал к Алекс, переночевал у нее и, разумеется, не стал оставлять табельное в ее крохотной студии. Двери там были хлипкие, а поклонников у телеведущей в доме хватало.

— Что случилось?

— У Бени гости, и, как дядя Леня говорит, не с добрыми намерениями.

— Я сперва подумал, что это снова какой-то обыск, — излишне громко сказал сосед. В нашей спальне завозилась Алекс, а из комнаты Агаты донеслось скуление Пончика. Агата зашикала на него, дядя Леня снизил децибелы, но голос все равно звучал, как из бочки. — Но они шныряют в темноте и, по-моему, собираются дом спалить.

— Пойдем глянем, — предложила Агата. — Не нравится мне это.

— Ну пойдем, — вздохнул я и пошел одеваться.

Бесшумно это сделать не получилось, Алекс проснулась и села в постели, заспанно хлопая глазами. На объяснения не было времени. Агата сунула ей истошно скулившего щенка. Мы с соседом вышли первыми, Агата последовала за нами. В руках у подруги я увидел «Сайгу».

— Ого! — восхитился я. — Не знал, что ты карабин купила.

— Да больше для острастки, — оправдалась Агата, сконфузившись. — Я же всю осень тут одна торчала, участок крайний от дороги, возле самого леса, а у нас медведь объявился. У Гришиных пасеку разломал. Я его вроде даже видела один раз. Ну, привезла бы я свой «ПМ», толку-то от него против такого зверя… Пойдем через заднюю калитку, если там бандюки, они нас на дороге увидят, а так мы вплотную к дому подойдем. Выходим по одному и свет не зажигаем.

Мы не успели даже подойти к дому Бени, когда над двором поднялось зарево и сноп искр. За забором идти было неудобно: снег в тени высоких сосен не успел подтаять, мы проваливались почти по колено, но выходить на дорогу было рискованно. Дом Бени был последним, у самого леса от других его закрывали дом Агаты и несколько высоких сосен.

— Дядь Лень, — шепнул я, — ты как злодеев-то увидел? Ты живешь далеко.

— Да с вечера еще, — шепнул сосед. — Они машину в аккурат возле моего дома поставили и все бегали туда-сюда. Я подумал первым делом, что это ваши остались, для наблюдения или, там, засады, например. Только морды у них какие-то бандитские и тачка стремная. Но с расспросами решил не лезть. Потом гляжу, они ночью к дому Бориса потащились, я и соследил.

— Оружие при них было? — спросила Агата.

— Не приметил. Может, по карманам?

— Их двое?

— Вроде бы. Больше не видел.

Тащить карабин Агате было тяжело, она пыхтела и пару раз, провалившись в снег, едва не упала. Я отобрал его, сунул ей свой пистолет и строго велел не отстрелить мне голову. Агата надулась, но промолчала: в принципе, то было объяснимо, на стрельбище она еле-еле сдавала нормативы. Когда мы подошли к забору Бени, первое, что бросилось нам в глаза, это гигантский крест в тряпье, увенчанный большим шаром.

— Это что за ку-клукс-клан? — выдохнула Агата.

— Масленичное чучело, — торопливо пояснил дядя Леня. — Борис собрался устроить проводы зимы для детишек, они позавчера эту жуть соорудили. Все семейство старалось. Я даже помочь вызвался, но Борис отказал, да еще грубо так гавкнул: не надо, мол!

Мы притаились за забором и довольно быстро увидели два темных силуэта, что шныряли по участку. Один скрылся за домом, второй походил вблизи сараев, откуда до нас донеслось отчетливое бульканье, будто что-то лили на стены, потом неизвестный подошел к чучелу и вроде бы испугался. До нас долетел сдавленный крик.

— Я бы тоже испужался, — проворчал дядя Леня. — Станислав, что делать будем? Брать с поличным?

— Не спеши, дядь Леня, — прошептал я. — Может, у них стволы есть.

— Так и у нас есть! — резонно возразил он.

— Так мы не при исполнении.

— А они сейчас дом спалят! Давайте хоть шуганем!

Шугануть мы не успели, — постройки на участке занялись сразу с четырех сторон. Пугало полыхнуло одним из первых. Сноп высокого пламени взлетел к небесам. Дом тоже загорелся, но как-то вяло.

— Дождались! — воскликнула Агата. — Сейчас все сгорят к чертям! Берем их, Стас! Дядь Лень, вызывай полицию и пожарных!

Мы перепрыгнули через забор и бросились к дому. Притаившиеся злодеи при виде нас бросились в глубь двора. В доме послышались крики, двери открылись, — на пороге показался Беня в трусах и майке, с ружьем в руках. Заметив нас, он открыл огонь. Мы с Агатой юркнули за поленницу, от которой полетели щепки, дядя Леня нырнул за сарай.

— Беня, идиот, прекрати по нам стрелять! — заорала Агата.

— Кто это? — крикнул тот.

— Агата!

— И какого хрена ты мой дом подожгла? — завопил Беня.

— Да это не я! У тебя тут еще двое гостей! Убери пукалку и не смей в нас тыкать, у меня тут люди вооруженные! Я клянусь, что помочь пришла!

Беня неохотно опустил ружье, мы вышли из укрытия и осторожно подошли. Он посмотрел на нас недоверчиво, а потом спросил:

— И где эти гости?

— Тут где-то, — сказал я. — Не знаю, вооружены или нет. Домочадцев выводи и дом туши, пожарные едут уже. Агата, пойдем…

Далее две вещи произошли одновременно: от ворот в разные стороны брызнули две тени, а Беня с воем совершил весьма странный поступок. Он побежал к горящему пугалу, повалил на землю и стал лихорадочно затаптывать ногами. Что-то умное шевельнулось в моей голове, но размышлять было некогда. Мы с Агатой кинулись в погоню за поджигателями.

Это была засада. Шершень понял это сразу, несмотря на куцый умишко, куда быстрее Листяка — мозга операции. Когда со стороны леса, через забор на них бросилась целая армия вооруженных до зубов боевиков, он первым дал стрекача. В панике Шершень рванул в противоположную от машины сторону, к темнеющему лесу, где можно было спрятаться. Бежал Шершень невероятно быстро, аж в висках застучало. Когда через пару минут он рухнул в большой сугроб и перевел дыхание, оказалось, что никто его не преследует. Выдыхая, он попытался припомнить, что видел. Вооруженных людей было не настолько много, а одна и вовсе баба. У Шершня тоже был ствол, но он его даже не доставал, да и вообще толком стрелять не умел.

В поселке поднялся шум, оставшиеся зимовать дачники высыпали на улицу, наверное, помогали тушить пожар. Шершень подумал, что может смешаться с толпой, но, наверное, лучше не соваться, дачники друг друга в лицо знают. Вот только что делать? До трассы пятнадцать километров, без машины пройти их в темноте весьма проблематично. До станции недалеко, но первая электричка придет только в шесть утра, вокзала нет, лишь открытый навес на перроне, не согреться, не обсохнуть, а он полные берцы снега набрал, пока мчался по сугробам. Листяк наверняка уже уехал и бросил его одного. Шершень пошарил в кармане в поисках телефона и зло выругался: конечно, он выпал где-то в сугроб. И как с подельником связаться?

Шершень предпочел рискнуть и проверить, не стоит ли машина с Листяком на прежнем месте, не ждет ли тот товарища где-то на обочине. Это был лучший вариант, тем более что до первой электрички оставалось больше трех часов, а оставаться в лесу слишком холодно, темно и страшно. Разглядев в темноте собственные следы, Шершень медленно двинулся обратно в сторону дач, намереваясь обойти опасное место пожарища. Под ногами хрустел снег и ломались ветки. Каждый раз треск пугал Шершня неимоверно, да еще в голове все крутилась та жуткая маска пугала на участке Бени Тамбовского.

Снова хрустнула ветка. Но на сей раз не в такт с движением. Шершень застыл с поднятой ногой. Что это было? Дерево хрустнуло на морозе? Или?..

Или. Снова хрустнула ветка, на этот раз ближе. Шершень в панике оглянулся и увидел, как совсем рядом, буквально в шаге от него сверкают зловещей зеленью два глаза на лобастой темной башке. Заорав, он сунул руку за пояс, вырвал пистолет и, торопливо сняв его с предохранителя, сделал несколько выстрелов в сторону подкравшегося медведя.

Зверь не то чтобы зарычал, — скорее, рыкнул и метнулся куда-то вбок, сбивая с деревьев снег, возможно, хотел напасть с более удобной позиции, чтоб не лезть через бурелом. Шершень выстрелил в сторону мечущейся между деревьями туши и, видимо, попал, поскольку зверь снова зарычал, будто ахнув от неожиданной боли. Но что толку от крошечного пистолетика против такого монстра! Страх придал Шершню сил и скорости. Шансы уйти от зверя были бы невелики, если бы он не выскочил прямо на дорогу, запоздало удивившись, что не так уж далеко убежал от дачи Бени, полыхающей желтым пламенем. Навстречу мчались какие-то люди: мужчина с карабином и женщина с пистолетом, — а следом за Шершнем летел бурый клубок ярости и зубов. Шершень выстрелил в последний раз, промахнулся, швырнул бесполезный пистолет в снег и заорал:

— Помогите!

Медведь нагнал его и ударил мощной лапой, сбивая с ног и подминая под себя. Шершень заорал от боли и ужаса. Мужчина начал стрелять, подбегая все ближе, женщина тоже стреляла, но в воздух, опасаясь попасть в жертву шатуна. Несколько зарядов картечи попали медведю в бок, и он испуганно прыснул в сторону, оставив помятого Шершня на земле.

— Вроде живой, — констатировал мужчина, подбежав к нему. — Эй, мужик, встать можешь?

— Не знаю, — пискнул Шершень, охнул, но поднялся.

