Меня зовут Максим. По крайней мере, мое сознание, мои воспоминания — всё это осталось от Максима. А вот всё остальное теперь принадлежало ему — Роберту, восемнадцатилетнему юноше из знатного рода, в чьё тело я каким-то непостижимым образом попал.

И надо сказать, Роберт вёл жизнь тихую и ничем не примечательную. Настолько, что его собственная семья, кажется, забыла о его существовании. Когда я объявил о своём отъезде в Академию, на меня посмотрели с легким удивлением, как на забытую вещь, внезапно напомнившую о себе, кивнули и продолжили заниматься своими делами. Ни вопросов, ни пожеланий удачи. Просто абсолютная, оглушающая тишина.

И вот теперь я шёл один, с одним чемоданом, по темнеющей дороге. Воздух становился всё холоднее, а тени длиннее. Я сверялся с запиской, ища тот самый перекрёсток Лунного и Желания. Спросить дорогу у местных днём было большой ошибкой. Они смотрели на меня с немым вопросом и откровенной жалостью, когда я назвал цель своего пути.

— Часовня? Да она же заброшена лет сто, если не больше, — сказал мне седой старик у лавки, качая головой. — Место недоброе, сынок. Нехоженое. Тебе туда точно надо?

Но мне было надо. Письмо из Академии Маркатис, неожиданное и загадочное, было единственным лучом света в этой новой, непонятной жизни. Единственным шансом что-то изменить.

И вот она, часовня. Неказистое, полуразрушенное здание, затерянное на краю города. Ветер гулял по его пустым глазницам окон, и от этого становилось немного тревожно. Я остановился, поставил чемодан на землю и глубоко вздохнул.

«Спокойно, Максим, — сказал я сам себе. — Ты уже здесь. Осталось сделать первый шаг».

Я посмотрел на темный вход в часовню, за которым угадывались лишь мрак и тишина.

— Вот и я, — тихо прошептал я. — Роберт, чьё тело я ношу, и Максим, кто я есть на самом деле. Явился на зов.

Я приготовился ждать, чувствуя, как сердце отстукивает нервный ритм. Моя новая жизнь должна была вот-вот начаться, и начиналась она здесь, у древних камней, хранящих множество тайн.

Я подошел к самым стенам часовни. Ничего. Тишина, прерываемая лишь шелестом листьев и собственным учащенным дыханием. Никакого стража. Никого. Чувство глупой потерянности начало подступать к горлу. Может, это все же была чья-то злая шутка?

От досады и беспомощности я сжал кулаки и крикнул в наступающую ночь:

— Я тут! Алеее! Есть кто живой⁈

Эхо глупо отозвалось от каменных стен и растаяло. И тут же, будто в ответ на мой неуместный зов, воздух передо мной затрепетал. Из лунного света, пробивавшегося сквозь развалины свода, сплелась, закрутилась вихрем серебристая дымка. Она сгущалась, обретая форму, и через мгновение передо мной парила в воздухе… дева.

Лунная фея. Другого слова и не подберешь. Ее кожа отливала перламутром, словно впитав в себя сам лунный свет, а длинные волосы цвета ночного неба были усыпаны крошечными, мерцающими, как звезды, бриллиантами пыли. На ней было нечто вроде легкого, струящегося платья из лунных лучей и теней, которое больше намекало на идеальные, изящные формы ее тела, чем скрывало их. Оно обвивало высокую грудь, тонкую талию и длинные ноги, заканчиваясь где-то у бедер, оставляя воображению простор для восхищения. От нее исходило сладкое, пьянящее благоухание ночных цветов.

Она медленно покружилась вокруг меня на едва заметной воздушной струе, изучая с головы до ног. Ее большие, миндалевидные глаза, яркие и сияющие, как два сапфира, скользили по моей фигуре с ленивым, почти кошачьим любопытством. Казалось, она видела меня насквозь.

— Чего кричишь? — ее голос был похож на перезвон хрустальных колокольчиков, вкрадчивый и насмешливый одновременно.

Я попытался собрать в кучу все свое растерянное достоинство.

— Меня зовут Роберт. Я пришел за своим предназначением, — прозвучало немного вымученно, но твердо.

Фея завершила свой круг и снова зависла прямо передо мной. Ее пронзительный взгляд снова пробежался по мне, задержался на лице, и на ее совершенных губах появилась легкая, загадочная улыбка.

— «Пришел за своим предназначением», — передразнила она меня мягко, без злобы. — И что это значит?

Я остолбенел.

— Как что? Мне было велено явиться сюда и сказать эти слова стражу. Вы… Вы и есть страж?

Она звонко рассмеялась, и звук этот был похож на ручей, бегущий по серебряным камням.

— Страж? — переспросила она, склонив голову набок. — Я сегодня могу быть стражем. А завтра — лунным зайцем. Или твоей самой сладкой мечтой. Я не уверена. Но раз ты здесь…

Она сделала изящный взмах рукой, и пространство вокруг нас заколебалось.

Лунная фея взмахнула изящной рукой, и пространство перед ней затрепетало. Воздух заплясал, закрутился вихрем серебристого света, и в центре этого сияния возникла овальная дверь, заполненная переливающейся, мерцающей дымкой, сквозь которую ничего не было видно, кроме смутного движения энергий. От портала веяло холодом и запахом озона.

— Спасибо, — буркнул я ей, подхватил чемодан и решительно направился к сверкающему вихрю.

— И всё? — вдруг обиженно пропела фея, скрестив руки на груди. Её блестящие губки надулись. — Я тебя ждала, портал создавала, старалась. Может, подарочек для старательной феечки?

Я остановился и обернулся.

— Подарочек? — искренне удивился я. — Но у меня ничего с собой нет…

— О! — её сапфировые глаза сразу же сверкнули хищным блеском, упав на мою руку. — А у тебя колечко на пальце красивое, старинное. Пахнет историей и силой. Дай-ка его мне!

Я машинально сжал кулак, прикрывая фамильный перстень с темным камнем — одна из немногих вещей, оставшихся от «старого» Роберта.

— Это фамильное кольцо… Не дам я его тебе. И почему вам, девушкам, только кольцо от мужчины и надо? — вырвалось у меня с лёгкой ухмылкой.

Фея звонко рассмеялась, и её обида мгновенно испарилась.

— Ладно, ладно, иди, — взмахнула она рукой, делая нетерпеливый жест к порталу. — Не заберу я у тебя колечко… пока что. Но запомни, с тебя должок, человечек.

— Да-да, — уже безразлично бросил я через плечо и, сделав глубокий вдох, шагнул в сияющий разлом.

И тут же мир перевернулся с ног на голову. Меня схватила, скрутила и принялась неистово трясти неведомая сила. Создалось полное ощущение, что меня выворачивает наизнанку. Каменные стены часовни поплыли, расплылись в мареве и исчезли, сменившись оглушающим вихрем света и цвета. Давление сжало меня со всех сторон, выжимая воздух из легких, а желудок упрямо пытался подняться к горлу. Полет сквозь безумие длился, показалось, целую вечность.

И так же внезапно, как началось, всё закончилось.

Сияние исчезло, и я приземлился на что-то твердое и холодное. Воздух с гулким звоном вырвался из моих легких. Я лежал на спине, раскинув руки, и беспомощно смотрел в высокое-высокое ночное небо, усеянное чужими созвездиями. Подо мной была отполированная до блеска каменная плита.

Тошнота накатила сразу, волной. Я судорожно перевернулся на бок, давясь горькой слюной, и почувствовал, как всё внутри сжимается в спазме. Мир вокруг медленно переставал вращаться, приобретая четкие очертания. Я оказался в центре огромного круглого двора, окруженного готическими башнями, в высокие витражные окна которых мягко струился таинственный свет. Я был здесь. В Академии Маркатис.

Лежа на холодном камне и пытаясь не опозориться в первый же миг, я понял одно: путешествие оказалось куда менее романтичным, чем его описывают в книгах.

Я отряхнулся, с трудом поднимаясь на ноги. Голова еще кружилась, а в горле стоял противный металлический привкус. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шепотом ночного ветра, игравшего с опавшими листьями в углах мощеного двора. И вдруг — резкое движение на периферии зрения. Мелькнула тень.

Передо мной будто из самой тьмы материализовалась фигура. Одновременно до меня донесся тонкий, но стойкий аромат — смесь горького миндаля, ночного жасмина и чего-то дорогого, кожистого, что сразу говорило о статусе. Духи были явно не для бедных.

— И что это мы гуляем так поздно⁈ А⁈ — раздался командный, звонкий и полный непоколебимой уверенности девичий голос.

Я обернулся. Передо мной стояла блондинка. И не просто блондинка, а та, что даже очень ничего. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были собраны в высокий хвост, открывая строгое и милое личико с большими, ярко-голубыми глазами, в которых сейчас плясали молнии негодования. На ней была идеально сидящая форма Академии: темно-синяя укороченная курточка с серебряными пуговицами, белая рубашка с острым воротничком и откровенно короткая черная юбка, подчеркивающая стройные ноги. Вся ее осанка кричала о превосходстве и праве на власть.

— Отвечай, когда тебя старшая спрашивает! — отчеканила она, тыча пальцем в мою грудь.

— Чего раскричалась? — буркнул я, все еще приходя в себя. — Все спят, наверное.

— Действительно! — фыркнула она, и ее аккуратный носик задрожал от возмущения. — Все спят! Потому что завтра, вернее, уже сегодня утром — торжественное приветствие первокурсников и начало учебного года! А почему ты, нарушая комендантский час, шляешься по территории⁈

— Какая тебе разница? — огрызнулся я. — Сама же тоже не спишь.

Кажется, это была не та фраза, которую следовало произносить. Девушка буквально взорвалась. Она надула щеки, алые губы сложились в обиженную бантик, и она уперла руки в боки, отчего ее курточка натянулась на груди.

— Я! СТАРОСТА ПЕРВОКУРСНИКОВ! А сегодня я дежурная и слежу за порядком, чтобы всякие… студенты и кандидаты не прятались по кустам и не дурили! И не спалили бы случайно библиотеку!

— Ну чего ты орешь? — попытался я вставить логичное объяснение. — Я кандидат, я только что приехал.

— Ой, не надо врать! — она презрительно сощурилась. — Все кандидаты прибыли еще в начале августа и уже прошли адаптацию. А внешний портал открывается в этот мир только по личному желанию директора и в строго определенные дни! Следующий раз он откроется не раньше шести утра, чтобы родители могли посмотреть на своих детей. Так что не надо мне тут лгать! Идем!

— Куда⁈ — опешил я.

— К директору! А будешь сопротивляться… — она сделала угрожающий шаг вперед, и в ее глазах вспыхнули настоящие искры, — … то я применю силу! Я маг огня четвертого круга! Так что со мной шутки плохи!

Мысль о том, что мадам Вейн точно подтвердит мои слова, успокоила.

— К директору, так к директору. Она как раз и подтвердит мои слова.

— Вот и посмотрим! — нагло фыркнула блондинка, явно не веря ни единому моему слову.

— А если окажется, что я прав? — не удержался я.

— Пффф… — она отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Чушь не неси. Сбежать удумал, а теперь выкручиваешься?

— Нет. Просто предлагаю пари заключить.

— Я не заключаю пари с нарушителями, — отрезала она с ледяным презрением. — Так что идем за мной. Или…

Она не стала продолжать. Вместо слов она резко выбросила руку вперед, ладонью вверх. Воздух над ее кожей задрожал, затрещал, и в следующее мгновение в ее руке, посвистывая и потрескивая, зародился и стал расти сгусток чистого, раскаленного пламени. Яркий шар огня осветил ее решительное лицо и блеск голубых глаз, озаренных изнутри могуществом стихии.

— … или мы поймем друг друга без слов. Выбирай.

— Я же сказал, что согласен идти к директору, — пожал я плечами, стараясь выглядеть невозмутимым, хотя внутри всё ликовало.

Круто! Настоящая магия! Прямо в руке! И это всего лишь четвертый круг… Это получается, я тоже смогу так? Да это же мечта любого нормального человека! — Мысли неслись вихрем, заставляя сердце биться чаще. Весь ужас от попадания в чужое тело, вся тоска по дому — всё это на мгновение отступило перед лицом такого чуда.

— Куда идти? Веди, — сказал я, кивая.

Блондинка с недовольным видом сжала ладонь, и пламя погасло, оставив в воздухе лишь легкий запах гари и тепловую дымку. Она тыкнула изящным пальцем в сторону массивных дубовых дверей главного входа.

— Только попробуй убежать! — прошипела она, сверкнув на меня голубыми ледяными омутами.

— Да, да, и тут же стану пеплом, — вздохнул я с преувеличенной покорностью, подхватил свой чемодан и направился к указанному входу.

— А зачем ты чемодан с собой взял? — удивленно спросила она, поравнявшись со мной.

— Я же только что приехал. Уже говорил. Чем слушаешь? — парировал я.

— Ой, опять твои оправдания, — она махнула рукой.

— Проехали. Надеюсь, ты также бодро умеешь извиняться, как и командовать, — заметил я, подходя к дверям.

— Что⁈ Я всегда права! — возмутилась она, снова упирая руки в боки.

Я толкнул тяжелую, украшенную сложной резьбой дверь, и она бесшумно отворилась, впуская нас внутрь. Холл академии буквально ошеломил своим масштабом и роскошью.

— Тогда спешу тебя разочаровать. Сегодня — первый день, когда ты окажешься не правой, — бросил я, озираясь.

Мы стояли в огромном круглом зале под куполом, расписанным фресками со сценами эпических битв и созвездий. Стены из темного полированного мрамора отражали мерцающий свет магических светильников, парящих в воздухе. По обеим сторонам от нас возвышались золотые статуи орлов с расправленными крыльями, в когтях они сжимали молнии или свитки. Их глаза, сделанные из сапфиров, сверкали холодным, всевидящим взглядом. И повсюду, на каждом элементе декора — на дверных ручках, в витражах, в мозаике на полу — была выведена затейливая готическая буква «М», символ Академии Маркатис.

Блондинка фыркнула, но её уверенность, кажется, начала давать первую трещину от этой демонстрации могущества.

— Ну хорошо, — она не выдержала паузы, обогнала меня и встала на пути, пристально глядя на меня. — Если ты прав… то что? Что ты хочешь?

Я ехидно ухмыльнулся.

— Знаешь, когда девушка задаёт такие вопросы мужчине, у него сразу в голове возникают очень пошлые мысли.

Она остолбенела. Сначала на её лице отразилось полное непонимание, затем щёки залил яркий румянец, а глаза расширились от возмущения и шока.

— Ты… ты бесстыжий… грубиян! — выдавила она наконец.

— Всё? Сдалась? — поинтересовался я, наслаждаясь её смущением.

Не дав ей опомниться, я спокойно обошел её и направился к величественной мраморной лестнице, что расходилась двумя зеркальными пролетами на второй этаж. Лестница была столь же шикарна: резные перила, покрытые сусальным золотом, и алые ковровые дорожки, бесшумно поглощавшие шаги.

Я услышал, как она, всё ещё бормоча что-то недовольное под нос, поплелась следом. Поединок был пока что за мной, и это чувство было неплохим началом для новой жизни.

Пока мы поднимались по шикарной лестнице, староста шла сзади, и по её нахмуренному лицу и задумчивому взгляду было видно, что в её светлой головке кипела интенсивная работа. И, видимо, её неудержимая жажда соревнования, врожденная уверенность в своей правоте и, возможно, простое любопытство к моей наглой персоне перевесили здравый смысл. Ведь факты, хоть и невероятные, были на моей стороне: я был здесь, я был новеньким, и я прибыл явно не по стандартному протоколу.

Наверху, в бесконечно длинном, залитом мягким светом плавающих сфер коридоре, она снова резко обогнала меня и встала на пути, сложив руки на груди с таким видом, будто сейчас объявит условия капитуляции вражеской армии.

— Хорошо, — выдохнула она, словно делая огромную уступку. — Заключаю твоё дурацкое пари. Если ты… прав… — это слово далось ей с невероятным трудом, — то ты можешь… поцеловать меня в щёчку!

В её голосе звучала непоколебимая уверенность, что она этого не допустит. Это была не уступка, а очередной способ продемонстрировать своё превосходство и мою обреченность.

Я не стал ни секунды раздумывать. Я тут же подошел, наклонился и чмокнул её в самую середину залитой румянцем щеки. Кожа была удивительно мягкой и пахла всё теми же дорогими духами.

— А⁈ — отпрыгнула она, как ошпаренная, глаза ее стали размером с блюдца. Она ткнула пальцем в мою грудь. — Ты… ты… Ты совсем что ли⁈ Безумный⁈

— Сама же сказала, что «можешь», — пожал я плечами с наивным видом. — Я просто воспользовался разрешением.

— Если выиграешь спор! Если! — взвизгнула она, топая ножкой. — Да как так можно⁈ Ты… опережаешь события!

— Ладно, забудь, — махнул я рукой, разворачиваясь и продолжая идти по коридору. — Я уже всё равно выиграл. В моём мире это называется «авансом».

Я оставил её позади, пыхтящую от негодования, и направился к концу коридора. Определить кабинет директрисы было проще простого. Весь коридор буквально указывал на нужную дверь. Золотые скульптуры орлов, стоявшие в нишах, повернули головы и расправленными крыльями указывали в одну сторону. Даже узор на ковре, казалось, струился по направлению к массивному дубовому входу, украшенному сложной резьбой. Над дверью сияла золотая табличка с элегантной гравировкой: «Мадам Кассандра Вейн. Директор Академии».

Я только собрался поднять руку, чтобы постучать, как услышал за спиной торопливые, яростные шаги. Прежде чем я успел обернуться, я почувствовал резкий и совсем не нежный пинок в самое мягкое место.

Серьёзно?

Я обернулся, потирая уязвлённую зону. Передо мной стояла блондинка. Она вся пылала от злости, грудь вздымалась от учащённого дыхания, а в голубых глазах полыхал самый настоящий огонь, и на этот раз не магический.

— За аванс… расплата! — выдохнула она, и в её голосе звенела торжествующая месть.

Я уже собрался с духом, чтобы высказать блондинке всё, что я думаю о её методах воспитания, подбирая в уме самые колкие и точные формулировки, как вдруг дверь позади меня бесшумно отъехала в сторону.

Оттуда, из полумрака кабинета, донёсся сонный, слегка хрипловатый голосок, в котором тем не менее чувствовалась сталь:

— Ну, и что это за шум в моём коридоре в столь поздний час? Учения по штурму неприступной крепости?

Я рефлекторно повернулся на звук. И моему взгляду открылась… директриса. Но не та, что была в моих фантазиях — грозная и закованная в строгий костюм. Передо мной стояла женщина в коротком шелковом халате цвета тёмной сапфировой ночи, который лишь на мгновение распахнулся, открыв взгляду соблазнительный край кружевного белья и тонкую, изящную щиколотку. Я успел мельком заметить плавную линию бедра и…

Тьфу ты!

В тот же миг на меня буквально набросилась блондинка. Она вскочила на меня сзади и с силой, которой я от неё не ожидал, закрыла мне глаза ладонями, чуть ли не вдавливая мою голову в плечи.

— Не смей смотреть! — прошипела она прямо в ухо, полная ужаса и праведного гнева. — Госпожа Вейн! Ну, кто же выходит в таком… виде! — пролепетала она, обращаясь к директрисе, и её голос дрожал от смущения.

Из-за бурчание блондинки я всё же рискнул вставить своё слово:

— Все мы люди… иногда спим, — произнёс я, пытаясь высвободиться из её цепких рук.

И тут ладони, закрывавшие мне обзор, разжались. Я моргнул, привыкая к свету.

Директриса… преобразилась. Теперь на ней был безупречно сидящий строгий костюм глубокого синего цвета, от которого её кожа казалась ещё более фарфоровой. Ни намёка на халат или нижнее белье. Только холодное, собранное выражение лица и острый, изучающий взгляд. Она стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела на нас, как на двух непослушных щенков.

— Заходите, — её голос прозвучал уже куда твёрже и яснее, без намёка на сонливость. — Устроили тут такой шум, что всех учителей и привидений разбудите. Объяснитесь.

Кабинет директрисы был таким же необычным, как и его хозяйка. Пространство казалось одновременно огромным и уютным. Стеллажи до потолка, забитые старинными фолиантами и диковинными артефактами, мягкие ковры, глушащие шаги, и большой дубовый стол, заваленный бумагами. Но самое интересное произошло на наших глазах. Пока директриса разговаривала с нами, часть стены с роскошной кроватью с балдахином и тем самым откровенным нижним бельем, небрежно брошенным на шелковое покрывало, бесшумно уехала вглубь стены, делая кабинет меньше и «официальнее».

— Так чем же обязана столь позднему визиту? — спросила мадам Вейн, удобно устраиваясь в кресле за своим столом.

— Я поймала нарушителя, госпожа директор! — выпалила Катя, выталкивая меня вперед. — Он бродил по территории после отбоя!

— И как его зовут? С какого курса? — уточнила Вейн, подперев рукой подбородок.

— Да! — кивнула староста, торжествующе сверкнув на меня глазами и скрестив руки на груди. — Вот именно! Говори!

— Меня зовут Роберт, — сказал я. — Я новенький кандидат. Мне письмо пришло 30 августа, я только что прибыл.

И тут лицо мадам Вейн расплылось в широкой, понимающей улыбке. Староста же, напротив, застыла с открытым ртом, и её уверенность начала таять на глазах, как ледок на весеннем солнце.

— Ооо, наконец-то, — прошептала директриса, с теплотой глядя на меня. — Долго же пришлось тебя ждать, Роберт. Очень долго.

Она перевела взгляд на остолбеневшую блондинку.

— Мисс Екатерина, разрешите представить — Роберт фон Дарквуд. Тот самый… особый кандидат, о чьём прибытии я предупреждала совет на прошлой неделе. Обстоятельства его появления были крайне нестандартными.

Затем она посмотрела на меня.

— Роберт, это Екатерина Волкова, староста первокурсников. Одна из наших самых перспективных учениц. Она будет помогать тебе осваиваться и… следить за твоим поведением.

Катя стояла в полном шоке, её щёки пылали от смущения. Она пыталась что-то сказать, но выдавила из себя лишь:

— Буду рада проявить себя с лучшей стороны, — и слегка склонила голову в поклоне, избегая моего взгляда.

Я еле сдерживал довольную ухмылку.

— Уже поздно, — вдруг зевнула директриса, снова превращаясь из величественной правительницы в сонную женщину. — Катя, дорогая, покажи Роберту его комнату в западном крыле. Спальное место подготовлено. Вся форма, согласно его размерам, уже ждёт в личном шкафу. В семь утра подъём, в восемь — завтрак в общей столовой, в девять — начало церемонии. Не пропустите. А теперь кыш-кыш, я хочу спать.

Она лениво щёлкнула пальцами. Стена позади неё снова пришла в движение, и роскошная кровать выплыла из своего тайника, а её строгий костюм мгновенно сменился на тот самый шелковый халат. Мой взгляд успел скользнуть по её соблазнительным формам, прежде чем Катя, алая от ярости и смущения, вцепилась мёртвой хваткой в мой воротник и потащила прочь из кабинета, бормоча бесконечные извинения за беспокойство.

Дверь захлопнулась за нами. Мы стояли в тихом, пустом коридоре. Я выпрямил куртку и с невозмутимым видом подошёл к Кате.

— Спасибо за экскурсию, — сказал я и снова чмокнул её в щёчку.

На её лице пронеслась целая буря эмоций: шок, ярость, смущение и беспомощность. Она замерла, словно её ударили током.

— Ты обещал! — выдохнула она, ткнув меня пальцем в грудь. — Только если выиграешь! А это… это не считается!

— Пари было о том, прав я или нет. Я оказался прав. Всё по правилам, — ухмыльнулся я. — Давай, веди уже в мои покои. Я спать хочу.

— Ты… Я буду следить за тобой! — прошипела она, её голубые глаза метали молнии. — Я видела, как ты смотрел на директрису! Это неприемлемо! Непозволительно!

— Ох, — театрально вздохнул я, поднимая брови. — Ты и в ванной за мной будешь следить? Какая ты извращенная.

В ответ я услышало лишь яростное шипение, больше похожее на разозлённую кошку, после чего Катя резко развернулась и зашагала по коридору, отбивая каблуками такую дробь, что, казалось, искры полетят.

— Идём за мной, фон Дарквуд! — бросила она через плечо. — И постарайся не отставать!

Катя молча, с поджатыми губами и высоко поднятой головой, повела меня по бесконечным, похожим друг на друга коридорам академии. Я покорно следовал за ней, а точнее — за ритмичным покачиванием её стройных бедер под короткой юбкой. Когда мы стали подниматься по очередной винтовой лестнице, я намеренно немного притормозил, надеясь увидеть хоть краешек того, что она так тщательно скрывала. Но вот же зараза! Она словно уже сталкивалась с подобными происками и сработала на опережение — её рука тут же инстинктивно прижала подол к попе, срывая мой коварный план. Только едва заметная улыбка тронула её губы, выдав тайное удовольствие от своей бдительности.

Наконец мы оказались в более узком и уютном коридоре с одинаковыми дубовыми дверями, на которых красовались бронзовые таблички с номерами.

— Это общежитие для мальчиков, — холодно констатировала она, останавливаясь у одной из них. — В этой комнате есть пустая кровать. Одежда в шкафу будет тебе по размеру, как только её наденешь. Магия, ничего личного.

— А ты откуда знаешь, что тут есть свободная кровать? — не удержался я от колкости. — Староста частенько прогуливается по мужским спальням с инспекцией?

Катя вспыхнула, как спичка, и без лишних слов попыталась ловко пнуть меня по голени. Но я, наученный горьким опытом, среагировал мгновенно — поймал её лодыжку. Она вскрикнула от неожиданности, потеряла равновесие и с глухим стуком шлепнулась на холодный каменный пол.

— Ай! — вырвалось у неё, и в её голосе послышалась неподдельная боль.

Я тут же подскочил, чувствуя себя виноватым.

— Эй, ты как? Я не хотел, честно! Больно?

— А ты как думаешь⁈ — огрызнулась она, обиженно потирая ушибленное место. Её глаза сверкали от злости и слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать.

Я помог ей подняться и начал заботливо, почти по-отечески, отряхивать её юбку и спину от пыли. Именно в этот момент дверь комнаты, у которой мы стояли, со скрипом отворилась. На пороге появился сонный, помятый паренёк, с трудом фокусируя на нас заспанные глаза.

— Что за шум, ребят? Дайте поспать, — пробормотал он, протёр глаза кулаком — и замер.

Перед ним предстала очень занятная картина: суровая староста, вся красная и растрёпанная, выпятила свою аппетитную попку, а я в этот момент как раз совершал отряхивающий движ, который со стороны выглядел ну точь-в-точь как шлепок.

Парень покраснел ещё сильнее нас.

— Ой… извините… — пробормотал он, шаря рукой за дверью, и тут же захлопнул её, как будто увидел нечто сверхъестественное.

Катя сначала не поняла. Она смотрела на захлопнутую дверь с недоумением, а потом её взгляд медленно пополз вниз, на мою руку, всё ещё лежавшую у неё на талии. Осознание нахлынуло волной. Её глаза округлились.

Я, не удержавшись, решил подлить масла в огонь и снова шлёпнул её по юбке, уже нарочито нежно.

— Ну вот, теперь чистая.

Она буквально отпрыгнула от меня, как ошпаренная.

— Ты… ты… — она задыхалась от ярости, подбирая слова. — Я тебя уничтожу! Ты ещё пожалеешь, что оказался под моим началом! Тебе не повезло, фон Дарквуд!

И, бормоча под нос что-то очень нелестное о моей персоне и всех мужчинах в целом, она развернулась и засеменила прочь, её каблуки яростно отбивали дробь по каменным плитам.

Меня чуть от смеха не перекосило. Ну это надо же! А я думал, когда до неё дойдет? Видимо, ей даже понравилось, вот умора! Я прислонился к прохладной стене, давясь смехом. Повезло же мне попасть в этот мир. Ещё и академия магии… Дааа, нахрен мой строительный техникум! Вот это — топ! Такого бы в моём мире абсурда точно не было.

Вздохнув с облегчением и предвкушением новых приключений, я открыл ту самую дверь и зашёл в тёмную комнату, где меня уже ждало новое, пусть и неловкое, знакомство.

Дверь с тихим щелчком закрылась за мной, погрузив всё в темноту. Я облокотился на неё, пытаясь перевести дух после столь насыщенного вечера. В голове проносились обрывки мыслей: Катя, её вспыхнувшее от ярости лицо, директриса в шелковом халате, портал, выворачивающий душу наизнанку…

И тут резко, с легким потрескиванием, зажегся свет.

Я зажмурился от внезапной яркости, а когда открыл глаза, то обомлел.

Комната напоминала последствия хорошей, очень хорошей гулянки. Воздух был густым и сладковатым от запаха крепкого яблочного сидра и чего-то ещё, более терпкого и магического. На столе, заваленном картами и какими-то кристаллами, стояли несколько пустых и наполовину полных бутылок причудливой формы. По стенам висели плакаты с изображениями эпических заклинаний и… откровенно одетых фей.

А прямо напротив меня, на двух кроватях, сидели двое парней. Один — коренастый, с взъерошенными рыжими волосами и веснушками по всему лицу, разливал из темного глиняного кувшина что-то янтарное в три простые рюмки. Второй — высокий, худощавый, с умными, чуть хитрыми глазами за очками и черными волосами, собранными в короткий хвост, — что-то азартно доказывал, размахивая руками.

Оба замерли, уставившись на меня.

В нос ударил терпкий, пряный запах алкоголя, смешанный с запахом пота и магии.

Рыжий первый опомнился. Его лицо расплылось в широкой, добродушной ухмылке.

— Ооо, новичок! — провозгласил он, с некоторой трудностью поднимаясь с кровати. — Иди к нам! Ты именно в эту нору и попал!

Высокий парень в очках с интересом меня оглядел, поправил стекла на переносице и тоже ухмыльнулся.

— Присоединяйся, не стесняйся. Места хватит.

Рыжий уже подлетел ко мне и сунул в руку одну из рюмок. Жидкость внутри странно переливалась и слегка дымилась.

— Выпивай за знакомство! Я — Громир, — он ткнул себя пальцем в грудь, — а этот хитрый лис — Сигизмунд, но все зовут Зигги. Ну, а ты кто, и что это там с нашей ледяной королевой было?

Зигги одобрительно кивнул, делая глоток из своей рюмки.

— Да, рассказывай. Мы как раз заключили пари, успеешь ли ты до утра вызвать у Кати Волковой сердечный приступ или она всё-таки тебя прибьёт первой. Судя по её крикам, я почти выиграл.

Я смотрел то на одного, то на другого, потом на дымящуюся рюмку в руке. Усталость как рукой сняло. Уголки моих губ поползли вверх. Похоже, моя новая жизнь начиналась не только с магии и интриг, но и с очень своеобразного общежития.

— Роберт, — представился я, поднимая рюмку. — И, кажется, ваше пари ещё не закончено.

Семь утра. Резкий, пронзительный звук, похожий на крик раненого грифона, впился мне в мозг, заставив вздрогнуть и сесть на кровати. Первая мысль была мгновенной и панической: Сука, пары!

Я вскочил на ноги, сердце колотилось где-то в горле. И тут же реальность нанесла свой удар. Комната… она выглядела так, будто здесь пронесся небольшой ураган, специализирующийся на разгроме студенческих общежитий. Пустые и наполовину полные бутылки валялись повсюду, некоторые из них подозрительно светились изнутри. Воздух был густым и спёртым, пахло перегаром, потом и сладковатым дымом того самого магического зелья, которое мы курили прошлой ночью из причудливой трубки Зигги. На столе красовались остатки вчерашней закуски — объедки какого-то жареного мяса с рожками (я старался об этом не думать) и рассыпанные карты.

Мои новые товарищи по несчастью пребывали в состоянии, далёком от боевой готовности. Громир, могучий рыжий варвар, храпел, распластавшись на полу, причём его голова была засунута под кровать, а ноги лежали на стуле. Зигги, интеллектуал и, как выяснилось, очень весёлый парень под действием алкоголя, свисал с своей кровати вниз головой, его очки чудом держались на одном ухе, а из полуоткрытого рта медленно капала слюна на дорогой гримуар по истории магических законов.

— Просыпайтесь! Уже семь! — провозгласил я, пытаясь звучать бодро, но мой голос больше напоминал скрип ржавой двери.

В ответ донеслось лишь громкое, прерывистое сопение и бормотание Громира: «…и вот тогда я сказал этому гоблину… нет, не трогай моё пиво…».

В моей голове пронеслось: Точно, я же в ином мире. А сегодня мой первый день в академии магии! Да, выкусите! Это конечно не 2D мир, но тоже огонь!

Я подошёл к Громиру и аккуратно ткнул его ногой в бок.

— Вставай, богатырь. Солнце уже встало, а гоблины твое пиво уже допили.

Рыжий великан застонал, перевернулся на спину и уставился на меня мутными, ничего не понимающими глазами.

— А ты… кто такой? — хрипло спросил он, протирая лицо ладонью.

Я уставился на него в немом возмущении, а потом схватил с его кровати подушку и со всей дури швырнул ему в лицо.

— Чего⁈ — взревел Громир, отбрасывая подушку.

— Ты всю ночь клялся мне в верности, рыжий! Говорил, что мы теперь братья по оружию и по бутылке! А теперь «кто такой»⁈

Похоже, воспоминания медленно начали просачиваться сквозь алкогольный туман в его голове. Его взгляд прояснился, и на лице расплылась медленная, виноватая ухмылка.

— А… это ты, Роберт… Ну, привет. — Он с трудом поднялся, потирая поясницу. — Что-то голова раскалывается. Зигги! Вставай, а то проспим завтрак!

Со второй кровати донёсся слабый стон.

— Пять минут… всего пять минут… Пусть мир подождёт… — прошептал Зигги, не меняя позы.

Внезапно дверь в нашу комнату с треском распахнулась, ударившись о стену. На пороге, залитая яростным светом коридорных светильников, стояла та, чьё появление гарантированно отрезвляло лучше любого зелья.

Катя Волкова. Идеальная, собранная, в свежевыглаженной форме, с мокрыми от недавнего душа волосами, собранными в тугой хвост. Её голубые глаза метали молнии, а на лице застыло выражение ледяного презрения. Она окинула взглядом наш адский беспорядок, её нос брезгливо сморщился.

— Фон Дарквуд! — её голос прозвучал, как удар хлыста. — Мне достаточно было одного взгляда на эту… берлогу… чтобы понять, где ты! Общежитие мальчиков благоухает, как таверна после драки! Вы трое — у вас есть ровно десять минут, чтобы привести себя и это помещение в божеский вид и быть в холле! Или я лично расскажу мадам Вейн, как её «особый кандидат» проводит свою первую ночь в академии!

Она повернулась на каблуках и удалилась, оставив позади лишь шлейф дорогих духов и ощущение неминуемой кары.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Громира.

— Блин, — выдавил наконец Зигги, с трудом отлипая от кровати и поправляя очки. — Кажется, я проиграл пари. Она тебя всё-таки прибьёт первой.

Втроём мы представляли собой довольно жалкое зрелище, покачиваясь и пошатываясь, мы топали по бесконечным коридорам к главному холлу. Громир периодически спотыкался о собственную тень, Зигги, бледный как полотно, пытался на ходу чинить свои очки, а я чувствовал, будто в моей голове маленькие гномы вовсю рубят дрова. Форма сидела на нас помято и небрежно, а от нашей небольшой компании ощутимо пахло вчерашним весельем.

Добравшись до холла, мы обнаружили, что мы далеко не одни такие «свежие» и бодрые. Студенты разных мастей кучковались группами, кто-то бодро болтал, а кто-то, как и мы, стоял, бессмысленно уставившись в пространство, с лицом зеленого оттенка. Воздух гудел от приглушенных разговоров, зевков и стука каблучков.

Недалеко от нас двое старшекурсников, выглядевших почти так же потрёпано, как мы, пытались удержать на ногах своего товарища. Тот был бледен и походил на ожившего покойника.

— Держись, Билли, не умирай сейчас, — приговаривал один, волоча его под руку.

— Брось меня, Фрэнк… Я всё… я видел край бытия… — бессмысленно бормотал Билли в ответ.

Нас, первокурсников, собралось человек сорок — парни и девушки, все в новой, ещё не потрепанной формой, легкого страха, любопытства и похмелья. И над всем этим царствовала она.

Катя Волкова стояла на небольшом возвышении, свежая, идеальная и смертельно опасная. Её взгляд, холодный и острый как бритва, выхватил нас из толпы, и её губы сложились в тонкую ниточку крайнего недовольства. Она откашлялась, и в холле воцарилась тишина.

— Внимание, новобранцы, — её голос звенел, резал слух и заставлял выпрямляться даже самых разбитых. — Прежде чем мы отправимся на завтрак и на церемонию, есть одно… неприятное знакомство. Это, — она презрительным жестом указала на меня, — Роберт фон Дарквуд. Опоздавший на месяц «особый» кандидат. И, судя по вчерашнему вечеру, главный нарушитель спокойствия. Надеюсь, его пример ни для кого не станет вдохновляющим.

Она произнесла это с такой язвительной важностью, что у меня самого возникло желание зашиться обратно в комнату. Но тут в дело вступил Зигги.

Он, видимо, всё ещё находился под действием утренней туманности в голове, выступил на полшага вперёд и громко, на всю толпу, выпалил:

— Расслабьтесь, ребята! Нечего бояться! Наш новенький уже покорил сердце нашей ледяной королевы! Они тайно встречаются!

Мгновенная тишина. Абсолютная. Кажется, даже фонтаны в холле застыли. Затем по толпе пробежал шепоток, который быстро перерос в гул удивления.

— С герцогиней Волковой? Серьёзно?

— Он, наверное, князь какого-нибудь дальнего региона, раз так легко её заполучил…

— Смотрите, он даже не отрицает!

Князь? — пронеслось у меня в голове с горькой иронией. — Моя семья — бароны, да и то наследником мне точно не быть. Всё унаследует старшая сестра. Так что по здешним меркам я скорее бомж, чем князь.

Катю буквально перекосило. Она побледнела, потом побагровела. Казалось, из её ушей вот-вот пойдёт пар.

— Это… это возмутительная ложь! — прошипела она, и её голос дрожал от бешенства. — Глупые, ничем не подкреплённые сплетни пьяного недоучки!

Толпа закивала головами в знак согласия, но было уже поздно. Искра была брошена в пороховую бочку слухов. Я видел, как десятки глаз с новым, живым интересом переводились с Кати на меня и обратно. Семя было посеяно, и оно уже давало первые ядовитые всходы.

Катя бросила на меня, Громира и Зигги взгляд, который мог бы заморозить лаву. В нём читалось одно: «Вы все мёртвы. Вы просто ещё не знаете об этом».

— Строиться! — срезала она общие перешёптывания, развернулась и зашагала к выходу из холла, её каблуки отбивали гневную дробь по мрамору.

Наши с Зигги и Громиром взгляды встретились. Рыжий безнадёжно прикрыл лицо ладонью. Зигги, наконец начавший осознавать последствия своего заявления, сглотнул. А я еле сдерживал смех, понимая, что учёба здесь определённо не будет скучной.

Мы двигались по струнке, как группа срочников на плацу, под недремлющим оком нашего «сержанта» Волковой. Честно говоря, я почти ожидал, что она начнет выкрикивать: «Левой! Левой! Раз-два-три!». Мы прошли через несколько арочных проходов и наконец оказались в огромном, шумном зале.

Помещение столовой, конечно, впечатляло размахом. Высокие сводчатые потолки, витражи, на которых изображались эпические битвы магов с чудовищами, вдоль стен — каменные скульптуры основателей академии. Моя голова сразу же полезла проводить параллели. Ну типа как в Гарри Поттере, только… И тут мой внутренний критик тут же запротестовал. Нет, это было не то. Столы стояли не вдоль зала, а перпендикулярно, как в обычной столовой, и они были накрыты белыми скатертями. И самое главное — еда уже стояла на столах в массивных серебряных блюдах. Не было никаких волшебных сервировок, где еда появляется сама. Вместо этого между столами сновали служанки в строгих серых платьях, подносившие новые порции и уносившие пустую посуду. Магия магией, а прислуга, видимо, никуда не делась.

Катя резко остановилась, мы, чуть не налетев друг на друга, тоже замерли.

— Приступайте к приему пищи. У вас двадцать минут, — отчеканила она, и в её голосе звучала непоколебимая уверенность, что мы должны жевать с точностью швейцарских часов.

Мы гурьбой ринулись к одному из свободных столов. Общая атмосфера была нервной и возбужденной. Некоторые первокурсники, особенно девушки, сидели прямые как палки, почти не касаясь еды, их глаза были округлены от страха перед предстоящим днем. Другие, видимо, уже освоились или были не из робкого десятка, уплетали за обе щеки странные блюда: яйца, подернутые радужной пленкой, колбаски, от которых шел легкий парок, и фрукты невиданных цветов.

Наше трио представляло собой отдельный спектакль. Громир, похожий на медведя после спячки, налегал на всё мясное, что было в зоне досягаемости, заедая это хлебом размером с кирпич. Зигги, всё ещё бледный, с осторожностью пробовал какой-то прозрачный суп, похожий на кисель, и делал это с видом ученого, проводящего рискованный эксперимент над собой. А я вливал в себя воду и какой-то мутно-оранжевый сок, который приятно холодил горло и понемногу прогонял туман из головы. Мы ели (или пили) с таким наглым видом, будто именно мы и были хозяевами этого заведения, а не провинившимися новичками.

Я почувствовал на себе колкий взгляд. Катя, сидевшая за отдельным столом с парой других старост, не сводила с нас глаз. Её взгляд говорил четко: «Наслаждайтесь, пока можете. Ваше время истекает». Я лишь усмехнулся про себя и отхлебнул еще немного сока. Что бы там ни было дальше, начиналось всё очень даже живо.

Приём пищи подходил к концу под аккомпанемент звона ложек и приглушённых разговоров. Служанки ловко сновали между столами, унося пустую посуду. Я допивал последний глоток оранжевого сока, который заставил мою голову проясниться, а желудок успокоиться, когда к нашему столу приблизилась знакомая, строгая фигура.

Катя Волкова остановилась рядом, положив руки на бедра. Её взгляд скользнул по нашей компании, задержавшись на пустых тарелках Громира и на моём безразличном выражении лица.

— Подъем. Выдвигаемся строем, — её голос, резкий и чёткий, разрезал уютный гул столовой. — Скоро начнётся официальное начало учебного года. Все первокурсники должны прибыть в Тронный зал на приветственную церемонию. Опоздания не допускаются.

Она повернулась, чтобы вести нашу процессию, но в этот момент Зигги, всё ещё бледный и похожий на учёного-затворника, тихо пробормотал, поправляя свои сползшие очки:

— Отшлёпай её ещё раз, брат, пожалуйста… Надоела она уже. Хуже горькой редьки.

Мы с Громиром не сдержались и тихонько фыркнули, стараясь превратить смех в покашливание. Громир даже носом шумно хрюкнул в свою пустую кружку.

Катя, уже сделавшая пару шагов, замерла. Она не обернулась, но её спина и плечи напряглись, а затылок покраснел. Она не слышала слов, но прекрасно уловила сам тон нашего глупого хихиканья. Медленно, словно королева, дающая аудиенцию особенно надоедливым придворным шутам, она повернула голову и бросила на нас через плечо взгляд, полный такого леденящего презрения, что смех у нас в горле застрял.

Она ничего не сказала. Она просто фыркнула — коротко, гневно и очень выразительно, — развернулась и, отбивая каблуками строгий ритм, повела нашу немногочисленную армию первокурсников к выходу из столовой.

Мы переглянулись, пожали плечами и, подчиняясь невидимой силе её авторитета, потянулись за ней, чтобы узнать, что же ждёт нас на самом старте этой безумной, магической учёбы.

Наш «полководец» Волкова, не оборачиваясь, вела нас по бесконечным, то взлетающим вверх, то уходящим вниз коридорам, пока мы не оказались перед огромными резными дверями из темного дерева, украшенными все теми же золочеными орлами с буквой «М» в лапах. Она откинула их одним точным движением, и нас окатил гул сотен голосов.

Тронный зал был огромным амфитеатром, устремленным к массивной каменной сцене. Катя, не теряя ни секунды, начала расставлять нас, первокурсников, на самых первых, неудобных скамьях, словно выставляя на всеобщее обозрение.

— Садитесь плотнее! Не размазывайтесь как варенье! — командовала она, и мы покорно сжимались, освобождая место друг другу.

На скамьях выше, террасами уходящих к потолку, рассаживались старшекурсники. Они выглядели куда более расслабленными, некоторые с ухмылками наблюдали, как нас «строит» Волкова.

— Смотри-ка, ледяная королева свой легион муштрует! — крикнул кто-то.

— Эй, новички, не дрейфьте! Она покусается только первые полгода! — добавил другой, и вокруг раздался смех.

Катя лишь закатила глаза и, краснея от злости, плюхнулась на край нашей скамьи, стараясь делать вид, что не слышит этих насмешек.

Постепенно зал заполнился до отказа. Воздух гудел от предвкушения. И вот, ровно в назначенный час, огни в зале пригасились, а прожекторы ударили в центр сцены.

Из тени вышла она. Мадам Кассандра Вейн.

На ней было роскошное платье глубокого фиолетового цвета, отливающее как крыло ворона под софитами. Ткань облегала её божественной формы фигуру, подчёркивая высокую грудь, тонкую талию и плавные линии бёдер. Длинные, смоляные волосы были убраны в сложную причёску, оставляющую открытой изящную шею и плечи. Её глаза, подведённые тёмным, сияли как два сапфира, а на губах играла лёгкая, загадочная улыбка. Она была воплощением власти, ума и невероятной, зрелой сексуальности.

Зал взорвался аплодисментами и… радостными присвистами, которые доносились в основном от парней со старших курсов. Девушки же, включая нашу Катю, лишь недовольно фыркали и поджимали губки.

Директриса позволила овациям стихнуть, подняв изящную руку. Воцарилась тишина, полная обожания и страха.

— Дорогие ученики, — её голос, низкий, бархатный и полный магической силы, без усилий заполнил собой всё пространство зала. — Новые и… уже порядком поднадоевшие мне старшие.

Зал ответил сдержанным смешком.

— Я бесконечно рада вновь приветствовать вас в стенах нашей великой Академии Маркатис в этом новом учебном году. Для кого-то он станет первым шагом в мир бесконечных возможностей, для кого-то — очередной вехой на пути к мастерству, а для кого-то… — её взгляд скользнул по старшим курсам, — … последним шансом не вылететь с позором и не отправиться чистить зубы драконам на окраинах империи.

Снова смех, на этот раз более нервный.

— Серьёзно, — продолжила она, и её голос потерял игривые нотки. — Магия — это не игра. Это дар, обязанность и оружие. Оружие, которое может как созидать, так и уничтожать. Будьте осторожны в своих изысканиях. Помните о правилах. Уважайте искусство, уважайте друг друга и… бойтесь гнева ваших преподавателей. Их месть куда изощреннее, чем вы можете себе представить.

Она обвела взглядом зал, и её глаза остановились на нас, первокурсниках.

— А теперь — к вам, новое пополнение. К тем, в чьих глазах я ещё вижу огонь надежды и глупости. Добро пожаловать в ад. Или в рай. Это вам предстоит решить. Впереди у вас месяц. Месяц отбора. Месяц, в течение которого вы должны будете доказать не только нам, но и в первую очередь — самим себе, что вы достойны носить звание ученика Маркатис и не сгореть заживо на первом же практикуме по магической химии.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.

— Вы будете изучать основы, сдавать экзамены и проходить испытания. Вы будете падать, подниматься и снова падать. И в конце этого месяца вы сделаете самый важный выбор в своей жизни — выберете направление, которому посвятите свои силы и таланты. Иллюзия, Соблазн, Разрушение, Творение, Защита… Каждый путь труден по-своему. Выбирайте с умом. И… — она снова улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное, — … удачи. Она вам понадобится.

Она кивнула, и её платье колыхнулось, как живое.

— Учёба начинается завтра. А сегодня… старайтесь не устроить потоп в общежитиях и не подраться с призраками в библиотеке. Они хоть и мертвые, но дают сдачи. На этом всё.

Она развернулась и скрылась в тени, оставив зал в гробовой тишине, которая через секунду взорвалась гулкими аплодисментами. Месяц отбора. Выбор пути. Первокурсники переглядывались с блеском страха и азарта в глазах.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это было куда серьёзнее, чем я думал. Но вместе со страхом внутри зажглась и искра — азартная, живая. Ну что ж, посмотрим, на что ты способен, Роберт фон Дарквуд. Или Максим. Или кто я там теперь.

После ухода директрисы настроение в зале сменилось с торжественно-напряженного на праздничное. Сцена ожила вновь, и теперь на неё выходили старшекурсники, чтобы показать свои таланты. Зал наполнился музыкой, смехом и аплодисментами. Кто-то пел баллады на древних языках, и слова складывались в светящиеся руны в воздухе. Другие показывали сложные магические трюки: приручали огненных саламандр, заставляли статуи по краям сцены двигаться в такт музыке или создавали иллюзии целых миниатюрных миров.

Было невероятно круто, и я, как завороженный, не мог оторвать глаз. Но больше всего меня впечатлила танцовщица.

Она вышла под меланхоличные звуки невидимой арфы. Высокая, стройная, с волосами цвета воронова крыла, собранными в сложную прическу, оставляющую открытой грациозную шею. Её платье было простым и темным, но когда она начала двигаться, оно ожило. С каждым её движением по ткани расцветали светящиеся узоры — то звёзды, то пламя, то водовороты. Её танец был историей — историей грусти, страсти и силы. Она не просто двигалась, она колдовала, и каждый жест, каждый взмах руки был полон магии и невыразимой тоски. Зал замер, затаив дыхание.

— Кто это? — прошептал я, не в силах отвести взгляд.

— А, Кейси, — так же тихо ответил Зигги, смотря на неё с обожанием. — С третьего курса. Её фамилию даже произносить страшно — какой-нибудь там фон Эклипс или вроде того. Богатая, влиятельная, небось, и невероятно талантливая. Мечта каждого второго парня в академии и кошмар каждого, кто попытается к ней подступиться. Нам, простым смертным, остаётся только смотреть и вздыхать.

Я кивнул, понимая. Где-то здесь, на этих трибунах, сидела и моя старшая сестра, Сигрид. Но её я не видел. Всё моё внимание было приковано к Кейси. В её танце была какая-то магия, куда более настоящая, чем все эти вспышки и иллюзии.

Выступления закончились под гром оваций. Огни в зале снова зажглись ярче, и наша староста, Катя Волкова, поднялась со своего места с таким видом, будто всё это веселье было личным оскорблением её эффективности.

— Так, тихо! — её голос, резкий и властный, прорезал гул. — На сегодня всё. Но запомните — сегодня не выходной! Я надеюсь, вы все это понимаете. Вы должны изучить своё расписание, которое получите, и подготовиться к тяжёлому месяцу впереди. Это всем ясно?

— Не-а, — флегматично прошептал мне в ухо Громир, развалившись на скамье. — Вообще ни разу не ясно. Я спать хочу.

Я фыркнул, едва сдерживая смех, и сделал вид, что кашляю в кулак. Катя бросила в нашу сторону подозрительный взгляд, но продолжила.

— Сейчас я вам раздам базовые пособия по обучению и расписания. Изучите их хорошенько. Не потеряйте! После обеда, ровно в два, встретимся в центральном парке у фонтана со сфинксами. Не опаздывать! На обед пойдёте самостоятельно, по расписанию столовой. Вы уже не маленькие, чтобы вас водить за ручку. Вопросы есть? — Она окинула нас взглядом, который не предполагал вопросов. — Отлично. Тогда свободны.

До обеда мы, разумеется, проспали. Разбудил нас только яростный стук в дверь и крик какой-то дежурной служанки, что обеденная смена скоро заканчивается. Мы, как три ошалевших зомби, вскочили, кое-как натянули форму и, спотыкаясь, помчали в столовую. Поели быстро, почти не разбирая вкуса — главное было затолкать в себя хоть что-то, чтобы не упасть в голодный обморок посреди парка.

К фонтану со сфинксами мы приплелись втроём, чувствуя себя выжатыми овощами. Солнце припекало вовсю, птицы щебетали, а в огромном мраморном фонтане, из пастей каменных сфинксов струилась чистая, прохладная вода, переливаясь на солнце радугами. Место было и правда красивым — ухоженные газоны, аккуратные дорожки, цветущие кусты с яркими, незнакомыми мне цветами.

Наши одногруппники уже собрались. Они разбились на маленькие кучки по интересам: кто-то оживлённо обсуждал выступления, кто-то лихорадочно листал только что полученные пособия, а парочка девушек с восторгом разглядывала старшекурсников, игравших в дальней части парка в нечто, напоминающее квиддич на земле, только с летающими огненными шарами.

А посреди всего этого великолепия, словно заряженный штормовой маячок, нервно вышагивала вокруг фонтана наша староста. Катя Волкова. Она что-то бубнила себе под нос, размахивала руками, репетируя речь, и время от времени бросала на нас, подтягивающихся, убийственные взгляды.

— Зачем она нас вообще собрала? — сонно пробурчал Громир, плюхнувшись на траву и тут же начав клевать носом. — Можно было просто в общем чате расписание кинуть и предупреждение, что завтра всех вырежут.

— А мне откуда знать? — усмехнулся я, прислоняясь спиной к прохладному камню фонтана. — Может, для вдохновляющей речи. Или чтобы лично всем нам пожелать сгореть заживо.

— Так она же твоя девушка, — с фальшивой невинностью произнёс Зигги, поправляя очки. — Ты должен был быть в курсе её планов.

— Если бы, — фыркнул я. — Тогда я бы сейчас стоял рядом с ней, важно выпятив грудь, и командовал вами, неудачниками. А не пытался затушить изжогу и придумать, как заткнуть храп рыжего.

Мы дружно, хоть и уставшие, поржали. Громир лишь буркнул что-то неразборчивое во сне.

И вот, ровно в два, часы на высокой башне академии пробили четырнадцать раз. Звонкий, чистый звук разнёсся по парку.

Катя резко остановилась. Она выпрямилась, вдохнула полной грудью, отбросив все признаки нервозности, и обвела нас собранным, твёрдым взглядом. На её лице застыла маска идеального, пусть и немного надменного, лидера. Шоу начиналось.

Последний удар башенных часов отзвучал, и в наступившей тишине Катя Волкова сделала шаг вперед. Её поза была идеально выправленной, подбородок гордо поднят, а голос, когда она заговорила, звенел ясно и уверенно, разносясь по всему парку.

— Дорогие однокурсники, — начала она, и в её глазах горел настоящий огонь. — Для меня большая честь стоять перед вами в качестве вашей старосты. Я бесконечно горда, что совет академии и лично мадам Вейн доверили мне эту ответственную должность. Сказать, что это была моя мечта — ничего не сказать. Я шла к этому все годы обучения до академии и выполнила все обязательства, чтобы получить этот пост.

Она обвела взглядом нашу группу, и её взгляд на секунду задержался на мне, Громире и Зигги, выражая бездну терпения, которое ей приходится копить.

— Я намерена стать лучшей ученицей этого выпуска и привести наш курс к таким же высотам. И те из вас, кто будет следовать правилам, проявлять усердие и не создавать… лишних проблем, — она нарочито сделала паузу, и её взгляд снова метнулся в нашу сторону, суля немые угрозы, — могут рассчитывать на определённые поблажки от преподавателей. Я буду вашим голосом и вашим щитом. И иногда, — она слегка повысила тон, делая акцент, — я даже могу закрыть глаза на некоторые невинные… выходки.

При слове «выходки» её глаза сверкнули сталью и буквально пронзили нашу грешную троицу. Зигги невольно подался назад, а Громир флегматично почесал затылок.

Затем её выражение смягчилось, и на губах появилась что-то вроде официальной, почти что королевской улыбки.

— Я искренне желаю каждому из вас найти здесь не только знания, но и своё место в жизни. Обрести верных друзей, ну и… — она слегка запнулась, подбирая нужные слова, — … и, конечно, свою судьбу. Вступить в крепкие брачные узы на благо наших семей и процветания нашей великой страны. Пусть ваши союзы будут крепкими, а кровь — чистой и благородной.

Я наклонился к Зигги, не веря своим ушам.

— В смысле, вступить в брачные узы? — прошептал я. — Мы что, на курсах знакомств?

Зигги вздохнул, как бывалый старожил, которому объясняют очевидное.

— Ну да, — так же тихо ответил он. — Одна из негласных, но важнейших целей обучения для аристократии. За пять лет мы должны не только диплом получить, но и найти подходящую жену из хорошей семьи. Закрепить союз, продолжить род, всё такое.

— Чего⁈ — вырвалось у меня громче, чем я планировал.

— Она же сказала, — шикнул Зигги, — чтобы страна процветала, а кровь аристократов оставалась голубой, как небо. Ну, ты в теме.

Я ошеломлённо откинулся назад. Мои планы на весёлую учёбу и изучение магии внезапно обрели новый, совершенно неожиданный и очень официальный поворот. Катя, закончив свою речь, снова смерила нас взглядом, полным достоинства, явно довольная произведённым эффектом. Похоже, учёба обещала быть куда более сложной и многогранной, чем я мог себе представить.

После вдохновляющей, но слегка обескураживающей речи Кати о брачных узах и долге перед империей, наша троица решила, что лучшим лекарством от навязчивых идей о женитьбе будет хорошая физическая нагрузка. Мы рванули на поле, где старшекурсники как раз заканчивали свою игру с огненными шарами.

Правила оказались до безумия простыми и опасными: две команды, четыре обруча-ворота с каждой стороны поля и один огненный шар, который нужно было либо забить в чужие ворота, либо «осалить» им игрока противника. «Осаленный» выбывал на две минуты. Шар был не просто горячим — он жёгся как раскалённое железо, и его приходилось отбивать специальными перчатками, снятыми с проигравших старшекурсников.

Мы влились в игру с диким азартом. Громир носился как танк, ловя шар на свою мощную грудь и отбрасывая его с рёвом. Зигги пытался просчитать траекторию и чаще всего уворачивался, крича что-то о «вероятности ожогов третьей степени». А я, пытаясь сделать сальдо назад и поймать шар ногами, чуть не поджёг себе задницу. Огонь лизал ткань брюк, и мне пришлось с дикими танцами сбивать его, под хохот всей команды.

Мы играли до седьмого пота, пока не свалились на траву, задыхаясь от смеха и усталости. Я был мокрый, грязный и счастливый.

— Ладно, овощи, я побежал смывать с себя этот подвиг, — поднялся я, отряхиваясь. Мои товарищи просто махнули рукой, слишком уставшие, чтобы двигаться.

Я уже направился к каменному зданию с душевыми, как вдруг меня окликнул один из старшекурсников, игравших с нами. Парень с огненно-рыжими волосами и такими же алыми, весёлыми глазами. На его лице играла ухмылка.

— Эй, новичок! Неплохо держишься для первого раза! — он хлопнул меня по плечу. — Меня Зак зовут. Капитан команды «Огненные Лисы». У нас на следующей неделе отборочные в академическую лигу. Приходи, попробуешь силы. Думаю, ты впишешься.

Идея показалась мне бредовой и гениальной одновременно.

— Я? В академической лиге? Серьёзно?

— А что? — он рассмеялся. — Всегда есть место для того, кто не боится поджечь себе задницу ради зрелища. Думай.

Я, ещё не веря до конца, кивнул:

— Да, конечно, я приду!

Зак подмигнул и удалился. Я же, окрылённый, почти вприпрыжку добежал до душевой. Войдя внутрь, я оглох от гула воды и увидел сплошную стену пара. Мои друзья, видимо, уже были здесь, их голоса доносились из-за завесы тумана.

Я быстро разделся, схватил своё полотенце, свернул его в жгут и с диким боевым кличем ворвался в общую моечную, намереваясь со всей дури хлестнуть кого-нибудь из приятелей по голой заднице.

Полотенце со свистом рассекло воздух и сочным шлепком встретилось с чем-то упругим и явно не принадлежащим Громиру или Зигги.

Вместо ожидаемого мужского вскрика или матерного вопля раздался тонкий, пронзительный женский визг.

Пар медленно рассеялся, и я застыл с поднятым полотенцем, уставившись на то, что оказалось передо мной. А передо мной, натирая место удара, стояла совершенно голая шатенка с серыми, полными ярости и шока глазами. Вода стекала по её стройному телу, и она смотрела на меня так, будто готовилась превратить меня в ледышку.

Ебана… — пронеслось в моей голове единственная связная мысль.

Девушка с серыми глазами ахнула, её лицо залилось густым румянцем. Она мгновенно выхватила висевшее рядом полотенце и прижала его к груди, пытаясь прикрыть своё тело. Я же стоял как вкопанный, совершенно голый, с застывшим на лице выражением полного идиота, смотря на эту сцену с открытым ртом.

Из-за завесы пара в соседней кабинке донёсся знакомый, раздражённый голос:

— Жанна, ну что ты там опять кричишь? — Шум воды стих. — И вообще, этот Роберт не в моём вкусе, он слишком наглый и нервишки мне треплет…

Запотевшая дверь кабинки со скрипом открылась, и из неё вышла… совершенно голая Катя Волкова. Вода струилась по её стройному телу, сбиваясь в капли на упругой груди и стекая по длинным ногам. Она вытирала лицо небольшим полотенцем и не сразу заметила происходящее.

А потом наши взгляды встретились.

Её глаза, обычно холодные и уверенные, расширились от непонимания, затем в них вспыхнул шок, а следом — чистейшая, неразбавленная ярость. Она замерла, глядя на мое голое тело, на смущённую Жанну, на полотенце в моей руке, и её мозг, видимо, пытался сложить эту безумную картинку.

Я медленно, очень медленно начал отступать к выходу, не сводя с неё глаз, как кролик перед удавом. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я нащупал ногой свою одежду, нагнулся, не отрывая взгляда, подобрал её и прошипел, запинаясь:

— Я… я просто туман. Меня здесь нет. Я ошибся дверью.

Катя, казалось, вот-вот лопнет от злости. Её губы задрожали, готовые изрыгнуть поток праведного гнева.

Я не стал дожидаться. Развернулся и резко рванул к выходу, сверкая голой задницей и спотыкаясь о мокрый пол.

За моей спиной раздался оглушительный, душераздирающий крик, в котором смешались ярость, обида и унижение. Он тут же сменился отборным, многоэтажным матом, какого я не слышал даже от самых отчаянных дворников в своём прошлом мире.

— … ВЕРНЁШЬСЯ, Я ТЕБЯ ПРЕВРАЩУ В ЛЕДЯНУЮ СТАТУЮ И САМА ЛИЧНО СБРОШУ С САМОЙ ВЫСОКОЙ БАШНИ! Я ТЕБЯ УБЬЮ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ФОН ДАРКВУД⁈ ТЫ МЁРТВЕЦ!

Я уже влетел в коридор, не останавливаясь, и помчался к мужской душевой, по пути натягивая на себя штаны. Её слова эхом неслись за мной по всему этажу. Похоже, наша «дружба» с Катей Волковой вышла на принципиально новый, смертельно опасный уровень.

Я помылся с рекордной скоростью, постоянно озираясь и прислушиваясь, не раздадутся ли за дверью шаги моего смертного приговора в лице разъярённой Кати. Вода смыла пот и пыль с поля, но не смогла смыть ощущение надвигающейся бури. Сердце колотилось где-то в районе горла, предупреждая об опасности.

Аккуратно, как диверсант на вражеской территории, я высунул голову из душевой. Коридор был пуст, но тишина казалась зловещей. Я выскользнул и на цыпочках, прижимаясь к стенам, двинулся в сторону выхода. На улице уже сгущались сумерки, окрашивая готические башни академии в сизые, угрожающие тона.

Добежав до мужского общежития, я замер за большим древним дубом, сливаясь с его тенью. И не зря. Прямо у входа, освещённая светом магических фонарей, стояла она. Катя Волкова. И не одна. С ней были ещё три девчонки с нашего курса, с одинаково гневными и решительными лицами. А чуть поодаль, прислонившись к стене, с невозмутимым видом курила странную сигарету, испускающую фиолетовый дымок, та самая Жанна. Её серые глаза холодно скользили по окрестностям. К ним присоединились ещё две старшекурсницы, чьих лиц я не разглядел, но по их осанке и насмешливым ухмылкам было ясно — они пришли на зрелище.

Вот же зараза, — пронеслось у меня в голове. — И как мне теперь пройти? Явно же меня ждут не страстные поцелуи с обнимашками. Скорее церемония казни.

Несмотря на всю абсурдность и опасность ситуации, я не мог сдержать ухмылки. Уголки моих губ предательски ползли вверх. Сердце бешено стучало не только от страха, но и от дикого, неподдельного азарта. В моей прошлой, скучной жизни строительного технаря такое и не снилось. А здесь, в этом безумном мире магии и аристократии, первые сутки учёбы превратились в сплошное приключение на выживание. Меня это забавляло до чертиков. Я боялся, что сейчас лопну от смеха и выдам свою позицию с потрохами.

Я пригляделся к Жанне. Её точно не было среди первокурсников. Значит, она минимум на курс старше. И если у неё есть парень или, того хуже, «суженный» из числа этих важных типов с идеальной причёской, то меня ждёт не просто взбучка от Кати. Меня, скорее всего, вызовут на дуэль. Или как тут это называется? «Стрелка»? — лихорадочно подумал я. — На мечах? На палочках? Или просто превратят в жабу посреди столовой? Перспектива быть искалеченным или опозоренным на всю академию становилась всё более реальной. Но почему-то даже это не пугало, а лишь подстёгивало интерес. Ну что ж, Роберт, вернее, похоже, ты влип по-крупному. Но скучно точно не будет.

Время тянулось мучительно медленно. Я следил из-за своего укрытия, как девушки перешёптывались, явно строя коварные планы моего низвержения. Я не слышал слов, но общий смысл был ясен как божий день: «Завтра утром Роберт получит по заслугам». Эх, даже в роли жертвы было до чертиков забавно.

Наконец, словно по невидимому сигналу, группа начала расходиться. Старшекурсницы, хихикая и бросая последние взгляды на общежитие, ушли первыми. Чуть позже, нехотя, потоптавшись на месте, разошлись и мои одногруппницы. Катя что-то ещё порывисто сказала Жанне, та лишь устало махнула рукой, и наконец наш «полководец» фыркнула и гордо удалилась, отбивая каблуками по камням. Жанна задержалась на мгновение, докуривая свою странную сигарету, и медленно побрела в другую сторону.

Я подождал ещё минут десять, затаив дыхание, пока не убедился, что сектор окончательно чист. Затем, как угорелый, рванул к входу, влетел в знакомый коридор и, не сбавляя скорости, ворвался в нашу комнату, захлопнув дверь за спиной.

— Фух, пацаны, это была жесть! — выдохнул я, смеясь и стараясь отдышаться, прислонившись к двери. — Вы не представляете, щас расскажу, будете ржать до слёз…

Я оторвался от двери, обернулся к комнате — и замер. Слова застряли у меня в горле.

Моих пацанов я увидел не сразу, что аж подумал, что их и вовсе нет. Вместо них комната была полна… девушек.

Старшекурсницы, которые ушли первыми, теперь небрежно развалились на стульях и на кровати Зигги, делая вид, что с огромным интересом изучают свой маникюр. Одна из них даже достала какой-то лак и начала красить ноготь, равнодушно глядя на меня. Прямо посреди комнаты, прислонившись к столу, курила свою фиолетовую сигарету Жанна. Две мои одногруппницы сидели на моей кровати, перешёптываясь и бросая на меня колкие взгляды.

А в центре всего этого балагана, заложив руки за спину и переминаясь с ноги на ногу, стоял Громир. Его лицо было бледным и виноватым. Рядом, опершись о косяк двери в уборную, находился Зигги. Он избегал моего взгляда, нервно поправляя очки.

И над всем этим царила она. Катя Волкова. Она стояла посреди комнаты, уперев руки в боки. Её глаза пылали холодным, абсолютным торжеством. На её губах играла самая ядовитая и довольная ухмылка, которую я только видел.

— Ну что, фон Дарквуд, — раздался насмешливый голос одной из старшекурсниц, той, что красила ногти. Она даже не посмотрела на меня. — Гулял?

Другая старшекурсница, та, что курила вместе с Жанной, усмехнулась, выпуская дым колечком.

— А вот и наш путешественник вернулся, — сказала она, и её голос звучал сладко и опасно.

Катя сделала шаг вперёд. Её взгляд был тяжёлым, как свинец.

— Думал, спрячешься? — прошипела она. — Думал, мы так просто отстанем?

Жанна наконец оторвалась от стола и медленно подошла ко мне. Её серые глаза были холодны и безразличны.

— Малыш, — произнесла она тихо, но так, что слышали все. — Ты попался.

От всей этой нелепой, сюрреалистичной ситуации у меня внутри всё переворачивалось, и я уже не мог сдерживаться. Громкий, истеричный хохот вырвался из меня. Я схватился за живот, слезы выступили на глазах. Девушки удивлённо переглянулись, а некоторые даже отшатнулись, как от сумасшедшего.

— Девочки, — проговорил я, едва переводя дух между приступами смеха. — Произошло недоразумение, честное слово! Я же новенький, вот и перепутал душевую! Это просто случайность! Извините меня, правда!

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только моим довольным хихиканьем.

— Не-а, — сухо, как удар хлыста, отрезала Жанна, её серые глаза сузились.

— Беги, брат! — вдруг крикнул Зигги, делая отчаянную попытку создать диверсию. — Мы их задержим!

— Циц, очкарик! — гаркнула одна из старшекурсниц и дала ему звонкого леща по затылку. Зигги ахнул и потер ушибленное место.

— Не трогайте моих пацанов! — мгновенно перейдя на серьёзный тон, сказал я. — Они не виноваты! Это всё я!

Жанна медленно подошла ко мне почти вплотную. От неё пахло дымом и дорогими духами.

— Ты знаешь, на каком я курсе? — спросила она тихо, изучая моё лицо.

— Нет, — честно ответил я.

— На четвёртом, — гордо заявила она, и в её голосе зазвучала сталь. — И знаешь, что это значит?

— Что ты знаешь много магических приёмов и сможешь сделать из меня слизняка? — предположил я.

Первокурсницы, сидевшие на кровати, не сдержали сдавленного хихиканья.

— А ты забавный, — неожиданно улыбнулась Жанна и пустила пару идеальных дымных колец мне в лицо.

— Скажи ему уже прямо, — с нетерпением усмехнулась другая курящая старшекурсница, — а то спать хочется. Завтра ещё эти дурацкие пары по физической защите.

— Да, — лениво согласилась вторая, наконец оторвавшись от созерцания своего маникюра. — Не тяни резину.

Жанна вздохнула.

— У меня нет парня, — заявила она, словно делая большое одолжение. — Отец уже все мозги съел с этими расспросами. А ты… ты попался. Кстати, ещё и видел меня голой.

— Он вообще-то и меня тоже видел! — внезапно рявкнула Катя, багровея.

— Катюх, ты парня себе ещё найдешь, — отмахнулась курящая старшекурсница. — Ты ещё на первом курсе. Вся жизнь впереди. А вот Жанна… дело серьёзное.

— А что не так с Жанной? — я искренне удивлённо посмотрел на красотку. — Члена нет, я проверял.

Жанна, не меняя выражения лица, дала мне несильный, но чувствительный подзатыльник.

— Бухарик и курящая — не дама высшего общества, — усмехнулись хором старшекурсницы, явно цитируя чьи-то слова.

— Угу, — сказала Жанна, а затем ткнула мне пальцем в грудь. — Поэтому слушай сюда, новичок. С утра мутим. Четвёртый этаж женского общежития. Ровно в семь тридцать. Чтобы был. Пойдём вместе на завтрак. А если не придёшь… — она наклонилась ко мне, и её глаза блеснули опасным огоньком, — … как ты там сказал? В слизняка?

Первокурсницы снова захихикали, зажав рты ладонями.

Жанна улыбнулась, довольная собой, а затем больно ущипнула меня за ягодицу.

— До завтра, «любимый».

Её «банда» с громким хохотом и перешёптываниями повалила прочь из комнаты.

Катя, проходя мимо, бросила на меня уничтожающий, полный ненависти взгляд.

— Какой же ты мерзкий, — прошипела она и вышла последней, громко хлопнув дверью.

Дверь закрылась. Я стоял как вкопанный. Мои парни смотрели на меня с открытыми ртами. Потом их лица исказились гримасами дикого восторга и зависти.

— Ебааааа! — первым выдохнул Громир. — Ты и четвёртый курс⁈ Старшекурсница! А почему не я⁈ Ебать ты везунчик! Она тебе, по-моему, предложила встречаться! Ачешуеть!

— В каком месте мне предложили? — попытался я возмутиться, но улыбка предательски ползла по моему лицу. — Меня только что принудили к свиданию под угрозой превращения в моллюска!

— Ой, а ты прям против, да? — ехидно подмигнул Зигги, потирая затылок. — Смотрю, так улыбка до ушей и стоит на лице. Мечта любого первокурсника — внимание старшекурсницы. Да ещё и такой… — он свистнул.

Я сдался и рассмеялся. Да, это было неожиданно, странно и слегка пугающе. Но черт возьми, это было именно то, за что я успел полюбить эту безумную академию.

— Как думаешь? — усмехнулся Громир, подмигивая. — Когда она тебе даст?

— Я что, по-твоему, дурак? — я ухмыльнулся, хотя внутри всё ёкало от странного возбуждения. — Поиграет со мной денька три и отстанет. Максимум — неделя. Дай бог, дойдёт до поцелуя в щёчку, и то чисто для показухи, чтобы её папа отстал. Она же сама сказала.

— Смотри, так и до свадьбы дойдёт, — ехидно заметил Зигги, разваливаясь на своей кровати. — С четвёртым курсом шутки плохи. Они тут всё знают и всё могут.

— Да брось ты, — отмахнулся я, но в голосе уже слышалась неуверенность. — Она через два года выпустится и уедет. Это просто прихоть. Девочки решили поиграть в куклы с новичком, чтобы позлить Катю или ещё кого.

— Но ты-то свой шанс не упусти! — Рыжий подскочил ко мне и обнял так, что хрустнули рёбра. — Потом ведь будешь жалеть, что не насладился моментом! Старшекурсница, братан! Это тебе не с первокурсницами возиться!

— А вообще, аристократы тут что, неженки? — спросил я, высвобождаясь из его объятий. — Почему её до сих пор никто не приглядел? Зигги, отвечай, задрот. Ты явно всё про всех знаешь.

— Я что, обо всех должен знать? — обиделся Зигги, поправляя очки. — Ну… был у неё парень. Год или два назад. Говорят, лидер сборной по «Горячему Яйцу». Сильный маг, видный парень. Но они расстались. Обычное дело. Не ссы, она тебя не убьёт. По крайней мере, сразу.

— Надеюсь, — вздохнул я, но довольная ухмылка не сходила с лица. — Надеюсь.

Я плюхнулся на свою кровать, закинув руки за голову. Мысли путались, но одна была кристально ясна: мой прошлый, скучный мир с стройкой и техникумами окончательно и бесповоротно летел к чёрту. Обратно я не хотел. Ни капли.

Интересно, как всё это будет выглядеть завтра утром? Четвёртый этаж женского общежития… Ровно в семь тридцать… Похоже, жизнь в Академии Маркатис обещала быть ещё более сумасшедшей, чем я мог предположить. И, чёрт возьми, мне это нравилось.

— Проснись, бро! Проснись! — верещал у меня над ухом Громир, безжалостно тряся меня за плечо.

— Мммм⁈ Дай ещё поспать… — пробурчал я, зарываясь лицом в подушку. И тут же воспоминания врезались в сознание, как удар тока. Жанна. Четвёртый этаж. Семь тридцать. Мои глаза сами собой распахнулись, и я вскочил с кровати, словно на пружинах, с головой, ещё мутной от недосыпа, но уже насквозь пронзённой адреналином.

— Сколько времени? — выпалил я, срываясь на хрип.

— Семь пятнадцать, — спокойно, как будто сообщая прогноз погоды, протянул Зигги, не отрываясь от своего гримуара.

Проклятие! Я мигом рванул в наш небольшой санузел, запинаясь о разбросанные вещи, и начал сражаться с собственной внешностью. Вода, зубная паста, попытка пригладить непокорные волосы…

— Не забудь побрить жопу! — проорал из комнаты Громир.

— Пошёл ты! — гаркнул я в ответ, уже натягивая на себя свежую, хоть и слегка помятую форму.

Через десять минут я стоял перед небольшим зеркалом. Вид был… сносный. Почти красавчик. Почти.

— Мачо? — спросил я, выходя из санузла и делая неуверенную позу.

— Ага, — безэмоционально покачал головой Зигги, не глядя на меня. — Только побрызгайся хоть чем-нибудь. От тебя пахнет отрыжкой суккуба.

Он ловко швырнул мне в руки небольшой стеклянный флакон причудливой формы, похожий на слезу. Внутри плескалась тёмно-янтарная жидкость. Этикетка гласила замысловатым шрифтом: «Ярость Дракона» — на основе выжимки из яичников огнедышащих драконов и нектара лавовых големов. Для истинных повелителей стихии.

Я щедро побрызгался. От меня сразу же стало пахнуть терпко, дымно и сладко-пряно, с явными нотами гари и чего-то минерального, словно я только что вышел из жерла вулкана. Запах был мощным, не для утра, но выбора не было. Я был нищ — своих духов не было, а от дешёвой туалетной воды рыжего пахло дешёвым спиртом и тоской.

— На выходных сходим, купишь что-нибудь… попроще, — буркнул Зигги, сморщив нос от исходящего от меня аромата.

— Нет у меня денег, — горько вздохнул я. — Моя семья… Забей.

— Оу… — понимающе покачал головой Громир. — Бро, а ты успеешь? Время-то уже… семь двадцать семь. У тебя…

— Суууукааааа! — выдохнул я с ужасом и, не дослушав, вылетел из комнаты, как ошпаренный, и помчался по коридору, на ходу поправляя куртку.

Мне предстояло пересечь половину кампуса, чтобы добраться до женского общежития. Я нёсся, как угорелый, обгоняя неторопливых студентов и пугая служанок. Запах «Ярости Дракона» струился за мной, оставляя в воздухе заметный шлейф. Сердце колотилось, в висках стучало. Успею? А если она уже ушла? А если это была шутка? Мысли неслись вихрем.

Я влетел в нужное здание, взлетел по лестнице на четвёртый этаж, едва переводя дух, и замер у указанного места ровно в семь двадцать девять. Коридор был пуст. Тишина.

Минута. Две. Я стоял, прислонившись к прохладной стене, пытаясь казаться небрежным и спокойным, но внутри всё сжималось в комок. По коридору лениво начали появляться старшекурсницы. Они выходили из своих комнат, поправляя формы, поправляя причёски, и их взгляды тут же натыкались на меня.

Реакции были разными. Некоторые лишь удивлённо поднимали брови, равнодушно проводили по мне глазами и шли дальше, погружённые в свои мысли. Другие — задерживали взгляд подольше, и на их губах появлялись усмешки. Я слышал сдавленные хихиканья и обрывки фраз: «Смотри, мальчик заблудился…», «Новичок, наверное, ищет свою няньку…», «Пахнет, будто из жерла вулкана вылез…».

Было неловко. Очень. Я чувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение экспонатом под названием «Идиот первого курса».

И тут я увидел её. Мою старшую сестру, Сигрид. Она вышла из комнаты чуть поодаль, идеальная и невозмутимая, в безупречно сидящей форме. Её холодный взгляд скользнул по коридору, прошёл прямо сквозь меня, не задержавшись ни на миллисекунду, и она прошла мимо, словно я был пустым местом, призраком, пятном на стене. В груди кольнуло знакомое чувство — смесь обиды, досады и горького понимания, что для неё я не существую и никогда не буду существовать.

Сомнения накатили с новой силой. А был ли вообще весь вчерашний вечер? Может, это был бред? Галлюцинация от переутомления? Или жестокий розыгрыш? Я посмотрел на часы. Семь тридцать пять. На пять минут позже условленного времени. Всё, точно шутка. Я почувствовал, как горячая волна стыда заливает щёки. Глупец.

Я уже собрался было развернуться и с позором ретироваться, как дверь одной из комнат прямо напротив меня с лёгким щелчком открылась.

Оттуда, заполняя коридор звонким смехом и энергией, вышли они. Жанна и её две подруги-старшекурсницы, те самые, что были вчера в нашей комнате. Они что-то живо обсуждали, и Жанна заливисто смеялась, запрокинув голову.

Она выглядела потрясающе. На ней была та же стандартная форма, но синяя куртка была расстёгнута, открывая белую, идеально отглаженную рубашку, а чёрная юбка сидела на бёдрах так, что казалась короче, чем требовали строгие академические правила. Её каштановые волосы были собраны в небрежный, но стильный пучок, который придерживала изящная серебряная заколка в виде крылатой змеи. Она была воплощением дерзкой, неотразимой красоты, которая и смущала, и притягивала одновременно.

Сначала они меня не замечали, проходя мимо. Сердце упало. Точно шутка. Но потом её подруги, хихикая, пошли вперёд, а Жанна замедлила шаг. Она крикнула им что-то вдогонку вроде «увидимся в столовой», и те, бросив на меня ещё пару любопытных взглядов, удалились.

И вот она осталась одна. В коридоре. Со мной.

Она обернулась. Её серые глаза, ещё секунду назад сиявшие от смеха, встретились с моими. В них не было ни злости, ни насмешки. Было лишь лёгкое, заинтересованное любопытство, смешанное с ленивой уверенностью хищницы, которая знает, что добыча уже у её лап.

Тишина повисла между нами, густая и звонкая.

— Привет, — выдавил я, чувствуя, как голос слегка дрожит.

— Привет, — ответила Жанна, и её голос звучал совсем иначе. Не было в нём вчерашней нарочитой наглости и бравады перед подругами. Он был тише, спокойнее, даже, может быть, слегка смущённым. Она казалась той самой девушкой из душевой — не «крутой старшекурсницей», а просто… девушкой. — Пойдём?

— Да, — кивнул я, и мы пошли по коридору в гробовой тишине.

И всё⁈ — бесился я внутренне. — Просто как два идиота пойдём в столовую, не разговаривая, словно нас к этому приговорили? Тогда нахрена я сюда бежал, краснел перед всеми её подругами и воняю теперь драконами и големами⁈

Отчаяние и досада заставили меня действовать. Я робко, почти случайно, коснулся её пальцев. Она слегка дёрнула рукой, но не убрала её. Тогда я увереннее взял её ладонь в свою. Жанна на мгновение замерла, а затем её пальцы мягко сцепились с моими. В груди что-то ёкнуло — облегчение и странная победа.

— Как спалось? — спросил я, и тут же мысленно послал себе проклятие за этот дурацкий, шаблонный вопрос.

— Нормально, — односложно ответила она.

Односложные ответы, — закипел я внутри. — Как же я их ненавижу. Разговор не клеится. Меняем тактику.

— Я посмотрел своё расписание. У меня первые тренировочные тесты до двенадцати. А дальше я свободен. У тебя же занятия до шести вечера?

— Да.

— Тогда… к семи пойдём на ужин вместе, а потом погуляем?

— Хорошо.

Да чтоб её! — мысленно выругался я. — Неужели она уже сомневается в своём вчерашнем порыве? Или ей стыдно, что она гуляет с «мелочью» с первого курса? Между курсами тут, видимо, строгая иерархия… Вот убей, не пойму, в чём дело!

Мы зашли в шумную столовую. И на нас обрушился шквал взглядов. Десятки глаз — любопытных, оценивающих, насмешливых — уставились на наши сцепленные руки. Я увидел, как её подруги с четвёртого курса уже сидят за своим столом и смотрят на нас с откровенным интересом. Жанна автоматически сделала движение в их сторону.

Но нет. Не в этот раз.

Я резко, но уверенно сменил траекторию, потянув её за собой к свободному столику в стороне. Жанна слегка удивилась, на её лице мелькнуло недоумение.

— Мы тут сядем, — заявил я, отодвигая для неё стул. Его ножки противно заскребли по полу.

Жанна молча села, через плечо бросая беспокойный взгляд на своих подруг. Те уже вовсю оживлённо шептались, явно обсуждая нас.

— А почему тут? — спросила она тихо, наконец глядя прямо на меня. В её глазах читался немой вопрос.

— Не хочу, чтобы твои подруги нам мешали, — прямо сказал я, садясь напротив. — И чтобы на нас пялились. Хочешь есть?

Она молча кивнула. Я подозвал служанку и заказал два стандартных завтрака, даже не спрашивая её мнения. Нужно было брать инициативу в свои руки. Раз уж она ведёт себя как сомневающаяся школьница, придётся действовать за двоих.

Мы сидели за столиком, и пока служанка готовила наш завтрак, в голове пронеслись тревожные мысли. Я прекрасно знал, что академия, элитное обучение и даже эта еда — всё бесплатно для таких, как я. Вернее, для таких, как Роберт, чьё тело я теперь занимал. Аристократия. Государство вкладывало в нас ресурсы, чтобы мы стали сильными магами и верными слугами империи. Но за стенами академии был город. Маленький, дорогой, с ценами, кусающимися втридорога. Туда студенты выбирались на выходные — побухать, купить что-нибудь, развеяться. Они могли себе это позволить.

А я… я не мог позволить себе ничего. Моя «семья» не пришлёт ни гроша. И если наши с Жанной… что бы это ни было… дойдут до выходных, что тогда? Она предложила это «мутить». Пусть уж тогда и ухаживает, раз начала. Звучало забавно и немного унизительно, но иного выхода не было.

Пока мы ждали, Жанна сидела необычайно тихо и скованно, её взгляд блуждал где-то вдали. Она напоминала испуганного кролика, а не ту дерзкую старшекурсницу из вчерашнего вечера.

— Мне это, честно говоря, уже надоедает, — сказал я, не сводя с неё глаз.

Она встрепенулась и посмотрела на меня, недоумённо захлопав ресницами.

— Если ты жалеешь о своём вчерашнем горячем решении, — продолжил я, — так прямо и скажи. Позавтракаем по-быстрому и закончим этот фарс. Не знаю, как тебе, но я отношения представляю себе несколько иначе. Не в виде принудиловки. Если ты просто вспылила или…

— Я не вспылила, — вставила она быстро, но без прежней уверенности. — Просто… мне не привычно.

Звездит, — пронеслось у меня в голове. — Я не такой глупый, Жанна. Если бы я был первым парнем академии, ты бы уже вся стелилась и демонстрировала подругам, какая у нас большая любовь. Вас, девочек, читать — легче лёгкого. Робкая и скромная? Нет. Жанна — не такая. А учитывая, кем был её бывший… она явно ещё та оторва.

— Как скажешь, — пожал я плечами, делая вид, что соглашаюсь. — Я уступлю на день. Но холодные секретарши — не в моём вкусе. Мне нравилась вчерашняя ты. Как бы это ни звучало, но стервозность тебе к лицу.

Жанна фыркнула, сдерживая улыбку, которая всё же пробилась сквозь её напускную холодность. Уголки её губ поползли вверх.

В этот момент нам принесли завтрак. Мы принялись есть в тишине, но после моей последней фразы лёд тронулся. Атмосфера перестала быть такой леденящей. Жанна даже с лёгкой улыбкой позволила себе пару замечаний по поводу моего ужасного этикета и неправильного использования столовых приборов.

— Ты держишь вилку, как лопату, — заметила она, но уже без ехидства.

— А что? У нас в поместье драконов так вилками и едят, — парировал я. — Большими, железными. Ими же и сено вилами, и дракона кормишь. Универсальный инструмент.

Она снова тихо хмыкнула, качая головой. Я пошутил ещё пару раз, сравнив себя с огром на пиру у эльфов, и она пару раз сдержанно рассмеялась — не так громко и заразительно, как с подругами, но уже искренне. Она всё ещё сдерживалась, присматривалась, привыкала. Но первый, самый трудный шаг был сделан.

Мы доели. Жанну уже вовсю жестами подзывали её подруги, и она сделала движение, чтобы встать.

— Сиди, — сказал я чуть грубовато, и мой приказной тон явно застал её врасплох. Она замерла с широко раскрытыми глазами. Я подошёл к ней, протянул руку. — Я же джентльмен.

Жанна снова хмыкнула, но положила свою ладонь на мою. Когда она привставала, я отодвинул её стул и слегка поддержал за руку, а затем демонстративно, на виду у всей столовой, поднёс её кисть к губам и оставил на ней лёгкий, почти церемонный поцелуй. Пусть все эти стервы видят, что я не их зайчик, не пустая пешка. Да и манеры — это лишние баллы к статусу. Даже если с Жанной ничего не выйдет, репутация учтивого парня среди девушек лишней не будет. А среди пацанов я уже заработал очки и лютую зависть — я видел, как некоторые старшекурсники смотрели на меня с откровенным недовольством.

— Тогда я за тобой зайду к семи, — сказал я, отпуская её руку.

— Хорошо, — улыбнулась Жанна уже более открыто и направилась к «своему» столу.

— Си-си-си-си! — сразу же раздалось хором от её подруг, едва она к ним подошла. Их лица расплылись в ухмылках, они что-то оживлённо шептали, тыкая в мою сторону.

Ох. Весёлое начало, — пронеслось у меня в голове.

Я поднял глаза и увидел своих идиотов. Громир сиял улыбкой до ушей и одобрительно кивал, а Зигги, прячась за кружкой, показал мне скрытый жест «Виктории», мол, я справился на ура.

Я вздохнул, пожимая плечами, и направился к ним.

— Ну что, поели? Пошлите на первое занятие, а то опоздаем.

— Я скажу, когда мы пойдём на первое занятие, — раздался ледяной, отточенный голос.

Я медленно повернул голову. За соседним столиком, в одиночестве, сидела Катя Волкова. Она ничего не ела, лишь медленно потягивала какой-то зелёный сок через соломинку. И её взгляд… её взгляд буквально сверлил меня насквозь, полный такой немой, концентрированной ярости, что по спине пробежали мурашки.

В голове промелькнула забавная, абсурдная мысль: А не ревнует ли она? Но я тут же отбросил её. Высокомерная, идеальная, правильная Катя? Да ни за что. Но как она тогда нашла общий язык с такой, как Жанна? Надо будет спросить вечером у…

И тут меня осенило. Стоп… Она же вчера в душевой говорила, что я не в её вкусе. Они меня обсуждали? И когда Жанна такая: «А давайте встречаться!», Катя… Мысли неслись вихрем, пытаясь сложить пазл. Да неее… Неее… Она и правда?.. Неее… Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Но её взгляд говорил об обратном.

Я плюхнулся на скамью рядом с Громиром и Зигги, с облегчением отрываясь от ледяного взгляда Кати.

— Ну и? — спросил я у них, сдерживая довольную ухмылку. — Как мы смотрелись? Впечатляюще?

Рыжий хмыкнул, отламывая кусок хлеба.

— Словно старшая сестра, которую заставили присматривать за несносным младшим братишкой, — съязвил он. — В целом, нормально. Но не считая одного момента…

— Чего? — насторожился я.

Зигги, не поднимая глаз от своей тарелки, тихо, но чётко вставил:

— Её бывший на тебя пялился. Всю вашу милую сцену с поцелуем руки наблюдал. Будем надеяться, что в нём не проснётся ревнивый бабуин с магией десятого круга.

Меня будто холодной водой окатили.

— А он… на каком курсе? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— На пятом, — ответил Зигги, наконец посмотрев на меня. Его взгляд был серьёзным. — И…

— Говори уже всё! — буркнул я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Ты же на следующей неделе идёшь на отборочные в «Огненные Лисы»? Так вот… он капитан сборной академии по «Горячему Яйцу». И он там будет. И, я почти не сомневаюсь, он захочет лично… проверить, какой ты «классный» игрок. Во всех смыслах.

Да не-е-е… — заныло у меня внутри. — Они же расстались уже давно. У него наверняка есть новая девушка. Не будет же он меня, первокурсника, третировать из-за того, что я гуляю с его бывшей? Парни же не такие… Не все… Он же не такой, правда?

Но по обеспокоенному виду Зигги и зловещему молчанию Громира было ясно — мои надежды скорее всего тщетны. Похоже, моя новая, такая весёлая жизнь в академии готовила мне не только романтические приключения, но и серьёзные испытания на прочность. И одно из них могло случиться на ближайших отборочных.

