Ворота Академии Маркатис возникли за стеклом кареты как мираж, знаменуя конец одного заточения и начало другого, куда более привычного. Карета плавно остановилась, и кучер, щелкнув дверцей, отступил в сторону.

Последние дни во дворце слились в одно сплошное, теплое, душистое пятно по имени Мария. Ее забота была одновременно благословением и изощренной пыткой. Быть объектом обожания и беспокойства принцессы с огненными волосами и изумрудными глазами — что могло быть приятнее? Но реальность оказалась прозаичнее. Я был не романтическим героем на подушках, а беспомощным грудничком в теле взрослого мужчины. Самое простое — сходить в туалет — превращалось в унизительный квест. А та «утка»… Боги, я предпочитал бы снова столкнуться с чудовищами из иных измерений, чем видеть, как Мария с каменным, отрепетированным выражением лица делает вид, что не замечает, как придворные помогают мне справить нужду. А она все твердила, сжимая мою руку: «Мы пара. Мы обязаны поддерживать друг друга в тяжелые минуты». И я верил ей, и мне было чертовски стыдно.

Собрав волю в кулак, я оттолкнул дверцу и вышел. Осенний воздух, пахнущий дымом и опавшей листвой, ударил в лицо, и я на мгновение замер, чувствуя, как земля под ногами все еще плывет. Я — живая легенда, вернувшаяся с того света. Весь такой «красавец», бледный, как полотно, и настолько худой, что моя собственная одежда висела на мне мешком.

Я кивком отпустил кучера, сам взял свой скромный дорожный мешок. Каждая мышца кричала от протеста. Пройти эти несколько шагов до ворот казалось подвигом, равным восхождению на гору.

«Ну вот и я, — едко подумал я, чувствуя на себе первые любопытные взгляды студентов. — Главная диковинка сезона».

Мысли о газетах вызывали горькую усмешку. Пока я лежал, не имея сил даже пернуть без чувства стыда, столичные листки снова пестрили заголовками: «На барона Дарквуда совершено очередное покушение!», «Заговор против избранника принцессы: кто стоит за этим?», «Статистика удивит вас: на Дарквуда покушались чаще, чем на всю императорскую семью за последние пять лет!».

Вот уж поистине, слава. Меня не пытаются убить чаще, чем монархов. Кажется, я перешел в разряд стихийных бедствий или достопримечательностей. «Пока вы здесь, посмотрите на парня, в которого стреляют больше, чем в мишень на тренировочном полигоне».

Сжимая ручку сумки так, что кости побелели, я сделал шаг вперед. Затем другой. Академия, с ее готическими шпилями и темной историей, ждала. И, черт возьми, как ни парадоксально, здесь, в логове монстров и заговоров, я чувствовал себя куда более уместно, чем в позолоченной клетке дворцовой опеки. По крайней мере, здесь от меня не ожидали благодарности за «утку».

Кабинет мадам Вейн, как всегда, был окутан таинственным полумраком. Воздух был густым от аромата старого пергамента, дорогих духов и чего-то ещё — озоном после мощного заклинания или просто тяжестью веков, которые эти стены повидали. Я сидел в глубоком кожаном кресле напротив её массивного стола из тёмного дерева, чувствуя себя школьником, вызванным к директору.

Мадам Вейн наблюдала за мной через столешницу, подперев подбородок сложенными руками. Её сапфировые глаза, казалось, видели насквозь — все мои приключения между мирами, весь страх, всю накопленную за время скитаний усталость.

— Роберт фон Дарквуд, — наконец нарушила она молчание, и её голос, низкий и бархатный, заполнил собой всё пространство. — Вот ты и вновь вернулся. С того света. И, как я погляжу, вновь прогулял часть занятий. У нас, знаешь ли, учебный процесс, а не туристический поход по иным реальностям.

Я хотел было что-то возразить, но она лениво подняла руку, останавливая меня.

— Сегодня я сделаю тебе поблажку. Учитывая… обстоятельства твоего отсутствия. Катя Волкова подготовила для тебя новое, дополненное расписание. Обратись к ней. Думаю, после твоего триумфального возвращения и спасения графа Фелеса, она будет смотреть на тебя чуть менее сурово. И, что ты теперь жених принцессы.

В её голосе прозвучала лёгкая насмешка, но затем её выражение лица стало серьёзнее. Она откинулась на спинку своего трона, и тень заботы мелькнула в её пронзительном взгляде.

— Роберт, — сказала она уже без намёка на иронию. — То, что ты выжил… это больше, чем удача. Это знак. Но удача имеет свойство заканчиваться.

Она помолчала, давая мне осознать её слова.

— Будь осторожнее. Ты вляпался в нечто гораздо большее, чем школьные склоки и дурацкие клубные интриги. Ты стал пешкой, а возможно, и игроком в игре, где ставка — будущее Империи. Игроком, которого только что вернули на доску, посчитав мёртвым.

Она вздохнула, и в этом звуке была неподдельная усталость.

— Сильно беспокоились обо мне, мадам? — не удержался я от колкости.

Директриса внимательно посмотрела на меня, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.