Все тело болело, будто по нему проехал самосвал, но крови не было. Правда, по штанам текло, но это была не кровь. Стало немного стыдно, но ведь не каждый день тебя едва не жрет медведь. Шершень даже подумал, что эту историю он будет рассказывать своим корешам и детям, если когда-нибудь женится. Он приосанился и даже хотел было выдать что-то бодрое и благодарственное мужику, который спас его от зверя. А потом он увидел, как женщина, покопавшись в снегу, вытащила за ствол брошенный пистолет. Сперва Шершень даже обрадовался, а потом забеспокоился: зачем ей это надо?

— Вещдок, — радостно заявила она, отвечая на его немой воарос. — Посмотрим, что на этом стволе есть.

У Шершня возникло подозрение, что вооруженные мужик и баба оказались тут не просто так, но догадка ему не понравилась.

— А вы кто? — робко спросил он.

— Твои ангелы-хранители, — успокоил его мужчина. — И есть у нас одно место, где ты отдохнешь лет пять. Но ты не переживай, медведей там нет и кормят три раза в день по ГОСТу.

— Тогда ладно, — согласился Шершень и неожиданно для себя заплакал.

Несмотря на свой размер, Пончик оказался довольно суров и вот уже минут пять нападал на Алекс, что изображала из себя захватчицу старой Агатиной варежки, брошенной щенку в качестве игрушки. Подскакивая на кривеньких ножках, маленький бульдог отчаянно защищал свою собственность, и порой ему удавалось цапнуть Алекс за ладонь мелкими булавочными зубками. Девушка хохотала, валила Пончика на спину и чесала пузо, а он извивался, как сосиска на сковороде, и открывал розовую пасть. Если смотреть сверху, то она напоминала скромных размеров чемодан.

— Отрадно сознавать, что раскололись они довольно быстро, — сказала Агата и зевнула. Поспать в эту ночь нам не удалось от слова «совсем». — И очень неприятно, что на дачу Бени их навел мой коллега Денис Выходцев. Обыск санкционировал другой следователь, Беня у него ходил в подозреваемых, опять же, наводка. А Денис хотел поживиться, но по воле случая отправил своих налетчиков на дело в один день с обыском. Бене, естественно, донесли накануне, и он принял меры.

Я хмыкнул. Меры, действительно, были приняты несколько экстравагантные. Ожидая обыска, Беня распихал деньги по мешкам с соломой, сделал из них чучело и выставил на видном месте, памятуя, что темнее всего под фонарем. Полиция обшарила дом, не додумавшись распотрошить пугало, Беня доложил законникам, что с деньгами все в порядке, и успокоился, намереваясь забрать их наутро, после чего пугало следовало сжечь. О визите налетчиков он не подозревал, оттого отчаяние Бени при виде обгоревших купюр было неподдельным, а усугубилось оно тем, что часть банкнот не сгорели, и по ним можно было привязать его к ограблению банка.

Перед тем как Беню увезли, он попросил передать Агате и мне свою благодарность. От законника это дорогого стоило.

— Хорошо, что второй не сбежал, — сказал я.

Агата фыркнула.

— Куда бы он сбежал, если дядя Леня ему все шины продырявил?

Игорь Листяк был задержан мной при поддержке дяди Лени. Сосед и правда успел проколоть все шины на автомобиле налетчиков. Дожидаться подельника Листяк не стал, но вот двинуться с места на ободах не смог, а тут подоспел я с карабином. Наручники я всегда вожу с собой, разбуженная Алекс принесла их мне и даже героически сторожила задержанного вместе с дядей Леней до прибытия полиции, пока мы с Агатой отбивали Ширшова от медведя, побежав на выстрелы. Все закончилось около семи утра, после чего мы пошли завтракать, уже не думая о сне. Все равно ночь пропала.

— Ни дня без приключений, — вполголоса проворчала Алекс. — Поехали блинов поесть, называется. Нет, я ничего не имею против, но почему стоит нам приехать к Агате, что-то случается? Неужели вам приключений на работе мало?

Я покосился на хозяйку дома, которая ушла варить кофе и нас не слышала.

— Да оно как-то само собой получается. Если хочешь, можем не ездить.

— Да ну, глупости, что же теперь, не дружить, если мы живем в окружении одних преступников? Но хотелось бы хоть иногда проводить время в тишине и мире.

— Ну ты же знала, на что идешь. Где мы, а где тишина и мир…

— Что вы там шепчетесь? — спросила Агата, занося в гостиную кофейник.

— Я говорю, что твой Пончик вырастет очень злым, у него вон десны какие черные, это верный признак, — сказала Алекс. — Знаете, во всей этой истории мне больше всего жалко медведя. Что с ним будет?

— Скорее всего, его застрелят лесничие, — грустно сказала Агата. — Тут ничего не поделать, он уже нападал на человека, крови попробовал, а шатуны неуправляемы. Мне бы не хотелось с ним тут встретиться.

— А меня интересует, что будет с Беней после того, как братва узнает, что он пустил их общак по ветру, — сказал я.

Агата пожала плечами.

— Ну, сядет он однозначно. Причастность к ограблению налицо. Хотя Беня никогда в жизни не сдаст законников, будет брехать, что денежки к нему пришли случайно. Приплюсуй сюда незарегистрированный карабин, стрельбу по сотрудникам правоохранительных органов.

— Неужто ты Беню сдашь?

— Да не думала даже, но, сам понимаешь, если свидетели найдутся, глупо отрицать, что он в нас стрелял. Нет, я, конечно, буду стоять на том, что палил он не в нас, а в Листяка и Ширшова, но грызть землю за Беню я не стану… Спать хочется зверски, но чувствую, что уже не усну. Надо бы хоть прогуляться.

— А поехали на гулянья? — предложила Алекс. — Там сегодня будут чучело сжигать, да и блины уже кончились.

— А поехали, — легко согласилась Агата. — Мало нам одного Страшилы, посмотрим, как второго спалят.

Не так много лет было Николаю Петровичу Клочкову — шестьдесят с небольшим. Люди куда дольше живут, а потом бывает, что и вспомнить нечего: жизнь прошла пресно, вяло, в сплошной рутине и серости. А вот Николаю Петровичу жаловаться грех — несмотря на не самый древний возраст, повидал на своем веку немало. Человек трех эпох, как назвала его одна склонная к пафосу ленинградская журналистка.

И то верно. Родился еще при царизме, в разгар Первой мировой. Отца, погибшего на турецком фронте, не видел ни разу, читать учился по книжкам с ятями и ерами. Но старый режим свергли, дореволюционную грамматику отменили, и заканчивал среднее образование уже в советской школе. Мечтал о дальних странствиях, поступил в мореходку, но грянули сороковые, и вместо кругосветки на фрегате с белоснежными парусами пустился Клочков в море на закопченном грузовом пароходе, на который спешно навесили какую-никакую броню и поставили пушки, переделав в военный корабль.

Повезло: хоть и прошел через десятки сражений, но остался жив и почти невредим, если не считать пустяковых царапин, двух контузий и оторванного осколком пальца на левой ноге. Так закончилась для него вторая эпоха — грозовая. Наступил мир, и, казалось, можно было без помех вернуться к осуществлению давней мечты о путешествиях, но Николай Петрович охладел к перемене мест. Его уже не тянуло мотаться по свету в поисках впечатлений, хватало и того, что происходило вокруг.

Удивляться было чему: страна, словно по волшебству, восставала из руин, залечивала раны, преображалась, становилась все краше и величественнее. Родной город Клочкова Ленинград, — разрушенный, выгоревший и почти вымерший за три блокадных года, — будто воскрес, поднялся из пепла. Всюду кипело движение, строились новые дома, приезжали молодые энергичные люди — в общем, началось бурное и могучее коловращенье, от которого, выражаясь поэтическим языком, сердце поет и душа воспаряет.

Затянутый в эту веселую жизнеутверждающую круговерть, решил Клочков, что нет ему нужды покидать любимые места и искать счастья в чужих краях. Зачем гоняться за химерами, когда и так хорошо? Главное, не выпасть из строя, не стать праздным обломком прошлого, выкинутым стремниной на берег и сгнившим без дела.

К тому времени появилась у Клочкова страсть к спорту. Увидел однажды, как гоняют на льду шайбу, и навсегда заболел хоккеем. До сорока лет играл вратарем за команду Балтийского флота под названием «Аврора», а в середине пятидесятых отучился на тренера при Центральном институте физической культуры и пришел в тот же флотский клуб наставником молодежки. Скольких звездных игроков воспитал — не сосчитать.

Несколько лет назад получил повышение — из дубля перевели в тренеры основной команды. Причина имелась веская — «Аврора», в начале семидесятых слывшая крепким середняком, перестала показывать результат и скатилась в подвал турнирной таблицы союзного чемпионата. Балтийский военно-морской командующий Посов терпел, терпел и, наконец, разогнал к чертям тренерский штаб. На место главного был приглашен Николай Петрович. Ему сказали: он волен делать с командой все, что заблагорассудится, лишь бы она избежала позорного вылета из Высшей лиги.

С задачей минимум Клочков справился. При нем «Аврора», хоть и продолжала барахтаться в числе аутсайдеров, каждый раз избегала понижения в классе. Однако такой ход событий Клочкова не устраивал. От него ждали большего, да и сам он устал тащить «Аврору» по краю пропасти, биться за выживание. Инфаркт на нервной почве заработал, врачи рекомендовали отказаться от стрессов, жить размеренно и спокойно.

Николай Петрович понимал, что перспектив для усиления команды нет, всех мало-мальски талантливых ребят переманивает к себе Москва. Заинтересовать бы их материально, но, как на беду, обожавшего хоккей Посова сменил на командном посту вице-адмирал Тодоров, спортом не интересовавшийся. Выпросить у него дополнительное финансирование было нереально. Ходили даже слухи, что клуб расформируют как ненужный придаток к военному ведомству.