Три часа занятий пролетели на удивление быстро. И то лишь по той простой причине, что большую их часть я благополучно проспал, уткнувшись лицом в прохладную деревянную столешницу. Мои ожидания насчёт суровых магических баталий и немедленного отбора талантов разбились о скучную реальность в лице пожилого преподавателя истории магии, чей голос был похож на равномерное гудение шмеля.

Всё сводилось к бесконечному «наша академия — лучшая, мы — элита, государство в нас вкладывается, а вы, детки, должны соответствовать». Сплошное «бла-бла-бла» про аристократическую кровь, долг перед империей и несокрушимые традиции. Я уже начал подумывать, что меня зачислили не в магическую академию, а на курсы почившей к тому времени пионерии для особо одарённых потомственных аристократов.

Обед, однако, прошёл куда оживлённее. Стоило мне появиться в дверях столовой, как по залу прокатился лёгкий, приглушённый гул. Казалось, все — от первокурсников до важных выпускников — только и делали, что перешёптывались и бросали в мою сторону взгляды, полные любопытства, зависти и откровенного злорадства.

В этот раз мы с Жанной сидели каждый за своим столом, соблюдая негласные правила курсовой иерархии. Но между нами возникла странная, почти магнитная связь. Словно чувствуя друг друга, мы раз за разом одновременно оборачивались, наши взгляды встречались где-то над головами других студентов, и на мгновение на её губах и на моих появлялась одна и та же быстрая, чуть смущённая улыбка. Это была наша маленькая тайна посреди всеобщего внимания, тихий заговор двоих против всего зала.

Я уже доедал свой кусок пирога с мясом неведомого зверя, когда ко мне подсела Катя. Не спросив разрешения, она чопорно устроилась на скамье напротив, положила перед собой идеально чистые руки и уставилась на меня своим ледяным взглядом.

— Надеюсь, ты понимаешь, на что подписался, фон Дарквуд? — начала она без всяких предисловий, и её голос звучал как скрежет льда по стеклу.

— На обед с тобой? Пока что не жалею, — парировал я, отламывая ещё кусок пирога. — Пирог неплохой.

Она проигнорировала мою реплику, словно та была надоедливой мухой.

— Речь о твоём… увлечении, — слово «увлечение» она произнесла с такой ядовитой интонацией, будто это было что-то неприличное. — Жанна — не игрушка для первокурсников. И её бывший — не тот, кого стоит злить своими… выходками.

— А что такого? — сделал я удивлённое лицо. — Мы просто гуляем. Он же взрослый парень, пятый курс, маг десятого круга, как мне тут шепчут на ухо. Неужели будет ревновать? Это же так по-детски.

Катя смерила меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты ничего не понимаешь в этом мире, — холодно констатировала она. — Здесь всё решает сила. И статус. А ты — никто. Новичок без дара, которого из жалости приняли с опозданием в месяц. Ты думаешь, он будет с тобой церемониться? На отборочных он просто размажет тебя по полю, и все только посмеются. Или того хуже.

В её словах была горькая правда, от которой сжималось внутри. Но сдаваться было не в моих правилах.

— Ну, размажет и размажет, — пожал я плечами, делая вид, что мне всё равно. — Зато все увидят, как маг десятого круга старается изо всех сил, чтобы унизить первокурсника. Очень по-взрослому. Очень по-аристократически. Думаю, это добавит ему очков в глазах всей академии.

Катя на секунду опешила. Видимо, она ожидала страха, подобострастия, а не едкой иронии. Её щёки слегка порозовели.

— Ты… невыносим! — выдохнула она. — Я пытаюсь тебя предупредить!

— Предупредила, — кивнул я. — Спасибо за заботу, мамочка. Буду знать.

Я встал, отряхнул крошки с формы и улыбнулся ей своей самой солнечной и беспечной улыбкой.

— До завтра, Катя. Надеюсь через неделю, на отборочных ты поболеешь за меня. А то как-то одиноко будет.

Я развернулся и пошёл к выходу, чувствуя на спине её обжигающий взгляд. По пути я поймал взгляд Жанны. Она наблюдала за нашей сценой, и на её лице читалось лёгкое недоумение. Я подмигнул ей. Она покачала головой, но уголки её губ снова дрогнули в сдержанной улыбке.

После обеда я был свободен, как птица. До заветных семи вечера, когда я должен был встретиться с Жанной, оставалась целая вечность. Пока старшие курсы корпели над заклинаниями и гримуарами, а мои однокурсники-первогодки с исступлённым видом штудировали литературу в библиотеке или пытались заранее освоить темы (видимо, болезнь под названием «отличник» была распространена и здесь), я решил поступить по-своему.

А именно — прогуляться и узнать наконец это место, в котором мне предстояло провести бог знает сколько времени.

Академия Маркатис снаружи напоминала не столько учебное заведение, сколько роскошный дворец, смешанный с неприступной крепостью. Главное здание из светлого камня с остроконечными шпилями и витражами уступало место более приземистым, но не менее величественным постройкам — библиотеке, оранжерее, нескольким учебным корпусам. Всё это располагалось вокруг огромной центральной площади, вымощенной белоснежным плитняком.

Я брёл неторопливо, руки в карманах, наслаждаясь непривычным ощущением свободы. Площадь кипела жизнью, но не суетливой, а какой-то деловой и размеренной. Группы студентов о чём-то спорили, сидя на скамейках, парочки прогуливались, уединившись в тени аркад. Кто-то практиковал простые заклинания прямо под открытым небом, заставляя порхать бумажных птиц или создавая причудливые узоры из света. Воздух звенел от сдержанного гула голосов и щелчков магии. Пахло озоном, свежескошенной травой и чем-то сладковатым — возможно, из окон кондитерского цеха, который я заметил в одном из переходов.

Моё внимание привлекла широкая каменная арка, увитая плющом, за которой угадывалась зелень. Я свернул под неё и оказался в огромном парке. Это был не просто сквер с клумбами, а целый рукотворный лес с аккуратными дорожками, петляющими между вековыми дубами и клёнами с серебристой листвой, маленькими озёрцами, где плавали странные рыбы, светящиеся перламутром, и даже небольшими ручьями, через которые были перекинуты изящные мостики.

Идиллия нарушалась лишь тем, что парк был буквально нафарширован учебными процессами. То тут, то там под присмотром преподавателей занимались студенты. На одной из полян группа второкурсников отрабатывала щиты — разноцветные энергетические купола вспыхивали и гасли под одобрительные или критичные замечания наставника. На другом лугу парочка четверокурсников, раскрутившись в сложном танце, метала друг в друга сгустки пламени, которые они же и парировали взмахами рук.

Я присел на скамейку под раскидистым деревом, чьи листья отливали медью, и просто наблюдал. Это было куда интереснее скучных лекций. Магия здесь была не теорией, а живой, дышащей, иногда опасной силой.

Мой взгляд зацепился за группу девушек на специально оборудованной площадке неподалёку. Их движения резко контрастировали с грубой силой пиротехников или статичностью защитников. Это был танец. Стремительный, отточенный и смертельно опасный.

Они двигались с нечеловеческой скоростью, их тела на мгновения превращались в размытые силуэты. В воздухе свистело от резких выпадов, а когда одна из них наносила удар по манекену из закалённого дерева, тот трещал и покрывался глубокими вмятинами. Это была не просто физическая подготовка. Их конечности на мгновение обволакивало сияющее магическое сияние, которое и придавало их атакам сокрушительную силу.

«Магия движений», — вспомнил я обрывки вчерашних разговоров. Редкое и элитное направление, сочетающее скорость, технику боя и магию, усиливающую каждое движение.

И вот среди них я её узнал. Ту самую девушку, что танцевала на вчерашнем празднике — Кейси Эклипс. Даже в одинаковой с другими форме её движения были поразительно грациозны. Она не просто выполняла упражнение, она буквально парила над землёй, каждый её удар был точным и сокрушительным, а на лице застыла маска полной концентрации и лёгкой улыбки. Она была рождена для этого.

Я засмотрелся, забыв обо всём. Было завораживающе наблюдать, как хрупкие, на первый взгляд, девушки вкладывают в свои удары силу, способную свалить с ног быка.

И вот мой блуждающий взгляд скользнул по остальным ученицам, цепляясь за лица. И остановился на одной. Она стояла чуть в стороне, отрабатывая ударную серию на отдельном манекене. Её волосы были убраны в тугой, идеальный пучок. Движения были чёткими, техничными, но в них не было ни капли той лёгкости и удовольствия, что у Кейси. Только холодная, выверенная до миллиметра эффективность.

И её пронзительные глаза, холодные и абсолютно безразличные, в этот момент встретились с моими.

Сигрид. Моя старшая сестра.

Она не остановилась, не прервала свой комплекс. Она просто продолжила бить по манекену, но её взгляд, полный немого, ледяного недовольства, буквально впился в меня. В нём не было удивления. Было лишь раздражение, как от назойливой мухи, которая отвлекает от важного дела. Она явно дала понять, что мое присутствие здесь нежелательно. Что я вторгаюсь в её пространство, в её мир, где мне нет места.

Через секунду она демонстративно отвернулась, сделав вид, что просто окинула взглядом площадку, и сосредоточилась на своём манекене, спиной ко мне. Жест отторжения был кристально ясен и понятен без единого слова.

На мою щёку заползло противное, колючее тепло. Я почувствовал себя лишним, непрошеным гостем, мальчишкой, который подсматривает за взрослыми. Я резко поднялся и, засунув руки ещё глубже в карманы, быстрым шагом покинул парк, стараясь больше не смотреть в сторону площадки.

Прогулка была окончательно испорчена. Предвкушение вечера с Жанной вдруг померкло, отравленное холодным уколом сестриного взгляда. В этом мире мне приходилось доказывать всё и всем. Даже право просто находиться где-то.

Время до ужина текло медленно, как патока. После неудачной прогулки по парку, отравленной ледяным взглядом сестры, я вернулся в общежитие. В комнате царила знакомая, почти домашняя атмосфера бесцельного времяпрепровождения. Я повалился на кровать и на удивление легко провалился в короткий, тяжёлый сон, где раскалённые «Яйца» гнались за мной по полю, а Сигрид хлопала в ладоши с ледяным безразличием.

Проснулся я от громкого спора Громира и Зигги. Они, как обычно, предавались своему любимому занятию — обсуждению вечных студенческих тем: алкоголя, спорта, девушек и чужого чванства. Лёгкий запах дешёвого эля, который рыжий умудрился пронести в комнату, смешивался с запахом старых книг от Зигги.

Лежа с закрытыми глазами, я слушал их перепалку. Сначала они, хоть и с налётом зависти, обсуждали мой «подвиг» — появление с Жанной в столовой. Слышались одобрительные, хоть и местами подкованные похвалы в мой адрес. Но постепенно, по мере опустошения кружки, тон беседы начал меняться. Энергичное «вперёд, красавчик!» сменилось на едкие комментарии о том, что «бабы любят понты» и что «настоящие мужики не забивают голову ерундой».

Стало ясно, как божий день: их собственные послеобеденные попытки хоть как-то проявить себя на амурном фронте с треском провалились. Громир с его простодушной прямолинейностью и силой, направленной не в то русло, скорее пугал первокурсниц, чем привлекал. Зигги же, со своим интеллектом и эрудицией, к сожалению, выглядел как эталонный затворник-сталкер, способный лишь наблюдать за объектом воздыханий из-за угла, но не приближаться.

И теперь вся горечь их неудач, вся юношеская досада выливалась на меня в виде этого ядовитого, завуалированного под шутку, потока. Они не желали мне зла, нет. Они просто по-своему завидовали. Сильно и по-честному. Завидовали не столько мне, сколько ситуации, возможности, которая выпала не им.

Я притворился, что просыпаюсь, зевнул на всю комнату и потянулся.

— Что-то я проголодался, — заявил я, прерывая их философские изыскания на тему продажности прекрасного пола. — Иду готовиться к ужину. Не провожайте.

Они что-то пробурчали в ответ, и я удалился в санузел, оставив их наедине с их комплексом неполноценности и остатками эля. Холодная вода освежила лицо и смыла остатки сна. Я посмотрел на себя в зеркало. Обычный парень в чужом теле, затерявшийся в мире магии и аристократии. Но сегодня вечером у него было свидание. И это уже что-то.

Путь до женского общежития на этот раз ощущался иначе. Если утром на меня смотрели как на заблудившегося щенка, то теперь во взглядах старшекурсниц читалось едкое, заинтересованное любопытство. Обрывки фраз долетали до меня: «…смотри, ловелас наш вышагивает…», «…ну как, паж, передачки носишь?..», «…наглости не занимать, я бы своему так не позволила…». Их слова были полны сарказма, приправленного лёгкой, не признаваемой вслух завистью. Я сделал вид, что не слышу, и ускорил шаг, стараясь поскорее скрыться за дверью нужного коридора.

Я запомнил номер комнаты Жанны. Стучаться и ждать у всех на виду, подтверждая статус «пажа», который мне приписали, не хотелось категорически. Поэтому я, постучав чисто для проформы, сразу же нажал на ручку и шагнул внутрь.

— Привет, привет, — бросил я и замер на пороге, ослеплённый открывшимся видом.

Комната была погружена в лёгкий полумрак, нарушаемый лишь мягким светом настольной лампы в углу. В воздухе висел сладковатый дым от ароматической палочки, смешанный с запахом лака для волос и дорогой парфюмерии. Из граммофона, стоящего на полке, лились томные, заунывные переливы виолончели — местный аналог модной музыки.

И на фоне этого всего двигались они. Три старшекурсницы, застигнутые врасплох в состоянии полной, беспечной неприступности. Одна, высокая брюнетка с мелированными прядями, стояла у окна в одних кружевных трусиках, выпуская изо рта струйку дыма от тонкой сигареты в длинном мундштуке. Вторая, миниатюрная шатенка, лежала на животе на одной из кроватей, уткнувшись в экран своего коммуникатора — хрупкого устройства из полированного металла и матового стекла, явного аналога телефона. Она яростно тыкала в него пальцем, что-то ища.

А моя Жанна… Жанна стояла спиной ко мне у туалетного столика, заваленного флакончиками и баночками. На ней были только чёрные шелковые трусики и она как раз ловко застёгивала на себе сложный, изящный лифчик того же оттенка. Её спина, гибкая и сильная, была освещена мягким светом лампы.

Меня, кажется, не заметили. Музыка и их занятость скрыли мой скромный вход и приветствие.

— Я бы ему не давала, — лениво, сквозь дым, проговорила брюнетка у окна, глядя в темнеющий парк. — Слишком уж старательный. Это подозрительно.

— Да ладно тебе, — отмахнулась та, что с коммуникатором, не отрываясь от экрана. — Он красавчик. Вон, я как раз нашла его аккаунт в Сети Теней. Боже, кто в наше время подписывается на официальное сообщество академии? Только полные лузеры…

— Катюха наша, — бросила через плечо Жанна, ловко поправляя бретельку. Её голос прозвучал слегка насмешливо.

И вот в этот момент шатенка на кровати наконец подняла глаза от экрана и увидела меня. Её рот медленно открылся, глаза округлились. Она толкнула локтем курящую подругу у окна. Та обернулась, и сигарета в её руке замерла на полпути.

Жанна, почувствовав внезапную тишину, обернулась сама. На её лице не было ни испуга, ни смущения. Лишь лёгкое удивление, мгновенно сменившееся той самой вызывающей, хищной ухмылкой, которую я видел в первый вечер.

— Ну вот, — сказала она, подчёркнуто медленно поворачиваясь ко мне во всём своём великолепии. — Ты всегда так скромно стучишься?

— Нормально я постучался, — парировал я, и мой взгляд, против воли, совершил молниеносный, предательский круг: от приподнятой груди Жанны в кружевном лифчике — к обнажённой, упругой груди мелированной шатенки у окна — и к соблазнительно приподнятой вверх попке девушки, уткнувшейся в телефон. Мозг отчаянно сигнализировал: «Код красный! Отвести глаза!», но тело отказывалось подчиняться.

— Сисек не видел? — лениво процедила подруга Жанны, заметив мой залипающий взгляд. Она сделала очередную затяжку, демонстративно выдыхая дым в сторону.

— Прикройся! — резко сказала Жанна и швырнула в неё свёрнутую майту. Затем она шагнула ко мне, заслоняя собой полуобнажённых подруг своим телом. — Ты сегодня рано.

— Я и утром нормально пришел, — старался я смотреть ей в глаза, но они упрямо уплывали куда-то ниже. — Ты долго собираешься.

— Сейчас. Просто подожди.

— Я в коридор не пойду, — упёрся я, чувствуя, как горит лицо. Уйти сейчас значило признать поражение, показаться смущённым пай-мальчиком.

— Ладно, — протянула Жанна, закатывая глаза с театральным возмущением. — Только на Вику с Леной не пялься.

— Да мы не против, — томно протянула курящая.

— Всё равно ему не светит, — зевнула, не отрываясь от телефона другая.

— А кто из них кто? Сто пудов, курит Вика, — рискнул я предположить, чтобы разрядить обстановку.

— Ага, — согласилась Вика, поднимая бровь и выпуская дым колечком.

— Девочки! Наденьте что-нибудь! — шикнула на них Жанна, уже натягивая на себя узкое чёрное платье.

— Пусть смотрит, — продолжала тыкать в экран Лена. — Или ты нас ревнуешь? Не нужен он нам.

— Я буду на тебя смотреть, малая. Одевайся, — сказал я, находя в себе крупицы дерзости.

— Малая? — все три девушки хором повторили с издевкой и затем разразились хохотом.

Жанна, уже почти одетая, раздражённо фыркнула и отвернулась, чтобы поправить причёску у зеркала. И в этот момент Вика, поймав мой взгляд, демонстративно взяла свою грудь в обе руки и, держа сигарету в зубах, начала мелко трясти ею, приговаривая нараспев: «Смо-о-три, сиськи-и-и».

Я лишь покачал головой, изображая лёгкое презрение, но взгляд, предательский взгляд, убрать так и не смог. Это было выше моих сил. Комната наполнилась победным, провоцирующим смехом подруг. Жанна обернулась и бросила на них убийственный взгляд, но было уже поздно — сцену я успел запечатлеть в памяти во всех подробностях.

Ужин в столовой напоминал пребывание в центре цирковой арены под прицелом сотен глаз. Шёпот, приглушённые смешки, оценивающие взгляды — обсуждение нашей с Жанной «пары» только набирало обороты. Мы сидели напротив друг друга, поглощая еду в почти полном молчании, изредка обмениваясь краткими фразами или взглядами, оценивающими обстановку.

Мои друзья на своём столе периодически фыркали и бросали в нашу сторону взгляды, в которых читалась уже знакомая смесь зависти и одобрения. Но главным источником напряжения была Катя. Она сидела за своим столиком одна, и её ледяной, гневный взгляд буквально прожигал меня насквозь, периодически переключаясь на Жанну с немым укором. Казалось, она вот-вот лопнет от негодования.

И она лопнула. Резко отодвинув стул, она чётким, отточенным движением подошла к нашему столу и уселась рядом с Жанной, нарушив наше уединение.

— Могли бы и скрываться. Есть отдельно друг от друга, — фыркнула она, уставившись на нас с вызывающим видом.

— Зачем? — искренне удивился я.

— На вас все смотрят, — прошипела Катя, и её голова совершила короткое, нервное движение из стороны в сторону, точно игрушечная собачка на панели автомобиля.

— И что? На тебя тоже смотрят, когда ты командуешь. Тебе только болт-пистолет в руки дать и кричать «За Императора!».

— Чего⁈ — глаза Кати округлились от непонимания и возмущения.

— Забей. Я тебя с комиссаром сравнил, — отмахнулся я.

Жанна, не до конца понявшая сравнение, тем не менее, не смогла сдержать улыбки. Уголки её губ предательски поползли вверх.

— Завтра у нас занятия по определению магии, — перешла в атаку Катя, впиваясь в меня взглядом. — Не боишься опозориться?

— Опозориться? — я сделал удивлённое лицо. — Если бы у меня не было магии, меня бы не взяли в академию. Я в академии. Директриса счастлива. Я счастлив. Значит, что? Верно. Не лезь не в своё дело. И моя девушка, — я кивнул на Жанну, — запрещает мне общаться с другими девочками. Она у меня ревнивая.

Жанна стукнула меня по руке, но без особой злобы.

— Меня не приплетай, — сказала она, но затем перевела взгляд на Катю, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Да, Кать, ты что-то как-то много внимания уделяешь моему Роберту. Он тебе всё-таки нравится? Уступить?

От фразы «мой Роберт» у меня слегка закружилась голова.

— Что⁈ Нет! — возмутилась Катя, и на её идеальных щеках выступил румянец.

— Я Вам что, кофточка? — возмутился уже я, разводя руками. — Вы, конечно, можете подраться, а я выберу победительницу и подарю платочек…

Обе девушки уставились на меня с абсолютно идентичным выражением гневного недоумения. Я поспешно поднял ладони в жесте капитуляции.

— Шутка! Шутка. Я просто вещь. Насилуйте… кхм… носите по очереди.

Повисла напряжённая пауза, которую разорвал хохот Жанны. Она залилась счастливым, искренним смехом, откинув голову назад. Даже Катя не выдержала и фыркнула, стараясь сохранить строгое выражение лица, но тщетно — губы её дёргались. На несколько секунд мы стали просто тремя подростками, смеющимися над абсурдной ситуацией, а не игроками в сложной иерархии академии. Но момент быстро прошёл, и Катя, снова нахмурившись, отодвинула стул.

— Какой же ты невыносимый, фон Дарквуд, — бросила она, вставая, и удалилась, оставив нас за столом под ещё более усилившимся вниманием всей столовой.

— Как думаешь? — спросил я у Жанны, когда Катя скрылась из виду. — А теперь вся академия будет судачить, что у нас любовный треугольник?

— Только пусть попробуют, — фыркнула Жанна, но в её глазах читалось скорее азартное оживление, чем раздражение. — Пошли гулять. А то от этих взглядов уже аппетит пропал.

Она резко поднялась. Я последовал её примеру, бросив на тарелке недоеденный кусок пирога. И тогда Жанна сделала нечто, чего я совсем не ожидал: она демонстративно, почти с вызовом, взяла меня за руку. Её пальцы уверенно сцепились с моими, и она повела меня к выходу, буквально протащив через весь зал под аккомпанемент сотен заинтересованных взглядов.

Ну спектакль, так спектакль, — промелькнуло у меня в голове. Я выпрямил спину и постарался идти так, будто для меня это — самое обычное дело.

— Мрааазь, — прошипел тихо, но очень выразительно Громир, когда мы проходили мимо их стола.

— Мы тебя задушим ночью, фон Дарквуд, — спародировав ледяной тон Кати, сказал Зигги и тут же получил от неё смачный шлепок по затылку. Я лишь успел криво ухмыльнуться в ответ.

Мы вышли из шумной, наполненной запахом ехидны и сплетен столовой на вечернюю площадь. Воздух был прохладным и свежим, пахло мокрым камнем, скошенной травой и цветущими где-то вдали экзотическими растениями. Лёгкий ветерок, настоящий вечерний бриз, ласково трепал волосы и приятно охлаждал разгорячённые щёки. После душной атмосферы всеобщего обсуждения это было как глоток свободы.

Жанна не отпустила мою руку. Мы шли мимо залитых мягким светом магических фонарей фасадов, направляясь к дальнему концу площади, где в окружении скамеек били в ночное небо струи фонтанов. Сначала её рука в моей была прохладной и уверенной. Но с каждым шагом, по мере того как мы удалялись от посторонних глаз и оставались одни в наступающих сумерках, что-то менялось.

Я почувствовал, как её ладонь постепенно становится теплой. Сначала это было едва заметно, но вскоре я уже отчётливо ощущал лёгкую, липковатую влагу. Моя собственная ладонь ответила ей тем же. Мы шли молча, и это молчание было густым и звонким, наполненным тысячью невысказанных мыслей. Оба мы делали вид, что не замечаем этого крошечного, но такого красноречивого признака взаимного волнения — этих вспотевших ладоней, которые всё крепче сжимались друг с другом, словно пытаясь скрыть свою предательскую влажность.

Она не отпускала, и я не пытался высвободиться. Это было смешно, неловко и по-своему прекрасно. Мы были двумя самыми обсуждаемыми персонажами академии, которые боялись признаться даже самим себе, что от простого прикосновения рук у них предательски потеют ладони.

Мы подошли к фонтанам. Струи, подсвеченные изнутри мягким сиянием, взмывали в темнеющее небо и с тихим шелестом рассыпались на миллионы сверкающих капель. Воздух был напоен свежестью и прохладой.

Жанна наконец отпустила мою потную ладонь, и я невольно сжал пальцы, чувствуя, как по коже бегут мурашки от внезапной потери контакта. Она сделала несколько шагов вперёд, к самой кромке воды, и остановилась, уставившись на переливы света. Потом, с грацией кошки, наклонилась, опершись руками о холодный камень бортика, и выгнула спину. Чёрное платье обтянуло её формы, вырисовывая тот самый соблазнительный изгиб, который сводил с ума ещё в её комнате.

— Тут красиво и тихо, — сказала она, и её голос прозвучал приглушённо, почти задумчиво.

Я не мог оторвать взгляд от её позы.

— Да, не могу не согласиться, — выдохнул я, и мои слова прозвучали немного хрипло.

Она опустила руки в воду, заставив лунные блики заплясать на её запястьях. Медленно, почти чувственно, она стала водить ладонями по поверхности, создавая расходящиеся круги. Мне дико захотелось повторить эти же движения, но на совершенно иной, куда более совершенной поверхности. Я сглотнул комок в горле и, пересилив себя, встал рядом с ней, плечом к плечу.

— Я думала, ты будешь дольше смотреть, — раздался её голос, прерывая тишину.

— Что? — не понял я.

Жанна вытащила руки из воды и обернулась ко мне. Капли стекали с её пальцев, сверкая в свете фонарей. На её губах играла та самая хитрая, вызывающая ухмылка.

— А для кого я так встала⁈

В ответ я не смог сдержать широкой, наглой улыбки. Все сомнения, вся неловкость испарились в один миг. Я выпрямился во весь рост, и прежде чем она успела что-то сказать или отшатнуться, я притянул её к себе за талию.

И наши губы встретились.

Её губы были прохладными, сладкими от выпитого за ужином сока. Поначалу она застыла от неожиданности, но через секунду её тело отозвалось — мягко, податливо. Мои руки крепче сомкнулись на её талии, чувствуя под тонкой тканью платья тёплые, упругие мышцы. Её влажные от фонтана руки поднялись и обвили мои плечи, пальцы вцепились в ткань моей куртки.

Поцелуй из нежного стал жадным, требовательным. Я чувствовал, как теряю голову. Мои руки, будто живые существа с собственным разумом, начали медленно ползти вниз по её спине. Осторожно сначала, почти несмело, затем — наглее, увереннее, пока мои ладони не легли на ту самую округлость, что ещё минуту назад сводила меня с ума. Я сжал её, ощущая в пальцах пышную, упругую плоть.

Жанна не была против. Она лишь тихо прошептала что-то невнятное мне в губы и прижалась ко мне ещё сильнее. Мы продолжали целоваться, забыв обо всём на свете — об академии, о сплетнях, о Кате.

А внизу, в моих штанах, проснулось и заявило о себе всё, что только можно. Очень быстро и очень настойчиво. Боль была тупой, пульсирующей, требовательной. В голове будто звучал хор из миллионов голосов, выкрикивающих один и тот же императивный приказ: «Выпусти нас! Меня покажи! Меня покажи!».

Мы разомкнули объятия только чтобы перевести дух, и я, задыхаясь, упёрся лбом в её лоб. Мы стояли, тяжело дыша, и её глаза в темноте горели, как два серых угля.

— Мы, может, немного торопимся. Я не думала… — начала шептать, почти себе в нос, Жанна, её дыхание было прерывистым, а губы влажными от моих поцелуев.

Но я не дал ей договорить, не дал этим сомнениям испортить всё. Я снова поймал её губы своими, заглушив шепот властным, настойчивым поцелуем. В нём не было места ни для мыслей, ни для страха, ни для чего-то ещё, кроме нас двоих, этого фонтана и тёмного неба над головой.

Я потерял счёт времени. Нам было мало. Мы сходили с ума, целуясь так, словно завтра должен был наступить конец света. Мы задыхались, отрывались на секунду, чтобы судорожно глотнуть воздух, и снова бросались друг к другу, как будто боялись, что этот миг сейчас исчезнет.

В конце концов, я опустился на холодный каменный бортик фонтана. Жанна встала между моих ног, почти усевшись мне на колени, её руки обвили мою шею, мои — её талию. Мы слились в очередном поцелуе — страстном, безумном, лишённом всякого контроля.

И это было нашей ошибкой.

Неловкое движение, потеря равновесия — и мир перевернулся с ног на голову. С громким всплеском, подняв тучу брызг, мы рухнули в прохладную воду фонтана.

Даже падение не заставило нас разомкнуть объятия. Мы погрузились на двоих, облитые с головы до ног, и на секунду всё вокруг замолкло, кроме бульканья воды и бешеного стука собственного сердца. И только когда мы всплыли на поверхность, отплёвываясь и отдуваясь, мы наконец разъединились.

Мы выбрались на плитки, неуклюже, смешно, поддерживая друг друга. Вода ручьями стекала с нас. Её идеально уложенные волосы растрепались и липли к щекам и шее. Моя куртка тянула вниз мокрым грузом. Мы были до ниточки мокрыми, совершенно нелепыми и… безмерно счастливыми.

— Ну вот! Блин! — фыркнула Жанна, но это был счастливый, беззаботный смех, который скоро подхватил и я. Она тряхнула головой, разбрызгивая капли, как собачка.

— Боги решили нас остудить, — пошутил я, отжимая полы своей промокшей насквозь куртки. — А то мало ли что.

Мы стояли посреди площади, мокрые, смешные и прекрасные. Свет фонарей преломлялся в миллионах капель на нашей коже и одежде, делая нас похожими на двух существ, сошедших со дна этого ночного, сверкающего фонтана. И смех наш, громкий и заразительный, был лучшей точкой в этом вечере.

— Пошли ко мне, — сказала Жанна, всё ещё смеясь и выжимая воду из своих волос. — Просушим одежду.

— И я в трусах буду перед твоими подругами? — усмехнулся я, представляя эту нелепую картину.

— Трусы у тебя тоже мокрые, — парировала она с убийственной серьёзностью. — И подруги могут погулять в такую погоду.

Она снова схватила меня за мокрую руку и уверенно повела обратно к зданию академии. Её влажная ладонь была твёрдой и решительной.

— Да! Нечего дома сидеть! — с фальшивой бравадой согласился я, хотя в паху от сырости, тесноты и непрекращающегося возбуждения стало пульсировать ещё больнее и неудобнее.

Обратный путь был не менее унизителен, чем уход под всеобщие взгляды, но теперь по совершенно иной причине. Мы оставляли за собой мокрый след, с нас капало, и мы выглядели так, будто нас только что вытащили из реки. Ученики, попадавшиеся навстречу, реагировали по-разному: первокурсники заливались сдержанным хихиканьем, старшекурсники ухмылялись, оценивающе оглядывая Жанну в облеплявшем её мокром платье. Кто-то закатывал глаза, мол, «опять эти двое», а кто-то и вовсе делал вид, что не замечает двух промокших до кости идиотов.

Наконец мы ввалились в её комнату, такая же мокрая парочка, как и час назад.

И нас снова встретил спектакль.

Музыка — теперь ритмичная, нарочито молодежная и заводная, с битом, от которого дрожал воздух, — оглушила нас. И в центре комнаты, в одних трусиках, с растрёпанными волосами и счастливыми лицами, отплясывали Вика и Лена. Они не просто двигались, они исполняли какой-то заученный танец, явно подпевая хиту, который знали наизусть.

И слова были соответствующие:

— Теперь в твоих глазах я шлюха! И пууусть! Ухоооди, мальчик, ты не понимаееешь, что яяяя люблю анальчииик!

Было очевидно, что в оригинальной песне было куда более невинное слово, но девушки с упоением выкрикивали именно этот, похабный вариант, корча друг перед другом и перед невидимой публикой вызывающие рожи.

Их танец замер на полпути. Три пары глаз — две смущённых и одна разъярённая — встретились в воздухе.

— ОДЕНЬТЕСЬ! — рявкнула Жанна, с силой хлопнув дверью. Её терпение лопнуло. Она, не церемонясь, скинула с себя мокрое платье и швырнула его в угол, оставаясь в одном лифчике и трусиках, с которых струилась вода. Её лицо пылало от ярости и смущения.

В комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением граммофона и моим тяжёлым, смущённым дыханием. Я стоял на пороге. Коврик с надписью «Welcome» под мной начал постепенно намокать.

— А что это вы мокрые? — ехидно ухмыльнулась Вика, переводя взгляд с Жанны на меня и обратно. Её глаза блестели от неподдельного интереса.

— Вот это ты сквиртанула, подруга! — восхищённо протянула Лена, оценивающе оглядывая насквозь промокшую Жанну.

В ответ в её лицо тут же прилетела пуховая подушка, взятая Жанной с кровати.

— Шлюхи, собирайтесь и идите погулять. Нам надо просохнуть, — сквозь зубы процедила Жанна, вытирая лицо и волосы сухим концом полотенца.

Вика с Леной переглянулись, явно недовольные, но подчинились. С театральными вздохами они начали натягивать на себя футболки. Вика, делала это с преувеличенной медлительностью, снова принялась демонстративно играть с своей грудью, приподнимая и поправляя её, прежде чем натянуть ткань.

— Своему бывшему лучше покажи! — рявкнула Жанна и стеганула Вику по оголённой спине полотенцем.

— Ай-ай! — игриво засеменила Вика, но не унялась.

Лена, уже одетая в шорты, с самым презрительным выражением лица, какое только можно себе представить, прошла мимо меня, громко хлопнув дверью. Вика же задержалась. Она сделала вид, что ищет свои шорты, ковыряясь в груде одежды на стуле, и в этот момент поймала мой взгляд и сделала откровенно пошлый жест: её правая рука сложилась в подобие кольца, поднеслась ко рту, а щека при этом оттопырилась, изображая всем известный неприличный жест.

— ВИКА! — завопила Жанна, и в её голосе зазвенели стальные нотки.

— Всё, всё, всё, — нараспев, с притворным раскаянием проговорила Вика. Она стремительно пронеслась мимо меня, и на прощание её губы мокро и звонко чмокнули меня в щёку.

Дверь захлопнулась, и наконец в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и тихим шипением палочки.

— Потаскухи! — выдохнула Жанна, всё ещё гневаясь, и обернулась ко мне. — А ты чего встал⁈ Снимай штаны!

— Всё-всё, — поспешно согласился я. — Меня не надо об этом просить дважды.

Я начал стягивать с себя промокшие, тяжёлые штаны, чувствуя, как наконец-то освобождаются от тесной, мокрой ткани самые стеснённые части моего тела. Жанна, тем временем, схватила какое-то большое махровое полотенце и скрылась за дверью ванной, бросив на ходу:

— Вытирайся! Я на минуту!

— Чем? — спросил я в пустоту, озираясь по сторонам. — Разбросанным нижним бельём? Боги. Тут живут аристократки высшего общества, а комната — свинарник! Даже у нас с ребятами чище.

С этими мыслями я скинул с себя всю промокшую одежду и остался стоять посреди комнаты совершенно голый. Воздух показался прохладным на коже. В поисках спасения мой взгляд упал на единственное относительно сухое полотенце, висевшее на спинке стула. На нём был вышит мускулистый торс какого-то полуголого мужика с кубиками пресса, ухмыляющегося с самодовольным видом. Наверное, какой-нибудь крутой и популярный маг, — с отвращением подумал я, но выбора не было.

Я вытерся этим тщеславным полотенцем и прикрыл им свои интимные места, сделав подобие набедренной повязки. Я, в принципе, не стеснительный, и с телом всё в порядке, но… чтобы уж прям не выглядеть окончательным озабоченным голышом в комнате, где я был пока лишь гостем. Хотя, судя по всему, все обитательницы этой комнаты были хронически озабочены, и Жанна, скорее всего, не была исключением.

Проблема была в другом. Мой стояк, возбуждённый всем происходящим, отчаянно выпирал вперёд, и полотенце с идиотским мужиком предательски выгибалось над ним внушительным холмиком. Я попытался успокоить разбушевавшуюся плоть, думая о чём-то отвлечённом — о скучных лекциях, о злом взгляде Кати, о ледяном равнодушии Сигрид.

Но перед глазами, как навязчивая картинка, встали трясущиеся, идеальные сиськи Вики. Такие… хорошие. Совершенной формы, упругие, с тёмными сосками, ммм…

Так… Стало только хуже. Полотенце приподнялось ещё выше, яростно протестую против всех моих попыток самоконтроля. Я застонал и беспомощно опустился на край кровати, стараясь прикрыться складками ткани. Ждать возвращения Жанны в таком виде было чревато либо полным провалом, либо самым стремительным и неловким сексом в истории магической академии.

Мысль ударила с резкостью обуха по голове. Стоп. Если у нас и правда сейчас что-то будет… а предохраняться-то чем? Ебать! Я не подумал! — Паника, острая и беспощадная, накрыла с головой. — А может, у них есть⁈

Я, забыв обо всём на свете, начал лихорадочно рыскать по комнате. Полотенце с идиотским мужиком бесстыдно шлёпнулось на пол. Я, абсолютно голый, с торчащим во всей красе и совершенно не скрывающим своих намерений «инструментом», носился по комнате, отшвыривая в стороны валяющиеся на стульях и на полу одежду, подушки, книги. Где же тут, чёрт побери, могут храниться эти штуки⁈

И сука, как по закону подлости, дверь ванной скрипнула и открылась именно в тот момент, когда я, с самым серьёзным и озабоченным видом на свете, держал в руках ажурные кружевные трусики, безуспешно пытаясь понять, трусики это или просто ленточка.

Жанна вышла. Её тело было полностью укутано большим банным полотенцем, завёрнутым по самой грудью. Свежая, румяная, с влажными тёмными прядями, падающими на плечи, она выглядела невероятно сексуально. И смертельно серьёзной.

— Ты что делаешь? — её голос прозвучал ровно, без эмоций, но в нём чувствовалась сталь.

Мозг лихорадочно искал оправдание. Я решил, что лучшая защита — это нападение. Или откровенность.

— Если я скажу, что надеюсь на секс и ищу презервативы, потому что я — дебил об этом не подумал раньше, ты мне поверишь? — выпалил я, всё ещё сжимая в руке злополучные трусики.

Она медленно перевела взгляд с моего лица на трусики и обратно. На её губах дрогнула едва заметная улыбка.

— Да, я могу в это поверить, — наконец сказала она. — А зачем тебе трусики Лены? Там их точно нет. Или ты извращенец и хочешь использовать эту пародию на ткань как средство защиты⁈

Я засмеялся, нервно, и швырнул трусики куда-то в угол. И только потом, выпрямившись, осознал, в какой позе нахожусь. А главное — куда направлен мой полностью готовый к бою «ствол». Взгляд Жанны непроизвольно скользнул вниз. Она прикусила губу, и по её лицу пробежала тень какого-то сложного чувства — смеси интереса, насмешки и желания.

— Их нет? — спросил я, делая вид, что всё абсолютно нормально и так и было задумано.

— Есть, — коротко бросила она.

Она подошла ко мне вплотную. От неё пахло дорогим, цветочным гелем для душа и чистотой. Не глядя, она сунула руку под свой матрас, порылась там мгновение и достала небольшой яркий пакетик. Ловким движением она зубами оторвала уголок.

Я уставился на пачку. Она была кислотно-розового цвета. На ней было написано замысловатым шрифтом: MURMUREX. А чуть ниже, мелким курсивом, слоган: «Скажи детям: Бай-Бай!»

В голове пронеслась единственная мысль: «Какой-то ёбаный странный слоган…»

Утро встретило меня не только приятной усталостью в мышцах, но и церемонией, которую устроили мои дорогие друзья. Я только-только выбрался из-под одеяла, как Зигги, с самым серьёзным видом, каким только мог его изобразить, торжественно указал на свободное место посреди комнаты.

— Становись на колено, о, великий завоеватель женских сердец, — провозгласил он, размахивая пустой стеклянной бутылкой из-под какого-то подозрительного зелья, отдававшего мёдом и серой.

С усмешкой я подчинился, опустившись на одно колено. Рыжий Громир, давившийся от смеха, водрузил эту самую бутылку сначала на моё правое плечо, затем, с глухим стуком, переложил на левое.

Зигги, откашлявшись, начал речь, пародируя высокий аристократический стиль:

— Во имя Академии Маркатис, Великой Империи и… э-э-э… мягких подушек женского общежития, — он чуть не сбился, но тут же продолжил, — я, Магистр Сигизмунд Мудрый, нарекаю тебя, Роберт фон Дарквуд, из дома Обычных Баронов… — он сделал паузу для важности, — Сэром Робертом НЕ-девственником! Встань!

Я, еле сдерживая хохот, поднялся. Бутылка грохнулась на ковёр.

— И… — продолжил Зигги, снова поднимая палец, — ты изгоняешься из нашей комнаты! Ибо твоё новоприобретённое тлетворное влияние может смутить наши невинные, чистые умы!

— Чего? Да иди ты! — фыркнул я и заржал, глядя на их довольные рожи.

Громир, сраженный приступом хохота, повалился на кровать, бешено болтая ногами в воздухе, и едва не рухнул на пол, словно подкошенный бурей.

— Всё, хватит клоунады, — сквозь смех выдохнул он, сползая с постели и потягиваясь. — Идем на завтрак. А то проспим всё, и Катя нам устроит новую церемонию — посвящение в мертвецов.

Мы ещё немного пошутили, перебрасываясь тухлыми носками и остатками утреннего задора, прежде чем втроём вывалиться из комнаты в коридор — голодные, невыспавшиеся, но чертовски радостные. Я — понятное дело. А друзья — да ну их…

Я отправился в женское общежитие, в то время как мои товарищи, всё ещё похихикивая, двинули прямиком в столовую. На этот раз я вообще не обращал внимания на ухмылки и оценивающие взгляды старшекурсниц в коридорах. Я уже был здесь своим, во всяком случае, мне так казалось. Я без стука влетел в знакомую комнату.

Девочки были на пороге выхода. Вика, колдуя над последними штрихами макияжа перед зеркалом, словно творила волшебство. Лена же, застегивая туфли, хмурилась так, что казалось, она ненавидит весь этот мир. Мое появление они заметили мгновенно.

— Привет, — сказал я с самой беззаботной улыбкой, на какую был способен.

— Привет, — загадочно улыбнулась Вика, оценивающе проведя по мне взглядом.

— Утра, — буркнула Лена, даже не повернув головы. — Ты теперь вечно будешь сюда приходить⁈

Я проигнорировал её вопрос, прекрасно вспоминая, как она ночью чуть ли не пинками выпроваживала меня обратно в мужское крыло, ворча что-то про «нарушение режима».

— А где Жанна? — спросил я, озираясь по комнате. Её кровать была аккуратно заправлена.

— Она уже ушла на завтрак, — сообщила Вика, с любопытством наблюдая за моей реакцией.

— В смысле, уже ушла? — я не скрыл удивления. Мы вчера ни о чём таком не договаривались, но почему-то я был уверен, что сегодняшнее утро начнётся с совместного похода на завтрак.

— Ну, ей срочно надо там готовиться, тяжёлый день… — начала юлить Вика, переглядываясь с Леной. — Лена…

— Да, — сухо подтвердила Лена, наконец подняв на меня взгляд. — Всё, кыш-кыш. Разборки окончены, свободен.

— Ну что ты его прогоняешь? — с притворным укором сказала Вика и игриво подлетела ко мне, положив руку мне на грудь. — Хочешь, я с тобой пойду? А потом мы могли бы заглянуть кое-куда ещё… перед занятиями… — она подмигнула, и в её глазах читалось откровенное предложение.

— Ладно, спасибо. Я пошёл, — поспешно отрезал я, аккуратно убрав её руку.

Я вышел из комнаты, и дверь захлопнулась за мной, оставив меня одного в пустом коридоре. В голове застучала одна и та же навязчивая мысль: Не понял. Что-то случилось? Могла бы и вчера сказать, что у неё с утра дела.

Беспокойство, мелкое и противное, начало скрестись под сердцем. Вчера всё было так… идеально. Ну, почти. А сегодня — холодный душ из реальности. Она просто ушла, не оставив ни записки, ни сообщения. Я судорожно потянулся к карману, где лежал мой коммуникатор, но потом передумал. Нет, писать первым — выглядеть ещё более отчаянным.

Я направился в столовую, чувствуя, как беззаботное утреннее настроение куда-то улетучивается, сменяясь лёгким, но устойчивым чувством тревоги. Что-то здесь было не так.

— Ты куда-то спешишь? — раздался холодный, отточенный голос, как только я вышел из комнаты Жанны.

Я сначала даже не осознал, что вопрос обращён ко мне — моя голова была целиком занята мыслями о том, что же могло случиться за эти несколько часов разлуки.

— Игнорировать и дальше будешь⁈ — вновь прозвучал голос, на этот раз с ледяной ясностью, не терпящей возражений.

Я остановился как вкопанный и медленно, на сто восемьдесят градусов, развернулся.

Передо мной стояла Сигрид. В своей безупречной форме академии, каждый волосок на месте, руки скрещены на груди. Её холодный, пронзительный взгляд буквально сверлил меня, но в его глубине не было ни ненависти, ни злорадства — лишь абсолютная, леденящая пустота. Как будто я был не братом, а случайным пятном на безупречном фасаде её жизни.

— Мне было бы очень интересно узнать причину, почему ты со мной заговорила, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же холодно и отстранённо, как её. — Но у меня есть дела поважнее.

Я резко развернулся, чтобы уйти, и сделал всего один шаг. И тут же почувствовал, как подошва моих ботинок с противным чавкающим звуком прилипла к полу. Из ниоткуда на камне плитки расцвёл призрачный, синеватый иней, сковывая мою ногу ледяными оковами. Холодок, резкий и пронизывающий, пробежал по коже.

Стихийная магия. Лёд. Редкое и сложное ответвление водной стихии. Сигрид научилась управлять им ещё в детстве — эти воспоминания, чужие и острые, тут же всплыли в памяти. В то время как большинство молодых магов лишь показывали первые искорки или фонтанчики, её дар уже был отточенным оружием. В отличие от меня. Всегда в отличие от меня.

— Нападение на ученика… — начал я, с трудом отрывая ногу ото льда.

— Я лишь задержала тебя, — парировала она мгновенно, без единой нотки эмоций в голосе. — Тебе бы стоило проявить уважение к старшей, да ещё и учитывая твоё… положение. Не знаю, из-за какой жалости тебя сюда взяли, но если сегодня не выяснится твоя магия, то вылетишь с позором. Как чернь.

— Тебе самой не противно⁈

— Чего? — на её идеальном лице впервые промелькнуло лёгкое недоумение.

— Говорить тупую хрень с таким умным лицом, разжёвывая этот момент, будто я не знаю, — яростно выпалил я. — Мы не в каком-то дешёвом сериале. Если это всё, что ты хотела сказать за последние десять лет, то спасибо. Был рад пообщаться. Но у меня…

— Жанна? — её губы изогнулись в едва заметной, язвительной усмешке.

— Да, — ответил я с подчёркнутым спокойствием, хотя внутри всё закипало. — Только не говори, что ты её похитила, и теперь мне придётся сражаться с армией тьмы.

— Чего?

— Забей. Просто твоя речь напоминает злодейку из стандартного…

— Ты больше не приблизишься к ней. Ты понял? — её голос упал до опасного шёпота, а лёд у моих ног снова сжался.

— Пошла на хуй, — сказал я тихо и чётко.

Я с силой дёрнул ногой, лёд с треском поддался, и я, не оглядываясь, пошёл прочь, чувствуя на спине её ледяной, безжизненный взгляд. Он обжигал хуже любого пламени.

Я попытался сделать ещё один шаг, но под ногами у меня с лёгким шипением выросла идеально гладкая ледяная дорожка. Мои ноги поехали вперёд, я отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и с громким «бух!» приземлился на пол пятой точкой. Боль, острая и унизительная, пронзила копчик.

— Саб-Зиро в юбке, — выдохнул я, корчась от боли. — Чего привязалась?

— Я о тебе забочусь. Ты мой брат. Хоть и… — она произнесла это с таким глубоким, усталым вздохом, будто у меня была какая-то задержка в развитии или врождённая болезнь, о которой в приличном обществе принято молчать, а её забота и любовь были тяжким бременем, которое она вынуждена нести в тайне.

— Что тебе от меня надо? — процедил я, пытаясь подняться и поскользнулся вновь на ледяном катке.

— А разве не понятно? Ты куда полез⁈ Ума не хватает⁈ — её голос на мгновение сорвался, выдавая эмоции, которые она тут же подавила. — Магии нет. Титул от отца — барон. А ты демонстративно гуляешь за руку с Жанной целый день. Понимаешь хоть что-то?

— Разъясни, пожалуйста, — с вызовом сказал я, потирая ушибленное место.

— Жанна кто?

— Девушка.

— Брааат.

— Сестрааа.

— Бесишь, — сжала кулачки Сигрид, но её гнев казался показным. Она неожиданно подошла и опустилась на корточки рядом со мной, её идеальная юбка аккуратно легла на пол. — Она — графиня, дурачок. Барон с графиней? Смешно же. Ещё скажи, что не знаешь, кто её бывший?

— Ну, слышал. Да какая разница.

— Они помолвлены, — она легонько шлёпнула меня ладошкой по лбу, и этот жест был на удивление… сестринским. — Если они перестали встречаться, то это не значит, что им не суждено быть вместе. Отец Жанны этого не позволит. Более выгодную партию она найти не может. Ведь он тоже граф. А ты — барон. Лучше спокойно отступись, извинись и уйди. Вчера о вас знала вся академия. А сегодня уже знает влиятельная часть «добрых» семей. Это скандал! Если они узнают о поцелуе с тобой, то тебя уже могут казнить. Но они простят твою глупость. Ничего страшного, братик, — она с неожиданной нежностью погладила меня по щеке. Её прикосновение было ледяным, но в нём читалась искренняя тревога. — Благо, у вас до постели ещё не дошло. А то…

Я молча смотрел на Сигрид, внимательно слушал и пытался понять, откуда в ней взялась эта внезапная, почти материнская забота. Было в этом что-то неестественное и пугающее.

— Роберт… не говори мне, что за день ваших отношений… — в её голосе прозвучала мольба.

— Я молчу, — соврал я, глядя в пол.

— Роберт! — прошипела она, и её лицо исказилось от ужаса. Казалось, вот-вот сорвётся. — Ты… ты⁈ Да как⁈.. Боооги милостивые…

— Я поговорю с Жанной, и мы всё решим самостоятельно, — попытался я успокоить её, хотя сам понимал, насколько это звучало наивно.

— Аларик фон Хельсинг её повёл на разговор. Об этом вся женская общага знает. Он думает, что она его так провоцировала, била по ревности. Он ей там… с цветами… Говорят, всю ночь речь репетировал. А ты в это время… — она замолчала, смотря на меня с таким отчаянием, будто я уже был мёртв. — … ебааааал её.

Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, неприличным, леденящим душу приговором.

В словах Сигрид, как ни крути, была своя, уродливая, но железная логика. Это не мой мир, не мои понятия о справедливости. Здесь правят аристократия, магия и династические браки. И за то, что я, безродный выскочка в теле барона, посмел прикоснуться к помолвленной графине… Да, меня наверняка могут казнить. Не по-детски, не на словах — по-настоящему.

Я смотрел на сестру. Она злилась, её идеальное лицо искажала гримаса беспомощной ярости, а в глазах стояли слёзы. Настоящие, не наигранные.

— Я всем скажу, что ты идиот, и мы отправим тебя на каменоломню. Года три проживёшь, а потом умрёшь. Лучше так, чем… — её голос дрогнул.

— Лучше⁈ — я фыркнул, поднимаясь на ноги и отряхивая форму. Боль в копчике тут же напомнила о себе. — Ты угораешь⁈ Ну уж нет! Если умирать, то красиво. И Жанна — моя девушка. Хочу — целую, хочу — сплю с ней. А этот рогатый всё это время что делал⁈ В подушку плакал и ждал чего⁈ Пока не появится первокурсник⁈ Просрал он её!

Я аккуратно встал полностью, отряхнул штаны и, не глядя на сестру, пошёл по коридору к выходу. Гнев пылал во мне, выжигая остатки страха и благоразумия.

— Ты куда⁈ — её удивлённый голос донёсся сзади.

— Искать этого Хельсинга. Пусть лучше за вампирами охотится, а не за моей женщиной.

— Дурак, что ли⁈ — её крик был полон отчаяния. — Я тебя не знаю! Моей помощи не жди!

Я остановился, но не обернулся.

— За это время я свою семью так и не узнал. Ничего не произойдёт более худшего в моей жизни, коли родня отвернулась. Так что твой игнор над этой ситуацией не поменяет ровным счётом ничего.

Я почувствовал, как мои слова бьют в самую цель. За спиной воцарилась тишина, а затем донёсся сдавленный, горловой звук — Сигрид зарыдала. Но я не обернулся. Я двинулся дальше, на поиски этого козла. А Жанна… она тоже получит. Взяла и ушла молча с бывшим. Молодец, что уж там.

Гнев пылал во мне, застилая глаза красной пеленой. Я не заметил, как вылетел из общежития, снося на ходу пару первокурсниц. Во дворе я нарвался на группу старшекурсников.

— Эй, вы! Где Хельсинг? — бросил я, не сбавляя шага.

Те переглянулись, и один, рыжий детина, усмехнулся:

— Первокурсник хочет автограф? Видели его у фонтана. Только не обсикайся от страха, малявка!

Их хохот вызвал во мне новую волну ярости. Я почти побежал, сжимая кулаки.

И вот я увидел их.

Они стояли у того самого фонтана, где мы вчера кувыркались с Жанной. Аларик и Жанна. В идеальной форме академии. Он — не то, что я представлял. Я ждал увидеть брутального качка, гору мышц с лицом громилы. А передо мной стоял… слащавый парень. Подкачанный, да, но с ухоженным, почти девичьим лицом, аккуратно уложенными тёмными волосами и неестественно белыми зубами, которые сверкали в его натянутой улыбке. Он что-то говорил, распинался, жестикулировал.

А Жанна… Жанна стояла, опустив глаза, и в её руках был огромный, нелепый букет экзотических цветов. Она выглядела не смущённой, не радостной. Она выглядела… пойманной. Как школьница, которую отчитали за прогул.

И этот вид обжёг меня сильнее, чем любая магия.

Я подлетел к ним, не сбавляя шага. Жанна, увидев меня, замерла, её глаза расширились от ужаса и непонимания. Аларик же обернулся с той же натянутой, слащавой улыбкой. Его взгляд скользнул по моему гневному лицу, но выражение его лица не изменилось.

— Ааа. Знаю. Ты тот первокурсник. Я понимаю тебя, брат, — Аларик с отеческой снисходительностью положил руку мне на плечо. Его прикосновение было тяжёлым и властным. — Красивая девушка вскружила тебе голову и пообещала, что ты получишь титул графа. Женщины коварные. Не стоит злиться. Мир жесток. Я тебя позже найду и помогу оправиться от трагедии. Разбитое сердце — недооценённое всеми горе для мужчин. Но я помогу тебе.

Он говорил так убедительно, с такой искренней, напускной жалостью, что я на секунду смутился. А что, если он прав? Что, если я просто пешка в её игре?

— Ты, наверное, не понял меня, — прорычал я, с трудом сдерживая ярость.

— Что, брат⁈

— Фу. Какой же у тебя голос сладкий, — я скинул его руку с плеча, словно она была гадкой слизью. — Жанна, серьёзно⁈ Он⁈

Жанна лишь беспомощно подняла плечи, её взгляд метался между нами.

— Брат, ты что-то импульсивно себя ведёшь, — покачал головой Аларик, и в его глазах мелькнуло раздражение.

Я не сдержался. Кулак, сжатый изо всех сил, со всей дури врезался ему прямо в переносицу. Раздался глухой хруст. Аларик с нелепым, удивлённым хрипом рухнул на плитку, схватившись за лицо. Из его носа хлынула алая струйка крови. Он зафыркал, пытаясь остановить её, слёзы непроизвольно выступили на глазах, смешиваясь с кровью и слюной.

— Ты меня спросил? — закричал я, нависая над ним. — Чтобы пройтись, потанцевать с чьей-то женщиной? У аристократов принято просить разрешения! Ты меня не спрашивал! А это значит, что ты относишься к ней, как к даме лёгкого поведения!

— Роберт, прекрати! — закричала Жанна, бледнея. — Что ты делаешь⁈

Я на мгновение потупился, осознавая, что в этом мире всё надо обставлять по-другому. Гнев надо облекать в форму.

— Он оскорбил своим поведением меня и тебя, — сказал я уже более спокойно, но с непоколебимой уверенностью.

— Я никого… — промычал Аларик, пытаясь подняться.

— Молчи там! — рявкнул я. — Ты тоже хороша, — обернулся я к Жанне. — Взяла и ушла. А мне сказать⁈ Ты мне изменяешь?

— Я? — её глаза округлились от несправедливости. — Нет… я просто…

— Выглядит так, будто повелась на сладкого богатого графа. Домой!

— Чё происходит… — пробулькал Аларик, поднимаясь на ноги. Его лицо исказилось от гнева, кровь размазалась по щеке.

— Вот теперь хоть голос у тебя нормальный, — я ехидно усмехнулся. — Она моя. Усёк⁈ Граф? Пошёл на хуй! Нет никакой чести аристократа, если я возьму и отдам свою женщину! Думаешь, она к тебе хочет⁈ Нет! Её вынуждают обязательства!

— Роберт, ты… — начала Жанна и нервно оглянулась. Вокруг уже собралась толпа зевак, которых я до этого не замечал.

— Хочешь задавить меня титулом и сильной магией? Давай! Хоть на дуэль пойду! Но я не сдамся! — я выхватил дурацкий букет из рук Жанны и с силой впихнул его обратно в руки Аларику. — Просрал ты своё счастье. Не любит она эти цветы. И тебя не любит. Столько встречался и даже не знаешь этого.

— А какие она любит? — неожиданно спросил Аларик. Его гнев, казалось, начал утихать, уступая место какому-то странному любопытству.

А я ебу⁈ — пронеслось у меня в голове.

— Тебя этот момент волновать не должен.

— А ты дерзкий, — сказал Аларик, вытирая рукавом остатки крови. Она уже почти перестала идти. — Ты же знаешь, что я имею десятый круг? Мне хватит секунды, чтобы тебя превратить в пепел.

— Я уже горю от твоей магии величия. Но что-то ещё не превратился в пепел.

Прошла секунда. Вторая. И вдруг я оказался в железных объятиях Аларика. Он прижал меня к себе в дружеской, но невероятно сильной хватке. Мой нос уткнулся ему в подмышку, откуда разило потом и дорогим парфюмом. Его кулак принялся теребить мои волосы, словно я был непослушным щенком.

— Какой высокомерный барончик! — усмехнулся Аларик, и в его голосе снова появились эти слащавые нотки. — Понятно, что в тебе нашла Жанна.

— Отпусти меня! — прокряхтел я, пытаясь вырваться.

Аларик выпустил меня и сиял от восторга, словно только что получил лучшую игрушку. Цветы валялись у его ног. Жанна стояла в полном ступоре. Толпа замерла в ожидании продолжения.

Аларик посмотрел на меня оценивающе, а затем изрёк:

— Так и быть. Будешь моим вассалом.

— Не буду, — буркнул я.

— Ахаха! Пошли, занятия скоро, — усмехнулся Аларик и, обхватив моё плечо своей могучей лапой, буквально понёс меня в сторону академии, словно я был чихуахуа, которую он решил приручить.

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь нашими шагами. Мы уже отошли на добрую сотню метров, оставив Жанну одну у фонтана с разбросанными цветами и толпой зевак.

— Вы нормальные⁈ А⁈ — её крик, полный ярости, недоумения и обиды, донёсся до нас уже издалека.

Но Аларик лишь громче рассмеялся и потрепал меня по голове.

— Что ты творишь? Отпусти меня! — прорычал я, пытаясь вывернуться из его железной хватки. Но его рука на моём плече была как тиски.

— Не кипятись, брат! — Аларик лишь громче усмехнулся, продолжая тащить меня за собой, как трофей. — А ты нормально так мне врезал. Не думал, что аристократы прокачивают что-то ещё кроме магии. А с виду ты дохлик.

— А ты с виду мужеложец, — выпалил я, уже не думая о последствиях.

Но вместо гнева Аларик разразился таким громовым хохотом, что несколько студентов на пути шарахнулись в стороны.

— Ахахах! У меня словно младший брат появился! Со мной никто так не разговаривал!

— Потому что их рты заняты твоим чле… — я не успел договорить.

— Ахаха! — он снова захохотал, тряся меня за плечо. — Остановись, а то я сейчас заплачу! Ты слишком смешной!

Я был в полнейшем, абсолютном шоке. Я ожидал всего: магической дуэли, вызова на поединок, угроз расправой. Всё что угодно, только не… этого. Не этого дружеского, почти братского хватания за шиворот и идиотского смеха. Этот парень был абсолютно непредсказуем. Один момент — слащавый проповедник, следующий — избитый соперник, а теперь — какой-то весёлый громила, который тащит меня в неизвестном направлении и ведёт себя так, будто мы старые собутыльники.

И тут сзади донёсся запыхавшийся, полный негодования крик:

— Мальчики! Мальчики! Стойте!

Я обернулся. За нами с лицом алым от ярости и бега, неслась Жанна.

— Аларик! Роберт! Что это, в самом деле, такое⁈ Вы с ума сошли оба⁈

Аларик, не останавливаясь, лишь обернулся и широко ухмыльнулся:

— Всё в порядке, дорогая! Я просто знакомлюсь с нашим новым вассалом! Иди на занятия, не опоздай!

— Какой ещё вассал⁈ — её голос сорвался на визг. — Роберт, скажи ему! Объясни!

Но я мог только беспомощно пожать плечами, болтаясь в воздухе, как котёнок, которого несёт за шкирку большая собака. Эта ситуация вышла из-под контроля настолько быстро и нелепо, что у меня просто не осталось слов.

Аларик, словно не замечая ни её, ни моего замешательства, продолжил свой путь, насвистывая какую-то бравурную мелодию. Казалось, для него всё это было просто забавным утренним приключением.

Мы с остальными первокурсниками стояли в огромном, похожем на собор, зале с высокими сводами, по которым плыли призрачные световые узоры. Воздух гудел от сдержанного волнения и страха. Сегодня был тот самый день — определение нашей магии. Той самой силы, что определит наше место в этом мире.

— Он не пошёл на свои занятия, — прошептал Зигги, тыча локтем мне в бок и кивая в сторону угла зала.

— Я знаю, — сквозь зубы процедил я, стараясь не смотреть в ту сторону. Но периферией зрения я видел его. Аларик фон Хельсинг, граф и маг десятого круга, прислонился к колонне и сиял во всю свою белозубую улыбку, словно на дне рождения у любимого племянника. Он помахал мне рукой, когда поймал мой взгляд. Я поспешно отвернулся.

— Я так и не понял. А что произошло? — глухим шёпотом поинтересовался Громир, пугливо косясь на Аларика.

— Лучше не знать, — вздохнул я.

Рядом высилась, словно грозовая туча, Катя Волкова. Она стояла по стойке смирно, идеально прямая, но от неё исходило такое напряжение, что, казалось, воздух вокруг трещит. Она шипела и тяжело вздыхала, её ледяной взгляд был прикован ко мне. Она терпеть не могла нестандартные ситуации. А я, по её мнению, был великим демиургом всего нестандартного и хаотичного, ходячей катастрофой, которая вот-вот устроит очередной скандал.

Тишину в зале нарушил гулкий, размеренный шаг. К нам вышел преподаватель. Это был высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти с седыми висками и пронзительным, умным взглядом. Его лицо было испещрено тонкими шрамами — немыми свидетельствами прошлых битв. На нём была не просто мантия, а строгий, тёмно-синий камзол с нашивками, обозначавшими его ранг — Магистр Стихийного Анализа, Седьмой Круг Силы, Степень Искусности. Он представился глухим, бархатным голосом, который без усилий заполнил весь зал:

— Меня зовут Магистр Торрен. Для вас, первокурсников, сегодня наступает один из важнейших дней в жизни. День, когда иллюзии и детские мечты уступают место знанию. Вы подойдёте к Определителю, — он махнул рукой в сторону массивного кристаллического монолита, установленного в центре зала, который начал мерцать мягким внутренним светом, — и он раскроет полную природу вашего дара.

Его взгляд обвёл всех нас, заставляя замолчать даже самых неусидчивых.

— Многие из вас уже проявляли какие-то способности. Искру огня, струйку воды, намёк на иллюзию. Но это — лишь верхушка айсберга. Первоначальная, глубинная форма вашей магии может быть иной. Сильнее. Сложнее. Или, — его голос стал суше, — слабее и примитивнее, чем вы надеялись. Определитель покажет истину. Ту самую, с которой вам предстоит жить и сражаться до конца своих дней. Не бойтесь её. Примите. Ибо только приняв свою природу, вы сможете обрести над ней власть.

Зал замер. Даже Аларик в углу перестал ухмыляться и смотрел на монолит с деловым, оценивающим интересом. Моё сердце заколотилось где-то в горле. Сейчас всё решится. И я панически боялся, что монолит останется абсолютно пустым и безмолвным.

Началось долгое, мучительное ожидание своей очереди. Первой, как и полагалось старосте, вышла Катя Волкова. Она подошла к кристаллическому монолиту с идеально прямой спиной, подбородок гордо поднят. Её ладонь легла на прохладную поверхность без тени сомнения.

Определитель отозвался мгновенно. Изнутри по нему пробежала волна тепла, и кристалл вспыхнул ярким, чистым оранжевым огнём. Пламя внутри камня затанцевало и переливалось, отбрасывая на её строгое лицо тёплые, живые блики.

— Стихийная магия. Огонь. Четвёртый круг потенциала. Очень сильно, — прокомментировал Магистр Торрен, и в его голосе прозвучало редкое одобрение. — Исключительный контроль для Вашего возраста, Волкова.

Катя кивнула, стараясь скрыть довольную улыбку, и отошла, бросив на меня взгляд, полный торжествующего превосходства.

Один за другим подходили другие ученики. Зал наполнялся вспышками самых разных цветов: синие и бирюзовые волны воды, зелёные всполохи земли, серебристые вихри ветра. Определитель гудел и сиял, раскрывая потенциал каждого.

Я стоял и чувствовал, как подкашиваются ноги. Я представлял, как буду выглядеть полным идиотом, когда подойду, а кристалл останется мёртвым и тёмным. Насмешки, позор, немедленное изгнание…

Подошла очередь моих товарищей. Зигги, бледный как полотно, приложил дрожащую ладонь. Кристалл вспыхнул глубоким фиолетовым сиянием, и внутри него закрутились странные, геометрические узоры, напоминающие порталы.

— Пространственная магия! — объявил Магистр Торрен, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Редкий и ценный дар. Пятый круг потенциала. Поздравляю, юноша. Вас ждёт великое будущее.

Зигги отшатнулся, словно его ударили, и побрёл к нам с глазами, полными невероятного изумления.

Следом пошёл Громир. Он ткнул в кристалл лапой так, что тот, казалось, задрожал. Монолит ответил густым, тёплым коричневым свечением, и по его поверхности поползли трещинки, напоминающие корни деревьев.

— Стихийная магия. Земля. Третий круг. Солидная сила, — кивнул маг.

Рыжий довольно хмыкнул и вернулся на место, похлопав себя по животу.

И вот настал мой черёд. В зале повисла звенящая тишина, стало слышно, как кто-то сзади нервно вздыхает. Я сделал шаг вперёд, потом другой. Ноги были ватными. Я почувствовал на себе десятки взглядов: любопытных, насмешливых, сочувствующих. В углу Аларик перестал ухмыляться и смотрел на меня с внезапной серьёзностью.

Я приложил ладонь к гладкой поверхности. Камень был холодным и безжизненным.

Ничего.

Тишина тянулась секунду, другую. Я буквально чувствовал, как по спине ползут капли пота. Кто-то сдержанно хихикнул.

— Ну что, пустышка? — прошептал кто-то сзади.

Аларик в углу нахмурился и громко, на весь зал прошипел:

— Да что же это такое…

И в этот момент кристалл вспыхнул.

Но это был не огонь, не вода и не земля. Это был яркий, ядовито-розовый цвет. Он не просто светился — он пульсировал, как живой, наполняя пространство вокруг тёплым, странным сиянием, в котором танцевали золотые искорки.

— Это… что это значит? — сдавленно спросил я у профессора.

— Ты лесби, брат, — с искренним сочувствием вздохнул Громир.

Магистр Торрен подошёл ближе, его учёный интерес был явно возбуждён.

— Оу, — произнёс он, вглядываясь в пульсирующий розовый свет. — Интересно. Очень и очень интересно. У тебя, юноша, не стихийная магия. Это волевая магия. Или, как её ещё называют, эфирная.

— Это круто? — выдохнул я, не в силах оторвать взгляд от кристалла.

— «Круто» — не то слово, — профессор почти улыбнулся. — Это… уникально. Ты не управляешь стихиями. Ты влияешь на саму ткань реальности, на вероятность, на эмоции и волю других. Твоя сила зависит от твоих собственных эмоций, желаний, состояния духа. Это дар огромной силы, — его лицо стало серьёзным, — но и огромной опасности. В основном… для тебя самого. Неконтролируемая вспышка гнева или отчаяния может иметь непредсказуемые и ужасные последствия.

Я слушал, и у меня в голове всё складывалось в единую картину. Внезапная удача с поступлением. То, как я остановил «Горячее Яйцо». И… поведение Аларика.

Я медленно повернул голову и посмотрел на графа. Тот уже не хмурился. Он снова ухмылялся во весь рот и подмигивал мне.

А случайно его внезапное дружелюбие и эта дурацкая бравада не связаны с моей силой? — пронеслось у меня в голове. — С моим подсознательным желанием, чтобы он не превратил меня в пепел, а стал… ну, старшим братом?

От этой мысли стало одновременно страшно и дико смешно. Я обладал силой, которая могла менять реальность, но не контролировал её. И мои самые потаённые страхи и желания начинали сбываться самым причудливым образом.

Магистр Торрен положил руку мне на плечо.

— Поздравляю, фон Дарквуд. Добро пожаловать в самый малоизученный и самый опасный класс магии. Ваша учёба здесь обещает быть… непредсказуемой.

Я сидел в роскошном кабинете директрисы, уставившись на нее, а она — на меня. Воздух был густым от запаха старого пергамента, дорогого парфюма и чего-то ещё, сладковато-пряного, что исходило от самой мадам Вейн. Она полулежала в кресле, закинув ногу на ногу, и её длинный шелковый халат приоткрывался, открывая опасную долю идеальной кожи. Но сейчас мне было не до этого.

— Значит, мои предположения оказались верны, — на её губах играла загадочная, довольная улыбка. Она смотрела на меня так, будто я был редким, невероятно ценным экспонатом.

— Поэтому я не мог видеть свою магию в детстве? — спросил я, пытаясь хоть как-то систематизировать этот безумный день.

— Да. Ведь у неё нет физического проявления. Точнее, есть, но оно действует на события, на вероятности, на желания. И что самое интересное, — она наклонилась вперёд, и её сапфировые глаза сверкнули, — люди, подверженные твоему влиянию, никогда не поверят, что оказались очарованы тобой. Их собственная воля будет подстраивать реальность, находя всему логичные объяснения. Да и вряд ли ты сам сможешь это понять — где реальность, а где твой вымысел. Возможно, даже наш мир создан тобой. Но это уже спор для философов. А как они говорят, если мы к чему-то не придём во время дискуссии, то зачем об этом говорить?

Я почувствовал, как у меня начинает плавиться мозг. Это было похоже на лекцию сумасшедшего профессора на тему «Всё есть сон».

— А что делать тогда мне? Как будут проходить мои занятия? Какой у меня рост? Потенциал? — посыпались вопросы.

— Наша академия — самая элитная, — начала она, разглядывая свой идеальный маникюр. — Но даже этот факт не рассчитан на твои… способности. Ты будешь посещать занятия, схожие с твоей природой — ментальное влияние, иллюзии, теорию вероятностей. Но развить и понять её… Здесь тебе придётся самому. Потому что понять непонятное не под силу не обладающим.

— Вы меня запутали, — честно признался я.

— Твоя сила и есть путаница, милый. Так что ответственность вся на тебе, — она снова улыбнулась, и в её улыбке было что-то дьявольское. — Уж постарайся нас не убить. Случайно.

— Спасибо, — истерично ухмыльнулся я. — Так мне… что? Идти?

— Ты свободен. У тебя сегодня выходной. А завтра Волкова объявит тебе твоё расписание. А, кстати, — она будто только что вспомнила. — У тебя же нет денег? Могу предложить тебе работу. В отличие от других учеников, свободное время у тебя теперь будет.

— Уборщик территорий? Что-то в этом духе? — с надеждой спросил я.

— Нет, — она поморщилась, будто я предложил ей дохлую крысу. — Ты же аристократ. Пусть и без гроша за душой. Ты будешь приручать кровожадных монстров в нашем питомнике. Для опытов. Иногда они сбегают. Их нужно возвращать. Целыми. Или, по крайней мере, большей частью.

Я почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Можно, я лучше толчки помою? Во всех корпусах. Без выходных.

— Нет.

Я тяжко вздохнул, потирая переносицу.

— Ну… ну бля…

— Не ругайтесь матом в моей академии, Дарквуд! — её голос прозвучал резко и властно, но в глазах читалось веселье. — Монстры и прогулки в соседнем городе — или отказываться от свиданий, потому что ты нищий. Выбирай. А теперь проваливай. У меня есть дела поважнее, чем выслушивать нытьё юного бога, не знающего, куда пристроить свои пальцы. Мне бы хоть один кто-нибудь пристроил…

Мне ничего не оставалось, как поклониться и выйти из кабинета, чувствуя себя абсолютно разбитым. Кровожадные монстры. Волевая магия, которая может случайно уничтожить мир. И директриса, которая, кажется, знала обо всём этом с самого начала.

Я сидел в столовой, уставившись в тарелку с каким-то подозрительным рагу, которое, казалось, смотрело на меня с большим интересом, чем я на него. События дня — определение магии, кабинет директрисы, новость о будущей «работе» — навалились на меня тяжёлым, нереальным грузом. А день-то только до половины дошёл.

— Не кисни, брат! — оглушительно хлопнул меня по спине Аларик, едва не отправив моё лицо прямиком в рагу. — Скоро будет моя свадьба, и мы потусим от души! Я тебя в свой список внесу!

Я медленно поднял на него взгляд, чувствуя, как у меня дергается глаз.

— Я, на минуточку, встречаюсь с Жанной. Как до тебя это не доходит?

— Как скажешь, брат, — невозмутимо ответил Аларик, отламывая кусок хлеба и засовывая его в рот.

Напротив сидели Громир и Зигги. Они не ели. Они с открытыми ртами и благоговейным блеском в глазах смотрели на Аларика, словно на явившегося им божества. И ведь он и правда был ходячей легендой. Красавчик. Лучший спортсмен. Добившийся высших результатов в магии, переплюнув даже некоторых профессоров. Идеальный боец. ЛЕГЕНДА. И теперь эта легенда сидела с нами, первогодками, и уплетала рагу.

— А почему ты, собственно, сидишь с нами? С первоками? — спросил я, без интереса ковыряя вилкой в тарелке.

— Потому что ты мой вассал, брат, — как о чём-то само собой разумеющемся, заявил Аларик.

— По твоей же феодальной логике, это я должен сидеть с тобой, среди твоих знатных друзей, — устало заметил я. — И я не твой вассал.

— Это всё из-за того, что я популярен, брат, — снисходительно объяснил он. — Ты стесняешься, что будешь в моей тени, брат. Но поверь, всё будет хорошо, брат. Я о тебе позабочусь, и ты никогда не будешь страдать от нехватки внимания, брат.

Я отложил вилку.

— Кажется, я начинаю понимать первую причину, почему ты расстался с Жанной.

— Какая, брат? — искренне удивился он.

— Действительно… какая… брат, — с издевкой произнёс я.

— Верно, брат! — Аларик снова хлопнул меня по спине. — Мы брат и брат!

Я схватился руками за голову, чувствуя, как реальность окончательно уплывает из-под ног. А мои два «верных» товарища, Громир и Зигги, лишь довольно кивали, их мозги, похоже, уже полностью переварили новую иерархию. Они уже видели себя моими вассалами. Хотя, по итогам теста, их потенциал и статус были объективно выше моего.

Вассал моего вассала — не мой вассал, — пыталась достучаться до меня какая-то забитая знаниями из книжек часть мозга.

Но брат моего брата — мой брат! — ликующим рёвом перебивал её Аларик в моей голове.

УБЕЙТЕ МЕНЯ КТО-НИБУДЬ! — пронеслось у меня в голове единственной ясной мыслью, пока я наблюдал, как легенда академии с аппетитом уплетает студенческое рагу и называет меня братом, а мои друзья мечтают стать моими слугами.

Комната Кати Волковой была точным отражением её внешности — безупречным, холодным и пугающе стерильным. Ни намёка на лишний предмет, ни пылинки на полированной поверхности темного дерева письменного стола. Книги на полках стояли ровными шеренгами, отсортированные не то по цвету корешков, не то по степени смертельной опасности описанных в них заклинаний. Пахло не девичьими духами, а воском для мебели, старой бумагой и лёгкой озоной после магии — словно в кабинете утомлённого жизнью архивариуса, а не в жилище восемнадцатилетней девушки.

На стене над кроватью, застеленной идеально гладким покрывалом без единой складки, висел единственный личный предмет — герб рода Волковых: серебряный волк на чёрном поле, с оскалом и в стальных доспехах. Он смотрел на всю комнату пустыми глазницами, и кажется, на её хозяйку тоже.

Сама хозяйка сейчас сидела на краю этой идеальной кровати, но её поза была вопиюще неидеальной. Спина, всегда такая прямая, сейчас сгорбилась. Плечи подрагивали. А в тишине комнаты, нарушаемой лишь мерным тиканьем настольных часов в виде маятника, слышались тихие, прерывистые всхлипы.

Катя плакала. Не картинно, не для вида, а так, как плачут, когда уверены, что никто не видит. Яростно, по-детски беспомощно, стискивая кулаки так, что костяшки белели. Слезы катились по её идеальным скулам и капали на безупречно отглаженную форму, оставляя на тёмной ткани тёмные же, безнадёжные пятна.

Она пыталась сдержаться, проворчала сквозь зубы что-то вроде «дура, прекрати немедленно», но это не помогало. Истерика, долго копившаяся за маской перфекционизма, за постоянным давлением семьи, за необходимостью всегда быть сильной и первой, наконец прорвалась наружу. Из-за этого идиота Дарквуда, из-за его тупых шуток, из-за его наглой ухмылки, из-за того, что он видел её не такой, какой она должна быть — а такой, какая она есть. Слабой. Спутанной. Униженной.

Она уткнулась лицом в ладони, и её спину снова затрясло от беззвучных, удушающих рыданий. Герб Волковых на стене молча наблюдал за этим крахом, и его серебряный оскал казался теперь не гордым, а злорадным.

(ЦЕНЗУРА! МНОГО МАТА! ДЕВОЧКИ ТАК НЕ ДОЛЖНЫ РУГАТЬСЯ! ОСОБЕННО В АКАДЕМИИ!)

Мы с Алариком рванули оттуда, как ошпаренные, оставив за спиной эпицентр женского цунами. Аларик, не переводя дух, тут же начал втирать мне дичь про своего младшего брата. Я кивал, мычал что-то невразумительное и потирал ушибленные яйца, которые всё ещё напоминали о себе тупой, сочной болью.

Всё это было слишком. Слишком много Аларика. Слишком много безумия на один квадратный метр. Я отбрехался от него под предлогом острой необходимости проверить, не прорвало ли у меня там чего, и побрёл в свою берлогу.

Комната была пуста и блаженно тиха. Громир и Зигги, видимо, всё ещё оттачивали свои навыки где-то на полях, полигонах или в иных мирах. Я рухнул на кровать лицом в подушку и застонал. Не от физической боли, а от осознания всей той пиздецовой арифметики, что обрушилась на мою бедную голову.

Я нравлюсь Кате. Кате Волковой. Белобрысой, идеальной, вечно орущей мегере с фигурой богини и характером голодного ротвейлера.

Мозг отчаянно пытался протестовать. «Не может быть! Она же тебя ненавидит! Она с первого дня только и делает, что орет, строит козни и смотрит на тебя, как на говно на подошве!»

Но факты, блять, — упрямая штука. Этот её дикий, ревнивый взгляд в столовой. Эта истерика в раздевалке, которая сейчас выглядела уже не просто злостью, а самой что ни на есть классической бурей гормонов и обидой «почему он с ней, а не со мной?». Да та же Лена с её похабными хештегами, которая, видимо, знала о чувствах Кати больше всех.

Так зачем, сука, надо было устраивать все эти концерты? Почему нельзя было просто подойти в тот самый первый день и сказать: «Слушай, Дарквуд, ты, конечно, мудак редкостный, но я, блять, вся изошлась, пока на тебя смотрела. Давай как-нибудь»?

Ответ пришёл сам собой, тяжёлый и очевидный: Жанна.

Жанна, которая появилась как греческая богиня из пара душа, с обнажённой задницей и дерзкой ухмылкой. Жанна, которая опередила, перехватила инициативу, посмотрела на Катю как на младшую сестрёнку и заявила: «Спасибо, я это съем».

А я, идиот, повелся. На её красоту, на её статус, на эту опасную игру. Вчера всё и правда было просто: красивая старшекурсница, страстный поцелуй у фонтана, безумная ночь. Я был героем, покорителем женских сердец, этаким Джеймсом Бондом академии Маркатис.

А сегодня? Сегодня я обнаружил себя в центре ебанутого любовного квадрата. Четыре угла, блять!

Угол первый: Я. С моим внезапно открывшимся даром портить всё, к чему прикасаюсь.

Угол второй: Жанна. Которая, возможно, просто использовала меня, чтобы досадить бывшему, а теперь и сама не рада, что вляпалась.

Угол третий: Катя. Которая, оказывается, изводила меня потому, что хотела, чтоб я на неё хоть как-то среагировал. Классика жанра, блять. Детский сад, ебаный в рот.

И угол четвёртый: Аларик. Который из лютого врага внезапно превратился в моего назойливого братана и теперь таскается за мной по пятам, предлагая вместе «пойти потренировать братишку».

Я снова застонал, уже громче. Это не любовный треугольник. Это какая-то хуевоматическая фигура посильнее, с блэкджеком, шлюхами и абсолютной потерей ориентации в пространстве.

Что делать? Идти к Жанне и выяснять, что она ко мне вообще испытывает, кроме желания позлить Катю и Аларика? Или пойти к Кате и спросить: «Слушай, а если бы я тебя тогда в душевой по жопе полотенцем шлёпнул, или, не знаю, цветов подарил, мы бы уже встречались?»

От одной этой мысли мне стало плохо. Обе варианции вели прямиком в ад. А учитывая, что одна — графиня, а вторая, судя по гербу, тоже не из простых, этот ад был бы ещё и с магическим уклоном на усиление.

Я повернулся на спину и уставился в потолок, где приклеенная кем-то из прошлых жильцов светящаяся звезда уже давно потускнела и отклеилась с одного края.

«Ну что, Роберт фон Дарквуд, — мысленно спросил я себя. — И как ты, блять, выкрутишься на этот раз?»

Ответа не было. Была только тишина комнаты и нарастающее желание найти Громира, отобрать у него его запретное виски и напиться до состояния, когда все эти квадраты покажутся ровными, прекрасными линиями…

Товарищи ввалились в комнату, будто их волоком тащили с поля боя. Рыжий Громир лишь бессвязно промычал что-то вроде «магия… силы… нету…» и рухнул на койку лицом в подушку, издав стон, полный мистических страданий и физической усталости. Зигги, не говоря ни слова, просто повалился рядом, сняв очки и закинув руку на лоб с такой драматичностью, будто только что проиграл войну. Вытащить из них что-то внятное было невозможно. Они уснули почти мгновенно, словно два могучих, но обесточенных боевых голема.

На ужин я отправился один. Зал столовой был непривычно пуст и тих. Видимо, первокурсники всего потока были выжаты сегодня досуха. Никого, кроме…

Мой взгляд скользнул по залу. И зацепился. Катя сидела одна за своим столиком, ковыряя вилкой в тарелке. И смотрела на меня. Но это был уже не тот ледяной, уничтожающий взгляд, что был раньше. В нём читалась усталость, какая-то отрешённость и что-то ещё, чего я не мог понять.

А через несколько столов сидела Жанна. С Леной и Викой. Она не просто смотрела в мою сторону. Она буквально бурила меня холодным, тяжёлым, обиженным взглядом, в котором читалось всё: и сцена в раздевалке, и моё бегство, и немой вопрос. Рядом, к моему облегчению, не было Аларика. Он ораторствовал со своими приятелями, жестикулируя и рисуя в воздухе планы на великое будущее за стенами академии.

И вот, в этой напряжённой тишине, Катя внезапно поднялась. Взяла свою тарелку. И, не глядя ни на кого, подошла к моему столику и молча опустилась на стул напротив. Она не сказала ни слова, просто уставилась на свой стейк, словно ища в нём ответы на все вопросы вселенной.

Неловкость висела между нами плотным, съедобным туманом.

— Приятного аппетита, — буркнул я, просто чтобы разрядить обстановку.

Катя вздрогнула, будто я её уколол. Она подняла на меня глаза, быстро пробормотала «спасибо» и снова уткнулась в еду, краснея.

— А мне? — спросил я.

Она молча положила вилкой отрезанный только что кусочек своего стейка ко мне в тарелку.

— Я так-то рассчитывал на: «и тебе, Роберт, приятного аппетита».

Она покраснела ещё сильнее, и её уши стали цвета спелого граната.

— И… и тебе приятного аппетита, — пробормотала она, почти неслышно.

«Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет», — промелькнуло у меня в голове. Прежняя, яростная Волкова, готовая разнести меня на атомы, куда-то испарилась, оставив на своём месте эту застенчивую, растерянную девушку.

— Слушай, Катюш… — начал я, откладывая вилку. — Извини. Я правда не хотел, чтобы ты из-за меня поругалась с подругой. И вся та ситуация… она была ужасной. Давай просто сделаем вид, что ничего не было.

Она подняла на меня глаза. В её красивых, обычно таких строгих глазах, стояли слёзы.

— Ничего не было? — прошептала она, и голос её дрогнул.

«Да что же такое творится?» — завопил внутри меня кто-то в панике.

— Кать… Ты чего?

— Всё хорошо, — она резко смахнула предательскую слезинку и снова опустила голову, чуть ли не ныряя в тарелку. — Я… я книжку читала, — робко начала она, обращаясь явно к стейку, а не ко мне. — Про твою способность. Я смогла немного разобраться. Информации правда мало. Но, если хочешь… я после ужина… расскажу…

Предложение было более чем заманчивым. И исходило от того, кто, казалось, знает ответы на всё. Но я уже мысленно дал слово Жанне. Объясниться. Выяснить. Прервать это невыносимое напряжение.

— Я планировал встретиться с Жанной. Но…

Я не успел договорить. Её лицо снова стало гладким и отстранённым, маска надёжно легла на место.

— Всё хорошо. С Жанной значит… Ладно…

Она резко встала, взяла свою почти нетронутую тарелку и, не глядя на меня, быстро пошла к выходу из столовой, оставив меня наедине с холоднеющим ужином, ледяным взглядом Жанны и громоздким чувством вины, которое обрушилось на меня со всей своей несправедливой тяжестью.

Я не стал доедать свой ужин. На тарелке лежал тот самый кусочек стейка, который Катя молча переложила ко мне. Он лежал там, как немой укор, как символ всей сегодняшней нелепости, и безнадёжно мозолил глаза. В конце концов, я отодвинул тарелку и вышел из столовой, оставив полупустой зал и тяжёлый взгляд Жанны за спиной.

Я пристроился у колонны в коридоре, решив дождаться, когда она выйдет. К моему удивлению, это произошло почти сразу. Дверь распахнулась, и появилась она — высокая, статная, с лицом, на котором бушевала буря. А за ней, словно две тени, следовали её неизменные спутницы — Лена и Вика.

Лена, проходя мимо, лишь презрительно фыркнула, бросив на меня взгляд, полный ядовитого веселья. Вика, наоборот, игриво подмигнула:

— Привет, красавчик.

И они удалились, оставив нас с Жанной наедине в пустынном коридоре.

Она остановилась напротив, скрестив руки на груди. Этот жест кричал о защите, о закрытости, о готовности к бою.

— Нам надо поговорить, — заявил я, ломая тягостное молчание.

— Думаешь? — её голос был холодным и колким.

— Уверен. Пошли.

Мы пошли. Не зная куда, без цели. Просто двигались вперёд по пустынным вечерним коридорам Академии, где наши шаги отдавались гулким эхом. Давление невысказанного висело между нами плотной пеленой.

— День сегодня… конечно… мдаа… — начал я, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом разговоре.

— Да. Лишился девственности и сразу побежал к другой, — парировала она, и в её голосе звенела затаённая обида.

Я вздохнул. Пора было переходить в контратаку.

— Так. Начнём с того, что это абсурдное недоразумение. И прежде чем наезжать на меня, вспомни утро. Всё, что было.

— Как ты ударил моего жениха? Вся академия помнит, — фыркнула она, отводя взгляд.

Слово «жених» повисло в воздухе тяжёлым, удушающим грузом. Всё сразу стало на свои места. Я резко ускорил шаг.

— Жениха? А… Ну тогда дальше я не вижу смысла говорить.

— Стой! — её рука вцепилась мне в запястье с такой силой, что стало больно. — Что ты сразу бежать⁈

— Не бежать, а идти. Разговор окончен. Ты сама всё расставила по полочкам. Какой смысл что-то обсуждать?

— Да, блин, ты не так понял! — в её голосе впервые прорвалось отчаяние.

— А как я должен был понять это? — я остановился и развернулся к ней.

— Мы с ним расстались. Он просто решил вернуть меня. Вот и всё.

— А я был этим инструментом? Ты этого добивалась? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.

Она запнулась. Смотрела на меня, ища слова, и в её глазах читалась паника.

— Нет… возможно… да… но… — она начала лепетать, запутавшись окончательно.

Всё стало ясно. Горькая, железная ясность.

— Зашибись. Молодец, девочка. Я умываю руки.

Я снова повернулся, чтобы уйти, но она внезапно обняла меня сзади, прижалась щекой к спине, прижала так сильно, словно боялась, что я растворюсь в воздухе.

— Да куда ты⁈ — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мою куртку. — Я… всё сложно. Ты мне нравишься. Я… мы же ночью вместе. Разве нет? Тебе не понравилось?

Это было низко. Удар ниже пояса.

— О чём ты говоришь? Понравилось, не понравилось… Ты хотела, чтобы твой бывший тебя приревновал. Вот и всё. Поздравляю. У тебя всё вышло. Он вон счастливый, о свадьбе говорит, все уши мне уже прожужжал.

Она отпрянула, как от ожога. Её лицо исказилось от гнева и боли.

— Ты дурак⁈ Ты думаешь, я шлюха⁈ Что с тобой переспала потому что… Да пошёл ты!

— Сама иди. Давай уже договаривай, — я устало провёл рукой по лицу. Эта карусель начинала меня изматывать.

— Сам сказал, что разговор окончен! — она гаркнула так, что эхо прокатилось по коридору. Её глаза блестели от невыплаканных слёз ярости. — Иди еби Катеньку свою! Как собаки в раздевалке трахайтесь! А можете хоть в столовой у всех на виду!

— Ты думай, о чём говоришь! — моё терпение тоже начало лопаться.

— Что⁈ — она сделала шаг вперёд, её лицо было совсем близко. — Стыдно будет от того, что кончишь быстро? Как вчера⁈ Мне не понравилось! Ни капельки! Понял⁈ Пойду сейчас и Аларику дам!

Вот оно. Самое больное, что она могла придумать. Удар наотмашь, призванный ранить, унизить, заставить страдать. Но вместо гнева меня вдруг охватила странная, почти отстранённая ясность. Я усмехнулся, глядя на её разгорячённое, прекрасное и такое жестокое в своей обиде лицо.

Будь мне реально восемнадцать, — промелькнула у меня трезвая мысль, — я бы вспыхнул, обиделся, наговорил бы гадостей и послал её куда подальше. Но я видел её истерику насквозь. Это не правда. Это не её истинные чувства. Она просто хочет вывести меня, сделать мне так же больно, как больно сейчас ей. И для этого бьёт в самые уязвимые места, говорит самое обидное, что только может придумать.