— Не задирай нос, мальчик. Я беспокоюсь о стабильности своей академии. О том, чтобы гражданская война не вспыхнула прямо на моём заднем дворе. И да, — она сделала небольшую паузу, — возможно, немного и о тебе. Было бы… досадно потерять такого… уникального студента так скоро после его чудесного воскрешения. Так что постарайся не умирать. Хотя бы до конца семестра. Это просьба от твоего директора.

Её тон снова стал лёгким, но в глазах оставалась неподдельная серьёзность. Она дала мне понять всё, не сказав ничего прямо. И как всегда, оставила меня с грузом новых вопросов и лёгким холодком тревоги вдоль позвоночника.

Коридоры академии казались чужими после всего пережитого. Каждый шаг отзывался эхом в напряжённых мышцах, а тишина в ушах звенела громче любого шума. Я механически двигался в сторону своего общежития, мысленно уже перебирая вещи в комнате и думая о том, как бы поскорее рухнуть на кровать и на время выключиться.

И тут я увидел её.

Лана стояла у поворота, прислонившись к стене, будто поджидала меня всё это время. Её обычно уверенная осанка была сломлена, а в глазах, таких же алых, как и магия, что едва не отняла у меня жизнь, читалась такая мучительная вина, что у меня перехватило дыхание. Я замер на месте, будто вкопанный. Сердце заколотилось где-то в горле, напоминая о том, что оно всё ещё бьётся, и о том, как легко оно могло остановиться.

— Привет, — тихо сказала Лана, её голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Привет, — буркнул я, сжимая кулаки.

Вот так встреча. После всего. И теперь эта… эта прогулка по коридору. Имперский маг заблокировал мою магию, запечатал её до того, как я научусь контролировать. Розовый енот молчит. Если её кровавая магия снова пронзит меня сейчас… на этот раз всё будет кончено. Окончательно.

Неловкая пауза повисла между нами, тяжёлая и звенящая.

— Я… мы расстались? — вдруг спросила Лана, глядя куда-то мимо моего плеча.

Вопрос был настолько неожиданным, настолько абсурдным в свете последних событий, что у меня отвисла челюсть. Вся ярость, весь страх и недоумение вырвались наружу одним шёпотом, больше похожим на шипение.

— Лана, — прошептал я, и в голосе заплескалось столько горькой иронии, что она невольно содрогнулась. — Ты именно это хочешь меня спросить⁈ После того, как ты… после всего?

Лана потупилась, её пальцы нервно теребили складки платья. Она прятала взгляд, словно боялась увидеть в моих глазах отражение того, что натворила.

— Ты в порядке? — наконец выдавила она, всё ещё не решаясь посмотреть на меня.

— Да. Меня поставили на ноги, — ответил я сухо, чувствуя, как нарастает раздражение. Её забота сейчас казалась фальшивой, запоздалой. — И мне известно о твоём плане. О твоём… «решении» нашей проблемы. И я, конечно, в ахуе от такого решения.

Лана замерла. Казалось, она вот-вот распадётся на части от стыда и незнания, что делать дальше. Она ждала крика, проклятий, отвращения. Возможно, именно этого ждал и я.

Но вместо этого мои ноги сами понесли меня вперёд. Я подошёл к ней и, прежде чем сам осознал это, обнял её, прижав к своей груди. Она вскрикнула от неожиданности, её тело на мгновение окаменело, а затем обмякло. Она прижалась ко мне, запутав пальцы в моей куртке, и спрятала лицо у меня на груди.

И хоть мне и было до боли знакомо и приятно это ощущение — её тепло, её запах, — в глубине груди, прямо под рёбрами, где должен был биться источник моей силы, сидел маленький, холодный страх. Страх, что я обнимаю ту, что может в любой момент снова стать моим палачом.

Сначала это были просто тихие рыдания, которые сотрясали ее хрупкие плечи. Но вскоре плотина прорвалась. Она разрыдалась, горько и безутешно, захлебываясь слезами и словами, вжимаясь в меня так, будто я был единственной опорой в рушащемся мире.

— Прости… прости меня, я не знала, что делать! — всхлипывала она, и часть слов тонула в ткани моей куртки, но смысл был ясен. — Я не могла… не могла позволить им забрать тебя! Эта… эта другая… я видела, как она на тебя смотрит! Я не могла отдать тебя, понимаешь? Ни за что!

Ее пальцы впились мне в спину, словно она боялась, что я исчезну прямо сейчас.

— Решение… оно было таким быстрым. В голове просто щелкнуло. Но я бы не дала тебе умереть! Никогда! — она запрокинула голову, ее алые глаза, полные слез, умоляюще смотрели на меня. — Ты бы получил всё! Новое имя, новую жизнь… мы бы начали всё с чистого листа, только мы двое! Вместе! Эти дурацкие правила, эта проклятая аристократия… мне осточертело всё это! Надоело до тошноты!

Она снова спрятала лицо, а ее голос стал тише, но от этого еще более отчаянным.

— Я люблю тебя. Понимаешь? Безумно. Идиотски. Так, что готова была на всё… даже на это. Пожалуйста… умоляю, не бросай меня. Не уходи.