Такая вот обстановка сложилась к концу 1978 года, когда в хоккейном первенстве СССР наступила новогодняя пауза. После двадцати девяти туров «Аврора» занимала предпоследнее место, и всего одно очко отделяло ее от шедших замыкающими уфимцев. Это значит, что во второй половине января, когда возобновятся игры, опять придется сидеть на валидоле, переживать, психовать… А чего ради? Когда думаешь лишь о том, чтобы не потонуть, стыдно и перед болельщиками, и перед самим собой.

Будучи в угнетенном расположении духа, Клочков распустил хоккеистов на каникулы и уехал к себе на дачу, в маленькую деревеньку недалеко от Павловска. Здесь все напоминало ему о той первой эпохе, очень короткой, мимолетной, но прочно закрепившейся в голове благодаря цепкому детскому восприятию.

Дом принадлежал еще дедушке Клочкова, потомственному дворянину, и был бы неминуемо отобран после Октября, если б старик не оказался первоклассным лекарем и не поставил профессиональный долг выше политических убеждений. Он еще в годы германской войны организовал в деревушке больницу для бедных, содержал ее на собственные средства, был и директором, и завхозом, и главным лечащим врачом. Потом, когда полыхала Гражданская, больница принимала раненых красноармейцев, пострадавших в боях с Юденичем. А когда вновь настали мирные времена, Родион Гермогенович Клочков (так звали дедушку) передал ее государству, но так и остался в ней за главного, поскольку более опытных медиков в округе было не сыскать. Он самоотверженно трудился за скромное жалованье, разработал оригинальную методику борьбы с тифом, чем спас сотни пациентов. За все вышеперечисленные заслуги ему и оставили в пожизненное пользование наследственный дом, только участок урезали до одной десятины. Но ему и этого было много — заниматься садом и огородом не позволяла высокая загруженность в лечебнице.

Родион Гермогенович дожил до Великой Отечественной, так и не выйдя на пенсию, и угас голодной зимой сорок первого. После освобождения деревушки изрядно пострадавший от бомб и огня дом отнимать у потомков героического доктора не стали. В нем совсем недолго хозяйничала мать Николая Петровича, а после ее кончины он сам стал наведываться сюда каждый свободный день. Семьи у него не было, он жил исключительно спортом, не особенно заботясь о личном благе. Деревенское уединение сделалось для него единственным способом отдыха.

Клочков восстановил дом, воссоздав в нем атмосферу первых лет своей жизни — всеми позабытую, уже почти былинную. Здесь стояла тяжелая, потемневшая мебель ручной работы, какую изготовляли давным-давно искусные мастера. Далеко не все из этих предметов искусства (иначе не назовешь) принадлежали предкам Клочкова — большинство деревянных изделий разрушилось и сгорело, не пережив исторических катастроф. Но Николай Петрович нашел у антикваров и выкупил вещи, максимально схожие с теми, которые помнил с детства. В углу стоял массивный комод, рядом с ним — буфет с резными дверцами, далее — диван с потертой сафьяновой обивкой. Обыкновенный советский человек, привыкший к современным реалиям, попадая в клочковское родовое гнездо, ощущал себя переместившимся в прошлое. Комнаты выглядели музейными помещениями, а все, в них находящееся, — экспонатами выставки «Дворянско-помещичий быт начала XX века».

Однако мало кто мог похвастаться, что посещал означенную кунсткамеру. Николай Петрович ревностно оберегал ее от посторонних, боялся, что станут называть ретроградом и, чего доброго, заподозрят в старческой сентиментальности. Этот дом был его святая святых, местом, где он оставался наедине с собой и своими воспоминаниями. Любые вторжения были нежелательны, ибо грозили внести диссонанс в хрупкий сусальный мирок, разрушить тонкий мостик, перекинутый между минувшим и настоящим.

Поэтому Клочков не обрадовался, когда сразу после Нового года затрезвонил допотопный дверной колокольчик и на пороге предстал облепленный снегом Костя Киселев, нападающий «Авроры».

— Ты откуда здесь? — удивился Клочков. — Пассатом занесло?

Любил он, бывший матрос и нынешний вожак флотской команды, ввернуть в свою речь какой-нибудь подходящий к случаю моряцкий оборот.

— Я не хотел… — заоправдывался Киселев, осведомленный о нелюбви Клочкова к незваным гостям. — Так получилось…

Он рассказал, что два его приятеля уговорили на праздники съездить на природу, покататься на лыжах. У одного из них была машина «Победа», на ней и поехали. Но старенькая таратайка застряла на заснеженной дороге, не доехав до Павловска. Они пытались ее вытолкнуть — не получилось. Киселев обвинил в случившемся неопытного водителя, тот вспылил, рассорились. Мимо ехал мужик на грузовике, помог выволочь злосчастную «Победу» из сугроба. Но обидчивый приятель наотрез отказался продолжать путь вместе с Киселевым, сказал: если тот сомневается в его шоферских способностях, пускай идет пешком.

Так и бросили Костю на дороге. К счастью, он вспомнил, что неподалеку, в деревне, у Клочкова есть дача, куда тот уехал до середины января. Податься больше было некуда, вот и заявился непрошеным визитером.

— Не прогоните? — с надеждой спросил он Николая Петровича, стряхивая с шапки и пальто белые хлопья. — Мне бы только переночевать, а завтра уеду на попутке или на рейсовом…

— Проходи, бычок томатный, — проворчал Клочков и сунул под ноги Киселеву войлочные тапочки. — И где ты друзей-то таких находишь? А если б околел там, на дороге? Лежал бы, как треска замороженная…

Киселев критику принял безропотно, не возражал. Поскорее прошел в гостиную и встал возле натопленной печки, дышавшей уютным домашним теплом.

Николай Петрович придвинул к нему скрипучее кресло.

— Садись. Раз пришел, располагайся.

Это означало: хоть он и недоволен тем, что нарушили его покой, но выгонять воспитанника не собирается. Да и кто бы ожидал, что он поступит иначе? К игрокам «Авроры» Николай Петрович относился, как к родным детям — бранить бранил, но, если возникали у них проблемы, помогал в меру сил, невзирая ни на что.

Киселев довольно быстро отогрелся и начал с любопытством оглядывать апартаменты Клочкова, в которых не бывал еще ни разу. Его внимание привлекла искусственная елка высотой чуть меньше метра, стоявшая на трехногом журнальном столике. Эта елка не была родом из детства Николая Петровича — он купил ее лет пятнадцать назад, когда заменители новогодних деревьев стали входить в моду и появились в широкой продаже. При монархическом режиме таких, конечно, не выпускали, и семейство Клочковых наряжало елочку, росшую во дворе. Но в сорок третьем году елочку выворотило залетевшим в усадьбу снарядом. Другой подходящей поблизости не нашлось, а рубить живые деревца в лесу, окружавшем деревню, Николаю Петровичу было жалко, вот и купил синтетическую. Она служила ему верой и правдой, хоть и чуть-чуть погнулась, потому что проложенная внутри пластмассового ствола проволока проржавела и утратила былую прочность.

Зато в остальном все смотрелось, как в фильмах по романам Толстого и Тургенева: на ветках висели обернутые цветной фольгой яблоки и пряники, а на столике лежали веером слегка выцветшие, но очень красочные рождественские открытки с ангелочками.

Костя взял одну, рассмотрел со вниманием.

— Занятные… Коллекционируете?

Клочков помедлил, но, не уловив в Костиных словах саркастических ноток, ответил начистоту:

— Это еще от родителей осталось. Храню как память. При царях только такие открытки и были, а сейчас они в диковинку.

— Это точно.

Киселев не был лишен художественного вкуса, сам, кстати, неплохо рисовал, вследствие чего проявлял интерес к образцам изобразительного искусства, в особенности редким. Он признал, что некоторые из лежащих на столике открыток выполнены с изрядным мастерством. Их единственным минусом было то, что они не отличались тематическим разнообразием: одни и те же пушистые зайчики, кудрявые херувимчики с крылышками да мохнатые снежинки.

Костя переворошил все открытки, потом разложил их в прежнем порядке и вдруг заметил еще одну. Она притаилась за елкой, под висевшей на стене темной иконой в облупленной золоченой раме. Открытка разительно отличалась от остальных: на ней не было ни херувимчиков, ни снежинок, ни иных атрибутов Новогодья и Рождества. На лазурном фоне скакал по белому насту чудной всадник. Правой рукой он держал уздечку, а левой сжимал приставленную к губам желтую трубу. Но что диковиннее всего, развевающийся плащ на нем представлял собою красные языки пламени. Конь под всадником был вороной и несся во весь опор. Из ноздрей его валил не то пар, не то сизый дым, а хвост плескался на ветру огненным протуберанцем, сливаясь с горящим плащом наездника.

Чем дольше всматривался Киселев в рисунок, тем сильнее дивился натуралистичности и эффектности изображенной на ней сцены. Это как на виденных им в журнале картинах испанского сюрреалиста Дали: перед тобой нечто совершенно невероятное, но выполнено так подробно и правдоподобно, что готов поверить, будто художник писал с натуры.

— Николай Петрович, а это тоже старинное? — Костя запустил руку под елку и потянул к себе приглянувшуюся открытку.

Однако Клочков внезапно загремел раскатистым басом:

— Что ж ты лапаешь все подряд, минтай иглокожий! Тебе кто разрешал?

Неожиданная вспышка со стороны любимого тренера сконфузила Киселева. Он торопливо отдернул руку — вышло неловко, зацепил нижние лапы елки. Она покачнулась и упала бы со всеми нацепленными на нее пряниками и яблоками, если бы не сработала реакция профессионального хоккеиста. Костя перехватил елку второй рукой за верхушку и не дал рухнуть. Она лишь еще больше согнулась. Он, как сумел, выпрямил ее и поскорее отошел от столика.

— Извините, я ненарочно…

Клочков уже не рычал, ярость улетучилась так же мгновенно, как и налетела. Ему стало совестно за то, что сорвался, и он забормотал:

— Ты это… не серчай. Просто не люблю, когда без спроса…

Хотел еще что-то добавить, но сдержался. Киселев не стал тянуть за язык, ждал, что будет. Видел: есть у Николая Петровича какая-то тайна, глубокая, сокровенная. И хочет он поделиться этой тайной, и боится. При том, что уж с кем, с кем, а с мужественным Клочковым понятие «страх» никак не вязалось.