— Всё сказала? — спросил я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно на фоне её бури.

— Всё! — гаркнула Жанна, и её грудь высоко и резко вздымалась от учащённого дыхания. Глаза горели, щёки пылали ярким румянцем. Мой взгляд непроизвольно скользнул вниз, на этот знакомый изгиб, и в памяти на мгновение вспыхнуло совсем другое её изображение — обнажённая, страстная, улыбающаяся в полумраке её комнаты. Я едва заметно улыбнулся про себя этому контрасту.

— Пошли гулять, — так же спокойно предложил я. — Остудим мозги. Подышим воздухом.

Она смерила меня подозрительным взглядом, будто ожидая подвоха, но кивнула, чуть сжав губы.

— Пошли, — буркнула она и демонстративно сложила руки на груди, словно возводя неприступную крепость. Ясно давая понять, что брать её за руку не стоит даже и пытаться.

«Вот что мне с тобой делать, истеричка, блин?» — пронеслось у меня в голове.

Мы вышли на главную площадь Академии. Ночной воздух был прохладен и свеж, он обжигал щёки, резко контрастируя с душным напряжением коридоров. Фонари, подвешенные в воздухе магическим образом, отбрасывали на камни мостовой длинные, таинственные тени. Было тихо и пустынно.

Мы прошли так несколько метров в полном молчании, и лишь наши шаги нарушали царящий покой.

— Мне холодно, — недовольно пробубнила Жанна, не глядя на меня, и чуть пожала плечами.

Я автоматически начал снимать свою куртку.

— Не надо, — резко остановила она меня. — Сам замёрзнешь.

Она сама остановилась, будто что-то вспомнив, и повернулась ко мне. Её черты немного смягчились.

— В Академии есть сад. Закрытый. Там… иногда сидят. Но сегодня там никого не должно быть.

— Парочки сидят? — не удержался я от колкости.

— Ты идёшь или нет⁈ — сердито нахмурилась она, и в её глазах снова мелькнули знакомые огоньки.

— Пошли, — сдался я.

Мы развернулись и пошли в сторону сада. Путь занял не больше пяти минут, которые мы проделали в гробовом молчании. Она шла чуть впереди, я — следом, наблюдая, как её волосы колышутся в такт шагам.

Сад оказался небольшим, ухоженным и по-настоящему волшебным даже ночью. Он был окружён высокой живой изгородью, в которой то там, то здесь мерцали крошечные, словно светлячки, магические огоньки. Воздух был густым и сладким от аромата ночных цветов, которые распускались именно в это время, источая тонкий, пьянящий запах. В центре бил маленький фонтанчик, а вокруг стояли аккуратные скамейки из тёмного, отполированного дерева.

Жанна, не говоря ни слова, направилась к одной из них, самой дальней, почти скрытой в тени раскидистого дерева с серебристыми листьями. Она села, сгорбившись, и уставилась на один из ближайших цветков — большой, бархатистый, с лепестками цвета лунного света. Она смотрела на него так сосредоточенно, словно в его глубине было записано решение всех её проблем.

Я встал перед ней, заслонив собой лунный цветок.

— Я бы хотел, чтобы этого дня не было, — начал я, и голос мой звучал устало и искренне. — Мы пришли бы сюда просто. Целовались. А потом я бы тебя раздел и…

Жанна недовольно подняла на меня взгляд, в котором читался немой укор.

— Так что⁈ Что произошло вчера? — спросил я, не давая ей отвернуться.

— Ничего, — буркнула она, отводя глаза.

— Я жду…

— У меня появились чувства! — выпалила она неохотно, сжав кулаки. — Ну… ты прикольный, блин… Что ты от меня хочешь⁈

— Спасибо за высокую оценку, — я не смог сдержать саркастичной улыбки. — Но хотелось бы конкретики. Тут, на минуточку, я рискую своей жизнью, а не ты.

— Только из-за этого⁈ Страшно стало⁈ — она сузила глаза, и в них снова вспыхнул огонь.

— Боги! Ты неисправима… Нет… Я, конечно, всё понимаю… Но меня уже это начинает заебывать.

Жанна молча слушала, её губы плотно сжались.

— Я пытаюсь разобраться в ситуации. А ты делаешь всё, чтобы тебя послали. Мне это, часом, надоело.

— Так если надоело, иди к своей Кати!

— Что ты заладила⁈ Катя, да Катя! — моё терпение лопнуло.

— Да потому что я знаю, что ты ей нравишься! — выкрикнула Жанна, вскакивая с лавочки. — И знаю, что она специально на тебя села! Можешь сказки мне не рассказывать!

— Так СЕЛА она, а не я на неё! И не я тут устраиваю концерт! Ревнует она. А сама побежала… Бля. Всё. Это невозможно… Пошли…

— Куда? — удивилась Жанна, сбитая с толку моей резкостью.

— Последний раз провожу тебя до твоей комнаты. А потом разойдёмся, как в море корабли. У тебя Аларик, а у меня своя жизнь!

— Никуда я не пойду!

— Будешь тут сидеть?

— Буду!

— Ну и сиди… — я резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

— Ну и проваливай! Больно надо! Козёл… — её голос донёсся мне вслед, но я не обернулся.

Я вышел из сада и зашагал по коридору, глухо отдаваясь эхом по пустынным стенам. Слышал, как её голос, уже без злости, а с ноткой неуверенности, позвал ещё раз:

— Роберт… Выходи… Роберт.

Но я не останавливался. Я услышал, как она вышла из сада, её быстрые шаги замерли у входа.

— Роберт… Ты куда…

Я уже спускался по винтовой лестнице вниз, когда обернулся на мгновение. Она стояла в конце длинного коридора, одинокая фигура в свете магических фонарей, и смотрела мне вслед.

И в этот момент в её груди что-то ёкнуло. Резко, больно, будто лопнула последняя ниточка, что держала её над пропастью. Всё её высокомерие, весь гнев и бравада разом ушли, оставив после себя ледяную, колющую пустоту. Глаза предательски наполнились влагой, и первые предательские слёзы покатились по щекам, оставляя на коже горячие следы. Она не стала их смахивать, просто стояла и смотрела в пустоту, где только что исчез я, понимая, что на этот раз всё по-настоящему. И что её слова добились прямо противоположного эффекта.

Я вполз в свою комнату, как подраненный зверь. Тишина встретила меня густым, почти осязаемым одеялом, прерываемым лишь мерным, тяжёлым дыханием Громира и лёгким посапыванием Зигги. Они спали богатырским сном уставших за день героев, и их мирный покой казался мне чем-то невероятно далёким и недостижимым.

Я плюхнулся на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове, словно на карусели, крутилась одна и та же мысленная жвачка: злость, обида, переживание. Да, Жанна поступила как последняя дура. Эгоистичная, вспыльчивая, ядовитая… Но чёрт возьми, может, мне нужно было подобрать другие слова? Быть помягче? Не уходить так резко, а попытаться достучаться до той, что прячется за этой бронёй из высокомерия? Или… как и всегда, просто оставить всё в прошлом и жить дальше? В конце концов, какой толк убиваться из-за девушки, которая сама не знает, чего хочет.

Обидно? Ещё как! Но… жизнь, блин, бывает жестокой. Это нужно понимать и принимать. И да, порой стоит давать людям второй шанс, но не нужно при этом себя обесценивать. Даже если после классного времяпрепровождения и потрясающего секса у тебя начали появляться чувства. Надо… Надо просто пережить это. Выспаться. Завтра будет новый день.

Я зажмурился, пытаясь прогнать её образ, её голос, её слезы…

И в этот момент дверь в комнату тихонько скрипнула и приоткрылась. Полоска тусклого света из коридора упала на пол.

— Роберт… Ты спишь? — прошептал её голос. Тот самый, от которого у меня внутри всё перевернулось.

«Чего бля? — пронеслось в голове мгновенной, яростной мыслью. — Так не бывает! Я сейчас тут полчаса в своей голове распинался, строил крепости из рационализаций и принятий, а она просто приходит и одним шёпотом всё это рушит⁈»

Дверь так же тихонько закрылась. Слышно было, как её шаги замерли за дверью. Она не ушла. Она ждала.

«Пойти за ней⁈ — адреналин ударил в виски. — Нее. Выйду — и опять начнётся этот цирк. Она поймёт, что мною можно играть, как мячиком. Что достаточно прийти и прошептать, и я буду бегать за ней, как послушный пёс».

Но сука, как же хочется! Дрожь пробежала по всему телу. Нет. Лежи. Спи. Если у неё там что-то и взыграло — кроме уязвлённого эго и страха потерять игрушку, — то это станет ясно завтра. А сейчас… Сейчас просто нужно, чтобы этот бесконечный день наконец закончился.

Я натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить и её образ за дверью, и голос в собственной голове, и это противное, предательское щемящее чувство где-то под рёбрами, которое упрямо твердило, что я сейчас совершаю ошибку.

Сон был горячим и липким, как смола. Катя прижималась ко мне в полумраке раздевалки, её губы были обжигающе сладкими, а руки — цепкими. Я отвечал на поцелуй, забыв обо всём, утопая в этом странном, яростном чувстве. И вдруг — жар. Невыносимый, всепоглощающий. Я задышал пламенем, кожа затрещала, запахло палёным мясом. Я горел.

Катя отстранилась. Её ледяные голубые глаза сияли торжеством, а на губах играла жестокая, довольная улыбка. Она подожгла меня своей магией.

Рядом возникла Жанна. Смотрела на мои мучения с холодным презрением.

— Так тебе и надо, изменник, — прозвучал её голос, словно удар хлыста.

А Лена, вся в чёрном, как ворон, безучастно фотографировала мои корчи на свой коммуникатор, приговаривая: «Хештег: подгорел на стороне. Хештег: Волкова знает толк в жарком».

Я проснулся с резким всхлипом, весь в холодному поту, с бешено колотящимся сердцем. И тут же взвыл от неожиданности — прямо надо мной склонилось рыжее, веснушчатое лицо Громира.

— Вставай-вставай-вставай! Ты на завтрак идёшь? Мы лично жрать хотим так, что даже дракона бы съели! — его голос гремел, как гром среди ясного неба.

Я отшатнулся, ударившись затылком о спинку кровати.

— Это потому что вы не ужинали, — сонно процедил я, потирая затылок и пытаясь отогнать остатки кошмара.

Зигги, уже одетый и протирающий очки, задумчиво произнёс:

— А я думаю, почему вечера не помню… — Он посмотрел на меня с лёгким укором. — Ты нас, кажется, совсем вырубил.

— Угу, — я с трудом поднялся, спустив ноги с кровати. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом. — Как вообще ваш первый день? — спросил я, пытаясь перевести тему с вчерашних событий.

— Восхитительно! — воскликнул Громир, размахивая руками, словно пытаясь обнять невидимого великана. — Магия — это сила! Но нам есть чему ещё поучиться.

— Это точно, — вздохнул Зигги, водружая очки на нос. — Очень много теории. А у тебя? Как дела? Опять всю ночь куролесил?

Громир фыркнул и, подмигнув, с преувеличенной страстью изобразил поцелуй с невидимой девушкой, громко чмокнув воздух и обняв себя за плечи.

Я посмотрел на них, на их простые, весёлые лица, и почувствовал себя инопланетянином.

— Мы расстались, — сказал я тихо, но твёрдо. — И не нужно лишних вопросов.

Слова повисли в воздухе, словно морозный узор на стекле. Громир замер с глупой ухмылкой на лице. Зигги перестал поправлять очки. Они переглянулись — быстро, понимающе. Веселье мгновенно испарилось, уступив место неловкому, почти что бережному молчанию.

Я сидел за столом в столовой, уставившись в свою тарелку. Вилка в моей руке с механическим, почти злобным упорством ковыряла несчастную яичницу, размазывая желток по краям тарелки. Мир вокруг меня был слегка размыт, как будто кто-то накрыл его влажной марлей.

Мои друзья, напротив, были полны энергии. Их болтовня была тем самым фоновым шумом, который я почти не слышал, пока голос Зигги не вознесся чуть выше, привлекая мое смутное внимание.

— … значит, так, — говорил Зигги, постукивая пальцем по столу с видом заговорщика. — Клуб для тех, кто понял, что женская магия куда опаснее любой учебной. Нам нужно название. Сильное. Вызывающее доверие у потенциальных… жертв обстоятельств.

Рыжий, набивая рот булкой, хмыкнул:

— «Общество обожжённых»? Прямо в девиз: «Опытным путём доказали, что огонь — не самая обжигающая стихия».

— Банально, — отрезал Зигги, морща нос. — Слишком прямо. Нужна ирония. Самоирония! Например… «Лига разбитых надежд и слегка помятых сердец».

— Долго! — возразил Рыжий, качая головой. — Никто не запомнит. Давай короче. «Братство Клинка». Звучит угрожающе! Намёк на то, что они могут воткнуть нож в спину.

— Слишком агрессивно. Мы же не секта мракобесов, а сообщество просветлённых горьким опытом, — Зигги принял задумчивый вид, глядя в потолок. — Как насчёт… «Клан Неверующих»? Девиз: «Однажды уже обманули. Второй раз не получится».

Рыжий фыркнул:

— Скучно! Нужно что-то с юморком. Чтобы не так грустно было. «Союз Уязвимых Доспехов»! Потому что любая, даже самая крепкая броня, перед ними бессильна.

— О, это уже лучше! — оживился Зигги. — Или вот… «Орден Пересмотренных Жизненных Позиций». Сразу видно — парни с интеллектом, которые сделали выводы.

— «Выводов»? — Рыжий хохотнул. — Да мы пока только констатируем факт: они прекрасны, как утренняя заря, и коварны, как голодный василиск! Я вот что предложу: «Общество честных простаков». Красиво и правдиво!

— Слишком самокритично, — покачал головой Зигги. — Мы должны вызывать не жалость, а уважение. «Альянс Свободных От Иллюзий».

— «Альянс»… — протянул Рыжий, размышляя. — Звучит солидно. А можно с аббревиатурой, чтобы вообще солидно было. Например… «К. О. Т.» — Клуб Опытных Терпил.

Они разразились дружным смехом. Я вздохнул и ткнул вилкой в окончательно уничтоженную яичницу. Их бред казался таким же простым и бесхитростным, как этот завтрак. И почему-то невероятно далёким.

И тут рядом со мной на скамью с лёгким стуком плюхнулось чьё-то тело. От него пахло чем-то цветочным и незнакомым.

— Привет, — прозвучал осторожный, на удивление ласковый голосок, в котором я с трудом узнал привычные металлические нотки.

Я медленно повернулся. На меня смотрела Катя. Не ледяная староста, а какая-то другая. Её взгляд был робким, почти виноватым, а щёки порозовели.

— Привет, — буркнул я, откладывая вилку-убийцу.

— Директриса Вейн просила составить для тебя индивидуальное расписание, — она заметно нервничала, перебирая край своей сумки. — Я вот… набросала кое-что. Можешь посмотреть.

Она вытащила аккуратно сложенный лист бумаги и протянула его мне. Сделала она это так неловко, что наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Она тут же отдёрнула руку, будто обожглась.

— Спасибо, — я взял листок. — Я посмотрю после завтрака.

— Хорошо, — она кивнула, и на её губах расцвела маленькая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. — Хорошего учебного дня, Роберт.

— И тебе.

Она встала и практически побежала к выходу, ловко лавируя между столами, и на её лице застыло то самое счастливое выражение.

За столом воцарилась минутная оглушительная тишина, которую нарушил Зигги, уронивший ложку с характерным лязгом.

— Это что сейчас было⁈ — выдавил он, вытаращив глаза.

— А что было? — сделал я самое невинное лицо, какое смог. — Катя дала мне расписание. Вы же всё слышали.

— «Катя дала мне расписание», — передразнил меня Зигги таким писклявым голоском, что я посмотрел на него как на ненормального.

— Ага, уши нам не заговаривай, — флегматично вставил Рыжий, доедая свою порцию. — Раньше было: «Фон Дарквуд, ты труп!», «Фон Дарквуд, ты кусок дерьма!», «Фон Дарквуд, тебя отчислят!», «Фон Дарквуд, ты портишь имя аристократа!». А теперь — «Хорошего учебного дня, Роберт». Ну да, ну да.

— И? Ну, настроение у нее хорошее, — отмахнулся я, хотя прекрасно понимал, что дело было далеко не в настроении.

Зигги и Рыжий синхронно повернули головы друг к другу.

— Ты думаешь о том, о чём и я? — с придыханием спросил Зигги.

— Да, — мрачно кивнул Рыжий. — Кто-то явно не читал «Заветы К. О. Т. а». Забвение и упадок нравов.

— Греееех, — с трагизмом протянул Зигги.

— Первородный грех, — важно поддакнул Рыжий, пытаясь изобразить на лице скорбь философа.

Я посмотрел на этих двух клоунов и просто закатил глаза, но сдержать улыбку всё же не смог.

— Привет, красавчик, — раздался сзади знакомый игривый голос.

Я обернулся. Мимо прошла знакомая троица. Жанна и Лена смотрели прямо перед собой, демонстративно не замечая меня. А вот Вика, отстав на шаг, сладко подмигнула и послала мне в след воздушный поцелуй.

— Слушай, Громир, — снова начал Зигги, когда они прошли. — У нас не просто грешник в рядах. У нас настоящий Анти-Терпила. Живой талисман против всего, чему учит наш клуб.

— Да, — согласился Рыжий, с завистью глядя мне в затылок. — Бабы так и смотрят. Что в нём такого? Непонятно.

— Может, он родился под созвездием Вульвы? — с псевдонаучным видом поинтересовался Зигги.

— А может, просто я чертовски симпатичный? — не выдержал я.

Зигги и Рыжий синхронно повернулись друг к другу, переглянулись, а потом хором, с неподдельным недоумением, вынесли вердикт:

— Нееее.

Я лишь покачал головой, пряча улыбку в кружке с чаем.

Я уставился на листок, который Катя мне сунула. Всё выглядело более-менее нормально, пока мой взгляд не упёрся в последнюю строчку.

16:00–18:00: Встретится с Катей Волковой.

Я несколько раз моргнул, будто пытаясь стереть эту надпись с сетчатки глаза. Не стиралось.

«Встретится с Катей Волковой».

Серьёзно? Она сама себе назначила двухчасовую встречу со мной и внесла это в моё официальное расписание, как будто это урок по магической зоологии или что-то одинаково важное и неизбежное?

В голове пронеслись обрывки мыслей, саркастичные и слегка панические.

«Ага, „Директриса Вейн просила составить расписание“. Конечно просила. И особенно настаивала на пункте „посмотреть, как Катя краснеет два часа подряд“».

«„Встретиться“. Это какой-то новый код ворд? Имеется в виду „читать нотации“, „составлять протокол о нарушении“ или, как вчера в раздевалке, „сесть на меня и пытаться защемить мне что-нибудь жизненно важное“?»

Я перевернул листок, как будто на обороте должно быть рациональное объяснение. Чёрточка, закорючка — всё. Ни намёка на тему этой «встречи». Ни «для разбора нарушений», ни «для дополнительных занятий». Просто… встреча.

«И почему именно два часа? Что мы будем делать два часа? Она что, расписала по минутам, когда я должен оправдываться, а когда — восхищаться её организаторскими способностями?»

«И сердечко возле перерыва… Это было мило. А это… это что, такой же намёк? Но более тяжёлый и прямой, как удар булавой?»

Я почувствовал, как по спине пробежала смесь из раздражения и какого-то странного, щекотного нерва от любопытства. Это же надо было так нагло и… безнадёжно прямо заявить о своих намерениях. Вписать себя в мою жизнь буквально с официальной санкции директрисы.

Я аккуратно убрал его в сумку. Ладно, Катя. Посмотрим, о чём будет наша «встреча». Если это очередная ловушка, то, чёрт побери, по крайней мере, она креативная. И… что там в сводке?

Аудитория, в которую я забрался в дальний угол, медленно, но верно наполнялась гулом голосов и скрипом парт. К моему удивлению, здесь было не только мое погружённое в шок первокурсное племя, но и старшекурсники. Много старшекурсников. Они рассаживались с видом знатоков, перебрасывались многозначительными взглядами и в целом создавали атмосферу предвкушения какого-то важного события. Видимо, лекция профессора Ванессы была тем самым «это надо видеть», о котором я не знал.

И вот она вошла.

Профессор Ванесса не просто появилась — она вплыла в аудиторию. Высокая, с осанкой балерины и пронзительным взглядом цвета старого льда. Её тёмные волосы были убраны в строгую, но изящную причёску, а халат из плотного тёмно-синего бархата шелестел по полу.

Она обвела взглядом переполненную аудиторию, и разговоры стихли сами собой.

— Добро пожаловать на вводную лекцию по Теории Влияния, — её голос был низким, бархатистым и идеально слышным в самом дальнем углу. — Для тех, кто не знаком со мной — я профессор Ванесса. Я не буду мучить вас датами и именами забытых магов-теоретиков. Мы будем говорить о главном. О том, как магия не просто существует в нашем мире, а как она его формирует. Каждый ваш поступок, каждое заклинание, каждая мысль, подкреплённая силой, — это камень, брошенный в воду. И расходящиеся круги… они затрагивают всё. От роста травы под вашими окнами до судьбы империи на другом конце континента. Сегодня мы поговорим о принципе «Искажённого эха» — почему самые простые бытовые заклинания, произнесённые с одинаковой интонацией в разных точках мира, могут иметь катастрофически разные последствия…

Я старался внимательно слушать, вжимаясь в спинку стула. Это было чертовски интересно, но мой мозг, перегруженный вчерашними событиями, то и дело норовил уплыть.

И тут моё периферийное зрение засекло нечто… отвлекающее. На соседнем столе, слева от меня, сидела студентка. На её тетрадке было чётко выведено: «2 КУРС».

И всё бы ничего, но…

У неё были волосы цвета лунного серебра, спадающие на плечи волнами, и алые, как свежая кровь, глаза. И… грудь. Не просто красивая, а великолепная, пышная, аппетитная. Она была облачена в белоснежную блузку, которая, казалось, вела героическую, но проигрышную битву за сдерживание её форм. Две-три пуговицы в стратегически важном месте были расстёгнуты, и в образовавшемся просвете алел соблазнительный розовый кружевной лифчик.

Мой карандаш, который я вертел в руках, сам собой потянулся ко рту. Я даже не осознал, когда начал его не то что грызть, а почти разжёвывать, уставившись на этот дразнящий изгиб и кружева. Мысли о «Искажённом эхе» полностью испарились, уступив место одному-единственному, животному: «Боги…»

Я пялился, завороженный, полностью выпав из реальности. И лишь спустя добрую минуту до меня дошло странное ощущение — будто эта самая грудь… смотрела на меня. Нет, не грудь. Взгляд.

Я медленно, с трудом оторвав глаза от кружев, поднял голову.

Алые глаза второкурсницы были прищурены и пристально устремлены прямо на меня. Её идеальные брови были гневно сведены, а пухлые, накрашенные в тон лифчику губы, сложились в безмолвное, но крайне возмущённое «Ты что это там удумал?».

Я замер с разгрызенным карандашом во рту, чувствуя, как горячая волна стыда заливает мои щёки. Профессор Ванесса говорила что-то о «резонансных частотах мироздания», но единственное, что резонировало сейчас, — это мой взгляд с её убийственным.

— Эмм… красивая блузка, — сказал я, вытаскивая карандаш. — Тебе идет.

— Спасибо, — буркнула девушка.

Я отвернулся и пытался вслушаться в слова профессора.

— … и именно поэтому, — голос профессора Ванессы тек плавно и гипнотически, словно глубоководное течение, — даже малейшее изменение в вибрациях заклинательной формулы может вызвать не «Искажённое эхо», а полноценный «Разрыв Каузальности». Представьте, что ваше простое заклинание света, произнесённое с досадной опечаткой в руне, не зажжёт свечу, а… погасит солнце в параллельном измерении. Не буквально, конечно, — она едва заметно улыбнулась, — но последствия в макрокосме их мира будут столь же катастрофичны. Мы — не просто операторы силы. Мы настройщики хрупкой симфонии мироздания. И камертон…

Я изо всех сил пытался вникнуть в смысл её слов, но ощущение было таким, будто я ловлю дым руками. Мысли упрямо расползались.

И всё потому, что на мне по-прежнему висел этот пристальный, тяжёлый взгляд. Я выдержал ещё минуту, чувствуя, как левая сторона начинает гореть. Затем медленно, очень медленно повернул голову.

Алые глаза все так же были устремлены на меня. В них читалось уже не просто возмущение, а смешивающее любопытство, смешанное с брезгливостью.

Я собрал всю свою наглость в кулак и выдавил самую безобидную улыбку, какая только была возможна.

— И лифчик тоже, — добавил я тихим, заговорщицким шёпотом.

Эффект был мгновенным и потрясающим. Её глаза округлились до размера блюдец. Она инстинктивно посмотрела вниз на свою грудь, на предательски открытый просвет, и алебастровые щёки тут же залились густым багрянцем. Она аж подпрыгнула на месте и начала лихорадочно застёгивать пуговицы на блузке, пытаясь скрыть смущающие её кружева.

Из её горла вырвался тихий, яростный звук, не то вздох, не то шипение. Она отвернулась, уткнувшись в тетрадь, но по её напряжённой спине и алым кончикам ушей было ясно — лекция для неё тоже закончилась.

Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух, и уставился в свою пустую тетрадь, изображая предельную концентрацию на словах профессора о «хрупкой симфонии мироздания». Внутри же бушевал настоящий ураган торжества. Маленькая, но такая сладкая победа.

Звонок, возвещающий конец пары, прозвучал как божественное избавление. Аудитория мгновенно взорвалась движением — студенты, особенно старшекурсники, схватывали свои вещи и срывались с мест, словно за ними гнался рой разъярённых скорпионов. Через секунду дверной проём превратился в бутылочное горлышко, где все яростно пытались просочиться наружу, торопясь на следующие занятия. Атмосфера была густой от энергии и стремительности.

Я же вышел неспешно, почти лениво, чувствуя себя странно отстранённым от этой суматохи. У меня в расписании красовалась та самая строчка с сердечком — целых тридцать минут ничегонеделания. Я прислонился к прохладной каменной стене коридора, наблюдая, как мимо проносятся озабоченные фигуры.

Обидно, что так и не смог сосредоточиться на паре, — пронеслось в голове. — Эта Ванесса, кажется, говорила действительно что-то важное про какие-то разрывы… Ну ничего страшного. Возьму потом конспект у Кати или Зигги…

Мысли прервались. Прямо за моей спиной, у самой двери аудитории, из которой я только что вышел, раздался голос. Нарочито-сладкий, с лёгкой насмешкой.

— Так и знала, что ты будешь меня ждать.

Я обернулся. И замер.

Передо мной стояла та самая девушка со серебряными волосами и алыми глазами. Она держала стопку учебников и тетрадей, но держала их не как обычно, а прижав к груди, создавая баррикаду из знаний и канцелярии. Этот жест одновременно и прикрывал её, и намеренно акцентировал внимание на том, что она пыталась скрыть. Её взгляд был тяжёлым, полным немого вызова и какого-то странного торжества.

— Ты не подумай, я тебя не выслеживал, — я выдал максимально невинную улыбку, отводя взгляд в сторону.

Она фыркнула, и в её алых глазах мелькнула искорка насмешки.

— Я не глупая, — парировала она.

— Меня Роберт зовут. А тебя?

— Лана, — ответила она, и её голос прозвучал как шелк. — Мне сейчас на пары нужно бежать. Запиши мой номер, потом созвонимся.

Прежде чем я успел что-то сказать, она закрыла дистанцию между нами, оказавшись так близко, что я почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, пьянящий аромат жасмина. Я, ошеломлённый таким поворотом, на автомате достал коммуникатор и начал судорожно вбивать цифры, которые она неторопливо диктовал. Набрав номер, я нажал на вызов. Тихий виброзвонок отозвался из кармана её формы.

— После шести позвонишь? — спросила Лана, пристально глядя мне в глаза. Она не отступала, её присутствие было почти осязаемым.

— Да, конечно, — я пообещал, и мои слова прозвучали чуть хриплее, чем я планировал.

Уголки её губ дрогнули в лёгкой, многообещающей улыбке. Она развернулась и зашагала прочь, и тут моё внимание полностью переключилось на её уходящую фигуру.

Лана была поразительно миниатюрного роста, едва доходя мне до плеча, но природа с лихвой компенсировала это щедростью в других местах. Под облегающей формой академии скрывалась невероятно пышная, соблазнительная грудь и округлая, упругая попка, ритмично покачивающаяся при каждом шаге. Её юбка слегка закрутилась вокруг стройных ног, и на секунду я замер, заворожённый этим видом.

Хуя себе поворот, — пронеслось у меня в голове, когда она скрылась за поворотом. Я облокотился о прохладную стену, всё ещё сжимая в руке коммуникатор. — Я такого не ожидал. Совсем.

После перерыва, всё ещё находясь под впечатлением от встречи с Ланой, я отправился на инструктаж к профессору Ричу. Его кабинет находился в самом старом крыле академии, и воздух здесь пах пылью, старой бумагой и чем-то ещё — возможно, засохшими травами или слабым электрическим разрядом.

Профессор Рич оказался именно таким, каким его и представляли: возрастным мужчиной с седой головой и такой же аккуратно стриженной бородой. На носу уселись очки в толстой роговой оправе, которые он постоянно поправлял нервным движением руки. Он сидел за столом, заваленным свитками, и что-то яростно строчил пером, когда я вошёл.

— Фон Дарквуд, — буркнул он, не глядя на меня. — Опоздал на четыре минуты. В Питомнике опоздание на четыре минуты может стоить вам пальца. Или глаза. Или чего-то, чем вы, молодые люди, так дорожите. Садитесь.

Я поспешно опустился на стул напротив.

Профессор отложил перо, сложил руки и уставился на меня поверх очков. Его взгляд был острым и проницательным.

— Итак, мадам Вейн сообщила, что Вы наш новый… смотритель. — Он произнёс это слово с лёгкой усмешкой. — Ваша работа — приручение и кормление существ, содержащихся в нашем… зверинце. Не обольщайтесь словом «приручение». Мы не укрощаем котят. Большинство этих тварей считают Вас либо угрозой, либо обедом. Ваша задача — сделать так, чтобы они хотя бы на время кормёжки склонялись ко второму варианту, не переходя к первому.

Он достал из стопки бумаг один пожелтевший лист и протолкнул его через стол.

— Основные правила. Заучите. Как молитву.

1. Никакой внеплановой магии. Любое заклинание, даже защитное, может быть воспринято как вызов. Или как лакомство. Некоторые существа питаются чистой энергией. Ваш щит станет для них закуской, а Вы — основным блюдом.

2. Корм строго по расписанию и строго из положенной посуды. Не кормите с руки. Не поддавайтесь на «голодный» взгляд. Грифон может выглядеть как большой несчастный пёс, но он откусит Вам руку вместе с угощением, не моргнув глазом.

3. Следите за языком тела. Не смотрите прямо в глаза хищникам — это вызов. Не поворачивайтесь спиной к рептилоидам — это приглашение к атаке. Не улыбайтесь зеркальным призракам — они воспринимают это как оскал.

4. Если что-то пошло не так — кричите. Не геройствуйте. Не пытайтесь справиться сами. Кричите аварийные руны по периметру вольеров. Это спасло больше жизней, чем все защитные заклинания, вместе взятые.

Он перевёл на меня тяжёлый взгляд.

— Вам особенно стоит опасаться трёх обитателей. Во-первых, Сажак. Пернатый змей. Быстрее мысли. Любит блестящее. Ваши пуговицы, пряжка, коммуникатор — всё это может спровоцировать его на атаку. Яд парализует на шесть часов. Не смертельно, но крайне унизительно.

Во-вторых, Гномья бешенка. Не смотрите, что она маленькая и пушистая. Это сгусток ярости с когтями, способный вспороть сталь. Невероятно обидчива. Если она на Вас косо посмотрела — считайте, что Вы уже ранены.

И в-третьих, Теневой крадун. Его Вы, скорее всего, не увидите. Он будет сливаться с тенями. Крадёт не вещи, а воспоминания, тепло, эмоции. После контакта с ним Вы неделю будете чувствовать себя пустой скорлупой. Не подпускайте его близко.

Профессор откинулся на спинку стула.

— Ваша сила, как мне сообщили, необычна. Возможно, это даст Вам преимущество. Возможно, сделает Вас ещё более привлекательной мишенью. Не рискуйте понапрасну. Ваша жизнь стоит дороже, чем аппетит какого-нибудь прожорливого зубастика. Вопросы есть?

Я молча покачал головой, глотая слюну. Листок с правилами в моей руке вдруг показался невероятно тяжёлым.

— Отлично. — Профессор снова надел очки и уткнулся в свои бумаги. — Кабинет № 7, вон там. Там Ваша экипировка. И помните, Дарквуд: в Питомнике Вы либо быстро учитесь, либо быстро становитесь частью пищевой цепочки. Удачи. Вы свободны.

Дорога до Питомника оказалась дольше, чем я ожидал. Я шёл по бесконечным коридорам, спускался по винтовым лестницам, пока наконец не упёрся в массивную дубовую дверь с выжженной табличкой «Питомник. Посторонним Вход воспрещен! Если только не хотите мучительно умереть.» От двери веяло запахом — терпкой смесью сена, влажной земли, озона и чего-то острого, звериного.

Я толкнул дверь, и она с скрипом поддалась.

Внутри меня встретил хаос, погружённый в полумрак. Высокие сводчатые потолки терялись в тенях, откуда доносилось щебетание, шипение и непонятное шуршание. Воздух вибрировал от низкого, едва слышного гула. Клетки и вольеры уходили вдаль, и в них мелькали движения — вспышки чешуи, мелькание крыльев, сверкающих в темноте глаз.

И прямо передо мной, буквально подпрыгнув от скрипа двери, возник мужчина.

Он был худой, с всклокоченными волосами цвета соломы и глазами, которые постоянно бегали по сторонам, словно выискивая угрозу. Его пальцы нервно перебирали край засаленного халата.

— А-а-а! — выдохнул он, прижимая руку к сердцу. — Вы… Вы новый? Дарквуд?

— Да, это я, — кивнул я, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя внутри.

— Мартин! — выпалил он, схватив мою руку и тряхнув её с невероятной силой для такого тщедушного человека. — Мартин Бриз. Смотритель. Ну, то есть, был единственным смотрителем. А теперь… теперь мы с Вами! — Его лицо озарилось такой искренней и болезненной радостью, что стало почти неловко.

Он не отпускал мою руку и потащил за собой вглубь питомника, непрерывно оглядываясь.

— Вот, смотрите, — он указал дрожащим пальцем на большую клетку с мощными прутьями. Внутри что-то большое и мохнатое глухо урчало и царапало металл. — Это Гномья бешенка. Не смотрите ей в глаза! Она сегодня уже слопала мои лучшие перчатки. Совсем распустилась, потому что я один и не успеваю!

Он рванул меня дальше, к аквариуму с мутной водой.

— А это… это Сажак любит прятаться. — Мартин понизил голос до шёпота. — Ничего блестящего на Вас нет? Пряжка? Часы? Нет? Слава всем богам! А то в прошлый раз он утащил у стажёра заколку… вместе с клоком волос. Крови было… — он сглотнул и дёрнул меня к следующему вольеру.

— Это… — он замолчал, и его лицо побледнело. — Лучше про него не говорить. Он не любит, когда о нём говорят. Чувствует. Просто… не стойте подолгу в тени. Двигайтесь. Всегда двигайтесь.

Мы завершили небольшой круг, и Мартин наконец отпустил мою онемевшую руку. Он вытер лоб рукавом.

— Ну вот… примерно так, — он тяжело дышал, будто только что пробежал марафон. — Кормим строго по графику! Чистим строго в бронекостюме! Никакой самодеятельности! Поняли?

— Понял, — кивнул я.

— Отлично! — он снова схватил меня за плечо, и в его глазах вспыхнула надежда. — Вы даже не представляете, как я рад! Я тут уже три года один. Совсем один с ними! — он махнул рукой на всё окружающее безумие. — Иногда кажется, что они на меня смотрят… и общаются. Шепчутся. Строят планы. А теперь я не один! — он хлопнул меня по плечу так, что я кашлянул.

«Боже правый, — промелькнуло у меня в голове, пока я смотрел на его дёргающееся веко и суетливые движения. — Только бы я не стал таким же нервным, как он через неделю».

Мартин вдруг наклонился ко мне и прошептал с абсолютно серьёзным видом:

— Главное — никогда, слышите, никогда не признавайтесь им, что Вам страшно. Они это чувствуют. И сразу нападают.

Я брел в столовую, чувствуя себя так, будто меня переехал гружёный катафалк, а потом немного пнули для верности. Мысли путались, в ушах всё ещё стоял пронзительный шепот Мартина: «Они строят планы…»

«Директриса, конечно, поехавшая, — давился я внутренне, отодвигая тарелку с чем-то, что напоминало тушёного слизня в соусе. — Кто? Какой адекватный человек, отправит первокурсника, пусть даже и с каким-то непонятным даром, на такое? Это же не работа, а самая натуральная ловушка для самоубийц. Деньги, конечно, очень нужны… Но как-то уж слишком дорого. Собственной шкурой платить не особо-то и хочется».

Я уже мысленно составлял план, как бы так деликатно отказаться от этого смертельного предложения, как вдруг почувствовал лёгкое, но настойчивое прикосновение к своему плечу. А затем кто-то бесцеремонно опустился на скамью рядом со мной. Не напротив, а именно рядом, так, что её левое плечо плотно прижалось к моему правому, а тонкий аромат её духов — что-то свежее, с ноткой мяты — мгновенно перебил все остальные запахи столовой.

Я от неожиданности аж подпрыгнул на месте и резко повернул голову.

Рядом сидела Катя. Она смотрела на меня своими огромными голубыми глазами, и в них не было ни привычной строгости, ни раздражения. Только какое-то непонятное, тёплое любопытство.

— Как прошёл день? — пропела она ласково, и её голос прозвучал на удивление мягко, почти заботливо.

Мой мозг, всё ещё переваривающий образы пернатых змеев и крадунов, на секунду завис. Я уставился на неё, пытаясь найти в её лице намёк на насмешку или скрытый умысел. Не нашёл.

— Э-э-э… — бледно начал я, чувствуя себя полным идиотом. — До питомника… всё шло более-менее нормально.

Она не отвела взгляда, и её губы тронула едва заметная, ободряющая улыбка. Было очевидно, что её интересовало именно, но она давала мне время прийти в себя. А её плечо, всё ещё прижатое к моему, настойчиво напоминало, что привычные правила игры снова куда-то испарились.

Она сидела так близко, что тонкий аромат её духов — нечто свежее, с ноткой мяты — смешивался с запахом моей остывающей похлёбки. Её плечо плотно прижималось к моему, создавая странное, согревающее напряжение.

— Ты же не забыл, что у тебя после работы? — спросила Катя, и её голос прозвучал подозрительно нежно, почти певуче.

Я усмехнулся, отодвигая тарелку.

— Не забыл. А почему график составлен только на сегодня? А завтра?

— На завтра я придумаю сегодня вечером, — она не отводила взгляда, её голубые глаза буравили меня, словно пытаясь вычитать скрытые мысли между строк.

— Не стоит себя так утруждать.

— Мне не сложно. Я же твоя… — она запнулась, и на её щеках выступил предательский румянец. — … староста. Староста же я.

— Ну да, — я позволил себе лёгкую, дразнящую улыбку. — Я прочитал мелкий шрифт в твоём расписании.

— Прочитал⁈ — её глаза округлились от ужаса, а румянец стал пунцовым. — Я… я была пьяна!

— Ты⁈ — я не смог сдержать удивлённого смешка.

— Да! Я тоже могу! — важно заявила она, хотя по её идеально прямой спине и ясному взгляду было видно — она и капли в рот не брала.

— Как скажешь. То есть в субботу мне не приходить в магазинчик «Дыхание Ведьмы»?

— Ну… это… если хочешь… — она начала запинаться, избегая моего взгляда.

— Приду. И принеси свои фотографии. Или мне к тебе зайти? — моя улыбка стала шире.

— Я была пьяна! — выдохнула она, закрывая лицо ладонями. Её уши горели алым шелком.

— Тише, тише, — я мягко взял её руки и опустил их на стол. Я уже собирался убрать свои, но её пальцы внезапно сомкнулись вокруг моих, цепко и почти что отчаянно. — Все слушают же.

— Я слышала, ты вчера с Жанной расстался, — прошептала она, глядя на наши сплетённые руки.

— Да… было такое дело.

— И правильно! — выпалила она, и тут же уткнулась взглядом в стол, смущённая собственной вспышкой. — Извини. Это было грубо.

— Кать, давай по-честному, — я наклонился чуть ближе. — Я тебе нравлюсь⁈

Она резко выпустила мои руки, будто обожглась, и отшатнулась. Её грудь тяжело вздымалась.

— Ты⁈ Мне⁈ Пфф. Нет, конечно…

— Нравлюсь…

— Не нравишься!

— Да моё расписание так и кричит, что я тебе нравлюсь.

— Я была пьяна! — её голос сорвался на визгливый крик. Она вскочила со скамьи, отпрянув назад. — А ты воспользовался мной!

И прежде чем я успел что-то понять или сказать, она развернулась и буквально побежала к выходу, оставив меня в гробовой тишине, внезапно воцарившейся в столовой.

«Чего, бля?» — промелькнула у меня единственная связная мысль.

Я медленно обвёл взглядом зал. Десятки пар глаз уставились на меня, а их шепоток было уже не остановить. Они ползли из-за каждого стола, шипящие и ядовитые:

— Он её… Когда она…

— Он её напоил и взял силой…

— Бедная девочка…

— Какой же он мудак…

«Заебись приехали», — констатировал я внутренне, чувствуя, как на мою голову медленно, но верно опускается гильотина общественного мнения.

И тут же, словно по мановению недоброй волшебной палочки, пространство вокруг меня сжалось. С одной стороны на скамью бесшумно опустилась Вика, с другой — Лена. Их движения были идеально синхронизированы. А за моей спиной возникла фигура в чёрном. Я даже не оборачивался — я почувствовал её ледяное присутствие спиной.

— Вставай, пошли поговорим, — прозвучал над самым моим ухом холодный, отточенный сталью голос Жанны.

— Можно я поем? Пожалуйста? — попытался я вставить последнюю соломинку.

— Вставай, или вся академия узнает, какой ты бабник, — прошипела Лена мне прямо в ухо, её губы почти касались моей кожи.

«Классная академия. Как тут охуенно», — с горькой иронией подумал я, медленно поднимаясь из-за стола под перекрёстными взглядами трёх фурий. Похоже, обеденный перерыв окончательно превратился в поле битвы.

Мы двинулись к выходу из столовой, и наше шествие напоминало вывод заключённого на казнь. Три фигуры плотным кольцом окружали меня, отрезая все пути к отступлению. В этот момент я заметил, как со своего места поднимается Аларик. Его лицо выражало готовность ринуться в бой, будто он вот-вот выхватит невидимый меч и бросится на мое спасение.

Я едва заметно, но очень чётко покачал головой, глядя прямо на него: «Сиди, дурак. Тебя ещё не хватало».

Он замер на полпути, его лицо исказилось в гримасе недоумения и протеста. Он что-то беззвучно прошептал губами, и я не разобрал всего, но последнее слово прочитал совершенно отчётливо: «…братан». Он тяжело опустился обратно на скамью, не сводя с меня взгляда, полного обречённой солидарности.

Мы вышли в прохладный, пустой коридор. Девушки моментально восстановили свой боевой порядок: Жанна — по центру, Вика — справа от меня, Лена — слева. Три взгляда, полных холодного презрения, упились в меня.

— Что? — спросил я, разводя руками, моё терпение начало лопаться.

— Это ты меня спрашиваешь? — ледяным тоном произнесла Жанна.

— Нет, Вику, блин! — я с сарказмом бросил взгляд на ее подругу.

— Меня не впутывай, красавчик, — сухо, без тени обычной игривости, парировала Вика.

— Всё же побежал к Катеньке, да? — Жанна сделала шаг вперёд, её глаза сузились. — Сделал вид, что уснул, а сам к наивной дурочке побежал? Так ещё и напоил⁈

— Никого я не поил, — сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по спине бежит раздражение.

— Зубы нам не заговаривай! — встряла Лена, её голос был резким и язвительным. — Мы все прекрасно слышали!

— Тебе самому не стыдно⁈ — прошипела Жанна, и в её голосе впервые прорвалась настоящая, жгучая обида. — Девочка влюблена в тебя по уши, а ты взял её и изнасиловал!

В воздухе повисло тяжёлое, мерзостное слово. От него стало физически тошно.

— Так… — я с трудом сдержался, чтобы не взорваться. — Пошлите, найдём Катю, и она сама всё скажет, что имела в виду другое!

— А вот пойдём и спросим, — с смертельной улыбкой согласилась Жанна. Она обвела взглядом коридор и её взгляд упал на что-то у меня за спиной. Её выражение лица смягчилось до сладкой, ядовитой заботливости. — Хотя что ходить? Она вон подглядывает. Катюш! Подруга! Иди сюда! Да не бойся ты, идём скорее!

Я медленно обернулся. Из-за угла, буквально вжавшись в стену, действительно стояла Катя. Её глаза были красными и опухшими от слёз, а всё тело выражало желание провалиться сквозь землю. Она виновато, мелкими шажками, приблизилась к нам.

Лена и Вика тут же набросились на неё с объятиями и утешительными причитаниями.

— Всё хорошо, мы с тобой…

— Ничего не бойся, мы во всём разберёмся…

И это сработало как спусковой крючок. Катя, получив такое внезапное и бурное сочувствие, мигом разревелась в полную силу, уткнувшись лицом в плечо Лены. Её рыдания эхом разносились по пустому коридору, красноречивее любых слов рисуя в воображении всех присутствующих картину ужасного преступления.

Я просто стоял и смотрел на эту сюрреалистичную сцену, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а ярлык «монстра» уже отливается из чугуна и готовится повиснуть на моей шеи.

Воздух в коридоре стал густым и тяжёлым, как сироп. Катины рыдания, подхлёстываемые шепотами Лены и Вики, эхом отдавались от каменных стен. А я стоял посередине этого спектакля, чувствуя, как меня медленно, но верно закатывают в бетон несправедливого обвинения.

— Какая же ты сволочь, — прошипела Жанна. Её шёпот был острее и больнее любого крика. В её глазах плескалась не просто злость — разочарование, обида и какое-то странное торжество.

— Кать, — я попытался обратиться через плечо к дрожащему комочку, который был моей главной обвинительницей и единственной надеждой на оправдание. — Скажи им. Объясни всё, как было.

Но я уже знал, что будет. Я видел её распахнутые, полные слёз глаза, её дрожащие губы. Она была словно в трансе, в ловушке собственного стыда и навязанной ей роли жертвы.

— Я… я… я просто хотела… — её голос сорвался на прерывистый, истеричный шёпот. — Он… а… он… он такой красивый… настырный…

Это было всё. Этой бессвязной, детской фразы оказалось достаточно. Жанна метнула на меня взгляд, полный яростного «я же говорила!».

— Мы сейчас к Вейн, — холодно и бесповоротно заявила Жанна. Её тон не допускал возражений. — И тебя отчислят.

— За что⁈ — голос мой сорвался, в нём наконец прорвалось отчаяние. — Я ничего не делал! Я просто хотел поесть!

— Это так теперь называется⁈ — встряла Лена, обернувшись ко мне. Её лицо исказилось от отвращения. — Какое же ты животное! Оно и не удивительно. У неё же вареник!

— Да бля! — я взорвался, моё терпение лопнуло окончательно. — Что за сюр ебучий⁈ Какой вареник⁈ О чём вы вообще⁈

Мои слова лишь подлили масла в огонь. Катя зашлась в новом приступе рыданий, и Лена с Викой, бросив на меня последние уничтожающие взгляды, поспешно повели её прочь, вглубь коридора, оставив меня наедине с Жанной.

Она не двигалась. Стояла, словно изваяние, и смотрела на меня. Её взгляд был тяжёлым, как свинец, и таким же холодным. В нём не осталось ни капли былой страсти или интереса — только чистое, неподдельное презрение.

Тишина между нами была оглушительной. Гулкой и абсолютной. Вдали затихали шаги и всхлипывания Кати. А мы остались в пустом коридоре — она, как судья, вынесший приговор, и я, как осуждённый, который так и не понял, в чём же его вина.

— Катя составила мне расписание, — начал я монотонно, без единой эмоции, глядя куда-то в пространство за её плечом. — Сегодня мне его отдала. Оно всё исписано намёками, что я ей нравлюсь. За столом я хотел узнать у неё, так это или нет. А она начала оправдываться, что была пьяна, когда это составляла. Хотя по ней — а ты ведь тоже это видела — было как на ладони, что она и капли в рот не брала. В итоге она сорвалась и сказала то, что вы слышали.

Я медленно полез в сумку, не сводя с неё глаз, и вытащил тот самый, теперь уже позорный, листок. Он был слегка помят.

— Держи. Он мне не нужен. Вон, Катя там, — я кивнул в сторону удаляющихся фигур. — Если хочешь — поговори, и всё узнаешь, и поймёшь. У меня была только ты. Я даже рукой не теребил. Так что, если это всё, то спасибо за доверие. Видимо, моё решение было правильным.

Я протянул ей листок. Она машинально взяла его, её взгляд скользнул по строчкам, по тем самым «сердечкам» и пометкам, которые кричали о симпатии громче любых слов. Когда она подняла на меня глаза, в них уже не было прежней уверенности, а лишь смутная, нарастающая дурная догадка.

— Эм… Так и правда было? — её голос дрогнул, стал тише и на полтона виноватее.

— Нет, — я выдавил из себя горькую, саркастичную усмешку. — Я же маньяк-насильник, всё что и делаю, это ищу, кого бы выебать. У меня скоро работа. Я поем. И буду молиться, чтобы меня какой-нибудь злыдень съел. Ах, да. Передай Кате, что я с ней никуда не пойду. И в четыре часа пусть сама с собой встречается, коли разобраться в себе не может.

Я развернулся, чтобы уйти, но её голос остановил меня, уже не повелительный, а почти умоляющий.

— Роберт, подожди… Мы… Может, и правда…

— Всё! — я обернулся к ней в последний раз, и моё терпение лопнуло окончательно. — Я в ахуе с вашего бабского братства тут!

Я повернулся и направился обратно к дверям столовой, спиной чувствуя её растерянный взгляд. Но через пару шагов её пальцы сомкнулись вокруг моей руки неуверенным, цепляющимся жестом.

— Роберт, ну прости… я… просто подумала… Увидимся вечером? — в её голосе сквозь надменность пробилась искренняя, испуганная надежда.

Я остановился, но не обернулся. Просто резко дёрнул руку, высвобождаясь из ее хватки.

— Нет! Я пойду искать жертву для ебли! Пока!

Я толкнул дверь в столовую и зашёл внутрь, оставив её одну в пустом коридоре — с расписанием в руках, с моими словами в ушах и с нарастающим осознанием того, что она только что совершила чудовищную, возможно, непоправимую ошибку. Дверь захлопнулась за моей спиной с окончательным, гулким щелчком.

Работа в Питомнике, вопреки всем моим мрачным ожиданиям, оказалась не адским испытанием, а скорее… странным спокойным хаосом. Нервный Мартин, чьё веко дёргалось с частотой маятника, сегодня был скорее гидом, чем надсмотрщиком. Он, запинаясь и постоянно оглядываясь, показывал, как кормить каждого обитателя этой безумной зоологической коллекции.

— Вот это… э-э-э… мясо для Шипящего Плюща. Кидайте быстрее, а то он руку откусит… в перчатке, конечно! Обязательно в перчатке! — он судорожно надевал на себя кожаную рукавицу, похожую на руку средневекового рыцаря.

Я же в основном наблюдал. Старался запомнить порядок, дистанцию, особые ритуалы. Но самое интересное началось, когда существа обратили на меня внимание.

Они не рычали, не шипели и не пытались меня съесть. Они… изучали. Гномья бешенка, та самая, что, по словам Мартина, «распустилась», села на задние лапки и уставилась на меня своими бусинками-глазками, переставая урчать. Пернатый змей Сажак не пытался стащить у меня ничего блестящего, а лишь провёл холодным носом по моей руке, словно знакомясь. А какой-то мохнатый уродец с шестью глазами и щупальцами вместо лап вдруг подошёл и… облизнул мне ботинок. Длинным, шершавым, как у кошки, языком.

Мартин, наблюдавший за этим, замер с открытым ртом. Его лицо выражало такой чистый, неподдельный шок, что я едва сдержал улыбку.

— Он… он Вас… — прошептал он, указывая дрожащим пальцем. — Он никогда… никого… Это же Теневой крадун! Он обычно… высасывает эмоции… а не… лижет обувь…

«Ну что ж, — подумал я. — Похоже, мой „дар“ работает даже на самых уродливых тварей Академии. По крайней мере, меня не съели».

После смены, ощущая приятную усталость и странное чувство удовлетворения, я побрёл к себе в комнату. Мысли были уже о горячем душе и горизонтальном положении.

Но не успел я дойти до знакомой двери общежития, как из тени у колонны возник силуэт. Жанна.

— Привет, — она вышла на свет, пытаясь изобразить на лице невинную, светлую улыбку. Получалось неестественно и натянуто.

— Виделись, — буркнул я, не сбавляя шага, и прошёл мимо, делая вид, что она — всего лишь часть интерьера.

— Роберт, может, хватит уже убегать от меня⁈ — её голос дрогнул, срываясь с фальшивой сладости на искреннее раздражение.

— Иди на пары, — отрезал я, не оборачиваясь.

— Я к тебе пришла! — в её голосе послышались нотки настоящей обиды.

Я остановился, повернулся и посмотрел на неё с самым плоским, безразличным взглядом, какой только смог изобразить.

— Я безумно счастлив.

Я снова развернулся, чтобы уйти, но тут она подбежала, резко схватила меня за руку и силой развернула к себе. Её пальцы сжали моё запястье почти до боли.

— Я была не права! Прости! — выпалила она, глядя мне прямо в глаза. В её взгляде теперь не было ни игры, ни надменности — одна грубая, неуклюжая попытка достучаться.

Я вздохнул, чувствуя, как накатывает волна усталости от всей этой бесконечной драмы.

— Хорошо. Прощаю. Всё? — я сделал движение, чтобы освободить руку.

— Нет! — она вцепилась крепче, её глаза загорелись решимостью. Она явно придумала какой-то план примирения и не собиралась так легко сдаваться.

— Так что? Долго мне ждать? — спросил я, глядя на неё сверху вниз. Моё терпение таяло с каждой секундой.

Жанна замерла. Её уверенность мгновенно испарилась, сменившись растерянностью. Было видно, как в её голове проносится целый каскад мыслей, сценариев и реплик, которые явно звучали гораздо эффектнее в её воображении. В реальности же она просто молчала, губы чуть приоткрыты, глаза бегали по сторонам в поисках ответа, который никак не хотел формулироваться.

— Я… погуляем сегодня вечером? — наконец выдохнула она, и это прозвучало неуверенно, почти по-детски наивно.

— Я уже отвечал тебе на этот вопрос, — я покачал головой, чувствуя, как меня начинает засасывать в эту воронку бессмысленных переговоров.

— Нам же так хорошо было вместе… — в её голосе зазвучали нотки лёгкой мольбы, но я был неумолим.

— Не начинай.

Она замялась, её пальцы всё ещё сжимали мой рукав, будто это якорь, не дающий ей окончательно утонуть в стыде. Она не отпускала, но и не знала, что делать дальше.

— Что мне сделать? — прошептала она, и в её глазах читалась настоящая, неигровая беспомощность.

— Чего? — я искренне удивился, не поняв сразу её порыва.

— Что мне сделать, чтобы ты был со мной⁈ — она нахмурилась, и в её голосе прорвалось отчаяние, смешанное с упрямством.

«Мы, парни, также выглядим, когда такое говорим?» — промелькнула у меня мимолётная, отстранённая мысль. Жалко и немного нелепо.

— Отсоси мне, — бросил я с саркастичной усмешкой, просто чтобы закрыть тему, потому что сам не знал, что ей ответить.

— Прямо здесь? — её глаза округлились от шока, она инстинктивно оглянулась по пустынному коридору.

— В моей комнате. Там никого сейчас, — я махнул рукой в сторону двери, всё ещё будучи абсолютно уверен, что это шутка и на этом всё закончится.

Жанна задумалась. Я видел, как за её высоким лбом идут сложные процессы, как она взвешивает все «за» и «против», как её гордость борется с желанием всё исправить. И затем, к моему полному и абсолютному изумлению, она кивнула. Коротко, решительно. И сама повела меня за руку к моей же комнате.

«Чего, бля? — застряло у меня в голове, пока я покорно шёл за ней. — Я конечно… не это имел в виду… или это…»

Мы вошли в комнату. Было тихо, пусто и слегка душно. Громир и Зигги, слава богам, отсутствовали. Жанна, не выпуская моей руки, уверенно подвела меня к моей же кровати и усадила на край. Сама осталась стоять передо мной.

Я сидел, чувствуя себя абсолютно идиотом, и смотрел на неё снизу вверх. А потом она присела на корточки передо мной, и её пальцы потянулись к пряжке моих брюк.

— Я вообще-то в душ не ходил, — предупредил я её, пытаясь хоть как-то вернуть ситуацию в рамки здравого смысла.

Но она уже не слушала. Ловко расстегнув пряжку и молнию, она стянула с меня брюки и трусы одним точным движением. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, а затем её пальцы обхватили мой уже начинающий пробуждаться член. Её прикосновение было твёрдым и уверенным, без тени нерешительности. Она смотрела прямо на меня, и в её глазах горел странный огонь — смесь вызова, покорности и желания доказать что-то любой ценой. Её ладонь медленно поплыла вверх, и всё остальное на секунду перестало иметь значение.

Она не стала медлить. Её алые губы, ещё секунду назад произносившие оправдания, теперь приоткрылись в совсем ином контексте. Она опустила голову, и тёплое, влажное прикосновение её рта обожгло меня. Я аж вздрогнул от неожиданности и резкости перехода.

Её каштановые волосы рассыпались по моим бёдрам, как водопад, полностью скрыв от меня происходящее. Оставались только ощущения — сокрушительные, оглушающие. Я машинально запустил пальцы в её шевелюру, откинул пряди назад, чтобы видеть. Чтобы запечатлеть это сюрреалистичное зрелище.

Жанна смотрела на меня снизу вверх, её серые глаза были полны решимости и какого-то тёмного, интимного вызова. Её губы плотно обхватили меня, образуя идеальное, тугое кольцо. Она двинулась вниз, глубоко, почти до самого основания, заставив меня непроизвольно прогнуться и тихо застонать. Щёки втянулись, подчеркивая красивый овал её лица.

Одной рукой она уверенно держала ствол, направляя его, её пальцы сжимали меня у самого основания, создавая приятное давление. Ладонь другой её руки скользнула ниже, под мошонку, нежно, но уверенно приняв её в свою теплоту. Большой палец принялся массировать нежную кожу за яйцами, круговыми, ввинчивающимися движениями, от которых по спине бежали мурашки, а в низу живота закручивался тугой, раскалённый клубок.

Она работала ртом с упорством и сноровкой, которой я в ней не ожидал. Глубокие, медленные погружения сменялись быстрыми, почти жадными движениями головы. Кончик её языка играл с самой чувствительной точкой наверху, совершая быстрые, вибрирующие пассы, от которых темнело в глазах. Всё это сопровождалось тихими, мокрыми звуками, которые в гробовой тишине комнаты звучали неприлично громко и возбуждающе.

Я опустился чуть на спину, опершись на локти, сжав простыню в кулаки, и просто смотрел, как одна из самых влиятельных и красивых девушек академии, снобка и королева, сейчас наяривает мне, сидя на коленях у моей кровати. Сюрреализм ситуации зашкаливал, но тело отзывалось на её умелые ласки с абсолютной, животной искренностью. Мыслей не оставалось — только нарастающее, неумолимое давление где-то в самом низу.

Предупреждение прозвучало хрипло и сдавленно, почти стоном. Ощущения достигли критической точки, за которой уже не было возможности отступить.

— Я сейчас кончу.

Её глаза, полные тёмного огня, встретились с моими. В них не было ни удивления, ни протеста — лишь решительное принятие. Она лишь кивнула, едва заметно, не выпуская меня изо рта, и удвоила усилия. Её голова задвигалась быстрее, ритм стал почти яростным, губы сжимались туже, язык работал без устали.

Взрыв был внезапным и сокрушительным. Волна за волной, судорога за судорогой — моё тело выгнулось, полностью подчиняясь удовольствию. Я видел, как её глаза от неожиданности широко раскрылись, а потом чуть прищурились. Она не отстранилась. Наоборот, её пальцы вцепились в мои бёдра, удерживая меня на месте, пока я кончал ей прямо в горло.

Она сглотнула. Раз, другой — давясь, но продолжая. Я видел, как напряглись мышцы её шеи, как слёзы выступили на глазах от рвотного рефлекса, но она не отпускала. Лишь когда самые сильные спазмы прошли, она наконец позволила мне выскользнуть из её рта. Её губы, блестящие и опухшие, обхватили кончик, и она сделала последнее глотательное движение, добивая остатки.

Тут же она отшатнулась, схватившись за горло, и несколько раз с силой кашлянула. Слёзы покатились по её щекам, смешиваясь со следами моей спермы на её подбородке. Она дышала часто и прерывисто, пытаясь отдышаться.

Я откинулся на кровать, грудь тяжело вздымалась, в ушах стоял звон. В голове, затуманенной оргазмом, медленно, но верно начало проступать холодное, трезвое осознание.

«Бляя… Я теперь с ней что? Снова встречаюсь? Нахуя я это сделал? Это же опять всё начнётся… Интриги, сцены ревности, этот ебучий цирк…»

Я смотрел на неё, на её размазанную тушь, на влажные от слёз глаза, на покрасневшие губы, и чувствовал не триумф, а глухую, давящую тяжесть ошибки.

Она уловила мой взгляд. Вытерла тыльной стороной ладони подбородок и с наигранной, но неуверенной лёгкостью спросила:

— Тебе не понравилось?

Её голос был хриплым от недавнего напряжения. В нём слышалась и надежда, и уязвимость, и тот самый страх, который гнал её на этот отчаянный шаг. И от этого становилось ещё гаже на душе.

— Понравилось, — выдохнул я, отводя взгляд в сторону. Воздух в комнате был густым и липким, пахло сексом и невысказанными словами. — Но у меня смешанные чувства.

— У меня тоже, — тихо призналась Жанна, поправляя сбившуюся на плечо блузку. Её пальцы слегка дрожали.

Я старался не смотреть на неё, уставившись в потолок и пытаясь в хаосе мыслей найти хоть какой-то логичный выход. Что вообще делать в такой ситуации? Объявить, что мы снова вместе? Выглядеть полным идиотом, который ведётся на первый же отсос? Оттолкнуть её сейчас — стать окончательным мудаком в её глазах и, чего греха таить, в своих собственных. Тупик.

— Зачем ты это сделала? — сорвалось у меня вслух, хотя вопрос был предназначен скорее самому себе.

— Ты попросил, — она пожала плечами, но в её голосе не было ни капли упрёка, лишь усталая покорность.

— Да какая разница, что я попросил? — я с силой провёл рукой по лицу. — А если бы я сказал перестать общаться с Викой и Леной? Или отказаться от своего титула? Ты бы и это сделала?

Жанна молчала, и её молчание было красноречивее любых слов.

— Зачем так унижаться перед каким-то пиздюком⁈ Зачем⁈ — голос мой сорвался, в нём прорвалось накопленное раздражение и недоумение. — Аларик красив, силён, умен, блять. Лучше меня во всём. Почему я? Почему ты не с ним, а здесь, на коленях передо мной⁈

— Чего ты на меня наезжаешь? — вспыхнула она, и в её глазах снова мелькнул огонёк привычного своенравия. — Сам сказал тебе отсосать!

— Да, потому что я тебя хочу, вот и сказал! — выкрикнул я, вскакивая с кровати и натягивая штаны. — У меня всё свербит от тебя, конечно, я хочу! Но а дальше что? Опять день погуляем? Прискачет Аларик, и мы снова на сутки в разводе? А затем опять отсос? Так и будем жить? Циклом?

— Не будет так! — возмутилась Жанна, тоже поднимаясь. Её лицо залилось краской. — Я пришла просить у тебя прощения! И я тоже человек! Я тоже тебя хочу! И что мне теперь делать, а⁈ Взять и отпустить тебя к Катеньке, чтобы она строила из себя несчастную жертву и в итоге всё равно переспала бы с тобой⁈

— Да что ты заладила со своей Катей⁈ — взорвался я. — При чём тут она вообще⁈

— Да потому что она… — начала Жанна, но я её перебил.

— Только не говори мне, — я ткнул пальцем в её сторону, — что ты ей завидуешь и чтобы обставить её хоть в чём-то, предложила встречаться со мной? Это так по-детски, Жанна, даже для тебя!

— Так совпало! — выпалила она, сверкая глазами. Её гордость была задета. — Нечего ей было на тебя глазами хлопать, как на кусок мяса! И нечего было строить из себя невинную овечку, когда сама…

Она не договорила, сжала губы и отвернулась. Мы стояли друг напротив друга, оба разгорячённые, оба смущённые, оба абсолютно сбитые с толку и не знающие, как выбраться из этой ловушки взаимных обид, желания и болезненной ревности. Воздух трещал от невысказанного напряжения.

И тут из-за двери туалета, что в углу комнаты, донесся отчётливый, оглушительный звук смыва. Мы оба, как по команде, дёрнулись и уставились на дверь. Она со скрипом открылась, и на пороге возник Громир. Его рыжая шевелюра была взъерошена, а лицо пылало огнём смущения и попыток сохранить невозмутимость.

— Извините, — он пробасил, избегая наших глаз и направляясь к выходу широким, нелепо торопливым шагом. — Я не могу больше делать вид, что меня тут нет. Мне на пары надо.

Он прошёл мимо нас, сгорбившись, словно пытаясь стать невидимкой, и буквально выпорхнул в коридор, притворно насвистывая какую-то бессвязную мелодию. Дверь за ним прикрылась, оставив нас в гробовой тишине.

Жанна закатила глаза с таким драматизмом, будто только что наблюдала худшую театральную постановку в своей жизни.

— Ладно, — выдохнула она, возвращаясь к нашему разговору с новым, ледяным спокойствием. — Я посмотрю на тебя через неделю…

— Что? — я не понял.

— Посмотрю на тебя через неделю! — уже громче, с вызовом повторила она. — Сам прибежишь ко мне.

— Почему я должен буду к тебе прибежать? — в моём голосе зазвенело раздражение.

Она высокомерно подошла вплотную, её глаза сверкнули. Прежде чем я успел среагировать, она грубо схватила меня за промежность, сжав рукой через ткань брюк.

— Потому что никто тебе не даст! — прошипела она, и в её голосе звучала не просто уверенность, а каменная, непоколебимая убеждённость. — И будешь вспоминать, что упустил ежедневный секс. А я так сосать могла тебе каждый день, хоть после каждой пары. А Катя тебе не даст. Никто тебе не даст. Не через неделю, так через две будешь со мной.

Её слова были отточены, как лезвие, и били точно в больное — в животное, физиологическое начало, против которого бессильны все доводы разума.

— Слушай, мне как-то… — попытался я возразить, но она уже отпустила меня.

— Я всё сказала! — она отрезала, её тон не допускал возражений.

Затем она с королевским видом развернулась и пошла к двери. На пороге она остановилась, обернулась и бросила через плечо с убийственной небрежностью:

— И когда прибежишь, то помни… я люблю вино «Эль-кондор».

Дверь громко хлопнула за её спиной, окончательно и бесповоротно.

Я остался стоять посреди комнаты, в тишине, нарушаемой лишь гулом в собственных ушах. В голове пронеслось, завершая весь этот сюрреалистичный утренний кошмар:

«Ааа. Дайте мне нормальных отношений!»

Дверь захлопнулась, оставив меня в тишине, густой и звенящей, как после взрыва. В воздухе всё ещё витал её терпкий, дорогой парфюм, смешанный с откровенным запахом секса и моей собственной глупости. Я плюхнулся на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и застонал — не от удовольствия, а от полного, тотального истощения.

«Ежедневный секс. А я так сосать могла тебе каждый день».

Чёрт возьми, это было гениально и подло одновременно. Она била точно в животное начало, в тот отдел мозга, где мычали мамонты и где не было места сложным понятиям вроде «гордость» или «здравый смысл». Я представил себе две недели без неё, без её рук, без её рта… и внутренне содрогнулся. Проклятая женщина знала, что делала.

Но сначала нужно было смыть с себя всё это — и липкий пот, и остатки её слюны на коже, и давящее чувство, что меня только что переиграли, перекупили и поставили на полку до следующего раза.

Я собрался с силами, оторвал лицо от подушки и побрёл в душ. Я включил воду погорячее, почти до ожога, и подставил лицо под почти кипящие струи, надеясь, что они смоют и остатки усталости, и назойливые мысли. Мыло пахло резко и безлико, и я тёр кожу до красноты, словно пытаясь стереть сам факт последнего часа. Отсос как акт примирения… Кто вообще придумал такие правила игры? Я из нашего мира такого не помнил. Точнее, не довелось попробовать.

Одевшись в чистое, я с некоторым опозданием вспомнил, зачем вообще изначально направлялся из Питомника — за деньгами. К директрисе. Прекрасно. Как раз тот визит, которого мне сейчас не хватало.

Дорога до её кабинета пролетела в тумане. Я механически отвечал на кивки редких студентов, но мысли были далеко. В голове крутился один вопрос: «Сколько стоит отсос графини в этом мире?». Ответ меня пугал.

Кабинет мадам Вейн, как всегда, встретил меня томной, пряной атмосферой дорогих духов, старого пергамента и чего-то ещё, электрического и опасного. Сама директриса полулежала на своем кушетке в струящемся шелковом халате цвета спелой сливы, лениво перелистывая страницы какой-то массивной книги.

— Ах, мистер фон Дарквуд, — её голос был томным, как мёд. Она медленно подняла на меня свои сапфировые глаза, и мне показалось, что в их глубине мелькнула искорка насмешливого понимания. Словно она уже всё знала. Возможно, и знала. — Я слышала, Вы неплохо справились с нашими… питомцами. Мартин был в некотором восхищении. Для него это высшая степень одобрения.

— Старался не быть съеденным, мадам, — буркнул я, чувствуя себя неловко.

— И это уже большое достижение, — она улыбнулась, обнажив идеальные белые зубы. — Заслуживает награды.

Она ленивым движением руки указала на небольшой кошель из тёмной кожи, лежавший на краю стола.

— Ваше жалованье. Надеюсь, Вы продолжите радовать нас своим… уникальным подходом.

Я взял кошель. Он был на удивление плоским и лёгким. Внутри, на бархатной подкладке, лежали две хрустящие бумажные купюры. Я вытащил их и рассмотрел.

Десять крон. Две штуки. На каждой была изображена какая-то суровая бородатая физиономия в орденских регалиях и сложный виньеточный узор. Выглядело солидно, но что это значило в реальности? Хватит ли это на обед в городе? На неделю обедов? На новый плащ? Я честно не знал. В мире, где всё казалось либо безумно дорогим, либо доставшимся просто так, понятия о ценах у меня полностью отсутствовали.

Двадцать крон. Много это или мало? Я судорожно сунул купюры в карман.

— Благодарю Вас, мадам Вейн, — пробормотал я, делая шаг к отступлению.

— Не торопитесь, милый, — она остановила меня, и в её голосе вдруг прозвучала сталь. — Ваш дар… он требует питания. Сильные эмоции. Страсть. Ярость. Отчаяние. Или… удовлетворение. Помните об этом. И будьте осторожнее в его… проявлениях.

Она снова уткнулась в книгу, явно давая понять, что аудиенция окончена. Я вышел, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она точно знала. Чёрт, знала ли она вообще всё?

Я закрыл за собой тяжёлую дверь, прислонился к прохладной каменной стене коридора и зажмурился, пытаясь перевести дух. Двадцать фантастических крон жгли карман. Слова директрисы жгли сознание.

И тут я услышал лёгкие, торопливые шаги. Знакомые шаги. Я открыл глаза.

Из противоположного конца коридора, казалось, появилась из самого воздуха Катя Волкова. Она шла быстро, с привычной прямой осанкой, но во всей её фигуре читалась какая-то тревожная собранность. Увидев меня, она замерла на месте, словно наткнулась на невидимую стену. Её широко распахнутые голубые глаза удивлённо и растерянно скользнули по мне, потом по двери директрисы за моей спиной.

— Ты тут… — прошептала она, и её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, дрогнул, стал тише и беззащитнее. Она выглядела потерянной. — … а я искала тебя повсюду. Ты обещал… сегодня… после пар…

Она не договорила, но я понял. То самое идеальное, вымученное расписание. Практика. Наше с ней единственное официально разрешённое время, ради которого она, похоже, специально меня искала.

В голове пронеслось: «Жанна разве тебе ничего не сказала?» — но я вовремя поймал себя на языке. Сказать это — значит признаться, что между нами троими есть какая-то общая история, какая-то связь, которую Катя ненавидела и которую, вероятно, боялась.

— Как ты и сказала, — начал я, и мой голос прозвучал устало и плосковато, без привычной дерзости. — Ты составляла это расписание пьяной. Я принял всё это за шутку. За глупость. Так что…

Она не дала мне договорить. Её вопрос прозвучал не как требование, а как что-то хрупкое, что она сама боялась выпускать из уст.

— Ты со мной не пойдешь в субботу?

Я вздохнул, глядя куда-то мимо её плеча, на холодную каменную стену коридора.

— У меня пока что нет планов. И… один человек ждёт моего звонка. Так что скорее всего — нет. — Я наконец посмотрел на неё. — Да и что нам делать там вдвоём? Все же подумают, что мы встречаемся.

— Да какая разница, что подумают другие⁈ — вспыхнула она, и в её голубых глазах мелькнул знакомый огонь, тот самый, что заставлял первокурсников трепетать.

Я горько усмехнулся.

— Ага, конечно. Практически вся академия уже думает, что я тебя вчера изнасиловал. Прям чувствую, как всем абсолютно похуй на это. Очень верю.

— Я им всё объясню! — её голос снова стал тише. — Скажу, что ты не такой.

— И все тут же решат, что я тебя заставил это сказать. Нет уж, — я покачал головой, ощущая во рту привкус горечи и усталости. — Давай лучше просто… держаться подальше друг от друга. Продолжай кричать на меня и вести себя как положено старосте. Всем будет проще.

Катя замерла. Она не ушла. Она просто стояла, впиваясь в меня взглядом, и я видел, как что-то в ней ломается. Какая-то последняя внутренняя перегородка. Я сделал шаг на встречу к ней, потом ещё один, сократив расстояние между нами. Она не отпрянула. Её глаза, широко распахнутые, были полны такой бури, что я едва мог её выдержать.

— Сама же сказала в столовой, — мои слова прозвучали тихо, почти шёпотом, — что я тебе не нравлюсь…

Я не успел договорить, до конца выложить свою колоду карт.

— Струсила… — её шёпот был едва слышен, словно она сама боялась его услышать.

— А? — я не понял.

— Струсила… — повторила она, ещё тише, и это было похоже на признание, вырванное с корнем. И тогда я увидел их. Слёзы. Они не хлынули потоком, не исказили её лицо. Они просто выступили на глазах, наполнив их водой, сделав огромными и беззащитными. Две одинокие капли повисли на ресницах, отяжелевшие от обиды, стыда и чего-то ещё, чего я не мог понять.

Она стояла и не плакала по-настоящему. Она просто позволяла мне видеть это. И в этом молчаливом разрешении было больше правды, чем во всех её криках и упрёках.

— А теперь у нас настоящий фарс, — вздохнул я, ощущая, как ситуация окончательно съезжает с катушек.

— А если мы попробуем? — спросила Катя, упрямо уставившись куда-то в район наших ботинок.

— Попробуем что? Устроить ещё больший трип? У нас и так уже получается отлично.

— Провести выходные вместе, — прошептала она, и её уши залились ярким румянцем.

Я остолбенел. Я вроде как поступал в академию, чтобы учиться магии, а не чтобы разбираться в дамских сердцах и их внезапных порывах.

— С Жанной ты сразу согласился, — её голос стал обиженно-язвительным. — А на меня даже не посмотрел как на девушку…

— А как я должен был на тебя посмотреть? — не удержался я. — Ты только и делала, что орала на меня и строчила нарушения. Кому это вообще должно понравиться? Только не говори, что тебе…

Уголки её губ дрогнули, пытаясь скрыть улыбку. И в этот момент меня осенило.

— Боги… — выдохнул я с притворным ужасом. — Неужели ты… получала кайф от мысли, что я реально могу тебя… взять силой?

Катя сжала губы, но сдержать ухмылку уже не могла. Её щёки пылали.

— Катя…

— Что-о-о? — протянула она, делая невинные глаза.

— Ничего. У каждого, конечно, свои фетиши. Надо же.

— Я буду другой! — поспешно заверила она, хватая меня за руки. — Буду робкой и покладистой. Мы просто попробуем. Сегодня и до воскресенья. Один уик-энд. Если тебе не понравится — я отстану. Навсегда. Обещаю.

— Вы, девочки, мне такие эмоциональные качели устраиваете, что я не успеваю опомниться, — пробормотал я.

— Я буду идеальной, — заявила она с внезапно вернувшимся ей фанатичным блеском в глазах. — Я всегда и везде идеальна.

«Комплекс отличницы с БДСМ-наклонностями, — пронеслось у меня в голове. — Точно, идеально не будет».

— Понимаешь, я уже сказал одной… девочке, что позвоню ей сегодня, — неуверенно начал я, пытаясь найти хоть какое-то вменяемое оправдание. — Так что вряд ли…

Катя замерла. Её глаза сузились до щелочек.

— Что ты сказал?

— Ну… я познакомился с одной девочкой, и она ждёт моего звонка, — повторил я, уже чувствуя, как под ногами расстилается минное поле. — Так что вряд ли у нас с тобой что-то получится…

— А ничего, что я первее была⁈ — её голос взвизгнул и пошёл на высоких частотах. — Сначала эта Жанна, а теперь ещё какая-то выдра⁈ Я что, страшная что ли⁈

— Нет! Чёрт возьми, Катя, ты очень даже… сексуальная, — вырвалось у меня, к моему собственному удивлению.

— Так в чём дело⁈ — она ткнула пальцем мне в грудь.

— В твоём характере! — не выдержал я. — То ты грубая, то милая, то робкая, то кайфуешь от мысли, что я тебя изнасиловал! Нахрена мне эта мозгоёбка⁈

— Я же сказала, что всё будет иначе!

— Я тоже Зигги клятвенно обещал, что пить не буду, — парировал я. — А потом как свинья под кроватью валялся. Слова и поступки — вещи разные и редко имеют точки соприкосновения.

— А мы не вещи! — взорвалась она. — И мы найдём точки соприкосновения!

— Да какие у нас могут быть точки соприкосновения⁈ — рассмеялся я без всякой радости.

— Вот увидишь! Я возьму подруг, и мы придём к вам в комнату! Будем тусить!

— Только твою троицу с Леной и Викой, пожалуйста, не надо, — поморщился я.

— А у меня есть хорошие подруги! — выпалила она, сверкая глазами. — Вот увидишь! И твоим девственникам-одноклассникам, может, даже удастся кого-то поцеловать! А не только на парах обсуждать, какие женщины алчные и согрешившие против человечества!

Она тяжело дышала, грудь вздымалась, а глаза горели таким азартом, что стало по-настоящему страшно.

— Значит, тусовка? — переспросил я, чувствуя, как теряю нить разговора. — И староста будет пить?

— Буду! — заявила она с вызовом. — И ещё тебя перепью! И тогда я тебя сама изнасилую! Реально!

— Эй-эй! — я не сдержал усмешки. — Успокойся, великая страпонесса. Никто никого насиловать не будет.

— Это если ты не вырубишься первым! — важно подняла подбородок Катя, скрестив руки на груди.

В этот момент дверь в кабинет директрисы с тихим щелчком открылась. На пороге возникла мадам Вейн. На её лице играла ленивая, немного сонная улыбка, но глаза, острые и всевидящие, скользнули по нам, словно фиксируя каждую деталь.

— Господа, — её голос был бархатным, но в нём слышалась сталь, — можно потише? У меня тут идёт совещание с тенями прошлого, а они, знаете ли, очень пугливые создания. Ваш… энтузиазм… их распугал.

Катя застыла, а затем побагровела так, что, казалось, вот-вот лопнут капилляры. Она бросила на меня взгляд, полный ярости и смущения, и прошипела:

— В восемь вечера. Не проспи.

Затем она резко развернулась к директрисе, приняв свой идеально вышколенный вид, хотя дрожь в руках её ещё выдавала.

— Госпожа Вейн, я как раз к Вам по тому вопросу, — произнесла она почти механически и, не поднимая глаз, юркнула в кабинет.

Дверь закрылась, оставив меня одного в пустом коридоре с двадцатью кронами в кармане и с ощущением, что я только что добровольно согласился на самую странную авантюру в своей жизни.

Комната в женском общежитии пахла пудрой, лаком для волос и лёгким напряжением. Лана сидела на краю своей аккуратно застеленной кровати, уткнувшись носом в магический коммуникатор. Экран тускло светился в полумраке, отражаясь в её глазах, полных обиды.

На соседней кровати, перед зеркалом в резной раме, кокетливо вертелась Таня. Она была полной противоположностью Лане — рыжая, веснушчатая, с озорными зелеными глазами, подчеркнутыми стильными очками в тонкой металлической оправе. Сейчас она с упоением наносила на ресницы тушь, делая их невероятно длинными и пушистыми.

— Ну что, что он ответил? — протянула Таня, не отрываясь от своего отражения и старательно разделяя ресницы щёточкой.

Лана с обидой швырнула коммуникатор на покрывало.

— Написал, что сегодня не получится встретиться.

— Понятно, — Таня наконец отвлеклась от зеркала и посмотрела на подругу с лукавым прищуром. — Так что? Ты пойдёшь?

Лана тяжко вздохнула, откинулась на спину и уставилась в потолок.

— Да. Пойду. Пусть потом локти кусает, козёл. — Она потянулась, как кошка, с лёгким хрустом в позвоночнике. — Честно говоря, не ожидала я, конечно, что Волкова у нас пьёт. Это ж эталонный ботиночек.

Таня фыркнула, закрывая тюбик с тушью.

— Ну-у… первый курс. Даже самые зазнавшиеся старосты не выдерживают. Расслабляются. — Она сняла очки, протёрла их краешком простыни и снова надела, критически оглядывая свой макияж. — Надеюсь, будет весело. А то я уже заждалась какого-нибудь треша.

— Только не напейся в первые тридцать минут, — фыркнула Лана, наблюдая, как Таня наносит последние штрихи к своему образу. — А то опять будешь плакать в углу, что у тебя уже год как нет парня.

— Не напьюсь, — пропела Таня, грациозно покрутившись перед зеркалом, чтобы оценить себя со всех сторон. — Ну, как я тебе?

— Секси-штучка, — искренне улыбнулась Лана, начиная подниматься с кровати. — Перваки точно слюнки пускать будут. Особенно тот худощавый, Зигги, кажется. Он на тебя на лекциях как на богиню смотрит.

— Хих, — самодовольно усмехнулась Таня, поправляя прядь рыжих волос. — Может, и не будем его разочаровывать.

Лана потянулась и направилась к своему шкафу. Она открыла дверцы и задумалась, пробегая взглядом по вещам. Её движения были неторопливыми, но уверенными — она явно знала, что хочет надеть, чтобы произвести эффект.

— А твой… как его… Роберт, на каком курсе? — полюбопытствовала Таня, прислонившись к косяку и наблюдая за сборками подруги.

— Не знаю, — пожала плечами Лана, доставая из шкафа узкие джинсы и присматривая к ним тёмный топ с глубоким вырезом. — Я честно его первый раз в жизни видела на той лекции. Просто… зацепил взгляд.

— Вот будет умора, — хихикнула Таня, — если он окажется на первом. Или того лучше… как раз окажется на этой самой тусовке у Волковой.

— Да-а-а, — протянула Лана с хитрой, кошачьей усмешкой, начиная переодеваться. — Тогда я буду так вилять перед ним попой, что он будет ползать и просить прощения за сегодняшний отказ.

— Ахахах! — громко рассмеялась Таня. — Ты? Да ты же корова неуклюжая! Упадёшь от одного полного оборота, ещё и меня зацепишь!

— Не упаду! — возмутилась Лана, натягивая джинсы. — Моя кошачья грация меня удержит. В отличие от твоей походки пингвина!

— У тебя только взгляд голодной кошки, а грация — как у мешка с картошкой! — не сдавалась Таня.

Ответом ей стала небольшая, но мягкая подушка, метко запущенная Ланой. Таня с визгом поймала её и тут же швырнула обратно, положив начало новой, короткой, но азартной битве, прежде чем обе, смеясь и запыхавшись, вернулись к завершению подготовки.

Комната напоминала муравейник, по которому проехался сапог великана. Тот самый «Клуб Опытных Терпил», чьи уставы и традиции мы только что яростно обсуждали, был мгновенно предан анафеме. Стоило мне обронить фразу про «гостей женского пола и тусовка с алкоголем», как мир перевернулся с ног на голову.

Зигги, ещё секунду назад с умным видом рассуждавший о «несоответствии моих действий канонам предков», сорвался с места и помчался в душ с криком: «Они увидят мои пыльные полки!». Теперь он носился по комнате, как угорелый, пытаясь одновременно протереть очки, пригладить непослушный чуб и распылить какой-то сомнительный одеколон с ароматом «Сосны и Отчаяния».

А Громир… Громир решил, что слов недостаточно. С мощным кличем «Это наш бог!» он подхватил меня и водрузил себе на плечи, как трофей, принявшись маршировать по периметру нашего скромного жилища.

— Все! Все! Отпусти! — пытался я урезонить его, балансируя на его могучей шее и боясь головой удариться о потолок. — Они скоро будут!

Рыжий великан с сияющей улыбкой аккуратно спустил меня на пол и похлопал по спине так, что я кашлянул.

— Ты гений! Ты пророк! Ты… — он искал слово, — Магнит для телок!

Мы знали только про Катю. Я так и сказал: «Волкова придёт». И даже это их не смутило. Видимо, перспектива пообщаться с хоть какой-нибудь девушкой перевешивала все страхи перед старостой.

Наши догадки крутились вокруг однокурсниц. Может, Алиса с её ядовитыми шуточками? Или тихая Ирма, которая на алхимии всегда даёт списать?

И вот в дверь постучали. Три чётких, уверенных удара. Зигги замер с тряпкой в руках, застыв в позе «бегущего человека». Громир выпрямился, пытаясь придать своему лицу серьёзное выражение.

Я глубоко вздохнул и открыл дверь.

На пороге стояла Катя. Но не та, которую мы знали — строгая, с идеально собранными волосами и холодным взглядом. Её белокурые волосы были распущены по плечам мягкими волнами, а вместо привычного пиджака на ней было простое тёмное платье, подчёркивающее фигуру. В руках она держала бутылку с какой-то золотистой жидкостью. Она выглядела… нервной.

— Мы не опоздали? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая неуверенность.

— Идеально. Заходите… — сказал я, и язык будто прилип к нёбу.

Мои глаза скользнули по первой — рыженькая в очках. А вот вторая… Лана… Длинные белые волосы, заплетённые в небрежную, но стильную косу, и пронзительные алые глаза, которые сейчас прищурились, изучая меня с ног до головы. Она замерла на пороге, словно в нерешительности. Наши взгляды встретились, и в воздухе что-то щёлкнуло, словно замок на портсигаре.

— Ну, привет, — протянула она, и в её голосе слышалась лёгкая, язвительная насмешка.

— Эм… Привет, — выдавил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Добро пожаловать.

Сука! Видимо, от судьбы не уйдёшь! — пронеслось в голове раскалённой иглой. — И как мне теперь быть⁈ Катя, Лана… Да… бля!

Катя, уже успевшая зайти в комнату вместе с Таней, жестом представила подруг.

— Это Таня. А это Лана.

Зигги, едва взглянув на Таню, сделал вид, что крайне заинтересован узором на обоях, но по его алеющим ушам было ясно — он уже тонет. Громир же, под пристальным взглядом рыжей, стоял, надув щёки и стараясь дышать как можно тише, словно боевой бык, пытающийся прикинуться безобидной коровой.

— Лана, чего встала на пороге? — обернулась к подруге Катя. — Заходи.

— Да, — коротко бросила Лана, переступила порог и бросила на меня взгляд, от которого мог бы завянуть комнатный кактус на подоконнике. Чистый, концентрированный яд.

Тут Катя стремительно подлетела к ней, наклонилась к уху и что-то быстро прошептала. Лана сделала вид, что хихикнула в ответ, но её алые глаза остались холодными и невесёлыми. Мне даже не нужно было слышать слова — по одному только напряжённому выражению её лица всё стало ясно.

Бля! Видимо, Катя сразу же застолбила территорию и сказала, что я её. Сто пудов. Лана, не смотри на меня так, будто я только что растоптал твой самый любимый цветок.

Мои парни окончательно вышли из строя. Зигги напоминал заблудившегося привидения, бесшумно парящего по периметру комнаты, а Громир превратился в надутого бычка, готового либо лопнуть, либо ринуться в атаку от одного неверного взгляда Тани. Пришлось брать штурвал в свои руки, хотя у самого земля уходила из-под ног. Всего пара часов назад я отмазался перед Ланой дежурным «дела, бла-бла-бла»… а теперь она сидит здесь, в моей комнате, смотря на меня так, будто я только что пнул её котёнка. И подруга Кати? Серьёзно? Мир сузился до размеров нашей комнаты и стал невыносимо тесным.

— Давайте. Садимся, — скомандовал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Зигги, словно верный пёс, кинулся к заветной тумбочке и извлёк оттуда нашу, не особо презентабельную, бутылку дешёвого вина. Стульев на всех не хватило, поэтому мы водрузили на пол пару матрасов, соорудив подобие пуфиков. Я же забрался на подоконник, заняв позицию наблюдателя — или судьи на собственной казни.

Зигги с дрожащими руками принялся разливать вино, но от его нервной дрожи бокал в руках Ланы мог запросто оказаться на полу. Пришлось мягко отстранить его.

— Давай я.

Я взял бутылку. Первой наливал Лане. Не мог не налить ей первой. Её алые глаза буквально впились в меня, сверля, пытаясь докопаться до сути. Её губы — такие выразительные, с лёгким намёком на насмешку — были сжаты в тугую ниточку. Они не знали, что делать: искривиться в язвительной ухмылке или дрогнуть от обиды. Я так прилип к ним взглядом, что чуть не перелил вино через край её бокала. Остальным налить оказалось делом техники.

Поднял свой бокал. В комнате повисла пауза.

— За встречу, — выдавил я.

— За тёплую ночь, — тут же подхватила Катя, её голос прозвучал немного неестественно бодро.

— За нас, ребята! — весело выкрикнула Таня, подмигнула сразу и Зигги, и Громиру.

— Дааа! — взревел Громир, краснея до корней волос.

— Угу, — пролепетал Зигги, чуть не расплескав своё вино.

А Лана… Лана просто подняла свой бокал. Не произнесла ни слова. Её взгляд, тяжёлый и обещающий долгую, мучительную расплату, не отрывался от меня. Она не чокалась ни с кем. Просто держала бокал, смотрела на меня и делала крошечный, едва заметный глоток.

Ну сука, хорош, — пронеслось у меня в голове.

После третьей рюмки атмосфера наконец-то потеплела. Напряжение начало таять, как лёд под весенним солнцем. Громир и Зигги постепенно ожили, вовлекаясь в разговор с Таней и Катей. Они обсуждали учёбу, потом перешли на каких-то местных знаменитостей — магических аналогов блогеров из моего мира. Я изредка вставлял свои замечания, но в основном просто наблюдал.

Лана же… Она всё так же молча сидела, почти не отрывая от меня своего тяжёлого, изучающего взгляда. За весь вечер она не проронила и пары фраз, лишь изредка поднося бокал к губам.

После пятой рюмки кто-то догадался включить музыку. Наш скромный стол быстро оказался забыт. Мы переместились в центр комнаты, освободив пространство для того, что можно было назвать танцами лишь с очень большой натяжкой.

Громир, раскрасневшийся и счастливый, выдавал нечто невообразимое, мощно топая ногами и размахивая руками, словно пытаясь сразиться с невидимым противником. Его танец больше всего напоминал падение шкафа.