Я молча гладил ее белоснежные волосы, чувствуя, как шелковистые пряди скользят между моих пальцев. В груди бушевал ураган из противоречивых чувств.

Вот так поворот. Сука, как же всё так обернулось? — пронеслось в голове. — Она чуть не прикончила меня, а теперь рыдает в жилетку и говорит о вечной любви. И самое дурацкое, что я ей верю. Эта её одержимость, эта готовность сжечь всё дотла ради того, чтобы я принадлежал только ей… это и пугает до чертиков, и в каком-то извращенном смысле… цепляет.

Я чувствовал, как ее слезы пропитывают мою рубашку, и этот горячий, мокрый след был самым искренним ее признанием за все время. Она не оправдывалась, она каялась. И умоляла. И я, зная, что это опасно, что это больно, все равно не мог ее оттолкнуть.

— Тихо, — тихо прошептал я, все так же гладя ее по волосам. — Всё уже позади.

Но даже произнося эти слова, я ловил себя на мысли, что маленький, холодный страх в груди никуда не делся. Он просто притих, затаился, напоминая, что объятия, в которых я сейчас нахожусь, могут в любой момент снова превратиться в смертельные оковы.

— Мы найдем решение, — сказал я, все еще гладя ее по волосам, пытаясь успокоить и себя в том числе. — Я должен восстановиться и прийти в себя. Больше не пытайся меня убить. Ладно?

— Угу, — промычала Лана в мою грудь, прижимаясь еще сильнее, словно пытаясь впитаться в меня.

Нужно было перевести дух, сместить фокус с этой эмоциональной бури на что-то более приземленное.

— Пойдем в мою комнату. Попьем чая и все обсудим спокойно.

— В твоей комнате принцесса, — тихо, но отчетливо произнесла Лана.

— Что? — удивился я. — Ах, да… Она должна была приехать сегодня, но…

— Она приехала сразу, как ты отправился к директору. Я все видела, — в голосе Ланы снова зазвучали стальные нотки ревности. — Вместо того чтобы представиться кому следует, она узнала, где твоя комната, и сейчас сидит там. Ждет.

Вот черт. Она теперь всегда будет меня преследовать? — в голове пронеслась усталая мысль. — Я хоть и был лоялен к Марии те дни во дворце, но я же ей ясно сказал — никакой женитьбы, нужно время. А она что, на пролом идет? Просто вломилась в мою комнату и устроила там засаду?

Чувство благодарности за заботу начало стремительно вытесняться раздражением от такого тотального контроля. Я вздохнул, чувствуя, как на меня накатывает новая волна усталости.

— Пошли тогда в твою комнату, — предложил я, ища хоть какой-то уголок для приватного разговора.

— Там Таня с Зигги, — безжалостно сообщила Лана.

— Не понял, — я отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, полностью сбитый с толку.

— Пока тебя не было… они начали встречаться, — объяснила она, и на ее лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на понимание всей абсурдности ситуации.

Мой мозг на секунду завис, переваривая эту информацию. Сильно удивился… а потом… ну так-то это было логично. Зигги — мозг, Таня — его полная противоположность, притянулись… А ничего, что я с ней спал? — мелькнула крамольная мысль. Ну, ладно… Прошлая жизнь. У них там своя история.

Я невольно ухмыльнулся, потирая переносицу. Горестная ирония ситуации достигла своего пика.

— Сколько же всего тут произошло, — констатировал я. — Мне бы хотелось послушать сплетни. А то я устал уже от женского внимания и прочих драм.

Я сказал это скорее чтобы выпустить пар, но Лана сурово на меня посмотрела, ее алые глаза сузились до щелочек. Все ее прежнее раскаяние мгновенно испарилось, уступив место охотничьему инстинкту.

— Кто-то еще тебя хотел? — прозвучал холодный, отточенный как лезвие вопрос.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ну вот, опять. А ведь только что все утихомирилось.

— А… это… — я замялся, понимая, что попал в ловушку. — Иные измерения… Там много чего было… Я тебе все расскажу, как сядем пить чай. В каком-нибудь нейтральном месте. Обещаю.

Мне вдруг страшно захотелось, чтобы в академии было хоть одно помещение, где не сидела бы принцесса, не занимались любовью мои друзья и не поджидала очередная ревнивая наследница знатного рода. Хотя бы крошечная каморка для уставших героев.

Мы шли по коридорам, держась за руки. Моя — всё ещё немного чужая, непривыкшая к новой силе, что дремала где-то глубоко внутри. Её — холодные пальцы, вцепившиеся в мою ладонь с такой силой, будто она боялась, что я испарюсь. Казалось, этот контакт был единственным, что удерживало Лану от новой волны слёз.

И тут до нас донеслись первые шепотки. Сначала неразборчивые, потом отдельные фразы, резавшие слух.

— Смотри, это он… Дарквуд…

— Тот самый, который… выжил? Снова?