Часов в девять вечера сели ужинать. Николай Петрович привык к спартанству, деликатесов у него в доме не водилось, поэтому трапезничали вареной картошкой с солеными огурцами (их Клочков вырастил у себя на грядках и в конце лета закатал в трехлитровые банки).

Киселев не привередничал, уминал предложенную нехитрую снедь за обе щеки — знать, проголодался, пока ехал из города, а потом брел по снежным заносам. По мере насыщения он двигал челюстями все медленнее и невольно косился через плечо на елку, а точнее, на открытку с пылающим всадником, едва видневшуюся из-за искусственной хвои.

Николай Петрович, человек наблюдательный, ловил эти взгляды, хмурился и что-то обмозговывал. Гадал, можно ли поделиться с Костей тем, что не доверял еще никому.

Молчание затягивалось. Киселев уже думал, что так и досидят до конца ужина, после чего хозяин дома укажет ему на вытертый сафьяновый диван или другую мебель, которую можно было бы использовать в качестве спального места, и они распрощаются до утра. Однако Клочков похрустел огурцом, наморщил лоб и, в конце концов, нарушил установившееся тягостное безмолвие.

— Глупость, конечно… — сказал он, как бы заранее оправдываясь. — Я еще совсем малой был. Прижился при царизме обычай — елку не на Новый год наряжали, а на Рождество. Так и называлась: рождественская. Сласти на нее вешали, игрушки всякие… В общем, почти то же, что и нынче.

— Знаю, — счел нужным вставить Костя, чтобы показать свою осведомленность. — Читал в старых книжках.

— Ну вот… Все эти открыточки с ангелами — они оттуда, из прошлого. Времена хоть и темные были, капиталистические, но детство вспомнить всегда приятно, особенно когда годы к старости клонят…

Странно говорил Николай Петрович, непривычно. Он словно стеснялся своих признаний, все время прерывался на секунду-другую, взглядывал на собеседника: не смеется ли?

Но Костя хранил невозмутимость и всем своим видом обозначал глубокое неподдельное внимание. Собственно, это и не притворство было, он в самом деле слушал внимательно. В кои-то веки тренер, этот стальной человек, казалось, напрочь лишенный романтизма, изливает тебе душу и открывает доступ в ее самые что ни на есть потаенные уголки.

Клочков даже про моряцкие присловья забыл, перестал их вворачивать. И тон его, обычно властный и непререкаемый, переменился, сделался нерешительным, если не сказать робким. Это тоже было необычно. Киселев прекратил жевать, посчитав это в данных обстоятельствах проявлением неуважения. Так и застыл с куском картошки во рту, обратившись в слух.

А Николай Петрович вещал дальше:

— Ставлю я на каждое Рождество для себя эту елочку. Вроде как в детскую пору заглядываю. Один только раз в году, в самое волшебное время… Понимаешь?

Костя кивнул и судорожно проглотил недожеванную картошку.

— Понимаю…

— Нет, ты говори прямо, я не обижусь. Небось думаешь, чудак этот Клочков, умом на старости тронулся? Но я всю жизнь так делаю, просто никто не знал раньше… И ты гляди, не проболтайся. Проведают про эту мою блажь, еще, глядишь, из партии попрут. В мракобесии обвинят да в суевериях. У нас это быстро…

— Я никому не расскажу, — пообещал Киселев. — Честное комсомольское!

— Верю… Добавку будешь?

— Нет, спасибо, я наелся… Николай Петрович, а открытка с наездником — она откуда? Уж очень на другие не похожа.

— Эта особенная… Отец с фронта прислал. Писал, что где-то в чужом окопе ему попалась. Не то немецкая, не то австрийская. Шибко мне понравилась. Наподобие талисмана у меня была. Когда в Гражданскую в этих вот краях, под Петроградом, бои шли, поселок из рук в руки переходил, бомбы вокруг рвались, снаряды… Мать молилась, а я вместо образов открытку эту перед собой ставил, а на ночь под подушку клал, чтобы засыпалось спокойнее. И ничего, обошлось.

Костя покосился на елку, за которой стояла заветная открытка.

— Удивительно, что она до сих пор сохранилась! Потом ведь еще Отечественная была, столько всего сгорело в пожарах…

— Сгорело, — согласился Клочков, — но эту картинку я сберег. Она со мной всю войну прошла, в нагрудном кармане лежала. Тут, видишь ли, какая история… — Он покряхтел еще более смущенно. — Мать мне, мальцу, сказку про нее сочинила. Дескать, всадник этот — непростой. Он нашего семейства покровитель. Может, когда-то кому-то другому помогал, а потом его потеряли, и он через отца в наши руки перешел, теперь за нас отвечает. Бережет, пособляет… А еще желания исполняет.

— Это как?

— Сила у него есть чудодейственная. Если очень-очень захотеть и крепко об этом подумать, то все исполнится. Только у меня ни разу такого не получалось. — Клочков пригорюнился, отодвинул от себя тарелки. — Видно, не умею хотеть как надо.

— А если бы умели, что бы тогда случилось? — допытывался Киселев, невольно включившись в забавную игру. — У вас бы на сберкнижке сто тысяч появились? Или вы бы в «Спортлото» выиграли?

Николай Петрович насупился.

— Денег я никогда не просил и не буду. Они как пыль: принесло, унесло… Желание, мать говорила, должно быть от сердца, выстраданное, какое не в рублях меряется и не в долларах. Я всю жизнь гадаю: а какое? Потому, верно, и не сбывается ничего. Толком обрисовать его не могу, не разумеет меня огненный всадник, плечами жмет и едет мимо. Мол, подожду, пока этот остолоп сообразит, чего же ему не хватает…

— А если бы сообразили, что тогда? — не унимался Костя. — Он бы к вам приехал?

Николай Петрович выказал признаки неудовольствия, молвил с сердитыми нотками:

— Ишь, пристал! Байка это, выдумка, а ты всерьез! — Помедлил, а затем все-таки досказал: — Кабы решил он мое желание исполнить, то объявился бы, наяву себя показал. Вот хотя бы по озерцу этому проскакал…

Клочков махнул рукой на затканное сумерками окно, за которым в свете луны поблескивал ледяной панцирь, покрывавший маленький поселковый водоемчик.

— И тогда сбудется?

— Сбудется. — Николай Петрович встал из-за стола, собрал посуду. — Поздно уже, а я не полуночник, да и тебе надо режим соблюдать. А то после праздников ползаете по льду, как раки-отшельники. Сейчас чаю попьем — и на боковую.

Любопытство Киселева не было удовлетворено. Еще один вопрос не давал ему покоя, и Костя увязался с Клочковым на кухню. Дом был подключен только к холодному водоснабжению, отсюда возникали некоторые бытовые неудобства. Николай Петрович нагрел на газовой плите полную кастрюлю, вылил содержимое в тазик, добавил пару кружек, налитых из-под крана. Тронул рукой: годится.

Пока мыли в теплой воде тарелки и вилки, Киселев улучил момент и высказал то, что давно вертелось на уме:

— Я догадываюсь, чего вы хотите. Чтобы «Аврора» в этом сезоне в медали попала, да?

Николай Петрович хрипло рассмеялся и схватился руками за край таза, чуть не опрокинув его на себя.

— Ну ты ляпнул, омуль байкальский! Эдакого желания ни один чародей не исполнит, даже рыбка золотая!

Хотел было Костя обидеться за себя и товарищей по команде, но рассудил, что Петрович, в сущности, прав. Никто «авроровцев» со дна не вытянет, кроме них самих. Обращаться с подобными просьбами к высшим силам — глупо.

А впрочем, не глупо ли вообще верить в огненного всадника, в его могущество, в способность изменить жизнь к лучшему? Костя Киселев не дитя малое, к тому же атеист, воспитан в соответствии с идеями материализма. Но Клочков-то верит!

Вымыв посуду, они снова переместились за стол. Хозяин разлил по расписным, несовременного фарфора, чашкам кипяток из самовара. Самовар был электрический, относительно новый, его подарило тренеру руководство клуба на прошлый день рождения. Вещь, не вписывавшаяся в антураж усадьбы, но не возиться же с угольным, право слово…

Когда пили чай вприкуску с кусочками рафинада, Киселев осмелился уточнить:

— А если не про «Аврору», то чего бы вы больше всего хотели?

Клочков хрупнул сахаром, хмыкнул:

— Чего хочу? Крышу на доме перекрыть. Шифер старый, полопался местами, давно замены просит… Но это, брат, тоже колдунам не по плечу, а мне и подавно.

— Почему?

— Дорого! Зарплата не позволяет, туда ее в шпигат… Мало того, что материал купить надо, так еще и шабашникам заплатить. А они три шкуры дерут, бакланы прожорливые!

— Крышу? — переспросил Костя растерянно. — А это разве… сокровенное?

— Еще бы! У меня на чердаке сырость развелась, и потолок в трех местах протекает. Сгниет все к едрене фене, что буду делать?

Киселев вгляделся в морщинистое лицо наставника: иронизирует? Но Николай Петрович говорил серьезно, проблема его воистину беспокоила. Однако он не посчитал нужным далее обсуждать ее, допил чай и подвел итог под вечерними посиделками:

— Спать пора. У меня уже иллюминаторы слипаются…

Теперь это был тот Петрович, которого прекрасно знал Киселев. Доверительные беседы закончились, Клочков стал самим собой, суровым морским волком, и дал понять, что возвращаться к теме рождественских чудес более не намерен.