Зигги, воодушевлённый вниманием Тани, пытался выдавать замысловатые па, которые должны были выглядеть круто, но на деле лишь заставляли его подругу заливаться смехом. Он краснел, спотыкался, но не сдавался, пойманный в ловушку своего же желания понравиться.

Катя же вся была сосредоточена на мне. Она танцевала вокруг, её движения становились всё смелее и откровеннее. Она то приближалась вплотную, то отдалялась, играя. А потом она повернулась ко мне спиной и принялась совершать слишком откровенные, чувственные движения бёдрами, явно намекая и приглашая.

А вот Лана… Она танцевала одна. Спокойно, почти отстранённо, едва покачиваясь в такт музыке. Но её глаза не танцевали. Они были прикованы ко мне и к Кате, и в них читалась такая смесь презрения, обиды и холодной ярости, что по спине бежали мурашки. Она была тихим штормом в углу комнаты, и я чувствовал каждый её взгляд на себе, как физическое прикосновение.

Катя повернулась ко мне лицом, её руки обвили мою шею. Лёгкое, едва уловимое касание её груди обожгло меня сквозь тонкую ткань рубашки.

— Ты какой-то робкий сегодня, — прошептала она, и её дыхание опалило щёку.

— Да что-то утомился за сегодня, — выдавил я, чувствуя, как предательски краснею. — Питомник, все дела…

— Понимаю, — её улыбка стала немного натянутой. Она чувствовала мою скованность.

Я машинально обнял её за талию, и мы медленно задвигались в такт музыке, больше похожие на двух манекенов, чем на танцующую пару.

— Роберт, — её шёпот стал тише, в нём зазвучала лёгкая обида.

— Да?

— Может, ты будешь смотреть на меня? А не на Лану? — она отстранилась на полшага, чтобы посмотреть мне в глаза, и надула губки.

Я вздохнул. Отступать было некуда.

— Я стараюсь. Но есть один маленький нюанс.

— Какой? — её глаза сузились до щелочек. — Она тебе понравилась?

— Помнишь, я тебе говорил, что хотел пойти с девушкой на встречу? — я почувствовал, как под ложечкой засосало. — Так вот… это Лана.

Эффект был мгновенным. Её руки разомкнулись на моей шее, будто её током ударило. Глаза расширились от чистого, неподдельного шока. Она молча развернулась, дошла до стола, с нездоровой решимостью налила себе полную рюмку и опрокинула её одним движением. Алкоголь ударил в горло, она громко закашлялась, схватившись за край стола.

Этим моментом немедленно воспользовалась Лана. Она подошла ко мне, бесшумно, как тень. Её алые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что мне стало физически жарко.

— Занят, говоришь? — прошипела она так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь музыку.

— Долгая история, — только и смог я выдохнуть, чувствуя себя полнейшим идиотом.

— А твоя Катя знает? — её губы искривились в холодной усмешке.

— Только что ей рассказал…

Лана бросила взгляд на Катю, которая, откашлявшись, с новой порцией решимости в глазах собиралась вернуться ко мне. И тогда Лана демонстративно взяла мои руки и положила их себе на талию, начиная двигаться в танце. Её движения были плавными, уверенными и насквозь провокационными. Она вела себя так, словно мы были здесь давно сложившейся парой.

Нет! Нет, нет, нет! — застучало у меня в висках. — Это явно не обычная ситуация. Это сто процентов моя способность! Ну не может быть такого, чтобы всё так идеально, так сюрреалистично совпало!

Катя увидела Лану, прилипшую ко мне, и её губы сложились в тонкую, обиженную ниточку. В её глазах вспыхнули знакомые искры гнева, и она уже открыла рот, чтобы выпалить что-то ядовитое. Но я резко отпустил талию Ланы и громко, почти неестественно, хлопнул в ладоши, перекрывая музыку.

— Друзья! Пошлите ещё выпьем! — крикнул я с чересчур бодрой улыбкой.

Благо, Громир, Зигги и Таня, уже изрядно разогретые алкоголем, тут же поддержали идею с энтузиазмом. Но Лана… она молниеносно обхватила мою руку обеими руками и пошла со мной к столу, прижавшись всем телом. Мне пришлось приложить усилия, чтобы буквально отлепить её от себя, в то время как Катя наблюдала за этим с таким выражением лица, будто решала, кого придушить первым — меня или свою подружку.

Я разлил остатки алкоголя по рюмкам. Мы чокнулись. Троица — Громир, Зигги и Таня — были веселы и беззаботны. Катя и Лана выпили молча, их взгляды были прикованы друг к другу и ко мне, в головах явно прокручивались планы мести и стратегии захвата.

Я стоял, чувствуя себя на минном поле, не зная, что делать. Выбрать одну? Отвергнуть обеих? И тут Таня, сияя от возбуждения, выпалила:

— В бутылочку! Давайте поиграем в бутылочку!

Мои товарищи, разумеется, поддержали с радостным рёвом. Мне, Кате и Лане оставалось лишь с неохотой кивнуть, понимая, что отступать некуда.

Мы сели в круг на пол: мальчик, девочка, мальчик, девочка. Разумеется, я оказался между ними. Слева — Катя, справа— Лана. Обе так близко, что я чувствовал исходящее от них напряжение, как жар от раскалённой плиты.

— А на что играем? — спросил я, пытаясь оттянуть неизбежное.

Таня ехидно задумалась, поглаживая горлышко бутылки.

— Начнём с простого. А дальше… посмотрим, — игриво пропела она.

— И… и с чего мы начнем? — сдавленно спросил Зигги, сияя от смущения и предвкушения.

— Пара идет в ванную и делает пять минут что захотят, — неожиданно холодно и чётко выпалила Лана, не отрывая взгляда от меня. — Могут просто стоять и болтать, а могут… делать что-то большее.

Катя сузила глаза до щелочек. Таня от восторга захлопала в ладоши. Громир закашлялся, подавившись слюной. Зигги побледнел и чуть не опрокинулся назад, его очки съехали на кончик носа.

— И кто первый крутит? — спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Я буду первой! — заявила Таня. Она ловко крутанула бутылку на полу. Стекло зажужжало, завертелось и… остановилось, указывая прямо на Зигги.

Таня с торжествующим видом встала, протянула руку совершенно ошеломлённому Зигги и повела его, как слепого котёнка, в сторону ванной. Тот шёл, не сопротивляясь, с остекленевшим от ужаса и блаженства взглядом. Дверь закрылась. Через мгновение из-за нее послышался звук включённой воды — чтобы не было слышно происходящее.

Мы сидели в гробовой тишине. Громир нервно переминался, явно недовольный, что бутылка указала не на него. А вот Катя и Лана… они словно сговорились. Почти одновременно, якобы случайно, их руки коснулись меня. Катя слева положила ладонь мне на колено. Лана справа провела прохладными пальцами по моему запястью. Я сидел между ними, не двигаясь, чувствуя, как моя участь предрешена, а игровая бутылка на полу внезапно превратилась в орудие пытки.

И вот дверь ванной отворилась. Таня вышла оттуда с видом победительницы, поправляя свою рыжую челку. Зигги плелся следом, весь пунцово-красный, до самых корней волос. Его очки съехали на самый кончик носа, а на лице застыла блаженная, немного глуповатая улыбка, которая, казалось, уже никогда не сойдёт.

Зигги, всё ещё находясь под впечатлением, крутанул бутылку. Стеклянное горлышко, позвякивая, остановилось, указывая на Катю. Они ушли в ванную. По их вернувшимся через пять минут лицам — её холодному и слегка раздражённому, его смущённому — было ясно: ничего не произошло.

Настала очередь Кати. Она резко дёрнула бутылку, и та, сделав несколько оборотов, указала на Громира. Рыжий вскочил с таким энтузиазмом, будто его вызвали на дуэль, а не на пятиминутное свидание. Они вернулись ровно через пять минут. Громир был слегка расстроен, Катя — абсолютно невозмутима.

Громир крутанул бутылку на Лану. Та безэмоционально поднялась и проследовала за ним. Пять минут спустя они вернулись в том же состоянии, в каком и ушли.

Наконец, очередь дошла до Ланы. Она медленно, почти лениво наклонилась, крутанула бутылку с такой силой, что та едва не улетела в стену. Она завертелась, замедлила ход и… остановилась, указывая прямо на меня.

Рука Кати, всё это время лежавшая у меня на колене, вдруг впилась в плоть ногтями так, что я едва сдержал вскрик. Боль была острой и внезапной.

— Пошли, — коротко бросила Лана, уже вставая.

Я поднялся, чувствуя на себе ледяной, пронзительный взгляд Кати, и последовал за Ланой в ванную. Она вошла первой, я — следом. Дверь захлопнулась, щеколда с громким щелчком задвинулась. Лана повернула кран, и шум льющейся воды заполнил маленькое помещение, отсекая нас от внешнего мира.

— Вот мы и одни, — пропела она, оборачиваясь ко мне. Её голос был хрипловатым от выпитого, в нём слышалась и насмешка, и вызов.

— Да, — сдавленно сказал я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты уж прос…

Я не успел договорить. Её движения были резкими и решительными. Она схватила мою руку и прижала её к своему телу. Другой рукой она с силой потянула за бретельку своего чёрного кружевного платья. Тонкая ткань сползла с её плеча, обнажив идеальную, фарфоровую кожу и… чашечку лифчика.

Это был не просто лифчик. Это было произведение искусства из чёрного кружева и шёлка, подчёркивающее каждую линию её груди. Сама грудь была… идеальной формы, большой, упругой и высокой. Кружевной край чашечки лишь слегка прикрывал сосок, оставляя его форму угадываемой, соблазнительной. От её тела исходил лёгкий, пьянящий аромат дорогих духов и чего-то чистого, женственного.

Она не сводила с меня своих алых глаз, наблюдая за моей реакцией, за тем, как я застыл, не в силах отвести взгляд от её обнажённой кожи и этого откровенного, роскошного белья.

— Ну что? — её губы тронула едва заметная, победоносная улыбка. — Всё ещё «занят»?

Лана не стала тянуть. Её движения были резкими, полными решимости. Она схватила подол своего короткого чёрного платья и одним плавным движением стянула его через голову, сбросила на мокрый кафель пола. Передо мной она предстала только в нижнем белье — том самом соблазнительном чёрном кружевном комплекте, который уже сводил меня с ума.

Я смотрел, завороженный, не в силах вымолвить ни слова. А что тут, собственно, можно сказать?

— Нравится? — её голос прозвучал влажно и вызывающе.

— Эм… да, — с трудом выдавил я, чувствуя, как кровь приливает к лицу и не только. — Красивое нижнее бельё.

— Лучше, чем на паре — уколола она, и в её глазах вспыхнул азарт.

— Лучше, — честно признал я, не в силах врать.

— А вот смотри, какие трусики, — она томно раздвинула ноги чуть шире, демонстрируя себя. — Они мои самые любимые.

Мой взгляд прилип к тому месту, которое она мне показывала. И тогда я увидел всё. Кружевная отделка обрамляла лобок, но центральная часть… Там не было ткани. Была лишь тончайшая, почти невесомая чёрная сеточка, натянутая так, что она не скрывала, а откровенно демонстрировала всё её богатство. Через ячейки сетки были видны аккуратные, пухлые половые губы.

Лана взяла мою дрожащую руку и прижала её ладонью к этой сеточке. Пальцы сквозь тонкий материал ощутили тёплую, упругую выпуклость.

— Качественный материал? — дразняще прошептала она.

У меня не было слов. Мною двигали инстинкты. Моя рука, будто сама по себе, скользнула под край её трусиков, под сеточку, и коснулась обжигающе влажной, гладкой кожи. Я начал ласкать её, водя пальцами по её щёлочке, чувствуя, как она вся затрепетала от прикосновения.

Лана тут же взвизгнула, подскочила ко мне и впилась в мои губы страстным, жадным поцелуем. Её язык был настойчивым, вкус её — пьянящей смесью алкоголя и чего-то сладкого.

Она оторвалась, её дыхание было тяжёлым и горячим. Она прижалась губами к моему уху.

— Успеешь за четыре минуты? — прошептала она.

— Успею, — хрипло проронил я. Разум отключился. Осталось только слепое, животное желание.

Она ловко стянула с себя эти дьявольские трусики, повернулась ко мне спиной, обнажив свою упругую, идеальную попку, и наклонилась, опершись руками о холодный край ванны. Я, торопясь, расстегнул ширинку, достал свой уже твёрдый, как камень, член. На мгновение подставил его под струю холодной воды из крана, чтобы смочить, и подошёл к ней.

Одной рукой я провёл по её мокрой киске, лаская её, готовя. Затем упёрся головкой члена в её вход и, не сдерживаясь больше, медленно, но верно вошёл в неё. Она была невероятно тугой и обжигающе горячей внутри.

Я не мог больше себя сдерживать. Я схватил её за бёдра, за её упругую плоть, и начал трахать её. Сначала медленно, глубоко, чувствуя каждую её внутреннюю складку, а потом всё быстрее и быстрее, теряя контроль. Мои бёдра хлопали о её ягодицы с влажным, откровенным звуком, заглушаемым шумом воды.

Лана отвечала мне взаимностью. Она откинула голову назад и начала кричать. Не стесняясь, не пытаясь сдержаться. Её крики были громкими, хриплыми от наслаждения, похабными и неистовыми. Она кричала моё имя, материлась, стонала, подмахивая мне навстречу, полностью отдавшись животной страсти, захлестнувшей нас обоих.

Переполненный диким возбуждением, чувствуя, как нарастает неудержимая волна, я вытащил из неё свой влажный член и, с низким стоном, кончил прямо в пустую ванну. Горячие струи били на эмаль, оставляя мутные следы.

Лана, тяжело дыша, обернулась и смотрела на меня в этот момент. Её алые глаза горели торжеством и голодом. Она неотрывно следила за каждой пульсацией, а её рука нежно ласкала мои яички, усиливая ощущения, продлевая наслаждение.

Когда я закончил, она, не говоря ни слова, взяла мой ещё чувствительный член в свою руку и подставила под струю прохладной воды. Её движения были умелыми, почти заботливыми, она тщательно вымыла его, а потом вытерла краем своего же платья, валявшегося на полу.

Затем она с той же уверенностью надела свои дьявольские трусики с сеточкой и платье. Я, всё ещё находясь под действием адреналина и оргазма, молча застегнул ширинку.

Но прежде чем выйти, Лана резко прижалась ко мне всем телом, вцепилась в мои волосы и впилась в губы страстным, властным поцелуем, в котором было всё: и победа, и вызов, и обещание продолжения. Я ответил ей тем же, одной рукой сжав её упругую попку, задрав подол.

Мы вышли из ванной. Первое, что я заметил — Кати в комнате не было. Её отсутствие было громче любого крика.

— Ну вы даёте, — просвистела Таня, оценивающе оглядывая нас с Ланой с хитрой ухмылкой.

И тут до меня наконец дошло. Эти громкие, не стесняющиеся крики Ланы… Они были не просто проявлением страсти. Это был рассчитанный ход. Она хотела, чтобы её услышали. Чтобы услышала Катя.

Лана тут же подтвердила мои догадки, демонстративно взяв меня за руку и прижавшись к моему плечу, с видом победительницы.

Зигги и Громир к этому моменту были уже почти в стельку пьяными, развалясь на матрасах и что-то невнятно мурлыча. А вот Таня, хоть и была навеселе, но держалась уверенно и смотрела на всю эту ситуацию с нескрываемым развлечением.

…

Зигги и Громир уже храпели на полу, сплетясь в нелепую кучу конечностей и пустых бутылок. Таня, хихикая, устроилась на кровати Зигги, свернувшись калачиком и явно не собираясь уходить к себе. Лана же уверенно улеглась рядом со мной на моей кровати, заняв большую часть пространства.

— Катя обиделась, — тихо констатировал я, глядя в потолок.

— Да, — без тени сожаления согласилась Лана. — Но ты же её сам не хотел.

Я удивлённо повернулся к ней, встретившись с её алыми, полуприкрытыми глазами.

— Что? — она сладко потянулась и улыбнулась, как котёнок, спланировавший и осуществивший идеальное преступление. — Давай спать. Завтра на пары.

Она демонстративно повернулась ко мне спиной, нарочито выпятив свою упругую попку под тонкой тканью платья. Я не сдержался — задрал подол её платья, прижался к ней сзади, чувствуя всю её мягкость. Моя рука скользнула по её плоскому животу, опустилась ниже, к лобку, и без разрешения проникла под резинку её трусиков, лаская уже знакомую, тёплую влагу.

— Ты меня всю ночь трахать будешь? — она обернулась через плечо, и на её губах играла развратная ухмылка.

— Не уверен, что вывезу, — честно признался я, чувствуя, как возбуждаюсь снова. — Но можно попробовать.

— Я тоже хочу! — проныла Таня с кровати Зигги, подпирая голову рукой и смотря на нас с томным видом.

— А те двое? — кивнула Лана в сторону спящих богатырским сном друзей.

— Спят! — констатировала Таня.

— Ну и лохи, — усмехнулась Лана, а затем повернулась ко мне лицом, обвивая мою шею руками. — Повезло тебе со мной.

Она притянула меня к себе и поцеловала в губы — долго, влажно, с обещанием.

— И то, только потому, что я пьяная, — добавила она с той же игривой усмешкой, но в её глазах читалось нечто большее.

Таня бесшумно подкралась к нашей кровати и, не дожидаясь приглашения, своими ловкими пальцами расстегнула мои брюки и стянула их вместе с трусами. Мой член, уже снова наполненный кровью, упруго выпрямился.

Таня, не говоря ни слова, наклонилась и взяла его в рот. Её движения были умелыми и уверенными. Её губы, полные и мягкие, плотно обхватили меня, создавая идеальное, тёплое и влажное кольцо. Её язык работал быстро и виртуозно — он скользил по напряжённому стволу, играл с чувствительной головкой, касался уздечки, вызывая мурашки по всей спине. Она глубоко брала меня в горло, слегка давясь, но не останавливаясь, и с каждым движением её головы волны удовольствия накатывали всё сильнее.

Лана в это время целовала мою шею, мочку уха, её горячее дыхание обжигало кожу.

— Я просто хочу побаловать своего парня, — страстно прошептала она прямо в ухо. — Кайфуй.

Одной рукой она расстегнула застёжку своего лифчика и сбросила его. Её грудь, действительно большая и соблазнительная, выплеснулась наружу. Тяжёлая, упругая, с большими ареолами и набухшими, тёмно-розовыми сосочками. Я сжал одну грудь ладонью, ощущая её вес и упругость, а затем наклонился и взял её сосок в рот. Я ласкал его языком, посасывал, чувствуя, как он затвердевает ещё сильнее, а Лана тихо стонала от наслаждения, продолжая шептать мне на ухо развратные слова.

Таня выпустила мой член из своего рта с громким, мокрым чмоком. Её глаза блестели от азарта. Она ловко скинула с себя трусики, отбросила их в угол и, не теряя ни секунды, верхом оседлала меня. Её влажная, горячая киска скользнула по напряжённому стволу моего члена, нашла вход и она, без лишних церемоний, опустилась на меня вся разом, с низким, удовлетворённым стоном.

Она начала двигаться — сначала медленно, раскачивая бёдрами, погружаясь на меня до самого основания и почти полностью поднимаясь, заставляя меня видеть, как мой член появляется и исчезает в её сокровенной глубине. Потом её движения стали быстрее, жаднее. Она скакала на мне, как на диком скакуне, её грудь прыгала в такт, а по комнате разносились влажные хлюпающие звуки наших тел.

— Нравится изменять и трахать мою подругу? — пропела Лана у меня в ухо, её голос был сладким и ядовитым одновременно. Она снова поцеловала меня, её язык проник в мой рот, пока её пальцы ласкали мои соски, щипали их, вызывая мурашки.

Я уже не мог держаться. Волна нарастала слишком быстро. Моё тело напряглось, я глухо застонал, и моё семя горячими толчками вырвалось наружу, заполняя её изнутри. Таня почувствовала это, её движения на мгновение замедлились, на её лице отразилась гримаса наслаждения, но она не остановилась. Она продолжала скакать на мне, уже не так быстро, но всё так же чувственно, добиваясь своего собственного оргазма. Вскоре её тело затряслось в конвульсиях, она закинула голову и тихо закричала, сжимая меня изнутри.

Она тяжело дышала, обмякла на мне, и несколько секунд мы просто лежали так, соединённые, чувствуя, как наши сердца отбивают бешеный ритм. Затем она медленно, почти нехотя, поднялась, и мой член, влажный и липкий, с тихим хлюпающим звуком вышел из неё. Не говоря ни слова, она направилась в ванную.

Лана оторвалась от моих губ. Её алые глаза были полуприкрыты, на губах блуждала усталая, но довольная улыбка.

— Только в этот раз, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то вроде предупреждения.

Что вообще происходит? — пронеслось у меня в голове. — Как так всё получилось?

— Я устала. Давай спать, — пропела она, уже почти засыпая.

— Хорошо, — согласился я. — Только помоюсь.

Я встал с кровати и пошёл в ванную. Таня стояла под душем, её мокрое тело красиво изгибалось под струями воды. Она намыливала руки и тщательно мыла свою грудь, живот, а затем опустилась ниже, к своей ещё влажной киске.

Я включил кран у раковины и начал мыть свой член. В зеркале я видел её отражение — стройную, с гладкой кожей и упругими ягодицами. Я невольно засмотрелся на то, как она моется, на её точёные бёдра, на то, как вода стекает по её спине.

— Что? — уловив мой взгляд, она улыбнулась через плечо.

— Ничего, блин, — смущённо ухмыльнулся я. — А что ты делала с Зигги? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.

— Целовались только. И он предложил мне встречаться, — ответила Таня, вытирая лицо.

— А ты что?

— Сказала, что подумаю, — её улыбка стала хитрой.

Ебать. — подумал я. — Мне реально девушки с прибабахом попадаются⁈

— Ладно, я пойду спать, — сказал я.

Таня выключила воду, вышла из душевой кабинки и, ни капли не смущаясь, взяла висевшее на крючке полотенце Зигги, чтобы вытереться.

Таня, вытирая рыжие волосы полотенцем Зигги, вдруг опустилась передо мной на колени. Её зелёные глаза с хитринкой смотрели снизу вверх. Она взяла мой ещё вялый, чувствительный после недавнего оргазма член в рот. Её губы, тёплые и влажные, нежно обхватили его, язык совершил несколько ленивых, ласкающих движений вдоль ствола, заставив меня непроизвольно вздрогнуть и снова почувствовать пробуждающееся желание. Она ненадолго задержала его во рту, словно пробуя на вкус, а затем отпустила с тихим чмоком и поднялась, всё так же с той же плутовской улыбкой.

— Если найдешь к Лане подход, — сказала она, проводя пальцем по моей груди, — то я буду часто присоединяться к вам.

Она подмигнула, развернулась и вышла из ванной, её голый гибкий зад плавно качался при ходьбе, будто дразня меня напоследок.

А похуй… проснусь и офигею. А пока что всё норм, — промелькнула у меня в голове единственная более-менее связная мысль, пока я шёл следом за этим исчезающим в полумраке комнаты соблазнительным видением.

Я проснулся от резкого солнечного луча, бьющего в глаза. В кровати я был один. Простыня с другой стороны была холодной.

— Ну и присниться же такое, — проворчал я, с трудом отлепляя веки и проводя рукой по лицу.

Взгляд упал на магические часы на тумбочке. 7:30. Мозг прошило адреналином. Я резко вскочил, сгребая с пола разбросанную одежду. Надо было приводить себя в порядок и лететь на завтрак, иначе останешься голодным до обеда.

— Подъем! — рявкнул я, пиная ногой матрас, на котором храпел Громир. — Вставайте, кому жизнь дорога!

Рыжий что-то невнятно замычал и повернулся на другой бок. Зигги лишь сонно пробормотал:

— Голова… пять минут…

— Пять минут опоздания — и от завтрака одни объедки! — пригрозил я, уже натягивая штаны.

В столовой царила утренняя суета. Мы уселись за свой привычный стол и начали закидывать в себя овсянку и тосты. И тут я увидел её. Катя сидела за соседним столом, доедала свой завтрак с видом ледяной статуи. Она встала, отнесла поднос и, проходя мимо нашего стола, не глядя, швырнула мне прямо в тарелку с овсянкой смятый листок бумаги.

— Держи! — бросила она с такой брезгливостью, будто передавала мне что-то заразное, и не сбавляя шага, вышла из столовой.

— Спасибо, — буркнул я ей вслед, разворачивая листок.

Так. Стоп. А случайно это всё было не сном?

На листке было то самое расписание, составленное ею вчера, но написанное уже другим, более чётким и строгим почерком, будто она переписала его с чистовика. Я вздохнул. Пар, судя по всему, не предвиделось. Одна лишь работа в Питомнике.

Я попрощался с друзьями, которые к тому моменту могли произнести не больше двух слов. Их лексикон сократился до «голова» и «болит».

Время в Питомнике пролетело удивительно быстро. На этот раз я кормил существ уже самостоятельно, без нервного присмотра Мартина. Они, как и в прошлый раз, относились ко мне со странным, почти подобострастным спокойствием. Я начал расслабляться и даже иногда, с осторожностью, поглаживал самых неопасных на вид. Один мохнатый уродец даже заурчал, как огромный кот.

После работы я, уже по привычке, отправился к директрисе. Мадам Вейн на этот раз была поглощена изучением какого-то древнего свитка и лишь молча кивнула на знакомый кожаный кошелек на столе. Я забрал его. Внутри лежали те же две хрустящие купюры по десять крон. Теперь у меня было уже сорок. На что я мог их потратить в городе на выходных? Я честно даже не представлял. Спросить у директрисы не удалось — она что-то пробубнила себе под нос про то, что «ужасно, катастрофически занята», даже не подняв глаз от свитка. Я, не мешая, ретировался из кабинета.

Сжимая в кармане четыре десятки, я вышел в коридор с единственной мыслью: «Нужно срочно выяснить курс магической кроны к реальным удовольствиям».

Я двинулся по бесконечным коридорам Академии, чувствуя, как голова гудит от вчерашнего и от всей этой безумной череды событий. Нужно было проветриться. Прийти в себя и наконец-то отделить реальность от похмельного бреда. Я, конечно, всё помнил до мельчайших деталей — и Лану, и Таню, и всё остальное, — но упрямое чувство, что всё это было каким-то нереально ярким, безумным сном, не покидало меня.

Выбравшись на улицу, я увидел, что погода стала чуть пасмурной. Тяжёлые серые облака нависли над остроконечными шпилями академии, но дождя пока не было. Я поплёлся по огромной площади, вымощенной тёмным камнем, по направлению к фонтанам.

Дойдя до самого большого — фонтана со сфинксом, из пасти которого лениво била струя воды, — я плюхнулся на холодный парапет рядом с ним.

— Ну что, брат, — пробормотал я мифическому существу, — тоже не очень? Целыми днями пускать изо рта воду… Такая себе жизнь.

Но покой мне только снился. Рядом, выстроившись в ровную шеренгу, пробежала группа старшекурсниц в облегающих топиках и коротких спортивных шортиках, которые мало чем отличались от трусиков. Их тела были подтянуты, кожа блестела от пота. Я, разумеется, моментально отложил все свои глубокие мысли на потом и с лёгкой, глупой улыбкой принялся наблюдать за этим зрелищем.

И тут мой взгляд зацепился за знакомую фигуру. Жанна. Она бежала где-то в центре группы, её шаги были чёткими и уверенными. Заметив меня, она не сбавила темпа, но её действия стали… демонстративными. Она на бегу, совершенно непринуждённо, будто поправляя одежду, опустила пояс своих шортиков буквально на сантиметр, на миг обнажив верхнюю часть упругих ягодиц, и тут же подтянула обратно. Это было сделано так быстро и мастерски, что можно было принять за случайность. Но не я.

Затем она повернула голову, и наши взгляды встретились. Её глаза — холодные, серые, — смотрели на меня с таким смесью игривости и высокомерия, что в них читалось без слов: «Подходи в любой момент, но будь готов быть послушным щенком».

Я лишь устало закатил глаза, делая вид, что мне абсолютно пофиг. На что она тут же, с лёгкой презрительной усмешкой, отвернулась и продолжила бег, как ни в чём не бывало. Вика и Лена, бежавшие рядом, меня не заметили — они были слишком поглощены тем, чтобы просто уже добежать до финиша, их лица были красными и сосредоточенными.

Я досмотрел это представление до конца, пока группа не скрылась за углом одного из корпусов. А затем снова обрушился в пучину своих мыслей. Вчерашний вечер. Лана. Её алые глаза. Таня. Её внезапная инициатива. Всё это накатило с новой силой, заставляя сердце биться чаще.

— Оххх, — тихо выдохнул я, проводя рукой по лицу. — Что же ты натворил, фон Дарквуд?

Пары закончились, и я уже собирался пойти искать своих друзей, как из-за угла, словно джинн из бутылки, материализовался Аларик.

— Братан! Иди сюда! — он активно замахал рукой, сияя улыбкой до ушей. Мне ничего не оставалось, как покорно последовать за ним и чуть не подохнуть в его медвежьих объятиях. Он хлопал меня по спине так, будто пытался выбить дурь.

— Где ты всё пропадаешь? — притворно возмутился он, не выпуская меня из захвата. — Давно бы ко мне заглянул, брат. Мы бы с тобой так весело время провели, брат. Чем вообще занят, брат? А Жанну не видел, брат?

— Часа три назад, когда они на физре были, — протянул я, пытаясь высвободиться.

— Не оставляешь попыток, брат? — Аларик усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то острое, хищное. — Смотри, но не трогай, брат. Я хочу её позвать на свидание, брат. Давай я тебе найду девушку, брат. Или позови Вику, брат. Она, говорят, не против пошалить.

Но прежде чем я успел открыть рот, чтобы отказаться от этой сомнительной чести, раздался возмущённый, звонкий голосок.

— Какую ещё Вику⁈

Я обернулся и увидел Лану. Она стояла в нескольких шагах, уперев руки в бока, и смотрела на Аларика с таким видом, будто он только что предложил сжечь её любимую библиотеку.

— Это кто, брат? — с искренним любопытством спросил Аларик, разглядывая её с ног до головы.

— Это Лана… моя девушка, — выпалил я, сам не вполне понимая, почему говорю это. Но, видимо, оказался прав. Потому что лицо Ланы мгновенно просияло. Она стремительно подошла, выдернула меня из объятий Аларика и сама обвила меня руками, прижимаясь ко мне всем телом. Затем она чуть подтянулась на носочках и громко, демонстративно чмокнула меня в губы, бросая Аларику вызов.

— Зови свою Жанну, — заявила она, сверкая алыми глазами. — А мы вместе с Робертом пойдём. Будет весело.

— Групповое свидание! — радостно закивал Аларик, тут же загоревшись идеей. — Вот это я понимаю. Хорошая идея, сестрёнка!

— Я думаю, что это будет плохой идеей, — попытался вставить я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Но меня уже никто не слушал. Аларик уже строчил сообщение в своём коммуникаторе. Я невольно заглянул через его плечо.

Сообщение: Любовь всей моей жизни. Пошли со мной на свидание в город. Мой брат — Роберт будет со своей девушкой Ланой. Групповое свидание — так сказать. Это станет нашим первым шагом на сближение.

Ответ пришёл почти мгновенно.

От Жанны: Хорошо. К шести буду готова. Передай Роберту, что я ОЧЕНЬ буду рада его увидеть.

Аларик торжествующе улыбнулся, засунув коммуникатор в карман.

— Она согласна, брат! Хы-ха! Вот же будет круто! Устраиваем двойное свидание!

— Ой, и не говори, — мрачно пробормотал я себе под нос, глядя, как Лана смотрит на меня с таким видом, будто только что выиграла войну, а Аларик хлопает меня по плечу, планируя наше «весёлое» будущее. У меня было стойкое ощущение, что этот вечер закончится либо магическим пожаром, либо моим бегством из города. Либо вообще приходом Поттера и объявлением, что я крестраж. От абсурдности я ожидал чего угодно.

Воздух у главных ворот Академии Маркатис был прохладным и густым, как бульон из невыученных заклинаний. Я стоял, засунув руки в карманы, и пытался не смотреть на Лану, которая излучала энергию разъярённой кошки, у которой только что отобрали мышь. Мы молча ждали нашего триумфального выезда в город.

Тишину разорвал её вопрос, прозвучавший как выстрел из арбалета:

— А ты знаком с Жанной?

Внутри у меня всё сжалось в комок. «Знаком» — это слабо сказано. Мы чуть не разнесли пол-академии, купались в фонтане и… в общем, знаком.

— Да, знаком, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал максимально невинно. — Мы даже типа встречались денёк.

Эффект был мгновенным. Лана замерла, а затем медленно, раздула щёки. Её алые глаза сузились до опасных щелочек.

— Чего?

«Вот блин, — пронеслось в голове. — Ну вот зачем я это сказал?» Пришлось выкручиваться.

— Не переживай, — отмахнулся я, делая вид, что счищаю невидимую пылинку с рукава. — Она меня использовала. Как приманку. Чтобы своего бывшего, Аларика, ревность прошибла и он к ней вернулся.

Я надеялся, что это её успокоит. Напрасно. Лана аж подпрыгнула на месте.

— То есть эта высокомерная коза тебя использовала как тряпку для вытирания ног, а теперь будет тусоваться с нами⁈ — её шёпот был похож на шипение раскалённого железа, капающего в ледяную воду. Она ткнула меня пальцем в грудь. — И ты так спокойно об этом говоришь⁈ У тебя вообще самоуважение есть, фон Дарквуд?

В этот момент из-за угла показались наши «свиданиеводы». Аларик, сияющий, как отполированный медный таз, уже разводил руками для своих медвежьих объятий. А Жанна шла рядом с таким видом, будто под ногами у неё не булыжник, а невидимые шёлковые ковры стелются. Её холодный взгляд скользнул по нам, задержался на моей напряжённой физиономии и на Ланe, которая тут же вцепилась мне в руку с таким видом, будто метит территорию.

«Нет, — мрачно подумал я, предвкушая вечер. — С самоуважением у меня как раз всё в порядке. А вот с чувством самосохранения — явная проблема».

Они поравнялись с нами. Воздух между нами стал густым и колючим, как будто его насыпали невидимые ежики.

— Привет, — бросила Жанна, словно уронила ледышку к моим ногам, даже не повернув головы.

— Привет, — буркнул я в ответ, чувствуя себя идиотом.

— Добрый вечер, — прошипела Лана с такой сладкой язвительностью, что у меня заныл зуб мудрости.

В этот момент с грохотом, лязгом и пронзительным визгом тормозов, от которого содрогнулись даже древние камни ворот, подкатила наша «карета». Это была не карета. Это было нечто, напоминающее позолоченный сундук на колёсах, к которому привязали пару взбешённых грифонов. Существа били крыльями, впивались когтями в булыжник и смотрели на нас голодными, безумными глазами.

— О! А вот и наш транспорт, брат! — весело крикнул Аларик, совершенно игнорируя тот факт, что одно из чудищ попыталось клюнуть ближайшую вазу с цветком. — Не переживай, брат. Я оплачу всё, брат. Я же твой сеньор, брат.

С этими словами он рывком распахнул дверцу. Жанна, не удостоив взглядом никого из нас, скользнула внутрь. Это не было просто «зашла». Это был целый ритуал. Она плыла, как лебедь, полная холодного, неоспоримого величия. На ней было платье цвета ночной грозы — тёмно-синее, почти чёрное, из какой-то струящейся ткани, которая переливалась при малейшем движении, словно сотканной из самого неба. Спина была открыта почти до талии, а тонкое серебряное ожерелье подчёркивало линию ключиц. Мой взгляд, против моей воли, скользнул по этой знакомой спине, по изгибу шеи…

И тут же я вздрогнул от резкой, огненной боли в боку. Меня больно ущипнули так, что слёзы брызнули из глаз. Я повернул голову и встретился с пылающими алыми глазами Ланы. В них читалось ясное послание: «Смотри ещё раз — и следующей будет твоя почка».

Лана, фыркнув, впорхнула в карету следом, оттолкнув меня локтем. Я, потирая уязвлённый бок, залез следом и грузно плюхнулся на бархатное сиденье рядом с ней. Аларик, разумеется, устроился напротив, рядом с Жанной, которая с высокомерным видом смотрела в окно, делая вид, что мы — часть неинтересного пейзажа.

Карета дёрнулась и понеслась, подпрыгивая на кочках. Грифоны радостно завыли.

— Ну что, — раздался голос Аларика, нарушая тягостное молчание. — А как вы, брат и сестрёнка, познакомились-то? А? История любви, хы-ха!

— Да, — вдруг, не отрываясь от окна, вставила Жанна ледяным тоном. — Очень интересно узнать. Как герцогиня удостоила своим вниманием простого барона.

— Ох е! — протянул Аларик, хлопая себя по колену. — Она герцогиня? Это я, получается, теперь твой вассал, брат! Ну надо же!

— Мне кольцо ещё никто не дарил, — важно поправила его Лана, выпрямляясь и принимая вид королевы, милостиво согласившейся прокатиться с простолюдинами. — А познакомились мы… — она мечтательно вздохнула и положила свою руку на мою, сжимая её так, что кости затрещали, — … при свете полной луны над Чёрным озером. Это было так романтично.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот.

— Я гуляла одна, — продолжила Лана, глядя в пространство с томным видом. — Размышляла о бренности бытия. И вдруг… услышала звук. Нежный, как шёпот эльфийской арфы. Я обернулась и увидела… его.

Она указала на меня подбородком, словно представляя экспонат.

— Он шёл по водной глади, не касаясь её, словно призрак. В одной руке он нёс огромный букет пламенеющих люминесцентных орхидей, которые освещали его путь, а в другой… — она сделала драматическую паузу, — … в другой он вёл приручённого им же в тот вечер лунного единорога. Шерсть его переливалась, как жемчуг.

Я поперхнулся собственным слюной. Аларик слушал, разинув рот.

— Роберт подошёл ко мне, — голос Ланы стал тише и загадочнее, — посмотрел в самые глубины моей души своими пронзительными глазами и сказал: «Прости, что заставил ждать. Моё сердце блуждало в потусторонних мирах, но оно всегда знало, что вернётся к тебе». И протянул мне цветы. А единорог… — она вздохнула, — … единорог мягко упёрся своим рогом мне в ладонь, признавая во мне чистую душу.

В карете повисла оглушительная тишина. Было слышно только завывание грифонов за стенкой.

Жанна медленно, очень медленно отвела взгляд от окна и посмотрела на меня. В её холодных серых глазах читалось неподдельное, почти научное любопытство, будто она изучала редкий, но очень глупый вид плесени.

Аларик первым нарушил молчание.

— Братан… — с благоговением прошептал он. — Ты ходишь по воде? И единорогов приручаешь? Хы-ха! Это же круче, чем быть магом десятого круга! Почему ты мне сразу не сказал, брат⁈

Я просто сидел, чувствуя, как под взглядом Ланы моя щека начинает медленно покрываться волдырями от её магической хватки. Мне оставалось только одно. Я глубоко вздохнул и произнёс с самой невозмутимой миной, на какую был способен:

— Скромность — моя вторая черта характера. После везения.

Разговоры в карете были натянутыми и унылыми. Академия, расписание, магическая теория, снова академия… Казалось, даже грифоны за стенкой зевали от скуки. Я уже начал подумывать, не сбежать ли мне при первой же остановке, когда карета наконец замедлила ход, и за окном поплыл город.

Небольшой, уютный, он притулился у подножия холмов, словно иллюстрация из старой сказки. Узкие, вымощенные брусчаткой улочки петляли между домиками с остроконечными крышами, чьи фасады были раскрашены в пастельные тона — розовый, голубой, лимонный. Уже вечерело, и в фонарях, подвешенных на ажурных чугунных столбах, зажглись не электрические лампы, а живые шарики света, мягко мерцающие и переливающиеся. Они отбрасывали на камни тёплые, танцующие блики.

Магазинчики были крошечными, больше похожими на лавки: аптека с сушёными травами в окне, мастерская по починке магических артефактов, где в витрине лежали тихо потрескивающие кристаллы, бутик с одеждой, где платья сами по себе медленно кружились на вешалках. Тут и там стояли лотки уличных торговцев, предлагающих горячие каштаны, сладости или простенькие амулеты. Жителей было немного — в основном парочки и такие же студенты, слоняющиеся без дела.

— Ух ты, — не удержался я, прилипнув лбом к стеклу. На фоне мрачной готики академии это место казалось воплощением уюта и жизни.

— Первый раз тут? — спросила Лана, с некоторым удивлением заметив мой детский восторг.

— Да, среди недели как-то не выбирался сюда, — честно признался я, отрываясь от окна. — Всё время или учёба, или… ну, ты знаешь.

Лана вдруг потянула меня за рукав, наклонилась и прошептала так, чтобы слышали только мы двое, но с таким намёком, что было ясно — это приказ.

— Роберт, хочу мороженое. Пошли.

«Вот и начинается, — пронеслось у меня в голове, пока я с обречённым видом шарил по карманам в поисках своего кошелька с сорока кронами. — Надеюсь, мне денег хватит хоть на один вечер. Хотя бы на один шарик».

— Вы куда? — тут же встрепенулся Аларик, словно сторожевой пёс.

— Мороженое купить, — буркнул я, уже чувствуя, как на меня ложится финансовое бремя этого свидания.

— А ты, Жанна, хочешь? — тут же, как верный вассал, обратился он к своей даме.

Та, не удостоив его взглядом, важно заявила в пространство:

— Хочу.

Через минуту мы с Алариком уже шли по брусчатке к симпатичному киоску с нарисованной эльфийкой, лижущей гигантский рожок. Девочки остались у фонтана — Лана, перед тем как мы ушли, чётко выстрелила: «Я хочу клубничное. С шоколадной крошкой».

Отойдя на приличное расстояние, я решил перейти к главному. Остановился и повернулся к Аларику.

— Слушай, Аларик.

— Что, брат? — тот удивлённо поднял брови.

— Я, если честно, не много не шарю в ценах тут. Слышал, они кусаются. Сколько стоит тут мороженое?

— Да в районе двенадцати кантов за шарик, — небрежно бросил Аларик, осматривая витрину. — Даа, тут оно дорогое. В столице его даже можно за восемь взять.

У меня в голове что-то щёлкнуло. Канты? Я привык оперировать кронами. Сорок крон — это ведь целое состояние, верно?

— Кантов? — переспросил я, пытаясь скрыть растущую панику. — Это сколько в кронах?

Аларик обернулся ко мне с искренним, неподдельным удивлением на лице.

— Эмм… ты чего, брат? — он даже приостановился. — Сто кантов — это одна крона. От любви рассудок потерял, брат? Хы-ха!

В моей голове мгновенно произошли магические вычисления. Сорок крон… это… четыре тысячи кантов. Четыре тысячи! А шарик мороженого — двенадцать. Мне внезапно показалось, что с моих плеч свалилась гиря в тонну весом. Я чуть не расцеловал Аларика прямо посреди улицы.

Вместо этого я принял самый задумчивый вид и вздохнул с облегчением, которое можно было принять за любовную тоску.

— Да. Все думаю о Лане. Она у меня чудо.

— Понимаю, — снисходительно улыбнулся Аларик, хлопая меня по плечу. — Моя Жанночка тоже. С характером, правда. Но, думаю, она теряет ум рядом со мной. Разумеется.

— Угу, — кивнул я, с трудом сдерживая идиотскую улыбку. — С тобой… да… разумеется.

Теперь я мог купить ей не просто шарик. Я мог скупить всю эту лавку, самого продавца и, возможно, даже ту эльфийку с вывески. Вечер внезапно показался куда более перспективным.

Мы вернулись к фонтану, вручая девочкам по три шарика мороженого в хрустящих вафельных стаканчиках. Жанна приняла своё с видом королевы, принимающей дань, Лана — с довольной улыбкой, которая, впрочем, не скрывала хищного блеска в глазах. Мы с Алариком отказались — он, вероятно, из солидарности, я — потому что нервное напряжение в желудке не оставляло места для сладкого.

Девочки принялись обсуждать вкусы, и я воспользовался паузой, чтобы потянуть Аларика за рукав чуть в сторону.

— Есть идеи, куда повести девочек? — тихо спросил я. — А то я тут первый раз, абсолютно не ориентируюсь.

Аларик положил мне на плечо тяжелую, увесистую ладонь.

— Брат, — сказал он с внезапной, почти отцовской серьезностью. — Не парься. Иди вперёд и только вперёд. А дама сердца сама укажет тебе, на какую тропинку свернуть. Ты главное — успевай считать канты.

Его философия была простой и прямолинейной.

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо, что оплатил мороженое. Тогда за следующие развлечения плачу я.

Аларик снисходительно хмыкнул и потрепал меня по затылку, как щенка.

— Не парься, брат. Мне не жалко. Ты же барон. У тебя, дай бог, один-два крона на вечер в кармане. Я всё понимаю.

«Ага, один крон, — пронеслось у меня в голове, пока я с фальшивой благодарностью улыбался. — Что-то мне подсказывает, что мне либо платят до неприличия много, либо моя работа в Питомнике… гораздо опаснее и тяжелее, чем я думал».

Намёк на стипендию витал в воздухе, и я решил копнуть.

— А тут стипендия есть? — спросил я как можно небрежнее, делая вид, что просто поддерживаю разговор.

— Да, — флегматично ответил Аларик, наблюдая, как Жанна с элегантным отвращением откусывает кончик вафельного рожка. — Для обычных студентов с хорошими оценками. В твоём случае… сомневаюсь, что у тебя стандартный случай. А так за высшую успеваемость нам платят по пять крон в неделю. Но сам понимаешь… стипендию тут очень тяжело получить. Конкурс дикий.

Пять крон в неделю. А я за пару дней у директрисы получил сорок. В голове что-то щёлкнуло, и по спине пробежал холодок. Да, работа с кровожадными монстрами определённо того стоила. Или мадам Вейл просто сошла с ума. Оба варианта казались в равной степени вероятными.

— Понятно, — пробормотал я, глядя, как Лана облизывает мороженое с таким сладострастием, что у меня перехватило дыхание. — Очень понятно.

Аларик, наконец, не выдержав тягостного молчания, спросил с наигранной невинностью:

— А что обсуждали девочки, пока нас не было?

Лана сузила свои алые глаза и, обняв меня ещё крепче, ответила с лёгкой усмешкой:

— Девчачьи вопросы.

— Да, бабское, — сухо отрезала Жанна, бросив в мою сторону ледяной взгляд, от которого кровь стыла в жилах.

Воздух снова наэлектризовался. Нужно было срочно менять тему.

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — произнёс я с наигнуснейший улыбкой, на которую был способен. — Пойдём дальше?

Лана, словно решив поставить жирную точку в этом противостоянии, демонстративно встала на цыпочки, притянула меня к себе и властно поцеловала в губы. Это был не нежный поцелуй, а скорее заявление о праве собственности. Отлипнув, она с вызовом посмотрела на Жанну и сказала:

— Да, пойдём.

Аларик с надеждой посмотрел на Жанну, явно ожидая повторения жеста. Но та лишь медленно поднялась, скрестила руки на груди и, бросив ледяное:

— Пошли, — двинулась вперёд, не оглядываясь.

Аларик тяжело вздохнул, как загнанная лошадь, и поплёлся за ней. Мы с Ланой последовали следом, и через пару шагов я не выдержал.

— Так что же вы там обсуждали на самом деле? — тихо спросил я.

— Ты точно хочешь знать ответ? — ехидно переспросила Лана, сжимая мою руку.

— Если это не меня касается, то да.

— Тогда ты не хочешь знать, — важно заявила она, а затем её голос стал сладким и ядовитым. — Вы с ней целовались?

— Да, — честно ответил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — А это имеет значение?

— Я просто спросила, — её тон сменился.

— Слушай. А почему ты мне не сказала, что ты герцогиня?

— А это что-то меняет? — удивилась она сама. — Постой… Ты что, со мной не ради денег? — Лана с искренним удивлением посмотрела на меня.

— Каких денег? Я только сегодня узнал, что ты герцогиня. Я как-то о твоём титуле и не думал. Или мне, с титулом барона, надо всех бояться?

— Вообще-то да, — усмехнулась она. — Учитывая, что ты мальчик. Я удивлена, что ты встречался с графиней и дружишь с графом.

— А то, что я с тобой? Это не шок? — я не удержался от усмешки.

— Ну, я делаю что хочу. Мне папа разрешил. Но я думала, ты со мной ради денег, — нахмурилась Лана, и в её глазах мелькнула настоящая обида. — Так ты врешь. Ты точно знал, кто я.

— Угу, — фыркнул я. — Настолько хочу твоих денег, что покупаю тебе мороженое за двенадцать кантов. Опасный маньяк-альфонс, да.

— Это другое, — тут же вставила Лана, поднимая палец. — Женившись на мне, ты получишь очень многое. Но только если я захочу выйти за тебя. — Она гордо задрала носик, играя в надменную аристократку.

Во мне что-то ёкнуло. Я остановился, высвободил свою руку из её хватки и посмотрел на неё серьёзно.

— Ещё раз скажешь такое — и поедешь в академию одна. Поняла? — мой голос прозвучал грубо и твёрдо.

— Ты мне не груби! Я же…

— Да мне всё равно, кто там и чего там, — перебил я её. — Я с тобой на свидание пошёл и встречаюсь не по этой причине. Ты мне нравишься. Я пытаюсь тебя узнать ближе. Но если ты продолжишь себя так вести, то думаю, нам не по пути. И уж тем более мне не нравится перспектива, где меня будут тыкать пальцем, что я всё получил через постель.

— Никто такого не скажет, — голос Ланы внезапно стал тише и нежнее, надменность куда-то испарилась.

— Прочисти мне уши, а то кажется, ты только что это сказала.

— Всё! Успокойся, я пошутила, — она потянула меня за рукав, и её лицо смягчилось. — Давай лучше наслаждаться вечером. — Она прижалась ко мне, прильнув щекой к плечу, и прошептала: — Я тебе верю. Ты меня полюбил за сиськи. Я помню.

Я не удержался и рассмеялся, напряжение начало уходить.

— Да. Есть в них что-то притягательное, — согласился я с ухмылкой.

Лана тут же ущипнула меня за бок, но уже без злости, а скорее игриво.

— Да-да, твой взгляд чарует, — улыбнулся я и вытащил руку из её хватки, чтобы обнять её за талию и крепче прижать к себе.

Она взвизгнула от неожиданности, а затем рассмеялась, и мы продолжили путь, уже не как два враждующих аристократа, а как обычная пара на свидании, пусть и в самом необычном месте на свете. Впереди мерно покачивались спины Аларика и Жанны — одна широкая и уверенная, другая — прямая и неприступная. Но сейчас их проблемы волновали меня куда меньше.

Мы свернули за угол, и нас словно окатило волной теплого, золотого света. Это была не просто улица, а настоящая пешеходная аллея, вымощенная идеально отполированным разноцветным камнем, выложенным в замысловатые узоры. С обеих сторон теснились изящные фонари в форме лилий, внутри которых порхали живые огоньки, наполняя воздух мягким, мерцающим сиянием.

Повсюду были парочки. Студенты Академии, узнаваемые по элементам формы, смешались с местными жителями. Они сидели на резных скамейках, устроились на подоконниках цветочных лавок, гуляли, держась за руки. Воздух был наполнен смехом, шепотом и тихой музыкой, доносящейся откуда-то сверху.

А вокруг… вокруг были самые роскошные лавки, которые я видел в этом городе. Не просто магазинчики, а бутики. В витринах не крутились платья, а парили, сотканные из света и тумана. Ювелирные изделия в соседней лавке перешептывались друг с другом, переливаясь бриллиантовыми искрами. Пахло дорогими духами, кофе и сладкой выпечкой.

Именно у одной из таких витрин Жанна остановилась. За стеклом в идеальной симметрии были расставлены десерты, выглядевшие как произведения искусства: многослойные пирожные, усыпанные золотой пыльцой, желе с застывшими внутри звёздами, фрукты, которые светились изнутри. Она не повернула головы, просто кивнула подбородком в сторону массивной дубовой двери с бронзовой табличкой рядом.

— Хочу есть, — заявила она Аларику, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта.

— Всё будет, солнышко, — послушно откликнулся Аларик, но на его лбу выступили капельки пота. Он поймал мой взгляд и сделал едва заметный знак головой. — Брат, можно тебя на пару слов?

— Да, — ответил я. Лана с неохотой разжала пальцы, сердито, с вызовом посмотрела на Жанну, которая делала вид, что не замечает этого обмена взглядами.

Мы отошли на пару шагов, за спину какого-то каменного гнома, держащего фонарь.

— Брат, — Аларик понизил голос до сдавленного шепота, его глаза были круглыми от паники. — Это сука очень дорогое заведение. Я всё оплачу, скажу, что я тебе должен.

— Не переживай, Аларик, — попытался я его успокоить. — Всё хорошо.

— Да нет! — он схватил себя за голову, но тут же опустил руки, стараясь сохранить лицо. — Ебать, брат, как не хорошо! Жанна выбрала самый дорогой ресторан в городе! Там за суп могут содрать 1 крону! Понимаешь? Одну!

Я понимал. Я понимал, что мои сорок крон внезапно перестали казаться неисчерпаемым богатством.

— Всё нормально, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. — Пошли. Разберёмся.

— Брат, постой… — он потянул меня за рукав, но я уже развернулся и пошёл назад к девушкам.

Пока мы отходили, я успел уловить обрывки их диалога. Голос Ланы был язвительным и громким:

— … просто кажется, что некоторым пора бы уже научиться есть самостоятельно, а не ждать, пока им…

Жанна парировала, не повышая тона, но её слова резали как лезвие:

— … а некоторые так стараются казаться взрослыми, что забывают проверить, не прилип ли у них к подбородку клубничный сироп…

Но стоило нам сделать шаг в их сторону, разговор резко оборвался. Они синхронно отвернулись друг от друга: Жанна снова уставилась на витрину с видом критика на выставке, а Лана принялась с преувеличенным интересом разглядывать свои ногти. Воздух между ними трещал от невысказанных колкостей.

— Ну что, идём есть? — спросил я, разрывая это напряжённое молчание. — А то я с голода падаю.

Лана тут же оживилась и снова вцепилась в мою руку.

— Конечно, идём! — сказала она так сладко, будто минуту назад не собиралась разодрать Жанну на запчасти взглядом.

Мы вчетвером протиснулись за столик у окна, обитый тёмно-бордовым бархатом. Воздух между Ланой и Жанной снова накалился до предела, словно перед грозой. Официант, паренёк с умным видом и идеально зализанными волосами, поставил перед нами меню — не простые листочки, а тяжёлые кожаные фолианты с золочёными буквами.

Лана с преувеличенным интересом открыла свой экземпляр, пробежалась глазами по колонкам с заоблачными ценами, и тут же её выражение сменилось. Вместо надменности в глазах вспыхнул азарт. Она наклонилась ко мне так близко, что её губы почти коснулись моего уха, и прошептала горячим, влажным шёпотом:

— Я дам тебе десять крон. Купишь только то, что я тебе скажу, и всё оплатишь. Своими типа деньгами. Пусть эта кислятина подумает, кого упустила.

Я отвёл голову и так же тихо ответил:

— Но у меня есть деньги. Свои.

— Не пизди мне тут и возьми деньги, — прошипела она, вцепившись мне в предплечье так, что аж почувствовалась боль. Её шёпот стал резким и металлическим.

— Говорю же, есть. Так что десять крон я смогу потратить на одну тебя, — попытался я успокоить её, но она лишь закатила глаза.

— Нету у тебя таких денег, барон, не ври.

В этот момент Жанна, наблюдавшая за нашим шептанием с ледяным презрением, не выдержала.

— Может, хватит уже шептаться? — язвительно протянула она, играя вилкой. — Играть на чувствах нижестоящего по иерархии — это так низко. Почти как копаться в чужих карманах.

— Ой, кто бы говорил! — фыркнула Лана, откидываясь на спинку стула и принимая позу обиженной королевы. — Но у нас-то любовь, а не игра. Милый, — она слащаво повернулась ко мне, — я хочу вот этот салат с жемчужным трюфелем и вот этот фреш из солнечной ягоды. Я же слежу за фигурой.

— С такой жопой и грудью тебе весёлый молочник нужен, а не салатик, — парировала Жанна, не глядя на неё, а изучая свой маникюр.

Лана аж подпрыгнула на месте.

— Ты меня коровой назвала, выдра? — её шёпот стал громким и опасным.

— Кто это — выдра? — Жанна наконец подняла на неё взгляд, и в её глазах вспыхнули холодные искры.

— Ты! Сколько ни бегай и ни занимайся спортом, а фигура у тебя так и останется бананом. А вот у меня — песочные часы!

Аларик, видя, что конфликт заходит слишком далеко, решил вмешаться, обратившись к Жанне с заискивающей улыбкой:

— А ты что хочешь, солнышко?

— Молчи! — гаркнула на него Жанна, даже не поворачивая головы.

— Да, конечно, — Аларик поднял руки в мнимой сдаче и уставился на меня взглядом, полным отчаяния и немого вопроса: «Ну что это такое, брат?»

— Девочки, — вставил я, повышая голос и пытаясь вернуть хоть каплю здравомыслия за нашим столиком. — Если вы не можете поладить, то мы с Ланой, может, уйдём в иное заведение? Менее… напряжённое.

— Нет! — почти крикнула Жанна, а затем, спохватившись, сдержала себя и добавила чуть тише, но всё так же резко: — Не надо. Я просто сегодня не в духе. Извините.

— А я бы ушла, — процедила сквозь зубы Лана, отворачиваясь к окну.

— Давайте же просто сделаем заказ и поедим, — предложил я, чувствуя себя дипломатом на минном поле. — Насладимся классным вечером. Да, Аларик?

— Конечно, брат, — тот с облегчением кивнул, будто его только что помиловали перед казнью.

Он снова робко потянулся к меню, лежащему перед Жанной.

— Солнышко, может, всё-таки выберешь что-то? — он был похож на укротителя, пытающегося успокоить разъярённую львицу.

Жанна, не говоря ни слова, с таким видом, будто делает ему огромное одолжение, резко ткнула указательным пальцем в два самых дорогих блюда в меню — фаршированного фазана под соусом из шампанского и икру ледяных троллей. Затем она откинулась на спинку стула, демонстративно скрестила руки на груди и сделала вид, что с огромным интересом рассматривает прохожих на улице. Но я поймал её быстрый, скользящий взгляд из-под длинных ресниц — она следила не за улицей, а за мной, оценивая мою реакцию на её выбор.

Лана под столом снова судорожно, пыталась сунуть мне в руку смятую купюру. Её пальцы были холодными и влажными от нервного напряжения.

— Возьми деньги, — снова прошипела она, её алые глаза метали молнии в сторону Жанны.

Я аккуратно, но твёрдо отодвинул её руку.

— Не возьму, — так же тихо, но чётко ответил я.

— Она хочет показать, что ты не сможешь оплатить мои потребности! — её шёпот стал отчаянным. — А я за тебя не заплачу, так как она считает меня высокомерной. И тогда… тогда она заплатит за меня, чтобы показать, что она лучше меня. И тебя унизит, и меня. Бери деньги!

— Есть у меня деньги, — успокоил я её, чувствуя, как по спине бегут мурашки от её горячего дыхания. — Твой заказ всего лишь пять крон стоит. Расслабься.

Я поймал взгляд официанта и уверенно кивнул. Тот мгновенно материализовался у нашего столика с учтивым наклоном головы.

— Господин, госпожа, готовы сделать заказ? — его голос был бархатным и невозмутимым.

— Да, — сказал я, отводя глаза от пылающей Ланы. — Для дамы — салат с жемчужным трюфелем и фреш из солнечной ягоды. А мне… — я сделал небольшую паузу для драматизма, — … принесите-ка хороший стейк, с кровью, и кружку тёмного эля. Самого крепкого.

Со стороны это выглядело так, будто я заказал себе скромный ужин простолюдина на фоне изысканных блюд дамы. Стейк потянул на три кроны, эль — на какие-то жалкие пятьдесят кантов. Лана под столом снова больно ущипнула меня за ногу.

Официант с лёгкой улыбкой кивнул и повернулся к Аларику.

— А для другой пары?

Аларик, бледный как полотно, сглотнул и неуверенно посмотрел на Жанну.

— Солнышко, ты… э-э-э… что будешь?

Жанна, не удостоив его взглядом, холодно бросила:

— То, что я показала.

— Да, конечно! — тут же встрепенулся Аларик. — Фазан под соусом из шампанского и икра ледяных троллей! — он выпалил это так громко, что несколько пар за соседними столиками обернулись. Потом он посмотрел на меня, и в его глазах читался немой, панический вопрос: «Ты что, совсем офигел, брат? Ты же нищий! Ты что, забыл, кто ты?» Он сглотнул и добавил уже тише, почти шепотом: — И мне… тоже стейк и пиво… как у брата.

Жанна довольно ухмыльнулась, и вся её поза мгновенно изменилась. Она больше не была закрытой и обиженной. Она откинулась на спинку стула, удовлетворённо сложив руки на коленях, словно её коварный план вот-вот должен был свершиться. Она уже предвкушала, как я буду копаться в карманах, не находя нужной суммы, и как ей придётся «великодушно» покрыть долг этого нищего барона и его легкомысленной подружки.

Заказ принесли удивительно быстро, минут через десять. Видимо, в заведениях такого уровня повара работали с помощью парочки простеньких заклинаний ускорения.

Пока мы ждали, я и Аларик пытались разрядить обстановку разговором о спорте.

— Так ты в понедельник на отбор к «Огненным Лисам»? — переспросил Аларик, с надеждой ухватившись за нейтральную тему. — Это ж Зак командует, да? Задорный рыжий чертенок.

— Да, я ему вроде как обещал, — кивнул я, отпивая воду.

— А ты ко мне иди, брат! — оживился Аларик. — В «Венценосцы». Мы лучшая команда в академии! Места ещё есть, я тебя запилю!

— Я уже слово дал, — пожал я плечами. — Нехорошо как-то отказываться.

Аларик хотел что-то возразить, но в этот момент подали еду. Зрелище было сюрреалистично контрастным. Перед Ланой и Жанной возникли настоящие произведения искусства на тарелках: салат, сверкавший словно усыпанный бриллиантами, и фреш, переливавшийся всеми цветами радуги. Перед Жанной же поставили фаршированного фазана, от которого исходил лёгкий парок, и небольшую хрустальную вазочку с икрой, каждая икринка мерцала, как крошечная ледяная звёздочка.

А перед нами с Алариком с грохотом поставили два добротных, сочных стейка, с которых аппетитно стекал сок, и две огромные кружки тёмного, ароматного эля.

Жанна с презрением косилась на наши «простецкие» блюда, в то время как Лана, кажется, впервые за вечер расслабилась и с удовольствием вонзила вилку в свой салат.

— Ну что, приступим? — предложил я, поднимая кружку. — За… интересный вечер.

Аларик радостно чокнулся со мной, будто мы только что избежали неминуемой гибели. Жанна игнорировала тост, а Лана лишь ехидно улыбнулась и откусила свой «жемчужный» трюфель.

Мы начали есть. Воздух по-прежнему трещал от невысказанных колкостей, но хотя бы на время воцарилось хрупкое перемирие, нарушаемое только звоном приборов и довольным чавканьем Аларика, уплетающего свой стейк.

Спустя двадцать минут, которые Лана одаривала меня вниманием щедрее, чем поданное блюдо, наступил миг, которого Жанна ждала с замиранием сердца.

Счёт появился на нашем столике с той же театральной внезапностью, с которой в комнату входит незваный гость. Официант, сохраняя бесстрастное выражение лица, положил передо мной небольшой серебряный поднос, на котором лежал аккуратно сложенный листок пергамента. Цифры на нём были выведены изящным, но безжалостным почерком.

Воздух за столом застыл. Лана резко перестала водить вилкой по тарелке, её пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели. Аларик замер с куском стейка на полпути ко рту, его глаза округлились, а лицо постепенно приобретало цвет перезревшего лимона. Жанна же, напротив, расцвела. Она медленно, с наслаждением отпила глоток воды из хрустального бокала, и на её губах застыла тонкая, ядовитая улыбка. Момент её триумфа настал.

Я скользнул взглядом по счёту. Математика была безжалостной:

Фазан под соусом из шампанского: 7 крон. Икра ледяных троллей: 6 крон 50 кантов. (100 кантов = 1 крон) Салат с жемчужным трюфелем: 4 кроны. Фреш из солнечной ягоды: 1 крон 20 кантов. Два стейка: 6 крон (по 3 каждый). Два кружки эля: 1 крон (по 50 кантов каждая).

Итого: 25 крон 70 кантов.

Мой внутренний калькулятор выдал результат мгновенно. Мои сорок крон покрывали это с лихвой. Но для всех остальных, особенно для Аларика, знавшего о «бедственном» положении барона, эта сумма должна была казаться астрономической.

— Ох е… — тихо выдохнул Аларик, наконец опустив вилку. Его взгляд метнулся от счёта ко мне, полный неподдельного ужаса и паники. Он уже мысленно видел, как мы все будем мыть здесь посуду до конца лета.

Жанна, наслаждаясь зрелищем, мягко положила свою изящную ручку на край стола, словно готовясь поднять её и великодушно предложить оплатить всё самой, даруя нам прощение и одновременно окончательно унизив.

Лана под столом снова схватила меня за колено, её ногти впились в ткань брюк.

Именно в этот момент я спокойно потянулся к внутреннему карману своего пиджака.

— Я оплачу, — сказал я своим самым невозмутимым тоном, словно речь шла о паре кантов за кружку эля в студенческой столовке.

Движение было отработано до автоматизма. Я потянулся к внутреннему карману, вытащил свой скромный, но набитый кошелек и, не глядя, отсчитал три хрустящие купюры по десять крон. Они легли на серебряный поднос с тихим, но весомым шелестом.

— Чаевые, — бросил я официанту, который на мгновение замер с маской совершеннейшего равнодушия на лице, но в глазах его мелькнуло неподдельное уважение. Четыре кроны тридцать кантов.

Наступила тишина. Такая оглушительная, что был слышен треск магических огней в лилиях-фонарях.

Лана резко повернулась ко мне. Её алые глаза были широко раскрыты, в них читался не просто вопрос, а целая буря из непонимания, шока и внезапно вспыхнувшего восхищения. Она смотрела на меня так, будто я только что спустился с небес на золочёной колеснице.

Жанна подавилась глотком воды и закашлялась. Её изысканно-презрительная маска треснула, обнажив чистое, неподдельное изумление. Её коварный план рухнул с оглушительным грохотом, и она не знала, как реагировать.

— Братан! — выдохнул Аларик, на лице которого медленно проступали краски жизни. — Это… это я в следующий раз! Следующее свидание — всё за мной! Клянусь! Хы-ха! — его смешок прозвучал нервно и обречённо.

— Всё нормально, — я пожал плечами, делая вид, что не понимаю, что все только что стали свидетелями маленького социального взрыва. — Ну что? Пойдём гулять дальше?

— Я устала и хочу домой, — протянула Жанна глухим, безжизненным голосом. Её вечер был безнадёжно испорчен.

Мы поднялись со столов. Лана вцепилась в мою руку так, будто я был её спасательным кругом в бушующем океане, и прижалась всем телом. Она шла так близко, что её волосы касались моего плеча, и мне даже в какой-то момент показалось, что я слышу тихое, довольно мурлыканье, исходящее откуда-то из её горла.

Обратная дорога к карете и сама поездка до академии прошли в почти полной, благословенной тишине. Напряжение испарилось, сменившись усталым спокойствием. Жанна молча смотрела в своё окно, Аларик изредка бросал на меня восхищённые взгляды, а Лана так и не отпускала мою руку.

Мы вышли у главных ворот академии. Ночь была тёплой и звёздной.

— Ты подумай насчёт моей команды, — не унимался Аларик. — Я тебя, брат, просто так не отпущу.

— Ха! Я тебя услышал, — кивнул я.

Мы дошли до площади с фонтанами. Водяные струи, подсвеченные снизу, били в темноту, словные призрачные деревья.

— Ладно, брат, — обернулся ко мне Аларик с наигранно-залихватской улыбкой. — Мы пойдём погуляем в парке. Кхм. — Он многозначительно подмигнул и сжал мою ладонь в последнем рукопожатии.

— Ещё чего! Я к себе спать пойду, — фыркнула Жанна, не глядя на него.

Улыбка Аларика мгновенно сменилась на жалобную, собачью.

— Но, солнышко… Тебе не понравился вечер? Может, хоть поцелуй на прощание?

— Я устала. И спина болит, — отрезала она, отворачиваясь.

— Массаж? — предложил он с последней надеждой.

— Отвали, — буркнула Жанна и, не прощаясь, развернулась и зашагала в сторону женского общежития. — Ты идёшь, Лана?

— Я останусь с Робертом, — сладко ответила Лана, прижимаясь ко мне ещё сильнее. — Иди.

Жанна обернулась, бросила на нас один последний, ледяной, полный недовольства взгляд, громко фыркнула и, подняв нос, удалилась. Аларик, понурившись, как побитая собака, кивнул нам и поплёлся следом, пытаясь хоть как-то растопить её холодное сердце своими неуклюжими попытками заговорить.

Мы остались одни под тихий шепот фонтанов.

— Ты совсем охренел⁈ — Лана резко развернулась ко мне Её пальцы вцепились в мою рукав, а глаза сверкали в лунном свете смесью ярости и беспокойства. — Ты наверное все свои деньги потратил! Все до последнего канта!

— Ну не все, — я попытался сохранить беззаботный тон, но её искренняя тревога меня тронула. — У меня есть работа. Так что могу разочек понтануться. Да и твоё поведение мне понравилось.

— Какое ещё поведение? — возмутилась она, но в её голосе уже послышались нотки любопытства.

— А то, что ты мне всю дорогу пыталась втюхать свои десять крон. Для парней это о многом говорит. Что не только ему приходится пахать.

— Дурак ты! — она ткнула меня пальцем в грудь, но уже без злости. — У меня деньги есть! Я могу там хоть три раза в неделю есть. А для тебя это очень много. Не нужно так делать.

— Ты же сама хотела проучить Жанну. Разве я не могу тебя порадовать?

— Можешь, — её голос смягчился. — Но всё равно не стоило. — Она вдруг прижалась ко мне и крепко обняла, спрятав лицо у меня на груди. — Если честно, то я тоже устала. От всей этой… показухи.

— Пошли, провожу тебя, — предложил я, обнимая её в ответ.

Мы пошли через тихую, погружённую в сон академию. Лана не отпускала мою руку, прижималась всем боком, и её тепло было удивительно уютным. Мы молча дошли до её общежития, поднялись по лестнице и остановились у знакомой двери.

— Вот и пришли, — констатировал я факт.

— Да, — она потянулась за ключом. — Заходи.

— А ты же там не одна, — напомнил я.

— Там Таня. И всё, — она открыла дверь и втолкнула меня в полумрак комнаты.

В воздухе пахло духами и сном. Со второй кровати доносилось ровное, тяжёлое дыхание. Таня, свернувшись калачиком, крепко спала, зарывшись лицом в подушку.

— Мы теперь вместе спим? — усмехнулся я, снимая пиджак.

— Да, — спокойно ответила Лана, скидывая туфли. — Только у меня нет сил. Если хочешь, я полежу бревном.

— Давай тогда утром, — сказал я, понимая, что и сам валюсь с ног. — Я потерплю.

— Хорошо, — она кивнула и, повернувшись ко мне спиной, сняла платье. Оно упало на пол бесформенной тёмной грудой.

В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, её силуэт казался нереальным. Она стояла только в тёмных трусиках, её спина была гладкой и бледной. Не говоря ни слова, она легла на кровать к стене и повернулась ко мне спиной.

Я быстро разделся до боксеров и лёг рядом. Кровать была узковата для двоих. Лана не шевелилась, но её тело было напряжено. Я осторожно обнял её за талию, притянул к себе. Её попа мягко прижалась к моему паху, и я на секунду подумал, что «бревно» — это тоже неплохой вариант, но усталость и желание просто быть рядом перевесили. Я уткнулся лицом в её волосы, пахшие клубникой и городским вечером, и положил руку ей на грудь. Она вздохнула, её тело наконец расслабилось, и её пальцы легли поверх моих.

Сам не заметил, как провалился в тёплый, глубокий сон, где не было ни Жанны, ни Аларика, ни академических интриг — только тихий шепот её дыхания и чувство, что всё, наконец, на своём месте.

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, как будто продираясь сквозь толстый слой ваты. Первым делом я почувствовал приятную тяжесть в конечностях и осознание, что сегодня суббота. Прекрасное, ни к чему не обязывающее слово. Никаких лекций, никакого Питомника, никакой суеты.

Потом до меня дошло остальное. Тепло другого тела рядом. Я повернул голову и уткнулся носом в распущенные белоснежные волосы Ланы. Она спала на боку, повернувшись ко мне спиной, её дыхание было ровным и глубоким. Комната была погружена в уютный полумрак, но сквозь шторы пробивался мягкий утренний свет.

В воздухе лениво бродила Таня. Она была уже одета в какие-то спортивные шорты и майку, с задумчивым видом помешивала ложкой в кружке. Завидев, что я открыл глаза, она лениво зевнула.

— Доброе утро, — хрипловато выдохнул я, с наслаждением потягиваясь.

— Доброе, — протянула она в ответ, ничуть не удивлённая моему присутствию.

Мой взгляд скользнул вниз, по её спине. Одеяло сползло до поясницы, и всё, что было на ней — это узкая полоска тёмных кружевных трусиков, резко контрастирующая с бледной, почти фарфоровой кожей. Линия позвоночника плавно уходила вниз, к соблазнительному изгибу поясницы, а затем к округлости её бёдер, мягко утопающих в матрасе.

Я осторожно приподнялся на локти, чтобы разглядеть её получше. Она лежала ко мне спиной, и в полумраке я видел изгиб её талии, плавный переход к бедру. Кожа казалась такой гладкой и бархатистой, что рука потянулась к ней сама собой.

Я не устоял. Моя ладонь легла на её бок, чуть ниже талии. Кожа под пальцами была тёплой, живой, шелковистой. Пальцы начали медленно, едва заметно водить по её боку, поднимаясь выше, к рёбрам, ощущая под собой каждое её дыхание.

Лана лениво промычала что-то неразборчивое во сне, её тело сладко выгнулось под моим прикосновением, как у кошки. Она непроизвольно повернулась чуть на спину, и моя рука теперь лежала у неё на животе. Её губы беззвучно шевельнулись, а на лице застыло блаженное, сонное выражение.

— Чай будешь? — равнодушно спросила Таня, уже наливая себе из небольшого термоса с дракончиком на боку.

— Давай, — промычал я, с трудом отрывая взгляд от спящей Ланы.

С огромным усилием воли я убрал руку, наклонился и вместо этого поцеловал её в губы. Они были мягкими и слегка приоткрытыми от сна. Она снова что-то промычала, на этот раз более благосклонно, и повернулась на другой бок, уже ко мне спиной.

Я с сожалением вздохнул, отбросил одеяло и поднялся с кровати. Пол был прохладным. Прошёлся босиком до умывальника, взяв по пути свой стакан чая из рук Тани с кивком благодарности. Утро начиналось тихо, лениво и очень, очень обнадёживающе.

Я сделал глоток чая, наслаждаясь тишиной утра и видом спящей Ланы. Таня, развалившись на стуле напротив, лениво помешивала ложечкой в своей кружке.

— Ну что, всё вчера прошло хорошо? — нарушила Таня тишину, она ухмыльнулась, кивнув в сторону кровати.

— Да, — я ответил с лёгкой улыбкой, следя, как луч утреннего солнца скользит по белым волосам Ланы. — Она всегда так крепко спит?

— Ещё как, — фыркнула Таня. — Её артиллерийской канонадой не разбудишь. Хрен проснется. Даже если я буду на всю комнату стонать.

Она замолчала, изучая меня загадочным взглядом поверх края своей кружки.

— Это что, предложение? — поинтересовался я, поднимая бровь.

— Не знаю, — протянула она с невинностью, отводя взгляд. — Может, да. А может, и нет.

Я усмехнулся и отпил ещё чаю. Наступило короткое молчание, прерываемое лишь ровным дыханием Ланы.

— Могла бы, кстати, с Зигги замутить, — заметил я, чтобы заполнить паузу. — Он парень хороший.

Таня лениво повела плечом.

— Честно? Не горю особым желанием. Он, конечно, прикольный, но… Слишком уж робкий. Не в моём вкусе.

— Понятно, — кивнул я. — Да, ребята у меня такие. И я, кстати, тоже иногда бываю робким.

— Я заметила, — её губы тронула хитрая улыбка. Она отставила кружку и облокотилась на стол, подперев подбородок. — Так что, будем трахаться или как?

Я сделал большой глоток горячего чая, но слова Тани достигли моего мозга чуть раньше, чем жидкость — горла. Я подавился, чай пошёл не в то горло, и я закашлялся, хватая ртом воздух. Слёзы выступили на глазах.

— Ты… что? — просипел я, отдышавшись и вытирая подбородок.

Таня смотрела на меня с невозмутимым, даже ленивым любопытством, как учёный на подопытного кролика.

— Ну, ты же всё понял, — пожала она плечами и отпила из своей кружки. — Я не усложняю. Мне ты нравишься. Лана тебя явно не на один раз взяла. Я спросила напрямую — будем или нет? Просто чтобы знать. Не хочешь — как хочешь. Обижаться не буду.

Я отставил кружку, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Комната, спящая Лана, её подруга, предлагающая себя так же буднично, как чашку чая… Голова шла кругом.

— А Лана? — наконец выдавил я. — Она точно… «нормально» к этому отнесётся?

Таня фыркнула.

— А то ты не знаешь? Лана нормально к этому относится. Я же не претендую на тебя, я подруга. Просто… удовольствие. Без осложнений. Главное — без вранья. Ну, и чтобы без глупостей, ревности и всего такого. Так что? — Она поставила кружку и облокотилась на стол, подперев подбородок. Её взгляд был прямым и немного насмешливым. — Решайся, герой. Пока твоя принцесса не проснулась и не передумала.

От её слов у меня в паху всё внутри моментально сжалось в тугой, раскалённый узел, а по коже побежали мурашки. Прямо вот физически ощутил, как там всё просыпается и настораживается.

Так-то я сам был свидетелем, как Лана разрешала это делать, — пронеслось в голове воспоминание о ночи в моей комнате. — Но одно дело — когда она сама сажает на меня подругу, а совсем другое — вот так, в десять утра, пока она сопит носом в подушку. Может, это бабская проверка какая-то? Или… Да я вообще хрен его знает, что у них в голове творится! Лана-то проснётся и как отреагирует? Разрешать на словах — это одно, а вот проснуться и увидеть…

Мысли неслись вихрем, пока я пытался сохранить на лице хотя бы подобие невозмутимости.

— Я не против, — наконец выдавил я, голос слегка хриплый. Я откашлялся. — Но… есть одно условие. Если Лана действительно не против, то пусть сама мне об этом скажет. Чётко и ясно. А то что она там намекала… — я махнул рукой, — … это её фетиш, я заметил. Она любит смотреть. Но без её ведома и, так сказать, прямого участия… это уже как-то не то. Понимаешь? Больше на измену смахивает.

Таня смотрела на меня несколько секунд, её лицо было абсолютно невозмутимым. Потом она пожала плечами и безразлично отхлебнула чаю.

— Как знаешь, — протянула она, и в её голосе не было ни разочарования, ни злости. Просто констатация факта. — Твоё право. Предложение остаётся в силе. — Она ухмыльнулась. — Если что, я тут.

Лана так и не проснулась, а предложение Тани висело в моей голове навязчивым, раскалённым наконечником. Оставаться с ней наедине стало невыносимой пыткой. Таня, будто чувствуя это, только усугубляла ситуацию: то «случайно» задирала маечку, обнажая плоский, загорелый животик, то нагибалась передо мной за упавшей заколкой, приняв тот самый соблазнительный ракурс, то медленно, с прищуром посасывала кончик ложки, не отрывая от меня влажного, обещающего взгляда.

К полудню мои нервы были на пределе. Спасая себя, я вспомнил про Питомник — Мартин дежурил в эти выходные, и мне нужно было забежать, узнать, как дела, и освежить в памяти график, ведь на следующих дежурить предстояло мне.

Мартин, как всегда, встретил меня потоком заикающегося бреда о том, как какой-то мохнатый уродец чуть не откусил ему нос, а пернатая тварь загадила весь пол. Бубнил, что на выходных работа ничем не отличается от будней, разве что тоска ещё зеленее. Я отсидел с ним положенные двадцать минут из вежливости и с облегчением рванул в столовую.

Мои товарищи уже вовсю уничтожали порции запечённой курицы с картошкой.

— Ты где пропадал? — тут же буркнул Громир, как только я плюхнулся за стол, сгорбившись над тарелкой.

— На свидании был, — отмахнулся я. — С ночёвкой остался у Ланы.

— А Таню видел? — тут же встрепенулся Зигги, и на его лице расцвела робкая, полная надежд улыбка.

— Да, видел, — ответил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Как думаешь, может, мне стоит предложить ей встречаться? — спросил он, и в его глазах читалась такая трогательная и наивная вера, что у меня в животе всё сжалось.

«Бля, бро, даже не думай», — пронеслось у меня в голове, и перед глазами встал тот самый ночной эпизод, её страстные стоны, пока Зигги и Громир мирно посапывали.

— Если честно, — сказал я, отводя взгляд, — она, кажется, не ищет серьёзных отношений.

— Что? Лана поигралась и бросила тебя? — раздался сзади резкий, хорошо знакомый голос.

Я обернулся. Перед нашим столом, уперев руки в боки, стояла Катя. Её взгляд был ледяным.

— Привет, — буркнул я.

— Доброе утро, — фыркнула она, полная презрения. — Я так и знала, что ей лишь бы поиграться. Как перчатка. Использовала и выбросила.

— Не бросила она меня, — огрызнулся я. — Мы о другом говорили.

— Ну-ну, — съязвила Катя, и её глаза сузились. — А вот ты мне обещал, что мы пойдём в город. Или твоя новая «подружка» не разрешает?

— Катя, у меня девушка есть, — напомнил я ей, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Вот как, — нахмурилась она. Её взгляд метнулся на Громира. — Громир! Пошли в город.

— Че? — тот оторвался от тарелки с тупым, ничего не понимающим выражением лица.

— Вставай и пошли! Сейчас же! — скомандовала она.

Громир посмотрел на меня, ища поддержки. Я лишь едва заметно пожал плечами, мол, решай сам, но я бы на твоём месте не стал.

— У нас… свидание? — переспросил рыжий, и на его лице медленно проступала надежда.

— Да! — выпалила Катя, сверкнув глазами в мою сторону. — И, может быть, мы даже будем встречаться!

Это что, она мне назло так пытается? — промелькнуло у меня в голове.

— Неее, — протянул Громир, насупясь. — Ты не в моём вкусе. Я люблю… пышных. Да и как-то всё это… мне не нравится.

— Какие же вы все козлы! — сквозь сжатые зубы процедила Катя. Она резко развернулась и, отбивая каблуками так, будто хотела проломить ими пол, удалилась.

— А я? — жалобно спросил Зигги, глядя в её спину. — Почему не я?

После обеда я, словно магнитом, потянулся к женскому общежитию. Мне нужно было увидеть Лану. Но на пути, у самого поворота к фонтанам, мне встретилась та самая троица, встречи с которой я отчаянно не хотел.

Жанна, Вика и Лена. Они стояли кучкой, о чём-то тихо переговариваясь. Я, сделав вид, что глубоко задумался, опустил голову и попытался проскочить мимо, пробормотав себе под нос:

— Привет.

Они ничего не ответили. Даже обычно болтливая Вика промолчала. Я уже начал расслабляться, отойдя от них на метров десять, почувствовав облегчение, как вдруг…

— Подожди, — раздался за моей спиной чёткий, холодный голос Жанны.

Я замер, как вкопанный, и тяжело вздохнул. Позади послышались лёгкие, уверенные шаги по брусчатке. Они приближались. Медленно.

— Привет, — сказала Жанна, подойдя так близко, что я почувствовал знакомый, дурманящий аромат её духов.

— Привет, — буркнул я, чувствуя, как напрягается каждая мышца моего тела.

— Вот так быстро нашёл мне замену? — её голос был сладким, как сироп, но с ядовитым послевкусием.

— Нет. Я не искал замену. Так совпало. Так что… ты что-то хотела? Я спешу.

— Мы можем остаться друзьями, — заявила она, игнорируя мои слова. — Приходи сегодня ко мне.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Ой, что, как появилось кому пизду лизать, так всё? Загордился? — её маска мигом спала, обнажив злобный оскал. — Знаешь, а я всю ночь трахалась с Алариком. Отлично провела время.

— Я за вас рад. Передавай ему привет, — я попытался развернуться и уйти, но её рука, сильная и цепкая, впилась мне в запястье.

— Может, хватит⁈

— Что хватит? — искренне удивился я.

— Убегать от меня! Или тебя ещё раз припугнуть⁈ Заставить быть со мной⁈

— Жанна, что ты… — я попытался высвободиться, но в тот же миг мои руки вдруг предательски вспыхнули холодным фиолетовым светом. Магия сгустилась вокруг моих запястий, и с тихим щелчком они оказались крепко скреплены вместе, будно стальными наручниками. Свет погас, оставив лишь тёплое, пульсирующее ощущение на коже.

— Это что за…? — попытался я возмутиться, но не успел.

— Ты, видимо, по-другому не понимаешь, — её голос стал низким и опасным. — Я тебе ещё тогда сказала, что ты со мной. И это мне решать, когда нам расстаться.

— У тебя крыша поехала? — вырвалось у меня.

— У меня крыша поехала? Это у тебя! — она фыркнула, и в её глазах заплясали бешеные искры. — Ты что о себе возомнил, жалкий барон⁈ Можешь взять и бросить графиню? Сопляк. Благодари меня, что я тебе разрешила быть со мной, и будь послушным. Или я буду с тобой по-плохому!

— А… — я попытался что-то сказать, но та же самая магия сковала мои губы, сомкнув их плотной, невидимой печатью. Я мог только мычать.

— Тебе я не разрешала говорить, — прошипела Жанна, подходя вплотную. — Я ещё раз повторю: ты мой. Ни Катя, ни Лана. Ни ещё какая-нибудь дрянь. — Она тяжело вздохнула, и её выражение внезапно смягчилось. Она обняла меня, прижалась щекой к моей груди. Я не мог противиться, сковывающим её чарам. — Не обижайся на меня. Ты будешь счастлив со мной. Ты только будь рядом. Ладно? А с Алариком я сама разберусь. Давай, беги. Скажи Лане, что вы расстаётесь. А я вечером тебя буду ждать.

— Ммпф бздмм мд! — попытался я что-то промычать сквозь сомкнутые губы.

— И я тоже тебя люблю, Роберт, — сюсюкающи сказала она, чмокнула меня в щёку и потрепала по ней, как ребёнка. Затем щёлкнула пальцами. Наручники на руках и печать на губах исчезли так же внезапно, как и появились.

Она повернулась и ушла, оставив меня стоять одного посреди площади с ощущением полнейшего, оглушающего безумия.

Это безумие! — пронеслось у меня в голове, и я с силой провёл рукой по лицу. — Что за хрень творится? Либо этот мир окончательно поехал крышей. Либо моя магия… она вообще творит какие-то неконтролируемые безумия, которые даже я не могу предугадать!

Я стоял, всё ещё чувствуя на запястьях фантомное жжение от её чар, а в ушах — её слащавые, безумные угрозы. Ярость клокотала во мне, такая густая и горячая, что, казалось, вот-вот вырвется наружу и спалит всё дотла. Я хотел кричать, бежать за ней и высказать всё, что думаю об этой сумасшедшей, но… ноги не слушались.

Разум, холодный и практичный, тут же нарисовал удручающую картину: моих связей не хватит. Моего статуса «бесперспективного барона» не хватит. А её статус графини… У неё вполне могли быть права. Право сильного. Право рождения. И моя так называемая семья — отец, мать, Сигрид — они бы не моргнув глазом продали бы меня ей, как партию испорченного товара, лишь бы заполучить влияние.

Я ощущал себя абсолютно жалким, бесправным куском мяса. Жанна и впрямь могла сделать со мной всё что угодно — выебать против моей воли, унизить, запереть в одной из своих башен — и никто и слова не сказал бы. Мысли путались, от злости и бессилия у меня закружилась голова, в висках застучало, мир поплыл перед глазами.

Именно в этот момент я его увидел.

В полумраке дальнего конца коридора, у самой стены, стояло… нечто. Небольшое, ростом по колено, покрытое пушистой, ярко-розовой шёрсткой. Оно напоминало енотика — такая же острая мордочка, тёмные полоски вокруг любопытных глаз-бусинок. Но было в нём что-то… не от мира сего.

Оно пристально смотрело прямо на меня. Не моргая.

А потом его мордочка исказилась. Не просто улыбка, а самая настоящая, широкая, до ушей, человеческая ухмылка. Жутковатая и совершенно неестественная для зверька.

Он повернулся и побежал к стене. Но не обогнул её, а… вбежал прямо в камень. В месте его касания стена задрожала, заколебалась и превратилась в сияющую, переливающуюся розовым светом массу, похожую на гигантский кристалл. Затем кристалл рассыпался на миллиард сверкающих осколков, которые не упали, а повисли в воздухе, образуя идеально круглый портал. За ним была не тьма, а мелькание каких-то безумных, кислотных цветов и незнакомых ландшафтов.

Розовый енотик обернулся, ещё раз бросил на меня свой безумный взгляд, махнул пушистым хвостом и прыгнул в эту аномалию. Портал тут же схлопнулся с тихим хлопком, и стена снова стала обычной каменной стеной. Словно ничего и не было.

Я стоял, не в силах пошевелиться, тыкаясь пальцем в переносицу, пытаясь выдавить нахлынувшую головную боль.

А это что ещё за хрень? — промелькнула в голове единственная более-менее связная мысль. — Магия? Галлюцинация от стресса? Или… — Я посмотрел на свои руки. — Или это тоже как-то связано со мной?

Я зашёл в женское общежитие, голова ещё гудела от встречи с Жанной и её магического произвола. Мысли путались, но сквозь этот хаос пробивался один навязчивый образ — розовый енот. Кто он? Что это за хрень? — крутилось в голове, оттесняя даже ярость на графиню. Это существо было не просто галлюцинацией. Оно что-то знало. Чувствовало.

Подойдя к двери Ланы, я попытался открыть её. Заперто. Постучал. В ответ — тишина.

Достал коммуникатор, отправил сообщение:

Ответ пришёл почти мгновенно, сухой:

Мда. Заебись поворот, — мысленно констатировал я, чувствуя, как очередной виток абсурда закручивается ещё туже.

Я усмехнулся, сунул коммуникатор в карман. Что мой мир, что этот. Холодные смски. Не предупредила и так далее. Любят меня побесить. Казалось, все женщины в этой вселенной были запрограммированы на то, чтобы выводить меня из равновесия.

Развернулся, чтобы уйти с этого проклятого этажа, но сделать шаг не успел. Голова закружилась с новой, яростной силой. В висках застучало, в глазах поплыло. Я прислонился к прохладной каменной стене, пытаясь перевести дух.

И тут стена… изменилась.

Камень под моей ладонью стал теплым, затем горячим. Он начал светиться изнутри мягким розовым свечением, а его текстура превратилась в идеально гладкую, переливающуюся поверхность. Кристаллы. Она покрылась розовыми кристаллами, которые росли с тихим, похожим на хруст снега звуком.

Я отпрянул, и вовремя. Кристаллическая стена взорвалась — но не осколками, а миллиардом сверкающих розовых искр. Они не упали, а повисли в воздухе, сформировав идеально круглый портал.

За ним был не коридор общежития. За ним был лес. Густой, древний, пропитанный странным, золотистым туманом. Сквозь стволы гигантских, незнакомых мне деревьев пробивался свет, которого не могло быть в подземельях академии. Воздух из портала пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то сладковато-пряным.

И прямо на тропинке, что начиналась в двух шагах от портала, сидел он. Тот самый розовый енотик. Он сидел на задних лапках, его пушистый хвост медленно покачивался, а одна передняя лапка была забавно поднята. Он помахал ею, явно подзывая меня к себе. Его глаза-бусинки смотрели на меня с невероятной глубиной и пониманием, совершенно не звериным.

Бездна по ту сторону портала манила. Она была странной, незнакомой, возможно, смертельно опасной. Но она была также и побегом. Побегом от Жанны, от её безумия, от холодности Ланы, от всей этой дурацкой, запутанной жизни.