— Говорят, он связан с темным культом. Иначе как объяснить? Никто не возвращается из ниоткуда…

— Но почему он с ней? — этот шёпот прозвучал особенно громко, полный презрения. — Он же должен быть с принцессой! Я видел, как она приехала…

— Вот будет скандал, если её высочество узнает… Как можно променять принцессу на это? На кровопийцу…

Лана сжалась, будто от удара. Её пальцы так сильно впились в мою руку, что стало больно. Она потупила взгляд, её плечи напряглись, и по ней было видно — каждый такой шёпот отзывался в ней свежей болью, напоминая о её репутации, о её магии.

Я остановился. Медленно, не выпуская руки Ланы, я повернул голову в сторону группы шепчущихся третьекурсников. Я не сказал ни слова. Я просто посмотрел. Не злобно, не яростно — холодно и тяжело. Взглядом, в котором читалась вся усталость от интриг, вся горечь от предательств и вся безраздельная мощь того, кто побывал по ту сторону реальности и вернулся, чтобы дать отпор.

Шёпот стих мгновенно, будто его и не было. Студенты побледнели, засуетились, один из них нервно поправил очки, другой уткнулся в учебник, бормоча что-то о срочном задании по магической химии. Они делали вид, что всё это время обсуждали исключительно учебный процесс.

Я повернулся назад и мягко потянул Лану за собой. Мы молча прошли через главные ворота, оставив позади стены, полные перешёптывания и косых взглядов.

Территория академии сменилась тропинкой, ведущей к опушке леса. И тут нас охватило другое ощущение — осень. Настоящая, октябрьская.

Был первый день октября, и природа уже вовсю готовилась к зимнему сну. Воздух стал прозрачным и холодным, пахнущим прелыми листьями и сырой землёй. Листья на деревьях уже поменяли свою окраску на огненные золотые и багряные тона и теперь начинали потихоньку опадать, устилая тропинку шуршащим, разноцветным ковром. Солнце светило уже не так ярко, его лучи стали косыми и золотистыми, они пробивались сквозь редкую листву, отбрасывая на землю длинные тени. В этом пейзаже была и грусть, и невероятная, строгая красота. Тишина леса была благословением после гулких, полных сплетен коридоров.

Мы углубились в лес, пока не нашли небольшую поляну, где стояла старая, покрытая узором инея деревянная лавочка. Она была холодной, почти ледяной, и мы, по негласному согласию, даже не попытались на нее сесть, остановившись рядом. Тишина леса, нарушаемая лишь шелестом опадающих листьев и далеким карканьем вороны, наконец обволакивала нас, даря долгожданное уединение.

Лана, все еще не выпуская мою руку, что-то пробубнила себе под нос, глядя на лавочку.

— И не думай садиться, нужно беречь своё… э-э-э… «добро» после всего перенесенного, — прошептала она, и в ее голосе прорвалась знакомая, ревниво-собственническая нотка, за которой скрывалась настоящая забота.

Я не смог сдержать улыбку. Вот она, настоящая Лана, пробивающаяся сквозь пелену вины и слёз.

— Лана, всё уже позади, — мягко прервал я её, предвосхищая новую волну извинений. — Ты всё сказала. Я всё услышал. Не нужно больше извиняться. Просто… не нужно.

Она послушно кивнула, но в её глазах читалась непроходящая тревога. Я вздохнул, понимая, что нужно озвучить суровую реальность.

— Сейчас мы находимся в непростой ситуации, — начал я, глядя на золотой ковёр под ногами. — Вся страна думает, что я суженый принцессы. Все, от последнего крестьянина до членов Тайного совета, ждут, когда объявят о нашей помолвке. И хотя я дал Марии понять, что не намерен на ней жениться и мне нужно время… её попытки сблизиться ещё будут. Надо держать ухо востро.

— Я понимаю, — тихо ответила Лана. — И… меня могут начать третировать. Она же принцесса. Начнёт собирать вокруг себя верных ей девушек из знатных домов… а я… я для них чужая. Всегда чуждая.

В её голосе звучала не просто обида, а привычная, выстраданная годами боль изгоя. Я повернулся к ней, положив руку на её плечо.

— Слушай меня, — сказал я твёрдо, глядя прямо в её алые глаза. — Если она только пальцем тронет тебя, если кто-то из её свиты посмеет тебя унизить или оскорбить — ты мгновенно говоришь мне. Поняла?

Лана отшатнулась, её глаза округлились от искреннего шока. Она явно не ожидала такой прямой и бескомпромиссной поддержки, особенно против особы королевской крови.

— Но… это же принцесса… — прошептала она, не веря своим ушам.

— А ты — моя девушка, — парировал я без тени сомнения.

После этих слов по её лицу медленно, словно первый луч солнца после грозы, растеклась улыбка. Она была немного грустной, но невероятно тёплой.

— Ты… ты очень заботливый, — сказала она, и её голос дрогнул. — Знаешь, иногда мне кажется, что я не заслуживаю такого счастья. Что я слишком эгоистична, слишком испорчена и жестока для этого.

Я не стал ничего говорить. Вместо этого я притянул её к себе, заставив смотреть в мои глаза. Осенний ветерок играл её белоснежными прядями, а в её алых глазах, как в двух озерах, плескались все её страхи, вся её боль и вся её надежда.