Ложем для постояльца он выбрал не диван и не какую-нибудь старомодную турецкую оттоманку, а банальную раскладушку. Костя высказал предположение, что она, как и самовар, куплена в наши дни, но Клочков опроверг его слова:

— Это мне один американец знакомый привез. У них такие штуки еще в прошлом веке выпускать начали. Называется «мэджик бэд». Один калифорниец делал. Так что ей лет восемьдесят, не меньше.

Киселев скептически ощупал алюминиевую раму, пружины, цветастый брезент.

— А выглядит, как будто из мебельного на Невском…

— Так ничего ж с той поры не изменилось. Раскладушка она и есть раскладушка. Ложись давай.

…Полночи Киселев ворочался на калифорнийском изобретении, которое, не в пример советским аналогам, оказалось довольно-таки жестким, немилосердно давило в лопатки и поясницу. Дискомфорт, мешавший уснуть, не препятствовал мыслительной деятельности. Костя прокручивал в голове откровения Клочкова и в сотый раз дивился, каким разносторонним может быть человек. Кто бы мог подумать, что железобетонный Николай Петрович так цепко держится за воспоминания о давным-давно ушедшем детстве…

Задремал Костя далеко за полночь, а в шесть утра был разбужен бодрым звяканьем и шипением, доносившимися из кухни.

Встал, оделся, наскоро протер под краном заспанные глаза. Он бы не отказался поспать еще часок-другой-третий, на то и выходные, но негоже дрыхнуть, когда хозяин дома уже встал.

Клочков жарил яичницу с салом. Глянул мельком на невыспавшегося жильца и ничего не сказал. Сегодня он не был подвержен сантиментам, вел себя, по всегдашнему обыкновению, делово и строго.

Сразу после завтрака Киселев засобирался на автостанцию. Клочков высказал сомнения по поводу того, что автобусы в Ленинград пойдут по расписанию, — больно много снега насыпалось за ночь, дороги наверняка еще не успели расчистить.

Как в воду глядел: Костя вернулся примерно через час и уныло сообщил, что общественный транспорт в город не ходит. Что до частников, то он попытался переговорить с двумя-тремя местными жителями, сулил им неслыханный бакшиш за то, чтобы добросили до Ленинграда, — двадцать целковых! — но ни один не согласился. Понять их было несложно: увязнет машина в заносах где-нибудь на середине трассы, и кукуй до скончания века…

Все, что удалось сделать Косте в то утро, — позвонить с поселкового почтамта и предупредить родных, что задерживается на неопределенное время в связи с метеоусловиями. При этом жив-здоров, беспокоиться не надо.

— Вот чешуя тресковая! — посетовал Николай Петрович в адрес то ли небесной канцелярии, то ли незадачливого Киселева. — Что ж с тобой делать, живи покамест у меня.

Костя и сам ощущал неловкость из-за того, что нежданно-негаданно вторгся в неприкосновенное пространство тренера. Заикнулся насчет платы за постой, однако Клочков разразился такой боцманской бранью, что Киселев поспешил взять свои слова обратно и принести извинения.

День скоротали за разгребанием снега во дворе. Намело изрядно, к хозпостройкам было не подойти. Николай Петрович вооружил себя и напарника лопатами и обозначил фронт работ. Костя принялся за дело рьяно, решив, что труд — тоже неплохой способ расплатиться за пребывание под кровом Николая Петровича. Сам бы старик такой объем не осилил — куда ему!

Оно и верно — уже минут через десять, помахав лопатой, Клочков начал задыхаться. Костя поглядывал на него с жалостью и сочувствием. Еще год назад Петрович был о-го-го! Молодым фору давал, бегал с ними стометровки, отжимался, тягал гири и гантели. Но после инфаркта сдал, сердце не выдерживало прежних нагрузок. Клочкова это бесило, он не желал мириться с собственной слабостью, но и поделать ничего не мог. Возраст, болезни — против них бессилен даже самый стойкий боец.

— Вы идите, отдохните, а я закончу, — посоветовал Киселев, которому разминка на воздухе была только в радость. Мышцы размял, продышался. На то он и спортсмен.

Клочков поупрямился, но осознал, насколько тщетны его потуги перебороть недуг, со злостью воткнул лопату в заметенную клумбу и ушел в дом. Там он не лег отдыхать, как рекомендовал Костя, а занялся приготовлением обеда — достал из закромов банку тушенки и сварганил макароны по-флотски. Звал Киселева прерваться на трапезу, но тот отказался — положил себе сначала закончить с расчисткой территории, а потом уже вкушать насущную пищу и предаваться отдыху.

Темнело, когда Костя выгреб за калитку последние снеговые комья и, довольный собой, пошел по внутреннему периметру ограды, чтобы проверить, все ли везде убрано.

Полминуты спустя он, ошалевший, с выпученными зенками, ворвался в дом и выпалил с порога:

— Николай Петрович, он там!

— Кто? — не понял Клочков, оторвавшись от газеты с телепрограммой, в которой фломастером подчеркивал интересные передачи на ближайшую неделю.

— Всадник! В огне! По озеру скачет!

Лицо Клочкова побагровело. Он швырнул фломастер на стол и окатил своего питомца взором, полным возмущения.

— Что?! Насмехаться надо мной? Лангуст желторотый! Да я тебя…

Чего еще следовало ожидать? Сообщение Кости он воспринял как издевку, и немудрено. Вчера разоткровенничался, тайники души своей открыл. А циничный малек надумал поизгаляться над пожилым человеком, за дурачка его держит.

— Николай Петрович, честно! — Костя бил себя кулаком в грудь и показывал на окно. — Сами гляньте!

Клочков засопел, скомкал газету и подошел к окну. В синем сумраке виднелись белые пласты, лежавшие на берегах озерца, фонарики звезд в небе… и больше ничего.

Киселев забубнил растерянно:

— Но он был! Я видел! Совсем как на открытке, только живой…

Не поверил ему Клочков, надулся, как сыч. В тот вечер они не обменялись более ни словом. Молча поели и рано, еще девяти не было, разошлись по своим углам — спать.

Чуть заря Киселев встал и, стараясь не производить лишнего шума, оделся. Николай Петрович тоже проснулся, в тишине наблюдал за ним. Когда Костя, обувшись и застегнувшись на все пуговицы, взялся за дверную ручку, Клочков пробурчал:

— Ежели автобусов опять не будет, приходи назад.

— Спасибо, — процедил Костя, не скрывая обиды. — Как-нибудь уеду. Вы все равно на меня злитесь, не хочу оставаться.

И вышел, породив у хозяина смятенные чувства. Много видел Петрович на долгом веку шутников, но этот парень на них не походил. Натолкнувшись на неверие, не стал с пеной у рта доказывать свою правоту, а напыжился и дал понять, что чересчур горд для споров и препирательств.

Клочков пожалел, что расстались так нехорошо. В конце концов, Костя — один из лучших на хоккейной площадке в составе «Авроры», да и по жизни за ним дурного не водилось. Комсомолец, общественник, активист, грамоты и благодарности имеет. У руководства на хорошем счету, в команде его уважают. Не стал бы он глупостями заниматься, детсадовские розыгрыши учинять.

Поразмыслив, Николай Петрович облачился в енотовую парку (подарок друга-полярника, привезшего ее с Аляски) и вышел во двор. Обошел его весь, оценил качество Костиной работы. Выскоблено чуть не до гравия. Сразу видно: старался, вкалывал, не ленясь. И зачем бы он после этого стал в игры играть? Нет, не сходится одно с другим…

Еще более озадаченный, постоял Клочков у калитки, полюбовался неярким зимним солнцем. Все ждал, что воротится Киселев, скажет, что и сегодня автобусов нет. Но время шло — никто не приходил. Затем, подслеповато сощурясь, углядел Клочков на взгорке, через который проходила дорога, ведущая к трассе, маленькую белую букашку. Она ползла, буксуя в снегу, медленно, трудно, но все-таки двигалась. Это и был автобус, курсировавший между поселком и городом.

Стало быть, уехал Костя. Уехал оскорбленный. Клочков совсем уже засовестился, сердце опять закололо. Подумал, не вернуться ли в дом и не принять ли валокордина, но вместо этого направил стопы к озерцу, на котором будто бы гарцевал вчера огненный всадник.

Зачем пошел, и сам не понял. Не верил же, что всадник этот действительно существует, может вот так запросто появиться из ниоткуда и предстать пред очами смертных. Ноги, однако, сами несли Николая Петровича к пологому откосу. Взошел на него, скатился на валенках к ледяной корке, покрывавшей озеро. Огляделся.

Снегопад прекратился около суток тому назад, и пушистый ковер, устилавший прозрачно-голубую поверхность, был уже порядком истоптан. Клочков наметанным глазом определил: здесь лиса пробежалась, там заяц проскочил. Ничего удивительного — поселок окружен чащобой, зверья в ней хоть отбавляй.

Люди тоже постарались: озерцо вдоль и поперек пересекали оттиски подошв, больших и маленьких. Дети забавлялись, скользили на подметках, как на коньках, взрослые шли степенно, по своим делам, благо зимние тропки через замерзшую воду позволяли сократить путь до дальнего конца поселка.

Но что это? Николай Петрович нагнулся и увидел среди пестроты человечьих и звериных следов отметины от лошадиных копыт.

Спутать их с другими было невозможно. Клочков, родившийся во времена, когда автомобили были еще в диковинку, прекрасно знал, как выглядят отпечатки подков.

В поселке лошади имелись — и в коллективном пользовании, и в частном. Но вот что было необъяснимо: если бы по озеру прошествовал обыкновенный конь средней комплекции, не говоря уже о тяжеловозе, то он бы не только порошу примял, но и на льду трещинки оставил. Массивная животина, как ни крути. Но Клочков видел перед собой лед совершенно целехонький, без единой щербины, точно был этот конь почти невесомым, чуть тяжелее пуха.

Николай Петрович провел по удивительным следам пальцем, разогнулся, прошел вдоль них взад-вперед и выяснил, что начинались они ближе к середине озера и не доходя до берега обрывались.