Я сделал шаг вперёд. Затем ещё один.

Надеюсь, он меня не сожрёт, — промелькнула последняя более-менее трезвая мысль.

И я пересёк границу миров. Портал сомкнулся за моей спиной с тихим, окончательным звуком, оставив за собой лишь обычную каменную стену женского общежития.

Я шагнул в портал, и мир перевернулся. Не с ног на голову, а с камня на землю. Воздух сменился с прохладного, пахнущего пылью и магией академии, на густой, влажный и сладковато-пряный. Он был тяжёлым, как сироп, и звенел в ушах тишиной, какой не бывает в местах, где живут люди.

Портал за моей спиной сомкнулся с тихим, но окончательным звуком — не хлопком, а скорее шепотом угасающего эха. Розовые кристаллы растворились в воздухе, не оставив и намёка на проход. Я остался один. Нет, не совсем один.

Передо мной, на замшелом валуне, сидел тот самый розовый енотик. Он умывал свою мордочку ловкими движениями лапок, совершенно невозмутимый, будто порталы в стенах — это самое обычное дело.

Я отряхнулся, чувствуя, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.

— Кто ты такой? — голос прозвучал хрипло и неестественно громко в этой давящей тишине.

Енотик продолжил умываться, не удостоив меня взглядом.

— Отвечай! — я сделал шаг вперёд, пытаясь звучать сурово, но вышло скорее испуганно.

Зверёк наконец прекратил свои гигиенические процедуры и медленно поднял на меня взгляд. Его губы — да, именно губы, а не звериная пасть — неестественно изогнулись и зашевелились, издавая тихий, скрипучий голос, похожий на шелест старых страниц:

— А если бы я не умел говорить? — он склонил голову набок. — Глупо пытаться говорить с енотом.

Меня передёрнуло, но я не отступил.

— Но ты не енот. И я уверен, что ты умеешь говорить. Уж больно у тебя человеческие глаза. И… осознанные.

Существо фыркнуло — странный звук, смесь шипения и смешка.

— Возможно, и логично, — оно почесало за ухом задней лапкой с невероятно человеческой грацией. — Но не логично было идти сюда. Вдруг я бы тебя тут выпотрошил. Головой совсем не думаешь.

— Так ты меня убить собираешься? — я попытался скрестить руки на груди, но они дрожали. — Вряд ли. Сделал бы это в любое время, если только у тебя нет маниакальных фетишей. Так что скорее всего ты как-то связан с моей магией. Учитывая ауру.

Енот — или не-енот — замолчал, его блестящие глазёнки пристально изучали меня. Казалось, он заглядывает прямо в душу, видя все мои страхи и сомнения.

— Не дурак. Уже радует, — наконец произнёс он. — Хотя, если учитывать, как тобой девушки крутят, то кто его знает. И не нужно говорить, что их статус выше твоего. Графиня, две герцогини… Мда. А своего уровня поискать же сложно?

Он вздохнул, как переполненный опытом старик, разочарованный в глупом ученике.

— Ладно. Не для этого я тебя звал сюда. Отложим твои любовные перипетии в сторону. У нас есть дела поважнее.

— И какие же? — спросил я, смотря на это розовое существо с растущим недоумением.

— Твоя способность выходит из-под контроля, — заявил енот, его голос прозвучал серьёзно, без намёка на прежнюю насмешку. — Ты уже сотворил много непростительных вещей. К примеру, ты должен был встречаться с Катей. И только с ней. А умудрился собрать вокруг себя целый гарем. С Алариком ты вообще знаком не должен был быть. Тебя не смущает, что к тебе люди питают такую… неестественную симпатию?

Я фыркнул, пытаясь скрыть лёгкую дрожь в коленях.

— Приятный бонус от способности. Это всё равно что жаловаться, что я родился красивым. Так почему я должен смущаться от этого?

— Да, — закивал енот, его мордочка выражала что-то похожее на саркастическое одобрение. — Правильно мыслишь. Но когда твоя способность часто и постоянно вмешивается в мир, она нарушает пространство. Представь, если чистую одежду рвать специально, а затем пришивать заплатку. И так повторять по нескольку раз на дню. Что останется от одежды?

— Пространство слишком большое, — пожал я плечами, хотя внутри всё сжалось от его слов. — Так что вряд ли мои любовные потехи сильно влияют на него.

Енотик задумался, затем спрыгнул с валуна и подошёл ко мне вплотную. Его розовая шёрстка почти касалась моих ног.

— Да, ты прав, — произнёс он, и в его голосе вдруг послышалась усталость. — Но если ты не научишься контролировать свои способности, то заплаточки твои станут больше и больше. Уважаемая директриса даже откровенно себя ведёт перед тобой! Это уже абсурд! Мир начинает прогибаться вокруг тебя, как дешёвая фанера.

— И как мне научиться контролировать свою силу? — спросил я, наконец ощущая всю серьёзность ситуации.

— Я могу перезапустить, — предложил енот просто, как будто речь шла о перезагрузке коммуникатора. — Все девушки тебя забудут. Точнее, вся академия забудет, что ты с кем-то встречался. Чистый лист.

Меня будто окатили ледяной водой.

— Так. Вот этот ход мне не нравится. Давай как-нибудь сделаем так, чтобы я осторожно от них отошёл. Без… стирания памяти.

Енот посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Затем на его мордочке расплылась медленная, жутковатая ухмылка.

— Чик-чик? — спросил он сладким голоском.

— Что ещё за чик-чик? — я отступил на шаг, по спине пробежали мурашки.

И тут же в лапках енота материализовались огромные, блестящие ножницы. Они были почти с него ростом и выглядели угрожающе. Он ловко щёлкнул ими в воздухе, и лезвия издали зловещий, металлический скрежет.

— Чик-чик⁈ — злорадно усмехнулся енот, направляя остриё ножниц в сторону моего паха. Его глаза сверкнули маниакальным весельем.

Я отпрыгнул назад, инстинктивно прикрывшись руками.

— НЕТ! Никаких чик-чик! — выкрикнул я, и голос мой дрогнул. — Это вообще не вариант! Ищи другой способ!

Ножницы исчезли так же внезапно, как и появились. Енот вздохнул с преувеличенным разочарованием.

— Скучно ты реагируешь. Ладно. Значит, будем учиться по-старинке. Медленно, больно и с массой неловких ситуаций. Готов?

— Если бы я только знал, к чему готовиться, — пробормотал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Допустим, готов.

Енот щёлкнул пальцами — да, у него были пальцы, на мгновение сменившие пушистые лапки. Мир вокруг закружился, почва ушла из-под ног, и меня вышвырнуло из этого странного леса с такой силой, будто я был пробкой из бутылки шампанского.

Я очутился в коридоре женского общежития, на том самом месте, где пять минут назад стоял портал. Отшатнулся и прислонился к прохладной каменной стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось как бешеное.

И что поменялось? — огляделся я. — Ничего. Всё точно так же.

Тишина, пустые коридоры. Тот же самый запах воска и духов.

С твёрдым намерением добраться до своей комнаты и как следует всё обдумать, я побрёл прочь. По пути мозг лихорадочно пытался анализировать:

И кто вообще этот енот? Может, какое-нибудь воплощение моей силы? Или её хранитель? Или… блин, я вообще ничего не понимаю. Он говорил о «заплатках» в реальности. Это ж надо было так облажаться с этой магией.

Я дошёл до мужского общежития, автоматически поднялся по лестнице и зашёл в свою комнату.

На пороге я замер. На меня уставились два пары глаз, полных неподдельного ужаса и облегчения. Зигги и Громир сидели на моей кровати, их лица были бледными.

— Ты где был⁈ — ахнул Зигги, вскакивая на ноги. Его очки съехали на кончик носа.

— Мы тебе устали писать! — протянул Громир, размахивая своим коммуникатором, как белым флагом. — Где ты пропадал⁈

— Где? Да гулял. Что такого? — попытался я сделать вид, что всё в порядке, и плюхнулся на свою кровать, чувствуя дикую усталость.

— Что такого⁈ — взвизгнул Зигги. — А ничего, что нас тут твои бабы штурмовали⁈

— Чего? — я сел, ощущая, как по спине пробегает холодок.

— Вчера. Сегодня весь день, — мрачно подтвердил Громир, проводя рукой по лицу. — Катя, Жанна, даже Лана забегала… Все искали тебя. Устроили тут допрос с пристрастием. Думали, мы тебя спрятали.

Я медленно достал из кармана коммуникатор. Экран был усыпан уведомлениями. Я взглянул на дату.

7 сентября 17:00

Ледяная волна прокатилась по мне.

— Да ну нахрен! — выдохнул я, ощущая, как земля уходит из-под ног.

Пропущено 53 вызова. Непрочитано 179 сообщений.

Я провалился в тот лес… максимум на десять минут. А в реальности прошло почти двое суток.

Чик-чик, блин, — мелькнула в голове идиотская мысль. — Енот, это ты так «учишь по-старинке»?

— Эммм, — я выдавил из себя, ощущая, как по спине струится холодный пот. Комната вдруг показалась очень тесной, а взгляды друзей — слишком пристальными. — Что-то пошло не так.

— Дааа, — протянул Зигги, снимая очки и нервно потирая переносицу. — Явно что-то не так! Целых два дня, Роберт!

— Эм… а что они, собственно, говорили? — неуверенно спросил я, чувствуя себя полным идиотом.

— Жанна вчера тут скандалила, — начал Громир, перечисляя по пальцам. — Кричала что-то про твою трусость и что ты от неё прячешься. А сегодня… сегодня она прибегала вся в слезах. Рыдала, представляешь? Сказала передать, что больше так не будет и что она всё поняла. Было жутко смотреть, честно.

— Катя просто беспокоилась, — подхватил Зигги. — Спрашивала, не случилось ли чего. А вот Лана… Думаю, там всё совсем грустно.

— Почему? — у меня в горле пересохло.

— Как она сказала, ты дождался, пока она уедет в город, и потом куда-то сбежал, — Зигги развёл руками. — Честно, я не помню дословно, что она говорила. Там в основном Таня возмущалась, её было даже страшнее слушать. Но не суть. Короче, рассказывай. Где ты был⁈

Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

— Вы всё равно не поверите, — честно сказал я.

— А ты попробуй, — угрюмо предложил Громир, скрестив руки на груди.

Попробуй и… чик-чик! — в моей голове прозвенел насмешливый, скрипучий голосок.

Я вздрогнул и резко сменил тактику.

— Устал я от баб и просто гулял по территории академии! — выпалил я, сам поражаясь своей быстроте. — В лесу, у озера. Отключил коммуникатор. Хотел побыть один.

В голове раздался тихий, довольный смешок.

С какого перепуга ты в моей голове⁈ — мысленно взвыл я, стараясь сохранять на лице невозмутимое выражение. — Мог бы и заранее предупредить!

Пути енотов неисповедимы! — весело процитировал голосок и захихикал.

Зигги и Громир переглянулись. На их лицах читалось полное недоверие, смешанное с беспокойством за мое психическое состояние.

— Два дня гулял? — скептически протянул Громир. — Без еды? Без сна?

— Я… медитировал! — отчаянно выкручивался я, чувствуя, как жарко краснею. — Осваиваю новую технику! Очень увлекательно!

В голове снова раздался смех, теперь уже откровенно издевательский.

Зигги покачал головой.

— Ладно… Главное, что вернулся живой. Но, чувак, готовься. Завтра тебя ждёт адский ад. Со всеми остановками.

Я простонал и повалился на кровать, накрыв лицо руками. Ад казался сейчас куда более реальной перспективой, чем розовый енот в моей голове.

Я взял коммуникатор и просто офигел. Экран был залит бесконечной лентой уведомлений. Я повалился на кровать и следующие полчаса провёл, листая это безумие. Сообщения были самые разные: от яростных угроз Жанны («Ты пожалеешь, что родился на этот свет, ничтожество!») до её же жалобных, написанных ночью («Прости, я не хотела, вернись…»). Катя писала сдержанно, но тревожно: «Роберт, выйдите на связь. Я волнуюсь». Лана сначала злилась («Ты вообще в курсе, что так не поступают⁈»), потом требовала объяснений, а под конец её сообщения стали короткими и сухими, будто ледяными иглами.

И тут пришло новое сообщение. От Ланы.

Вот и всё. Ни вопроса, ни упрёка. Просто констатация факта. От этой простоты стало ещё хуже. Я задумался, что же ей ответить. Набрал «Привет…», стёр. Набрал «Извини…», стёр тоже. Каждое слово казалось неправильным.

И тут коммуникатор завибрировал и заиграл навязчивый мотивчик — это был звонок. От Ланы.

Сердце ёкнуло. Я резко поднялся с кровати.

— Выйду, — буркнул друзьям, которые тут же сделали вид, что не смотрят на меня, и вышел в коридор, притворив за собой дверь.

Прислонился к прохладной стене, сделал глубокий вдох и принял вызов.

— Алё. Привет, — произнёс я.

В ответ — тишина. Абсолютная. Длилась она секунды три, которые показались вечностью. Потом раздались короткие гудки. Лана сбросила трубку.

Я отнял коммуникатор от уха и уставился на экран с полным недоумением. Попытался перезвонить ей. Автоответчик сухо проскрипел: «Абонент недоступен». Я попробовал ещё раз. Тот же результат. Меня добавили в чёрный список.

Енот. Вот какого хрена? — мысленно взвыл я, сжимая аппарат в руке так, что треснул корпус.

Так нужно, — раздался в голове спокойный, ленивый голос, будто его обладатель только что проснулся. — Игнорируй всех. Набей себе цену. Будь недоступной сучкой.

Ты издеваешься надо мной⁈ — мысленно закричал я, чувствуя, как краснею от бессильной злости.

Почему же? — мысленно усмехнулся енот. — Я помогаю тебе сосредоточиться на учёбе. А то с этими девушками ты вообще забил на свою силу. Так и будут тебя сковывать магией: то Жанна, то Сигрид. Завтра спасибо скажешь. Если бы я этого не сделал, был бы настоящий концерт. Лана устроила бы истерику. Жанна — хаос с порчей твоих вещей. А Катя… тебе лучше не знать, что она планировала. Иди побухай с друзьями. У них в заначке, кстати, была конина. Под кроватью у Громира.

Я замер, переваривая его слова. Бесило то, что он, скорее всего, был прав. Бесило его спокойствие. Бесило всё.

Ясно, — сдавленно подумал я, разжимая пальцы и глядя на потолок. — В этот раз пусть будет по-твоему. Но смотри у меня…

В голове прозвучал лишь тихий, довольный смешок. Я тяжко вздохнул, поправил воротник и направился обратно в комнату, где меня ждали вопросы и, если енот не врал, очень вовремя подошедшая выпивка.

Наступил понедельник. Неделя пролетела незаметно, но была до краёв наполнена тем, что я бы назвал «последствиями». Если раньше я с гордостью думал, что смог, если можно так сказать, «охомутать» трёх девушек, то теперь с ужасом осознавал, что, скорее всего, всех их благополучно просрал. Логичным шагом было бы помириться с Ланой — самой адекватной из всего этого безумия. Но вот мой хорёк…

Я енот, — немедленно прозвучало у меня в голове.

…так вот, это существо не давало мне выложить всё как есть. Придётся придумывать тупые отмазки, юлить и, в общем, делать хрен знает что.

Утро было на удивление спокойным. В столовой я увидел всех своих «красавиц», но они открыто меня игнорировали. Не просто не замечали — их взгляды буквально скользили по мне, как по пустому месту. Ощущение было такое, будто мне объявили тотальный бойкот. Даже воздух вокруг меня казался разреженным.

Первое занятие у меня начиналось в девять. Пара по «Основам выживания в магических экосистемах» длилась полтора часа и была исключительно для первокурсников. Пожилой маг с седой бородой вёл лекцию об опасных ежах в окрестных лесах. Оказалось, что, несмотря на милый образ, эти твари запросто могут тебя убить и сожрать. То, что ежи питаются падалью, я вроде бы знал и из своего мира, но чтобы они намеренно охотились на крупную добычу… Видимо, в этом мире были свои, особые эволюционные моменты.

Катя Волкова сидела рядом со мной. И то только потому, что я сам быстро занял место рядом с ней, пока она листала конспект. Она хотела было сразу же пересесть, но в этот момент в аудиторию как раз зашёл преподаватель, так что ей пришлось остаться со мной на следующие полтора часа. Она сидела, вытянувшись в струнку, уткнувшись в пергамент, и дышала так громко и раздражённо, что, казалось, вот-вот запустит им в меня.

Минут через двадцать лекции, когда маг начал показывать слайды с особым подвидом ядовитых ежей-убийц, я не выдержал и наклонился к ней.

— Кать, нам надо поговорить, — пробурчал я так тихо, чтобы не привлекать внимания.

Она даже не повернула голову. Её губы едва заметно шевельнулись:

— Не знаю о чём.

— Ну как не знаешь? — прошипел я. — Происходящее. Эти дни. Я…

— Ты что-то говорил? — она наконец повернула ко мне ледяные голубые глаза. — Мне показалось, или со мной пытается заговорить пустое место? Я очень занята. Ежи, видишь ли, куда интереснее твоих игр.

И она демонстративно вернулась к конспекту, сделав вид, что я испарился. В голове у меня захихикал довольный енот.

Отлично, — подумал я. — Начинается.

Лекция о кровожадных ежах тянулась мучительно долго. Я чувствовал, как напряжение исходит от Кати почти физически. Её плечи были напряжены, а перо в её руке выводило буквы с такой силой, что вот-вот порвёт пергамент.

— Кать, — снова тихо начал я, когда преподаватель отвернулся, чтобы написать на доске. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Обманутые ожидания… это гадко.

Она замолчала, перестала писать, но не поворачивалась ко мне.

— И знаешь, если бы всё было иначе… — я сделал паузу, подбирая слова. — Может, у нас с тобой действительно могло бы что-то получиться. Ты сильная. У тебя есть цель.

Катя резко повернулась, и в её голубых глазах вспыхнул настоящий огонь.

— Не говори мне этого! — прошипела она так тихо, что я еле расслышал. — Ничего бы не получилось! Ты непостоянный, ветреный…

Но в глубине её взгляда, за этой яростью, мелькнуло что-то ещё. Крошечная, едва зародившаяся надежда. Она тут же попыталась её задавить.

— Мне плевать на тебя! Я никогда не хотела быть с тобой! Это твои фантазии разыгрались, Дарквуд!

— Хорошо, — мягко согласился я. — Допустим, это мои фантазии. Но я не фантазирую, когда предлагаю тебе мир.

Она смотрела на меня с подозрением, сжимая губы.

— Ты красивая. И на самом деле добрая, просто прячешь это за строгостью. Я хочу с тобой дружить. Нормально общаться, а не вот это вот… — я жестом обвёл пространство между нами. — Я сейчас поругался, кажется, со всеми. А ведь я просто хотел прийти в себя. Понимаешь?

Я рискнул и решился на предельную искренность.

— На меня свалилось слишком многое за эти недели. Тяжёлые отношения с семьёй, которые ты, наверное, чувствовала. Эта непонятная сила, которую я не могу контролировать. И внимание… такое резкое, со всех сторон. Это сбивает с толку любого. Я просто запутался.

Катя слушала, не перебивая. Её гнев потихоньку угасал, сменяясь сложной смесью сомнения и любопытства. Она опустила взгляд на свои идеальные записи.

— Дружить? — наконец произнесла она, и в её голосе не было ни злости, ни насмешки. Была усталость. — После всего?

— Да, — твёрдо сказал я. — С чистого листа. Без игр. Ты ведь знаешь, что я могу быть хорошим другом. Громир и Зигги же не жалуются.

Она медленно выдохнула. Пауза затянулась. Преподаватель уже заканчивал лекцию, собирая свои свитки.

— Ладно, — наконец сдавленно выдохнула она, всё ещё не глядя на меня. — Мир. Так и быть. Но только дружить. И если ты снова… — она подняла на меня предупреждающий взгляд, и в нём снова мелькнул стальной блеск, — … если ты снова начнёшь эти свои штуки, я сама лично сдам тебя Мартину в Питомник на корм. Понял?

У меня на душе стало невероятно легче.

— Понял. Слово барона. — Я улыбнулся.

Она в ответ лишь фыркнула, но уголок её губ дрогнул. Она быстро собрала свои вещи и, не прощаясь, направилась к выходу, но уже без прежней надменной холодности. Это была победа. Маленькая и хрупкая, но победа.

После лекции я, не задерживаясь, направился в Питомник. Воздух между лекционными корпусами был свеж и прохладен, но в голове по-прежнему стоял гул от утреннего разговора с Катей. «Мир». Хрупкое, зыбкое перемирие. Было странно осознавать, что из всех хаотичных связей эта — с самой принципиальной и строгой девушкой в академии — оказалась той, которую хоть как-то удалось стабилизировать.

Дверь в Питомник с привычным скрипом поддалась, и на меня пахнуло знакомым коктейлем запахов — сена, сырости, магии и чего-то дикого, звериного. Мартин, вечно нервный, с взъерошенными волосами, возился с кормом для клыкастых слизней.

— Я на дежурстве, — бросил я, проходя мимо.

Он лишь молча буркнул что-то неразборчивое в ответ, судя по всему, всё ещё переживая историю с чуть не откушенным носом.

Но вот что было по-настоящему удивительно — так это реакция обитателей Питомника. Раньше они относились ко мне со спокойным безразличием или легким любопытством. Теперь же, стоило мне появиться, в загоне началось мягкое движение. Мохнатые, чешуйчатые, покрытые шипами и ядовитой слизью головы поворачивались в мою сторону. В их взглядах не было ни агрессии, ни страха. Было… ожидание. Любопытство.

Я принялся за работу — раскладывать корм, менять воду. И по ходу дела не удержался. Осторожно, почти не веря себе, я протянул руку к тому самому мохнатому уродцу, что в первый раз лизнул мой ботинок. Существо, напоминавшее помесь барсука и скорпиона, не отпрянуло. Наоборот, оно издало низкое, урчащее мурлыкание и ткнулось мокрым носом в мою ладонь. Его шерсть оказалась на удивление мягкой.

— Ну ты и красавчик, — пробормотал я, почесав его за ухом.

Ободрённый, я рискнул пойти дальше. Подошёл к вольеру с ядовитыми пернатыми змеями, чей удар парализовал на сутки. Они не зашипели и не приняли угрожающих поз. Одна из них, изумрудно-зелёная, медленно подползла к решётке и позволила мне провести пальцем по её прохладной, переливающейся чешуе.

Это было не просто спокойствие — это была настоящая связь. Они чувствовали во мне что-то своё. Что-то, что заставляло самых опасных тварей академии относиться ко мне как к другу, а не как к источнику пищи или угрозе.

Закончив с обходами, я на минуту задержался у выхода.

— Мартин, кстати, сегодня, наверное, ненадолго сбегу. Буду пытаться попасть в команду по «Горячему Яйцу».

Мартин, не поднимая головы от вёдер с требухой, снова что-то буркнул. На этот раз это звучало как «И чёрт с тобой».

Выйдя из Питомника, я почувствовал незнакомый прилив уверенности. Если уж кровожадные монстры меня слушаются, то, может, и с отбором в команду всё сложится? По крайней мере, теперь у меня была тихая гавань, где меня не осуждали, не игнорировали и где можно было просто чесать за ухом мохнатого уродца, пока весь остальной мир летит в тартарары.

Обед я промучил минут пять. Впихнул в себя кусок пирога, не разобрав даже начинку, и запил глотком воды. Есть не хотелось совершенно — внутри всё сжималось в комок от нервов. Мысль о том, что сейчас придётся выходить на поле на глазах у половины академии, заставляла сердце колотиться где-то в горле. Я не был спортсменом. Не умел играть. Меня заметили лишь из-за какой-то дурацкой дерзости и, как сказал Зак, «потенциала». А что, если этот потенциал — полный ноль?

Когда я вышел на краешек поля, у меня перехватило дыхание. Трибуны, окружавшие огромное пространство, застеленное упругим изумрудным мхом, были забиты под завязку. Казалось, собралась вся академия — от первокурсников до выпускников. Воздух гудел от сотен голосов, смеха, выкриков. Девушки визжали, поддерживая своих фаворитов. Парни, желавшие попасть в команды, разминались, ловя в воздухе тренировочные мячи или отрабатывая короткие рывки с посохами, оставляющими за собой светящиеся следы.

Я замер у входа, чувствуя себя букашкой на ладони у великана.

— Эй, Дарквуд! Или фон Дарквуд? Чёрт, да какая разница! — услышал я знакомый задорный голос. Ко мне подбежал Зак, его красные волосы ярко пылали на солнце. — Не стой столбом, братан! Место тебя ждёт!

— Зак, я… — я сглотнул. — Я не уверен, что это хорошая идея.

— Да брось! — он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не кашлянул. — Я в тебе дух чую! Боевой! А остальному научим. Главное — не бойся поджечь себе задницу! Хы-ха!

Его энергия была заразительной, но мою панику она перебила ненадолго. Потому что следом за ним, словно тёмная туча, надвинулся Аларик.

— Братан! — его голос прозвучал громко и слащаво, заставляя нескольких ближайших зрителей обернуться. — Я слышал, ты собрался к «Лисятам»? — Он обнял меня за плечи с такой силой, что хрустнули позвонки, и повернул лицом к трибунам, где сидела его команда «Венценосцев» в роскошных бело-золотых мантиях. — Нехорошо, брат. Не по-семейному. Ты же мой братишка! Твоё место — со мной. — Он говорил улыбаясь, но в его глазах читался холодный, безошибочный приказ.

— Я Заку слово дал, — попытался я выкрутиться, чувствуя, как под взглядом Аларика по спине бегут мурашки.

— Слово? — Аларик фыркнул, но улыбка не покидала его лица. Он отпустил меня и сделал широкий жест, обращаясь ко всем вокруг. — Да это же прекрасно! Но посмотри на них! — он указал на «Лисов», скромно разминавшихся в стороне. — Они же щенки! А мы — орлы! Ты хочешь быть щенком, брат? Или орлом?

Его слова были произнесены с такой театральностью, что на трибунах раздался смех и одобрительные возгласы. Зак нахмурился, но промолчал, понимая разницу в статусах.

Аларик подошёл ко мне вплотную и понизил голос, чтобы слышал только я:

— Не позорь меня, братик. Или твои проблемы с девушками покажутся тебе цветочками.

Он отошёл, снова сияя улыбкой, помахал рукой болельщикам и направился к своей команде. Я остался стоять посередине, разрываясь между Алариком, данным словом Заку и давящим взглядом сотен глаз. Игра явно начиналась ещё до первого свистка.

— Извини за него, — буркнул я Заку, когда Аларик отошёл. — Он у меня с прибабахом.

— Только с тобой, — промямлил Зак, с недоумением глядя вслед графу, но тут же встряхнулся, и его лицо снова озарилось привычной ухмылкой. — Так что это я раскисаю? Ладно, слушай сюда. Сейчас вас, новичков, разделят на четыре команды. Сыграете мини-турнир. Всего по две игры на каждую команду. Будет жарко, но ничего — адаптируйся и выложись на полную. Я в тебя верю!

Он широко улыбнулся и с ободряющим подзатыльником, от которого я чуть не клюнул носом, развернулся и побежал к своим «Огненным Лисам».

Я вздохнул, глядя на шумящее поле. Желание сбежать и зарыться головой в песок было почти непреодолимым. Я уже мысленно разворачивался, чтобы ретироваться, как вдруг услышал за спиной тихий, неуверенный голос:

— Роберт…

Я обернулся. Передо мной стояла Лана. Она переминалась с ноги на ногу, упрямо глядя куда-то в район моего подбородка. На её щеках играл румянец.

— Я… — она замолчала, сжала кулачки и снова начала, уже почти шёпотом. — Я хотела пожелать удачи. Поддержать.

Сердце у меня ёкнуло. После последних событий и её гневных сообщений это было неожиданно.

Прежде чем я успел что-то сказать, она решительно подлетела ко мне, потянулась за руку и быстрым движением надела мне на запястье кожаный напульсник с выжженным гербом — вздыбленной виверной.

— Это… символ моего дома, — прошептала она, наконец подняв на меня взгляд. В её алых глазах читалась смесь надежды и суровой решимости. — Так что… не смей его опозорить.

Она замолчала, порывисто выдохнула и добавила уже совсем тихо:

— Удачи.

И, не дожидаясь ответа, развернулась и почти побежала прочь, растворяясь в толпе на пути к трибунам. Я стоял, смотря на напульсник. Кожа была ещё тёплой от её прикосновения. Это был не просто талисман. Это был вызов. Примирение? Возможно. Но с условием. Теперь проиграть было нельзя вдвойне.

Я сжал кулак, чувствуя под пальцами рельеф герба. Нервы никуда не делись, но к ним добавилась странная уверенность. Лана верила в меня. Пусть и таким вот, немного сумасшедшим способом. Значит, и я должен поверить в себя.

«Ну что ж, — подумал я, направляясь к месту сбора новичков. — Посмотрим, кто кого опозорит».

Все участники, включая меня, выстроились в нервную, переминающуюся с ноги на ногу шеренгу в центре поля. Воздух трещал от напряжения и тысяч взглядов, буквально прожигающих нас насквозь. И тут на возвышение в центре трибун поднялась она — мадам Кассандра Вейн.

Её появление заставило многотысячную толпу мгновенно замолкнуть. Даже ветер, казалось, стих, чтобы услышать её. Она была облачена не в строгий костюм, а в струящееся платье цвета ночи с серебряными звёздами, которое переливалось при каждом движении.

— Дорогие студенты, преподаватели и, конечно же, наши отважные кандидаты! — её голос, усиленный магией, разнёсся по стадиону, бархатный и властный. — Сегодня мы не просто выбираем новых игроков. Мы ищем искру. Ту самую, что зажигает сердца и превращает простое соревнование в легенду. Лучшие из лучших обретут свой дом в одной из шести славных команд нашей академии. Остальные… — она сделала театральную паузу, и на её губах играла лёгкая улыбка, — … смогут вновь попытать удачу в следующем году. Но помните: даже поражение — это урок. А уроки, как я люблю говорить, бывают весьма… болезненными.

Она обвела взглядом замершую арену, и её коварные глаза на мгновение остановились на мне. Мне показалось, или она чуть заметно подмигнула?

— Итак, я желаю вам не просто удачи. Я желаю вам отчаянной храбрости, безрассудной дерзости и капли того безумия, без которого магия — всего лишь скучная наука! Пусть игра начнётся!

Едва она закончила, как по стадиону грянула оглушительная музыка — ритмичная, с магическими переливами, от которой кровь начинала стучать в висках в такт. И на поле выбежали они.

Девушки из танцевальной поддержки. Всё их обмундирование состояло из коротких топов и шортиков цвета команд академии, которые мало чем отличались от соблазнительного белья. Их тела были идеально подтянуты, движения — отточены и полны откровенной энергии.

А возглавляла их Кейси фон Эклипс. Чёрные как смоль волосы, собранные в высокий хвост, глаза, горящие неистовым огнём, и тело, которое двигалось с такой грацией и мощью, что захватывало дух. Её танец был не просто поддержкой — это было заявление. Вызов. Каждое движение бёдрами, каждый взмах рукой был наполнен такой уверенной, животной силой, что на трибунах поднялся настоящий рёв. Парни свистели и кричали, забыв обо всём на свете.

Сука! — мелькнуло у меня в голове, когда её взгляд скользнул по нашей шеренге и на мгновение задержался на мне с хищной улыбкой. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. И тут же, инстинктивно, мои глаза нашли на трибунах Лану. Она сидела, скрестив руки, и смотрела на меня таким ледяным, убийственным взглядом, что я мысленно поставил на себе крест. Напульсник с виверной на запястье внезапно показался раскалённым докрасна.

Танец закончился под оглушительные аплодисменты, девушки с блестящими от пота улыбками покинули поле, и настал наш черёд.

Нас быстро разделили. Я попал в команду номер три. Всего команд было четыре, по семь человек в каждой — классический состав для «Горячего Яйца». Наша первая игра — против команды один.

Мы сгрудились в кучку — семь незнакомых друг другу парней, объединённых общим страхом и азартом.

— Так, — начал коренастый парень с веснушками, назначивший себя капитаном. — Стандартная схема. Три нападения, три защиты, один вратарь. Я на воротах. Вы, — он ткнул пальцем в меня и ещё двух, — в атаку. Остальные — прикрываем. Главное — не подставляться под прямое попадание шара и пасовать! Всё ясно?

Мы переглянулись и кивнули. Тактика была проще пареной репы, но внятнее ничего пока не придумали.

Мы вышли на позиции. Под ногами упруго пружинил магический мох. В центре поля парил тот самый «Горячий Шар» — раскалённый сфероид, от которого исходил зловещий оранжевый отсвет. Судья поднял руку. На трибунах замерли.

Свист. Игра началась.

И первая мысль, пронесшаяся в моей голове, когда свисток пронзил воздух, была ясной и чёткой: Почему мне никто не сказал, что «Горячее Яйцо» в дружеском формате сильно отличается от настоящей игры?

В учебных матчах шар был просто горячим и непослушным. Здесь же он был злым.

Едва звук свистка отзвенел, мы все ринулись к центру поля. А Шар — он не просто полетел, он ринулся к самому ближайшему игроку из команды один, словно разъярённый шершень. Парень, уверенный в себе, протянул руки, чтобы поймать его. Это была его роковая ошибка.

Яйцо не просто увернулось. Оно с резким, шипящим звуком ударилось о землю перед ним, отскочило с невероятной скоростью и врезалось ему прямо в солнечное сплетение. Раздался глухой удар и короткий, прерывивый выдох. Парень сложился пополам, лицо его исказила гримаса боли. Он даже не успел вдохнуть, чтобы прошептать хоть какое-нибудь заклинание защиты.

Судья, невозмутимый, просто взмахнул рукой, и тело несчастного голубым сиянием магии переместилось за пределы поля. Выбыл. На две минуты. Игра не стояла даже секунды на паузе.

А мы… мы словно вломились в регбийную схватку. Столкновение было грубым, плотным, с матерком, толчками и борьбой за каждую пядь пространства. Локти, плечи, спотыкания — никто не церемонился. А тем временем Шар, исполнив свою карающую миссию, взмыл вверх и завис там, словно маленькое, раскалённое солнце, цинично наблюдая за хаосом, который сам же и устроил.

И трибуны… трибуны ликовали. Это был не просто гул — это был рёв. Рёв восторга, азарта и крови. Они пришли смотреть на зрелище, на скорость, на риск. И первый же выбывший игрок дал им именно то, что они хотели. Вопли, свист и барабанный грохот тысяч ног обрушились на нас, смешиваясь со стуком собственного сердца в висках. Это был не спорт. Это было гладиаторское шоу.

Дружеская возня с передачками? Забудьте. Реальная игра началась с того, что я, пытаясь прорваться к центру, врезался в коренастого парня из первой команды. Столкновение было жёстким, но ожидаемым. Что я не ожидал, так это короткого, резкого удара кулаком в живот, искусно скрытого в общей толкотне.

Воздух с хрипом вырвался из моих лёгких. Я потерял равновесие и грузно рухнул на упругую землю, видя перед собой лишь чьи-то ноги и слыша оглушительный рёв трибун. В ушах зазвенело. Нас было семеро против их шестерых, пока один выбыл, но схватка в центре была на равных — сплошная месиво из тел, локтей и сбитого дыхания.

И тут Шар, наигравшись в наблюдателя, решил вновь вступить в игру. Он стремительно опустился в самый эпицентр хаоса, прошипев в сантиметре от чьего-то уха, и устремился в гущу игроков первой команды. Один из их защитников, ловкий и быстрый, не стал пытаться поймать его. Вместо этого он резким, точным движением, будто отбивал ракеткой, шлёпнул по нему ладонью в перчатке.

Яйцо, с оглушительным ТХЫК, рикошетом полетело через всё поле прямо к своему вратарю. Тот, не двигаясь с места, спокойно поймал его в свои массивные рукавицы. У них появился контроль над Шаром.

Это был момент, который всё изменил. Хаотичная драка в центре мгновенно прекратилась. Игроки обеих команд, словно по невидимой стратегии, начали рассредотачиваться. Защитники первой команды образовали полукруг перед своим вратарём, а их нападающие рванули к нашим воротам, готовые принять пас. Наша команда, спохватившись, бросилась занимать оборонительные позиции.

С трудом отдышавшись, я поднялся на ноги, всё ещё чувствуя горячую боль в животе. Адреналин заглушал её, заменяя жгучим желанием отыграться. Первый урок был усвоен: здесь никто не церемонится. Значит, и мне не стоит. Я плюнул, сгрёб с лица волосы и занял место в нашей обороне, не сводя глаз с вратаря, который заносил руку для броска.

Вратарь команды соперников, казалось, даже не целясь, швырнул Яйцо коротким, хлёстким движением. Раскалённый шар, оставляя в воздухе дымный след, пролетел и точно прилип к перчатке одного из их защитников. И тут началось.

Они не просто бежали — они ткали паутину. Короткие, точные передачи, почти телепатические понимания. Мяч перелетал от одного игрока к другому с такой скоростью, что глаза не успевали следить. Наша оборона металась, как пьяные шмели, пытаясь угадать следующий ход, но постоянно опаздывая на долю секунды.

Внутри у меня всё закипало. Мы проигрывали в тактике, в слаженности. Я рванул вперёд, пытаясь перехватить, врезаться в их построение, но мой опекун, как тень, следовал за мной, отсекая все попытки.

И тут — фатальная ошибка. Мяч пролетел по флангу, наш крайний защитник бросился на перехват, но промахнулся, оставив за своей спиной огромную брешь. Игрок первой команды, получив пас, даже не стал нас обводить. Он сделал один обманный выпад, заставив нашего центрального защитника присесть, и тут же отпасовал игроку, выходившему на ударную позицию.

Наша оборона была беспомощна. Они столкнулись со стеной, но та просто растворилась, пропустила удар. Игрок с синим напульсником нанёс удар. Не самый сильный, но до безумия точный. Яйцо, с оглушительным ВЖЖЖУХ, вошло в одно из колец.

Трибуны взорвались. Это был не просто рёв — это был ураган из тысяч глоток, смеха, свиста и ликования. Звуковая волна ударила по нам, физически ощутимая.

Чёрт возьми, — пронеслось у меня в голове, пока я стоял, сгорбившись и упираясь руками в колени. Они… они в меньшинстве, а играют так, будто у них на поле не шесть, а шестнадцать человек. Они просто… умнее.

Эйфория сменилась яростью. Не у соперников — у нас.

— Что за цирк⁈ — закричал наш вратарь, выбегая из ворот. — Я остаюсь один на один, а вы все в атаке торчите⁈ Смотрите за флангами!

— Сам смотри! — огрызнулся тот самый защитник, что промахнулся. — Ты хоть раз мяч поймаешь за сегодня, мешок с костями⁈

— Может, хватит орать друг на друга и сыграем, наконец⁈ — рявкнул я, встряхивая головой. Но семя раздора было посеяно. Мы стояли, тяжело дыша, не глядя друг на друга, пока трибуны продолжали реветь, празднуя наш позор. Команда рассыпалась на глазах, и противник это прекрасно видел.

Мы рванули в атаку, как разъярённые быки, униженные первым голом. Казалось, нас переклинило. Мы давили грубой силой, не думая о тактике. Я получил пас где-то на подступах к их зоне и, не раздумывая, ринулся к ближайшим воротам. Два защитника бросились на меня, но я видел брешь — узкий проход между ними. Сейчас!

И в этот самый миг на краю поля мелькнула синяя вспышка. Две минуты истекли. На поле, свежий и отдохнувший, вернулся тот самый первый выбывший игрок. А мы о нём, в пылу атаки, все как один забыли.

Он влетел в нашу половину поля, как торпеда. Пока наши защитники с опозданием осознавали угрозу, он уже был в самой гуще. В короткой, яростной потасовке за мяч, он действовал с холодной точностью. Не силовой толчок, а быстрый, выверенный подкат — и раскалённый шар был уже у него.

Молниеносная контратака. Один точный пас на ход, и их нападающий остался один на один с нашими двумя защитниками. Те попытались сомкнуться, применить базовый щит… но было поздно. Игрок первой команды сделал обманное движение, заставив одного из наших прыгнуть впустую, и тут же пробил низом. 2:0.

После этого пошло по накатанной. Мы были морально сломлены, а они — разогнались по полной. Ещё одна быстрая атака по нашему ослабленному флангу — 3:0. Мы потеряли концентрацию, начали ошибаться в простейших передачах. Перехват, длинный пас — 4:0. Перед самыми сиренами, объявляющими перерыв, они забили ещё один гол, уже почти не встречая сопротивления — 5:0.

Сирена, наконец, оглушительно взревела, останавливая бойню. Мы поплелись на свою скамейку, как зомби. Ноги были ватными, в легких горело, а на майках проступали тёмные пятна от пота и грязи. Мы рухнули на лавку, тяжело дыша, уставившись в пол.

Тот самый двадцатиминутный отрезок, который только что закончился, был не просто игрой. Это была быстрая и жестокая лекция о том, что такое командная работа. И мы её провалили. Мы уже успели перессориться, перекинуться обвинениями, и теперь тяжёлое, густое молчание висело между нами плотнее магического барьера. Никто не смотрел на соседа. Никто не хотел говорить. Было только унизительное эхо рева трибун и оглушительная тишина нашего провала.

И тут судья объявил о времени для самостоятельных бросков. Правила всплыли в памяти: каждый игрок по очереди с центра поля бросает Яйцо по четырём кольцам. Цель — поразить каждое кольцо по разу. Ставки были высоки:

— Да что с вами не так⁈ — рычал наш вратарь, выбегая из ворот, его лицо было искажено гримасой ярости и бессилия. — Это просто пиздец!

— Да что ты ноешь⁈ — тут же огрызнулся один из защитников, с трудом поднимаясь после очередного столкновения. — Ты хоть раз бы поймал!

— Сам вставай и лови! — рявкнул вратарь, отчаянным жестом указывая на четыре огромных кольца за своей спиной. — У меня четыре цели! А ты даже в своё очко умудрился пропустить, бестолочь!

Я поднялся с травы, чувствуя, как по спине разливается тупая боль от падения. Вратарь наш, недолго думая, схватил Яйцо, которое мгновенно материализовалось у него в руках после гола.

Таким макаром мы вовсе проебем, и очень позорно, — с тоской подумал я, глядя на горящие цифры 9.8: 1.5. — Мда. Лана, Зак, Аларик… не смотрите. Прошу вас.

Наш вратарь, всё ещё бормоча проклятия, из последних сил швырнул Яйцо ближайшему защитнику. Тот едва удержал раскалённую сферу. В это мгновение три нападающих противника, как голодные волки, выдвинулись вперёд, перекрывая все возможные пути для паса. Они знали, что мы на грани срыва, и готовились добить.

Я обернулся, чтобы получить пас от защитника, и в этот момент увидел его. Зака. Он стоял у самого края поля, его алые волосы были мокрыми от пота, а лицо выражало не ярость, а отчаянную, почти животную надежду.

— Бей их! — проревел он, и его голос, казалось, прорвался сквозь оглушительный рёв толпы. — БЕЙ! ДАВАЙ ОТПОР!

Его слова врезались в мозг, как раскалённый гвоздь. Точно. Бить их. Картинка сложилась: кровь из носа, подлые удары, холодная эффективность. Здесь не давали карточек. Грубая сила была не просто допустима — она была языком, на котором здесь разговаривали. Главное — не использовать откровенную магию, кроме базовой защиты или контроля над Яйцом. Но… Я НЕ УМЕЮ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ МАГИЕЙ!ПУКИ ТОЛЬКО ВЫХОДЯТ!

Мысль была панической, но времени на раздумья не оставалось. Защитник, зажатый в углу, отчаянным взглядом метнулся ко мне и выплюнул из рук Яйцо.

Я поймал его. Ладони привычно обожгло даже сквозь перчатки. И в тот же миг три тени накрыли меня. Нападающие первой команды ринулись в атаку, их глаза светились предвкушением лёгкой добычи. Они видели перед собой того самого неудачника, который чуть не расплакался во время бросков. Они не видели того, что происходило у меня внутри. Той чёрной, густой ярости, что наконец перевесила весь страх и стыд.

Вихрь мыслей остановился. Осталось только действие. Я не умел пользоваться магией. Но я умел злиться.

Вместо того чтобы попытаться увернуться или отдать пас, я сделал шаг навстречу центральному нападающему, сжимая Яйцо так, что искры посыпались из-под пальцев. Всё его тело было открыто для удара.

И я ударил. Не Яйцом. Локтем. Коротко, резко и со всего размаха — прямо в солнечное сплетение.

Раздался глухой выдох, и он осел, глаза вылезли от неожиданности и боли. Его компаньоны на миг застыли в шоке. Этого было достаточно.

Я отшвырнул его тело в сторону и, не замедляя темпа, рванул вперёд, уворачиваясь от второго оппонента за счёт чисто инстинктивного приседа. Третий попытался схватить меня за рукав, но я рванулся, оставив в его руках воздух.

Я мчался к линии чужих ворот, не думая ни о тактике, ни о передачах. Только вперёд. И в этот момент что-то щёлкнуло внутри. Не мысль, не заклинание — чистый, неконтролируемый выброс воли. Я не направлял её. Я просто ХОТЕЛ, чтобы они отстали.

И два нападающих, преследовавших меня по бокам, вдруг споткнулись одновременно, будто наступив на невидимые грабли. Их крики ярости превратились в возгласы ярости и недоумения.

Трибуны взревели с новой силой. Это был уже не смех, не издевка. Это был рев одобрения. Я был всего в десяти шагах от колец. Вратарь противников принял стойку, его лицо выражало решимость. Но я уже не думал. Я чувствовал.

Я занёс руку для броска, и в этот миг всё вокруг замедлилось. Я видел, как его глаза следят за движением моей руки. Видел, как болельщики на трибунах застыли с открытыми ртами. Слышал, как моё собственное сердце колотится в такт этому безумию.

И я бросил. Не по кольцу. Вратарю прямо в грудь. Защитники же чуть ли не собой прикрывали три других кольца.

Удар был такой силы, что он отлетел назад, врезался в стойку ворот и осел, кашляя. Яйцо, отскочив от его одежды, с оглушительным грохотом влетело в ближайшее кольцо.

Гол. 9.8: 2.5

Я стоял, тяжело дыша, глядя на поверженного вратаря. В ушах стояла оглушительная тишина, хотя стадион ревел. Я не умел играть в «Горячее Яйцо». Но я только что показал им, что умею делать кое-что другое. Выживать.

Вратарь противника выбыл. Синий свет магии унёс его за пределы поля, оставив ворота пустыми и беззащитными. Я повернулся и побрёл на свою позицию, ноги были ватными, а в ушах стоял оглушительный звон. Адреналин начал отступать, сменяясь дрожью в коленях и смутным осознанием, что я, кажется, только что совершил нечто невозможное.

И тут я увидел его. Зак стоял у бровки. Его лицо, обычно озарённое ухмылкой, было вытянутым и серьёзным. Но его руки медленно, ритмично хлопали. Это не было ликование толпы. Это было нечто другое. Признание.

В этот момент он странно напомнил мне Багз Банни — того, из старых мультфильмов, когда тот в самых безвыходных ситуациях сохранял ледяное спокойствие и делал своё дело. И сквозь нарастающий гул трибун, сквозь собственное тяжёлое дыхание, я уловил в голове знакомый ритм. Первую, басовитую строчку из трека «Shahman — Mark», который я слушал, кажется, в другой жизни:

«Skin the color of bark…»

Я кивнул Заку. Коротко, почти невидимо для кого-нибудь еще. Он в ответ чуть склонил голову. Диалог был исчерпан. Игра ещё не закончилась. Но что-то переломилось. И пусть счёт был унизительным, но теперь в воздухе висело не только поражение, но и вопрос. Вопрос ко мне и ко всем: «А что будет дальше?»

Едва я вернулся на свою позицию, как стало ясно — противники сменили тактику. Их цель была не забить, а добить нас. Выбить из строя третьего нападающего, коим был я. Один из их игроков, коренастый брюнет с кривой усмешкой, даже не целясь в кольца, швырнул Яйцо в меня, в грудь, с такой силой, что воздух засвистел.

Я не думал. Тело среагировало само, по инстинкту, до боли знакомому по дворовому футболу. Я оторвался от земли, сделал «ножницы» — переворот в воздухе с заносом ноги. Горячий шар с глухим ТХЫК ударился о мою подошву и, как от батута, полетел обратно. Прямо в лицо тому, кто его бросил.

Я успел увидеть, как его довольная ухмылка сменилась шоком, прежде чем Яйцо врезалось ему прямо в переносицу. Вспышка синего света — и он исчез с поля. Выбыл.

Я упал на спину, но моментально вскочил на ноги, потому что Яйцо, вернувшись, уже летело в меня снова. И снова мои движения были инстинктивны, выточены адреналином и чем-то ещё, глубинным. Левая рука сама вышла навстречу. Я не поймал шар. Я… захватил его. Сделал плавное круговое движение, и Яйцо, повинуясь, начало кружиться вокруг меня, как спутник, оставляя за собой золотистый след. Я ощутил поток магии — не свой, а тот, что был в самом шаре, и теперь он вынужден был подчиниться моей воле, встроиться в моё движение. Это было неописуемо. Чувство контроля. Чувство силы.

Толпа взорвалась. Это был уже не просто рёв, а оглушительный вихрь восторга.

— Аааа, — протянул я, и до меня наконец дошло. — Вот как… вот как надо играть в вашу игру.

Я мысленно схватил тот самый магический поток, что связывал меня с шаром, будто за ниточку привязал его к правой ладони, и рванул вперёд. Яйцо послушно понеслось за мной, как пёс на поводке. Я сделал резкое движение рукой — шар ринулся в ближайшего нападающего противника. Тот мигом активировал защитный барьер, приготовившись ловить. Но моя тактика была иной. Едва шар приблизился к нему, я дёрнул «ниточку» назад, вернув его в свою зону контроля.

Затем я сконцентрировался, чувствуя, как та же странная энергия наполняет мою левую ногу. Я прыгнул. Высоко. Недостаточно, чтобы перепрыгнуть через него, но я приземлился прямо на его плечо, оттолкнулся и, под оглушительный рёв трибун, прыгнул вперёд, к кольцам.

И тут я ощутил, что связь с шаром начала рваться. Он сопротивлялся, яростно, отчаянно. Его температура стала запредельной, он пылал, превратившись в огненный шар, в комок раскалённой магмы.

— ГОРИ! ГОРИ! ГОРИ! ГОРИ! — скандировала толпа, и я понял, что это не просто крики. Это часть игры.

Я уже не мог его контролировать. Он вырывался, обжигая мне душу через нашу связь. Оставалось одно. Я из последних сил, почти теряя сознание от перегрузки, запустил его в ближайшее кольцо.

Удар был ослепительным. Шар не просто влетел в кольцо, он вплавился в него на мгновение, выплеснув сноп искр, прежде чем отскочить. ГОЛ!

Трибуны повскакивали с мест. Рёв был таким, что, казалось, содрогнулись небеса. Я упал на колени, тяжело дыша, и увидел на табло: 9.8: 5.5

— Что? — удивился я, с трудом соображая. — Почему… три очка?

И тут до меня начало доходить. Видимо, когда шар начинает сопротивляться и горит… это какой-то особый режим игры. Особо сложный бросок. И за него дают три очка.

Чёрт возьми, — с горьковатым облегчением подумал я, поднимаясь. — Я, блин, даже правил этой дурацкой игры не знаю.

Игра перевернулась. С возвращением моих нападающих поле снова наполнилось энергией, но теперь это была наша энергия.

— Красава! — пронеслось мимо меня, пока я пытался отдышаться.

— Имба! — это уже кричали защитники, и в их голосах была не просто формальность, а неподдельное уважение.

Противники, лишившись ключевого нападающего и вратаря, дрогнули. Их игра, ранее отточенная и безжалостная, дала трещину. А я… я начал понимать. Поток магии, который я едва успел нащупать, теперь казался более послушным. Я не просто чувствовал его — я начал им манипулировать. И что самое странное — у меня это получалось с какой-то пугающей лёгкостью, будто я не учился, а вспоминал. Другие игроки пытались повторить мои финты, их движения были грубее, попытки — отчаяннее, но без той же интуитивной связи с шаром. Они хотели тех же восторженных визгов с трибун, но магия не слушалась их с той же готовностью.

Наша команда воспряла духом. Увидев, что противников можно бить, мы поверили в победу. «Горящего» мяча больше не было — видимо, это было редкое и опасное состояние, — но и обычных, «холодных» голов хватало. Мы играли жёстко, отвечая ударом на удар, пасом на пас.

К тому моменту, как двое выбывших противников вернулись на поле, счёт был уже 9.8: 7.5. И тут началось настоящее побоище.

Игра окончательно сменила тактику на откровенный мордобой. Столкновения стали жёстче, подкаты — опаснее, а в борьбе за мяч в ход шли уже не только локти, но и откровенные толчки, за которые в любом другом месте точно выгнали бы.

Мы не сдавались. Каждый отбор мяча, каждая попытка прорыва давались с боем. Они забили. Мы ответили. Они снова вырвали вперед. Мы догоняли. Поле превратилось в арену, где смешались пот, магия и ярость.

Финальная сирена прозвучала, когда счёт на табло застыл на 11.8: 10.5.

Мы не выиграли. Но мы не были унижены. И, игра, еще не была завершена.

Мы побрели к нашей скамейке и рухнули на неё, как подкошенные. Лёгкие горели, в мышцах гудела огненная боль, а на теле проступали свежие синяки. Никто не говорил. Не было ни радости, ни отчаяния — только оглушительная, всепоглощающая усталость и тяжёлое, прерывистое дыхание. Мы просто сидели, пялясь в одну точку, осознавая, что это был не просто матч. Это была битва. И мы её почти выиграли.

— Само… самостоятельные, — наконец выдохнул один из моих нападающих, обхватив голову руками. — Надо… пуффф… постараться.

— А дальше пейн, — мрачно вставил второй, растирая плечо.

— Пейн? — удивился я, чувствуя, как усталость мгновенно отступает перед новым приступом непонимания.

— Да, — проскрипел наш вратарь, вытирая лицо полотенцем. — Так как ты больше всех забил в нашей команде, ты будешь играть в пейне.

— Что это? — спросил я.

Все игроки повернулись ко мне с таким взглядом, будто я только что поинтересовался, с какой стороны держать ложку.

— Пейн же, — с какой-то болезненной надеждой протянул защитник, как будто от самого слова у него проходила боль в боку. — Финальная стычка. Лучшие игроки. Гол — 0.3 очка. Играют три минуты. Без выбывания.

— Ааа, ну да, — поспешно кивнул я, делая вид, что просто забыл. — Мозги сварились.

Пейн. Какой ещё нахрен пейн⁈ — завопил внутренний голос. — Когда мы играли на той недели, ничего такого не было! Это что, новые правила? Или тут в каждом матче свои правила?

Мои мысли прервал оглушительный свисток. Начались самостоятельные броски. Мы начинали первыми.

Наш вратарь, всё ещё бледный и потный, вышел в центр. Его броски были скорее актом отчаяния, чем попыткой попасть. Ему удалось забить лишь один раз. Счёт на табло изменился: 11.8: 10.6.

Затем вышел вратарь противников. Он выглядел собраннее, но усталость давала о себе знать. Его результат оказался таким же — одно попадание. Цифры снова перелистнулись: 11.9: 10.6.

Напряжение нарастало. Теперь всё висело на оставшихся бросках и том самом загадочном «пейне», где мне предстояло стать главным действующим лицом. Добро пожаловать в ад, Роберт. Главное не обосраться.

Атмосфера накалилась до предела. Воздух на стадионе стал густым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие. Трибуны ревели, выкрикивая имена и проклятия, сливаясь в единый оглушительный гул. Счёт, который мы с таким трудом отыгрывали, снова начал ускользать.

Дальше наступила очередь защитников. Наши ребята вышли, стиснув зубы, но усталость и психологическое давление делали своё дело. Их броски были нервными, несобранными. Вместо мощных, выверенных ударов — резкие, почти панические выбросы. Итог оказался неутешительным: всего 1.1 очко.

Защитники противников, видя нашу слабину, действовали с холодной, циничной точностью. Их первый защитник набрал — 0.3. Второй — 0.7. Третий… Третий — 1.5 очка. Счёт на табло снова прыгнул вверх: 14.4: 11.7. Победить становилось не просто тяжело — почти нереально.

Настал черёд нападающих. Наш первый парень, весь в ссадинах, вышел и смог выжать из себя лишь 0.3. 14.4: 12. Их нападающий, свежий и злой, тут же ответил 0.7. 15.1: 12. Следующий наш боец, видя разрыв, рванул вперёд с яростью обречённого и заработал 0.7. 15.1: 12.7. Казалось, есть шанс! Но их следующий игрок, не дав нам и секунды на передышку, холодно и методично повторил результат — 0.7. 15.8: 12.7.

Разрыв снова составлял больше трёх очков.

Ну что за хрень! — пронеслось у меня в голове, и я с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Были же так близко! Чёрт, черт, черт!

Я поднял голову и встретился взглядом с капитаном первой команды. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Он был уверен в победе. Абсолютно.

И именно в этот момент прозвучал мой номер. Моя очередь бросать. И не просто бросать. Последний шанс перед тем самым «пейном», в котором мне, судя по всему, предстояло совершить чудо. Вся тяжесть надежд команды и ненависть трибун обрушилась на мои плечи. Я сделал шаг вперёд, к центру поля.

Воздух на стадионе застыл, густой и раскалённый, будто перед грозой. Все взгляды, все выдохи, все надежды и все проклятия были прикованы ко мне. Я подошёл к центру. Трибуны затихли, затаив дыхание. Даже шёпот казался бы сейчас оглушительным.

Яйцо оказалось в моих руках. Оно пульсировало, словно живое сердце чудовища. Я не думал о технике, о магии, о правилах. Я просто захотел, чтобы оно полетело туда, куда нужно. Рука сама совершила бросок. Шар, свистя, врезался в центр ближайшего кольца. Гонг прозвучал, как удар молота по наковальне. Гол!

Второй бросок. Шар был тяжелее, словно сопротивлялся. Я чувствовал, как его энергия бьётся в моих пальцах, как дикая птица в клетке. Я с силой вложил в движение всю свою ярость, всё отчаяние, всю накопленную за матч злость. Шар рванулся, описал дугу и влетел в дальнее кольцо сбоку. Ещё один оглушительный удар. Гол!

Трибуны начали реветь, но до меня доносился лишь звон в ушах. Третье Яйцо. Мои ладони горели. Я закрыл глаза на секунду, поймав его магический ритм, и бросил почти без усилия, сконцентрировав волю в кончиках пальцев. Оно плавно, почти невесомо, вплыло в верхнее кольцо. Гол!

Четвёртое. Последнее. Всё или ничего. Я чувствовал, как дрожат ноги. В горле стоял ком. Я вглядывался в цель, игнорируя всё: и рёв толпы, и взгляд противника, и собственную усталость. Я сделал бросок. Шар полетел медленно, будто нехотя, и на последнем метре дрогнул, заколебался… и всё же в последнем усилии воли вонзился в самую середину кольца.

15.8: 14.2

Стадион взорвался. Это был нечеловеческий рёв. Я стоял на колене, опираясь рукой о траву, и тяжело дышал, не в силах поверить. Четыре из четырёх. Полтора очка. Мы всё ещё в игре.

Но триумф длился недолго. Настала очередь их лучшего нападающего — того самого, что забивал гол за голом. Он вышел в центр с холодным, каменным лицом. Его броски не были вымученными или яростными. Они были… идеальными. Механическими. Четыре раза подряд Яйцо с одинаковым, бездушным шипом врезалось в цель. Без суеты. Без эмоций. Четыре попадания. 17.3: 14.2

Разрыв снова стал пугающим.

И тогда прозвучал гонг, возвещающий начало «Пейна».

Судья указал на меня и на того самого нападающего. Мы вышли на пустое поле. Все остальные игроки покинули его. Теперь только мы двое. Три минуты. Без выбывания. Каждый гол — 0.3 очка.

Яйцо лежало между нами на изумрудной траве, мерцая зловещим оранжевым светом. Противник стоял неподвижно, его взгляд был тяжёлым и безразличным, будто он уже видел финал. Воздух трещал от магического напряжения. Вокруг нас бушевало море звуков, но здесь, в центре, царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением раскалённого шара и стуком собственного сердца.

Свисток судьи разрезал воздух, и мы оба ринулись к мячу. Он был быстрее. Ещё на старте я почувствовал, как магия сгустилась вокруг его рук, и Яйцо само впорхнуло в его ладони. Он рванул к моим воротам, как торпеда. Я резко остановился, пытаясь перекрыть путь, но он был уже рядом. Бросок! Шар прошипел в сантиметре от моего уха и с оглушительным лязгом отскочил от обода кольца.

Мы оба развернулись и помчались к отскочившему мячу. На этот раз я успел первым. Я мысленно «зацепил» его той самой магической нитью, что открыл во время матча, и рванул к себе. Но противник не собирался сдаваться. Он на полном ходу врезался в меня плечом, я отлетел в сторону, а шар вырвался из моего контроля. Он уже тянулся к нему, но я, не раздумывая, сделал подсечку. Противник с проклятием грохнулся на траву.

Яйцо, оставшись без контроля, ожило. Оно резко метнулось ко мне и с размаху врезалось мне в лицо. В глазах потемнело от боли, но я устоял. Шар, отскочив, взмыл вверх, закрутился на месте и с новой силой ринулся вниз, нацелившись уже в обоих. Пока противник поднимался, протягивая руку, чтобы поймать его, я оттолкнулся от земли, роняя его своим весом обратно, и на лету перехватил шар.

Не давая себе опомниться, я вскочил на ноги и помчался к чужим воротам. Ничего не видя, кроме колец, чувствуя, как магия бьётся в такт с бешеным сердцем, я бросил. Чисто. 17.3: 14.5. Трибуны взревели так, что, казалось, содрогнулись небеса.

Я вернулся на свою половину, тяжело дыша. Противник поднялся медленнее. Он не спешил. Оставшиеся две минуты висели в воздухе тяжёлым грузом. Он взял яйцо и пошёл на меня уже не с безумной скоростью, а с холодной, выверенной решимостью. Я бросился навстречу. Наша борьба была яростной и короткой — он оказался сильнее, вырвался и с ближней дистанции всадил яйцо в мои ворота. 17.6: 14.5.

Я схватил яйцо прямо из сетки и ринулся в ответную атаку. Он прыгнул, чтобы перекрыть мне путь, но я увернулся, проскользнув у него за спиной, и тут же бросил. Ещё одно попадание! 17.6: 14.8.

Времени почти не оставалось. Разрыв был слишком велик. Последние секунды мы провели в отчаянной борьбе за каждый сантиметр, и мне ценой невероятных усилий удалось вырвать ещё одни 0.3 очка. Финальная сирена оглушила стадион. 17.6: 15.1.

Мы проиграли.

Трибуны ликовали, празднуя победу фаворитов. Я сидел на поле, обхватив колени, и тяжело дышал, чувствуя, как по всему телу растекается свинцовая усталость.

Да, мы проиграли. Но это было чертовски круто.

Команда противника прыгала и кричала в центре поля. Мои ребята, унылые, но не сломленные, подошли ко мне и молча похлопали по плечу. Чудо не случилось, но мы показали хорошую игру. Хотя бы во второй половине.

Я с трудом поднялся на ноги и поплелся к лавочкам. И тут с трибун ко мне побежали трое: Лана, Зак и Аларик.

Первой подбежала Лана. Она забыла про нашу ссору, да и я в этот момент забыл. Её глаза сияли.

— Ты молодец! Не расстраивайся! — крикнула она и, не смущаясь моего потного и грязного вида, обняла меня.

Мне было также плевать. Я прижал её в ответ, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает.

— Мы тебя берем! — широко улыбался Зак, подходя следом.

— Да выкуси селезёнку дракона! — гаркнул Аларик, грузно опуская свою лапищу на плечо Зака. — Братан будет в моей команде!

— Еще же будет игра у нас за третье место, — с натянутой, но искренней улыбкой напомнил я.

— Ты уже показал профессиональную игру. Ну, почти, — парировал Зак. — Так что… мы тебя берём. Точка.

— Да не возьмёте вы его! — Аларик наклонился к его лицу. — Твоя команда для слабаков!

— Ха! В прошлой игре мы вас обыграли! — усмехнулся Зак.

— Это потому что я болел! — возмущённо рявкнул Аларик.

Я смотрел на них, на Лану, всё ещё прижимавшуюся ко мне, и тихо усмехнулся про себя.

Ну и что же мне делать?

Позади была адская игра, впереди — новая головная боль. Но в тот момент это казалось прекрасной проблемой. И… моя девушка… наконец забыла обиды. Надеюсь…

Лана не отпускала мою руку, её пальцы были переплетены с моими так плотно, что, казалось, она боялась, будто я растворюсь в воздухе. Она прижималась ко мне всем телом, и сквозь запах пота и пыли я чувствовал лёгкий, цветочный аромат её духов.

— Ты был… невероятен, — прошептала она, поднимая на меня сияющие глаза. Её щёки пылали румянцем. — Я такого никогда не видела! Ты заставил их попотеть!

— Ну, знаешь, — я пожал плечами, но улыбка сама пробивалась сквозь усталость. — Просто делал, что мог.

— Не скромничай! — она потянула меня за собой, уводя от поля к пустым сейчас местами трибунам. — Все только и говорят о твоём «огненном» голе и этой дурацкой схватке в конце!

Пока мы шли, я чувствовал на себе десятки взглядов. Девушки с трибун, с которыми я никогда не общался, смотрели на меня с откровенным интересом, а некоторые и с восторгом. Их шепот, смех и оценивающие взгляды были почти осязаемы. И Лана это чувствовала. Её рука, и так сжимавшая мою как тисками, внезапно сжалась ещё сильнее, до легкой боли.

— Только посмотри в их сторону, — прошипела она, не поворачивая головы, но её взгляд метнулся к группе старшекурсниц, которые тут же смущённо отвели глаза.

У меня пошла улыбка. Широкая и немного наглая. Её ревность была настолько очевидной и… приятной.

— И не собирался, — честно сказал я, глядя прямо на неё.

— Ну-ну, — с недоверием протянула Лана, но её губы дрогнули в ответной улыбке.

Она демонстративно прижалась ко мне ещё сильнее, положив голову мне на плечо, заявляя свои права при всех окружающих. И именно в этот момент я краем глаза увидел знакомую фигуру. Лена. Она сидела на трибунах чуть поодаль, одна, но по её язвительной ухмылке и направлению взгляда было сразу понятно — Вика и Жанна где-то рядом, наблюдают.

И странное дело — хоть мы и проиграли, и по телу ломило так, будто по нему проехался грузовик, а на душе было… спокойно. Почти светло. Мы проиграли матч, но в этой маленькой войне за внимание, за уважение, за место под этим странным небом, я, кажется, только что выиграл небольшое, но очень важное сражение. И тёплая, цепкая рука Ланы в моей руке была тому лучшим доказательством.

Перерыв пролетел незаметно. На поле вышли вторая и четвёртая — победителя ждал финал и битва за первое место с непобедимой пока первой командой, а проигравшему предстояло встретиться с нами, третьей командой, в матче за третье место.

Лана не отходила от меня ни на шаг. Она прижималась, обвивала мою руку обеими руками, пытаясь своим присутствием создать невидимый барьер между мной и восхищёнными взглядами с трибун. Но выходило с точностью до наоборот. Чем больше она демонстрировала свою «собственность», тем больше внимания привлекала. Я буквально чувствовал, как десятки глаз, в основном женских, с любопытством и интересом скользят по нам.

— Не ревнуй, — тихо сказал я, поворачиваясь к ней и улыбаясь. — Я твой. — И чтобы закрепить эффект, я чмокнул её в макушку, в её белоснежные, пахнущие клубникой волосы.

— Я не ревную! — прошипела она в ответ, но при этом ещё сильнее уткнулась носом в мое плечо, словно пытаясь в него спрятаться.

— Я потный. От меня воняет, — напомнил я, пытаясь быть хоть немного честным.

— Угу, — с каким-то странным, почти блаженным удовлетворением промычала она в ответ.

Да, — пронеслось у меня в голове. — У некоторых девушек и правда есть фетиш на запах. Неужели ей действительно нравится, что я пропах потом и пылью? Или… она просто влюблена в меня по уши?

Я посмотрел на её расслабленную спину, на пальцы, всё так же цепко впившиеся в мою руку.

А я? Я влюблён? Нет… явно нет. Она мне нравится. И её поведение хоть иногда бесит, но её отношение ко мне…

— Ты молодец. Я горжусь тобой, — её тихий, сонный голос прервал поток моих мыслей.

Эти простые слова отозвались внутри тёплым, неожиданным эхом.

— Спасибо, — ответил я, и это была чистая правда. — Мне… мне приятно это слышать.

Я притянул её ещё ближе, обняв за плечи. Она, не открывая глаз, безвольно обмякла в моих объятиях, словно все её зажимы и защитные барьеры наконец рухнули. Ей было абсолютно плевать на игру, на трибуны, на всё. В этот момент её интересовал только я. И, возможно, она действительно скучала все эти два дня, пока я пропадал.

Но в глубине души, сквозь эту приятную усталость и странное умиротворение, зрело упрямое «но». Почему же она молча уехала в тот город? И вела себя так высокомерно?

Выяснить это придётся. Обязательно.

Но… не сейчас. Сейчас можно было просто сидеть, чувствовать её тепло и слушать, как ревут трибуны, наблюдая за чужой битвой.

Четвертая команда методично, почти безжалостно, разгромила вторую. Игра со стороны выглядела как предрешённая участь — вторая команда отчаянно оборонялась, порой даже неплохо, но забить, переломить ход матча им так и не удавалось. Счёт становился всё более удручающим.

— Лана, — тихо позвал я, осторожно потряхивая коленом, на котором покоилась её голова. — Скоро будет игра за третье место. Вторая команда проиграла.

— Ммм, — было всем её ответом.

За время матча Лана окончательно раскисла и устроилась поудобнее, уронив голову мне на колени и уткнувшись лицом мне в пах. Первые три минуты я дико смущался и пытался незаметно её подтолкнуть, но потом сдался и просто забил. Попытка намекнуть, что так лежать при всех не очень прилично, закончилась её сонным, но чётким предупреждением: «Ещё слово, и я тебя укушу». Учитывая стратегическое положение её рта, рисковать я не стал.

Пока на поле шла игра, я пытался сосредоточиться и проанализировать тактику будущих соперников, научиться чему-то новому. Но… не получалось. Каждые пять минут чьи-нибудь длинные волосы касались моего плеча, или чья-то ладонь «случайно» ложилась мне на спину, будто пытаясь сохранить равновесие. Девушки то и дело проходили мимо под надуманными предлогами — срочно в туалет, попить воды, просто размяться. Лана при этом даже глаз не открывала. Она лишь издавала низкое, предупреждающее ворчание, стоило очередной девчонки приблизиться ко мне, и незримая угроза в её мычании заставляла их поспешно ретироваться.

И вот настал перерыв. Поле опустело, команды ушли в раздевалки, готовясь к решающим матчам. До нашей игры за третье место оставались считанные минуты. У нас было небольшое преимущество — наши соперники из второй команды только что выложились в неудачном матче и не успели как следует отдохнуть.

Я аккуратно потряс Лану за плечо.

— Просыпайся, спящая красавица. Скоро мой выход.

Она что-то неразборчиво промычала, её руки обвили мою шею, и она потянулась ко мне, всё ещё с закрытыми глазами. Её губы нашли мои в сонном, ленивом, но удивительно сладком поцелуе. Я ответил ей, чувствуя, как остатки усталости отступают перед этим простым и тёплым прикосновением.

Наконец она разомкнула объятия и встала передо мной, потягиваясь. Её взгляд, ещё мутный ото сна, медленно прополз по трибунам, и на её лице появилось знакомое сердитое выражение, будто она проверяла, не покусился ли кто на её территорию пока она отдыхала. А когда она потягивалась, её большая грудь так и хлестала меня по лицу.

И я… не отстранился. Я просто сидел и принимал эти мягкие, упругие удары с невозмутимым видом философа. Ведь настоящий мужчина должен уметь держать удар. Любой. Особенно если он такой… приятный.

Лана проводила меня до самого края поля, задержала за руку и на прощание потянулась за поцелуем — долгим, сладким и настолько демонстративным, что на трибунах пронесся одобрительный гул. Потом она отпустила меня и, гордо вскинув подбородок, направилась к трибунам, оставив за собой шлейф из смешанных взглядов — восхищенных и завистливых.

Моя команда уже ждала меня, их лица светились решимостью.

— Ну что, ребята, — сказал я, собирая их вокруг. — Они уставшие и разбитые. Сейчас мы их просто вынесем. Третье место — наше!

— Им просто нечем будет ответить! — уверенно бросил наш вратарь, потирая ладони.

Я взглянул на трибуны. Аларик и Зак, забыв на секунду о своем споре, показали мне большие пальцы вверх. Но эйфория длилась недолго — почти сразу они снова схлестнулись, тыча пальцами друг в друга и явно споря о том, в чьей команде я должен оказаться.

В этот момент на поле вышла вторая команда. Они и правда выглядели сломленными — плечи опущены, взгляды пустые. Они что-то недолго пошептались с судьей, и тот, кивнув, поднес к губам магический рупор.

— Объявляется техническое поражение второй команды! Третье место присуждается команде номер три!

Наша команда взорвалась ликованием. Мы обнимались, хлопали друг друга по спинам и глупо ухмылялись. Да, победа не была добыта в бою, но третье место всё равно было нашим! Я, довольный, уже повернулся, чтобы идти к Лане, как вдруг передо мной возникла она.

Кейси фон Эклипс.

Девушка, чья фигура и красота заставляли парней терять дар речи. Она стояла, словно сошла с обложки журнала, и улыбалась мне той улыбкой, от которой у первокурсников подкашивались ноги.

— Поздравляю с победой, — сказала она, и её голос был бархатным и томным.

— А… спасибо, — пробурчал я, чувствуя, как на глупую улыбку на моем лице накладывается маска легкого шока. — Третье место.

Чего? — пронеслось у меня в голове. — Почему она ко мне подошла?

— У нас вечером будет вечеринка в честь отборочных, — продолжила она, не сводя с меня глаз. — Приходи.

Я огляделся. Другие девушки из группы поддержки, стоявшие позади неё, улыбались и махали мне рукой. От такого концентрированного внимания я сдался и почувствовал, как по щекам разливается краска. Я не из робкого десятка, но чтобы на меня так смотрели сразу столько девушек такого уровня…

— Я с Ланой… — начал я, пытаясь сохранить остатки самообладания.

— Да, — легко согласилась Кейси, и в её глазах мелькнула искорка понимания. — Приходите вдвоем. Аларик и Зак тоже будут там.

И прежде чем я успел что-то ответить, она сделала шаг вперед, быстро и легко обняла меня, а затем так же стремительно развернулась и ушла обратно к своим подругам, оставив меня стоять в полном ауте.

Я застыл, всё ещё ощущая на плече призрачное тепло от её объятия и запах дорогих духов. А потом медленно повернул голову и встретился взглядом с Ланой. Её алые глаза, горящие ревностью и яростью, буквально пронзали меня насквозь, уничтожая всю эйфорию от победы и смущение от внимания Кейси. Вечер явно обещал быть… интересным.

Финальную игру мне пришлось пропустить. Вернее, меня к ней просто не подпустили. Мы стояли с Ланой за трибунами, в тени арочного прохода, и я выслушивал её возмущение, которое напоминало шипение разъярённой кошки.

Я пытался объяснить, что ничего не сделал, что Кейси сама подошла, сама всё предложила, но для Ланы это не было оправданием. По её мнению, я должен был тут же, на месте, «втоптать её мордашку в грязь» и «показать всем, кто тут главный». Она с яростью передразнила томную походку Кейси, демонстративно повиляла передо мной бёдрами, а затем уставилась на меня, сверкая алыми глазами, ожидая реакции.

— Хорошо, — сказала Лана вдруг, сжав кулаки. — Мы пойдём на эту дурацкую вечеринку. Вместе.

— Вот и отлично, — выдохнул я с облегчением. — И хватит ревновать. Не нужна мне никакая Кейси.

— Имя её уже запомнил, — прищурилась Лана.

— Да её вся академия знает! — вздохнул я. — Хватит ворчать. Идём лучше. Я приму душ, и потом пойдём. Чувствую, финал мне так и не дадут посмотреть.

— Ладно, — согласилась она, доставая коммуникатор. — Я напишу Тане, чтобы она шла с нами.

— А зачем ей идти с нами? — удивился я.

— Надо, — коротко отрезала Лана, пряча взгляд. — Я хочу быть для тебя лучшей. Во всём.

— Ты и так для меня лучшая, — честно сказал я, всё ещё не понимая логики. — Я не понимаю, при чём здесь Таня.

Но Лана ничего не ответила. Она уже отправила сообщение, сунула аппарат в карман, снова вцепилась мёртвой хваткой в мою руку и потащила за собой в сторону академии. Её шаги были быстрыми и решительными, а в спине читалась непреклонная готовность устроить на вечеринке всё что угодно, лишь бы доказать свой главенствующий статус. Предчувствие говорило мне, что этот вечер будет жарким, и не только из-за моего недавнего «огненного» гола.

Мы влетели в мою комнату, я схватил свёрток с чистой одеждой, и уже через мгновение Лана тащила меня по коридору в её апартаменты. Таня уже была там, развалясь на кровати и уткнувшись в свой коммуникатор.

— Привет, — бросил я ей, пытаясь отдышаться.

— Привет, — равнодушно ответила она, даже не поднимая глаз.

— Все, пошли в душ! — резко скомандовала Лана и, не отпуская моей руки, втянула меня в ванную, захлопнув дверь.

Ванная была тесной. Мы молча, почти грубо, скинули с себя потную и грязную одежду. Я забрался в ванну, но мой взгляд прилип к обнажённой Лане. Её тело, несмотря на ярость, было идеальным. Она резко повернула краны, и ледяная вода сменилась горячими струями. Взяв мыло и шампунь «Розовая Лилия», она начала мыть меня с таким усердием, будто счищала не грязь, а саму память о Кейси. Её движения были жёсткими, почти болезненными, но когда она добралась до моего члена, её хватка изменилась. Это была уже не мойка, а откровенная, агрессивная мастурбация, быстрая и требовательная.

— А зачем Таня? — спросил я, пытаясь отвлечься от нарастающего возбуждения.

— Не будь глупым, — прошипела она, не останавливаясь. — Таня мне пожаловалась, что ты её так и не трахнул, пока я спала.

— Эмм… Лана, ты как бы моя девушка, — напомнил я, чувствуя себя абсолютно сбитым с толку.

— Я же сказала, что Таню можно! — её голос стал выше. — И тем более, это чтобы у тебя не было сил на всяких… других.

— Родная, мне и тебя хватает…

— Не ври! — грозно просверлила меня Лана взглядом, и её пальцы сжали меня чуть сильнее, вызывая смесь боли и удовольствия.

Она промыла меня до конца с тем же фанатичным рвением, а затем внезапно опустилась на колени перед ванной. Она наклонилась, её дыхание коснулось кожи, она тихо понюхала головку, словно проверяя чистоту, а затем взяла её в рот. Всего на несколько секунд. Её язык плавно скользнул, лаская, а потом она так же внезапно отпустила.

— Всё. Ты чистый. Пошли.

Она встала, вытерла себя одним полотенцем, швырнула мне второе и начала вытирать меня сама, с той же стремительной, деловитой грубоватостью.

— Моя одежда осталась в комнате, — сказал я, глядя на свёрток на полу. — Принесешь?

— Сам возьмёшь. Идём.

Она распахнула дверь, и мы, всё ещё мокрые и абсолютно голые, вышли в комнату, где на кровати с невозмутимым видом сидела Таня.

Я не успел сделать и шага к заветному свёртку с одеждой. Таня убрала в сторону коммуникатор и медленно подняла на нас взгляд.

— Долго же вы, — процедила она, и её глаза прилипли к моему возбуждённому члену, который предательски дёрнулся под этим оценивающим взглядом.

— Он стесняется, — с фальшивым вздохом констатировала Лана, закатывая глаза.

— Так мы же уже трахались, — с искренним удивлением протянула Таня, поднимаясь с кровати.

— Ничего я не стесняюсь! — попытался я протестовать, но это прозвучало крайне неубедительно, учитывая, как я инстинктивно попытался прикрыться рукой.

— А чего тогда член прячешь? — возмутилась Лана, уперев руки в боки. Её собственная нагота, казалось, только подстёгивало её уверенность.

— Мда, — коротко бросила Таня. Она подошла вплотную, опустилась передо мной на колени и без лишних слов взяла мой член в свою прохладную ладонь. — Просто уже кайфуй, чемпион.

Прежде чем я успел что-либо сказать, её язык скользнул по головке, быстрый и ловкий, а затем она без колебаний взяла его полностью в рот, начав ритмично и умело сосать. Я резко вдохнул, мои колени чуть не подкосились.

В этот момент Лана прижалась ко мне сзади, обняла за шею и прошептала прямо в ухо, пока её подруга работала ртом:

— Роберт, можно.

Её слова были не вопросом, а разрешением. Приказом. Моя левая рука сама потянулась к её упругой попке и схватила её, сжимая мягкую плоть пальцами. Правая рука нашла её грудь, сначала одну, затем другую, грубо мня и перебирая твердеющие соски сквозь влажную от душа кожу.

Лана застонала, её дыхание стало прерывистым.

— Тебе… ах… моя подруга сосёт… — она выдохнула, её рука скользнула между её собственных ног. — Как тебе не стыдно, изменщик…

Но в её голосе не было ни капли злости или ревности. Была лишь плохо скрываемая гордость, власть и странное, извращённое возбуждение от всего происходящего. Я стоял, зажатый между двумя огнями — пламенным ртом Тани и жаром тела Ланы, — и моё тело отзывалось на это безумие с подавляющей, животной силой.

— Таня, я сейчас… — я только успел выдохнуть, и моё тело напряглось в кульминации. Таня не отстранилась. Наоборот, её пальцы сжали основание члена, а губы плотнее обхватили его, помогая мне полностью выпустить всё напряжение, каждый толчок, принимая его глубоко в себя. Лана в это время прижалась ко мне, её губы нашли мои в жгучем, влажном поцелуе, поглощая мой стон.

Когда пульсация стихла, Таня медленно отпустила меня и, не говоря ни слова, направилась в ванную. Лана тут же опустилась на колени передо мной и взяла мой всё ещё чувствительный член в рот. Её язык ловко скользил по коже, а потом она вдруг вынула его, посмотрела на меня снизу вверх и прошептала с хитрой улыбкой:

— От тебя пахнет… другой.

Вскоре Таня вышла из ванной, капли воды стекали по её обнажённому телу. Лана, словно отвечая на этот безмолвный вызов, резко встала, повернулась ко мне спиной и наклонилась, упёршись руками в край кровати. Она широко раздвинула ноги, обнажая свою уже мокрую, готовую киску.

Я подошёл сзади, сжал её упругие ягодицы и без промедления вошёл в неё. Но едва я сделал пару ритмичных движений, как её тело затряслось в мощном, стремительном оргазме. Она с криком выпрямилась, выскользнув из меня, и, скрючившись от наслаждения, опустилась на пол.

— Ах… прости, — выдохнула она, дрожа.

Таня, воспользовавшись моментом, тут же подошла ко мне. Она ловко запрыгнула, обвив мою талию ногами, а руками обхватив мою шею. Я инстинктивно направил свой член в неё, и она, легко как перышко, начала насаживаться на меня. Я держал её за ягодицы, помогая ей двигаться вверх-вниз, поражаясь её невесомости.

Лана, сидя на полу, смотрела на нас затуманенным, полным желания взглядом. Её рука блуждала между её собственных ног.

Что-то переключилось во мне. Я замедлил движения, вошёл в Таню поглубже, и, пока она тихо стонала, мой палец нашёл её задний проход и осторожно вошёл туда. Она взвизгнула от неожиданности и прижалась губами к моей шее, кусая кожу.

— Нравится смотреть? — тихо, но отчётливо спросил я Лану.

Она не ответила. Вместо этого она ещё шире раздвинула ноги, давая мне полный обзор своей киски, и продолжила ласкать себя, её глаза были прикованы к нам.

— Так смотри, — сказал я.

Я вытащил палец и с новой силой начал трахать Таню, наши тела слились в едином ритме, а её губы вновь встретились с моими в страстном, безраздельном поцелуе. Воздух в комнате был густым от запаха секса, пота и этого странного, электрического чувства, что мы все трое были частью одного целого. Это было… больше, чем просто физическое удовлетворение. Это была магия, тёмная и сладкая, и я полностью отдался ей.

Я сменил позу, подхватил Таню на руки и опустил её на край кровати. Её тело податливо утонуло в одеяле, а ноги сами обвились вокруг моей спины. В позе миссионера я вошёл в неё снова, но теперь уже медленнее, глубже, чувствуя каждую складку её влажного нутра. Мои руки прижали её запястья к матрасу, и с каждым толчком кровать отчаянно скрипела. Таня закинула голову назад, её стоны стали громче, отрывистее, пальцы впились мне в плечи.

Я не сводил глаз с её лица, с того, как закатываются её глаза от наслаждения, как губы шепчут моё имя. Её тело начало содрогаться в преддверии оргазма, внутренние мышцы судорожно сжали меня. С громким, срывающимся криком она кончила, её ноги задрожали, а затем бессильно опустились на простыню.

Я выскользнул из неё, чувствуя, как сам уже на грани. Но я хотел закончить это с Ланой. Моя девушка всё так же сидела на полу, прислонившись к стене, её пальцы медленно двигались между ног, а глаза, тёмные от возбуждения, были прикованы ко мне.

Я подошёл к ней, моя тень накрыла её. Без слов я взял её за бёдра и повернул, уложив на ковёр. Она послушно раздвинула ноги, её взгляд был полон немого вопроса и ожидания. Я вошёл в неё с одним резким движением, и она вскрикнула, её ногти впились мне в предплечья. Это было стремительно, почти грубо — несколько мощных, глубоких толчков, после которых я почувствовал нарастающую волну. Я резко вынул член и, с подавленным стоном, обдал её грудь горячими струями.

Мы замерли. В комнате стоял тяжёлый, учащённый звук трёх пар лёгких, выдыхающих воздух после марафона. Я отполз назад и опустился на пол, прислонившись к кровати. Голова гудела, по телу бежала мелкая дрожь.

Вот это… ох… — пронеслось в голове спутанной, но удовлетворённой мыслью.

Кабинет был погружен в полумрак, нарушаемый лишь трепетным светом от камина, в котором потрескивали поленья, источая аромат дорогого дерева. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим старыми книгами, воском для мебели и… едва уловимым, но стойким металлическим запахом крови.

За массивным дубовым столом, заваленным свитками и пергаментами, сидел мужчина. Его волосы были цвета воронова крыла, тронутого сединой у висков, а глаза горели пронзительным алым светом, словно два раскалённых угля. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и его пальцы сжимали резные подлокотники так, что дерево тихо поскрипывало.

— Ты понимаешь, что натворила? — его голос был низким, глухим, но от этого каждое слово звучало лишь страшнее. Он не кричал. Крик был бы милосерднее. — Покинула академию во время учебного года. Подняла на уши весь аристократический совет. Сделала личный запрос в канцелярию самого Императора, минуя все инстанции. — Он медленно покачал головой, и в его алом взгляде читалась не ярость, а нечто худшее — леденящее разочарование и усталость. — Ответь мне, Лана. Ради всех святых и демонов, какого чёрта ты творишь⁈

Напротив, в высоком кожаном кресле, сидела Лана. Она была вся — живой, мятежный шторм, заключённый в рамки приличий. Её руки были крепко скрещены на груди, подчёркивая закрытость позы. Губы поджаты, а подбородок дерзко вздёрнут. Но её обычно безупречная одежда была в ужасном состоянии — дорогая ткань платья была местами порвана, а на рукавах и корсаже проступали тёмные, бурые пятна засохшей крови, резко контрастирующие с бледностью её кожи. Она не смотрела на отца, её взгляд упрямо был устремлён куда-то в сторону, в пляшущие тени от камина, а вся её фигура источала молчаливый, но несгибаемый вызов.

— А еще мне сообщают, что ты устроила резню. Снова! — мужчина с силой провёл рукой по лицу, и в его алом взоре читалась неподдельная усталость. — Лана, я искренне надеялся, что твои… приступы… остались в прошлом.

— Они и остались, — отрезала Лана, её голос был ровным и холодным, как сталь.

— Тогда объясни мне, пожалуйста, — он мягко, почти безнадёжно, указал на её окровавленное платье, — почему ты вся в крови? Если это не очередной срыв, то что?

— Я использовала силу для достижения своих целей, — важно заявила Лана, наконец повернув к нему свой взгляд, полный вызова. — Ты сам меня этому учил. Цель оправдывает средства. Разве нет?

Она снова отвернулась, уставившись на семейный портрет на стене, где он, много лет назад, счастливый и беззаботный, держал на руках маленькую, улыбающуюся Лану.

— Тогда, может быть, ты всё-таки расскажешь, в чём заключалась эта «цель»? — в его голосе зазвучала просьба, граничащая с отчаянием.

Лана упрямо молчала, сжимая губы.

— Лана, — он произнёс её имя тише, и в нём слышалась вся отеческая боль. — У тебя есть всё. Самые дорогие платья, все деньги, какие только можно пожелать, любые поездки. Я исполнял все твои капризы. Что опять не так? Чего тебе не хватает?

— Уже всё в порядке, — сухо отрезала она. — Я нашла его. Он потерялся, что же мне ещё оставалось делать⁈

Отец замер, его брови поползли вверх.

— Подожди. Кого нашла? Кто потерялся?

— Мой будущий муж исчез, — с невозмутимой, ледяной серьёзностью заявила Лана, и её алые глаза встретились с его алыми.

Глаза отца расширились. На секунду в кабинете повисла такая тишина, что был слышен лишь треск поленьев в камине.

— Лана… какой муж? — он проговорил медленно, словно переваривая каждое слово. — Может, не будешь мне врать? Чтобы Кровавая Герцогиня, та, что выпила и пролила кровь сотен людей, вдруг… — он сдержанно фыркнул, — … нет, я даже на секунду не могу это представить.

— Это правда.

Отец резко поднялся с кресла. Он прошёлся от камина к окну и обратно, его плечи были напряжены. Затем он резко остановился перед ней.

— Ты хочешь новую карету? — предложил он, снова пытаясь списать её поведение на каприз. — Или, может, тот остров в Южных морях, о котором ты говорила?

— Папа! — Лана обиженно протянула, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучали нотки чего-то детского и уязвимого. — Я же сказала! Я выбрала себе мужа!

— Лана, доченька, — он пристально посмотрел в её сердитые, но теперь ещё и искренне возмущённые глаза. И что-то в них, какая-то неподдельная решимость, заставило его дрогнуть. Он медленно подошёл к бару, достал хрустальную бутылку с тёмно-янтарной жидкостью и такую же хрустальную рюмку. Медленно, не сводя с неё взгляда, налил себе и залпом выпил. Поставил рюмку. Посмотрел на дочь. Снова налил. И снова выпил.

— Ты выбрала себе человека и хочешь его… запытать? — предположил отец, скептически приподняв бровь. Сценарий, в котором его дочь находит жертву для своих тёмных забав, казался ему куда более правдоподобным.

— Папа! — Лана вытаращила глаза, и на её лице появилось искреннее возмущение. — Я не такая жестокая!

Отец закашлялся, подавляя язвительную усмешку, и снова налил себе виски.

— Ну, хорошо, не хочешь говорить — как хочешь.

— Он… красивый, — вдруг проговорила Лана, и её голос смягчился. И тут с ней стало твориться нечто невиданное. Она… расплылась в улыбке. Щёки её залились густым румянцем, она опустила глаза и начала смущённо теребить и приглаживать складки своего окровавленного платья, словно это было самое невинное кружевное одеяние.

— Боги… Лана… — отец отставил рюмку, глядя на неё с неподдельным изумлением. — Ты… ты что, правда влюбилась?