— Это я эгоистичен, — тихо, но чётко произнёс я, стирая пальцем следующую непрошеную слезу с её щеки. — Тебя никто у меня не отнимет. Ни принцесса, ни вся их аристократия. Никто.

И в тот момент, глядя в её широко раскрытые глаза, я понял, что это не просто красивые слова. Это было обещание. И я намерен был его сдержать, чего бы это ни стоило.

Проводив Лану до здания её факультета, я направился в свою комнату. Внутри меня бушевало странное, тягостное предчувствие, от которого холодели пальцы. Я почти не сомневался, что, открыв дверь, увижу её — принцессу Марию, восседающую на моей кровати с видом полной хозяйки.

Благо, комната была пуста. Тихая, пронизанная косыми осенними лучами солнца. Я тяжело вздохнул, позволив напряжению хоть ненамного отступить, и собирался рухнуть на кровать, как заметил его.

Конверт. Лежащий аккурат на подушке, словно его положили с особым старанием. Бумага была плотной, дорогой, с шероховатой фактурой, а на восковой печати отчётливо угадывался герб императорской семьи.

Предчувствие, которое только что притихло, снова накатило с удвоенной силой. Медленно, почти нехотя, я сорвал печать и развернул лист. Почерк был каллиграфическим, чётким и властным.

Я опустил руку с письмом, беззвучно выдохнув. Глаза сами собой закрылись.

Ну что же. Первый день. А она уже начала действовать. Не прошло и нескольких часов. В голове пронеслись её слова в дворцовых покоях: «Я дам тебе время, но не вечность». Видимо, её терпение закончилось.

Отказаться? Это даже не обсуждалось. Прямой приказ, завуалированный под изящное приглашение, от особы императорской крови. Отказ был бы не просто оскорблением, а прямым вызовом, последствия которого я сейчас, с заблокированной магией и кучей врагов, позволить себе не мог.

Что ж, приду. Посмотрим, что она затеяла на этот раз.

Я аккуратно сложил письмо и сунул его в карман. Ощущение тяжести в груди не исчезло, оно лишь сменилось холодной решимостью. Вечер обещал быть долгим.

Провалявшись до пяти вечера и насильно заставив себя подняться с кровати, я отправился на поиски Кати. Мысль о предстоящем вечернем чаепитии с принцессой висела дамокловым мечом, и мне отчаянно требовалось отвлечься на что-то простое и земное.

Я нашёл её у выхода из учебного корпуса. Она, сгорбившись, тащила огромную, явно набитую книгами сумку, и вся её обычно безупречная осанка кричала об усталости.

— Волкова! — окликнул я её.

Катя вздрогнула так, что чуть не выронила свою ношу. Она обернулась, и на её лице мелькнуло что-то неуловимое — испуг? Смущение? — прежде чем оно снова стало строгим, но на этот раз как-то робко.

— Дарквуд, — кивнула она, избегая смотреть мне в глаза. — Ты… уже на ногах.

— Как видишь. Давай я, — я без лишних слов взял у неё тяжёлую сумку. Она попыталась слабо протестовать, но я уже повернулся и пошёл в сторону её общежития. Через секунду её торопливые шаги затрещали по гравию позади.

— Ну как, успехи? — спросил я, чтобы разрядить обстановку. — Не завалила ничего за время моего отсутствия?

— Я… всё сдала в срок, — отчеканила она, догоняя меня. — Контрольная по Основам магической теории… была сложной. Но я справилась. Магистр Торрен похвалил мою работу по пространственным искажениям.

— Не сомневался, — улыбнулся я. — Кстати, о моей учёбе… Мадам Вейн говорила, что у тебя для меня расписание?

Мы как раз подходили к более безлюдному коридору. Катя вдруг остановилась, заставив и меня остановиться. Она подошла вплотную, её щёки залились ярким румянцем. Она молча, почти с заговорщическим видом, полезла в ту самую сумку, что я держал, и вытащила оттуда аккуратно сложенный вчетверо лист.

— Вот, — прошептала она, суя его мне в руку. — Всё расписано. С учётом… твоего состояния.

Мы снова пошли. Я сунул расписание в карман.

— Спасибо, что вернулся, — вдруг очень тихо сказала она, глядя прямо перед собой. — Я… мы все… очень переживали.

Я не удержался от улыбки. Неужели железная Волкова дала слабину?

— Ого, — подколол я её. — Значит, я твой любимчик? Признавайся.

— Что? Нет! — она вспыхнула ещё сильнее и заговорила быстро-быстро, пытаясь вернуть себе контроль. — Я староста! Я обязана переживать за всех студентов! А ты… ты постоянно попадаешь в неприятности, и это бросает тень на мою репутацию! Поэтому я очень хочу, чтобы ты не попадал… в эти самые… неприятности!

Она пыталась звучать строго, но получалось скорее жалобно и трогательно. Я рассмеялся и, недолго думая, потянулся и погладил её по голове, как расшалившегося щенка.