Это уже ни в какие ворота не лезло! Конь словно с неба спустился, проскакал метров полтораста и исчез. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда. Противоречило всем законам физики и здравому смыслу.

Клочкову пришло на ум: не переговорить ли с соседями? Вдруг кто-нибудь из них, как и Костя Киселев, видел призрачного всадника? Но вовремя одумался. Решат, что дед совсем рассудок потерял. В лучшем случае на смех подымут, в худшем — санитаров вызовут.

Погруженный в свои мысли, вернулся Николай Петрович в дом. Стряхнул налипшую на валенки снеговую мякоть, стянул парку. Прошел в комнату, извлек из-за елки открытку с огненным конником и с полчаса ее разглядывал, будто правду хотел выпытать. Но картинка оставалась картинкой — красивой, завораживающей и… неживой. Нарисованный на ней получеловек-полудемон, если и ведал о чем-то сакральном, то делиться своими познаниями не торопился.

— Нептун тя забодай… — проговорил вполголоса Клочков и с досадой задвинул открытку на место.

В тот вечер ему было не по себе. Впервые одиночество не казалось усладой, не баюкало, не успокаивало. Он ходил как неприкаянный по закоулкам своего большого дома и нигде, ни в чем не находил умиротворения. Ему хотелось, чтобы рядом появился кто-то еще, с кем он мог бы поговорить, поделиться страхами, которые внезапно растревожили его всегда отважную натуру. Но, будучи резким и прямолинейным, не склонным к лести, он не обзавелся в поселке приятелями настолько близкими, чтобы, не стыдясь, перед ними исповедоваться.

Полетел к чертям весь его режим. Обычно Клочков ел и спал по часам, а тут аппетит пропал, поэтому лег без ужина. Но не уснул, а лишь впал в болезненное забытье, в котором мерещились горящие рысаки со шлейфами огня и дыма вместо хвостов и рогатые верховые, которые трубили в охотничьи рожки, а после, отняв их от губ, дико гоготали…

Николай Петрович не знал, сколько времени провел в таком болезненном состоянии, как вдруг что-то выдернуло его из липкой дремы. Он пробудился в холодном поту и, к своему ужасу, услыхал звук трубы.

Да-да! То был медный гул, доносившийся с улицы сквозь стены и стекла.

Клочков сбросил одеяло и, неодетый, подбежал к окну, выходившему на озеро. Там его глазам предстало зрелище, от которого зашевелились редеющие волосы на голове.

По озеру скользил невиданный всадник. Нижняя часть лошади и ноги его были скрыты берегом, но и то, что предстало глазам старого моряка и тренера, производило необыкновенное впечатление. Одной рукой всадник сжимал узду, а другой держал мерцавшую металлическую трубу, которую не отнимал от губ и дул, дул в нее с неистовой силой, производя те самые звуки, что разбудили Клочкова.

Но это бы еще ладно. Жутче всего было то, что плащ, наброшенный на плечи всадника, полыхал охристым пламенем, языки которого отбрасывало назад потоками воздуха. А конь! Конь под трубачом был еще диковиннее: черную морду его окутывал дым, а хвост горел, как и одеяние наездника.

Презрев мороз и ветер, Николай Петрович распахнул створки окна и высунулся наружу. В паузах между взревами трубы он ожидал услышать цоканье копыт по льду, но нет — конь будто не скакал, а скользил по ледовому настилу озера. Жаль, ограниченный обзор не позволял разглядеть ноги коня — Клочков был бы не прочь понять, как у него получается передвигаться так плавно и бесшумно. Летит он, что ли? Словно надули его, как воздушный шарик, и он легонько опускается на припорошенный лед, чтобы тотчас оттолкнуться и приподняться на несколько вершков…

Николай Петрович не выдержал и кинулся в прихожую. Кое-как напялил на себя парку — прямо поверх майки, в которой спал, — затолкал босые ноги в валенки и без шарфа, без шапки выскочил на улицу.

Трубный глас все еще раздавался, но стал тише. Испугавшись, что всадник вот-вот пропадет, Клочков рванул изо всех сил через двор к калитке. Выбежал на улицу, обогнул усадьбу. От быстрого бега захватило дух, сердце в груди запрыгало, как сумасшедшее, сбиваясь с ритма, заколотилось в гортань. От этого сбилось дыхание, в горле запершило и напал трескучий, раздирающий глотку кашель. Николай Петрович вынужден был остановиться. Он привалился к забору, отдышался и уже шагом продолжил путь к озеру.

Труба затихла. Когда он вышел на берег, всадник уже скрылся из видимости, однако витал вокруг запах дыма. Николай Петрович спустился к кромке озера и в лунном сиянии распознал на снеговой скатерти свежие отметины от подков, такие же неглубокие, как и накануне.

Внутри у него захолодело. Выходит, все, что мать рассказывала ему, совсем еще несмышленому, правда? Всадник явился, проскакал, протрубил, дал понять, что готов исполнить любое желание… Осталось только озвучить. А может, и озвучивать не надо — пришелец из мира теней должен обладать разными магическими умениями. Например, считывать мысли и улавливать душевные порывы.

Клочков, стоя на льду, невольно прислушался к себе. Какие у него сейчас мысли, какие чаяния? Чего бы ему хотелось больше всего на свете?

Пока размышлял, взгляд блуждал по замерзшему озеру и неожиданно наткнулся на две продольные полосы, шедшие параллельно отпечаткам лошадиных копыт. Вечером этих полос не было — Николай Петрович, обладавший острой наблюдательностью, дал бы руку на отсечение. Такие следы могли принадлежать большим санкам. Клочков подумал, что опять поселковая детвора баловалась, но что-то его насторожило.

Он пошел по следам. Вмятины от подков скоро кончились — они, как и давеча, не доходили до берега, обрывались ни с того ни с сего. Зато линии от полозьев тянулись дальше.

Клочков прошагал по ним до берега, противоположного тому, подле которого располагался его земельный надел. Ага! Линии, покинув пределы озера, взбирались по склону наверх. Поднялся и Клочков, отметив по дороге, что санки (если это были они) толкали в горку как минимум два человека — их следы тоже оттиснулись на снегу вполне четко.

Николай Петрович нахмурился. Ощущение чуда постепенно размывалось, рассеивалось под давлением улик, свидетельствовавших о том, что к явлению огненного всадника причастны люди. Не сказочные, не бестелесные, а реальные — из плоти и крови.

А вот и они! Клочков приметил шевеление под сосной, росшей недалеко от озера, пошел туда, вновь едва не сорвавшись на бег, и застал врасплох трех хоккеистов своей команды: Киселева, Касаткина и Белоногова. Они были заняты разборкой некой конструкции и прозевали момент, когда он вышел из-за покрытых снеговыми сгустками кустов. Клочков даже успел разобрать две короткие реплики, которыми они обменялись.

— А если застукает?

Это, судя по голосу, произнес Белоногов. На что Костя Киселев ответил:

— Не застукает. Он так быстро не ходит, у него сердце слабое, ты же знаешь…

Тут и подошел Николай Петрович к заговорщикам (а как их иначе назвать?). Да как рявкнул:

— Это что тут творится, клотик вам в ухо? Кто вам позволил комедию ломать, каракатицы азорские?

И понес, и понес, громоздя ругательства, как тяжелые кирпичи, и выстраивая из них многоэтажное здание отборной матросской брани.

Хоккеисты притихли и слушали, не перебивая, с низко опущенными головами — сказать им в свою защиту было ровным счетом нечего. Николай Петрович застал их практически на месте преступления, задержал с поличным, как пишут в милицейских протоколах. Конструкция, которую они разбирали под сосной, представляла собой чучело коня, довольно-таки топорно и, видимо, наспех выпиленное из фанеры и покрашенное в темный цвет. Особая тщательность и не требовалась — ночью, издалека, в движении все равно не разглядишь деталей, сойдет и так.

Николай Петрович подметил, что морда фальшивого скакуна была сделана в виде длинного цилиндра из спаянных между собою жестяных кофейных банок. Он поднял цилиндр, заглянул внутрь. Оттуда пахло гарью. Перевернул, потряс — выпало несколько обугленных былинок. Ясно: напихали соломы и подожгли — отсюда и дым из лошадиных ноздрей, вернее, из дырок, пробитых в банках гвоздем.

Нижние конечности чучела — четыре жердины — были приколочены к санкам. Белоногов и Касаткин занимались именно тем, что отрывали их клещами. Хвост — какая-то тряпка — почти весь сгорел, от него тянуло бензином.

— Подготовились, стало быть, ламинарии маринованные… Устроили спектакль! Смешно, да? Обхохотались?

Гнев затопил разум, но и в таком состоянии от внимания Клочкова не укрылось, что двое из затейников одеты по-нормальному, а на третьем, Киселеве, не то роба, не то хламида, поверх которой накинут прожженный во многих местах матерчатый квадрат — тот самый плащ, так эффектно пылавший над озером, подобно яркому факелу.

Николай Петрович припомнил, что отец Киселева работает в пожарной охране. Эта хламида — позаимствованный изобретательным сынишкой асбестовый костюм, а для плаща сгодилась ненужная в хозяйстве накидка, политая, как и лошадиный хвост, бензином для пущей горючести.

Вот и все. Техника трюка оказалась нехитрой, Клочков проник в нее за считаные мгновения. Вон и труба в сторонке валяется. Похоже, пионерский горн откуда-то стащили. Киселев, значит, взгромоздился на чучело, а остальные двое, пригнувшись, чтобы их не видно было за береговым подъемом, протащили санки по озеру, заодно и отметин от подков понаставили. Артисты хреновы, блесну им в зад…

Зачинщик, конечно же, Киселев. Услышал легенду о всаднике, придумал, как облапошить старого наставника, и еще со вчерашнего дня подготовил почву. И ведь как натурально врал! Николай Петрович даже корил себя за неверие… Оказывается, все это было лишь прелюдией к сегодняшнему фарсу.