— Я, конечно, не знаю наверняка… — застенчиво, по-девичьи, улыбнулась она, всё ещё не поднимая глаз. — Но он не боится меня. Сам оплатил ужин в ресторане, хотя у него, по его словам, нет денег. А еще… — её голос стал тише, задумчивее, — когда я попыталась подчинить его своей магией, чтобы проучить, он… не поддался. Я думала, он рухнет на колени и будет харкать кровью, а он даже ничего не заметил! Я не могу ему даже вреда нанести, представляешь, пап? И ведёт он себя так, словно я не герцогиня, а… обычная девушка. Да, в академии все формально на равных, но он же должен понимать, что в отношениях я должна быть главнее! Ведь он всего лишь барон…

— ЧТО⁈ — грохот кулака по столу заставил вздрогнуть хрусталь в баре. — БАРОН⁈ Какой-то жалкий барон посмел протянуть свои грязные лапы…

— Папочка! — Лана сердито топнула ногой, и её голос прозвучал с такой металлической властью, что отец резко замолчал, будто наткнувшись на невидимую стену. — Он… особенный. Я решила, что выйду за него замуж. Правда, сейчас я на него зла. Он исчез, а потом вернулся, а я ведь из-за этого всю империю на уши подняла и…

— Вот именно! — перебил её отец, и в его глазах, поверх родительского недоумения, вспыхнул холодный, аналитический огонёк. Управляющий, оценивающий угрозу. — Мне уж очень любопытно стало, что это за барон такой… чудесный.

— Он мой! — заявила Лана, в её тоне снова зазвучали нотки собственницы. — Я решила…

— Я хочу с ним познакомиться, — мягко, но не допуская возражений, сказал отец. — Завтра я занят, а вот во вторник приеду. Познакомишь?

— Да, конечно! — лицо Ланы снова озарилось хитрой, почти детской улыбкой. — Сделаем ему сюрприз. Хих.

— Сделаем, доченька, — медленно произнёс отец, и его губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Сделаем…

Я натянул простые темные штаны и свежую рубашку, которые захватил из своей комнаты, чувствуя приятную усталость в мышцах. Воздух в комнате все еще был густым и сладковатым, а по телу разливалось теплое, ленивое удовлетворение. Лана и Таня возились у зеркала — поправляли волосы, смывали последние следы страсти с шеи и плеч.

— Что пишут? Где будет вечеринка? — спросил я у Тани, наблюдая, как она ловко управляется с коммуникатором.

— В западном крыле. Там есть зал для приемов, — ответила она, не отрываясь от экрана. — Кейси уже всех собирает. Кажется, будет что-то грандиозное.

Лана, закончив с собой, подошла ко мне и без лишних слов устроилась на полу, положив голову мне на колени. Ее белоснежные волосы растрепались и разлились по моим штанам, как молочная река.

— Не думал, в какую команду вступишь? — спросила она, глядя на меня снизу вверх. Ее алые глаза были спокойными, почти ленивыми.

— Честно, даже не знаю, — вздохнул я, проводя рукой по ее волосам. — Так-то Зак первым пригласил. Думаю, пойду к нему.

— У тебя теперь будут тренировки, — напомнила она, и в ее голосе прозвучала легкая, почти незаметная забота. — А еще учеба и работа. Смотри не загоняй себя. — Она помолчала, а потом ее лицо озарилось хитрой улыбкой. — А! Еще я завтра тебя вечером украду! У меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз? — я не удержался и улыбнулся ее тону. — Какой?

— Тогда это не будет сюрпризом, — пропела она, подмигивая, и ее нос весело сморщился.

Я наклонился, отодвинув ее белоснежные пряди с лица, и нежно чмокнул ее в губы. Они были мягкими и все еще сладковатыми от недавней страсти.

— Ладно, храни свой секрет.

— Тебе понравится. Обещаю. — рассмеялась она, и этот звук был таким же теплым и живым, как и ее голова на моих коленях.

Первый удар боли был тупым и безразличным, как удар кирпича по подушке. Второй — острым и точным, будто кто-то просверлил мне висок и теперь водит там раскалённой спицей. Я застонал, не открывая глаз. Под веками плясали разноцветные круги, а в ушах, поверх звона, упрямо гудел отзвук вчерашних басов, словно кто-то завёл в черепе невыключаемый дизельный генератор.

«Животные», — пронеслось в голове обрывком чужого голоса. Аларик. Вечеринка.

Я медленно, с величайшей осторожностью, разлепил веки. Свет, пробивавшийся сквозь щели в тяжёлых шторах, резанул по глазам, и я снова зажмурился, проклиная всё на свете. Похмелье в этом мире было ничуть не милосерднее, чем в моём старом.

С трудом перекатившись на бок, я упёрся ладонью во что-то невероятно мягкое. Шёлк. Похоже, наволочка. Постепенно зрение адаптировалось. Я лежал на огромной двуспальной кровати под тёмным, дорогим на вид одеялом. Комната…

Я приподнялся на локте, и новая волна тошноты накатила на меня. Комната была не моя. И не Ланы. В Ланиной комнате всегда стоял лёгкий творческий беспорядок, пахло её духами и чем-то сладким. Здесь же…

Здесь пахло стерильной чистотой, дорогим деревом и едва уловимым, холодным цветочным ароматом. Что-то вроде ириса или лилии. Комната была просторной, обставленной со сдержанной, но очевидной роскошью. Тёмное дерево гардероба, тяжёлый письменный стол с идеально разложенными на нём предметами, книжный шкаф, где корешки книг стояли ровно, как солдаты на параде. Всё вычищено до блеска. Ни пылинки.

Мужская комната? Чувствовалась чья-то педантичная, упорядоченная мужская рука. Но тогда что…

Мой взгляд упал на стул в углу. На спинке стула был аккуратно повешен строгий, тёмный пиджак с гербовой пуговицей. А рядом, на вешалке у гардероба…

Я протёр глаза, надеясь, что это галлюцинация. Нет. На вешалке висело женское платье. Элегантное, дорогое, чёрное. И под ним — пара туфель на каблуке, поставленных идеально ровно.

«Какого хрена я тут делаю?» — паническая мысль пронеслась в голове, отчего боль в висках застучала с новой силой.

Сознание медленно прорезала ещё одна деталь, куда более осязаемая, чем обрывки памяти. Я смотрел вниз. На мне была не моя привычная, слегка помятая домашняя одежда и не обнажённое тело после страстной ночи с Ланой.

На мне была белоснежная, идеально отглаженная парадная форма команды «Венценосцев».

Так значит… я вступил к Аларику⁈ Я же вроде бы хотел к Заку, к «Огненным Лисам»… Да какого чёрта я вообще ничего не помню⁈

Я поговорил с Алариком. Помню его дурацкое «братан» и медвежьи объятия. Помню, как Лана спасла меня, утащив в сторону. Помню тёмный коридор, её смех, её руку в моей… а дальше — чёрная дыра, из которой доносится лишь глухой гул басов.

Сжав голову, я заставил себя оглядеться. Комната. Чистота, почти стерильность. Ни одной лишней вещи. На полках — учебники по магическому праву и истории дипломатии. На столе — кипы аккуратно подшитых бумаг, похожие на отчёты. Ни намёка на личные безделушки, только функциональность и порядок. Это явно была комната кого-то из студенческого совета. И судя по размеру и уединённости — старосты или её заместителя. И жила она здесь одна.

Мои ноги сами понесли меня к зеркалу в простенке. Я выглядел пародийно: помятое, бледное лицо, взъерошенные волосы и эта белоснежная, кричащая о принадлежности к элите форма, сидевшая на мне, впрочем, как влитая.

Я упёрся руками о тумбу под зеркалом, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то. И тут мой взгляд упал на левую руку. На мизинце, как и положено фон Дарквуду, красовалось наше фамильное кольцо с фамильным гербом — вороном, сжимающим в клюве молнию.

Но рядом с ним, на безымянном пальце, было надето ещё одно.

Чёрная печатка из какого-то матового металла. На ней был выгравирован странный символ — стилизованный глаз, окружённый не то крыльями, не то языками пламени.

Я сжал кулак, ощущая холодный металл на коже. Сердце заколотилось с новой силой, уже не от похмелья, а от нарастающей паники.

«А это что ещё за хрень⁈ — пронеслось в голове. — Да что вообще вчера произошло⁈»

Я метнулся к столу, смахнул какую-то бумагу и увидел под ней свой коммуникатор. Экран был усеян десятками пропущенных вызовов. В основном от Ланы. Последнее сообщение от неё, отправленное час назад, гласило: «ГДЕ ТЫ⁈»

Я посмотрел на часы. Без пятнадцати одиннадцать.

«Катастрофа» — это слово уже не казалось достаточно ёмким.

Мои мысли медленно, с похмельным скрипом, начали выстраиваться в подобие логической цепочки. Утро. Вторник. Десять часов. Черт… Лекции! А еще же работа в Питомнике! Мартин убьет меня!

Но странное дело — сквозь привычную панику пробивалось какое-то глубинное, неестественное спокойствие. Как будто меня накачали успокоительным. Я не чувствовал привычного адреналина при мысли о пропущенном занятии.

«Завтра у Вас выходной, Роберт».

В голове, кристально чисто и ясно, прозвучал голос мадам Вейн. Низкий, влажный, с ленивыми, растянутыми интонациями.

Так. Стоп. А когда я вчера успел пересечься с директрисой⁈ Печатка, форма, комната незнакомой девушки… Я не мог же так кидаться по всему кампусу, решая все свои проблемы за одну ночь? Или… мог? И где, в конце концов, моя вчерашняя одежда? Я огляделся — ни своих штанов, ни рубашки, только эта белоснежная форма.

Этот вопрос и заставил меня подойти к письменному столу. Может, там есть хоть какая-то записка, ключ, хоть что-то… И тут мой взгляд упал на него.

На столе, под стеклом, аккуратно вставленная в деревянную раму, лежала грамота. Чертовая официальная бумага с гербом академии и витиеватым шрифтом. Я наклонился, вчитываясь, чувствуя, как челюсть медленно отвисает.

Кейси фон Эклипс.

Капитан группы поддержки. Та самая, что пригласила меня на вечеринку. Та, из-за которой Лана устроила сцену ревности. И чью… чью комнату я сейчас занимал.

Я отшатнулся от стола, как от кратера вулкана.

— Я вчера удачу за яйца поймал⁈

Я выбрался из комнаты Кейси, чувству себя так, будто ограбил банк и случайно уснул в камере хранения с деньгами. Дверь тихо щёлкнула за мной, и я прислонился к прохладной стене коридора, пытаясь перевести дух. Похмелье отступало, сменяясь нарастающей паникой.

Достал коммуникатор. Палец с новой чёрной печаткой мелькнул перед глазами, вызывая новую порцию тошноты. Написал Лане:

«Привет… Я вроде как жив. Пытаюсь прийти в себя. Практически ничего не помню из вчерашнего, это пиздец».

Сунув аппарат в карман, я наконец огляделся. Коридор был шире и роскошнее, чем в моём общежитии. На стенах — гобелены, под ногами — густой ковёр. Я был в той части академии, где никогда не бывал — в корпусе для элитных студентов, детей самых влиятельных семей империи.

Мне нужно было найти выход. Я побрёл наугад, чувствуя себя чужаком в этом царстве богатства и порядка. Моя белоснежная форма «Венценосца» кричала здесь громче любого пропуска, но от этого было не по себе.

Вдруг, из-за угла передо мной возникла девушка. Она была в стандартной форме академии — синяя куртка, белая рубашка, чёрная юбка, — но сидело всё на ней с таким шиком, что форма казалась вечерним нарядом. И она была красивой. Очень. Густые чёрные волосы ниспадали ей на плечи, но несколько прядей были выкрашены в ярко-синий цвет, словно всполохи магического пламени. Она шла, уткнувшись в какой-то свиток, но, подняв голову и увидев меня, резко остановилась.

Холодные, оценивающие глаза скользнули по моей форме, и она спросила с лёгкой презрительной ноткой:

— Что Вы делаете в корпусе элитных студентов? Здесь посторонним не положено находиться.

Я замялся, чувствуя себя школьником, пойманным за курением.

— Эм… меня приглашала знакомая… — буркнул я, думая о Кейси.

И тут с девушкой произошла разительная перемена. Её строгое лицо озарила широкая, сияющая улыбка. Холод в глазах растаял, сменившись неподдельной радостью.

— А-а-а! — воскликнула она, и её голос стал тёплым и звонким. — Роберт!

Прежде чем я успел среагировать, она стремительно подлетела ко мне, обняла за шею и прижалась щекой к моему плечу, словно мы были лучшими друзьями, не видевшимися сто лет. От неё пахло свежестью и чем-то сладким, как спелые ягоды.

— Чего⁈ — выдавил я, застыв в ступоре. Мои руки беспомощно повисли по бокам. Я был абсолютно уверен, что вижу её впервые в жизни.

— Как ты? — спросила девушка, чуть отстранившись, но её руки остались у меня на плечах. — Ты вчера чуток перебрал.

— Чуток? — вздохнул я, чувствуя, как подступает новая волна стыда. — Оптимистично звучит. Только я, по правде, нихрена не помню.

— Только не говори, что ты меня забыл, — надула губки девушка, скрестив руки на груди. Мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, отметив эту деталь, и тут же отскочил обратно к её глазам, полным наигранной обиды.

— Ну, как тебе сказать… — развёл я руками, чувствуя себя полным идиотом.

— Ты весь вечер кричал: «Аленка! Моя Аленка!» — она снова просияла и, подражая моему голосу, пыталась изобразить что-то хриплое и дурацкое. — А потом на руках меня таскал.

Кто я, нахер, такой⁈ Что я вчера вытворял? — пронеслось в голове вихрем.

— Серьёзно? — я закрыл лицо ладонью и с силой протёр глаза, будто пытаясь стереть этот позор. — А что ещё вчера я делал?

— Да ничего необычного. Веселился, как и все, — отмахнулась она, но в её улыбке промелькнула хитрая искорка.

Алена снова приблизилась ко мне. Её пальцы, прохладные и нежные, коснулись моего лба, отодвинув прядь волос. От неё снова пахнуло ягодами.

— У-у-у, — протянула она с лёгкой насмешкой, но в голосе слышалась забота. — Голова-котел. Идём. Тебе нужен сладкий чай. И что-то жирное.

Не дав мне опомниться или возразить, она уверенно взяла меня за руку — ту самую, с подозрительной печаткой — и потянула за собой по коридору. Её хватка была твёрдой, но не грубой. Я, оглушённый похмельем, стыдом и полной неразберихой, покорно поплёлся следом, чувствуя, как моё единственное утро во вторник превращается в очередную сюрреалистичную загадку. Она вела меня в свою комнату, и единственной мыслью, пульсирующей в раскалённом черепе, было: «Что, чёрт возьми, происходит?»

Дверь в комнату Алены открылась, и меня охватило странное чувство дежавю. Интерьер был выдержан в том же стиле, что и у Кейси — безупречная чистота, дорогая, но сдержанная мебель, ни намёка на личный беспорядок. Та же аура контроля и порядка, лишь с небольшими отличиями: вместо холодного ириса в воздухе витал сладковатый ягодный аромат, а на полках рядом с учебниками по магической политэкономии стояло несколько безделушек — изящная фарфоровая статуэтка лисы и сверкающий геодезический кристалл.

— Садись, — сказала Алена, кивнув на строгий стул у письменного стола.

Я послушно опустился, чувствуя, как дерево холодком проходит сквозь тонкую ткань формы. Алена тем временем подошла к небольшому столику, где стоял прибор, напоминавший диковинный электрический чайник из моего мира — хромированный корпус, несколько светящихся рун вместо кнопок. Она провела пальцем по символам, и прибор почти мгновенно зашипел, выпуская струйку пара.

— Спасибо за заботу, — буркнул я, чувствуя нарастающую неловкость от ситуации и её внимания.

— Я же девушка, — просто ответила она, как будто это объясняло всё.

Через минуту она поставила передо мной большую керамическую кружку с дымящимся ароматным чаем. Цвет у напитка был золотистый, с лёгкой терпкой ноткой, пахнувшей мёдом и чем-то цветочным. Рядом она положила тарелку с сдобной булкой, намазанной душистым маслом, и кусочком запечённого мяса.

Алена придвинула второй стул и уселась рядом, подперев подбородок рукой. Она уставилась на меня с мягкой, одобрительной улыбкой, будто наблюдала за милым, но беспомощным щенком.

— Ну ты чего? Пей, давай.

Меня смущала эта забота со стороны девушки, которую я совсем не помнил. Но она явно знала меня, и относилась тепло. Что же чертовски важное произошло вчера?

— Угу, — буркнул я и сделал осторожный глоток. Напиток был идеальной температуры, сладкий и согревающий. — Вкусно.

— А то, — с лёгкой гордостью сказала Алена.

— А как мы познакомились? — спросил я, стараясь звучать как можно невиннее.

— Как? Я же тоже член клуба, — Алена кивнула на мою левую руку, на чёрную печатку с глазом.

— Стоп. Какого клуба⁈ — я чуть не поперхнулся чаем. — Я что, вчера и в клуб какой-то вступил⁈

— У-у-у, — протянула Алена, и её улыбка сменилась выражением лёгкой паники. — Только Кейси не говори, что ничего не помнишь. А то она тебя отчитает.

— Я ещё вчера и с Кейси общался? — у меня похолодело внутри.

— Для тебя княжна Кейси… — Алена начала и вдруг резко замолкла. Её глаза расширились, она прикрыла рот ладонью, как бы пытаясь поймать вырвавшиеся слова. — … Ты сказал… ты ночевал у Кейси⁈

Я тяжело сглотнул. Отпираться было бесполезно.

— Эм. Понимаешь…

— Это не моё дело! — резко вставила Алена, вскакивая со стула. Её лицо побледнело. — Я ничего не знаю. Ничего не слышала. Никому не говори об этом. Я не при делах. Я просто… — она заерзала на месте, её взгляд метался по комнате, избегая встречаться с моим.

— Эй… успокойся, — попытался я её урезонить, но сам был в полном смятении.

— Погода пасмурная. Да? — безуспешно попыталась она сменить тему, глядя в окно на ясное небо.

— Ничего у нас не было! — попытался я её успокоить.

— Меня это не касается! — её голос дрожал. — Я никому не скажу. Клянусь. Прошу, не говори Кейси, что я тебе это сказала. Умоляю! — в её глазах читался настоящий, неподдельный страх, будто от этого зависела её жизнь.

Да что вообще за хрень? — пронеслось у меня в голове. Похмелье, загадочный клуб, испуганная девушка и тень княжны Кейси, нависшая над всем этим. Похоже, вчерашний вечер затянул меня в паутину, гораздо более тёмную и запутанную, чем я мог предположить.

— Не скажу. Успокойся, — сказал я, глядя на её метания. — Я просто пытаюсь понять, что вообще вчера произошло и почему я так накидался.

— Ничего такого не произошло! — резко ответила Алена, и её голос прозвучал слишком высоко и напряжённо. — Ты хочешь чего-нибудь ещё?

— Нет. Только чтобы голова прошла…

Алена метнулась в сторону, к изящной сумке, стоявшей на комоде, порылась в ней и вернулась с маленькой белой таблеткой в ладони.

— Вот. Что-нибудь ещё? — протянула она её мне, и в её глазах читалось лихорадочное желание помочь и одновременно поскорее завершить этот разговор.

— Что с тобой? — спросил я, принимая таблетку. — Почему ты суетишься? Успокойся и присядь.

— Да, — механически ответила она и опустилась на стул. Её сияющая улыбка исчезла, как будто её выключили. Вся её игривость и теплота улетучились, сменившись скованностью и натянутой собранностью. Она сидела, выпрямив спину, и смотрела куда-то мимо меня.

— Почему ты изменилась? Это из-за Кейси? — тихо спросил я.

— Кейси — самая лучшая наставница, и я её во всём поддерживаю. Её решения не обсуждаются, — выпалила она заученной скороговоркой, словно цитируя суровый устав.

Я не выдержал и осторожно прикоснулся к её руке, лежавшей на столе. Алена вздрогнула, будто от удара током, и чуть не отдернула ладонь.

— Извини, — прошептала она, опуская глаза. — Если она узнает, что мы прикасались друг к другу…

— Чего⁈ — я не сдержал смешка, но в нём не было веселья. — Да плевать, что она подумает! У меня девушка есть. А мы с тобой… друзья же?

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло смятение, а затем — слабый проблеск облегчения.

— А? А… ну, да. Ты прав, — выдохнула она, и её плечи немного расслабились. — Я просто испугалась. Не бери в голову. Давай забудем, — сказала она, и снова произошла резкая перемена. Её лицо смягчилось, и на губы вернулась та самая тёплая улыбка, но теперь она казалась чуть более хрупкой, натянутой. — Ну ты чего? Кушай скорее.

Она с заботой посмотрела на меня и положила свою ладонь поверх моей руки, погладив её. Только вот ладони её были холодными и влажными от пота, а тонкие пальцы заметно дрожали, выдавая тот ужас, который она так отчаянно пыталась скрыть под маской дружелюбия.

Кабинет директрисы тонул в предвечерних сумерках. Последние лучи солнца цеплялись за верхушки витражей, окрашивая комнату в багровые тона. В этом кровавом свете Кейси фон Эклипс, обычно воплощение ледяного спокойствия, металась из стороны в сторону, как раненый зверь в клетке. Её каблуки отбивали нервную дробь по паркету.

— Успокойся, Кейси, — тепло, почти лениво произнесла мадам Кассандра, развалившись в своём тронном кресле и наблюдая за ней с лёгкой улыбкой.

— Всё должно быть идеально! — выдохнула Кейси, резко остановившись и вцепившись пальцами в спинку ближайшего кресла. — А эти идиоты ничего нормально не могут сделать! Девчонки из совета порвали баннер для зала. Аларик вместо того чтобы готовиться, гоняет в мяч с первокурсниками!

— Импровизация — королева мастерства. Всё получится, — улыбнулась Кассандра, поднося к губам хрустальный бокал с тёмной жидкостью.

— Я уже устала импровизировать, сестра, — с горьким вздохом опустилась Кейси на подоконник. — Я из кожи вон лезу. Я попросила об одном шаге. А они успели так напортачить за одну неделю!

— Не переживай ты так. Роберт в академии. А значит, ты сможешь переманить его на свою сторону.

— КАК⁈ — голос Кейси сорвался на рык, эхом отозвавшись в высоком кабинете. — Сначала семья от него отказалась, чтобы я не заполучила его силу! Потом эта дура Фелес к нему полезла! Пришлось натравить Аларика на них! Волкова не может захомутать, потому что нет в ней ничего женственного! А теперь ещё эта Лана Блад! Я сделала всё идеально. Почему меня окружают одни идиоты⁈ Ещё этот Зак!

— Успокойся, — пропела Кассандра, ставя бокал. — Вступит он в команду к Аларику. Возьмёт в жены девушку из твоего круга. И тогда его сила поможет тебе свергнуть императора. Что ты так нервничаешь?

— Потому что через год приедет учиться дочка императора! — процедила сквозь стиснутые зубы Кейси. — Эта сучка — лучшая подруга Сигрид! И явно намерена продвинуть свою партию к нему! А у императора есть вся власть, чтобы это сделать!

— Так взяла бы и сама предложила ему встречаться, — ухмыльнулась Кассандра, её глаза блеснули амурным огоньком.

— Я — княжна! А он… даже не барон! — воскликнула Кейси, вскакивая.

— Я смотрю, прямо это кого-то останавливает, — парировала Кассандра. — Если тебе так нужна его сила, то возьми и покажи всё, что ты можешь ему дать. Власть, силу и значимость. Думаю, дать ему титул барона вне семьи — не проблема.

— Да. Но его сестра…

— Сестра — лишь баронесса Дарквудов. Что она сможет? Возьми своё. Покажи ему все, что можешь дать. И тогда антимагия будет на твоей стороне.

Кейси замерла, её грудь вздымалась от неспокойного дыхания. Она закрыла глаза, собираясь с мыслями.

— Хорошо, — наконец выдохнула она. — И… ему нужна партнёрша из нашего круга!

— У тебя мало девушек свободных? — Кассандра мягко рассмеялась. — Выбери любую и подсунь. В крайнем случае, сама ляг с ним в постель.

— Не лягу я с ним! — вспыхнула Кейси, её щёки залились ярким румянцем.

Кассандра залилась звонким, бархатным смехом, который наполнил всю комнату.

— Решать тебе. А Зака… — её смех мгновенно стих, а взгляд стал острым и цепким, как у хищной птицы. — … я возьму на себя. Не переживай. Он не станет помехой. Иди, готовься к своей вечеринке, княжна. И помни — ты держишь в руках нити, а не они тебя.

Кейси кивнула, выпрямила плечи и, снова превратившись в образец аристократического достоинства, вышла из кабинета. Но в её сжатых кулаках и слишком ровной спине читалось колоссальное напряжение. Шахматная доска была расставлена, и одна неверная ночь могла перечеркнуть все её планы.

Отсидев с Аленой почти до обеда и не выудив из неё ничего, кроме скомканных обрывков и нервных вздрагиваний, я чувствовал себя так, будто пытался собрать пазл с завязанными глазами. Команда Аларика, элитный клуб Кейси и чёрная дыра в памяти — вот и весь улов. Оставался один человек, который знал меня лучше всех в этом мире и наверняка была в ярости. Лана.

Столовая гудела от голосов и звона посуды. Я прошелся взглядом по залу, выискивая белоснежные волосы и алое платье — её любимый цвет. Нигде. Мои сообщения в коммуникаторе висели без ответа, с зияющими значками «не прочитано».

— Как вечеринка? — спросил Зигги, когда я плюхнулся за стол между ним и Громиром, отодвигая тарелку с чем-то подозрительно зелёным.

— Нормально, — буркнул я, наливая себе стакан воды. Рука с чёрной печаткой мелькнула перед глазами, и я постарался не замечать её. — А вы чем занимались вчера? Чего не пошли?

— Так нас никто и не приглашал, — простодушно хрустнул булкой Громир. — Потому мы скромно бухнули тут, в комнате, и всё. Зигги пытался научить меня играть в шахматы. Это пытка, а не игра.

Зигги вздохнул, поправляя очки.

— Он поставил мат… своему же королю. Добровольно. Сказал, что тому «надоело прятаться».

Мы посмеялись. Разговор плавно перетек на учебу. Зигги делился сплетнями о предстоящем зачете по магической химии, Громир жаловался, что на истории магии нужно запомнить слишком много «скучных мертвяков».

— А ты, Роберт, — хмыкнул Громир, — такими темпами станешь не элитным магом при аристократах, а главным по тем тварям в Питомнике. Будешь ходить с метлой и совком за ними.

Ребята снова засмеялись, но в их шутке была горьковатая правда. Мои успехи в магии были, мягко говоря, нестабильны. А работа с монстрами, несмотря на всю её опасность, была единственным делом, где я хоть что-то да мог. И меня это откровенно беспокоило. Стать вечным уборщиком за магическим зверьём — не та судьба, о которой я мечтал, попадая в этот мир.

После обеда друзья ушли на занятия, а я остался, бесцельно ковыряя вилкой остатки еды. И тут наконец загорелся экран коммуникатора.

Я перечитал сообщение. Ни единого намёка на вчерашнее, ни упрёка, ни вопроса, где я пропадал. Только деловая констатация факта и чёткое указание. Это было… необычно.

Хм. Сюрприз. А что именно она решила мне приготовить? Любопытно, — промелькнуло у меня в голове, пока я отправлялся в свою комнату, чтобы хоть как-то убить время до шести. Предчувствие шептало, что этот сюрприз может оказаться куда грандиознее, чем новая книга по магии или редкий ингредиент для зелья. С Ланой Блад скучно не бывало никогда.

Я сидел на кровати, сжимая виски пальцами, будто пытаясь физически выдавить из черепа обрывки памяти. Вчерашний вечер упорно не хотел складываться в картину. Словно кто-то взял плёнку и безжалостно испортил её, оставив лишь отдельные, самые нелепые кадры.

Вот он, самый яркий всплеск: тёмная ниша за тяжелым занавесом, где-то в боковом коридоре. Лана. Её тело прижато к моему, губы жадно ищут мои, её руки под моей рубашкой, мои — на её бёдрах, задирая подол её короткого платья. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, волна животного возбуждения накрыла с головой. Мы уже почти… ещё пара секунд, и мы бы занялись этим прямо здесь, в двух шагах от грохочущего зала, где вовсю веселились сотни студентов.

И вдруг — всё замирает. Не гром, не окрик. Просто… ощущение ледяного присутствия. Мы разрываем поцелуй и видим её. Мадам Кассандра Вейн. Стоит в полумраке, словно возникла из самой тени, и смотрит на нас с ленивым, почти сонным интересом, как на забавных букашек.

Точного диалога я не помнил. Помнил лишь чувство леденящего стыда и её голос, спокойный и властный. Она что-то сказала о «неуместности» и «распорядке». А потом… да, именно тогда она сказала про работу. Что-то о том, что я могу быть свободен от ежедневной явки. Что оплату могу получать раз в неделю, по пятницам, если… если что? Условие выпало. И ещё… она вроде искала Зака. Спросила, не видел ли я его. А дальше… снова чёрная дыра. Как будто кто-то вырубил свет.

С проклятием я поднялся с кровати. Комната закружилась. Мозг, отравленный похмельем и неразберихой, отказывался работать. Нужен был воздух. Свежий, холодный воздух, чтобы прочистить поры и, возможно, впустить туда хоть крупицу воспоминаний.

Я вышел из общежития и направился в сторону тренировочных полей. Сейчас, в дневное время, они были почти пусты. Ветер гулял по простору, срывая последние листья с причудливых магических деревьев. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как холод обжигает лёгкие. Стало чуть легче.

Я медленно шёл по дорожке, пытаясь собрать пазл. Лана. Директриса. Зак. Кейси. Аларик. Чёрная печатка. Белая форма. Все эти кусочки кружились в голове, но не складывались в логичную картину. Слишком много всего произошло за одну ночь. Слишком много решений было принято без моего трезвого участия.

И над всем этим висело сообщение от Ланы. «Сюрприз». Слово, которое в её исполнении могло означать что угодно — от романтического ужина при свечах до подложенной в чью-то кровать взрывной руны. Особенно после того, как я проигнорировал все её сообщения и проспал бог знает где.

Я посмотрел на часы. До шести ещё пара часов. Время тянулось мучительно медленно. Оставалось только ждать и надеяться, что этот «сюрприз» не станет последним сюрпризом в моей и без того безумной жизни.

— Роберт? — раздался резкий, отточенный голос позади меня.

Я обернулся. Сигрид. Моя старшая сестра стояла в нескольких шагах, одетая в дорогой спортивный топик и короткие шорты, обнажавшие её длинные, стройные ноги. Её волосы цвета воронова крыла были убраны в тугой пучок, а на лице — привычная маска холодного безразличия, но в глазах, цветом зимнего неба, плескалось что-то новое — тревога.

— Сигрид, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Не сейчас. Только не сейчас.

— Почему ты не на занятиях? — спросила она, подходя ближе. Её взгляд скользнул по мне. Я даже на секунду подумал: «Я что забыл снять эту белую форму⁈»

— Меня директриса освободила от всего, — буркнул я, стараясь звучать максимально отстранённо. — Если с допросом покончено, то я пойду.

Я практически развернулся, чтобы уйти, но сестра резким движением подбежала и встала у меня на пути, перекрывая дорогу.

— Роберт, во что ты опять вляпался? — выпалила она, и в её голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее заботу, но больше похожее на раздражение.

Опять вляпался? — пронеслось у меня в голове. — Она всегда появляется в самый неподходящий момент, когда всё летит в тартарары.

— Всё хорошо, — сквозь зубы пробормотал я, пытаясь обойти её.

Но Сигрид была быстрее. Она схватила мою левую руку и резко подняла её, тыча пальцем в чёрную печатку с загадочным символом.

— Что это? — её голос стал выше, почти визгливым. — Зачем⁈

— Захотелось, — я попытался вырвать руку, но её хватка была стальной. — Как я мог отказать популярной девушке в академии?

— Ты идиот? — прошипела она, и её ледяной взгляд, казалось, мог пронзить меня насквозь. — Ты совсем не думаешь головой?

— Ну, это явно не тебе решать, — я наклонился к ней, чувствуя, как во мне закипает гнев, смешанный с давней, чужой, но оттого не менее острой болью. — Что пристала? Хочешь поиграть в брата и сестру? У тебя было на это время. Уже поздно.

— Ты ничего не понимаешь! — в её глазах вспыхнули искры настоящего, неконтролируемого гнева.

— Сигрид, — я произнёс её имя тихо. — Живи своей жизнью. Вы с родителями дали прекрасно понять, что я для вас — пустое место. Так что беги по своим делам. А в мою жизнь не лезь.

Я отшатнулся от неё, вырвал наконец свою руку и пошёл прочь, не оглядываясь. Спиной я чувствовал её взгляд — тяжёлый, полный ярости и чего-то ещё, чего я не хотел различать.

Наверное, надо было помягче, — промелькнула мысль, но её тут же затопила волна чужого, но такого живого отчаяния. Воспоминания и чувства бывшего хозяина этого тела рвались наружу, готовые зарыдать от несправедливости, от боли многолетнего отвержения. Эта «семейка» принесла ему слишком много страданий. Слишком много.

И сейчас, когда он, Максим, пытался как-то выплыть в этом безумном мире, их внезапное «внимание» было лишь ещё одним шипом в боку.

Поздно, — сурово подумал я, засовывая руки в карманы и чувствуя, как холодный металл печатки упирается в бедро. — Слишком поздно искать второй шанс.

— Роберт, — снова раздался голос за спиной, на этот раз мягкий и мелодичный.

— Я же сказал, чтобы ты отвалила от меня! — прорычал я, срываясь на крик, и резко повернулся, готовый бросить в лицо Сигрид всё, что накипело.

Но замер. Прямо передо мной стояла не сестра. На меня с лёгким удивлением смотрела Кейси фон Эклипс.

Она была в простом сером топике и коротких, облегающих чёрных шортиках, которые подчёркивали каждый изгиб её стройных, спортивных ног. Её красивые волосы были собраны в высокий хвост, обнажая изящную шею и черты лица, которые казались высеченными из мрамора — безупречные и холодные, но сейчас смягчённые лёгкой, дружелюбной улыбкой. Она была воплощением соблазнительной, уверенной в себе красоты, и на её фоне даже Сигрид казалась просто бледной тенью.

— Ой. Я думал… извини… это было не тебе… — пробормотал я, чувствуя, как глупая краска заливает щёки.

— Я так и подумала, — улыбка Кейси стала чуть шире, в её глазах плескалась безмятежная лазурь. — А почему ты мне не написал, когда проснулся?

— Не написал? У меня… а… у меня есть твой номер? — я почувствовал себя полным идиотом. Чёрная печатка на пальце будто жгла кожу.

— Да, — её улыбка казалась безобидной, но что-то меня настораживало.

— Слушай, я, если честно, вчера много выпил и ничего не помню. Так что…

— Ничего страшного, — Кейси чуть наклонилась вперёд, скрестив руки за спиной в милом, почти девичьем жесте, который заставил мой взгляд непроизвольно скользнуть вниз, к груди. — Гуляешь? Пошли вместе. Я помогу тебе всё вспомнить.

— Правда? Было бы замечательно, — я попытался совладать с хаосом внутри. — А тебя не будут ругать? Что ты пропускаешь физкультуру.

— Нет, — она легкомысленно махнула рукой. — Я же, как-никак, член студенческого совета. Имей в виду.

Она сделала шаг ко мне, сократив дистанцию до интимной. От неё пахло дорогим мылом, свежестью и едва уловимым, возбуждающим ароматом её духов.

— Не будь таким робким, Роберт, — сияла она, и её голос стал тише, доверительнее. — Или ты уже успел влюбиться?

— Нет… у меня есть девушка… — выдавил я, чувствуя, как что-то сжимается у меня в груди.

— Да. Да. Да. Я пошутила, — она рассмеялась. — Не напрягайся ты так.

Кейси сияла, как солнце, а внутри меня что-то ёкало. Это было странное, двойственное ощущение. С одной стороны — лёгкость, почти головокружение от внимания такой девушки. Что-то вроде бабочек в животе, но… иное. Эти бабочки были словно из стальных опилок — колючие и холодные. Где-то на глубине, под слоем внезапно вспыхнувшего интереса, шевелился первобытный, животный страх.

Почему? — пронеслось в голове. — Потому что Алена была напугана и боялась Кейси?

Я смотрел на её улыбку, на её ясные, спокойные глаза, и задавал себе вопрос: стоит ли мне её бояться? Эту красивую, спортивную, умную и невероятно успешную княжну, которая, казалось, искренне хочет помочь?

Но тогда почему по спине бежал холодок, а инстинкты кричали, что эта улыбка — всего лишь изощрённая, идеально отточенная маска?

— Думаю, ты сможешь мне это объяснить, — я вытянул руку и показал ей чёрную печатку.

— А-а-а, — закивала Кейси, и её глаза блеснули одобрением. — Да, да. Это мой дар для всех членов клуба. Снять её просто так не получится, так что можешь не пытаться. Ты же не пытался?

— Я как-то не думал об этом, — соврал я, припоминая утренние тщетные попытки стянуть её с пальца.

— Значит, тебе понравился мой подарок, — заключила она, словно это было очевидно.

— Не понял. Подарок?

— Дар. Подарок, — она взяла мою левую руку в свои, её пальцы были удивительно тёплыми. — Это артефакт, что был сделан моей семьёй.

— Да, мне нравится. Но напрягает, что я не могу его снять. И каждый член клуба его носит?

— Обычно они его просто хранят в секретном месте, — улыбнулась Кейси, играя моими пальцами. — Но ты так захотел его надеть на палец, что я не стала тебя останавливать. Ты был очень настойчив.

— Я что, один, кто его носит? — у меня внутри что-то ёкнуло.

— Да, — её голос стал тише. — Знаешь… это так интимно и романтично. — Кейси захлопала ресницами, и на её щеках проступил лёгкий румянец.

— Эм… а что за клуб? — попытался я вернуть разговор в более безопасное русло.

— Моих фанатов, — рассмеялась Кейси.

Я замер. Чего⁈

— Ахахах! Шучу. Клуб для изучения тёмных ритуалов и искусств. Ты говорил, что не преуспеваешь в магии, и тебя толком на занятия не пускают. Так что я не могла тебя бросить.

— Понятно. А откуда такая… как сказать… отношение? — я смотрел на неё, пытаясь разгадать эту загадку.

Кейси внимательно посмотрела мне в глаза. Её взгляд был настолько прямым и открытым, что это казалось неестественным.

— Я люблю талантливых людей. Почему же мне не симпатизировать тебе? У тебя редкий дар. Ты хорошо показал вчера себя на играх. Считай, что мы с тобой теперь друзья.

Кейси сияла, а внутри у меня всё переворачивалось. И я нихрена не мог понять, от чего именно. От того, что красивая девушка оказывает мне внимание, или всё же… я чувствую во всём этом подвох. Её слова звучали идеально, но где-то на уровне инстинктов я ощущал фальшь.

— Тогда у меня ещё будет вопрос, Кейси. Могу же я так обращаться?

— Ты давно наплевал на весь этикет, — усмехнулась она. — Спрашивай.

— Почему я вступил именно в команду к Аларику? Ты должна знать, что я хотел к «Лисам».

Кейси театрально погрустнела. Её губы изогнулись в патетической гримасе разочарования.

— Жаль, что ты не помнишь. Вы вчера с Заком поругались. Так что…

— Что? Да быть того не может! — я не поверил своим ушам. Зак был одним из немногих, кто с первого дня относился ко мне по-человечески.

— Да! Все это видели. Даже твоя девушка, — Кейси улыбнулась, но в её глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодное наблюдение. — Я ответила на твои вопросы? Тогда может, я теперь позадаю тебе? Ты мне так интересен.

Не дав мне опомниться, она ловко взяла меня под руку, прижавшись мягким боком к моей руке, и игриво уставилась на меня снизу вверх. Её близость была оглушительной.

— И что же ты хочешь спросить? — выдавил я, чувствуя, как напрягается каждая мышца.

— Как тебе Волкова? Не хочешь сделать её своей женой, когда наиграешься со своей девушкой? — её голос звучал легко, как будто она предлагала мне выбрать пирожное к чаю.

— Что, прости? — я остановился как вкопанный.

— Ну… понимаешь… я прям вижу, как твоя партия — это Волкова. Да, она немножко чудная. Но очень умная и порядочная девушка.

— Кейси, — сухо сказал я, и лёд в моём голосе мог бы охладить даже её пыл. — Мне нравится Лана. Точка. Не нужно лезть в мои отношения.

— Не нужно так грубить, барон, — холодно отрезала она и с силой потащила меня дальше, её пальцы впились в мою руку. — Как же Вы выживите в высшем обществе с такими манерами?

— Видимо, высшее общество мне претит.

— Я научу Вас всему.

— Пожалуй, я откажусь… — я сделал лёгкую попытку вытащить руку, но плутовка цепко её держала.

— Что Вы! Не стоит. Вы даже не понимаете, от чего отказываетесь. Я же знаю, что у Вас нет титула. И семья от Вас отказалась.

— К чему это?

— Я к тому, что иногда к своим благодетелям надо идти на маленькие уступки. Тогда все вопросы и проблемы будут решены. Дать Вам личный титул и фамилию для меня не проблема. Даже земли могу выделить в своём регионе. Надо всего лишь выбрать другую. Волкову или, если она Вам противна, то у меня есть…

— Княжна Кейси фон Эклипс, прошу меня извинить, но Вы напираете. А Ваш интерес слишком нездоров.

Кейси резко выпустила мою руку и встала передо мной, перекрывая путь. Её лицо стало маской высокомерного холода.

— Манеры. Вы снова их забыли. Если я улыбаюсь Вам, это не значит, что меня можно ослушаться.

— Чего⁈ Ты крышей поехала? — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Брови Кейси медленно поползли вверх от изумления и нарастающей ярости.

— Я… да… как… как ты смеешь со мной так…

— Берёшь и решаешь, с кем мне быть. Власть на мозги давит?

— Ты даже не барон! Как ты смеешь со мной так общаться? Ты должен быть благодарен! Почему ты так себя ведёшь⁈

— А с хера ли я должен, как собачонка, перед тобой прыгать? Потому что ты родилась княжной?

— ДА!

— Хуй на!

Кейси открыла рот от шока. Никто, очевидно, никогда в жизни не говорил с ней в таком тоне.

— Партию она мне предлагает. Её величество, блин. Я сам решаю, с кем я буду! Ясно⁈ Так что своих подчинённых оставь себе. И кольцо своё дурацкое сними с меня.

— Не сниму! — её голос дрогнул от бешенства.

— Тогда я палец себе отрежу!

— Не отрежешь! — рыкнула Кейси. — И быстро давай извиняйся! На коленях!

— Сама вставай на колени!

— Да… как ты… у-у-у! — она заерзала на месте, её кулачки сжались, и она затопала ногой по земле, как разгневанный ребёнок.

— Избалованная баба!

— Я⁈ Я леди⁈

— Нахрен я тебе сдался⁈ Всех подкупить талантов хочешь⁈ Чтобы жилось сладенько? А сама будешь лежать на кроватке? Балдеть и толстеть?

— Я занимаюсь спортом! Моя фигура… — начала она, защищаясь.

— Да кому сдалась твоя фигура⁈ Если ты в душе — говно. Спорим на десять крон, что ты за эти курсы даже ни с кем не целовалась.

Кейси замерла. Её гневное выражение лица сменилось на мгновение растерянностью, а затем шоком. Я попал в точку.

— Я угадал! С тебя десять крон! А ещё кольцо снимешь! Не нужен мне твой клуб и твоя поддержка. А свой титул оставь себе. Не нужны мне твои эти шестёрки в жены!

Кейси нахмурилась и смотрела на меня с таким гневом, что, казалось, воздух вокруг затрещал от статики.

Бля, — промелькнуло у меня в голове. — Я, походу, перегнул палку. Видимо, слишком многое на меня свалилось, что решил выпалить всё на бедную девушку. Тут как бы свои законы и правила. Аристократы. Так что её логика понятна. И скорее всего, её предложение даже заманчиво и выгодно. А теперь у меня ещё и проблемы будут…

Но вместо нового взрыва ярости Кейси задумалась. Её брови сдвинулись, а затем её глаза внезапно расширились, будто её озарила великая истина.

— Я поняла, — тихо вздохнула она, и весь гнев словно испарился с её лица, сменившись странным, почти нежным пониманием.

— Что ты поняла? — насторожился я.

— Почему ты так зол. Ты… единственный, кто надел кольцо, хоть и знал все последствия…

Нихрена я не знал! — пронеслось у меня в голове. — Я просто алкаш!

— … и когда я тебе предложила другие партии, ты отказал. Точно. Ты и правда в меня влюблён.

— Чего⁈ — это был уже не крик, а хриплый, полный абсолютного недоумения выдох. Казалось, земля ушла из-под ног. Вселенная явно сошла с ума, и я оказался в её эпицентре.

Это был самый сюрреалистичный диалог в моей жизни, который по абсурдности переплюнул даже падение в магический фонтан. Кейси, всегда собранная и холодная княжна, стояла передо мной и лепетала что-то абсолютно несвязное, её щёки пылали ярким румянцем.

— Я… но я не могу… да… я же… не думала… это слишком… — она не могла закончить ни одной мысли.

Чувствуя вину за свою резкость и полное замешательство, я взял её за руки, стараясь быть помягче.

— Извини, я был груб. Но я правда… давай ты оставишь свой интерес ко мне.

Кейси посмотрела на мои руки, держащие её ладони, и краснела всё сильнее. Её пальцы слегка дрожали.

— Роберт, Вы слишком близко…

— Да минуту назад ты меня практически обнимала, — не удержался я от напоминания.

— Роберт, я не могу так принять Вас… — её голос стал тихим и сбивчивым.

— Да что ты несешь⁈ Я же люблю…

— Любишь⁈ — её глаза расширились до размера блюдец, и она резко вырвала свои руки из моих.

— … Лану.

— Нет. Нет. Нет, — она закачала головой, отступая на шаг. — Это всё твоя гордость. Я не могла… я просчиталась… Не подчинённые. А я… если ради своей цели я ставлю всё на кон. То… я должна была быть готовой к такой просьбе.

Енот, — отчаянно подумал я, мысленно взывая к своему странному хранителю. — Только не говори, что это опять моя сила накрутила всё вот так.

Но в голове стояла тишина. Никакого ответа.

— Кейси, послушай, — попытался я вернуть её к реальности.

— Манеры, — прошептала она, прикрыв глаза. — Когда Вы произносите моё имя, то мне становится жарко. Соблюдайте приличие.

Какой нахрен жар? — в полном недоумении подумал я. Это уже смахивало на какую-то галлюцинацию.

— Княжна, вышло недоразумение, — попробовал я перейти на формальный тон.

— Да. Я знаю. Простите, — её голос дрогнул. — Вы были со мной так открыты. А я… мне нужно подумать… простите меня…

С этими словами Кейси сделала неловкий, почти бегущий поклон и, развернувшись, засеменила прочь от меня в сторону фонтанов, оставив меня в полном одиночестве посреди дорожки.

Я смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться, ощущая лишь одну непреложную истину, пульсирующую в висках.

— Что за сюр⁈ — прошипел я в пустоту, чувствуя, что мой мозг медленно, но верно отказывается обрабатывать эту реальность.

Я стоял у главных ворот академии, нервно переминаясь с ноги на ногу. Стрелка на часах приближалась к шести, а в воздухе уже висела предгрозовая напряжённость. И тут я услышал его — не привычный гул магических транспортов, а чёткий, железный стук копыт по брусчатке.

Из-за поворота выехала карета. Чёрная, лакированная, без единого герба или опознавательного знака. Но её вели не обычные лошади. Два вороных жеребца с глазами цвета запёкшейся крови и дымом, клубящимся из ноздрей, остановились как вкопанные, словно не животные, а ожившие тени. От них веяло холодом и древней магией.

Я сглотнул и заставил себя сделать шаг вперед. Дверца кареты отворилась беззвучно, и из неё вышел мужчина. Высокий, с волосами цвета воронова крыла и пронзительными алыми глазами, в которых горел холодный, оценивающий огонь. Его одежда была простой, но безупречно сшитой из дорогих тканей, и в каждой складке читалась безраздельная власть.

За ним, как тень, выпорхнула Лана. Она поймала мой взгляд и, лучезарно улыбнувшись, пропела:

— Сюрприз!

А затем, так, чтобы слышал только я, прошипела сквозь зубы, улыбка не сходила с лица:

— Это мой отец.

Я уставился на него, чувствуя, как под этим тяжёлым, изучающим взглядом по спине бегут мурашки. Он смотрел на меня так, будто я был букашкой, которую вот-вот раздавят. Внутри всё сжалось, но дни — пусть и чужие — аристократического воспитания взяли верх. Я выпрямился и совершил безупречный, хоть и неглубокий поклон.

— Роберт фон Дарквуд, — представился я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мужчина медленно, не спеша, подошёл ближе. Он был выше меня, и его взгляд скользнул по мне с ног до головы, словно оценивая стоимость товара и находя её смехотворно низкой. Он остановился в двух шагах, и его губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Герцог Каин Блад, — отчеканил он, и в его тихом голосе прозвучала неприязнь. Он сделал особый акцент на своём титуле, давая мне понять всю пропасть, что лежала между нами. — Очень… познакомиться.

Это и есть сюрприз? — подумал я. — Вот же сука. А можно было предупредить⁈ А то я принес с собой презервативы. Представляю выражение ее отца, если они выпадут из кармана.

— Так это ты охомутал мою дочь? — Каин произнёс это с такой лёгкой брезгливостью, будто обнаружил на ботинке нечто неприятное.

— Па-а-па! — протянула Лана с наигранной обидой, хлопая ресницами.

Я почувствовал, как её пальцы сжимают мою руку, и сделал шаг вперёд, намеренно подставляя себя под весь вес его внимания.

— Охомутал? Нет, — мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Наши сердца нашли друг друга. Я бы подобрал другое слово. Более прекрасное.

— Вот как? — алая искра в глазах герцога вспыхнула ярче. — Например, расчёт?

— Папа! — Лана топнула ногой, её терпение явно лопалось. Она подлетела к отцу и схватила его за рукав. — Ты же обещал не ругаться!

— А кто ругается? — брови Каина поползли вверх с преувеличенным невинным удивлением. Он перевёл взгляд на меня. — Мы разве ругаемся?

— Нет, — я улыбнулся ему в ответ, чувствуя, как эта улыбка застывает на лице маской. — У нас светская беседа.

Наши взгляды скрестились — его, алый, пронзающий и полный скрытой угрозы, и мой, который я пытался наполнить спокойной уверенностью. И мы засмеялись. Коротко, сухо, без единой нотки искренней теплоты. Это был смех-вызов, смех-измерение сил. Звук был ледяным и пустым, идеально отражая ту пропасть недоверия и взаимной оценки, что лежала между нами. Мы смеялись, глядя прямо в глаза друг другу, и в этом смехе не было ничего, кроме готовности к бою.

Мы двинулись по главной аллее академии. Прогулка напоминала шествие по минному полю, где каждая фраза могла стать роковой. Каин Блад, не скрывая неприязни, вёл себя как инспектор на смотре нищих.

— А я смотрю, тут полно уважаемых и богатых аристократов, — начал он, его алый взгляд скользнул по паре проходящих мимо старшекурсников в дорогих мантиях. — Хороши для партии. Не знаю, почему моя дочка выбрала такого. — Он бросил на меня уничижительный взгляд.

Лана тихо зарычала, вцепившись в мою руку так, что пальцы онемели. Её хватка была единственным тёплым и реальным ощущением в этом ледяном кошмаре.

— Сердцу не прикажешь, — парировал я, чувствуя, как натянутая улыбка застывает на лице. — Да и, может, она чувствует, что её парень добьётся успеха. У девушек есть своя магия — интуиция.

— Слишком рискует, — отрезал Каин.

— Да. Иначе в нашей жизни нельзя. Нам приходится рисковать и чем-то жертвовать, — я посмотрел прямо на него.

— Ох, — фальшиво вздохнул герцог. — Но её парень-то точно ничем не жертвует.

— Правда? — я усмехнулся, ощущая, как закипаю изнутри. — Если только приходится терпеть хамство со стороны. Но он был к этому готов.

— Какой смелый мальчик.

— Муж, — поправил я, и в голосе впервые прозвучали стальные нотки. — Мальчики в академию не поступают.

Каин на мгновение замолк, его алые глаза сузились. Он всё так же смотрел на меня с нескрываемым недовольством, смешанным с лёгким удивлением от моей наглости.

— Если Вы так считаете. А какие у него особые черты? — язвительно поинтересовался он, словно спрашивая о достоинствах скаковой лошади.

— Харизма, — улыбнулся я, пожимая плечами.

— Может быть, Вы хотели сказать «харассмент»? — съязвил Каин, и на его губах заплясала гаденькая ухмылка.

— Нет. Его подобное не интересует.

— Может, хватит уже? — взорвалась Лана, её терпение лопнуло. — Я хочу выйти за него замуж, пап!

Чего⁈ — мой мозг отключился на секунду. Я остолбенел, глядя на неё. Это был тот самый «сюрприз»? Объявление войны собственному отцу, используя меня в качестве знамени? И… свадьба… так-так-так…

— Я не вижу в нём достойной партии, — холодно отрезал Каин, и его лицо стало каменным. — Да и он должен у меня попросить твоей руки. — Герцог гордо выпрямился.

— Так ты сразу откажешь! — в голосе Ланы зазвенели отчаяние и ярость.

— И что? Традиции! — парировал отец, и в его тоне звучало непоколебимое упрямство аристократа, для которого условности были важнее счастья дочери.

Я стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. А она… реально начала уходить из-под ног.

Из тени под ногами Ланы, с шипением, будто разрывая саму реальность, выскользнул черный металлический шип, острый и длинный, явно нацеленный ей прямо в сердце. Мыслей не было — лишь инстинкт. Я изо всех сил толкнул Лану в сторону, но сам не успел отпрыгнуть. Шип с свистом пронзил воздух, порвал правый рукав моей куртки и оставил на руке горящую полосу пореза. Боль была острой и точной.

— А это что ещё? — вырвалось у меня, больше от удивления, чем от страха.

— Нападение? В Академии⁈ — прогремел герцог Каин, и его алые глаза загорелись яростью. — Кто посмел⁈

Шип не исчез. Он будто растаял в тени и тут же, как жидкое лезвие, выстрелил из другого положения, снова целясь в Лану. Она, широко раскрыв глаза от шока, всё же среагировала. Её тело вдруг покрылось алым, полупрозрачным свечением, словно она стала фигурой из жидкого рубина. В следующее мгновение она просто… опала, превратившись в лужу крови, которая стремительно перелилась в сторону на несколько метров, чтобы снова принять её облик.

— Что встал⁈ — прорычал герцог, и его взгляд, полный презрения, впился в меня. — Так и будешь смотреть, как мою дочь хотят убить? Ты её суженный или нет⁈

А че я сделаю⁈ — пронеслось в голове. — Кулаками изобью⁈

Лана, уже стоя на ногах, отряхивалась, а её лицо исказила ярость.

— Может, хватит уже⁈ — гаркнула она в пустоту.

Герцог цыкнул, и в его руке материализовалась тяжёлая цепь, сплетённая из сгустков запёкшейся крови. Он с хлёстким свистом метнул её в чёрную тень, пытавшуюся ускользнуть, и на мгновение сдавил её.

— Вот и всё. Да-а-а… — вздохнул герцог с горьким торжеством. — Всё же я был прав. Плохой у тебя, дочка, вкус. Смотри, как он беспомощен.

Но тень не сдалась. Она сжалась, а затем с оглушительным хрустом, будто ломая кости, разорвала кровавую цепь на тысячи алых брызг. Вырвавшись, она ринулась не на Лану, а прямо на герцога Каина, приняв форму остроконечного копья тьмы.

И тут я почувствовал это. Тот самый странный, спящий внутри вихрь. Мою силу. Я нихрена не знал, как ею пользоваться, но ноги понесли меня сами. Я рванулся вперёд и встал между летящей смертью и отцом Ланы, раскинув руки.

Тень ударила мне прямо в грудь.

Не было звука. Только ослепительная, ядовито-розовая вспышка, которая на мгновение выжгла всё вокруг. Мир передо мной схлопнулся, будто кто-то резко дёрнул за штору.

Пропала земля под ногами. Пропали звуки боя. Я оказался в воздухе, метра на три над землёй, и тут же с оглушительной силой полетел вниз. Удар. Боль, резкая и тупая, отозвалась в ноге и во всём теле, вышибая воздух из лёгких. Я рухнул на что-то мягкое и влажное.

С трудом открыв глаза, я попытался сориентироваться. В ушах звенело. Я лежал на слое прелых листьев. Вместо аккуратных аллей академии вокруг меня возвышались древние, покрытые мхом деревья. Густой, влажный воздух пах гнилой древесиной и дикими травами. Было тихо. Слишком тихо.

Где чёрт возьми… лес? — прошептал я мысленно, пытаясь подняться и замирая от новой волны боли. Академии и след простыл.

Рядом с моим лицом, прямо на прелых листьях, воздух затрепетал и сформировался в знакомую розовую фигурку. Хранитель Воли, тот самый енот, материализовался, встал на задние лапки и зашипел в сторону, откуда появилась тень, ощетинившись всей своей нелепой шёрсткой.

— Ты где всё это время был? — хрипло выдохнул я, пытаясь игнорировать боль в боку.

— Не могу же я вечно быть рядом с тобой, — пропищал он, но в его тоненьком голосе слышалась неправда, будто он пойман за руку.

— Я что, опять в твоём… — я не успел договорить.

Из той же тени, что атаковала нас, начало вытекать что-то густое и чёрное. Оно поднялось, вытянулось и приняло форму мужчины в безупречном тёмном костюме. Его лицо было бы красивым, если бы не глаза. Холодные, бездонные, и даже белки глазных яблок были угольно-чёрными, словно в них не было ничего, кроме пустоты. Густые смоляные волосы идеально лежали.

— Кто тебя просил вмешиваться, Роберт? — его голос был ровным и безжизненным

— А это что ещё за хер? — у меня не оставалось сил на церемонии.

— Он, как и я… духовный элемент мага, — прошипел енот, прижимаясь ко мне. — Привязан к кому-то в материальном мире.

— Так кто-то в академии и правда… — я начал понимать масштабы интриг.

Мужчина в костюме не стал ничего объяснять. Он лишь поднял руку, и из его ладони вырвался сгусток чистой тьмы, который в мгновение ока сковал моего розового защитника, сжав его в тугой, пульсирующий кокон.

— Зачем же ты лезешь, Роберт? — мужчина смотрел на меня своими всепоглощающими чёрными глазами. — Может, лучше будешь пай-мальчиком? Спокойно учиться. И знать своё место?

Енотик внутри кокона слабо дернулся и затих, его сознание покинуло его.

— Отпусти его, — прошипел я, пытаясь встать на ноги. Боль пронзила ногу, но я вытерпел.

— Нет. Да и зачем мне это делать? — на безжизненных чертах мужчины на мгновение появилось подобие улыбки. — Если я могу.

С исчезновением сознания енота мир вокруг нас затрещал по швам. Деревья начали корчиться и искажаться, их кора поползла, образуя на стволах хищные, оскаленные морды с пустыми глазницами. Небо погрузилось в мгновенный, неестественный мрак, и на нём холодно всплыла бледная, безжизненная луна. Трава под ногами завяла и рассыпалась в прах, а мох почернел, словно его опалило пламя.

— Ой-ой, — беззвучно усмехнулся мужчина, оглядывая созданный им кошмар. — Кажется, я напортачил.

Кокон из тьмы растворился, и розовый енот с тихим шлепком упал на почерневший мох, бездыханный и маленький.

— Вот теперь мы остались одни, — холодно констатировал мужчина в костюме, его черные глаза безразлично скользнули по моей фигуре, согбенной от боли. — Что будешь делать?

Я с трудом перевел дух, опираясь на подгнившее дерево с оскаленной мордой на стволе.

— Подышу маленько и подумаю, какой же ты гондон, — выдохнул я, почти не думая, сливая всю свою боль, злость и отчаяние в одном грубом слове.

— Чего? — мужчина искренне удивился, его безупречная маска на мгновение дрогнула.

— А что я сделаю? — горько усмехнулся я. — Я с трудом встану. Магией не обладаю. Так что всё, что я могу, — это представить, как тебе устраивают мужики гэнг-бэнг.

И тут… лес откликнулся.

Из-за искривленных стволов, из тени под уродливыми корнями начали выходить фигуры. Мужики. Качки. Гипертрофированно мускулистые, с грудями, похожими на купола, и бицепсами размером с мою голову. На них были лишь кожаные трусы-бандо, подчеркивающие каждую выпуклость их монструозных тел. Их кожа лоснилась при свете холодной луны, а лица были скрыты в тени.

— Какого…? — обалдело выдохнул я, забыв о боли.

Мужчина в костюме отступил на шаг. Впервые за весь разговор на его лице появилось нечто, кроме холодного превосходства, — растерянность и легкий шок.

— Кто-то плохо себя вел, — низким, гнусавым голосом пробасил один из качков, постукивая своими ладонями-молотами по голому торсу.

— Without further interruption, let's celebrate and suck some dick, — с безупречным британским акцентом и абсолютно невозмутимым видом произнес второй, поправляя невидимый галстук на своем перекаченном теле.

— Это… это что такое⁈ А⁈ — мужчина в костюме уставился на меня, и в его черных глазах впервые вспыхнул настоящий, неподдельный гнев, смешанный с отвращением.

— Я не знаю! — почти взвизгнул я в ответ, чувствуя, как реальность окончательно и бесповоротно съезжает с катушек.

Известный нам мир покоится на спинах четырех великих материков, чьи имена воспеты в летописях и моряцких балладах. Крупнейший из них, сердце цивилизации и арена большей части ее истории — Дертен. С древнего наречия это имя переводится как «Земля Отцов», что красноречиво говорит о его первенстве и значимости в глазах тех, кто дал ему имя.

На просторах Дертена раскинулись три могущественные державы, чье соперничество определяет судьбы миллионов:

Империя Аласта — древняя, могущественная и магически одаренная, доминирующая сила на востоке континента. Именно в ее столице, сияющем городе-акрополе, находится наша Академия Маркатис — веками считавшаяся самой престижной и сильной школой магии в мире.

Королевство Эгнилос — западный соперник Аласты, знаменитый своей железной дисциплиной, механистическим подходом к магии и несметными богатствами, таящимися в его горных недрах.

Объединенные Государства Дертена (ОГД) — пестрый и амбициозный конгломерат вольных городов, торговых гильдий и княжеств на юге, где царит дух предпринимательства и магия менее скована вековыми догмами.

Однако ничто не вечно под луной. Монополия Академии Маркатис на звание «лучшей» близится к закату. Долгие годы три другие великие академии Империи — каждая со своей уникальной философией и специализацией — терпеливо готовились, накапливали силы и таланты. И сейчас, в самый разгар учебного года, по империи поползли тревожные слухи: наступает тот самый, долгожданный для них момент. Пьедестал, который десятилетиями принадлежал Маркатис, начинает ощутимо шататься.

Безупречная репутация Академии Маркатис, столетиями служившая несокрушимым фундаментом её влияния, дала трещину. И трещина эта расширяется, угрожая обрушить не только стены престижного заведения, но и равновесие в самой Империи Аласта.

Симптомы Упадка

Признаки кризиса налицо и уже не скрываются за фасадом аристократической гордости:

Падение Рейтингов: Команды Маркатис на имперских турнирах по магическим дисциплинам и «Горячему Яйцу» уже несколько лет подряд не поднимаются на пьедестал, уступая напористым и лучше подготовленным студентам из академий «Бастион Химгард» и «Лаборатория Ксилос».

Снижение Успеваемости: Общий уровень знаний студентов неуклонно падает. Выпускные экзамены показывают удручающую статистику, а блестящие умы предпочитают поступать в другие вузы.

Кровавые Инциденты: За последние два года в стенах академии произошло больше несчастных случаев со смертельным исходом, чем за предыдущие двадцать. Каждая такая история больно бьёт по репутации Маркатис и сеет страх среди родителей.

Великий Раскол

Естественно, имперское общество ищет виноватых. Главной мишенью стала директриса — мадам Кассандра Вейн. Её обвиняют в беспечности, излишней мягкости и попустительском стиле управления.

Однако аристократия разделилась на два непримиримых лагеря:

Лагерь «Реформаторов» (или «Традиционалистов»): Требуют немедленной отставки Вейн, ужесточения дисциплины и возврата к «истокам» — суровым методам прошлого. Они видят в мягкости директрисы корень всех бед.

Лагерь «Сторонников Вейн»: Полагают, что мадам Вейн стала козлом отпущения за системные проблемы, которые копились десятилетиями. Они ценят её прогрессивные взгляды и гуманное отношение к ученикам, считая, что именно такой подход и нужен современной магии.

Этот идеологический спор быстро перерос стены академии и выплеснулся на политическую арену Империи. Семьи, чьи дети учатся в разных академиях, теперь видят в соседях по аристократическому совету не просто конкурентов, а идеологических врагов. Вспыхивают локальные конфликты из-за спорных территорий, забытые графы и бароны вспоминают о «былом величии» своих родов и пытаются силой вернуть утраченные привилегии. Хаос, медленно зародившийся в аудиториях Маркатис, теперь отравляет всю Империю.

Но так ли прост этот кризис? Или за видимым противостоянием скрывается нечто большее? Сердца и умы людей — легкая мишень для тех, кто умеет манипулировать. Возможно, кто-то искусно нагнетает обстановку, стравливая элиты между собой.

И в центре этого шторма остаётся самый главный и самый тревожный вопрос: почему в стенах учебного заведения, пусть и элитного, существует настолько опасный Питомник, кишащий кровожадными магическими тварями? И какую истинную цель преследовала мадам Вейн, создавая его? Ответ на этот вопрос, возможно, и есть ключ ко всему происходящему.

В кабинете, утопающем в полумраке и запахе старого пергамента, граф-палатин Вальтер фон Халлиган сидел за массивным дубовым столом. Его лицо, испещренное морщинами, озарялось лишь тусклым светом магического кристалла, выхватывающим из тьмы груду разложенных перед ним бумаг. Он медленно, вдумчиво читал очередной документ, и с каждым прочитанным словом тень на его лице сгущалась. Он взял с подноса хрустальный бокал, залпом осушил его и с силой поставил обратно, принявшись за следующий лист.

Вот текст одного из них, лежащего на самом верху:

Граф-палатин отложил доклад. Его пальцы снова потянулись к бокалу, но он передумал, сжав кулак. Он смотрел в темноту за окном, где уже зажглись первые огни столицы. В академии Маркатис пропал барон. На глазах у герцога Блада. Использована магия тьмы. Никаких зацепок.

«Идиллия», — с горькой усмешкой подумал он. — «Начинается».

Утро в столице Империи Аласта начиналось с сенсации, разнесшейся по мостовым быстрее чумы. Щуплый парнишка в потрёпанном, явно чужом костюме и с кепкой набекрень носился по главной улице, размахивая свёртком свежих газет.

— Читайте! Читайте все! — его голос, ещё не сломленный переломом, прорезал утренний гул. — Нападение в Академии Маркатис! Юный барон исчез!

Он сделал драматическую паузу, ловя на себе взгляды прохожих.

— Возрождение культа первых аристократов? Они вернулись⁈ Свежие новости! Скорее узнайте первыми! — он тыкал пальцем в кричащий заголовок на первой полосе, где под смазанным изображением герба Дарквудов краснели слова «ПОХИЩЕНИЕ ВОЛШЕБСТВОМ ТЬМЫ». — Также есть официальная и эксклюзивная новость на нашем сайте по подписке «Прайм»! Только для проницательных читателей!

Люди на улице замирали, формируя маленькие группы. Шепоток, словно шелест сухих листьев, быстро перерастал в оживлённое обсуждение.

— Слышали? Дарквуда того, — говорила одна дама с корзинкой, качая головой. — Говорят, его сама Тень поглотила. Прямо на глазах у герцога Блада!

— Ничего удивительного, — флегматично заметил седой господин, поправляя цилиндр. — Маркатис уже не та. При Вейн там чего только не творится. Скоро и от академии одно название останется.

— Восемь кантов? За эту бумажку? — возмущался молодой подмастерье, но всё же доставал монетки. — Дороговато, брат.

— За правду не жалко! — парировал газетчик, ловко отсчитывая сдачу. — Там всё расписано! И про культ, и про следы чёрной магии! Читайте, пока не приказали тираж изъять!

Покупатель, получив заветный лист, тут же прислонялся к стене ближайшего дома, жадно вчитываясь в строки. Его лицо отражало всю гамму эмоций — от недоверия до суеверного страха.

В воздухе витало знакомое, почти забытое за годы стабильности чувство — тревога. Обыватели, ещё вчера обсуждавшие цены на хлеб и погоду, теперь судачили о судьбе незнакомого им барона, о тёмных культах и о том, не качнётся ли теперь и их, казалось бы, незыблемый мир. А где-то в тени арок, наблюдая за этой суетой, стояла одинокая фигура в капюшоне, и довольная улыбка медленно расползалась по её лицу. Семена сомнения были посеяны. Оставалось лишь ждать урожая.

Покои Ланы в родовом поместье Бладов были погружены в гнетущую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Воздух был тяжелым, пропитанным запахами лечебных трав и воска.

Каин Блад, обычно воплощение непоколебимой власти и холодной уверенности, сидел на краю огромной кровати. Его осанка, всегда идеально прямая, сейчас была сломленной. Он держал руку дочери — маленькую, холодную и безжизненную кисть, — но та не отвечала на его прикосновение.

Лана лежала, уставившись пустым, невидящим взглядом в резной потолок. Её глаза, обычно полные огня и дерзкой воли, были потухшими, как окна заброшенного дома. Она не плакала, не говорила, не двигалась. Она просто существовала, став бледной тенью самой себя.

Рядом суетился придворный врач, человек с умными, усталыми глазами.

— Ваша Светлость, — тихо, с почтительным сожалением, произнёс он, обращаясь к Каину. — Диагноз неизменен. Глубокий шок, перешедший в тяжёлую форму меланхолии… депрессии. Её разум… укрылся от реальности, которая стала для него невыносима. Вылечить это снадобьями или магией… увы, невозможно. А лезть в её рассудок принудительно… Вы знаете, это строжайше запрещено имперским законодательством. Я не могу рисковать, чтобы не превратить её в растение.

Каин не ответил. Его алые глаза были прикованы к лицу дочери. Он сжал её руку сильнее, словно пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла, своей силы. Но Лана оставалась безмолвной статуей.

Тогда герцог, верховный лорд, чьё слово могло начинать войны и рушить судьбы, склонил голову. Он не произносил слов вслух, но внутри него звучала отчаянная, яростная молитва. Он взывал не к светлым богам порядка, а к тёмным, древним силам, с которыми его род имел давние и сомнительные связи.

Верните её мне, — умоляла его душа, обращаясь к безликим сущностям из иных измерений. — Верните рассудок моей дочери. Верните её огонь, её ярость, её жизнь. Я отдам всё. Исполню любую вашу волю, выполню любую просьбу. Любую цену заплачу. Только верните её.

Он сидел так, сжав её руку, вкладывая в безмолвную мольбу всю свою мощь, всю свою гордыню, превращённую в отцовское отчаяние.

Но боги, как тёмные, так и светлые, в этот день решили остаться глухи к мольбам даже герцога Каина Блада. В комнате царила лишь тишина, и единственным ответом было пустое, безразличное сияние потухших алых глаз его дочери, отражавших огонь в камине, но не видевших его.

Воздух над фортом содрогнулся от грохота. Огненный шар с воем врезался в матовую поверхность магического щита, взрываясь ослепительным фейерверком искр. Завеса на мгновение дрогнула, но выстояла.

— За Герден! — проревел рыцарь в сияющих доспехах, поднимая зазубренный меч. Его крик подхватили сотни глоток, и волна стали и плоти с новой яростью обрушилась на основание крепостной стены.

С башен неслись ответные удары. Огненные шары и сосульки льда, прошитые молниями, выкашивали целые ряды атакующих. Некоторые заклинания рыцари отражали щитами, вспыхивавшими яркими барьерами, но другие находили свою цель. Яркие вспышки, пронзительные крики, и от людей в доспехах оставались лишь груды оплавленного металла и чёрного пепла.

Один из рыцарей, высокий и могучий, взобрался на плечи товарищей и взметнул вверх древко с боевым знаменем. Полотнище было чёрным, как сажа, и на нём алела, словно свежая рана, кровавая ладонь. В центре ладони зловеще сиял хищный глаз.

— За Герден! За Эклипсов! — его рёв перекрыл грохот битвы.

Позади строя рыцарей заработали странные механизмы, похожие на массивные миномёты с хитросплетением хрустальных трубок и рунических циферблатов. Они выплевывали не камни, а сгустки чистой магической энергии — фиолетовые, извращённые сферы, которые с воем неслись к стенам.

Синее защитное поле крепости содрогнулось под этим шквалом. Оно то вспыхивало, поглощая удары, то тускнело, и тогда заклинания прорывались внутрь, выжигая на камне дымящиеся кратеры.

— Проклятые Эклипсы! — сквозь стиснутые зубы выдохнул командир форта, стоя на парапете и отдавая приказы лучникам. Он плюнул в сторону наступающих, сжимая эфес меча до побеления костяшек.

Но щит не выдержал. Сначала по нему поползла паутина трещин, светящаяся, как молния. Потом раздался оглушительный хруст, и синее поле рухнуло, испустив последнюю ослепительную вспышку. Командира отбросило мощной волной, он перелетел через бруствер и с оглушительным ударом рухнул вниз, во внутренний двор крепости.

Боль, острая и всепоглощающая, пронзила его. С трудом подняв голову, он посмотрел на левую руку. От неё осталась лишь обугленная, дымящаяся кость до локтя. Он закричал — не от страха, а от ярости и бессилия.

Его крик потонул в новом рёве. В проломы в стене хлынули рыцари. Над их головами реяло то самое чёрное знамя с кровавой ладонью Эклипсов. И рядом с ним — другое: на сером полотнище была вышита свирепая голова волка. Волковых.

К командиру, пытавшемуся подняться на уцелевшую ногу, подошёл один из рыцарей. Сквозь щель забрала были видны лишь холодные, безразличные глаза. Рыцарь даже не достал оружия. Он просто протянул руку в латной перчатке, и вокруг неё заплясали изумрудные, ядовито-зелёные молнии.

Командир почувствовал зловещее шевеление в самой глубине своего естества. Доспех взвыл и затрещал, не выдерживая титанического внутреннего напора. С оглушительным хрустом окровавленные ребра, облаченные плотью, прорвали стальную кирасу, словно дикие звери, вырывающиеся из клетки. Внутри все оборвалось, разорвалось на части, превратившись в багровую, пульсирующую мессу. Он рухнул, словно подкошенное древо, избавившись от мук в объятиях мгновенной и жестокой смерти.

А вокруг победившие рыцари воздевали оружие к небу и скандировали, и их клич звенел над дымящимися руинами:

— За Герден! За Эклипсов! За княжну Кейси!

— По чью душу они пришли? — спросил я, глядя на мускулистых мужиков, которые зачем-то достали масла… откуда⁈

Мужчина в костюме повернул ко мне своё бесстрастное лицо. В его абсолютно чёрных глазах читалось ледяное презрение.

— Видимо, ты их вызвал, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая усталость, будто он убирал надоедливую пыль.

Он взмахнул рукой, и шесть гипертрофированных тел мгновенно рассыпались в чёрный пепел, исчезнув без следа и беззвучно.

— Довольно игр.

— Каких игр? — взорвался я, наконец находя в себе силы подняться на ноги, хоть и покачиваясь. — Я просто пытался получить свой сюрприз! Каким боком ты там оказался⁈ Что тебе нужно⁈

— Учитывая, что ты мне нужен живым, — мужчина склонил голову набок, — я не могу тебе этого рассказать.

— А-а-а, отлично! — я истерически хохотнул. — Тогда выпускай меня отсюда!

— Это измерение енота. Без него мы не сможем его покинуть.

— Чего? — я уставился на него в полном неверии. — Так нахрена ты его вырубил⁈

— Чтобы поговорить с тобой.

— Говори!

— Я теперь понимаю, почему ты взбесил мою госпожу, — произнёс он, и в его безжизненном голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего человеческую эмоцию — досаду.

— Госпожу? — я нахмурился. — Ты что, сила Кейси?

— Нет.

— Пиздишь.

— Нет. Я не вру. Я никогда не вру, — заявил он с пугающей уверенностью.

— Да я вижу по твоим глазам! — я сделал шаг вперёд, сжимая кулаки. — Что ей нужно от меня? Она так хочет со мной встречаться, что готова убить мою девушку?

Мужчина в костюме замер. Он слегка наклонил голову, его чёрные глаза, казалось, смотрят в самую суть вещей. Он задумался, и губы его шевельнулись, выдавая тихий, почти неслышный шёпот, полный странной констатации:

— Да… Очень блин хочет.

Он резким, почти небрежным жестом провел рукой по воздуху в мою сторону. По моему телу пробежала волна леденящего холода, сменившись странным, щекочущим теплом. Я посмотрел на свою порванную куртку и порез на руке — плоть затянулась, не оставив и шрама, лишь пятно засохшей крови на ткани. Даже боль в ушибленных ребрах и ноге исчезла.

— Ты же понимаешь, что мы находимся в не-времени, — констатировал он, его голос снова стал ровным и безжизненным.

— Да. Я так целый день просрал! — выдохнул я, проверяя работоспособность конечностей.

— Видимо, в этот раз будет намного хуже.

— Что? — я уставился на него. — Не говори, что мы вернемся лет через десять.

— Я надеюсь, этого не произойдет. Ибо у меня еще имеются дела. Но вот тот факт, что енот отключился… значит, что время здесь больше никто не сдерживает. Оно может течь с любой скоростью. Или разорваться.

— Тогда нужно выбираться отсюда! — гаркнул я, озираясь по сторонам. Искаженный лес с хищными мордами на деревьях казался еще более враждебным.

— Сначала разговор, — невозмутимо парировал мужчина. — Чего ты добиваешься? К чему ты стремишься?

— Жить спокойно! Без всяких этих выкидонов! — почти искренне выкрикнул я. Это было чистой правдой. Все, чего хотела моя измотанная душа, — это обычная жизнь без магических драм, ядовитых аристократок и попыток убийства.

— Так не получится, — вздохнул мужчина, и в этом звуке впервые слышалось нечто похожее на усталую мудрость, собранную за долгие века. — Я побывал во многих мирах. Видел, как они рождаются и умирают. Так что скажу прямо: беззаботно жить можно только в сказках. В реальности же… — он посмотрел на меня своими всепоглощающими черными глазами, — … ты либо становишься сильнее и диктуешь свои правила, либо тебя сметают. Третьего не дано. Твое желание «покойной жизни» — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Особенно тот, в ком дремлет такая сила.

— Какая такая сила? — спросил я, чувствуя, как нарастает раздражение. Все эти намёки уже порядком поднадоели.

— Сила, что может изменить судьбы, — его чёрные глаза, казалось, впитывали тусклый свет этого искажённого леса. — Разве ты не знал?

— Слышал что-то подобное, — буркнул я, отводя взгляд. — Так ты хочешь, чтобы я был на стороне твоей хозяйки?

— Да. Но не совсем, — он слегка склонил голову. — Я лично не желаю видеть в тебе раба или что-то подобное. Это… неэффективно.

— Я тоже не планирую целовать кому-то ноги, — огрызнулся я. — И, как ты сказал, моя сила позволяет мне это.

Уголки губ мужчины в костюме дрогнули, и на его лице расцвела странная, почти одобрительная улыбка. Она была такой же холодной и безжизненной, как и всё в нём, но в ней читалось некое понимание.

— Ты не бог, — произнёс он, и его голос прозвучал как констатация непреложного факта. — Ты лишь смертный. Со всеми их слабостями, страхами и… ограниченным сроком. — Он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес этих слов. — Но… ты прав. Твоя сила даёт тебе право на выбор. Пусть и не на тот, о котором ты мечтаешь.

Он посмотрел куда-то в сторону, за спину, словно видел что-то за гранью этого проклятого леса.

— Мир не делится на чёрное и белое, Роберт. Он — бесконечные оттенки серого. И тот, кто обладает силой влиять на саму ткань реальности… — его взгляд вернулся ко мне, — … не может оставаться в стороне. Он либо становится игроком, либо — разменной монетой. А иногда… — его голос стал тише, почти шёпотом, — … игроком, который меняет сами правила игры. Выбор за тобой. Но выбирать придётся. Отрицание — тоже выбор. И чаще всего — самый худший.

— А твоя хозяйка желает влезть в мою игру. Явно не делая акцент заботы обо мне, — парировал я, чувствуя, как злость придаёт мне решимости.

— Так оно и есть, — холодно согласился мужчина. — Её волнуют только амбиции и власть. Так что решать тебе — принять её сторону или нет.

— Я даже не знаю, чего она хочет добиться конкретного. И сам не знаю, чего хочу я, — честно признался я, разводя руками. Весь этот хаос не оставлял места для долгосрочных планов.

— Это твой ответ?

— Да. Такой мой ответ. Я сначала должен разобраться с делами и со своей силой. А потом лично выслушать предложение твоей хозяйки. Так что не нужно пытаться убить мою девушку или других людей, которые мне дороги. Это только может вызвать мою ненависть, а не желание сотрудничать.

Мужчина в костюме замер на мгновение, его чёрные глаза изучали меня.

— Хозяйка здесь не при чём. Это решение — лично моё. Я хотел посмотреть, можно ли тебя запугать.

— Тогда мне стоит убить тебя при первой же возможности? — спросил я, и в голосе моём не было бравады, лишь холодная констатация.

— Х-а, — коротко, беззвучно усмехнулся он. — Почту за честь. Что ж… тогда мы снизим своё внимание на тебе. Но не стоит затягивать с ответом. И… постарайся не лезть в наши дела, если станешь свидетелем.

Он не стал ждать моего ответа. Повернувшись к бездыханному тельцу енота, он щелчком пальцев испустил короткую чёрную вспышку. Тельце дёрнулось, и розовый мех снова заиграл перламутром.

Я не стал медлить, подскочил и бережно подхватил свою сущность на руки. Она была тёплой и мягкой, как плюшевая игрушка, и слабо посапывала.

— Ты как? — тихо спросил я, чувствуя странное облегчение.

Енот медленно открыл один глаз, потом второй. Он выглядел измождённым.

— Кх… Хреновато, — просипел он, его голосок был слабым и хриплым. — Но… нормально. Жив, чего уж.

Вокруг нас искажённый лес начал медленно таять, как мираж. Хищные морды на деревьях расплывались, чёрный мох светлел, а неестественная луна гасла, уступая место знакомым очертаниям арок и аллей Академии Маркатис. Мы возвращались. А мужчина в костюме бесшумно растворился в уходящей тени, оставив за собой лишь ощущение недоговорённости и будущей угрозы.

9 сентября. Вечер.

Мир замер. Звук — грохот магии, крики, тяжёлое дыхание — всё это оборвалось в одно мгновение, словно кто-то перерезал горло самой реальности. Лана стояла, не в силах пошевелиться, её широко раскрытые глаза были прикованы к месту, где только что был Роберт. Там, где он принял удар, теперь зияла пустота. Не дым, не пепел — чистое, беззвучное ничто.

Потом её тело наконец дрогнуло. Словно лопнула невидимая струна, державшая её.

— Роберт? — её голос прозвучал хрипло и неуверенно, больше похожий на выдох.

Она сделала шаг, споткнулась и упала на колени. Не вставая, она поползла вперёд, к тому месту, протягивая дрожащие руки.

— Роберт⁈ — её крик стал громче, отчаяннее. Она ползла, не обращая внимания на острые камни, впивающиеся в ладони и колени. — РОБЕРТ!

Её пальцы коснулись земли там, где он стоял. Она водила ладонями по почве, но вместо тёплой земли ощущала лишь леденящий холод и странную, абсолютно чёрную, словно обугленную, поверхность. Ни вспышки магии, ни остаточной энергии, ни запаха озона — ничего. Только мёртвая, безжизненная пустота, поглотившая его без следа.

Сильные руки мягко, но настойчиво обхватили её сзади, приподнимая.

— Слава богам, ты в порядке, — голос Каина Блада прозвучал прямо у неё над ухом. В нём слышались несвойственные ему нотки — сдавленное облегчение и трепет, который он никогда не позволял себе проявлять.

Лана позволила отцу поднять себя, но её взгляд не отрывался от чёрного пятна на земле. Она повернула к нему заплаканное лицо, по которому струились слёзы, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. В её алых глазах, обычно полных огня и дерзости, сейчас была только всепоглощающая боль и детская потерянность.

— Где?.. — её голос снова сорвался на шёпот, губы дрожали. — Где он?

Отец смотрел на неё, и его собственное, жёсткое лицо стало маской. Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было всё: понимание масштабов произошедшего, гнев, бессилие и горькое осознание того, что никакая власть и сила не могут вернуть то, что забрала эта необъяснимая тьма. Он не знал, что ответить.

Час спустя.

Место происшествия изменилось до неузнаваемости. Его оцепили магическим барьером с мерцающими рунами, за которым сновали люди в строгих мундирах с эмблемами Имперской Следственной Канцелярии. Они ходили по кругу, водили в воздухе кристаллами-детекторами, склонялись над чёрным пятном на земле, но их лица оставались безнадёжными.

Лана сидела на сложенном ящике для снаряжения, закутанная в тёплый плед. В её руках был металлический котелок с дымящимся чаем, но она не пила. Она просто сжимала его, будто пытаясь впитать в ледяные пальцы хоть каплю тепла. Её взгляд был пуст и прикован к тому месту, где растворился Роберт. Казалось, она всё ещё надеялась, что он материализуется из ничего.

Герцог Каин Блад, отойдя в сторону, разговаривал со старшим следователем — сухощавым мужчиной с жёстким лицом и пронзительным взглядом.

— Ну что? — спросил Каин, его голос был низким и опасным. — Удалось хоть что-то узнать? Найти?

Следователь покачал головой, его выражение лица было красноречивее любых слов.

— Ничего, Ваша Светлость. Ни следов телепортации, ни остаточной магии, ни частиц распада. Эта… пустота, — он кивком указал на чёрное пятно, — не испускает никаких излучений. Это… неестественно. Нам потребуется время и более тщательное исследование в лабораторных условиях.

Неподалёку, чуть в стороне, стояла мадам Кассандра Вейн. Она была неподвижна, как изваяние. Её пронзительный взгляд был пристально устремлён на проклятое место, будто она силой воли пыталась вырвать у тьмы её секреты.

— Мадам Кассандра Вейн, — обратился к ней старший следователь, подходя. — Нам потребуется официальное разрешение… и Ваше содействие. Необходимо будет собрать магические образцы и провести собеседование со всеми учениками и преподавателями, кто находился поблизости. Чтобы понять, кто мог быть замешан или что-то видеть.

Директриса медленно перевела на него свой взгляд.

— Вы всё же уловили какую-то энергию? — спросила она прямо, без предисловий. Её голос был ровным.

Следователь на мгновение смутился.

— Есть… определённые предположения, основанные на характере исчезновения. Но нам требуется более глубокий анализ данных, — он избегал прямого ответа. — И… Вам следует официально уведомить его семью.

— Я уже об этом позаботилась, — сухо отрезала Вейн, и её взгляд снова вернулся к чёрному пятну. — Не переживайте.

В её глазах, однако, не было и тени спокойствия. Было лишь холодное, безжалостное понимание того, что в её академии произошло нечто, выходящее за рамки обычных магических инцидентов. И что игра началась на гораздо более высоком и опасном уровне, чем кто-либо мог предположить.

Гостиная в поместье Дарквудов была погружена в гнетущую тишину, нарушаемую лишь прерывистыми, душераздирающими рыданиями. Баронесса Элеонора сидела, сжимая в руках измятый лист бумаги, её изящные плечи тряслись.

— Это мы… это наша вина, — выдохнула она сквозь слёзы, глядя на мужа пустыми глазами. — Мы отправили его туда… мы отвернулись… мой мальчик… мой бедный мальчик…

Барон Альбрехт стоял у камина, неподвижный, как каменное изваяние. Его лицо было бледным и строгим, но пальцы, сжимавшие тот же лист, выдавали внутреннюю бурю. Он в который раз перечитывал короткие, убийственные строки, его взгляд застревал на слове «испепелено», и он отводил глаза, чтобы снова вернуться к началу, будто надеясь, что при повторном прочтении слова сложатся иначе.

В глубоком кресле в углу комнаты, почти слившись с тенями, сидела Сигрид. Именно она лично доставила роковое письмо из академии. Она смотрела в пустоту, и по её идеально гладким, холодным щекам медленно скатывались и высыхали две одинокие слезы. Она не издавала ни звука, её горе было беззвучным и оттого казалось ещё более глубоким. В её опустевшем взгляде читалось не только отчаяние, но и тяжёлое, леденящее душу понимание. Постскриптум директрисы о возможном возвращении культа означал, что происшедшее с её братом — не случайность, а часть чего-то большего, тёмного и неумолимого.

— Нам нужно быть готовыми. — вставил барон. — Чувствую, что на наши земли произойдет атака. И не только на наши земли.

Гостиную в поместье Дарквудов разорвал крик баронессы Элеоноры. Её рыдания смолкли, сменённые яростью и болью.

— Как ты можешь думать об этом сейчас⁈ — её голос сорвался на визгливый рёв. Она вскочила, скомкавшееся письмо(Мадам Кассандра Вейн, сделала два экземпляра) упало на пол. — Наш бедный мальчик… мой мальчик… — она снова заломила руки, её тело сотрясали судороги. — Нужно было всё ему рассказать! Не отвергаться! Обучить! Спрятать! Это мы… мы его убили своим равнодушием!

— ХВА́ТИТ! — грохот барона Альбрехта заставил содрогнуться хрусталь в серванте. Он резко обернулся от камина, и в его глазах, помимо горя, пылал холодный, стальной огонь. — Я тоже скорблю по сыну! — его голос был низким и раскатистым, как подземный гром. — Но если его решили не похищать, не использовать в своих играх, а именно устранить… — он сделал паузу, и в воздухе повисло тяжёлое, невысказанное слово «убить», — … то это значит лишь одно. ОНИ начали действовать. Прямо. Демонстративно. И пахнуть здесь будет не только нашей личной трагедией, а кровью половины империи.

В углу Сигрид вздрогнула, сжимая подлокотники кресла до хруста костяшек. Её тихие слёзы текли уже не только от горя, но и от леденящего ужаса перед тем, что несёт за собой это «ОНИ».

Величественный зал, обычно оглашаемый гулким смехом и оживлёнными спорами студентов, был погружён в гнетущую, звенящую тишину. Все ученики, от первокурсников до выпускников, стояли, обратив взоры к возвышению, где появилась мадам Кассандра Вейн. Её лицо было бледным и невыразительным, но в глазах, обычно скрытых полуприкрытыми веками, пылал холодный, собранный огонь.

— Ученики Академии Маркатис, — её голос, ровный и властный, без усилия разнёсся по залу, нарушая тишину. — Вчера вечером на территории академии совершено подлое нападение. Жертвой стал ученик первого курса, барон Роберт фон Дарквуд.

По залу пронёсся приглушённый вздох, шепоток недоверия. Вейн позволила ему стихнуть, прежде чем продолжить.

— Несмотря на все наши усилия и работу следователей, его местонахождение остаётся неизвестным. Характер атаки и отсутствие каких-либо следов… — она сделала микроскопическую паузу, — … дают основания полагать, что происшествие закончилось печально. Скорее всего, Роберт фон Дарквуд войдет в историю нашей академии как ученик, пропавший без вести при загадочных и трагических обстоятельствах.

Теперь тишину взорвали возгласы. Шёпот перерос в гул недоумения, страха и возмущения.

— В связи с чрезвычайной ситуацией, — голос Вейн, как лезвие, разрезал шум, — с сегодняшнего дня и до дальнейшего распоряжения в академии вводится комендантский час. Все студенты обязаны находиться в своих комнатах или общежитиях с девяти часов вечера до шести утра. Нарушители будут наказаны в соответствии с уставом военного времени.

Громир и Зигги сидели рядом, бледные как полотно. Громир сжал свои огромные кулаки так, что костяшки побелели, его простое лицо исказила гримаса боли и непонимания. Зигги, обычно собранный, беспомощно смотрел перед собой, его очки запотели, а губы беззвучно шептали: «Не может быть…»

Катя Волкова, всегда идеальная и сдержанная, не смогла сдержаться. Она отвернулась, прикрыв лицо рукой, но все видели, как по её щеке скатилась единственная, быстрая и яростная слеза. Её плечи слегка вздрогнули.