— Молодец, Катя. Умничка.

От моего прикосновения она вся застыла, а затем взорвалась.

— Дарквуд! Это не прилично! — она с силой выхватила у меня свою сумку, её лицо пылало алым. — Я… я буду жаловаться в студенческий совет!

С этими словами она развернулась и засеменила прочь. Но, пройдя метров пять, резко остановилась. Не оборачиваясь, она крикнула:

— Спасибо… что донёс!

Я широко ухмыльнулся и, поднеся руку к губам, отправил ей в след самый театральный воздушный поцелуй.

— Спасибо тебе! Ты у нас самая лучшая староста! Так и будь, позаботься о нас, бедных и несчастных!

Катя застыла на месте, её уши и шея стали пунцовыми. Затем она, с силой топая своей изящной туфелькой, прошипела на весь коридор:

— ДАРКВУД!

И, не в силах больше ничего вынести, пулей помчалась прочь, оставив меня одного со смехом и на удивление полегчавшей душой.

Дверь в мою комнату с грохотом отлетела, и в проёме возникли две знакомые фигуры.

— Он тут⁈ Правда тут⁈ — прогремел Громир, его рыжая шевелюра казалась ещё более взлохмаченной от волнения.

Зигги, нервно поправляя очки, заглянул ему за плечо, и его лицо озарилось широкой улыбкой.

— Роб! Чёрт возьми, идиот, ты и впрямь вернулся!

Я только успел подняться с кровати, как на меня обрушился сначала Громир, схвативший в медвежьи объятия и поднявший в воздух с рёвом, больше похожим на торжествующее рычание горного тролля.

— ВОЖАК ВЕРНУЛСЯ! — проревел он прямо мне в ухо.

Его тут же отодвинул Зигги, который, забыв про всю свою обычную осторожность, обнял меня так, что затрещали кости.

— Мы думали, тебя уже в анналы академии впишут как самого неубиваемого призрака! — выдохнул он, отступая и снова поправляя съехавшие на нос очки.

Затем они оба, словно сговорившись, начали скакать вокруг меня, лупя друг друга по плечам и выкрикивая нечленораздельные победные кличи, чем-то напоминавшие стаю обрадованных обезьян.

— Тихо, вы, слоны в посудной лавке! — попытался я их утихомирить, но сам не мог сдержать улыбки. — Соседи пожалуются.

— А плевать! — отмахнулся Громир, наконец остановившись и тяжело дыша. — Пусть знают, что наш барон Дарквуд, герой войны и дамский угодник, жив-здоров! Честно, Роб, когда новость про тебя и ту тень… тут вся академия на ушах стояла! Думали, опять…

— Мы-то знали, что ты вывернешься! — подхватил Зигги, его глаза блестели за стёклами очков. — Но сплетни… о, боги, сплетни! Они тут цунами были, просто цунами!

Громир, хохоча, повалился на свою кровать.

— Слушай, тут про тебя легенды слагают! Что ты, внимание, — он поднял палец, — одновременно спишь с принцессой, держишь в заложниках ту горничную с видео, а по ночам к тебе пробирается Лана Блад, чтобы высосать остатки души! И всё это — будучи мёртвым! Тебя либо как бога почитать начнут, либо камнями забросают как самого мерзкого, высокомерного и опасного бабника в истории Маркатиса!

Зигги, хихикая, добавил:

— Я уже ставки принимаю, к какому исходу дело пойдёт. Пока большинство за бабника. Очень уж эпичный у тебя образ складывается.

Я только покачал головой, смеясь.

— Ничего не могу поделать, природное обаяние. И горничная та сама ко мне пристала, если что.

— Не сомневаемся! — гаркнул Громир, подмигивая. — Это надо обмыть! Срочно! Зигги, доставай заначку!

Зигги с важным видом подошёл к своему сундуку, щёлкнул сложным замком и извлёк оттуда несколько бутылок сомнительного на вид зелья, которое мы втроём для приличия называли «виноградным нектаром». За считанные минуты на столе оказались три запылённые кружки, и бутылки с характерным хлопком были откупорены.

— За нашего вожака! — поднял кружку Громир.

— За самого неуловимого Дарквуда! — добавил Зигги.

Мы чокнулись, и тёплая жидкость с резким вкусом покатилась по горлу. Было откровенно паршиво на вкус, но на удивление приятно.

— А вы как? — спросил я, ставя кружку. — Зигги, неужели правда, что ты с Таней…?

Зигги моментально выпрямился, сбросил с себя тогу и встал на кровать с таким гордым видом, будто только что победил в турнире магов.

— Да, друзья мои! — провозгласил он. — С этого дня можете считать меня больше не девственником! Гильдия книжных червей и очкариков может мной гордиться!

Громир и я разразились аплодисментами и одобрительными криками. Громир, хохоча, хлопал Зигги по ноге, чуть не сбивая его с ног.

— Молодец, братан! Ты — герой! — ревел Громир, а затем его лицо внезапно вытянулось. — Эх, а я всё ещё один, как святой маг в пустыне… Ну ничего, и я себе какую-нибудь сердцеедку найду! Может, ту самую, что с пони на стене в женском общежитии… она выглядит доброй.