У Белоногова есть «Запорожец», на нем и приехали. Машина стояла возле ничейной сараюхи метрах в ста от озера, Клочков ее тоже заметил. Что ж… Осталось установить мотивы. Он считал этих троих своими любимцами в «Авроре», а они отплатили ему черной неблагодарностью. Выставили на посмешище, сделали непосредственным участником дурацкой клоунады. Зачем? Что плохого он им сделал? Не зря говорят, что молодежь пошла жестокая, ничего святого…

Злые думы перекипали в голове Николая Петровича, обжигали, ранили. А трое шутов стояли перед ним, как обвиняемые перед судьей, и ждали, когда он позволит им вымолвить хоть слово.

Он позволил:

— Чего молчите, крысы трюмные? Совесть проснулась? Чепуха! Откуда у вас совесть?

Первым заговорил Киселев:

— Николай Петрович, мы не потехи ради…

— А ради чего?

— Помочь вам хотели. Вы же сами говорили: заветное желание… Я вчера отсюда, с почты, Леше позвонил, — Костя кивнул на Касаткина, — а он с другими пацанами из команды связался. В общем, скинулись мы вам на шифер, собирались на днях купить и привезти.

Клочков уперся в него недоверчивым взглядом.

— Что за чушь? Какой шифер?

— Для крыши. Она же течет…

— Допустим. А это для чего? — Николай Петрович пнул спаянные жестянки, они отлетели и зарылись в снег.

— Вы бы просто так от нас деньги не взяли, — молвил, осмелев, Касаткин. — И шифер тоже. Мы же вас знаем, вы гордый. А тут — рождественское чудо, поверье. Чего не бывает в Новый год, правда?

— А шифер мы бы потом потихоньку привезли и у вас под изгородью сложили, — дополнил вратарь Белоногов. — Вы бы ни в жизнь не догадались, откуда он.

Это звучало так нелепо и по-детски, что злость в расшатанном сердце Клочкова вдруг куда-то испарилась. Он едва не расхохотался, через силу удержал на лице сердитое выражение.

— И вы думали, что я эту вашу выдумку проглочу, как пескарь червя дождевого? По-вашему, совсем из ума выжил?

— Но вы же верили во всадника! — выпалил Костя. — Когда мне про него говорили, я сразу понял: верили!

Хотел Николай Петрович отбрыкнуться, но слова застряли в горле. Прав этот малолетний хулиган. Если б не таилось в душе горчичное зерно веры, то не мучили бы сегодня ночью фантасмагорические сны, не побежал бы Клочков сломя голову к озеру, заслышав гудение трубы и увидев из окна горящего скомороха на фанерной кукле.

— Дурни вы… — только и сумел выговорить он — беззлобно, кисло, как бы для порядка.

— Вы нас простите, пожалуйста, — извинился за всех Касаткин, капитан «Авроры». — Затея бредовая, согласен. Но мы ничего другого не придумали.

Николай Петрович не знал, как вести себя с ними дальше. Отругать отругал, а что теперь? Не скажешь же: «Спокуха, ребята, проехали, расходимся по домам». Он еще не был на все сто уверен, что безумная история, рассказанная ими, — не продолжение цирка. А ну как сидит где-нибудь за сугробом четвертый шутник и снимает все происходящее на кинокамеру. Вот смехота будет, когда смонтируют самые смачные фрагменты и запустят на квартире у того же Белоногова, который хвастался, что купил недавно кинопроектор «Волна», документалку про обалдуя-тренера! Даже без звука живот надорвешь: бежит доверчивый старец, весь расхристанный, ноги из снега, как лось выдергивает, а из-под расстегнутой куртки майка виднеется. Чарли Чаплин от зависти в гробу перевернется…

С другой стороны, если не соврали, костерить их не за что. Благородство проявили, милосердие. За такое не ругают.

А хоккеисты, когда Клочков умолк, по-быстрому завершили демонтаж лошадиной конструкции, и Белоногов с Касаткиным отнесли детали в «Запорожец». Киселев сбросил прогоревший плащ, стянул с себя асбестовый костюм, свернул рулоном. Под ним обнаружились свитер домашней вязки и ватные штаны с заплаткой на коленке.

Простецкий Костин вид и в особенности эта заплатка разжалобили Николая Петровича. Он предложил:

— Идемте ко мне. Намерзлись, наверное… Чаю попьем.

Но Киселев отказался наотрез. Он и так был не в своей тарелке после неудачного представления. Топтался, смотрел в землю и думал, как бы поскорее скрыться от клочковских глаз.

— Мы поедем, Николай Петрович. Женьке надо до рассвета в Ленинград попасть, отец у него на завтра машину просил.

Белоногов и Касаткин поддержали его. Наскоро и скомканно попрощались, заверили, что подобные шалости больше не повторятся, погрузились в ушастого и уехали.

Клочков медленно побрел к дому. Только сейчас он почувствовал, как прохватывает январский холод. Мерзли руки без перчаток и ноги в трениках, щеки тоже неприятно пощипывало.

Добравшись до усадьбы и окунувшись в тепло натопленных с вечера комнат, Николай Петрович еще долго не мог согреться, дрожал и кутался в одеяло. Заварил себе чаю, плеснул в него граммов пятьдесят коньяку, бутылка которого стояла в буфете уже лет пять, с той самой поры, когда он принял решение вести сугубо трезвый образ жизни.

Чай и спиртное подействовали — согрелся, но так и не сумел в ту ночь заснуть. В итоге пролежал в постели половину следующего дня и встал разбитым. Тело терзала ломота, точно он много часов кряду таскал мешки с цементом. Вдобавок болела голова и знобило. Не исключено, что ночная прогулка в неподходящем облачении обернется для него простудой. Некстати это будет, ох, некстати… Еще и сердце щемит.

Перекусив бутербродом с маслом и докторской колбасой (жевал механически, не улавливая ни вкуса, ни запаха), Клочков заставил себя одеться и выйти на улицу. Надеялся, что свежий воздух взбодрит, поможет продышаться и хотя бы головную боль прогнать. Походил по двору, вышел за калитку и замер, пораженный увиденным.

С наружной стороны забора лежали сложенные один на один листы шифера. Их было столько, что хватило бы и крышу дома перекрыть и в придачу летнюю кухню вместе с дровяником. Николай Петрович протянул руку, приподнял верхний лист. Шифер новый, любо-дорого посмотреть.

«Вот стервецы!» — подумал он про своих хоккейных подопечных. Заговорили вчера зубы, а сами умудрились смотаться в город, под утро вернуться и привезти обещанный подарок. Ловкачи, одним словом. Вот только не надо ему подарков, тем более когда все уже раскрылось. Правильно судили: он гордый, подношений не возьмет. Так что зря старались.

Клочков вернулся в дом, поддел под парку толстый жилет, под брюки — шерстяные подштанники. Утеплился, как мог, ибо идти предстояло на другой конец поселка. Ноги несли еле-еле, сердце все так же сжималось, кололо и сбивалось с ритма. Ни валидол под язык, ни прочие проверенные средства не приносили облегчения. Николай Петрович шел, пошатываясь, и боялся, что где-нибудь на половине дороги упадет и не поднимется.

Встретил возле поселкового магазинчика знакомую фельдшерицу. Увидев его землистое лицо, она всполошилась, стала уговаривать немедленно вернуться домой и лечь, а еще лучше пойти с нею в медпункт и сделать кардиограмму. Он отказался, махнул рукой: да ну! Все в порядке, минутная слабость, пройдет.

Добравшись до почтамта, заказал переговоры с Ленинградом, дал домашний номер Киселева. Переговорных кабинок, как в городе, здесь не было, единственный аппарат стоял на стойке, под рукой у почтальонши. Она покрутила диск, минут пять, если не дольше, ждала соединения, затем протянула трубку Клочкову:

— Говорите.

В ухо Николаю Петровичу мелко, как песок, посыпался треск телефонного эфира.

— Костя! Ты? Слышишь меня? — прокричал Клочков зычным голосом, превозмогая слабость.

— Я… — донеслось откуда-то издали. И далее, с перебоями: — Что …чилось?

— Ничего. Забирайте ваш шифер, не приму. Я, слава богу, не нищий, чтобы подачками перебиваться.

Грубо высказался, но уж как получилось. Не любил вилять и ходить вокруг да около.

Киселев на том конце провода на секунду умолк. После чего протолкнул через шум и треск короткую фразу:

— Какой шифер?

— Да ладно тебе, тюлень чукотский, не прикидывайся! — Николай Петрович завелся, забыл про недомогание. — И как только спроворились привезти, конспираторы? Я не слышал…

— Но мы ничего не привозили! Утром до города доехали и больше никуда… Чес… слов…

Клочков набрал в грудь воздуха, чтобы со шкиперским своим прямодушием заклеймить вруна, но подумал, что делает это за последние сутки уже в третий раз. Пожалуй, многовато будет. И ведь истинно: когда бы эти шалопаи успели воротиться в поселок с шифером и выгрузить его у забора? И главное, на чем они приехали? Белоноговского «Запорожца» для такой задачи маловато, целый грузовик нужен. А к нему еще бригаду рабочих.

— Мы и не купили нич… — продолжил Костя, но не договорил, их разъединили.

Николай Петрович попросил перезвонить, почтальонша попыталась, но безрезультатно.

— Поломка на линии, — пояснила она. — У нас это часто.

Клочков за годы пребывания в поселке свыкся с тем, что поломки на телефонной линии — дело нередкое. Заплатил за звонок и похромал обратно к дому. В голове роем вились вопросы. Кто и как привез этот злополучный шифер? Коли не Киселев с компанией, то кому это еще понадобилось?

Пока дошел до усадьбы, взмок, словно под ливнем побывал. К черту, надо ехать в Ленинград и ложиться в больницу. Пусть посмотрят, что да как, прокапают, витаминами накормят или что там еще у эскулапов припасено на такой случай…

Шифер, как и прежде, лежал у забора. Клочков присмотрелся к снегу, и опять, как вчера, не свойственный ему страх колючим ежом заворочался в грудной клетке.