Жанна сидела, будто окаменев, её красивое лицо было мокрым от слёз. Она не издавала ни звука, но её тело слегка раскачивалось. Вика и Лена, с обеих сторон, обняли её, пытаясь удержать, их собственные лица были искажены сочувствием и шоком.

Аларик тяжело вздохнул, протерев ладонью лицо. Он смотрел в пол, и его могучее тело выглядело внезапно ссутулившимся.

— Брааат… — прошептал он с неподдельной болью в голосе, которая шла вразрез с его недавним навязчивым дружелюбием.

Кейси фон Эклипс сидела безупречно прямо. Она закрыла глаза, словно слушая отдалённую музыку. Но её ноздри нервно вздёргивались, а тонкие пальцы, сцепленные в замок перед собой, были белыми от напряжения. Казалось, она не плакала, а проводила молниеносный анализ, переваривая информацию и просчитывая последствия.

Как и было отмечено, Ланы Блад и Сигрид фон Дарквуд в зале не было. Лана, с вечера 9 сентября, находилась в родовом поместье под наблюдением врачей, её разум был не в состоянии вынести подобное известие среди толпы. Сигрид же отбыла вместе с ней — чтобы сообщить родителям страшную новость лично, помочь семье подготовиться к худшему… и самой привести в порядок собственную душу, разодранную трагедией.

Воздух в зале был густым от горя, недоверия и рождающегося страха. Академия Маркатис уже никогда не будет прежней.

Поместье Бладов.

Герцог Каин Блад вышел из комнаты дочери, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Его лицо, обычно непроницаемое, было обезображено глубокой тревогой. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя следы бессилия, и медленно удалился по коридору, его шаги эхом отдавались в пустующих залах.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерцанием огня в камине. Лана лежала неподвижно, уставившись в балдахин кровати. Но стоило затихнуть шагам отца, как воздух у изголовья сгустился и заалел. Из капель её собственной, засохшей на простыне крови, сформировался сгусток. Он вытянулся, превратился в изящную фигурку летучей мыши с крыльями из жидкого рубина. Два крошечных глаза на её мордочке горели ярко-алым светом.

— Госпожа, мне кое-что удалось выяснить, — просипел созданный ею кровяной дух, его голос был тонким, как скрип старых пергаментов.

Лана медленно опустила взгляд на свою магическую сущность. В её глазах не было ни следа недавней апатии, лишь ледяная, сконцентрированная ярость.

— В академии нет человека с магией тьмы, — продолжила мышь, — но я заметил странность. Кейси фон Эклипс пребывает в состоянии, словно её магия истощена наполовину. Такое, конечно, невозможно… но вдруг она имеет две силы? Две стихии. Или её сущность аномальна. Также имеется догадка, что она как-то связана с тёмным культом — это могло бы многое объяснить. Но это лишь мои предположения, основанные на её энергетическом следе.

— Спасибо. Ты хорошо поработал, — тихо, но чётко сказала Лана. Её голос был ровным и властным.

— Госпожа, а Вы точно в порядке? — кровяная мышь наклонила голову. — Ваш взгляд… он другой.

— Всё хорошо, — Лана усмехнулась, и в её улыбке не было ничего здорового. — Это игра. Для того чтобы отец перестал себя вести так напыщенно и отпустил поводок. Я еле сдерживаюсь, чтобы не уничтожить всю эту проклятую академию до основания.

— Это было бы крайне опрометчиво, — ухмыльнулась летучая мышь, оскалив крошечные клыки. — Вы прибудете завтра в академию? Там… организуют прощание…

— ОН НЕ УМЕР! — голос Ланы прозвучал не громко, но с такой стальной, неоспоримой уверенностью, что кровяной дух попятился. — Я знаю, что он жив. Я это чувствую.

— Вера — вещь полезная, но иногда она мешает принять реальность и вынуждает делать лишние, опасные шаги, — осторожно заметил дух.

— Я отдам жизнь на его поиски! — заявила Лана, и её алые глаза вспыхнули фанатичным огнём. — Даже если мне придётся побывать в ином измерении. Я разорву ткань миров, но найду его.

— Нельзя! — встревожилась мышь. — Даже в моём измерении для Вас будет опасно, а что говорить о измерениях иных, чужих сущностей! Отдыхайте, госпожа. Я… я буду надеяться, что судьба вернёт его Вам.

— Да. Вернёт, — Лана произнесла это как приговор. — У неё нет иного выбора.

Она протянула руку к потолку, словно пытаясь дотянуться до чего-то невидимого. Её пальцы сжались в пустоте, а на лице расцвела улыбка — нежная, одержимая и пугающе прекрасная. Она смотрела сквозь каменные своды, представляя перед собой лицо Роберта, и в её взгляде читалась не печаль, а безграничная, почти божественная решимость. Её милый Роберт… и она сделает всё, чтобы вернуть его. Ценой чего бы то ни стало.

Комната Жанны в Академии Маркатис.

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, пахнущим слезами и дорогими духами, которые не могли перебить запах горя. Жанна лежала лицом вниз на роскошной подушке, её тело сотрясали беззвучные, но яростные рыдания.

— Я ему угрожала… — вырвалось у неё наконец, приглушённое тканью, но оттого не менее пронзительное. — Я говорила, что он мне потом будет ползать… а теперь… теперь его нет!

Вика и Лена сидели по обе стороны от неё, переглядываясь с беспомощным горем на лицах. Вика осторожно гладила Жанну по спине, а Лена заправляла выбившуюся прядь волос за её ухо.

— Успокойся, дорогая, — тихо сказала Вика, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Может, не всё так плохо? Его же не нашли… может, он жив?

— Почему он⁈ — Жанна резко подняла голову, её лицо было заплаканным и опухшим, тушь размазалась тёмными кругами под глазами. — Почему не Аларик⁈ Почему⁈

Лена, не выдержав, наклонилась к Вике и прошептала так, чтобы Жанна не услышала:

— Она же сама хотела вернуть Аларика? Всё для этого и делала…

— Тшш! — резко прошипела Вика, бросая на подругу предупредительный взгляд.

Из угла комнаты, где Аларик сидел на низком пуфике, скрестив руки, донёсся обиженный голос:

— Я так-то тоже скучаю по брату, — он тяжело вздохнул, глядя в пол. — Но почему мною сразу жертвовать? Как будто моя жизнь ничего не стоит.

Жанна медленно повернула к нему голову. Её заплаканное лицо исказила новая волна гнева. Слёзы ещё текли по её щекам, но в глазах горели злые, обжигающие искры.

Аларик увидел этот взгляд, поднял руки в защитном жесте и с горькой усмешкой произнёс:

— Да, ладно. Лучше бы я сгинул. Понял, понял.

Он снова уставился в пол, но теперь в его позе читалось не просто недоумение, а растущее понимание того, насколько хрупкими и запутанными были все связи в этой академии, и как одна трагедия обнажила все скрытые конфликты и невысказанные обиды. А комната вновь наполнилась лишь прерывистыми всхлипами Жанны и тягостным молчанием.

Библиотека Академии Маркатис.

Тишина в огромной библиотеке была обманчивой. Она скрывала шелест страниц, сдержанные шаги и тяжёлые мысли. Алена медленно двигалась вдоль высоких стеллажей, пылящихся древними фолиантами по истории магического права. Она искала что-то, что могло бы отвлечь её от гнетущей атмосферы в академии.

Внезапно чья-то железная хватка сомкнулась на её запястье. Алена взвизгнула от неожиданности и резко обернулась. Перед ней стояла Кейси фон Эклипс. Её лицо было бледным и холодным, как мрамор, а в глазах бушевала буря, которую она с трудом сдерживала.

— Ой, княжна… — испуганно пролепетала Алена, инстинктивно пытаясь высвободить руку. — Я не знала, что Вы… здесь.

— За мной, — отрезала Кейси, не ослабляя хватки, и развернулась, увлекая Алену за собой вглубь библиотеки, в самый дальний и тёмный угол, где свет магических сфер едва достигал полок, заставленных пахнущими пылью и временем томами.

Алена, ничего не смея возразить, покорно поплелась следом, сердце её колотилось где-то в горле.

Кейси резко остановилась в тупике между стеллажами и повернулась к ней. Её глаза, казалось, просверливали Алену насквозь.

— Ну? — ледяным тоном спросила она.

— Д-да, княжна? — Алена съежилась, чувствуя себя мышью в лапах кошки.

— Что тебе удалось выяснить? — спросила Кейси.

— Ничего… Я… — начала запинаться Алена.

— Не ври меня, — голос Кейси стал тише, но оттого лишь опаснее. Она сделала шаг вперёд, заставляя Алену отступить, пока та не упёрлась спиной в корешки старинных книг. — Ты думаешь, я не знаю, что твой отец задействован в расследовании пропажи Роберта? Что он лично докладывает герцогу Бладу?

— Отец не посвящает меня в свои дела! — почти взвыла Алена, её глаза наполнились слезами от страха и давления.

Кейси прижала её к стеллажу ладонью, упёршейся в плечо. Это был не больной, а властный, доминирующий жест.

— Что. Тебе. Удалось. Выяснить? — она произносила каждое слово отдельно, с убийственной чёткостью.

Сопротивление в Алене сломалось. Она закрыла глаза, словно стараясь не видеть своего предательства.

— Тёмный маг… — выдохнула она, и её голос стал едва слышным шёпотом. — Маг тьмы. Они ищут тёмного мага…

— И? — Кейси не отводила от неё пронзительного взгляда.

— Всё… — Алена бессильно опустила голову. — В академии нет среди учеников и преподавателей тёмных магов. Они уверены, что это… что это человек со стороны. Но ещё проводят догадки и предполагают… возможные мотивы. Императору… императору пока не сообщили. Решили разобраться своими силами, чтобы не сеять панику.

Напряжение в позе Кейси внезапно исчезло. Её лицо озарила тонкая, довольная улыбка. Она медленно отвела руку, освобождая Алену.

— Другое дело, — произнесла она мягко, почти ласково, но в её глазах не было ни капли тепла. — Спасибо. Можешь идти. И помни… — она повернулась, чтобы уйти, но бросила через плечо: —.. я ценю твою помощь. И твоё молчание.

Алена осталась стоять, прислонившись к стеллажу, дрожа как осиновый лист. Она чувствовала себя грязной и испуганной, понимая, что только что выдала секреты следствия той, кого боялась больше всего на свете. А Кейси, выйдя из тёмного угла, уже составляла в уме новый план. Информация о том, что Император в неведении хода расследования, была для неё ценнее золота.

Императорский дворец.

Сигрид сидела на строгом бархатном диване, закутавшись в тонкий кашемировый плед. Её поза была неестественно прямой, но взгляд, устремлённый в камин, пуст и разбит. Дверь в гостиную бесшумно открылась, и в комнату вошла девушка.

Это была принцесса Мария. Её платье из струящегося шёлка цвета слоновой кости, расшитое серебряными нитями, стоило больше, чем годовой доход иного барона. Её волосы, цвета яркого алого заката, были уложены в изящную, но невычурную причёску, открывающую тонкую шею и изящные черты лица. Но больше всего поражали её глаза — огромные, цвета весенней листвы, полные живого, умного блеска, который сейчас был приглушён сочувствием.

— Моя бедная Сигрид. Прости, что задержалась, — тихо прошептала она, её голос был мелодичным.

Она быстрыми, лёгкими шагами подбежала к дивану и, не задумываясь, опустилась на колени перед подругой, крепко обняв её. Это был жест, не терпящий возражений, полный искренней заботы.

— Всё хорошо, моя принцесса, — попыталась было держаться Сигрид, но её голос дрогнул, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули ручьём. — Мария, я так… я… это моя вина… Мы его бросили…

— Тише, тише, — ласково успокаивала её Мария, гладя по спине. — Он не мог бесследно пропасть. Уверена, что следовательский комитет сможет прояснить всё. Попей чай и сладости, — она кивнула на изящный сервиз, принесённый служанкой.

— Я… я толстая… куда мне… — всхлипывая, пробормотала Сигрид, отворачиваясь.

— Тише, тише, моя вредная Сигрид, — с лёгкой, тёплой улыбкой сказала Мария. — Всё будет хорошо. Император не допустит этого.

— Мы подвели имперскую семью, — прошептала Сигрид, сжимая край плеча. — Мы не уберегли…

— Нет. Нет. Что ты, — покачала головой принцесса. — Мы скорбим вместе с тобой. Император направил все свои силы на поиски твоего брата. Думаю, скоро мы узнаем, где он находится.

Мария поднялась с колен и устроилась на диване рядом с Сигрид, обняв её за плечи.

— Отец не допустит, чтобы мой будущий супруг так пропал, — с той же уверенной, слегка кокетливой улыбкой сказала она.

— Угу, — кивнула Сигрид, вытирая слёзы. — Мы не хотели, чтобы он поступал в академию честно. Мы его оберегали и хранили всё в тайне. Ваша первая встреча должна была произойти в октябре. Но…

— Ну, ты чего? Роберта найдут, — Мария снова принялась гладить подругу по руке. — А из-за последних событий отец решил меня отправить учиться в Маркатис уже в октябре.

— Что? Разве ты не должна была пойти в следующем году? — удивилась Сигрид, на мгновение отвлекшись от горя.

— Да. Но отец, как узнал, что Роберт уже в академии, то решил немедленно отправить меня учиться, чтобы его не увели дамы из других родов, — улыбнулась Мария, и в её зелёных глазах мелькнула хитрая искорка.

— Прости. Для тебя это такая ноша. Я знаю, что ты не хочешь выходить за моего брата… — тихо начала Сигрид.

— Это мой долг, — важно заявила Мария, подняв подбородок. — Его сила поможет укрепить положение нашей семьи, и мы сможем усмирить врагов. Не переживай… я… думаю, я смогу его полюбить…

— Но… у него сейчас есть отношения… — ещё тише пробормотала Сигрид, глядя в сторону.

— Я не желаю слушать! — с внезапной горячностью воскликнула Мария, закрывая уши ладонями. — Я не хочу думать об этом. Пожалуйста, оставь меня без подробностей!

— Извини, — прошептала Сигрид.

— Поешь вкусности, — смягчившись, сказала Мария, пододвигая к ней тарелку с изысканными пирожными. — И… расскажи лучше о брате. Что он любит и чем увлекается? Я уверена, что человек с такими способностями не пропадёт. Не нужно так на меня смотреть. Мне придётся стать его женой, и я должна быть готова к его… фетишам.

— Ох… — задумчиво проговорила Сигрид, отламывая крошечный кусочек эклера. — Я, честно, не знаю… В академии он, кажется, бабник…

— Сигрид! Я ЖЕ ПРОСИЛА! — всплеснула руками Мария, изображая возмущение, но на её губах играла улыбка.

— Ну, я правда не знаю… он ничем не выделяется… а! Стоп! Он хорошо играет в «Горячее яйцо»! — вспомнила Сигрид.

— Фу! Спорт! — скривилась Мария с наигранным отвращением. — Потные, полуголые мужики.

— И что в этом плохого? — искренне удивилась Сигрид.

— Хи-хи-хи, — засмеялись они одновременно, и на мгновение тяжёлая атмосфера в комнате рассеялась, уступив место старой, лёгкой дружбе, которая, возможно, была единственным, что оставалось у них настоящим в этом водовороте долга, интриг и неизвестности.

12 сентября. Академия Маркатис. Аллея «Необузданных».

Двенадцатое сентября встретило Академию Маркатис низким свинцовым небом и мелким, насквозь пропитывающим дождем. Воздух был холодным и тяжелым, словно сама природа скорбела вместе с учениками.

Официального заявления от Имперской Следственной Канцелярии так и не поступило. Зацепок не было, надежда таяла с каждым часом. И тогда, в полной тишине, по академии разнеслась весть: временно, до новых обстоятельств, барон Роберт фон Дарквуд признан погибшим.

Вся академия — студенты и преподаватели — собрались в парке, на Аллее «Необузданных». Это было место памяти и скорби. Вдоль дорожки, под сенью древних плакучих ив, стояли темные, отполированные дождем и временем гранитные плиты. На них были высечены имена учеников, нашедших свой конец в стенах Маркатис за долгие века её существования — погибших на дуэлях, во время рискованных экспериментов, от рук вызванных существ или при иных трагических обстоятельствах. Каждое имя было частью тёмной истории академии, напоминанием о цене, которую порой требует магия.

Сейчас взоры всех были прикованы к одной, пока ещё не до конца заполненной плите. Ученики стояли плотной, безмолвной толпой. Дождь струился по их лицам, смешиваясь со слезами у девушек и скрывая влагу на глазах у юношей. Никто не шевелился. Изредка нарушали тишину лишь сдавленные всхлипы, которые тут же заглушались шёпотом дождя.

Из-за толпы медленно вышла мадам Кассандра Вейн. Она была без зонта, и её тёмные одежды быстро пропитались влагой, отяжелели. В руках она несла небольшой магический резец, острие которого светилось тусклым серебристым светом.

Она подошла к плите. На мгновение её взгляд скользнул по уже высеченным именам, а затем поднялась рука с резцом. Лезвие коснулось камня с тихим шипящим звуком, и камень будто сам начал расступаться под его напором. Искры магической энергии на секунду озарили её сосредоточенное, непроницаемое лицо.

Буква за буквой, на мокрой от дождя поверхности гранита, появлялось новое имя:

«РОБЕРТ ФОН ДАРКВУД»

Когда последняя буква была высечена, Вейн провела рукой по надписи. Свежая граница на камне на мгновение вспыхнула мягким золотым светом, а затем потухла, став такой же тёмной, как и другие имена.

Директриса отступила на шаг. В толпе кто-то громко всхлипнул. Это была Жанна, она уткнулась лицом в плечо Лены, и её плечи трепетали. У Кати Волковой по лицу, не скрываемые более, текли струйки воды — дождь ли это был или слёзы, было невозможно разобрать. Зигги, бледный как смерть, смотрел на плиту с пустым взглядом, а Громир сжимал кулаки, его мощное тело было напряжено до дрожи. Аларик стоял, опустив голову, и беззвучно шептал своё вечное «брат…». Кейси фон Эклипс наблюдала с каменным лицом, но её пальцы, сцепленные за спиной, были белыми от напряжения.

Мадам Вейн обвела взглядом скорбящих учеников, её собственное лицо было маской. Ни слова не сказав, она развернулась и медленно пошла прочь по мокрой аллее, оставив их наедине с новой, свежей раной на сердце академии и с новым именем на чёрной плите, которое дождь старался смыть, но не мог.

13–14 сентября. Империя Аласта.

Выходные дни, 13 и 14 сентября, стали катализатором, который превратил трагедию в академии в общенациональную сенсацию. Ученики, потрясённые церемонией на Аллее «Необузданных», разъехались по своим поместьям, городам и провинциям. Они везли с собой не только личное горе, но и тяжёлую, шокирующую новость.

В гостиных знатных семейств за бокалами вина шли сдержанные, но напряжённые разговоры.

— Слышали о Дарквуде? — спрашивал один граф другого, хмуря брови. — Пропал без вести, а теперь и вовсе признали мёртвым. В стенах Маркатис! Причём при странных обстоятельствах. Говорят, сама Вейн уже не контролирует ситуацию.

— Да, доходили слухи, — кивал собеседник. — Герцог Блад был свидетелем. Если под удар попала даже его дочь… это дурной знак для всей империи.

На городских площадях и в тавернах обсуждения были куда менее церемонными.

— Говорят, этого барона сама тень проглотила! — с возбуждением рассказывал горожанин, попивая эль. — На глазах у всей элиты! Вейн ничего не смогла поделать!

— А я слышал, это старый культ объявился, — вторил ему другой, понижая голос. — Мстить аристократам начали. Теперь, гляди, по всем знатным семьям ударят.

— Да ну, какие культы! — махал рукой третий. — Обычная магическая дуэль, парень переоценил свои силы. Такое каждый год бывает.

К утру понедельника, 15 сентября, слухи, словно пожар, охватили всю империю Аласта. От столичных салонов до самых отдалённых деревень — везде только и говорили, что о «погибшем юном бароне», «кризисе в Маркатис» и «тени, нависшей над аристократией». Трагедия одного человека стала пищей для тысяч сплетен, предметом политических дискуссий и источником всеобщей тревоги. Академия Маркатис и без того шаткий престиж оказался под угрозой полного уничтожения, а имя Роберта фон Дарквуда узнала вся страна — но не как героя или учёного, а как жертву мрачной и неразгаданной тайны.

15 сентября. Княжеские земли Герден. Поместье Эклипсов. Кабинет Князя.

Кабинет князя Эклипса был воплощением могущества и древности. Стены из тёмного, почти чёрного дерева, украшенные охотничьими трофеями чудовищ и гербами с изображением падающей звезды, поглощающей солнце. А также черными знаменами с кровавой ладонью в центре, которого расположился глаз. Громадный камин, в котором пылали не дрова, а застывшие магические кристаллы, отбрасывал на стены тревожные багровые тени. Воздух был густым, пропитанным запахом старого пергамента, дорогого табака и едва уловимой, металлической озоновой ноткой — следом мощной защитной магии.

За массивным дубовым столом, на котором лежала развернутая карта Империи Аласта, сидели двое. Князь Эклипс, мужчина с седеющими висками и пронзительным, холодным взглядом, в котором читалась бездна расчёта. Напротив него, откинувшись в кресле, восседал герцог Волков — коренастый, могучий, с шрамом через левый глаз и коротко стриженной щетиной. Его поза излучала грубую силу и нетерпение.

— Слабину дали, — отчётливо, без эмоций, произнёс князь Эклипс, проводя пальцем по столице на карте. — Имперская канцелярия топчется на месте. Аристократы переругались из-за академических склок и этого мальчишки. Блад заперся в своём горе. Императорский двор погряз в спорах, кому достанется вакантное место Дарквудов в совете. Настал наш момент.

Герцог Волков хрипло усмехнулся, и его шрам дернулся.

— Долго ждали. Уже засиделись в своих поместьях, пока они там, в столице, в ритуалах и церемониях играют.

— Учитывая, что Роберт Дарквуд мёртв, — князь сделал акцент на слове, словно ставя точку, — его… особенный дар нам больше не помеха. Сила, способная влиять на волю и вероятность, была бы нежелательным фактором. Теперь этот фактор устранён.

— Жаль, что дочь не удалось к нему подвести, — проворчал Волков. — Прибрали бы его силу к рукам через брак.

— Кейси справилась иначе, — холодно парировал князь. — Иногда грубое устранение эффективнее тонких интриг. Главное — результат. И он достигнут.

Он встал, подошёл к карте и положил ладонь на земли, граничащие с их владениями.

— Пришло время приступить к локальным войнам. Начнём с малого — с этих трёх баронов. У них богатые залежи арканита. Подомнём их под себя. Пусть остальная аристократия пока судачит о призраках в Маркатис.

Герцог Волков встал, его тень, отброшенная огнём камина, гигантской и уродливой расплылась по стене.

— Мои дружины готовы. Ждали только твоего слова, Эклипс.

— Слово дано, — князь повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный огонь, что был изображён на их гербе. — Пора. Пора свергнуть этого слабого императора, что позволяет своей империи гнить изнутри. Пора напомнить Аласте, что истинная сила — не в титулах, а в крови, стали и воле. И мы принесём её на острие своих клинков.

Он протянул руку, и на его ладони возник сгусток чистой тьмы, тот самый, что поглотил Роберта.

— Начинаем.

20 сентября. Земли Эфем. Город Келнгауэр. Вечер.

Город Келнгауэр пылал. Стены домов были иссечены следами магии, мостовые залиты кровью и завалены обломками. Над центральной площадью, где всего неделю назад кипела рыночная жизнь, теперь реяли два знамени: чёрное с Кровавой Ладонью Эклипсов и серое с Оскалом Волка.

Войска захватчиков согнали на площадь уцелевших горожан — перепуганных, израненных, прижимающих к себе детей. В центре, на импровизированном эшафоте, сложенном из ящиков и обломков, стояла группа знатных жителей города и окрестных поместий. С них сорвали дорогие одежды, у многих были следы пыток.

Перед ними, в сияющих чёрных доспехах с гербом Эклипсов, стоял рыцарь-капитан. Его голос, усиленный магией, гремел над притихшей толпой.

— Народ Келнгауэра! Видите слабость ваших бывших хозяев! Видите, как рушится старый порядок! Во имя Новой Империи, во имя Князя Эклипса и Герцога Волкова, сегодня вы станете свидетелями возмездия! — Он повернулся к первому из пленников. — Первым примет кару граф Виктор фон Фелес, верный пёс слабого императора!

Граф Фелес, отец Жанны, стоял с гордо поднятой головой. Его лицо было бледным, в углу рта застыла кровь, дорогой камзол был разорван. Но его глаза, того же стального оттенка, что и у дочери, горели холодным, непоколебимым презрением. Он смотрел на рыцаря, словно на назойливую муху, готовый встретить смерть с достоинством, которое не смогли сломить ни пытки, ни унижение.

В этот момент воздух на площади содрогнулся. Не громко, но на каком-то глубинном, подсознательном уровне. Пространство над эшафотом затрещало, словно ломалось невидимое стекло. Жители и солдаты в замешательстве оглядывались, шёпот страха пронёсся по толпе. Даже палач замер с занесённым топором.

И во внезапно воцарившейся звенящей тишине, раздался яростный, отчаянный крик, прозвучавший откуда-то сверху, из самого искажённого воздуха:

— Енот ебучий! Если это очередное измерение с нимфоманками… нету у меня на это времени! Я должен учиться! Не дай бог я вернусь не в своё время…

Над головами ошеломлённых людей, прямо над эшафотом, пространство расползлось розовым шрамом. Он пульсировал, светился, и внутри него закрутились осколки неземного кристалла. Шрам с громким хлопком взорвался, и множество розовых осколков, словно слёзы, брызнули во все стороны, но, не долетев до земли, растаяли в воздухе.

А в центре этого странного явления, на досках эшафота, где должен был умереть граф Фелес, стоял он.

Молодой парень. В порванной и испачканной форме Академии Маркатис. На его плече сидел розовый, сияющий лёгким свечением енот и раздражённо поправлял лапкой невидимую бабочку.

Ветер развевал его волосы. Он моргнул, оглядывая площадь, горящие дома, солдат с занесённым оружием, толпу испуганных людей и графа Фелеса, который смотрел на него с таким изумлением, будто видел воскресшего бога.

Роберт фон Дарквуд, официально признанный мёртвым, вернулся. И судя по его взгляду, он был чертовски зол, что его оторвали от учёбы.

На площади воцарилась гробовая тишина, которую тут же сменил оглушительный гул потрясения. Люди, ещё минуту назад готовившиеся к смерти, смотрели на меня с широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, надежда и суеверный ужас. Превращение стального меча в розовую пыль и рыцарь, отлетевший как пустая картонная коробка, — такого они точно не видели.

— Парень. Ты… — граф Фелес, забыв о своём положении приговорённого, смотрел на меня с немым вопросом.

Я повернулся к нему, всё ещё пытаясь сориентироваться.

— А что здесь происходит? — спросил я, чувствуя, как голова идёт кругом. — Какой год? Число?

— Эм… — граф, ошарашенный вопросом, на секунду замялся. — Двадцатое сентября… 2025 года от Основания Империи.

— ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ⁈ — я ахнул, и моё лицо исказила гримаса чистой ярости. Я повернулся к еноту на своём плече. — ТЫ СЛЫШИШЬ⁈ ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ!

Енот, ничуть не смутившись, только высунул язык и устроил свою мордочку в самое наглое и беззаботное выражение, которое ясно говорило: «Ну, бывает. С кем не случается?».

Тем временем рыцари опомнились. С дюжину клинков с лязгом обнажились, нацелившись на меня. Один из магов в их рядах, не дожидаясь приказа, вытянул руку. В его ладони заплясали ядовито-зелёные молнии, и сгусток смертоносной энергии начал формироваться, чтобы быть выпущенным в мою сторону.

Я даже не стал двигаться с места. Я просто перенёс взгляд с енота на его руку. В моих глазах на мгновение мелькнуло розовое зарево.

Кисть рыцаря-мага, в которой клубилась зелёная магия, не просто остановилась. Она взорвалась. Не громко, а с глухим, влажным хлюпом, разлетевшись на куски плоти и костей. Маг с оглушительным воплем схватился за окровавленный обрубок запястья и в ужасе съёжился, падая на колени.

— Убить! Убейте его! — прохрипел, поднимаясь рыцарь-капитан. Его лицо было искажено ненавистью и паникой. Он был готов затоптать меня числом, лишь бы стереть это немыслимое оскорбление и угрозу.

Я вздохнул, ощущая, как знакомая, колючая энергия наполняет меня. Это была уже не паника, а холодная решимость.

— Ну что ж, — сказал я тихо, больше для себя, глядя на наступающих солдат. — Значит, вот как мы будем учиться. Практическим применением.

После того диалога с сущностью тьмы я наивно полагал, что енот, хоть и полуживой, всё же перенесёт меня прямиком в мою комнату в академии. Но чёрт бы его побрал! Вместо этого мы начали скакать по измерениям, как пробка в бурном океане. Енотик был слаб, его концентрация хромала, и вместо точного прыжка нас швыряло из одной реальности в другую.

За это время мне пришлось несладко. Очень. Но, как это часто бывает, адские условия — лучший учитель. Я не просто научился… нет. Я овладел своей магией. Не просто спонтанными выбросами, а осознанным контролем. Я почувствовал, как эта розовая, вихревая энергия подчиняется моей воле. И помимо этого, я получил такой боевой опыт, что любая тренировка в академии показалась бы детской забавой. Существа в тех мирах были быстрыми, смертоносными и абсолютно безжалостными. Там не было места понтам или красивым позам — только выживание.

И сейчас, глядя на этих рыцарей с их медленными, ритуальными заклинаниями и громоздкими доспехами, я почувствовал лишь холодное презрение.

Когда они ринулись на меня, я не стал читать заклинаний. Я не принял эффектной стойки. Я просто исчез с места.

И появился среди них.

Я стал розовым вихрем. Мои движения были не стилем, не танцем, а чистой, отточенной в десятках боев не на жизнь, а на смерть, эффективностью. Каждый удар — точный, каждый блок — минимальный. Я не тратил силы на размашистые удары. Смещение корпуса — и клинок противника пролетал в сантиметре от шеи. Короткое, едва заметное движение рукой — и доспех на груди рыцаря не трескался, а… рассыпался на розовые кристаллики, обнажая уязвимое тело, по которому тут же следовал добивающий толчок.

Это выглядело как понты. Как невероятно стильное и дерзкое представление. Но на самом деле это была просто скорость. Скорость и абсолютное превосходство. Их заклинания были для меня как движения в замедленной съёмке. Пока маг пытался сконцентрировать энергию, я уже был рядом, и его рука, готовая испустить сгусток смерти, вдруг мягко опадала на землю, превращаясь в кучку розового песка.

Спустя три минуты… всё было кончено. Те, кто кричал «Убить!», лежали бездыханными или корчились от боли. Остальные, обезоруженные и в ужасе, отбросили мечи и щиты. Звон металла о булыжник прокатился по площади. Они подняли руки, их глаза, полные животного страха, были прикованы ко мне.

Я остановился, даже не запыхавшись. Розовый енот на моём плече торжествующе чирикнул. Я же лишь смерил взглядом поле «боя» и устало вздохнул. Не от усталости, а от осознания простой истины: иногда, чтобы научиться жить, нужно пройти через одиннадцать дней ада. И вернуться оттуда совсем другим человеком.

Тишину на площади сменил нарастающий гул, который быстро перерос в нечто невообразимое. Сначала робкие, а потом всё громче раздались крики восторга и слёзы облегчения. Люди, ещё недавно стоявшие на грани гибели, плакали, смеялись и протягивали ко мне руки.

— Спас нас! — кричал кто-то.

— Посланник светлых сил! Явился в час гибели!

Я замер, чувствуя, как горячая волна краски заливает мои щёки и шею. Я не ожидал такого. Сокрушать чудовищ в иных мирах — одно, а стать объектом всеобщего ликования — совсем другое. Я неуверенно поёрзал на месте, желая провалиться сквозь землю.

— Браво! — раздался твёрдый, звонкий голос. Это граф Фелес, освободившись от пут, первым начал аплодировать. Его хлопки, сначала одиночные, тут же подхватили другие аристократы, а за ними и весь народ. Грохот аплодисментов и ликующие крики оглушили меня.

Затем граф спустился с эшафота. Он подошёл ко мне, его осанка, несмотря на грязную и порванную одежду, оставалась безупречно гордой. Но затем он сделал нечто, от чего у меня отвисла челюсть. Он склонил голову и, не смущаясь, опустился передо мной на одно колено, опустив взгляд. Как по команде, все остальные аристократы, а следом и простой народ, повторяя этот жест, преклонили колени, склонив головы в немом поклоне.

— Барон фон Дарквуд, — голос графа прозвучал громко и ясно, разносясь над притихшей площадью. — Благодарю Вас. От своего имени, от имени всех, кого Вы спасли сегодня, и от всего города Келнгауэр. Вы явились подобно грозному ангелу и остановили резню.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо безмерной благодарности, читалось что-то ещё… личное.

— И я счастлив… нет, я безмерно рад, что Вы вернулись. Что Вы живы. Ибо моя дочь, — он сделал небольшую паузу, — … очень сильно переживала о Вас. Она была в отчаянии. И теперь я понимаю, почему. Только человек Вашей… невероятной силы и духа мог произвести такое впечатление на мою обычно столь независимую и холодную дочь.

Я стоял, абсолютно смущённый и совершенно не понимая, о какой дочери он говорит. В голове проносились обрывки воспоминаний: красивая старшекурсница, поцелуй в столовой, её ревность…

И тут в моей голове прозвучал ехидный, отчётливый голосок енота: «Это отец Жанны. Той самой, с которой у тебя были… эм… напряжённые отношения».

Мысленный взор пронзила чёткая, как удар молнии, картина. Её лицо. Её гнев. Её поцелуй. Её объятия в тёмном коридоре.

Ёбана… — пронеслось у меня в голове с такой силой, что, казалось, эхо должно было разнестись по всей площади. Я спас отца той самой Жанны, которая, судя по всему, из-за моего исчезновения чуть не сошла с ума. Осознание этого было пострашнее любой битвы с межпространственными тварями.

— Ну… я такой… — выдавил я, чувствуя, как горит всё лицо.

Что я несу, чёрт возьми? — пронеслось в голове.

— Прошу, встаньте, — продолжил я, делая жест рукой. — Хорошо, что всё обошлось. Мне бы… я бы отдохнул… а город у вас, конечно, красивый…

Как будто в ответ на мою неуклюжую попытку сделать комплимент, с одного из горящих домов с грохотом обрушилась подгоревшая балка, подняв тучи искр и пепла.

— Эм… яркий… — я безнадёжно махнул рукой. — Сука…

Граф Фелес, поднимаясь с колена, не сдержал улыбки. Его улыбка была усталой, но искренней.

— Всё хорошо, Дарквуд, — сказал он, отряхивая колено. — Не корите себя. Я немедленно распоряжусь, чтобы Вас приняли со всеми почестями, подобающими… ну, скажем так, герою, вернувшемуся с того света. И, разумеется, нужно срочно оповестить всех, что Вы живы. Это успокоит умы.

— Не стоит! — вырвалось у меня с неподдельной паникой. — Думаю, мало кто заметил моё отсутствие…

— Мало кто заметил? — в разговор вступила графиня Фелес, его жена, изящная женщина с умными глазами, подходящая к мужу. Она смотрела на меня с вежливым изумлением. — Барон, Вы шутите? Вся империя на ушах стоит из-за Вашего исчезновения. Поговаривают, именно оно и стало той искрой, что привела к этой войне. Аристократы переругались, обвиняя друг друга…

— Чего? — я уставился на неё, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Моё исчезновение — причина войны? Это какой-то бред!

— Обо всех подробностях поговорим утром, — мягко, но настойчиво прервал граф, видя моё потрясение. — Сейчас Вам действительно нужен отдых. Проводите барона в самые лучшие покои! — скомандовал он слугам.

Енот, — отчаянно подумал я, пока меня окружала толпа благодарных горожан. — Что, чёрт возьми, произошло за эти одиннадцать дней?

В голове раздался ленивый, отстранённый мысленный ответ: А мне откуда знать? Я был занят — спасал твою задницу от нимфоманок со страпонами. Про политику не спрашивай.

Меня повели через разрушенный, но ликующий город, а в голове крутилась только одна мысль: пока я прыгал по измерениям, мой родной мир успел скатиться в хаос. И, похоже, я оказался в его эпицентре. Снова.

Сознание вернулось ко мне резко и без предупреждения. Я не просто проснулся — я сорвался с кровати, как ошпаренный, и, стоя посреди незнакомой роскошной комнаты, громогласно проревел:

— Это моя жопа!

Эхо разнеслось по высоким потолкам. В ответ раздался короткий, испуганный взвизг. Я обернулся и увидел у стены молодую служанку, которая прижимала руки к груди, широко раскрыв глаза.

Я быстро окинул взглядом комнату: дорогие гобелены, резная мебель, солнечный свет, пробивающийся сквозь витражные окна. И тут до меня дошло. Ах, точно. Я же вчера… В памяти всплыли картины горящего города, эшафот и толпа благодарных горожан.

— Господин… — виновато прошептала служанка, краснея. — Я… я должна была помочь Вам проснуться…

— А? А… всё хорошо, — поспешно сказал я, чувствуя, как сам краснею от неловкости. — Извини, что напугал тебя. Просто… воспоминания.

Служанка улыбнулась, но её щёки стали ещё алее. Она смущённо потупила взгляд.

— Графская семья ожидает Вас на завтраке. Вам помочь собраться?

— Я самостоятельно могу, — отмахнулся я, всё ещё чувствуя себя немного не в своей тарелке.

Я подошёл к большому медному чану с водой, плеснул в лицо ледяной влаги, стараясь привести мысли в порядок. Затем, я скинул потную, пропахшую дымом и чужими мирами одежду. Я взял губку, быстро омыл тело, стряхивая с себя остатки вчерашних приключений, и начал одеваться в свежую, приготовленную для меня одежду — простую, но качественную рубашку и штаны.

Застегнув последнюю пуговицу, я обернулся к служанке.

— Я готов.

И замер. Служанка стояла, уткнувшись взглядом в пол, а её лицо и шея были пунцовыми. Она напоминала перезревший помидор.

— Что такое? — спросил я, не понимая.

— Всё… всё хорошо, — промямлила она, почти неразборчиво.

И тут до меня дошло. Я же… я стоял к ней спиной, когда раздевался и мылся. Я совершенно забыл о её присутствии, погружённый в свои мысли, и всё это время демонстрировал ей свой голый зад в самых откровенных ракурсах… а еще тщательно мыл сонного друга…

— Ой… — я почувствовал, как горячая волна стыда накатила на меня с новой силой. — Извините… кхм… — я откашлялся, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Пошлите… на завтрак. В смысле, пойдёмте на завтрак?

— Угу, — прошептала служанка, и на её губах дрогнула смущённая, но довольная улыбка. Она стремительно развернулась и почти выпорхнула из комнаты, а я последовал за ней, мысленно костя себя за непроизвольную демонстрацию и гадая, сколько ещё сюрпризов приготовила для меня реальность.

Мы вышли в коридор, и тут же началось небольшое паломничество. Каждый слуга, встретившийся нам на пути, почтительно кланялся, некоторые — чуть ли не до пола. Я чувствовал себя неловко, словно папа римский на прогулке.

— Ваш дом достойно принимает гостей, — заметил я служанке, пытаясь разрядить обстановку.

— Так и есть, — она шла рядом, стараясь смотреть прямо, но украдкой поглядывая на меня. — Особенно наших героев. — Она замолчала на секунду, затем, набравшись смелости, выпалила: — А можно… можно с Вами сделать фотку? На память…

Я удивился. В этом мире, оказывается, тоже были свои аналоги соцсетей и селфи-палок. Магические коммуникаторы, видимо, были довольно продвинуты.

— Эм… да, — согласился я, останавливаясь.

Она достала из складок платья коммуникатор. Я по-дружески обнял её за талию. Сначала она вся напряглась, а потом, краснея, прижалась ко мне, и мы сделали первое фото. Потом ещё одно… и вот мы уже вовсю кривлялись: я показал «козу», а она изобразила зайку. Мы смеялись, забыв о том, что в этом мире пропасть между аристократом и служанкой была огромной. В этот момент мы были просто двумя молодыми людьми, которые дурачатся.

— Хештег имба в городе, — сказала служанка, быстро печатая.

— Трек еще подкинь. Фонк пафосный, — попросил я, заглядывая ей через плечо.

— Да-да, — закивала она, листая плейлист. — Какой вам больше нравится? Вот этот?

Из коммуникатора полилась музыка с мощным битом и дерзким ритмом. Трек идеально подходил к нашему настроению.

Brought into this world, to shatter and break,

I'm here to disrupt, no room for mistakes.

So step aside, or feel the ground shake,

Best be warned, for goodness sake.

— Вот этот, давай! — я одобрил, и мы добавили трек к посту.

Мы ещё немного посмеялись, глядя на получившееся безумное видео, которое сняли позже(служанка балдеет от меня, прикасаясь к моей груди), и, наконец, двинулись дальше в сторону обеденного зала. Я шёл, чувствуя себя гораздо легче. Эти несколько минут простого, глупого веселья оказались лучшим лекарством после всех перенесённых ужасов. И, похоже, для служанки это тоже был незабываемый день.

Дверь в обеденный зал распахнулась, и я вошел под пристальными взглядами собравшихся. Помещение было столь же величественным, как и остальные покои — высокие потолки, гобелены, длинный стол, ломящийся от яств. Моя спутница-служанка, все еще слегка розовая от недавнего веселья, торопливо проскользнула вперед и заняла положение у предназначенного для меня стула, стараясь придать лицу невозмутимое выражение.

Граф Виктор фон Фелес и его супруга поднялись мне навстречу. Их лица озарили теплые, искренние улыбки.

— Барон фон Дарквуд, доброе утро! — поприветствовал граф.

— Мы рады видеть Вас за нашим столом, — добавила графиня.

— Доброе утро, — поклонился я в ответ. — Благодарю за гостеприимство.

Мой взгляд скользнул по столу и задержался на сидевшей напротив девушке. Это была, должно быть, младшая сестра Жанны — та же шелковистая шатенка, те же пронзительные серые глаза, но в ее взгляде читалось не холодное высокомерие, а живое, заинтересованное кокетство. Она тут же уловила мой взгляд, опустила ресницы, а затем снова посмотрела на меня, слегка склонив голову и играя с кончиком вилки. Очень красивая. И очень юная.

Я сел на стул, который услужливо подала та самая служанка. Она стояла теперь по стойке «смирно», но я поймал ее быстрый, полный тайного понимания взгляд.

— Как спалось? — с прежней теплой улыбкой спросил граф, когда все устроились.

— Спасибо. Замечательно, — ответил я, разворачивая салфетку. — А как жители? Удалось ли навести порядок?

Лицо графа стало серьезнее.

— Основные работы по устранению беспорядков начнутся после обеда. Ночь была… тяжелой. Нам пришлось решать в первую очередь самые серьезные проблемы, о которых не хотелось бы вспоминать за столом. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень. — Да и тюрьма наша, признаться, не была рассчитана на такое количество заключенных. Пришлось импровизировать.

Графиня тихо вздохнула, глядя на свою тарелку. Младшая дочь, напротив, не отводила от меня восторженных глаз, словно история о переполненной тюрьме была лишь фоном для моего героического присутствия. А служанка у моего стула старалась дышать как можно тише.

— Жизнь вернется в свои русла, — с теплой улыбкой сказал граф, но его взгляд на мгновение стал осторожным, когда он заметил, как его младшая дочь игриво перебирает прядь волос, не отрывая восхищенного взгляда от меня. — Благодаря Вам. Спасибо, что защитили город и мою семью.

Я вновь почувствовал, как по щекам разливается тепло, и поспешно отхлебнул воды из бокала, чтобы скрыть смущение. А девушка напротив игриво начала перебирать волосы.

Граф заметил этот немой диалог и слегка нахмурился, но почти сразу же его лицо озарила странная, недобрая улыбка, будто он принял какое-то решение.

— Я думаю, Вы не знакомы, — произнес он, делая паузу для драматизма. — Это моя младшая дочь, Ольга.

— Приятно познакомиться, — вежливо кивнул я.

Ольга, не говоря ни слова, протянула свою изящную руку мне через стол, не отводя от меня своих больших серых глаз. Ее движение было одновременно дерзким и невинным. Я привстал, слегка наклонился и коснулся губами ее тонких пальцев, соблюдая формальность.

Она засияла, будто внутри нее включили лампочку. Ее щеки покрылись румянцем, а в глазах вспыхнули торжествующие искорки.

— Она вчера весь вечер говорила только о Вас, — с легкой отеческой укоризной произнес граф, наблюдая за дочерью. — Через два года ей стукнет восемнадцать, и она отправится в академию. Так что… однажды вы непременно пересечетесь.

— А может, и раньше, — тихо, но очень отчетливо сказала Ольга, и ее губы растянулись в хитрой, полной надежды улыбке. Она не сводила с меня взгляда, словно я был заветным призом, который она уже почти держала в руках.

Я сделал вид, что не услышал слова Оли.

— Извините за мою дерзость, — сказал граф. — Но… могу ли я узнать, что же на самом деле произошло девятого сентября? И… где Вы были все это время?

— Ох. Я сам до конца не знаю. Нападение. Кто и для чего — мне не известно. А потом я блуждал в иных измерениях.

— В ИЗМЕРЕНИЯХ⁈ — удивился граф, что аж привстал. — Кхм… и Вы смогли выжить и выбраться? Я хочу узнать о всех подробностях. Это такое редкое событие, и все ученые…

— Я бы не хотел об этом говорить, — сказал я. — Лучше об этом не распространяться. Я был бы очень благодарен.

— Но… да. Разумеется, — грустно сказал граф.

— А что были за войска? На нас напали с другой страны?

— Если бы, — цыкнул граф. — Княжество Эклипсов и их верные люди. Они объявили войну многим сторонам, что поддерживают императора. Разумеется, императорская семья держится в стороне, делая вид, что это не на них направлено вторжение. А просто локальные войны. Земли моих баронов пали от их рук. Слишком быстро. А теперь… они штурмуют мои земли… точнее, штурмовали. Этот город не центр, но они застали нас тут врасплох.

— Надо их остановить! — сказал я.

— Вы это сделали вчера, — улыбнулся граф. — Это была единственная армия, которая с помощью заклинателей ускорения двигалась по моим землям. Так что, думаю, они возьмут паузу. Дабы понять, что делать. А когда узнают, что Вы вернулись, то, думаю, война временно заморозится.

— Хотите сказать, что они захотят меня иметь на своей стороне?

— Именно. Так что Вам нужно срочно найти жену с высоким титулом. Такое редкость, учитывая, что Вы лишь барон. Но с такой силой… для Вас иерархия не помеха.

— Да, — согласилась Оля и захлопала ресницами. — Не помеха.

— Кхм… в горле пересохло, — сказал я и сделал большой глоток воды.

Завтрак тянулся долго. Политика, интриги, расклады сил — граф выкладывал мне всё это, как карты на стол. Я кивал, стараясь вникнуть в хитросплетения местной «Игры престолов», но чувствовал себя так, будто пытаюсь прочесть книгу на неизвестном языке. А ещё я чувствовал на себе два пристальных взгляда. Один — открытый, восхищённый и полный юного задора — исходил от Оли. Я делал вид, что не замечаю, упорно глядя то на графа, то в свою тарелку, то в окно. Второй взгляд был тоньше, скрытнее, но от того не менее весомый — взгляд графини. Она не проронила больше за весь завтрак ни слова, но её молчаливое, изучающее внимание было ощутимо почти физически, как лёгкое, но настойчивое давление.

Наконец, трапеза завершилась. Граф откинулся на спинку стула.

— Что ж, не будем засиживаться. Позвольте предложить Вам небольшую прогулку, барон. Осмотреть город, оценить ущерб. Или то, что от него осталось.

Мы вышли на улицу, и меня встретил странный контраст. Воздух всё ещё пах гарью и пеплом, но солнце уже старательно пробивалось сквозь дымную завесу. Город, как оказалось, пострадал не так тотально, как мне показалось вчера в суматохе боя. Многие кварталы стояли невредимыми, лишь с выбитыми стёклами да следами паники на улицах.

Но главным сюрпризом стали люди. Стоило нам с графом появиться на улице, как нас начали узнавать.

— Это он! Спаситель! — раздавалось то тут, то там.

— Барон Дарквуд! Слава герою!

Люди кланялись, некоторые женщины всплескивали руками, дети бежали рядом, глазея на меня с открытым ртом. Сначала это вызывало лишь дискомфорт и желание провалиться сквозь землю. Но постепенно, под аккомпанемент этих восторженных возгласов и благодарных взглядов, внутри начало шевелиться что-то тёплое и приятно щекочущее самолюбие.

«А ведь и вправду, — промелькнула у меня дерзкая мысль, — не каждый день простого парня из нашего мира встречают как легенду». Я незаметно расправил плечи, и походка моя стала чуть более уверенной, чуть более развязной. Да, чёрт возьми, я здесь чертовский герой, и пусть все это видят! Правда, моему «наглому еноту» было сейчас не до этого — он, бедолага, отсыпался в своём карманном измерении, полностью вымотанный одиннадцатидневным марафоном по мультивселенной.

Мы с графом обходили баррикады, он показывал мне самые проблемные места, делился планами по восстановлению. И всё это время у меня не отпускало стойкое ощущение, что за мной следят. Не так, как смотрят горожане — открыто и с обожанием. А иначе — пристально, неотступно.

Я не выдержал и оглянулся. На почтительном расстоянии, притворяясь, что просто рассматривает витрину разрушенной лавки, стояла Оля. Завидев мой взгляд, она смущённо опустила глаза и сделала вид, что ей невероятно интересен узор на потрескавшейся каменной кладке.

Я повернулся назад, мы прошли с графом ещё квартал. Через некоторое время я снова украдкой бросил взгляд через плечо. Она была там, чуть дальше, будто невидимой нитью привязанная к нашему маршруту. Когда мы останавливались, останавливалась и она. Когда мы шли, она двигалась за нами, как изящная, но неуклюжая тень.

Граф, казалось, ничего не замечал, увлечённо рассказывая о системе городского водоснабжения. А я уже не мог сосредоточиться. Вся эта прогулка под аккомпанемент народной любви и под неусыпным надзором юной аристократки, которая явно решила, что я — её новая самая интересная игрушка, начинала меня изрядно утомлять. Слава, как оказалось, была не только приятной, но и чертовски назойливой. И, что хуже всего, у неё были большие серые глаза, которые напоминали о Жанне и привычка сексуально хлопать ресницами.

— Вернетесь в свое поместье? — спросил граф, когда мы, завершив прогулку, возвращались к его резиденции.

— Да. Но не уверен, что задержусь там долго, — сказал я, чувствуя, как наваливается усталость от всего этого внезапного геройства и политики. — Учеба…

— Понимаю. Но на Вашем месте я бы взял академический отпуск, — посоветовал граф, смотря на меня с отеческим беспокойством.

— Все хорошо, — отмахнулся я, стараясь придать голосу уверенности. — Я чувствую себя прекрасно.

Карета, как объяснил граф, должна была быть подготовлена и подъехать лишь к вечеру. Так что у меня оставалось еще несколько часов этого вынужденного отдыха, которые внезапно стали казаться мне куда более опасными, чем любое межпространственное путешествие.

— Как же время быстро пролетело, — с легкой театральной грустью заметил граф, останавливаясь у парадного входа. — На обеде меня не будет. Дела города, Вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул я, внутренне ликуя при мысли о передышке от его проницательного взгляда и намеков на женитьбу. — У меня вопрос. Вы уже сообщили о моем возвращении?

— Да, — признался граф без тени смущения. — Это моя обязанность перед метрополией и Вашей семьей. Так что не сердитесь.

— Все хорошо, — пробормотал я, чувствуя, как в животе холодеет. Теперь отсидеться тихо точно не получится. Новость уже летела в столицу и, что хуже всего, прямиком в Академию.

— Не хотелось бы мне Вас вот так оставлять… ох… — граф обернулся, и его взгляд упал на тень, прилипшую к стене дома в паре десятков метров от нас. — Ольга, доченька, подойди.

Тень встрепенулась, оторвалась от стены и превратилась в Олю. Она подошла, стараясь сохранить невинный вид, но яркий румянец на щеках выдавал её с головой.

— Я тут гуляла рядом… — начала она, глядя куда-то мимо нас.

— Дорогая, мне нужно заняться неотложными делами, — мягко, но твердо прервал её граф. — Составишь компанию нашему гостю? Негоже герою скучать в одиночестве.

— Да, — тепло улыбнулась Оля, и в её глазах вспыхнули такие яркие, ликующие искорки, что, казалось, они могли бы осветить всю пострадавшую улицу. Она посмотрела прямо на меня, и в этом взгляде было столько безудержной радости, надежды и решимости, что у меня по спине пробежал ледяной холодок.

Помогите! — пронеслось в моей голове панической, отчаянной мыслью, пока я с застывшей улыбкой смотрел на юную графиню, которая теперь смотрела на меня как на свою законную добычу.

Граф, бросив на нас с Олей многозначительный взгляд, развернулся и удалился с видом человека, выполнившего свой родительский долг. Я остался стоять на паперти, чувствуя себя приговоренным, а моя палач — очаровательная, хрупкая и абсолютно безжалостная — уже делала первый шаг ко мне.

— Хорошая… эм… погода… — начал я, отчаянно пытаясь найти нейтральную тему. Мозг, предатель, отказывался работать. — Эм… Ваше платье прелестно, как и Вы сами.

Это была отчаянная, дурацкая попытка заполнить пустоту, но она сработала с точностью до наоборот.

— Вы так думаете? — улыбка Оли стала ослепительной, и в ее глазах вспыхнул огонек охотницы, почуявшей слабину.

В следующее мгновение она уже была рядом, легкая и стремительная. Ее рука скользнула под мою, прижалась к локтю, мягко, но неотвратимо, словно стальная хватка, обернутая в бархат.

— Я его выбирала, как раз под цвет своих глаз. Так приятно, когда такой обходительный мужчина замечает такие тонкости.

Ее голос был сладким, как мед, и таким же липким. Она не дала мне и шанса вставить слово, ее поток сознания уже несся с горы, сметая все на своем пути.

— А знаете… я вчера думала, что уже никогда не надену платья. Что так и умру одинокой. Эти мысли так не дают мне покоя. А сердцу так тревожно. Всю ночь плакала, как маленькое дитя. Не познать любовь и умереть такой юной… ах… это так жестоко.

Я пытался найти хоть какую-то лазейку, мысленно крича «ХВАТИТ!», но она продолжала, приближая свое лицо к моему.

— А ведь мне так хочется поступить в академию Маркатис. Моя сестра столько всего про нее рассказывала. А Вы знаете, ведь она даже начинала встречаться с первокурсником в этом году. Вы же тоже на первом курсе? Наверняка Вы его знаете. Так что и мою сестру могли видеть. Я, конечно, против. Мужчина должен быть старше. А он ведь еще и барон! Наглости ему, конечно, не занимать.

Меня будто током ударило. Она говорила обо мне. Обо мне, не подозревая, что этот самый «наглый барон» стоит прямо перед ней.

— Но вот Вы… другое дело. Вы же сильный мужчина. И Вам можно брать в жены кого захочется. Вот я бы не отказалась, если бы Вы меня позвали.

От этих слов у меня перехватило дыхание.

— Я когда увидела Ваш бой вчера, то не могла его забыть. Вы так прекрасно сражались. Это походило на танец. Я всю ночь вспоминала. Даже сейчас мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Хотите послушать, как оно бьется?

Хватит… хватит… — стучало в висках.

Но Оля уже не спрашивала. Она действовала. Ее руки, нежные и удивительно сильные, обхватили мою голову и притянули ее к себе. Я очутился прижатым ухом к тонкой ткани ее платья, под которой чувствовалось хрупкое тело и бешено колотящееся сердце. От нее вкусно пахло — свежестью, цветами и чем-то сладким, словно зефир или маршмеллоу. Этот невинный, девичий аромат вступал в чудовищное противоречие с ситуацией, в которую я попал.

— Слышите? — ее голос прозвучал прямо над моим ухом, смущенно и торжествующе одновременно.

Я был парализован. Смущение, паника и дикий стыд сковали меня. Я пробормотал что-то нечленораздельное, уткнувшись носом в ее грудь.

— Слымфу.

Оля не сразу отпустила меня. Она продержала меня в этом плену еще несколько невыносимых секунд, а потом, словно спохватившись, отпрянула, выпустив мою голову. Ее лицо залила густая алая краска, доходящая до самых мочек ушей.

— Ой, простите, пожалуйста! — воскликнула она, закрывая лицо руками. — Мое поведение было вульгарным. Но я… но Вы… это потому что Вы… ох… мне так стыдно и неловко.

Она стояла, вся пылающая, готовая вот-вот расплакаться или испариться от стыда. А я, все еще оглушенный, с головой, полной запаха маршмеллоу и отчаянным желанием оказаться где угодно, но только не здесь, мог только бессмысленно смотреть на нее, понимая, что эта прогулка обещает быть самой долгой и невыносимой в моей жизни.

— Не корите себя, — выдавил я, пытаясь отстраниться хотя бы на миллиметр. Её объятие стало ещё крепче. — Я понимаю Ваши чувства…

— Ведь они взаимны? Да? — перебила меня Оля, вжимаясь в мой бок всем телом, словно хотела стать моей тенью. — Вы такой… ах… извините, я просто… ах…

Дальше день превратился в сплошной, монотонный кошмар. Мы пошли на обед. Я молча ковырял вилкой изысканные блюда, а Оля говорила. Она говорила о погоде, о поэзии, о своём разочаровании в юных кавалерах, о том, каким сильным и благородным я выглядел, раздавая автографы слугам. Её речь была непрерывным, звонким потоком, в котором тонули все мои редкие и неуклюжие попытки вставить слово.

После обеда мы пошли гулять по саду. Я молчал, погружённый в свои мрачные мысли о предстоящем возвращении в академию и встрече со всем «гаремником». А Оля… говорила. Она комментировала каждую розу, каждое облако, каждый шорох листвы, неизменно возвращаясь к теме моего героизма и нашего «взаимопонимания».

Наконец, к вечеру, подкатила карета — мой спасительный ковчег из этого ада милой, но невыносимой внимательности. Я молчал, стоя рядом с дверцей и чувствуя, как во мне копится тихое, почти истерическое отчаяние. А Оля… говорила. Она желала мне счастливого пути, спрашивала, когда я вернусь, обещала писать каждый день.

Я сел в карету, захлопнул дверцу и через окно помахал ей рукой с каменным лицом. Карета тронулась. А Оля… говорила. Она бежала рядом по гравийной дорожке, что-то крича, махая платочком, пока мы не свернули за поворот, и её фигурка не скрылась из виду вместе с её последними, неслышными словами.

— Пиииздееец! — выпалил я, откинувшись на спинку сиденья и закрыв лицо руками. Потом тяжело выдохнул, пытаясь привести в порядок расшатанные нервы. — Что Жанна, что Оля. Обе разные, но такие приставучие…

В голове тут же возникла картина: восторженная Оля, вертясь перед зеркалом, тут же связывается с сестрой через коммуникатор, чтобы похвастаться: «Жанна, а я сегодня целый день провела с Дарквудом! Он такой сильный! И такой молчаливый! Наверное, от любви!»

— Уверен, что Оля сейчас хвастается Жанне, — пробормотал я, смотря в потолок кареты. — А потом… уф…

Мысли неумолимо возвращались к делам насущным.

— Так… академия потом… надо вернуться домой. Добыть коммуникатор новый. Который стоит как боевой конь…

Я мысленно вздохнул, представив свой опустошённый кошелёк. Но делать было нечего — связь с внешним миром, а особенно с одной конкретной вспыльчивой красоткой, была сейчас критически важна.

— … и написать Лане… уверен… она переживает.

Эта мысль заставила меня улыбнуться, несмотря на всю усталость и абсурдность прошедшего дня. Среди всего этого хаоса из назойливых сестёр, политических интриг и межпространственных путешествий, мысль о ней была единственным твёрдым и тёплым островком. Пусть и очень колючим.

Последние лучи солнца уже почти погасли, лишь слабым румянцем подсвечивая края туч над фамильным гнездом Дарквудов. Карета, скрипя колесами по ухабистой дороге, тихонько подкатила к главному входу и замерла. А я… так и не заметил, как скрючился на сиденье, смотанный усталостью за этот бесконечный день, и погрузился в тяжелый, беспросветный сон.

— Господин, прибыли, — голос кучера прозвучал сквозь дрему.

Я очнулся, всё тело ныло и затекло. С трудом оторвав себя от кожаного сиденья, я буквально выполз из кареты, спотыкаясь о собственные ноги.

— Благодарю, — прохрипел я, с трудом фокусируя взгляд на темной фигуре возницы. — Можете остановиться у меня. Вас примут, только разбудите конюха… скажите, барон велел.

Багажа у меня не было — всё моё имущество либо осталось в академии, либо было утеряно в межпространственных скитаниях. Так что налегке я побрел к тяжелым дубовым дверям родного дома.

Внутри царила тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц да сонным гулом старого дома. Почти все обитатели уже спали. Лишь изредка доносились ленивые шаги служанки где-то в глубине коридоров — дежурная сменяла постели или гасила последние свечи.

Я, не зажигая света, побрел по знакомым с детства залам. Тени от моих ног причудливо тянулись по стенам, и в этой гнетущей тишине я чувствовал себя призраком, вернувшимся в свое прошлое. Наконец, я добрался до своей комнаты. Рука сама потянулась к привычной ручке.

Дверь со скрипом отворилась. Я сделал шаг внутрь и… замер.

На моей кровати, укрывшись одним из моих же старых плащей, спала моя сестра. Сигрид. Её темные волосы растрепались по подушке, а лицо в лунном свете, пробивавшемся сквозь окно, казалось удивительно беззащитным без привычной маски холодного презрения.

— Тц, — невольно издал я звук, полный раздражения и усталости. Просто не хватало ещё и этого сюрприза.

Я плюхнулся на край кровати, отчего пружины жалобно заскрипели.

— Кхм… кхм… — прокашлялся я. — Почему кто-то не в академии?

Сигрид что-то пробормотала сквозь сон, лениво повернулась на бок и… протянула руку. Её пальцы нащупали мой рукав и сжали его.

— Братик… не уходи… — прошептала она сонным, детским голосом, которого я не слышал от неё, наверное, лет десять.

И тут её глаза — те самые, ледяные — внезапно распахнулись. Полностью. Сон как рукой сняло. Она уставилась на меня, сидящего на кровати, и в её взгляде было не привычное презрение, а чистейшее, неподдельное потрясение.

— Брат… — её губы едва шевельнулись. — Ты… ты и правда жив…

Следующее мгновение было совершенно сюрреалистичным. Сигрид, всегда такая собранная, холодная и недосягаемая, резко вскочила и буквально подлетела ко мне. Её руки обвили мою шею с такой силой, что у меня на мгновение перехватило дыхание. А потом её стройное тело содрогнулось, и я почувствовал, как по моей шее покатились горячие, настоящие слезы.

«Да ладно, — промелькнуло у меня в голове, пока я сидел, ошеломленный, с мокрым от слёт пятном на плече. — Что это с ней? Это же Сигрид. Та самая, что смотрела на меня, как на пролитую на ковёр грязь. А теперь рыдает в моём плече, как будто её мир рухнул и снова собрался. Или… собрался только потому, что я вернулся?»

Я осторожно, не зная, что делать, похлопал её по спине, чувствуя себя полным идиотом и пытаясь понять, не сон ли всё это.

— Да… жив… — выдохнул я, всё ещё не в силах осознать, что происходит. Моё тело одеревенело от неловкости.

— Я… я… — голос Сигрид дрогнул, сорвался на высокой ноте, и она снова разрыдалась, прижимаясь ко мне так сильно, будто боялась, что я рассыплюсь в прах.

Она не могла успокоиться ещё добрых пять минут. Её плечи вздрагивали, а слёзы текли ручьями, оставляя влажные пятна на моей запылённой дорожной куртке. Я так и сидел, неподвижный, как истукан, похлопывая её по спине и глядя в стену пустым взглядом.

Когда её рыдания наконец перешли в прерывистые всхлипы, она отстранилась, вытерла лицо рукавом моего же плаща и, глотая воздух, прошептала:

— После твоего исчезновения… я была всё время дома. Не могла… не могла там оставаться.

— Глупая⁈ — вырвалось у меня с неподдельным изумлением. — Зачем же академию покидать⁈

— Мы думали, что ты умер, — пролепетала она, её голос снова стал тонким и беззащитным.

— И? — я не смог сдержать едкой усмешки. Старая обида, копившаяся годами, поднялась комом в горле. — Вам будто есть до этого дело.

Глаза Сигрид вновь наполнились слезами, на этот раз — от боли и упрёка.

— Почему ты так говоришь⁈ — хныкала она, словно маленькая девочка, которую несправедливо обидели.

— Потому что это правда. Разве нет? — мои слова прозвучали устало, но твёрдо.

Сигрид замотала головой, снова запуская в воздух тёмные пряди волос.

— Нет… это неправда…

— Тц, — бросил я, чувствуя, как последние силы покидают меня. Ссориться сейчас не было ни желания, ни энергии.

— Ладно. Я был, возможно, груб. Мне надо принять душ и поспать. Дорога была тяжелой.

Сигрид кивнула, медленно поднялась с кровати. Она пошла к выходу из комнаты, её фигура в полумраке казалась неестественно хрупкой. Рука уже легла на дверную ручку, когда она обернулась. В темноте я видел только смутный силуэт и блеск её влажных глаз.

— Я скучала… — тихо сказала она. — Все скучали…

И, не дожидаясь ответа, Сигрид вышла из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Я остался сидеть на краю кровати, в тишине, нарушаемой лишь биением собственного сердца. В голове гудело от усталости, но одна мысль пробивалась сквозь этот хаос: что-то в этом доме, в этой семье, что я всегда считал мёртвым и похороненным, за эти одиннадцать дней изменилось. И я пока не мог понять — к лучшему или к худшему.

Я проснулся в своей кровати. В той самой, в которой когда-то очнулся, заброшенный в этот чужой мир Максим. Тогда всё было проще: шок, непонимание, холодная враждебность каждого угла этого поместья. Я пробыл здесь недолго — ровно до того дня, когда пришло злополучное письмо из академии, и я с почти что радостью сбежал отсюда. Меня тут не любили. Даже служанки, ныне кланявшиеся мне в городе, здесь, в стенах Дарквудов, смотрели сквозь меня, как сквозь пустое место.

А сейчас… Сейчас всё перевернулось с ног на голову. И даже Сигрид… Её вчерашние слёзы, её дрожащий голос — это было так несвойственно её ледяной натуре. Почему? Что заставило её сбросить маску безразличия? Я не находил ответа, и эта загадка беспокоила меня куда больше, чем открытая вражда.

С трудом выбравшись из постели, я начал собираться. Мысли путались, но план был ясен: быстро решить все дела и завтра же, не задерживаясь ни на час, вернуться в академию. К нормальной жизни. К учёбе. К… Лане.

Желудок предательски заурчал, напоминая, что я не ел с самого вчерашнего обеда с Фелесами. Время, судя по свету за окном, уже подходило к полудню. Пора было спускаться.

Мне предстояла неприятная обязанность — встретиться с родителями. Сообщить, что их бестолковый отпрыск, официально мёртвый, таки жив. Пожалеть их старые, изношенные нервы. Но я не мог. Не хотел. Не сейчас. Мысль об этом разговоре вызывала тошноту. «Позже, — обещал я сам себе. — Как-нибудь потом».

Решив пройти на кухню окольным путём, через маленькую чайную комнату, я приоткрыл дверь, бесшумно проскользнул внутрь и так же аккуратно прикрыл её за собой.

И замер.

В уютном полумраке комнаты, за небольшим столиком из красного дерева, сидела Сигрид. Она держала в руках изящную фарфоровую чашку. Но не она заставила моё сердце пропустить удар. Напротив неё, спиной ко мне, сидела другая девушка. Незнакомая. Я не припоминал, чтобы у Сигрид вообще были подруги, которых она приводила бы в дом. Алые, как расплавленная медь, волосы, собранные в сложную, но не вычурную причёску. И… чувство, будто комната наполнилась тихим, но ощутимым напряжением.

— Эмм. Доброго дня, — прозвучал мой голос, сорвавшийся на полуслове. Обе девушки повернулись ко мне. — Не знал, что тут кто-то есть. Я… на кухню… извините за беспокойство.

Девушка с алыми волосами повернулась. Её глаза были ярко-зелёными, как молодая трава после дождя. Взгляд — спокойным, изучающим и без тени смущения. Она медленно поднялась с места, и её движения были исполнены такой врождённой грации, что у меня внутри всё сжалось. Она широко, почти по-дружески улыбнулась.

— Ваше высочество, извините моего брата, — торопливо, с непривычной ноткой паники в голосе, заговорила Сигрид. Её щёки покрылись лёгким румянцем. — Его манеры…

— Всё хорошо, — улыбка незнакомки стала ещё теплее. Её зелёные глаза скользнули по мне с ног до головы, задерживаясь на лице. — Так вот значит ты какой.

Прежде чем я успел что-либо сказать или хотя бы подумать, она положила изящную руку с тонкими пальцами на грудь и слегка склонила голову в едва заметном, но безупречно вежливом поклоне.

— Позволь представиться. Мария. — Она сделала крошечную паузу, и в воздухе повисло ожидание. — Ваша соседка по землям. И, если позволите, Ваша будущая правительница. Говорят, Вы были мертвы. Очень рада, что слухи, как это часто бывает, оказались преувеличены.

— Я жив… спасибо, все хорошо, — пробубнил я, кивнул и, развернувшись, уже сделал пару шагов к противоположной двери, ведущей в сторону кухни. Но ноги сами замерли. Мозг, наконец, обработал услышанное.

— Стоп, — сказал я вслух, оборачиваясь. — В смысле, Ваше высочество? Вы… Вы принцесса.

— До нашей встречи была таковой, — посмеялась Мария, изящно прикрывая рот рукой. Её глаза смеялись вместе с ней. — Сомневаюсь, что с Вашим приходом в чайную всё поменялось.

Осознание ударило с силой кузнечного молота. Ёбаный… Принцесса. Прямая наследница императора. В доме моего отца. И я только что пробормотал ей что-то про бутерброды и ушёл, повернувшись спиной.

Автоматизм, вбитый годами жизни в этом мире, сработал быстрее мысли. Я резко развернулся и упал на одно колено, опустив голову в почтительном поклоне, от которого по спине побежал холодок.

— Прошу меня извинить. Я не сразу… я не знал… будьте снисходительны…

Я чувствовал, как по моей шее ползёт предательская краска стыда. Но прежде чем я успел что-то добавить, передо мной возникла её тень. Лёгкое, тёплое прикосновение руки легло на моё плечо.

— Роберт. Я же могу так обращаться? — её голос был ласковым, как пение птицы.

— Да, — выдавил я, всё ещё глядя в паркет.

— Роберт, прошу, встаньте, — ласково пропела Мария.

Я поднялся, чувствуя себя полным идиотом. Мои щёки пылали.

— Не знаю, по какой причине принцесса прибыла к нам. Если это из-за меня, то прошу меня…

— А он мне нравится, — улыбнулась Мария и повернулась к Сигрид, подмигнула ей. Потом её зелёные глаза снова устремились на меня. — Посмотрите же мне в глаза. Почему Вы так ко мне холодны? Я же не кусаюсь.

— Не прилично смотреть… — начал я бормотать какой-то бред.

— Роберт, мы с Вашей сестрой старые подруги. Я столько всего слышала о Вас. Уделите мне внимание? — она склонила голову набок. — Ах. Точно. Вы же голодны. Сигрид, мы же сместимся на кухню?

— Да. Но это не то место для тебя… Вас, — смущённо сказала Сигрид, вставая.

— Ну что ты, — элегантно отмахнулась Мария. — Если моё платье пропахнет готовкой, то я куплю себе новое. Вы же сможете есть в моём присутствии, Роберт?

— Разумеется, — сказал я, чувствуя, как этот день стремительно катится в сюрреалистичную бездну.

Что тут забыла принцесса? — пронеслось у меня в голове. — Какого нахрен она тут делает?

Мы втроём выдвинулись в сторону кухни. Я шёл, пытаясь осмыслить происходящее.

Я бы убил этого планировщика, — подумал я, с ненавистью глядя на дверь в чайную. — Почему один из возможных ходов на кухню связан с чайной для приема высоких гостей⁈

— Роберт, Вы такой робкий, — посмеялась Мария, снова прикрывая рукой рот.

Ты блядь дочь императора. Одно моё лишнее слово и меня казнят без разборов! — завопил внутренний голос.

— Я поражен Вашей красотой, потому… — начал я говорить первое, что пришло в голову.

— А Вы льстец, — сказала Мария, но её глаза весело сверкали. — Не стоит. Говорите прямо.

— Мне тяжело с незнакомыми людьми. К тому же я не привык себя вести возле имперской семьи. А на счет красоты — это не лесть.

— Он чудо, — улыбнулась Мария моей сестре.

— Да, — натянула улыбку Сигрид. А затем, выпучив на меня глаза, она едва заметно кивнула в сторону принцессы. Мол, давай, будь обходительным.

— Принцесса…

— Можно просто Мария, когда мы с тобой наедине, — легко парировала она.

Наедине? Нас тут трое, — огребла ещё одна мысленная оплеуха.

— Эм… при… Мария.

— Да, Роберт?

— Вы держите мою руку… — я осторожно посмотрел на свой локоть, который она успела взять своей изящной рукой, ведя меня по коридору, как слепого котёнка.

— РОБЕРТ! — гаркнула Сигрид, у которой, казалось, от ужаса остановилось сердце.

— Ой. А Вам не по душе? — с наигранной обидой сказала Мария и тут же отпустила мой локоть. — В наше время мужчины такие робкие.

— Я не хотел Вас оскорбить.

— Что ты, Роберт. Я ни капельки не оскорбилась. Мой этикет дал слабину. Мне не терпелось прикоснуться к герою нашего времени. Учитывая, что о Вас пишут в газетах.

— Что? Обо мне? — я остановился как вкопанный.

— Да, — улыбнулась Мария, и в её улыбке было что-то хищное и довольное одновременно. — Я дам Вам почитать. Уверена, Вам будет… интересно.

И как так вышло?

На кухне я нашел остатки холодной запеканки и кусок хлеба. Еда, обычно такая желанная, сегодня казалась безвкусной. Каждый кусок с трудом пробивался через ком нервного напряжения, застрявший в горле. А всё потому, что на мне буквально прожигала душу пара изумрудных глаз. Принцесса Мария сидела на табурете у кухонного стола, подперев подбородок рукой, и с нескрываемым интересом наблюдала, как я пытаюсь утолить голод, не подавившись под её взглядом.

И вот мы уже снова в чайной. Я, Сигрид и… принцесса, которая почему-то устроилась на диване не напротив, а прямо рядом со мной, так близко, что я чувствовал лёгкий, цветочный аромат её духов.

Она протянула мне свернутую газету. Я развернул её и… боги. Ну это конечно… звездец. «ДАРКВУД ВЕРНУЛСЯ!», «СКАНДАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ! КТО ОНА ДЛЯ ДАРКВУДА⁈»… Моя собственная жизнь, перевёрнутая с ног на голову и поданная как дешёвый роман.

— Эмм… — я отложил газету, чувствуя, как горит лицо. — Это все слухи. Преувеличение.

Сигрид бросила на меня взгляд, в котором читалось явное недовольство и желание, чтобы я провалился сквозь землю прямо сейчас.

— А ты стал популярной личностью, — посмеялась Мария, снова прикрывая рот изящной рукой. Но в её смехе слышались острые нотки.

— Не ожидал, что будет такой резонанс, — честно признался я.

— Так у тебя с ней ничего нет? — спросила Мария, и её улыбка стала сладкой, как патока. Только вот в её изумрудных глазах не было ни капли тепла. Лишь холодная, оценивающая сталь. И… ревность? Откуда бы? Мы же виделись первый раз в жизни!

— Нет, — я покачал головой, чувствуя, как попадаю в ловушку. — Она попросила сфоткаться. И… как-то так вышло. Мы просто дурачились.

— Ой. Это так мило, — с внезапной, искусственной теплотой сказала Мария и на секунду положила свою тонкую, изящную руку мне на колено.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но я вздрогнул, будто меня коснулись раскалённым железом. Мне стало дико неловко. Мария была очень красива. Но она была принцессой. Отпрянуть — значило оскорбить. Позволить — чувствовать себя марионеткой. Я замер, пытаясь не дышать.

— Вам, наверное, хочется обсудить разные темы. Я, думаю, тут лишний. Пойду по…

— Нет, — сказала Мария, и её руки, словно стальные тиски, легли на моё предплечье, удерживая на месте. Я даже не успел пошевелиться. — Я хотела бы попросить тебя остаться.

В её голосе не было просьбы. Это был мягкий, но не допускающий возражения приказ.

— Э… ладно, — сдался я, чувствуя, как ловушка захлопнулась.

— Сигрид, ты можешь оставить меня с твоим братом? — Мария повернула голову к сестре, и её тон снова стал светским и беззаботным. — Я хочу с ним поговорить.

— Да, — безропотно ответила Сигрид. Она поднялась, бросила на меня последний, полный неизъяснимой тревоги взгляд и вышла из комнаты, бесшумно закрыв дверь.

Щелчок замка.

Оу, — пронеслось у меня в голове, пока я сидел рядом с принцессой в suddenly ставшей очень тесной и тихой комнате. Что-то мне это не нравится. А зачем она дверь закрыла⁈

Мария полностью развернулась ко мне на диване, и её лицо озарила тёплая, почти интимная улыбка. Она казалась искренней, но где-то в глубине её изумрудных глаз таилась стальная уверенность хищницы, знающей, что добыча уже в клетке.

— Роберт, ты же знаешь, что мы с твоей сестрой друзья?

— Теперь знаю, — кивнул я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Твоя семья поддерживает императорскую семью. Всегда была на нашей стороне, — ласково, словно рассказывая сказку, продолжила Мария. — Дарквуды были верны многие поколения с начала роста нашей империи. Они помогали нам, и мы за это вам благодарны.

— Приятно слышать, при… Мария, — поправился я, поймав её взгляд.

— Я хотела бы узнать. Ты, как и члены твоей семьи, тоже поддерживаешь мой дом?

— Разумеется, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Позавчерашний бой должен был это доказать.

— Конечно, — ласково согласилась Мария и положила руку на моё колено. На этот раз она не убирала её, и её прикосновение жгло через ткань брюк. — Я в тебе не сомневалась. Мне хотелось услышать это из твоих уст. А значит, если я тебе прикажу, то ты выполнишь всё?

— Что будет в моих силах… — начал я осторожно.

— Не такой ответ я хотела услышать, но он близок. Хорошо, — Мария осмотрела меня с ног до головы, как покупатель осматривает дорогой товар. — Роберт, думаю, ты знаешь, что ты силён, и твоя сила нужна империи. Нужна моей семье.

— Я не думал над этим.

— Наши враги сделают всё, чтобы тебя заполучить. А мой долг этого не допустить. Ты же понимаешь это?

— Да, — сказал я, чувствуя, как ловушка захлопывается.

Что ей нужно от меня⁈ — завопил внутренний голос.

— Моя семья. Сам император. Особенно я. Мы готовы предложить тебе деньги, власть, земли. Если ты будешь нам верен и будешь рядом с нами, — сказала Мария, и её голос стал сладким, как яд. — Ах. Я думала, мне будет легко это сказать, но ты так смотришь на меня. Что я засмущалась.

— Эм. Простите, — сказал я и машинально отвернулся, не в силах выдержать её пронзительный взгляд.

— Нет. Нет. Не отворачивайся от меня. Смотри на меня. Можешь смотреть всегда на меня, когда захочешь, — её пальцы мягко, но неумолимо обхватили моё лицо и вернули его к себе. Она смотрела мне прямо в глаза, её взгляд был глубоким и властным. Через секунду она нежно отпустила. — Я хочу сказать, что… наши семьи заключили союз и договор…

— Да. Верность моего дома…

— Нет же. Да… но я не об этом. Роберт, наши семьи заключили брачный договор.

В чайной повисла гробовая тишина. Воздух стал густым и тяжёлым.

— Сигрид выходит замуж? — спросил я, пытаясь найти логичное объяснение.

— У меня нет брата. Я единственный ребёнок в семье, — с внезапной обидой в голосе сказала Мария.

— Тогда…

— Да. Мы с тобой связаны брачным договором, — сказала Мария. — Я понимаю, что для тебя эта информация может быть… вызвать бурю эмоций и негодования. Сердцу не прикажешь. Но таков наш с тобой долг.

— Извините, принцесса, — я поднялся с дивана, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Но у меня есть девушка.

— Я понимаю, — улыбка мгновенно слетела с её губ, лицо стало холодным и каменным. — Я дам тебе время с ней расстаться.

Чего? — пронеслось у меня в голове. Это не просьба. Это ультиматум.

— Мир аристократии таков. Не обижайся на меня. Я постараюсь быть для тебя хорошей и ласковой женой. Первого октября я прибываю в академию, и мы будем учиться вместе. Я должна была пойти в следующем году, но долг обязывает меня отправиться за моим будущим мужем.

Я стоял в полном ахуе, не в силах вымолвить ни слова. Моя жизнь только что была перечёркнута и переписана за несколько секунд.

— Я слышала, ты возвращаешься в академию завтра?

— Да, — выдавил я.

— Хорошо, — улыбка снова, как по волшебству, вернулась на её лицо. — У меня в субботу на этой неделе день рождение. Потому в пятницу ты освобождён от учёбы. Я буду тебя ждать во дворце.

Как так вышло? — билось в висках. — С утра я был просто вернувшимся бароном, а теперь я… собственность?

— А если я откажусь от брака, — вдруг вырвалось у меня, прежде чем мозг успел оценить всю глупость этих слов.

— Что? — лицо Марии продолжало улыбаться, но её выражение буквально искривилось от сдерживаемого гнева. Глаза стали узкими, как щёлки.

— Эм. Я…

— Я сделаю вид, что барон счастлив услышать такую новость и почтёт за честь стать членом императорской семьи, — её голос стал тихим, металлическим и невероятно суровым. — И его слова дурны исключительно от шока. Вы должны понимать, что любовь — это роскошь, которой аристократы не обладают. Но мы постараемся полюбить друг друга. Барон сам сказал, что я красивая. Я за собой ухаживаю и пользуюсь самой дорогой косметикой. Я умна, образована, порядочна, знаю этикет и танцы. Вам стоит понимать, кому Вы только что хотели отказать.

— Я не хотел задеть Вашу гордость.

— А Вы задели, — сухо отрезала Мария. — Я вышлю Вам приглашение на своё день рождения! Оденьтесь прилично и повторите танец. Вы станете моим партнёром на этот вечер. И… император объявит всей империи о нашей помолвке, которая состоится в октябре. Помните. Вы — собственность империи и мой муж. В будущем станете моей рукой, когда я буду править империей. Расписание свиданий мы составим после моего дня рождения. Наша женитьба была запланирована уже много лет назад. Так что Вы не имеете право мне отказать!

— Мария, прошу Вас… успокойтесь. Вы вся дрожите.

Я машинально протянул руку и взял её за ладонь. Она вся тряслась от злости, её плечи и руки содрогались мелкой дрожью.

— Я… — она тяжело выдохнула, пытаясь взять себя в руки.

— Для меня эта новость — шок. Мне нужно многое обдумать. Вы и меня поймите.

— Да. Я была вспыльчива.

— Вы ведь тоже не горите желанием выходить за барона, потому что так обязывает долг. Вашему сердцу тоже хочется любви. Потому…

— Я дам тебе время принять свою судьбу! — резко прервала она меня. — Вы можете идти.

Мария отвернулась от меня и с надменным видом задрала носик, изящно протянув мне руку для прощального поцелуя. Я, действуя на автопилоте, поднёс её холодные пальцы к губам. Потом развернулся и направился к выходу, чувствуя себя опустошённым и разбитым.

Но не успел я сделать и трёх шагов, как услышал её стремительные шаги. Она подбежала ко мне сзади и схватила за руку.

— Я была груба. Я очень нервничала. Вы мне нравитесь, и к этому дню я готовилась очень долго. Потому прошу, не обижайтесь на меня. Могли бы Вы остаться со мной ещё немного? — в её голосе снова появились те же нотки, словно лисичка пыталась выманить меня из укрытия.

Я замешкался, глядя на её искренне — или прекрасно сыгранное — раскаяние.

— Вы знали, что выйдете за меня, с самого начала?

— Да, — тихо сказала Мария. Она потянула мою руку к своей щеке и прижалась к моей ладони. Её кожа была удивительно мягкой и прохладной. — Я ждала очень долго нашей встречи. Окажите мне честь, переступите порог этикета и приличия. Могу я Вас обнять?

— Да, — согласился я, уже не в силах сопротивляться этому водовороту эмоций.

Мария обняла меня, прижалась щекой к моей груди, и я почувствовал, как напряжённое дрожание в её теле постепенно утихает. Я нерешительно, почти боясь прикоснуться, обнял её за открытые плечи, чувствуя тонкость её костей под шёлком платьем. Она пахла дорогими цветами и властью. А я стоял, заложник в ловушке из бархата и долга, и думал лишь об одном: как, чёрт возьми, мне теперь быть с Ланой?

Сказание о Заре и Тени: Рождение Магии и Падение Человечества

Прежде чем империи вознесли свои шпили к небесам, мир был юным и безмятежным садом, куда богиня Эвелин, нареченная Зарей Мира, проливала свой свет. Она была воплощением тепла, что растопляет зимний лёд, света, что разгоняет тьму, и безграничной любви ко всему сущему. Под её взором люди жили в гармонии, не зная ни голода, ни страха. Это была эпоха Первого Рассвета, золотой век, воспетый в легендах.

Но у всякого света есть своя тень. Брат-близнец Эвелин, Эрик, Властелин Первозданных Стихий, повелевал дикой, необузданной природой — яростью вулкана, глубиной океана, свирепостью урагана. И если Эвелин любила людей за их доброту, то Эрик восхищался их страстью, силой и порывом. Он видел в них не детей, а младших партнёров в великом танце мироздания.

И однажды, сердце Повелителя Стихий, никогда не знавшее уз, воспылало страстью к смертной девушке — искусной охотнице, чья душа была столь же свободна и неукротима, как ветер в горах. Но девушка, видя в его любви не творение, а одержимость и жажду обладания, отвергла бессмертного бога. Она отдала своё сердце простому смертному.

Этот отказ стал искрой, упавшей в пороховую бочку божественной гордыни. Ярость Эрика была столь велика, что затмила солнце. «Вы, жалкие твари, предпочли грязь моему величию⁈ Так познайте же всю горечь моего отвержения!» — проревел он, и его сила, некогда созидающая, обратилась на извращение самой сути жизни.

Из-под его руки хлынула Тленья Пена — магический яд, искажающий плоть и душу. Мирные звери вздыбились, превращаясь в уродливых, агрессивных тварей — первых монстров. Леса, некогда дававшие приют, стали полниться щелкающими клыками и шипами, а реки — скрывать в своих глубинах чешуйчатых убийц. На мир опустилась Эпоха Тени.

Эвелин, увидев творение брата, вскричала от ужаса и скорби. Она не могла уничтожить детей Эрика, ибо они тоже были частью мира. Но и оставлять своих любимых людей беззащитными она была не в силах. И тогда, разорвав часть своего божественного естества, она создала Искры Зари — чистые сгустки магической энергии, каждая из которых была связана с одной из фундаментальных сил мироздания: огнём, водой, землёй, воздухом.

Она призвала к себе самых смелых, добрых и сильных духом людей и вдохнула в них эти Искры. Так в мире появились первые маги. Их руки извергали пламя, способное испепелить порождения Тлена, их воля воздвигала каменные стены для защиты, а их взгляд мог развеять ядовитые туманы. Магия стала мечом и щитом человечества в его борьбе за выживание.

Но Эвелин, в своей святой любви, не учла одного. Монстры, порождённые Эриком, не просто несли смерть. Их самое страшное оружие было невидимым — они испускали «Дыхание Тлена», неосязаемую субстанцию, которая отравляла не тела, а самые сокровенные уголки человеческой души. Это дыхание не создавало зло на пустом месте, но бурно удобряло почву для него: крошечное семя зависти превращалось в чёрную ненависть, здоровое честолюбие — в безудержную жажду власти, желание защитить своих — в свирепый милитаризм.

И чем больше монстров убивали маги, тем больше они сами, находясь в эпицентре «Дыхания Тлена», подвергались его воздействию. Их магия, дарованная для защиты, стала оружием в междоусобных войнах. Родовые кланы первых магов, некогда боровшиеся плечом к плечу, начали делить земли, богатства и влияние. Сила стала правом, а право — силой. Так, из золы великой войны за выживание, под отравленным ветром Тлена, родилась аристократия — и с ней бесконечные войны между самими людьми.

Дар Эвелин обернулся проклятием, а спасение — новым источником раздора. Люди, победившие чудовищ во тьме лесов, сами стали чудовищами при свете дня. И теперь, в эпоху Империи Аласта, это наследие Тлена живёт в каждом аристократическом доме, в каждой политической интриге, в самом воздухе Академии Маркатис, напоминая: самая страшная тьма таится не в монстрах из Питомника, а в сердцах тех, кто призван их уничтожать.

Магия, рожденная от противостояния Эвелин и Эрика, не стояла на месте. Столетия практики, изучения и жертв породили множество ответвлений, выстроенных в стройную, почти научную систему.

Магия Эвелин — Созидающий Прядень — была светлой, структурированной, подчиняющейся воле и интеллекту мага. Она стала основой для:

Стихийного Призыва — точного контроля над элементами.

Исцеления и Благословений — магии, направленной на укрепление жизни.

Световых Иллюзий — создание образов, дарующих надежду и ободрение.

Магия Эрика — Хаотическая Спираль — была дикой, инстинктивной, черпающей силу из сиюминутных порывов и сильных эмоций. Она породила:

Проклятия и Осквернение — искажение жизни и магии противника.

Некромантию — подчинение бездыханной плоти, что было извращением дара Эвелин.

Кровавые Ритуалы — магию, черпающую мощь в жертве и боли.

Две силы, свет и тень, находились в хрупком и вечном противовесе. Казалось, в этом мире нет места для чего-то третьего.

Но однажды… появилось Иное.

Её называли по-разному: «Эхо Бездны», «Серый Шум», «Разрыв Полотна». Эта сила не была рождена ни под улыбкой Эвелин, ни под коварством Эрика. Она приходила извне, из пространства между мирами, из измерений, где не действовали знакомые законы бытия. Она была далека от человеческого понимания и противоречила всему созданному.

Что она приносит в мир?

Обладатель этой силы не творит заклинаний в привычном смысле. Он не призывает пламя и не воскрешает мертвых. Он… редактирует реальность.

Он может сделать вероятность падения конкретной капли дождя на кончик носа врага — стопроцентной.

Он может заставить все окружающие предметы в радиусе ста шагов «забыть» закон тяготения на три секунды.

Он может «стереть» одно воспоминание из разума толпы или, наоборот, «вшить» в коллективное сознание убеждение, что небо — зелёное.

Эта сила не созидает и не разрушает. Она игнорирует устои мироздания. Она — баг в коде вселенной, а её носитель — живой патч, способный как починить ошибку, так и вызвать фатальный сбой. С её помощью можно остановить войну, сделав так, чтобы все солдаты одновременно забыли, как держать оружие. А можно вызвать хаос, отменив в городе трение, превратив его в адский каток.

Властен ли он над своей судьбой?

Это самый мучительный вопрос. Первые носители «Эха Бездны» сходили с ума. Сила не просто подчиняется воле — она реагирует на её глубинные, часто неосознанные страхи и желания. Она как дикое, могущественное животное, связанное с душой мага.

Он может пытаться направлять её, но сила всегда будет добавлять свою «поправку на реальность». Захотел он спасти друга — и спас, но при этом нечаянно сделал так, что все птицы в округе навсегда забыли, как петь. Пытаясь защитить себя, он может инстинктивно «отключить» агрессию у нападающего, превратив грозного воина в пассивное растение.

Сила сама решает, что ей творить.

Она не добрая и не злая. Она — чужая. И её появление в мире, уже балансирующем на лезвии ножа из-за вражды Эвелин и Эрика, — это самый страшный и непредсказуемый фактор. Обладатель этой силы становится заложником собственного дара. Его судьба — это не путь воина или мага, а путь исправления аномалий, которые он сам же и порождает.