Мы с Зигги переглянулись и фыркнули.

— Ладно, парни, — я отпил ещё глоток. — Рад вас видеть, честно. Но вечером мне придётся отскочить. У меня… встреча.

— С Ланой? — подмигнул Громир.

— С горничной? — ехидно уточнил Зигги.

— С принцессой, — поправил я их.

По лицу Громира расплылась ухмылка.

— Ну конечно! Наш барон! — он тяжело хлопнул меня по плечу, чуть не вогнав в пол. — Поздравляю! Следующий император!

— Да нет же, — я вздохнул, поставив кружку. — Я не хочу на ней жениться. Честно. У меня… другие планы. А она — как шило в одном месте. Настойчивая.

Зигги присвистнул.

— Отказываешь принцессе? Смело. Очень смело. Ну, или глупо. Как посмотреть. В любом случае, — он снова налил мне в кружку, — это тоже надо обмыть. За твоё умение создавать себе проблемы покруче, чем у нас в учебниках по проклятиям!

Мы снова чокнулись. И хоть груз предстоящего разговора с Марией никуда не делся, здесь, в этой шумной, пропахшей дешёвым зельем и дружбой комнате, он казался хоть немного легче.

Вот и наступил тот самый момент. Лёгкое опьянение от выпитого с друзьями грело изнутри, притупляя остроту нервов, но на смену ему пришла другая напасть — дикий сушняк. Моё тело из последних сил требовало чая, и в этой ситуации приглашение принцессы казалось почти что промыслом свыше.

Я не знал, что именно Мария хотела обсудить. Но я был «готов» — в кавычках и с большой натяжкой, если считать готовностью лёгкую походку вразвалочку и желание, чтобы тебя просто оставили в покое.

Дверь в Северный обеденный зал была приоткрыта. Я вошел внутрь. Огромное помещение, обычно шумное и заполненное столами, сейчас было пустынно, тихо и погружено в полумрак. Лишь в самом центре, под мягким светом магических сфер, плавающих под потолком, стоял одинокий круглый столик, застеленный белоснежной скатертью. Его явно подготовили специально для нас.

На столе стоял изящный фарфоровый чайник, от которого исходил лёгкий пар, и две чашки невероятно тонкой, почти прозрачной работы, расписанные золотом. Рядом в скромной, но изысканной вазочке лежало несколько изящных сладостей — неброских, но кричащих о своем дорогом происхождении.

Я только сделал шаг к столу, как услышал лёгкий шорох платьев за своей спиной. Я обернулся.

В дверях стояла принцесса Мария.

Она была прекрасна. И не той милой, домашней красотой, что была у нее во дворце, а ослепительной, ограненной и выставленной напоказ. На ней было платье из глубокого бардового шелка, которое облегало её стройную фигуру и мягко шуршало при каждом движении. Её алые волосы, обычно свободно ниспадающие волнами, были убраны в сложную, безупречную причёску, которую скрепляли изящные шпильки с сапфирами, холодно поблёскивавшими в свете магических сфер.

Но больше всего поражало её лицо. Оно сияло. И дело было не только в безупречно нанесённом, дорогом макияже, который подчёркивал её зелёные глаза и соблазнительные губы. Оно сияло уверенностью, ожиданием и непоколебимой верой в то, что всё пойдет именно по её сценарию. В её улыбке, обращённой ко мне, была теплота, но в глубине изумрудных глаз читалась стальная решимость.

— Роберт, — произнесла она, и её голос, бархатный и тёплый, мягко заполнил тишину зала. — Я рада, что ты пришёл.

— Я не мог поступить иначе, — сказал я, чувствуя, как мои слова повисают в торжественной тишине зала.

Мария медленно подошла ко мне, её платье шелестело по каменному полу. Она протянула руку — изящную, с безупречным маникюром. Я, следуя протоколу, которого от меня ожидали, склонился и коснулся губами её кожи. Она пахла дорогими духами — холодными цветами и чем-то сладким, что щекотало ноздри.

— Садись, пожалуйста, — мягко сказала она, и мы заняли места за столиком. Она разлила чай по фарфоровым чашкам. Аромат бергамота и чего-то пряного наполнил воздух. Мы сидели молча. Десять секунд. Пятнадцать. Тишина давила, становясь невыносимой.

— Холодает, — наконец произнес я, просто чтобы разрядить обстановку.

— Да, погода нынче пасмурная, — отозвалась Мария, поднося свою чашку к губам. — Зима близко.

— Да, — протянул я с усмешкой, в голове тут же пронесясь культовая фраза из старого сериала.

Мария приподняла изящные брови, заметив мою ухмылку, но не стала комментировать. Вместо этого её выражение лица стало серьёзным, почти суровым.

— Роберт, я хочу тебе рассказать то, что ты не знаешь.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу, — пронеслось у меня в голове, и я, к своему ужасу, еле сдержал новый приступ смеха, подавив его кашлем в кулак.

Мария посмотрела на меня с лёгким укором, но продолжила, понизив голос до конфиденциального, почти интимного шёпота.