Возле сложенных листов не видно было никаких следов, кроме его собственных. Это не вязалось ни с чем на свете. Кто бы ни привез ценный груз к усадьбе, он не мог быть бесплотным. В любом случае наследил бы и обувкой, и колесами машины. Но нет! Снег был чист и никем посторонним не тронут. Единственный возможный вариант — прилететь на вертолете и опустить поклажу на веревках. Но поверить в такое еще труднее, чем в колдовские чары. К тому же вертолетный клекот не пропустишь — он и мертвого разбудит…

Никогда еще Николай Петрович Клочков со своим несгибаемым нравом не был охвачен такой растерянностью. Держался, покачиваясь, за калитку и не смел войти в дом, в котором раньше жил спокойно и безмятежно. Родовая крепость перестала казаться надежной, мнилось, что она населена привидениями, таящимися по углам.

Обдумав положение, он двинулся к соседнему дому, где жил местный агротехник Лыков. Усадьба Клочкова стояла на отшибе, и понятие «соседний дом» было весьма относительным — топать до него пришлось с четверть часа.

Лыков колол дрова. Мускулистый, не старый еще мужик без натуги взмахивал топором, и березовые поленья разлетались в стороны, стукаясь о ступеньки крыльца, скамью и стволы росших во дворе вишен.

Клочкова Лыков уважал и поприветствовал его почтительно. Пожал руку, спросил, как дела, как здоровье. Николай Петрович не стал плакаться в жилетку и расписывать свои болячки — не для того пришел. Ответил лаконично, что дела идут более-менее, а здоровье… В почтенном возрасте оно не бывает идеальным, но пока что, хвала небесам, все не так скверно.

Перешел к главному. Спросил, не видел ли Лыков сегодня в первой половине дня кого-нибудь стороннего в поселке. Может, машина грузовая приезжала или там фура. Про вертолет спрашивать не стал — это было уже за гранью реальности.

Лыков подумал и сказал, что видел только фургон, который привозил продукты в сельмаг. Ну и почтовую машину. А еще рейсовый автобус.

— Нет, не то… — Клочков отмахнулся. — А возле усадьбы моей никто не ходил?

— Я в ту сторону не глядел, — признался Лыков и показал на разбросанные поленья. — Дровами с утра занимаюсь. — Он забеспокоился: — А что? Воры к вам залезли? Украли что-нибудь?

Кражи в поселке были явлением обыденным. До открытых грабежей, правда, не доходило, но стоило хозяевам отлучиться куда-нибудь и оставить дом без присмотра, как воришки моментально брали его на заметку. Случалось так, что приехавшие после отлучки владельцы заставали дверь взломанной, а свое имущество изрядно поредевшим.

— Нет. Наоборот… — Николай Петрович осекся, не решился сказать про свалившийся невесть откуда шифер. Перевел на другое: — А вчера вечером на озере видел чего?

На этот вопрос Лыков ответил утвердительно. Видел какой-то огонь и слышал дудение. Впрочем, его дом стоял достаточно далеко от озера, отсюда не было такого обзора, как из окон клочковской дачи. Звуки долетали слабо, поэтому Лыков не придал им значения. Каникулы же. Пацанва балуется, бенгальские огни жжет, шумит — так каждый год бывает. Нет резона бегать и проверять, кто там озорует. Не дом же горел и не хлев…

Николай Петрович не спорил. Он все больше укреплялся во мнении, что в этой из ряда вон выходящей истории куда ни двинься — везде попадешь в тупик. Ни единого достоверного свидетельства, слова или факта, за которые можно было бы поручиться. Не отличишь ложь от правды и вымысел от действительности. В таких случаях мать говаривала: леший дразнится. Но леший — он в лесу. А кто и для чего дразнит Клочкова в его наследных стенах, поди разбери.

Николай Петрович прекратил расспросы, попрощался с Лыковым и пошел к себе. Сосед напоследок дал ему тот же совет, что и фельдшерица: сходить к врачу, провериться.

— Видок у вас неважнецкий, не обессудьте, — вымолвил Лыков участливо. — Подлечиться не помешает.

Однако Клочковым, хоть он и сам каких-то полчаса назад строил аналогичные планы, овладела вдруг клейкая, отупляющая апатия. В больницу? Да… наверное… когда-нибудь потом, попозже. Это ж надо в город ехать, трястись в автобусе, очередь к врачу высиживать. Еще и направлений ворох выпишут, по всяким рентген-кабинетам загоняют. Суета сует…

Он вошел в дом и, не раздеваясь, без сил рухнул в кресло. Вперился в открытку с огненным всадником, краешек которой выглядывал из-за елки.

Ошибся ты, братец, мысленно обратился Клочков к объятому пламенем трубачу. Это наивный Костя Киселев сотоварищи мог подумать, что желание отремонтировать крышу — самое что ни на есть заветное. Не-ет… Шифер не сделает человека счастливым, как и другие материальные блага. Жить, когда с потолка не каплет, конечно, приятно, но не об этом сейчас мечтается утомленному и больному старику.

А о чем же?

Николай Петрович пошевелился в кресле. Суставы ломило все сильнее, руки и ноги налились свинцом.

Отдохнуть! Вот оно — самое заветное на сегодняшний день! Жил он не сказать чтоб длинно, но так насыщенно, что год следует считать за два. Заслужил отдых. Теперь уверенность в этом стала отчетливой, неколебимой.

Бросить все и уйти на пенсию. Он уже не в силах зажечь «Аврору», пробудить в ней второе дыхание. А держаться за тренерский пост, чтобы команда кое-как болталась на плаву и шла у всех в кильватере, — увольте. Он сделал для нее все, что мог, пусть пробуют другие, те, кто помоложе. У того же Касаткина есть опыт работы с дублем, может и с основой попробовать. Да, зелен еще для тренера, но подыскать ему опытных помощников, создать совет, где все решения принимались бы сообща… А Касаткин будет и руководить, и играть, такое допускается. Настанет время, повесит коньки на гвоздь и станет полноценным руководителем, вдохновителем, воспитателем и прочая и прочая. Воли у него в достатке, ума тоже, справится.

— А мне — на покой, — проговорил Николай Петрович вслух, с усилием выдернул отяжелевшее тело из кресла и шагнул к рождественской елке.

Достал открытку с всадником, посмотрел на нее без прежнего пиетета, бесстрастно и равнодушно. Она как-то разом потеряла для него свою мистическую притягательность. Это был просто кусок пожелтевшей картонки с рисунком, рассчитанным на впечатлительных детишек. Совсем не обязательно было хранить его столько лет и относиться как к священному амулету. Виною всему — тоска по детству. Но детство ушло навсегда, с этим следует примириться.

Клочков взялся пальцами за края открытки, сделал резкое движение и разорвал ее пополам. Еще раз и еще. В печи теплились угли (протопил днем, пока обедал). Он кинул на них обрывки, подул в зев топки, чтобы расшевелить дремавшие искры. Они взвились крошечными красными светлячками, плавно осыпались и зажгли то, что осталось от картинки с всадником.

Николай Петрович стоял перед печью, смотрел на маленький лепесток огня. Там, в горячей золе, сгорали его надежды, которыми он жил шестьдесят с лишним лет, сгорала вера в добрую сказку, в мифы и предания о всемогущих магах, которые однажды приходят, чтобы сделать за человека то, что сам он не способен. Но вместе с тем, избавляясь от иллюзий, он ощущал облегчение. Никто и никогда больше не ввергнет его в суеверный трепет, не заставит сердце сжиматься от ужаса.

Обрывки догорели. Николаю Петровичу стало жарко. Он хотел снять верхнюю одежду, но атмосфера в комнате показалась ему душной, и он снова вышел на улицу, на свежий воздух. У него как будто прибавилось сил, уже не шатало, он шел твердо, мысли прояснились.

Он толкнул калитку, вышел со двора. Место у забора, где он совсем недавно видел гору шифера, оказалось пустым — словно ничего не было. И опять-таки — ни человечьего следа, ни колеи от автомобильных колес.

Клочков не удивился. Разумеется, все это ему пригрезилось. Видно, все же приболел, поднялась температура, а когда она высокая, еще и не такое привидится… Ничего, сейчас он немного пройдется, а после выпьет чаю с малиной, уснет, и к утру все как рукой снимет. Организм у него не настолько изношен, чтобы не совладать с пустячной простудой.

Николай Петрович неспешно обошел усадьбу, остановился перед озером.

Вечерело. Мороз ослаб, уже не кусал щеки. Наоборот, Клочкова донимал жар, хотелось даже скинуть парку, стащить свитер и остаться в одной рубашке, подставившись под несильный ленивый ветерок, дувший с запада.

Пока он раздумывал, не поступить ли так в самом деле, откуда-то сбоку зазвучала труба. То не был звук горна, как вчера, когда шалили Киселев с дружками. Труба не гудела надсадно, а издавала что-то протяжно-переливчатое, светлое, рвавшееся к темнеющим высям.

Ноги понесли Клочкова на берег. Он взобрался на возвышение и увидел с него, как по льду скользит конь с пылающим хвостом, а на коне сидит всадник в плаще, состоящем из огненных протуберанцев. В руке у всадника та самая труба, она поет, и нет ничего слаще ее пения.

На сей раз все было без обмана. И всадник настоящий, и конь, который фыркал и похрапывал, выпуская из ноздрей сизый дым. Копыта легонько постукивали о лед, не ломая его и едва ли царапая. Волшебная сила несла двух призрачных созданий вперед. На Клочкова они не смотрели, но он явственно почувствовал свою неразрывную с ними связь. Почувствовал, и в тот же миг сердце его, без того плавившееся от жара, вспыхнуло за решеткой ребер, занялось ярчайшим пламенем, подобно смолистой ветке, прыгнуло кверху и разлетелось на мириады обжигающих частиц.

И наступил долгожданный покой.

Стихи А. Губина.