Что он принесёт в этот мир? Порядок или окончательный хаос? Спасение или тихий, незаметный апокалипсис, при котором мир не взорвётся, а просто… постепенно перестанет быть логичным?

Ответ знает только безмолвное Эхо Бездны, и оно не спешит делиться своими планами. Оно просто есть. И оно уже здесь.

Собираясь на ужин, я ощущал смешанные чувства. Весь день мне удавалось избегать встречи с родителями — то они были в городе по делам, то я мастерски лавировал по коридорам поместья. Но ужин был неизбежен. Я надел самый простой, но чистый камзол, поправил воротник и с тяжелым сердцем направился в обеденный зал.

Высокая, мрачноватая комната с темным дубовым столом, способным уместить два десятка гостей, встретила меня пустотой и тишиной. Я был первым. Усевшись на свое привычное, далекое от головы стола место, я принялся разглядывать узоры на скатерти, пытаясь унять нервную дрожь в коленях.

Вскоре в зал вошли они. Первой появилась Сигрид — её взгляд скользнул по мне, быстрый и ничего не выражающий. Затем, плечом к плечу, вошли мои родители. Барон и баронесса фон Дарквуд. Его лицо было привычно строгим, её — уставшим и замкнутым.

По старой, вбитой в мышечную память привычке, я тут же поднялся со стула, выпрямив спину.

— Добрый вечер, отец. Матушка, — мой голос прозвучал ровно, почти автоматически.

И тут случилось нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Моя мать, чьи объятия я не помнил с раннего детства, вдруг бросилась ко мне. Она обвила мою шею руками, прижалась щекой к плечу, и я почувствовал, как её худое тело содрогается от беззвучных рыданий.

— Роберт… мой мальчик… — её шёпот был поломанным и влажным от слёз.

Я застыл, не зная, куда деть руки. Сердце бешено колотилось, смешивая растерянность, гнев и какую-то щемящую жалость. Я посмотрел на отца. Он стоял на месте, и его обычно твёрдый взгляд был смягчён непривычной, почти апатичной грустью. В его глазах не было былого холодного раздражения, лишь усталое принятие чего-то неизбежного.

Это новое отношение, этот внезапный прорыв эмоций после стольких лет равнодушия и отстранённости, было принять в тысячу раз тяжелее, чем их привычная холодность. Это было неестественно. Это было жутко.

Вскоре мать, с трудом взяв себя в руки, отошла, смахнув слёзы краем платка. Мы молча заняли свои места. Тяжелое молчание нарушил лишь звон приборов. Первым заговорил отец, отломив кусок хлеба.

— Я счастлив, что ты вернулся, — произнёс он. Его голос был низким и, к моему удивлению, искренним. В нём не было ни капли привычной сухости или упрёка.

— Спасибо, отец, — ответил я, уставившись в свою тарелку.

— Я получил информацию о том, что тебе пришлось пережить, — сказал отец. Его голос был непривычно тихим. — В этом есть часть нашей вины. Прости нас.

Я отложил вилку, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Не понимаю. Почему в этом есть часть вашей вины?

Отец перевёл взгляд на мою мать, которая сидела, не поднимая глаз от тарелки, затем снова посмотрел на меня.

— Роберт, мы с самого твоего рождения знали, что ты обладаешь редкой способностью.

Я замер. Воздух словно выкачали из комнаты. Всё, все мелочи, все странные взгляды, вся холодность — всё это внезапно обрело новый, пугающий смысл.

— Я понимаю твои чувства, — вздохнул отец, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала усталость, не притворная, а настоящая. — Наши отношения… и наши решения… были направлены на твою защиту. Тебе будет тяжело это понять, да ещё больше — простить нас. Потому можешь нас возненавидеть, но это было направлено на твою безопасность. Если бы враги прознали про тебя, то скорее всего либо похитили, либо убили.

Слова отца повисли в воздухе, словно удар грома в безветренный день. Я замер, кусок хлеба застыл на полпути ко рту. Мои мысли, до этого момента просто смущённые и недоверчивые, вдруг взорвались яростным, оглушительным хаосом.

Защита? — пронеслось в голове с такой силой, что, казалось, слышно должно быть всем. — Все эти годы холодных взглядов, пустая комната в день моего совершеннолетия, насмешки служанок, на которые вы закрывали глаза… Это всё была… защита⁈ — Гнев, горький и едкий, поднялся комом в горле. Это было хуже, чем откровенная ненависть. Это было чудовищное, циничное оправдание.

— Я слышал, принцесса к нам сегодня приезжала, — голос отца, ровный и спокойный, вернул меня в реальность. Он посмотрел на Сигрид, ища подтверждения.

— Да, отец, — тихо отозвалась сестра.

— Она осталась довольна моим сыном?

— Да, — кивнула Сигрид, не глядя на меня.

Их диалог, такой простой и бытовой, стал последней каплей. Они обсуждали меня как лот на аукционе.

— Отец, — сказал я, и мой голос прозвучал тише обычного, но с опасной сталью внутри. — Я как раз хотел поговорить об этом.

— Что именно ты хочешь узнать? — он отложил вилку, его внимание было полностью приковано ко мне.

— Почему вы мне сразу не сказали, что у наших семей имеется брачный договор?

Та же отговорка. Та же стена.

— Чтобы враги не прознали.

Терпение лопнуло. Годы обиды, боли и одиночества вырвались наружу. Чувства Роберта стали моими.

— Отец, — я отодвинул тарелку, и фарфор звякнул о дерево стола. — Сначала вы плевать хотели на меня. А сейчас используете, как оружие в политических целях.

Лицо отца не дрогнуло, но в его глазах вспыхнули знакомые холодные искры.

— Роберт, — его голос стал сухим и резким. — Ты уже взрослый. Хватит вести себя, как маленький мальчик. Если ты мне сейчас будешь говорить о любви или еще что-то про сказочное…

Атмосфера в зале накалилась до предела. Воздух стал густым и колючим. Мать замерла, её взгляд метался между мной и отцом, полный тревоги. Сигрид сидела, не поднимая глаз от тарелки, словно надеясь, что её не заметят.

Я медленно поднялся из-за стола. Мой рост, обычно казавшийся мне незначительным в этом зале, вдруг ощущался по-другому.

— То что? — мои слова упали в звенящую тишину, обжигающие и тихие. — Что такого сделает мой отец, что я не поведал в иных измерениях?

Вопрос повис в воздухе, отравленный горькой правдой. Я видел миры, где пространство рвётся, как бумага, и твари, от которых кровь стынет в жилах. И после всего этого его угрозы, его холодная прагматичность, казались такими… мелкими.

Отец не ответил. Он лишь смотрел на меня, и впервые за много лет я увидел в его взгляде не презрение, не равнодушие, а нечто иное… расчётливую, настороженную переоценку. Он видел перед собой не того мальчика, которого можно было игнорировать, а человека, вернувшегося из ада. И этот человек больше не боялся его молчаливого гнева.

— А что тебя не устраивает в принцессе? — решил зайти по-другому отец, отпивая вино. Его взгляд был пристальным и испытующим.

— Дело не в ней. А в вас и во мне. С кем мне обзавестись связями и на ком жениться — мне решать. Ни тебе, ни императору.

— Твои слова можно приравнять к предательству, — холодно, отчеканивая каждое слово, сказал отец. — Император даёт тебе самое ценное, часть своей души и крови. А ты отвергаешь его. Это предательство, Роберт. Твоя сила редкая и могущественная. Но не стоит забывать, что ты такой не один. Есть другие таланты в магии, техники и рыцарском деле. Стратеги, от которых кровь стынет в жилах. Этот мир огромен, Роберт. Твоя сила поможет тебе сокрушить армию. Но противостоять миру — глупость и смерть. Если хочешь, то откажись. Но последствия вызовут волну, которая утопит в крови всех, кто тебе дорог. Достаточно будет недели, чтобы тебя поймали. А твою силу запечатать не составит труда верным людям императора. Выбирай. Смерть или попробовать найти своё счастье в ином пути.

Я замолчал и сел на место. В словах отца была та самая, безжалостная правда, против которой не попрёшь. Это была не угроза, это была констатация факта. Я был невольником собственной силы, и моя свобода закончилась в тот момент, когда я проявил её публично.

— Принцесса Мария очень красивая и добрая девушка. Я не вижу причин ей противиться. И скоро… наш мир изменится. Если ты догадываешься, то она станет следующим правителем. А с её приходом придут новые законы, которые уже начали одобрять.

— Это какие? — спросил я, чувствуя, как нарастает новое, непонятное напряжение.

— Наша империя и весь мир идут давно к новому. Ты мог это заметить, изучая историю. Мы идём к матриархату, а с наступлением правления Марии он официально вступит в силу.

Мой мозг на секунду отключился.

Матриархат?

Это было настолько неожиданно, настолько глобально и чудовищно, что я просто не мог осознать это сразу. Вся картина мира, с её патриархальными устоями, рыцарями-мужчинами и воинственными императорами, вдруг затрещала по швам и начала рассыпаться. Вспомнились намёки, которые я раньше игнорировал: властные женщины в академии, та самая инициатива девушек, о которой он говорил… Всё это было не случайностью, а системой. И я, своей дерзостью и силой, просто попал под её колёса.

— Так что не удивляйся, что именно она будет просить твоей руки. А ты будешь исполнять её хотелки. Думаю, ты сам заметил в академии, что девушки стали проявлять инициативу больше, чем парни. Так что готовься к переменам. И сохрани свою девственность для будущей императрицы. Ты же не гулящий мальчишка. Как сейчас у нас в обществе называют таких?

— Слабый на передок, — без тени насмешки, как о чём-то само собой разумеющемся, сказала мама. — Или легкодоступный мальчик.

Чего⁈

Это был уже не просто шок. Это было полное и абсолютное крушение реальности. Внутри меня будто взорвалась бомба из стыда, ярости и абсолютного, животного недоумения. Моя личная жизнь, моё тело, мои интимные отношения — всё это вдруг стало предметом государственной важности и общественного осуждения. «Слабый на передок»? «Легкодоступный мальчик»? Да вы издеваетесь⁈ Во мне вскипела дикая, первобытная ярость от такого унизительного ярлыка. Но одновременно с ней пришло и леденящее душу осознание: они не шутят. Это — новая норма. И в этом новом мире мне уготована роль… живого приза, «сильного генетического материала» при всесильной императрице. От этой мысли стало физически тошнить.

— Да, проверить твою невинность не получится, — сказал отец с лёгким раздражением, будто обсуждал неисправность кареты. — Но имперская семья готовит способы. Так что держи себя в руках и избегай девушек, которые захотят тобой воспользоваться.

Постойте. Подождите. — Мысленная паника начала закипать у меня в голове, сметая всё на своём пути. — Все те случаи в академии… с Жанной, с Ланой… Я что? Я ШЛЮХА⁈ — От этого унизительного, абсурдного и в то же время пугающе логичного в рамках нового мира вывода, у меня перехватило дыхание.

— После того, как о твоих отношениях с Марией объявят официально, тебе придётся держать марку, — продолжил отец, совершенно невозмутимо нарезая мясо. — Тебе это может быть не привычно. Так что скрывай свою грудь и ноги. Чтобы их не видели девушки. — Он сделал паузу, чтобы отпить вина, и добавил с лёгким намёком на будущие неудобства: — Возможно, мы станем свидетелями, когда девушки начнут ходить с голым торсом.

Сигрид, сидевшая напротив, резко покраснела, как маков цвет, и уткнулась взглядом в свою тарелку, видимо, пытаясь провалиться сквозь землю от одной только такой картины.

А я… я просто сидел. И конкретно, беспросветно, абсолютно охуевал.

Мой мир, и без того перевёрнутый с ног на голову, теперь не просто треснул, а рассыпался в мелкую пыль, которую развеял по ветру этот последний комментарий. Мысленные образы, которые тут же возникли в голове, были сюрреалистичными и пугающими: вот Катя Волкова марширует по коридору академии в одних штанах, демонстрируя накачанный пресс… вот Жанна… нет, лучше не думать.

Это была не просто смена правил. Это была инверсия всей реальности, всей социальной логики, к которой я хоть как-то привык. И моя роль в этой новой реальности виделась мне незавидной, вплоть до того, что я почувствовал чисто физиологическое желание скрестить руки на груди и закутаться в скатерть, чтобы спрятаться от воображаемых похотливых взглядов. Головокружение накатило новой волной. Кажется, ещё вчера я боролся за выживание в иных измерениях, а сегодня должен беспокоиться о том, чтобы не соблазнить кого-нибудь своими лодыжками.

— Да, — вздохнул отец, словно объявляя о неизбежной смене погоды. — А тебе, Сигрид, придётся самой искать себе партнёра. Мы разговаривали сегодня с имперской канцелярией. Думаю, массовые изменения вступят с октября. Так что… готовьтесь.

— Аристократия готова это принять? — вырвалось у меня, ведь я до сих пор видел вокруг себя могущественных графов и герцогов, привыкших повелевать.

— Да, — совершенно спокойно, как о чём-то решённом, сказал отец. — Они получат с этого плюсы, да и если поддержат решение будущей императрицы, то займут достойное положение возле неё. Поэтому готовься тщательно выбирать костюм на свадьбу и планировать основные моменты. Когда Мария родит наследников, то ты будешь сидеть дома и их воспитывать. — Он вдруг присмотрелся ко мне. — Ах, да. С такой позой тебе уже вульгарно сидеть. Смени её на робкую.

Отец. Остановись. — Умоляюще подумал я, чувствуя, как мое привычное, развязное положение на стуле вдруг стало ощущаться как нечто непристойное. Я машинально выпрямился, прижал локти к бокам и сгрёб ноги под стул.

— Мама, получается, скоро ты станешь главой семьи? — спросил я, пытаясь перевести стрелки.

— Да, — так же спокойно подтвердила мать. — Потому твоя сестра унаследует все земли. А ты… а ты станешь частью императорской семьи. Верным мужем и…

— И хранителем очага, — с горькой иронией перебил я её. — Я понял. Хватит, пожалуйста. У меня мозг сейчас взорвётся. Может, теперь мне и рукой скрывать улыбку и хихикать?

— Было бы славно, — одобрительно кивнул отец, словно я только что предложил гениальную идею.

Пиздец.

Этот единственный вывод громыхал у меня в черепе, заглушая всё остальное. Я сидел за столом, вынужденно выпрямившись, с прижатыми к туловищу руками, и пытался осмыслить масштаб катастрофы. Всё, к чему я готовился, к чему стремился — учёба, магия, карьера, — оказалось иллюзией. Мой путь был предопределён: стать украшением при троне, инкубатором для наследников и объектом для пересудов. И самый жуткий образ, который всплыл в памяти, — это разъярённое лицо Ланы. Как она отреагирует на то, что её «собственность» вдруг перешла в руки императрицы? От одной этой мысли по спине пробежал ледяной холод. Эта новая реальность грозила не просто унижением, а настоящей кровавой баней.

После того как кошмарный ужин наконец завершился, я почти бегом бросился в свою комнату, словно за мной гнались призраки моего будущего. По пути отец, с видом человека, выдающего амуницию перед битвой, сунул мне в руки новый, дорогой коммуникатор. «Не потеряй», — бросил он и удалился.

Заперев дверь, я прислонился к ней спиной и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Потом, медленно сползши на пол, включил устройство. Первым делом — Лане. Пальцы дрожали.

Отправил. Затем такие же лаконичные сообщения полетели Зигги и Громиру. Силы на большее не было.

Потом я плюхнулся на кровать лицом в подушку и попытался представить свое будущее. Мозг, предатель, тут же услужливо нарисовал картинку.

Я лежу в огромной императорской постели, закутавшись в шелковое одеяло по самую шею. Поза робкая, ноги поджаты. Дверь с тихим скрипом открывается, и входит Мария. Она уже в ночной рубашке, её алые волосы распущены по плечам. На лице — торжественное и властное выражение.

«Я так долго ждала эту ночь, Роберт», — говорит она сладким, но не терпящим возражений голосом.

Она медленно подходит к кровати, её пальцы ложатся на край одеяла. Я зажмуриваюсь и весь цепенею, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Она мягко, но неумолимо стягивает шёлк с моего плеча…

«НЕТ!»

Я резко замотал головой, как бы отгоняя навязчивую муху, и сел на кровати, пытаясь выкинуть этот унизительный бред из головы.

— Ах, мне так давно не дарили цветы, — вдруг саркастически продекламировал я вслух, пародируя томный вздох принцессы.

И тут же сдержать смех было невозможно. Горький, истерический хохот вырвался из груди. Я повалился на подушку, зарылся в неё лицом, чтобы заглушить свой собственный ржач, сотрясавший всё тело. Слёзы от смеха и отчаяния текли по щекам. В этом смехе было всё: абсурдность положения, страх перед будущим и дикое, нелепое осознание того, что моя жизнь превратилась в какой-то извращённый фарс. И единственным адекватным ответом на всё это мог быть только такой, сумасшедший, удушливый смех в подушку.

Утро началось с тихой, почти церемониальной суеты. Мы с Сигрид собрались молча, будто оба участвовали в заговоре. Завтрак прошёл в том же гнетущем настроении, что и ужин, только мать украдкой вытирала слёзы, а отец смотрел в свою тарелку с каменным лицом.

Когда мы вышли к карете, родители вышли проводить. Мать бросилась обнимать нас обоих, её пальцы вцепились в мою куртку.

— Я так счастлива, что ты вернулся, — прошептала она, и её голос дрожал. — Береги себя.

Я неловко похлопал её по спине, всё ещё не в силах полностью принять эту новую, эмоциональную версию человека, которого всегда знал как холодную и отстранённую.

Отец стоял поодаль. Когда подошла очередь прощаться, он лишь кивнул, сунул руки в карманы и буркнул, глядя куда-то мне за плечо:

— Не забывай о целомудрии.

Вот так. Ни «удачи», ни «будь осторожен». Просто напоминание, что моё тело теперь — государственная собственность. Я лишь фыркнул в ответ и заскочил в карету. Сигрид последовала за мной, и через мгновение экипаж тронулся, увозя нас от поместья и всего этого безумия.

Когда мы выехали за ворота и дом скрылся из виду, напряжение немного спало. Сигрид откинулась на спинку сиденья и посмотрела на меня.

— Ты как? — спросила она без предисловий.

— Пойдет, — буркнул я, глядя в окно на мелькающие деревья. — А ты?

— Тоже, — тихо ответила сестра.

В карете повисла неловкая пауза. Нужно было её разрядить.

— То есть теперь ты будешь защищать меня от похотливых девушек? — пошутил я, повернувшись к ней с кривой улыбкой.

Сигрид фыркнула, и в её глазах на секунду мелькнула искорка старого, знакомого высокомерия, смешанного теперь с долей чёрного юмора.

— Ха, буду. Придётся. Буду отгонять их метлой, как назойливых гусей.

— Да, будет весело, — вздохнул я, снова глядя в окно.

— Будет, — парировала Сигрид. Её голос приобрёл язвительные, почти злорадные нотки. — Учитывая, что ты на первом курсе. У тебя на этой неделе экзамены.

Сначала моё сознание просто отказалось обработать эту информацию. Оно было занято образами матриархата, политических интриг и брака с императрицей. А потом эти слова, как ледяная стрела, вонзились прямо в мозг.

— Чего⁈ — я повернулся к ней так резко, что чуть не сломал шею. В глазах потемнело. Экзамены. Обычные, дурацкие, академические экзамены. После всего, что произошло. После измерений, битв, возвращения с того света и помолвки с будущей правительницей империи… меня ждали… экзамены. Это было настолько абсурдно, настолько нелепо и так идеально венчало весь мой личный ад, что я просто бессильно откинулся на спинку сиденья и застонал, глядя в потолок кареты. Похоже, мир не собирался давать мне передышки. Ни по какому фронту.

Карета плавно остановилась у знакомых массивных ворот Академии Маркатис. Мы с Сигрид вышли, и экипаж тут же тронулся в обратный путь, оставив нас наедине с призраками прошлого и пугающей неизвестностью будущего. Я вдохнул влажный, прохладный воздух, пахнущий озером и магией.

— Волнуешься? — спросила сестра, поправляя перчатку.

— Есть такое дело, — честно признался я, сжимая в кармане новый коммуникатор.

Я достал его и снова проверил экран. Никаких ответов. Ни от Ланы, ни от Громира, ни от Зигги. Пустота. «Наверное, подумали, что я мошенник, — мелькнула мысль. — В этом мире ведь наверняка есть ушлые ребята, рассылающие сообщения от имени „воскресших“ баронов, чтобы развести на деньги».

Мы пошли вглубь территории, и с каждым шагом привычная атмосфера академии обволакивала меня, смешиваясь с горечью возвращения. Мы прошли мимо парка, откуда доносились возгласы студентов, занятых физкультурой — кто-то бегал, кто-то практиковал простейшие заклинания на скорость. Проплыли мимо шумных фонтанов, где вода танцевала в воздухе, принимая причудливые формы. И вот, наконец, вышли на центральную площадь, вымощенную белым камнем и ведущую к главному зданию с его остроконечными шпилями.

И там, словно дежа вю, я её увидел.

Катя Волкова. Стопорная, как и в мой первый день. Она шла, зарывшись носом в стопку тетрадей, её безупречная форма сидела безукоризненно.

Как и в первый день учебы, — промелькнуло у меня в голове с горькой иронией.

Наши взгляды встретились. Катя замерла на месте, будто врезалась в невидимую стену. Её голубые глаза, обычно такие холодные и уверенные, расширились от неподдельного шока. Пальцы разжались, и стопка тетрадей с глухим шлепком посыпалась на мостовую, разбросав листы.

— Ты… ты… — прошептала она, и в её голосе было столько смятения, что я на секунду опешил.

Я не выдержал и широко ухмыльнулся, поднимая кулак вверх в самом жизнеутверждающем жесте, на который был способен.

— Я жив, староста!

Прежде чем я успел что-то добавить, между нами возникла Сигрид. Она встала так, что полностью закрыла меня от Кати своим стройным силуэтом, и её ледяной взгляд упал на смущённую Волкову.

— В каких ты с ней отношениях? — Сигрид произнесла это с убийственной холодностью, будто допрашивала шпиона.

Я вздохнул, закатив глаза. Вот так всегда. Только вернулся, а уже в эпицентре драмы.

— Сигрид, не начинай. Матриархат официально еще не вступил в силу.

— Береги целомудрие с молоду, а нервы под старость, — парировал сестра.

Катя, всё ещё красная как рак, опустила взгляд и начала судорожно собирать разлетевшиеся тетради, а Сигрид продолжила смотреть на неё с немым подозрением. Да, возвращение в академию обещало быть совсем не скучным.

— Ты жив. Какое счастье, — выдохнула Катя, когда собрала тетрадки и подошла к нам. Её взгляд тут же наткнулся на ледяной щит из глаз Сигрид.

— Да. Беспокоилась? — спросил я, пытаясь вернуть диалогу хоть каплю нормальности.

— К-конечно, — пролепетала Катя, снова покраснев и отводя глаза. — Я староста. Катя Волкова. Я обязана отвести Роберта к директору.

— Барона Роберта, — как бритвой, отрезала Сигрид. Её голос был тихим и обжигающе холодным. — Как ты можешь его называть по имени? Это неуважение.

Катя опешила, её глаза снова округлились, на этот раз от растерянности и лёгкой обиды.

— Сигрид, расслабься, — усмехнулся я, чувствуя, как ситуация скатывается в абсурд. — Кать, занимайся своими делами. Мы и сами знаем дорогу.

Мы с сестрой развернулись и пошли прочь, оставив Катю Волкову стоять посреди площади с охапкой тетрадей и выражением полнейшей растерянности на лице.

— Сигрид, ну ты чего? — спросил я, едва мы отошли на достаточное расстояние. — Что на тебя нашло?

— Что на меня нашло? — она остановилась и сверлила меня взглядом. — Ты возлюбленный принцессы! Поэтому…

— Она же твоя подруга, — попытался я резонно заметить. — Вот и всё.

— А это тут при чём⁈ — возмутилась Сигрид, будто я предложил ей прыгнуть с обрыва.

— Видимо, принцесса приставила ко мне телохранителя, — я не удержался от колкости.

— Неправда! Я твоя старшая сестра!

— Ладно. Проехали, — отмахнулся я, понимая, что спор бесполезен.

Пока мы шли к кабинету мадам Вейн, по коридорам начал ползти шепот. Сначала тихий, потом всё нарастающий. Студенты, завидев меня, показывали пальцами, их глаза расширялись.

«Он жив…»

«…значит, правду писали в газетах…»

«Смотри, это тот самый, который с служанкой… который создал тот тренд…»

«И он ещё и ту армию в одиночку…»

Обрывки фраз долетали до меня, и я чувствовал, как по шее снова разливается знакомое жжение. Я был живой газетной статьёй, ходячей сенсацией.

Наконец мы подошли к знакомой массивной двери. Постучав, мы вошли. Кабинет мадам Вейн был таким же, как и прежде: книги, свитки и лёгкий запах старой бумаги и озона. Сама директриса сидела за своим столом и что-то быстро писала, не глядя на нас.

— Садитесь, — сухо бросила она, заканчивая строку.

Мы молча уселись в кожаные кресла. Она отложила перо, сложила руки на столе и устремила на меня свой пронзительный взгляд. На её губах играла едва заметная, но искренняя улыбка.

— Я невероятно рада, что Вы вернулись, барон Дарквуд, живой и, судя по всему, невредимый, — её голос был тёплым и твёрдым. — Ваше возвращение — это не просто личная победа. Это знак. Возможно, он вразумит старых аристократов, спешивших с выводами о скорой кончине этой академии. И будьте уверены, — её взгляд стал тяжёлым и обещающим, — я приложу все усилия, чтобы подобные… инциденты с Вашим исчезновением более не происходили.

В её словах была странная радость. И мне стало ясно: моё возвращение было для неё не просто счастливым событием, а мощным козырем в большой игре, которую она вела. И я, сам того не желая, снова оказался в центре этой игры.

— Спасибо за беспокойство, — сказал я, чувствуя, как эта фраза звучит неестественно и натянуто.

Мадам Вейн перевела свой пронзительный взгляд на Сигрид, задержалась на ней на секунду, будто оценивая её присутствие, а затем вернула внимание ко мне.

— Я понимаю, что Ваше возвращение могло принести много перемен в Вашу жизнь. Одно из них касается учёбы. Как Вы знаете, на этой неделе у Вас экзамены. Сегодня вторник. Вы уже пропустили два дня. А от императорского двора мне пришло письмо, что Вы и Сигрид отправитесь на день рождения принцессы, потому просят освободить Вас от занятий и сдач в пятницу. — Она сделала театральную паузу, давая мне осознать весь ужас положения. — На подготовку, Роберт, остался только этот вечер. У Сигрид экзамены будут только в декабре. А вот у Вас… «вступительные» в сентябре. Я даже представить не могу, как Вы их сдадите.

— Вы сами говорили, что моя сила особая, и обучение у меня… — начал я было оправдываться.

— Да. Согласна, — она парировала, не дав мне договорить. — Потому и экзамены у Вас будут особые. Я попрошу Волкову дать Вам всё необходимое. Дабы испытания прошли успешно. — Её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. — Если возникнут трудности, то Кейси Эклипс поможет. Вы, как-никак, член её клуба.

У меня внутри всё сжалось в один тугой, холодный комок. Имя Кейси… Воспоминания о потерянной ночи, чёрном кольце и её хищных глазах мгновенно всплыли передо мной.

— Не стоит переживать, — мадам Вейн, казалось, прочитала мои мысли. Её голос стал мягче. — Интересы отца и дочери отличаются. Противостояние домов не должно влиять на учёбу. Можете быть свободны.

Мы молча кивнули и вышли из кабинета в тихий, прохладный коридор. Дверь за нами мягко закрылась.

— Роберт, — тут же прошептала Сигрид, поворачиваясь ко мне, её лицо было серьёзным. — Я была бы осторожна с Кейси.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя накатывающую волну усталости.

— Знаю… — выдохнул я, глядя в пустоту где-то в конце коридора. — Прекрасно знаю…

Дверь в нашу комнату скрипнула и бесшумно отворилась, хотя её никто не отпирал. Зигги и Громир переглянулись в полумраке коридора.

— Надо же, не заперта, — прошептал Громир, и они осторожно вошли внутрь.

Комната предстала перед ними в том же хаотичном виде, в каком они её оставили утром: разбросанные книги, неубранная одежда. Ничто не говорило о вторжении. Но у окна, спиной к ним, стояла высокая, знакомая фигура, освещённая закатным светом.

— Боги, — прошептал Зигги, и его пальцы вцепились в рукав Громира. — Я не могу…

— Он всё же умер, и теперь он призрак, — мрачно констатировал Громир, широко раскрыв глаза.

Фигура у окна медленно повернулась. Лицо было серьёзным, почти скорбным, а глаза горели неестественным, по их мнению, светом.

— Мой дух не может успокоиться, — голос был низким и зловещим, с лёгкой потусторонней эхом, — пока вы оба ещё девственники. Если вы не найдёте себе женщин, то я буду преследовать вас до конца вашей учёбы. Вы забудете, что такое сон… Я буду являться вам в самых тёплых объятиях Морфея, чтобы шептать на ушко… «Найдите бабу…»

Зигги издал пронзительный, девчачий визг и спрятался за спину Громира. Тот же, стиснув кулаки, сделал шаг вперёд, пытаясь закрыть собой дрожащего друга.

— Тебе нас не совратить, демон! — прорычал Громир, принимая неуклюжую, но решительную боевую стойку. — Роберт был… легкого поведения, но мы не такие!

— Наш друг стал инкубом! — захныкал Зигги, выглядывая из-за его плеча.

— Я порву ему ебало! — пообещал Громир и приготовился к атаке.

Но тут моё серьёзное выражение лица треснуло. Я не смог сдержаться. Сначала это был сдавленный хрип, а потом он вырвался наружу — громкий, животный, настоящий хохот, от которого я схватился за живот и чуть не свалился на пол. Я смеялся так, что слёзы ручьём потекли по моим щекам.

Зигги и Громир застыли в своих позах, их лица выражали полнейшее недоумение, которое постепенно сменялось растущим осознанием.

— Ч… что? — выдавил Зигги.

— Ты… ты живой⁈ — проревел Громир, опуская кулаки.

Я, всё ещё давясь смехом, лишь кивал, пытаясь отдышаться. Наконец-то что-то пошло по-настоящему хорошо.

Что было дальше, я уже не особо помню. Всё расплылось в золотистом, пьяном тумане. Помню, как Зигги, Громир и я, чёрт с ним, долго обнимались, хлопали друг друга по спинам и прыгали по комнате, как сумасшедшие, выкрикивая что-то бессвязное. Учёба, экзамены, принцессы и войны — всё это улетучилось в один миг. Мы просто забили на всё.

А потом мы начали бухать. Серьёзно, основательно. Отключались, просыпались от того, что кто-то тыкал нам в лицо бутылкой, и снова бухали. И так до самого утра, пока за окном не начало сереть.

Сквозь это пьяное марево всплывают обрывки, как обломки кораблекрушения.

Вот в дверь постучали. Вошла Волкова. В руках у неё было какое-то расписание, лицо — невозмутимое, как всегда. Но кто-то (кажется, Громир) сунул ей в руки стакан. Она посмотрела на него, потом на меня, на мою дурацкую улыбку, странно вздохнула, выпила залпом «за здоровье вернувшегося» и… кажется, мы даже немного потанцевали. Это было странно. Она была строгая, а я едва стоял на ногах.

Потом был выход на «охоту». На какую, спрашивается, охоту? А кто его знает! Нам было плевать. Плевать на комендантский час, плевать на то, на кого охотиться. Мы просто шли по ночной академии, три пьяных героя в своём личном квесте.

Дальше — провал, а потом резкий скачок в память врезался тот самый закрытый корпус. Мы, будто одержимые, нацепили рыцарские доспехи с какого-то стенда (откуда они там взялись⁈) и с грохотом и гиканьем «сражались» с призраками, которых, конечно же, не было. Мы просто бегали по тёмным залам, стуча мечами по стенам и крича что-то про «нечисть».

Затем нас потянуло на приключения посерьёзнее. Мы пробрались в женское общежитие. Идиоты. Ходили по коридорам, стучали в случайные двери и, заливаясь идиотским смехом, убегали, едва слышали шаги из-за двери. Кто-то сонный даже открыл, и мы помчались прочь, как ошпаренные, оставив за собой лишь эхо нашего дикого смеха.

А потом… фонтаны. Мы купались в них. Все. В мундирах, в доспехах, кто в чём был. Мы плескались, как дети, и заигрывали с каменной статуей русалки. И я поклянусь, что в тот момент Зигги, весь мокрый и сияющий, с полной серьёзностью предложил ей пойти с ним на свидание. И мы все поддержали эту блестящую идею.

А потом… тишина. Тёмный, тёплый провал. И единственное, что я помню отчётливо — это ощущение своей кровати. Тёплой, мягкой подушки, в которую я уткнулся лицом, и абсолютной, безраздельной темноты, накрывающей меня с головой.

— Тащите его, дебилы. — кто-то кричал на фоне.

— Он тяжелый.

— У него экзамен через десять минут!

— Он в говно! Как он сдавать будет⁈

— Мне плевать! Вы, имбецилы! Я сказала! Взяли и потащили!

— Мягкие булочки, — пробубнил я под нос.

— Идиот! Это моя грудь!

Сознание вернулось ко мне резко и бесцеремонно, как удар грома в ясный день. Я сидел за деревянной партой. Солнечный свет бил в глаза через высокое окно. Вокруг сидели другие ученики, а впереди, у доски с начертанной схемой какого-то подземелья, стоял преподаватель — магистр Торрен, и что-то говорил своим невозмутимым, монотонным голосом.

…и помните, — доносились до меня обрывки фраз, — ваша цель — не показать лучший результат. Ваша цель — пройти маршрут, сохранить ману, не тратить силы понапрасну и держаться группой. Основная задача — выйти из подземелья целыми и невредимыми, избегая прямых столкновений с монстрами, где это возможно…

— Чего? — прохрипел я, мой голос прозвучал чужим и скрипучим. Голова раскалывалась, а во рту был вкус медной проволоки и вчерашнего самогона.

— Тсс! — резко шикнула меня соседка по парте. Я медленно повернул голову и увидел Катю Волкову. Её лицо было сосредоточенным, но на лбу проступили капельки пота. — Хватит уже палиться!

— Катя? — прошептал я, чувствуя, как реальность медленно и неохотно складывается в пугающую картину. — Какого хрена я тут делаю?

Катя посмотрела на меня сначала с удивлением, будто я спросил, почему небо голубое. А потом её взгляд изменился. В её голубых глазах вспыхнули такие яростные молнии, что мне показалось, будто меня ударило током. Она была готова убить меня на месте, прямо здесь, на лекции.

В это время магистр Торрен закончил свой инструктаж.

— Желаю вам удачи. Будьте благоразумны. Можете выдвигаться к входу в испытательный полигон.

В аудитории поднялся шум. Студенты начали вставать, собирать сумки, переговариваться. И в этом гуле я снова услышал шипящий, полный ярости голос Волковой:

— Очнулся, наконец⁈

— Да… — растерянно сказал я, пытаясь встать и чувствуя, как мир плывёт. — А что…

— Ууу! — это был уже не шип, а сдавленный рык бешенства. Она встала и схватила свой рюкзак с такой силой, что молния на нём треснула.

Я оглянулся, ища спасения. И нашёл его. На задних партах, в той же, что и я, полудрёме, сидели Громир и Зигги. Их лица были опухшими и бледными, глаза красными и невидящими. Зигги, кажется, тихо постанывал, а Громир смотрел в пространство с выражением человека, пытающегося силой воли вернуться в прошлую жизнь и отменить вчерашнее пьянство.

Мы все были здесь. На экзамене по выживанию в подземельях. С похмелья катастрофического масштаба. И судя по взгляду Волковой, нашим гидом в этот ад предстояло стать именно ей.

Мы кое-как поднялись и поплелись за группой учеников, выходящих из аудитории. Я чувствовал себя так, будто меня переехало стадо магических буйволов, а потом ещё и пнуло для верности.

— Сколько сейчас времени⁈ — удивился я, увидев, что солнце уже почти в зените.

— Ага, — ядовито бросила Катя, шагая рядом так бодро, что это было подозрительно. — Удивительно, как преподаватели тебя не отправили отсыпаться. Ты вёл себя… неестественно собранно.

— Я был на других парах? — спросил я, чувствуя, как в памяти зияет чёрная дыра.

— Парах? — она фыркнула. — Ты уже три экзамена сдал. Базовую теорию, руническое письмо и историю магических законов.

— Чего? — я остановился как вкопанный. За мной чуть не столкнулись Зигги и Громир, которые молча, как два призрака, брели позади. Им было тяжело говорить. Им было тяжело всё.

— Не спрашивай. Сама в шоке от тебя. Ты отвечал на вопросы каким-то заумным языком, который никто не понял, но магистр Торрен ставил тебе высшие баллы. И как тебе удалось всё сдать в таком состоянии…

Мы дошли до парка, где среди деревьев был искусственно создан вход в подземелье — каменная арка, ведущая в темноту. Катя, как старшая группы, вышла вперёд, выпрямилась и обвела всех собравшихся учеников строгим взглядом.

— Всем занять свои позиции согласно распределению! — её голос, несмотря на усталость, звучал чётко и властно. — Двигаемся строго по отработанному плану. Никакой самодеятельности! Основная задача — разведка и безопасное прохождение. Экономьте ману, прикрывайте друг друга.

Мы вошли в прохладную, сыроватую темноту подземелья. Катя неотступно шла рядом со мной, словно боялась, что я сейчас рухну или начну творить что-то непотребное.

— Спасибо за помощь, — тихо сказал я, чувствуя себя неловко.

— Хм! Это моя обязанность, — важно заявила она, глядя прямо перед собой.

— Ну надо же, тебе взять и грубо сказать. Просто прими благодарность и улыбнись.

— Улыбнешься тут! — она сдержанно взорвалась, но тут же понизила голос до шепота. — Все нервы мне… ааа… убила бы. Ты вообще представляешь, каково это — тащить на экзамен по выживанию трёх зомби, один из которых…

Она не договорила. Я не выдержал и обнял её за плечо, легко прижав к себе на секунду.

— Спасибо, Кать.

— П-пожалуйста, — она смутилась и отстранилась, но не сердито, а скорее растерянно.

И в этот момент в моей голове, как удар молнии, всплыло чёткое, стыдное воспоминание. Вчерашний вечер. Танцы. Мои руки, скользящие по её талии и опускающиеся ниже… Возмущённый крик Кати. Резкий, болезненный удар её каблуком по моей ноге.

— Кать, прости, что вёл себя как пьяный дурак, — пробормотал я, чувствуя, как горит лицо.

Она резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнули уже знакомые молнии, но на сей раз смешанные с паникой.

— Не дай бог кому-нибудь расскажешь! — прошипела она, оглядываясь, не подслушивает ли кто. — Представляю, что скажет твоя Ланочка, когда узнает, как ты во время танца жмакал мою бедную попку.

Мои глаза округлились от ужаса и стыда. Катя же, увидев мою реакцию, фыркнула с видом победительницы и, нарочито виляя бедрами, пошла вперёд, в темноту тоннеля.

Я с тщетной надеждой посмотрел на Зигги, ища моральной поддержки, но он шаркал ногами, бессмысленно уставившись в пространство, и тихо бормотал что-то о каменной русалке. Он был явно не в том состоянии, чтобы понимать драматизм реальности. Мне оставалось только вздохнуть и поплестись за Волковой, чувствуя себя полным идиотом.

Путь по подземелью оказался на удивление спокойным. Монстры, попадавшиеся на пути — какие-то слизистые пузыри и стайки летучих тварей — были настолько слабы, что с ними легко справлялись даже самые зелёные первокурсники. Катя, как образцовая староста, направляла каждого, давая возможность проявить себя: «Иванов, огненный шар, контролируй ману!», «Петрова, щит левее!». Мы двигались как отлаженный механизм, пусть и с тремя скрипящими, пьяными винтиками в составе.

Вскоре мы добрались до центрального зала, где на постаменте лежало заветное знамя Академии Маркатис. Катя, не меняя выражения лица, подошла и подняла его.

— Победа! — радостно закричали ученики, и эхо подхватило их крики.

— По-буее! — попытался поддержать их Громир хриплым басом, но в итоге скрючился.

Зигги же, совершенно отключившись от реальности, прислонился к стене и начал с блаженным видом тереться щекой о влажный мох, бормоча: «Какая мягкая… как персик…»

— А теперь на выход! — скомандовала Катя, сверкая глазами. — Все молодцы! — Затем её взгляд скользнул по нашей троице, и она с красноречивым выражением лица закатила глаза, словно говоря: «И эти тоже».

И тут в моей разгулявшейся от усталости и остатков алкоголя голове пробежала строптивая, внезапная мысль. Мысль о том, что у меня давно не было… и что я бы с радостью нагнул бы тут Катьку и прямо на этом мшистом полу…

ОТСТАВИТЬ ТАКИЕ МЫСЛИ! — яростно отругал я сам себя, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Я не распутный мальчик! И у меня есть девушка! — Я попытался поймать взгляд Кати, но она уже вела группу к выходу, и мне пришлось брести за ней, борясь с собственным разбуженным воображением.

Мы вышли на свежий воздух, и солнечный свет ударил по глазам, заставив меня зажмуриться. Преподаватель уже ждал нас у входа. Он кивнул, выслушав краткий доклад Волковой.

— Хорошая работа, — отметил он, окидывая нас оценивающим взглядом. — Дисциплинированно и с минимальными затратами. Зачёт ставится всем.

Пока остальные ученики радостно переговаривались, я отошёл в сторону и достал свой коммуникатор. Экран по-прежнему был пуст. Ни одного сообщения от Ланы. Время позволяло — до вечера ещё было далеко. Я, затаив дыхание, набрал её номер.

Долгие гудки. Раз, два, три… Десять. Никто не взял трубку.

Я опустил руку с устройством, и в груди зашевелилась холодная, тревожная змейка.

Может, что-то случилось? — пронеслось у меня в голове. Ведь Лана редко меня игнорировала. Особенно после такого долгого отсутствия.

Это была загадка вселенского масштаба. Я не знал, как. Волкова, со всей её дотошностью, не знала, как. Мои товарищи, наблюдавшие за моим пьяным шествием по академии, не знали, как. Но факт оставался фактом: каким-то непостижимым чудом я смог сдать все экзамены первокурсника. Так что в список на отчисление я не попал. К счастью, никого из нашего курса не отчислили — все справились.

В пятницу по этому поводу планировалась массовая гулянка. Директриса, мадам Вейн, хотела сказать какие-то напутственные слова, мол, все мы молодцы. Но услышать их мне было не суждено.

Сигрид прислала сообщение: «Готовься к вечеру. Выезжаем из академии. К пятнице мы должны быть уже дома». А дальше нас ждал ад под названием «работа над моим гардеробом». На дне рождения своей невесты я обязан был выглядеть безупречно.

Мадам Вейн, к моему удивлению, без лишних вопросов разрешила мне взять отгулы на работе в Питомнике, несмотря на то, что бедный Мартин за время моего отсутствия чуть пару раз не лишился пальцев, пытаясь усмирить скучающих тварей в одиночку.

Лана… так и не отвечала на мои сообщения. Сигрид же была этому только рада, отчего у меня начали закрадываться тёмные, параноидальные мысли: а не приложила ли к этому руку имперская семья? Не изолировали ли её намеренно?

Наши с Волковой отношения… вновь наладились. Если можно так назвать её постоянные крики, упрёки и бесконечные консультации по учёбе. Хотя она далеко не один раз припомнила мне мои пьяные прикосновения к её, как она выражалась, «священному заду», но делала это уже без былого смертоубийственного гнева, скорее с налётом привычного раздражения.

Кейси и её свита попались на пути лишь однажды. Всё закончилось благополучно — сухим, взаимным кивком и испуганным взглядом Алены, мелькнувшей за спиной у своей госпожи.

Таню я не видел. Я пытался её найти, чтобы узнать о Лане, но она словно растворялась в воздухе. Казалось, я вечно приходил в ту самую минуту, когда она только что покинула помещение.

Аларик пару раз промыл мне уши, требуя, чтобы я не забывал о тренировках. «В октябре начинаются игры в лиге, брат. Хватит страдать хернёй, брат. Я в тебя верю, но это серьёзно, брат». Его отеческая опека, смешанная с угрозой, стала уже привычной.

Жанна… мне казалось, она пару раз пыталась поймать мой взгляд и заговорить, но я делал вид, что увлечённо обсуждаю что-то с Зигги. Я знал — это лишь вопрос времени, когда она меня настигнет.

Ну и куда же без сплетен. Слухи обо мне множились, обрастая новыми дикими подробностями. Я старался не слушать и погрузиться в учёбу. Но именно это и сводило меня с ума.

КАКОГО ЛЕШЕГО Я УМУДРИЛСЯ СДАТЬ ВСЕ ЭКЗАМЕНЫ⁈ — этот вопрос гвоздём сидел в моём мозгу. — И КАКОГО ЧЕРТА, МАДАМ ВЕЙН, ВЫ ПРЕПОДАВАТЕЛИ ПРОСТО ЗАКРЫЛИ НА ЭТО ГЛАЗА⁈ ВАМ ПЛЕВАТЬ, ЧТО Я ВЕСЬ ЭТОТ МЕСЯЦ, НЕ УЧИЛСЯ, А ВЕЛ ПРАЗДНЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ⁈

Ответа не было. Лишь тихая, почти зловещая снисходительность со стороны преподавателей и загадочная полуулыбка директрисы, которая, казалось, знала нечто, чего не знал я сам. И от этого осознания становилось ещё страшнее. Моя жизнь превратилась в странную, управляемую кем-то свыше игру, где правила писались без моего ведома.

Мы стояли у ворот академии, и на меня давило ощущение сюрреализма. Я сжимал ручку своего скромного чемодана, а перед нами, затмевая своим видом все остальные экипажи, стояла карета. Но не простая. Её запрягали не лошади, а два величественных грифона с орлиными головами и львиными туловищами. Их оперение переливалось на солнце золотом и бронзой, а когтистые лапы нетерпеливо перебирали по булыжникам.

— Это что такое? — не удержался я от вопроса, чувствуя себя полным профаном.

— Карета. Учёба вообще мозги съела? — хмыкнула Сигрид, поправляя перчатку. Но в её глазах читалось то же самое потрясение, просто она лучше умела его скрывать.

— Я понимаю, что это карета. Откуда у нас такие деньги? — прошептал я.

Сигрид повернулась ко мне, и на её лице расцвела торжествующая, почти злорадная улыбка.

— Жена твоя, — важно сказала она. — Привыкай.

От этих слов меня передёрнуло.

— А ты чего так радуешься⁈ — фыркнул я. — Продала жопу брата и думаешь, жизнь удалась⁈ Ни один кавалер к тебе теперь не подступится!

— Роберт! — Сигрид надула губы, но в её глазах плескалось веселье.

— За какого-нибудь старого пердуна выйдешь! Я тебе устрою!

— Мария не допустит! — парировала она, поднимая нос.

— Я её соблазню, и она будет делать только то, что я скажу! — провозгласил я с напускной бравадой.

В этот момент кучер, невозмутимый как скала, погрузил наши вещи, и мы заняли места в роскошном салоне. Карета с лёгким толчком тронулась, и грифоны, расправив крылья, плавно понесли нас вперёд.

— Ой-ой, мачо, блин, — ехидно протянула Сигрид, устраиваясь на мягких бархатных сиденьях. — Если бы не мои комплименты в твою сторону, то ты был бы просто кабелем для связей.

— Чего⁈ — возмутился я. — Это всё мой шарм!

— Шарм? — она подняла бровь. — Ну-ну. Я слышала, как ты ночами кричал что-то про страпон и что это твоя попа. Так что я расскажу Марии о твоих… экзотических фетишах.

— Ах, ты… маленькая предательница! — не выдержав, я накинулся на неё.

Я схватил её за бока и принялся безжалостно щекотать. Сигрид взвизгнула, а затем залилась звонким, беззаботным смехом, пытаясь вырваться. Она била меня по рукам, отбивалась, но смех не утихал.

И вот, в этом хаосе возни и смеха, внутри меня поднялось странное, тёплое и щемящее чувство. Мы никогда… никогда за всю мою жизнь в этом теле, да и по памяти прежнего Роберта, не были так счастливы и просты друг с другом. Не было ледяных взглядов, колких унижений, тягостного молчания. Были просто брат и сестра, дурачащиеся в карете. Это было так ново, так непривычно и так… правильно, что на мгновение у меня перехватило дыхание. Возможно, где-то там, впереди, нас ждали несвобода, политические игры и брак по расчёту. Но здесь и сейчас, под весёлые взвизги Сигрид, я на секунду позволил себе почувствовать, что всё может быть не так уж и плохо.

Кабинет студенческого совета. Поздний вечер.

Кейси фон Эклипс стояла у высокого арочного окна, сжимая в белых пальцах тяжёлый бархат портьеры. Её взгляд был устремлён в темнеющий парк академии, но видела она не деревья, а совсем другие картины. Она нервно покусывала нижнюю губу, что было единственной деталью, выдававшей её внутреннее смятение.

В глубине комнаты, за полированным столом, сидели несколько девушек из студенческого совета. Они перешёптывались, но разговор не клеился. Атмосфера была густой и напряжённой.

— Может, стоит… — осторожно начала одна из девушек, с рыжими волосами, собранными в пучок.

Она не успела договорить. Кейси медленно повернула голову, и её взгляд, холодный и отточенный, как кинжал, заставил девушку мгновенно замолчать и опустить глаза.

— Я сама разберусь, — голос Кейси прозвучал тихо, но с такой железной уверенностью, что стало ясно — обсуждения не будет. — Мы пока что уйдем в тень и понаблюдаем.

Она снова повернулась к окну, словно обращаясь к кому-то невидимому, к тени, только что покинувшей территорию академии.

— Тебе же сказали не встревать в наши дела, — прошептала она, и в её шёпоте слышалась ярость, смешанная с досадой. — Зачем ты так? Роберт… почему принцесса тебя позвала на день рождения? Что-то тут не так.

Она замолчала, её пальцы снова сжали бархат. В стекле окна отражалось её собственное, искажённое подозрением лицо.

— Неужели она уже решила тебя прибрать к рукам? — этот вопрос повис в тишине кабинета, обращённый к пустоте за стеклом.

Из дальнего конца стола, где сидела скромная, худощавая девушка в очках, донёсся тихий, но чёткий голос:

— Я могу попытаться узнать, когда он вернётся. Через Волкову.

Кейси не повернулась. Она лишь медленно кивнула, её отражение в стекле сделало то же самое.

— Хорошо. Узнай. Но будь осторожна. Катя не дура, а Роберт… — она запнулась, и её губы снова сомкнулись в тонкую, недовольную линию. Она не стала договаривать. Но все в комнате поняли: Роберт фон Дарквуд из бездарного барона превратился в переменную, которую теперь приходилось учитывать в самых сложных уравнениях имперской политики. И это Кейси категорически не нравилось.

Я сидел в глубоком бархатном кресле в углу роскошного ателье, сжимая в руках фарфоровую чашку с чаем, который давно остыл. Воздух был густым от запаха дорогой ткани и парфюма продавщиц. Атмосфера напоминала не покупки, а военную операцию.

И центром этого шторма была моя сестра. Сигрид, с горящими глазами и сверкающим как клинок взглядом, парила между стеллажами и манекенами, а вокруг неё метались три запыхавшиеся сотрудницы.

— Нет, этот синий делает его бледным, мой брат будет походить на покойника! Уберите! — её голос, звенящий и властный, разрезал воздух. Одну из портних, несшую очередной костюм, будто отшвырнуло невидимой силой.

— Мадемуазель Иветт, — Сигрид щёлкнула пальцами, указывая на другой наряд. — Тот, в глубоком цвете ночного неба. Да, с серебряной вышивкой. И немедленно подберите к нему запонки, но не эти кричащие, а что-то с лунным камнем. Чтоб благородно, а не по-новоимперски!

Пока бедная Иветт бросалась исполнять приказ, Сигрид крутанулась на каблуках и устремилась к витрине с женскими нарядами.

— А это платье… аметистовое… снимите с манекена. Мой размер. И попрошу не смотреть на меня так, будто я собираюсь его не оплатить. — Она бросила взгляд на мое напряжение, и в её глазах читалось: «Скажи спасибо своей будущей жене за её бездонный кошелёк».

Я отхлебнул холодного чая, глядя на это безумие. Мои мысли были мрачнее самой тёмной ткани в этом магазине.

Поскорее бы этот день закончился.

Они носятся с этими тряпками, как будто от кроя моего фрака зависит судьба империи. А по сути, так и есть. Я всего лишь марионетка, которую наряжают для представления под названием «Смотрите, какая у принцессы красивая собственность».

Сигрид прямо расцвела в этой атмосфере тотального контроля. Интересно, если я «случайно» пролью на этот «цвет ночного неба» этот остывший чай, они пристрелят меня на месте или сначала попытаются отстирать?

Я вздохнул и откинулся на спинку кресла, наблюдая, как сестра, примерив аметистовое платье, командует уже над бедным парикмахером, которого, кажется, вызвали прямо сюда.

— И волосы… нет, не так! Он должен выглядеть не как старательно причёсанный, а как будто он только что отвлёкся от чтения древних фолиантов, но при этом безупречен! Создайте иллюзию гениальной небрежности!

Я закрыл глаза. Оставалось только молиться, чтобы иллюзия гениальной небрежности не подвела меня в тот момент, когда я буду целовать руку своей «невесте» под взглядами всей имперской знати. А ещё лучше — чтобы этот день рождения как-нибудь сам собой отменился.

После шести часов ада, именуемого «подбором гардероба», я наконец был свободен. Мы вышли из «Ателье де Перле», и я почувствовал себя узником, выпущенным на поруки. Войдя в карету, я тяжело рухнул на сиденье, чувствуя, как всё тело ноет от статичного сидения и бесконечных примерок.

— Что у тебя с лицом? — спросила Сигрид, устраиваясь напротив и с довольным видом разглядывая свёртки с покупками. — Ты разве не счастлив? Всё прошло прекрасно!

— Всю ночь в карете, — пробормотал я, глядя в потолок. — А затем весь день по магазинам. Одежда, украшения… Это не покупки, Сигрид, это пытка с пристрастием.

— Я всё делала! — вспыхнула она. — А ты просто сидел, как тюлень! А когда нужно было мерить, то только ворчал. Ты дед старый, что ли?

— Ты бы не дала мне даже шанса что-то выбрать по-моему вкусу, — парировал я, зная, что это чистая правда.

— Конечно! — воскликнула Сигрид, как будто я предложил надеть на бал мешок из-под картошки. — Это была бы катастрофа! Как мне потом пришлось бы смотреть в глаза принцессе?

— Не оставляешь шансов, — вздохнул я. — Я уж надеялся, что она меня бросит, как увидит тот синий костюм.

— Роберт, да что тебя не устраивает? — в её голосе послышались искренние нотки недоумения. — Отец прав. Ты избалованный мальчишка!

— Избалованный⁈ — я невольно рассмеялся, но смех вышел горьким. — А чем меня хоть раз в жизни баловали? Равнодушием и холодными взглядами?

— Ну… — Сигрид опустила глаза, и её пыл немного поугас. Наступила короткая пауза. — Тебе так не нравится Мария?

— Нравится, — честно признался я.

— Тогда почему ты так себя ведёшь⁈ — снова всплеснула она руками.

— Сигрид, мне действительно нужно объяснять такие простые вещи⁈ — в моём голосе прозвучало отчаяние.

— Да! — она смотрела на меня с полной искренностью, широко раскрыв глаза.

Я глубоко вздохнул и отвернулся к окну, наблюдая, как мимо проплывают улочки города. Сумерки окрашивали небо в лиловые тона.

— Она богатая. С ней я получу власть. Она красивая. Она, вроде бы, даже добрая и умная. Думаю, будет заботливой. Это всё хорошо. Об этом мечтает, наверное, любой мужчина.

— Так в чём же проблема? — не понимала Сигрид. — Одни плюсы!

— У меня есть девушка, — тихо, но твёрдо сказал я. — А во-вторых… твоей подруге нужна моя сила, а не я. И мне не нравится мысль о том, что я буду вещью в её руках. Понятно теперь?

Сигрид не ответила. Она молча смотрела на меня, и в её глазах, всегда таких уверенных и насмешливых, мелькнуло что-то новое — лёгкое сочувствие и, возможно, крупица понимания.

— А вот в этом месте, — вдруг сказала она, указывая на окно, когда мы проезжали мимо большой площади, — часто бывают марши. Очень красивое зрелище, когда зажигают фонари.

Она попыталась сменить тему. И я позволил ей это сделать. Мы больше не возвращались к этому разговору до самого самого прибытия в родовое поместье, но тишина в карете теперь была другого рода — неловкой, но более честной.

Наступил тот самый день. День рождения Марии. Наша карета, запряжённая всё теми же величественными грифонами, уже стояла у подъезда, сверкая на солнце позолотой и лаком. Родители вышли проводить нас. Мать, вся в слезах, судорожно поправила мой воротник и что-то прошептала о гордости. Затем подошёл отец. К моему удивлению, он не ограничился кивком. Он обнял меня. Жёстко, по-мужски, похлопал по спине. Но когда его губы приблизились к моему уху, ледяной шёпот пронзил наметившуюся было теплоту:

— Веди себя достойно. Покажи ей свою смиренность и преданность.

Я не ответил. Просто отстранился, чувствуя, как камень лёг в желудке. Его ласка была не просто так. Это был последний инструктаж перед боем.

Мы сели в карету, и она плавно тронулась, направляясь к сияющему вдали императорскому дворцу. Сигрид, сидящая напротив, снова превратилась в генерала перед решающим сражением.

— Ты запомнил? — спросила она, сверля меня взглядом. — Делай всё точно так, как я тебе говорила.

— Да, да, — вздохнул я, глядя в окно на проплывающие мимо элитные кварталы. — Пока вы все веселитесь, я должен буду провести время с принцессой наедине, а затем с ней за ручку торжественно выйти ко всем гостям. А после её речи мы откроем танцы. Коронный номер.

— Именно! — Сигрид удовлетворённо кивнула. — На сегодня забудь обо всём и просто плыви по течению. Расслабься, получай удовольствие. Это же праздник!

— Тц. Ладно, — я сгорбился в кресле. — Ради империи.

Сигрид громко, с театральным раздражением, закатила глаза.

— О, да, какой же ты герой-мученик! — сказала она, но в её голосе не было прежней колкости, скорее усталое понимание. — Просто постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на эшафот. Хотя бы притворись, что тебе хоть немного интересно.

Я не ответил, просто продолжил смотреть в окно. Улицы сменялись всё более широкими проспектами, и вот уже засверкали на солнце золотые шпили дворца. Ловушка захлопывалась. И мне оставалось только войти в неё с самой почтительной улыбкой, какую только мог изобразить.

Наша карета плавно подкатила к главному входу императорского дворца, заняв место в длинной веренице других роскошных экипажей. Воздух звенел от приглушённого гуля голосов, музыки и цокота копыт по брусчатке. Я вышел первым и, повинуясь вбитому в голову этикету, галантно подал руку Сигрид, помогая ей спуститься.

И в этот момент из соседней кареты, украшенной гербами, отличными от имперских, появилась она. Девушка с волосами цвета чистого золота, которые, казалось, светились собственным светом. Её глаза были яркими, как сапфиры, а платье… оно было сшито из ткани, которая напоминала сотканные вместе лучи солнца — ослепительно белые и переливающиеся при малейшем движении.

— Роберт, — резко прошептала Сигрид, больно впиваясь пальцами в мой локоть. — Не прилично так засматриваться!

— Это кто? — не отводя взгляда, спросил я.

— Принцесса Эгнилоса, — сквозь зубы прошипела сестра. — И тебе с ней лучше не связываться…

Тем временем золотоволосая принцесса обратилась к подошедшему к ней имперскому рыцарю. Её речь была мелодичной, но с явным, чуждым акцентом, искажающим слова:

— Май слука ни как не приехать. Моглить жи ви мени сопроводить? (Моя свита никак не подъезжает. Могли бы вы меня сопроводить?)

В этот момент к нам подошёл другой рыцарь в сияющих доспехах с гербом Империи. Сигрид, не теряя ни секунды, тихо, но властно сказала ему:

— Это барон Роберт фон Дарквуд, сопровождающий принцессу Марию. Сопроводите его к ней.

Рыцарь вытянулся в струнку.

— Слушаюсь, — кивнул он и, обратившись ко мне, вежливо, но твёрдо указал рукой в сторону главного входа. — Пожалуйста, проследуйте за мной, Ваша светлость.

Я бросил последний взгляд на принцессу Эгнилоса, но она, увлечённая разговором со своим рыцарем, не заметила нас. Мы с Сигрид и нашим сопровождающим двинулись ко входу.

Дворец поражал воображение. Огромные мраморные колонны уходили ввысь, поддерживая расписные своды. Стены были украшены золотой лепниной и гобеленами, изображавшими великие битвы и мифологические сцены. С потолков свисали хрустальные люстры, каждая из которых состояла из тысяч сверкающих подвесок, отражающих свет бесчисленных свечей. Воздух был наполнен тонким ароматом цветов и дорогих духов.

Мы пропустили вперёд принцессу Эгнилоса. Шагая по роскошному ковру, она с детским восхищением озиралась вокруг и говорила своему сопровождающему с тем же очаровательным акцентом:

— Каки много золитца в убранстве. (Как много золота в убранстве.)

Сигрид тихо фыркнула, но я молчал, чувствуя, как лёгкая улыбка трогает мои губы. Всё это великолепие, вся эта суета — казались таким контрастом на фоне простой, почти наивной красоты иностранной принцессы. Но у меня не было времени на размышления. Рыцарь вёл меня вглубь дворца, навстречу моей судьбе — и принцессе Марии.

Сигрид, бросив на меня последний напутственный взгляд, растворилась в потоке гостей, направляющихся в банкетный зал. Я же со своим безмолвным рыцарем-эскортом направился в противоположную сторону — в более уединённые, приватные покои дворца.

По пути я пытался собраться с мыслями. «Веди себя подобающе. Скромно, почтительно. Отбрось всё на этот день. У неё день рождения. Сыграй по её правилам. Хоть ненадолго». Я глубоко вздохнул, чувствуя, как парадный мундир внезапно стал тесным.

Мы подошли к высокой двустворчатой двери из тёмного дерева с инкрустацией. Рыцарь, не меняя выражения лица, трижды чётко постучал.

— Ваше Императорское Высочество, принцесса Мария, — его голос прозвучал громко и почтительно. — К Вам прибыл барон Роберт фон Дарквуд.

Из-за двери донёсся лёгкий, узнаваемый голос:

— Да. Пусть войдёт.

Рыцарь отворил дверь, пропуская меня вперёд, и остался стоять на посту снаружи.

Комната принцессы была такой же ослепительной, как и она сама. Потолок был расписан фресками, стены обиты шелком цвета слоновой кости, а у огромного окна в резной раме стоял её туалетный столик. Пять служанок суетливо кружились вокруг Марии, поправляя складки её платья, вплетая в волосы последние нити жемчуга, поднося ей шкатулку с украшениями.

Я сделал несколько шагов вглубь и склонил голову.

— Моя принцесса.

Мария, увидев меня в отражении зеркала, хлопнула в ладоши. Звонкий хлопок заставил служанок замереть.

— Оставьте нас.

Девушки, грациозно присев в реверансе в мою сторону и в сторону принцессы, быстрыми, бесшумными шагами покинули покои.

Когда дверь закрылась, Мария медленно поднялась и повернулась ко мне. Она сделала небольшой, изящный оборот, и её платье — алый бархат, расшитый чёрным кружевом и тёмными кристаллами, — заиграло в лучах заходящего солнца, словно поглощая и переливая свет одновременно.

— Как я выгляжу? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая нотка неуверенности, тщательно скрываемая под маской привычной высокомерности.

Я позволил себе маленькую улыбку.

— Как ночная страсть. (Ночная Страсть — дева, чья красота сражает наповал, словно удар клинка в самое сердце. Облаченная в шелка цвета крови или воронова крыла, она несет себя с высокомерием королевы, чей взгляд пронзает до глубины души. Для аристократов она — греза на грани дозволенного, воплощение порочной элегантности. Эта чарующая и опасная нимфа — словно альтушка, сотканная из магии и аристократической надменности, — манит и одновременно пугает своей неприступностью.)

— Спасибо, — её губы дрогнули в улыбке. — Мог бы ответить и скромнее. Я не люблю лесть.

— Я тоже, — парировал я.

Затем я полез во внутренний карман мундира и достал оттуда небольшой, изящный футляр из тёмного дерева. Я не стал его открывать, а просто протянул Марии.

— С днём рождения. Будь здоровой, хорошо кушай и радуй окружающих.

— Со всем никаких стараний в словах, — с наигранной обидой сказала Мария, слегка надув щёчки. — Поздравил, как будто отчитываешься о погоде.

— Зато без лести, — пожал я плечами.

Мария прищурила свои изумрудные глаза, изучая меня.

— Так для тебя это всё — формальность? — спросила она, и её голос потерял игривые нотки. — Не хочешь дать нам даже шанса?

— В Ваш день рождения я не хочу быть грубым или холодным, — ответил я как можно мягче. — Давайте оставим наш разговор о помолвке на другой день.

— Я поняла, — сухо сказала Мария. Её пальцы сжали футляр, и она, не глядя, демонстративно бросила его на ближайший диван. — Сигрид старалась. Выбирала подарок. Я угадала?

— Она помогала, — подтвердил я.

— Мог бы и сам выбрать, — бросила она через плечо, уже подходя к зеркалу.

Она отвернулась и принялась поправлять и без того безупречную причёску, внимательно и холодно рассматривая своё отражение. Её милое личико снова стало маской, за которой скрывались непрочитанные мысли и, возможно, уязвлённое самолюбие. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым.

Я сделал шаг в её сторону, но затем мой взгляд зацепился за небольшую картину в позолоченной раме, висевшую на стене. Я подошёл ближе.

— Розовый енот? — удивлённо спросил я, разглядывая изображение милого зверька, с аппетитом уплетавшего какой-то незнакомый плод.

Что у неё делает моя сущность на стене? — пронеслось у меня в голове с приступом паники.

— Да, — отозвалась Мария, не поворачиваясь от зеркала. — Мне понравилась эта аллегория.

— На что? — не понял я.

— На милый вид, но несущий смерть, — её голос прозвучал холодно и отстранённо.

— Что, простите?

— На смерть, — Мария наконец повернулась ко мне. Её лицо было серьёзным. — У моей семьи хранится древний фолиант, книга о былых существах, что когда-то населяли наш мир до прихода Эвелин и Эрика. Многие учёные считают это сказками, но… розовый енот, или, как его назвал философ Парктон, «Жнец Смерти», был одним из самых кровожадных и жестоких хищников. Его истинный лик скрывался за милой внешностью енота, хотя на самом деле он выглядел… иначе. Я бы показала тебе гравюры, но для этого надо прийти ночью. При свете полной луны чернила, которыми он нарисован, проявляют его подлинную сущность.

От этих слов у меня по спине пробежал ледяной холод. Воспоминания о межпространственных прыжках, о силе, что сжигала сталь в розовую пыль, о беззаботном, но таком могущественном существе на моём плече — всё это столкнулось с этим жутким описанием.

— Тогда… после Вашего дня рождения… — начал я, чувствуя, как учащается пульс.

— А ты что, мой муж? — она подняла бровь с насмешливым вызовом. — Чтобы ко мне в комнату поздно ночью приходить?

— Буду же, — почти не думая, выпалил я.

Мне нужно узнать. Срочно. Если это правда… если енот — не просто проводник, а нечто большее… тогда, возможно, я пойму, что не так с моей силой. И кто я на самом деле.

— Ха? — Мария искренне удивилась и подошла ко мне ближе, изучая моё лицо. — Тебя так заинтересовал розовый енот? Интересно. Видимо, я нашла твоё слабое место. — В её глазах вспыхнул азарт охотницы. — Но мне так обидно, что мой суженый не проявляет ко мне никакого интереса. Иначе, я бы, возможно, рассказала тебе о нём всё, что знаю.

— Ты играешься со мной? — тихо спросил я.

— Самую малость, — она улыбнулась, но улыбка тут же сошла с её губ. — Мне обидно, Роберт. Обидно, что тебя интересует мифическое существо больше, чем я. Но… — она сделала паузу, — если это первая точка нашего общего интереса, то я готова её поддержать. У пар же должны быть общие темы. Я даже рада, что мы нашли первую.

— Мне просто любопытно, — попытался я смягчить ситуацию, понимая, что выдал ей мощный козырь.

— Разумеется, — её тон снова стал светским и недосягаемым. — Но сейчас нам пора. Гости ждут.

Она протянула мне руку. Я, после секундного колебания, взял её.

— Роберт! — она вдруг строго сказала, глядя на моё мрачное лицо. — Улыбнись! Такое чувство, что я мымра какая-то, а не именинница! РОБЕРТ! Почему ты молчишь⁈

— Я не молчал. Я слушал Вас, — ответил я, пытаясь сосредоточиться на моменте.

— РОБЕРТ! — она снова назвала меня по имени, и в этот раз в её голосе прозвучал не приказ, а скорее отчаянная попытка достучаться.

И вот тогда я не выдержал. Её настойчивость, весь абсурд ситуации — помолвка с принцессой, тайны древних существ, необходимость улыбаться, когда внутри всё сжимается в комок, — всё это вылилось в короткий, но искренний смех. Я рассмеялся.

И, к моему удивлению, Мария в ответ тоже улыбнулась — на этот раз по-настоящему, и её глаза смягчились. Возможно, в этом сумасшедшем мире, полном тайн и долга, ирония и смех были тем единственным мостом, что мог нас хоть как-то соединить.

Мы вышли из покоев Марии, и её пальцы легли на мою руку с такой естественностью, будто так и должно было быть. Рыцарь, стоявший у двери, немедленно выпрямился и, сохраняя почтительную дистанцию, последовал за нами по мраморному коридору. Шёпот наших шагов по роскошным коврам казался оглушительно громким в звенящей тишине предвкушения.

Вскоре мы достигли массивных двустворчатых дверей, ведущих в главный зал. Два стражника в парадных доспехах, увидев нас, синхронно распахнули створки, и нас встретил оглушительный гул сотен голосов, смешавшийся с торжественной музыкой.

Мы оказались на высоком мраморном балконе, с которого широкая лестница, украшенная позолотой и бархатными поручнями, спускалась вниз, в сияющую бездну бала.

Зал был поистине имперским. Хрустальные люстры, размером с карету, заливали светом пространство, где море шёлка, бархата и драгоценных камней колыхалось в такт музыке. Здесь были не только аристократы Аласты в своих гербовых цветах. Я видел суровых, прямым взглядом дворян из Эгнилоса в строгих, но богатых камзолах; экзотические наряды послов из Объединённых Государств Дертена; и, конечно, ту самую золотоволосую принцессу, которая теперь, сияя, наблюдала за всем с бокалом в руке. Это был срез всей политической элиты континента.

Мария отпустила мою руку и сделала лёгкий шаг вперёд, к балюстраде. Её движение было настолько уверенным и властным, что гул в зале начал стихать, пока не воцарилась почти полная тишина.

— Дорогие гости, — её голос, чистый и звонкий, без труда наполнил собой огромное пространство, — я бесконечно рада приветствовать вас сегодня в стенах моего дома. Благодарю вас за то, что вы отложили свои важные дела и разделили со мной этот прекрасный день.

Пока она говорила вежливые и тёплые слова приветствия, снизу доносился сдержанный шёпот, и я ловил на себе десятки любопытных, оценивающих и порой откровенно завистливых взглядов.

«Это он? Дарквуд? Тот самый, что вернулся?»

«Говорят, сама смерть боится его…»

«И принцесса выбрала именно его? Интересно…»

— … И в этот день, — голос Марии снова привлёк всеобщее внимание, став твёрже и весомее, — я хочу пожелать не только себе счастья, но и нашей великой Империи — мира и процветания, а нашим дорогим гостям из-за рубежа — укрепления дружеских уз, что связывают наши народы!

Она закончила, и на секунду воцарилась тишина, взрываясь затем громом аплодисментов. В этот момент к нам подошёл слуга с подносом, на котором стояли два хрустальных бокала с искрящимся вином. Мы взяли по бокалу.

— За Империю! За принцессу Марию! — раздался чей-то громкий возглас из зала.

— ЗА ПРИНЦЕССУ! — подхватил хор сотен голосов.

Мария с лёгкой, торжествующей улыбкой подняла свой бокал. Я последовал её примеру. Наши взгляды встретились на мгновение над хрустальными краями. Она сделала маленький глоток. И я тоже. Холодное, игристое вино обожгло губы, но не смогло прогнать смешанное чувство тревоги, ответственности и странного, нарождающегося любопытства к девушке, стоящей рядом со мной.

— Сегодня ты на моей стороне? — тихо спросила Мария, её улыбка, обращённая к залу, не дрогнула, но в глазах читался вопрос.

— Да, — так же тихо ответил я. — Я же сказал…

— Я сейчас спущусь вниз и буду улыбаться этим лживым зверькам, — её губы растянулись в ещё более ослепительную улыбку, и она помахала рукой какой-то графине в толпе. — Каждый из них подойдёт и будет изливать потоки лести. Будь рядом. Кроме того, у нас с тобой ещё танец. И будь готов — к тебе тоже будут подходить. Разные… особы. Так что, прошу тебя, постарайся держать марку. Хорошо?

— Умею я держать марку, — буркнул я, чувствуя, как нарастает раздражение.

— О, как! — она бросила на меня насмешливый взгляд. — Что ж, я с удовольствием посмотрю.

Я подал ей руку. Она положила на неё свои пальцы с лёгкостью, и мы начали спускаться по парадной лестнице. Как только мы ступили на паркет, нас тут же окружило плотное кольцо гостей. К Марии немедленно устремился поток поздравляющих — герцоги, графы, послы. Она принимала их почести с королевским достоинством.

Я попытался было отступить в тень, но Мария оказалась права. На меня тут же набросилась свора незнакомых аристократов.

— Барон Дарквуд! Правда ли, что Вы сражались с армией Эклипсов в одиночку?

— Говорят, Вы путешествовали между мирами! Невероятно!

— А правда, что у Вас… особая магия? Интересно, как она проявляется…

— Ваше мнение о новом налоговом указе, барон?

Я что-то бурчал в ответ, отделывался общими фразами, самые навязчивые вопросы просто игнорировал. Вырваться из этого хаотичного водоворота лиц, имён и титулов было невыносимо тяжело. Я почувствовал себя загнанным зверем.

Отчаянно пробежавшись глазами по залу, я наконец увидел Сигрид. Она стояла поодаль и о чём-то оживлённо беседовала с каким-то молодым человеком. Спасение! — мелькнуло у меня в голове. Я уже собрался сделать шаг в её сторону, как чья-то рука с железной хваткой схватила меня за запястье.

Я не успел ничего сообразить, как меня уже вели, почти тащили, через толпу к одной из боковых дверей. Гости расступались с удивлёнными лицами. Дверь распахнулась и тут же захлопнулась за моей спиной, отрезая оглушительный гул бала. Я оказался в тихом, прохладном коридоре.

Я резко обернулся, чтобы посмотреть, кто осмелился так со мной обращаться, и обомлел.

Передо мной стояла Лана.

Её алые глаза, обычно пылающие страстью, сейчас были полны ледяного огня. Белоснежные волосы, уложенные в изощрённую причёску с жемчужными нитями, казались ещё белее на фоне её алого, дерзко открытого платья. Она дышала тяжело, а её пальцы всё ещё сжимали моё запястье, словно клещи.

— Лана… — выдохнул я, и это было всё, что я смог из себя выдавить.

— Роберт, — сказала Лана, и в её голосе была странная смесь боли и нежности.

Я не сдержался. Я рванулся к ней, обнял её и прижал изо всех сил, чувствуя, как дрожит её тело в моих объятиях.

— Ты где была⁈ — прошептал я, уткнувшись лицом в её белоснежные волосы. — Почему не отвечала на мои сообщения⁈ Я с ума сходил!

— Болела… и переживала, — её голос прозвучал приглушённо. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу. — Она отстранилась, и её алые глаза снова стали пронзительными. — Ты нашёл другую?

— Нет! — ответил я сразу и твёрдо. — Это всё родители. Давление. Влияние императорской семьи. Я не хочу этого!

— Я так и думала, — сказала Лана, и её взгляд смягчился, но лишь на мгновение. — Тебя хотят выдать за Марию. Права?

— Да, — признался я, чувствуя, как камень снова ложится на душу.

— Кабель, — вдруг поджала губы Лана, и в её глазах блеснула знакомая, опасная искорка.

— Чего? — не понял я.

— Ничего! — она топнула ножкой, и это движение было таким внезапно детским на фоне всей ситуации. — Ладно. Я всё понимаю. Политика, долг, вся эта… ерунда.

— Что ты понимаешь? — с горечью спросил я. — Они настаивают, чтобы мы расстались, и чтобы я женился на ней. Я пока не знаю, как лучше поступить. Были мысли притвориться идиотом на балу или ещё что-нибудь вытворить, лишь бы сорвать их планы…

— У меня есть план, — вдруг заявила Лана, и её голос стал тихим, но чётким.

— Какой? — с надеждой спросил я.

— Я тебя убью, — абсолютно спокойно, без тени колебаний, произнесла она.

Я не успел ничего понять. Сначала из носа брызнула тёплая, солёная струйка крови. Я автоматически поднёс руку к лицу, глядя на алые капли с немым недоумением. Затем изо рта хлынул целый поток, и я почувствовал, как внутри всё рвётся и лопается. Слабость, острая и всепоглощающая, подкосила мои ноги. В следующие мгновения из моего тела, казалось, из каждой поры, начала хлестать кровь, заливая пол и мою парадную форму.

— Ла… — я попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, кровавый кашель. — … как…

Моё сознание поплыло, краски мира стали тускнеть. Последнее, что я увидел, — это холодный, безразличный взгляд Ланы. Ни капли сожаления, ни боли. Лишь ледяное удовлетворение.

— Извини, Роберт, — её голос донёсся до меня будто из-под толстого слоя воды. — Но никто не смеет трогать без моего разрешения моего парня.

Она развернулась и, не оглядываясь, медленно пошла прочь по коридору, её алое платье сливалось с лужами крови на мраморе. А я рухнул на пол, в кромешную, наступающую тьму.

Тьма обвила меня, тяжелая, бархатистая и безвоздушная. Это был не просто мрак, а живая, дышащая субстанция, впитывающая свет, звук и саму мысль. В ней не было страха, лишь бесконечная, холодная пустота. И сквозь эту пустоту, словно сквозь толщу льда, пробился чей-то голос, облеченный в шепот, что был слаще яда и нежнее похоронного звона:

«И смертью мы не станем разлучными. Твоя любовь всегда меня найдет. Как и я найду тебя везде…»

Эти слова вросли в душу ледяными корнями, став проклятием и обетом одновременно. Они были последним, что я помнил, прежде чем инстинкт выживания, дикий и неотменимый, сжал мои легкие в тиски.

С громким, сдавленным всхлипом, как человек, вынырнувший из ледяной бездны, я сделал глубокий, жадный порыв, наполняя легкие воздухом. Он обжег горло, показался неестественно громким и… пах мелом, старой бумагой и легким озоном после магии.

Сознание вернулось резко и бесцеремонно. Я сидел за деревянной партой. Передо мной лежал раскрытый конспект, а у доски магистр Торрен своим монотонным голосом бубнил о стабилизации многослойных барьерных заклинаний.

— … Таким образом, коэффициент сопротивления напрямую зависит от чистоты манного канала, а не от его пропускной способности, как ошибочно полагают дилетанты…

Мой взгляд зацепился за собственную руку, сжатую в кулак на странице. Всё было как всегда. Точнее, почти как всегда. Сквозь привычную оболочку бытия проступал ледяной отголосок той, иной реальности.

И тут чьи-то острые пальцы с невероятной силой впились мне в бок, заставляя вздрогнуть от внезапной и очень реальной боли.

— Тише! — прошипела прямо у моего уха Катя Волкова. Её голубые глаза метали молнии. — И хватит уже спать, Дарквуд! Вы сейчас на себя произвели впечатление то ли умирающего тюленя, то ли рождающегося призрака. Мешаете слушать!

Я медленно повернул к ней голову, всё ещё чувствуя на губах привкус пустоты, а в ушах — эхо того шепота.

А затем воспоминания нахлынули в мои извилины.

Сигрид. Карета. Дворец, ослепляющий золотом. Мария в ало-чёрном платье, её рука на моей. Её речь, обращённая к морю лиц. Аплодисменты. И… потом. Холодный коридор. Лана. Её алые глаза, полные… чего? Не ненависти. Не боли. Решимости. Ледяной, безжалостной решимости.

«У меня есть план. Я тебя убью».

Давящая боль. Разрывающая всё внутри. Тёплый солёный вкус крови во рту. Холод, ползущий от кончиков пальцев к сердцу. Тьма.

Лана… она убила меня? Что?

Какого чёрта вообще происходит⁈

Сердце бешено заколотилось в груди, отказываясь верить. Это был бред. Кошмар. Галлюцинация после слишком крепкого вина. Я умер? Или… это шутка какая-то⁈ Но воспоминание о боли было слишком реальным, слишком физическим, чтобы его отрицать.

И в этот момент, сквозь гул крови в ушах и голос профессора, я услышал другой звук. Тихий, но отчётливый. Не металлический щелчок, а нечто иное — сухой, крошащийся ТРЕСК.

Мой взгляд автоматически упал на левую руку, всё ещё сжатую в кулак на учебнике. Там, на пальце, была та самая печатка — чёрная, холодная, подарок-проклятие от Кейси, которую я не мог снять, которую не мог повредить даже в самых жестоких стычках.

И сейчас она… разрушалась.

Тонкая паутинка трещин пробежала по её гладкой поверхности. Она не просто раскололась пополам. Она рассыпалась. Медленно, почти невесомо, словно пепел, чёрный металл превратился в мелкую пыль, осыпавшуюся с моего пальца на страницы конспекта. На парте осталась лишь маленькая кучка тёмного порошка.

В голове наступила оглушительная тишина, в которой зазвучал один-единственный, обезумевший вопрос:

Чего⁈ Даже моя сила не могла её разрушить! Она выдерживала всё! Так ПОЧЕМУ⁈

Я уставился на безобразное пятно на учебнике, на свой чистый палец, и все обрывки — смерть, воскрешение, пропущенные дни и этот рассыпавшийся артефакт — сомкнулись в единую, чудовищную картину.

Неужели… это всё как-то связано?

Печатка была символом долга, обязательства, цепи. И теперь эта цепь была не просто разорвана. Она была обращена в прах.

Что бы ни случилось со мной, это не просто вернуло меня к жизни. Это стёрло одно из самых прочных обещаний, данных мной в этом мире. Я был не просто жив. Я был свободен от одной из самых могущественных уз.

И от этого осознания по спине пробежал ледяной холод, куда более страшный, чем память о смерти. Я реально умер, но почему Волкова так спокойна? Почему… Почему я на уроке?

— Кать, — я повернулся к Волковой, голос срывался на хриплый шепот. — Что произошло на дне рождения у принцессы? Ты в курсе? Со мной ничего не происходило?

Катя оторвалась от конспекта и недовольно на меня посмотрела. Но в её взгляде было не просто раздражение. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость.

— Дарквуд, — произнесла она с странной интонацией, — ты проиграл.

— Что? — не понял я.

И тогда её голубые глаза вспыхнули. Не отражением света, а изнутри. Ядовито-розовым, пульсирующим светом, знакомым до боли.

— Барон Дарквуд, — раздался голос профессора. Я медленно повернул голову. Магистр Торрен смотрел на меня с невозмутимым лицом. — Вы даже умирать спокойно не можете? Я тут лекцию веду.

И мир поплыл. Очертания профессора начали искажаться, растягиваться, как отражение в воде. Стены, парты, лица студентов — всё залилось розовым сиянием, густым и нереальным.

Что происходит?

— ЕНОТ! КАКОГО ХРЕНА⁈ — закричал я, вскакивая с места.

Воздух над моей партой задрожал, и на учебнике по магической защите материализовался розовый енот. Он сидел, поправляя невидимую бабочку, и с ленивым любопытством оглядывал аудиторию. Все ученики и профессор застыли, уставившись на меня пустыми, безразличными глазами.

— Что такое? — возмущенно спросил енот, поворачивая ко мне мордочку.

— Что происходит⁈ — повторил я, чувствуя, как по телу ползут мурашки.

Енот удивлённо посмотрел на меня, потом на застывшее окружение.

— Это бред твоего сознания, — совершенно спокойно ответил он.

— Какой ещё бред⁈

— Ты умираешь. Так что работа твоего мозга замедлилась и создала такую иллюзию, в которой ты будешь жить вечно. Своего рода рай и ад для тебя. В данном случае, похоже, ад. Лекция по магической защите — это действительно жестоко.

Я отшатнулся от парты.

— Вытащи меня отсюда!

— Успокойся. Ты же умрёшь, — философски заметил енот.

— Заебись, успокойся! Сам успокаивайся! — яростно прошипел я.

Енот недовольно фыркнул, и от этого фырканья воздух затрепетал розовыми волнами.

— Это всего лишь спектакль. Твоя смерть временная. Лана просто хочет тебя спрятать и запереть у себя в замке. Дать тебе новое имя. И тогда ты будешь только её. Довольно романтично, не находишь?

— Да хрен вам! И тебе! И моей запертой жизни! И всем вашим приколам! — я закричал, и стены аудитории задрожали. — Твоя способность уже не знает границ!

Енот агрессивно наклонил голову, и его глаза сузились до розовых щелочек.

— Весь этот бред происходит из-за тебя! Ты контролировать силу не можешь! А обвиняешь меня⁈

— Именно! Возвращай меня к жизни! Твоя способность создаёт такую бредятину!

Енот начал яростно чесать лапкой свою шею, и с каждым движением реальность вокруг нас мигала, словно плохая голограмма.

— Бредятину⁈ Так значит, тебе не нравится моя сила⁈ Не нравится, что девушки хотят тебя⁈ Не нравится, что ради тебя начинаются войны и ради тебя всё происходит⁈

— ДА! — мой крик эхом раскатился по искажённой аудитории. — Моя жизнь — трэш! Самый настоящий трэш!

Вокруг воцарилась тишина. Розовый свет погас, оставив лишь тусклое, серое свечение. Енот перестал чесаться и смотрел на меня с неожиданной… обидой?

И тут до меня дошло. Всё. Академия. Смерть. Этот розовый бред. Всё это было…

Я посмотрел на енота, на застывшего профессора, на Катю с её розовыми глазами.

Всё это было моё.

— Что было в твоей прошлой жизни? — спросил енот, и его голос прозвучал приглушенно, будто из-за толстого стекла.

Я удивленно на него посмотрел. Откуда он…

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же не настоящий Роберт. Твоя душа вселилась в его тело. Верно?

— Да… — признался я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты знал об этом?

— Знал ли я? — усмехнулся енот, и его усы дёрнулись. — Конечно. Так кем ты был в прошлой жизни?

— Я не помню.

— Ты был учеником института. А потом ты себя убил, — спокойно, как о погоде, констатировал енот. — Твоё желание получить внимание и моя сила — сделали всё это. Считай это кошмаром. Личным адом. Считай, что наложить на себя руки — это грех. Но не об этом. Вы все такие умные. Думаете, что получив силу и власть, всё будет хорошо? Думаете, что если девушки тебя все хотят, то будет хорошо? Нет. Нихрена. Ты был тряпкой в своём мире. Остался им и в этом. Это правда. Хоть злись, хоть плачь.

— Я изменился! Пока был в этом мире… — начал я яростно, но енот перебил.

— Оно и видно. Как встретишь девушку, так всё: «Я не могу ей отказать», — передразнил он меня и рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Ты забавный.

— Хватит! Я тебя услышал! — закричал я, и розовые стены задрожали. — Разбуди меня! Я не должен умереть! Я всё исправлю и буду контролировать!

— Тише, тише, герой, — енот покачал головой. — А то Волкова потечёт от таких пафосных слов.

И тут Катя Волкова, чьё лицо было всё тем же восковым маской, обняла меня сзади и прошептала ледяным голосом прямо в ухо:

— Я теку, Роберт.

— Отъебись! — я резко оттолкнул её, и её фигура расплылась, как дым. — Верни меня во дворец. Я… я всё исправлю.

— Как? — с искренним любопытством спросил енот.

— Я стану императором.

— Может, ещё королём пиратов? — енот фыркнул. — Императором он станет. Ха!

— Если захочу, то стану кем угодно! Хоть Карлсоном! Возвращай!

Енот с театральным вздохом закатил глаза и щёлкнул крошечными пальчиками.

Мир закрутился в спирали розового и чёрного света. Я почувствовал, что падаю, проваливаюсь сквозь слои реальности, и с громким, судорожным вдохом, полным ужаса и ярости, я…

…очнулся на кровати.

Воздух пах лекарственными травами и духами. Я лежал в незнакомой, но роскошной комнате. Рядом, на стульях, сидели Мария и Сигрид. Их лица были бледными и измождёнными.

— Слава богам! — воскликнули они одновременно, увидев, что я открыл глаза.

— Братик, ты как? Надо срочно… — начала Сигрид, её голос дрожал.

— Роберт, мой… — перебила её Мария, протягивая ко мне руку.

— Помолчите, — тихо, но твёрдо сказал я.

Мой голос был слабым и хриплым. Я посмотрел на свои руки. Они были смертельно белыми, почти прозрачными. Я попытался сжать кулак, но пальцы не слушались. Во всём теле была одна сплошная, изматывающая слабость.

— Сил… нет… — пробормотал я.

— Я позову доктора, — сказала Сигрид, резко вставая. Она бросила на меня полный тревоги взгляд и выбежала из комнаты.

Мария осторожно взяла мою холодную руку в свои тёплые ладони и нежно погладила её.

— Я так переживала, — прошептала она, и её голос сорвался. — Врач сказал… сказал, что ты умрёшь. У тебя не было пульса. Целых три часа. — По её щекам медленно покатились слезы. — Это моя вина. Кто-то… кто-то из чужой страны хотел тебя убить. Я должна была догадаться, усилить охрану… Ничего. Мы женимся немедленно, и я объявлю всем войну. Я…

— Тшш, — я с трудом поднял на неё взгляд. — Я не хочу на тебе жениться.

Мария замерла. Слёзы текли по её лицу, но её взгляд стал не плачущим, а пронзительным и очень внимательным. Она смотрела на меня, словно видя впервые.

— Да. Да, конечно, — тихо сказала она, кивая. Её пальцы ещё на мгновение сжали мою руку, а потом отпустили. — Как скажешь. Отдыхай. Мы поговорим, когда ты придёшь в норму.

Она отодвинулась, давая мне пространство, но не ушла. Она просто сидела и смотрела на меня, а в её мокрых от слёз глазах читалось нечто новое — не обида, а глубокое, напряжённое размышление.

Тишину в комнате нарушил лишь мой собственный, едва слышный голос.

— Мария.

Девушка оторвалась от книги и посмотрела на меня.

— Да, Роберт?

Я сделал паузу, подбирая слова.

— Если хочешь, то я могу дать шанс нашим отношениям в стенах академии. Но взамен у меня есть две просьбы.

— Нагло звучит, — усмехнулась Мария. — И что за просьбы?

— Первая. Расскажи мне про розового енота. Кто он?

— Ты чуть не умер, а тебя интересует енот? — на ее губах промелькнула улыбка. — Это расскажу без сделки. Розовый енот — ужас, смерть и хищник. В одно время ему поклонялись как богу смерти. Но эти времена прошли. Если слышал, то был кровавый культ в нашей империи. Они поклонялись именно ему. Его философия записана в их книгах. Наша семья их уничтожила.

— А почему такое страшное существо делает у тебя на стене? Как император позволил?

— Потому что у культа был истинный облик смерти на изображениях. А ночью ко мне никто не приходит. Так что все думают, что мне нравятся миленькие пони и енотики.

— Понятно.

— А какая вторая просьба? — спросила Мария.

— Позови придворного мага императора. Я хочу, чтобы он запечатал мою силу.

— Что? — удивилась Мария.

— Не спрашивай. Я не могу ее контролировать. Мне нужно научиться с нуля пользоваться магией. Потому… просто сделай это для меня.

— Хорошо. Если ты так просишь.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Академия Запретных Жестов. Курс 1. Сентябрь. 18+ (с иллюстрациями)