— Наша империя сейчас переживает не лучшие времена. И то, что я тебе скажу, должно остаться между нами. Доверяй, но проверяй — это основа выживания при дворе, но сейчас я выбираю доверие.

Она сделала паузу, давая мне осознать вес её слов.

— Другие державы, наши соседи, видят нашу… временную неустойчивость. Они пытаются сломить наш дух, посеять раздор среди знати. Моё день рождения… это был не просто праздник. Это был стратегический сбор. Мы пригласили не всех подряд, а именно будущих лидеров, наследников крупнейших домов, включая тебя, чтобы оценить лояльность и заручиться поддержкой.

Она отпила чаю, её взгляд стал отстранённым и тревожным.

— Но это цветочки. Есть нечто куда более опасное. Наши разведчики донесли… начал вновь появляться тот самый культ. Его следы были замечены в удалённом населённом пункте на самой границе, возле непроходимого Чёрного Леса. Тот самый, что поклонялся… — она бросила взгляд на мою руку, будто вспоминая розового енота, — … твоему «знакомому». И это не просто слухи. Это организованная группа.

Она поставила чашку с лёгким стуком, и её лицо омрачилось.

— И самое главное… дворяне. Многие старые дома не слишком жалуют мою семью. Они видят в нас слабость. И в их планах… — она замолчала, и в её глазах впервые мелькнула не притворная, а настоящая боль, — … выдать меня замуж. Но не за тебя. Они ведут переговоры с сыном правителя страны ОГД. Чтобы скрепить союз и получить их поддержку в обмен на… на меня.

Я сделал глоток чая. Тёплая, ароматная жидкость немного прочистила сознание и смягчила предательское першение в горле. Стало чуть полегче.

— Если я правильно понял, — начал я, отставляя фарфоровую чашку, — то влиятельные дома, прикрываясь необходимостью союза, по сути, хотят плавно передать бразды правления империей в руки ОГД через твой брак?

— Верно, — подтвердила Мария, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. — Мой отец… болен. Он более не может зачать детей. Потому я стану следующим правителем. Но если реальная власть будет в руках моего мужа, особенно иностранца, то это в мгновение ока перечеркнёт мою династию и независимость империи. Потому сегодня, буквально несколько часов назад, моим указом и с одобрения Верховного совета, в империи официально введён матриархат.

Она произнесла это с гордостью, но тут же в её голосе прозвучала усталость.

— Многие государственные структуры, те, что традиционно возглавлялись женщинами или были к этому готовы, восприняли это идеально. Работа пошла даже эффективнее. Но часть… часть областей хромает. Мы не были готовы к такому резкому переходу. Система дала сбой.

— Да, — кивнул я, представляя себе масштаб хаоса. — Матриархат — это не волшебная палочка. Он не может в одночасье сменить все устои, что складывались веками. Хватает проблем с одним только рыцарством. Большинство орденов — сугубо мужские братства. Лишить их привилегий или попытаться поставить над ними женщину-командира… это верный способ получить бунт. Они и так чувствуют, что у них отнимают последнее развлечение — возможность приказывать хоть кому-то.

— Верно, — вздохнула Мария, и на её лице мелькнула тень раздражения. — И это ещё не всё. Многие дома не готовы передать власть своим жёнам. До меня уже дошли слухи из провинции Северный Змей… одного местного тирана, графа Орлова, сегодня убила его собственная жена. Поймала на измене со служанкой и зарубила его же церемониальным топором.

Она сделала паузу, глядя на меня, чтобы я оценил абсурдность ситуации.

— И самое ужасное, что новые законы ещё в полудоработке, процедура наследования и наказаний не прописана. Потому её даже невозможно наказать! Она нашла обход системе, сославшись на «защиту семейной чести в переходный правовой период», и теперь живёт счастливо в его замке, владея всем его имуществом и титулом. И таких случаев — десятки! Мне уже шлют жалобы графы и бароны, что их жёны внезапно «осмелели» и начали их «обижать», требуя передачи управления имениями. А матриархат, напомню, вступил в силу только сегодня!

В её голосе звучало отчаяние. Она пыталась укрепить трон и спасти империю, но созданный ею же инструмент начал выходить из-под контроля, порождая хаос и непредсказуемые последствия.

— Мне нужна поддержка твоей семьи. — сказала Мария. — А точнее. Твоя.

Я отпил чаю, давая себе секунду на размышление. Её просьба была ожидаемой, но формулировка заставила насторожиться.

— Моя семья поддерживает императорскую семью и тебя, Мария, — сказал я, тщательно подбирая слова. — А по общим слухам и официальному заявлению императорского дворца — я твой будущий муж. Разве этого недостаточно?

Мария сделала глоток из своей чашки и тяжело вздохнула, поставив фарфор на блюдце с тихим, но выразительным стуком.

— Роберт, я всё знаю, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово отдавалось металлом.

— О чём Вы, принцесса? — сделал я наивное лицо, чувствуя, как под кожей начинают бегать мурашки.

Мария закрыла глаза, словно собираясь с мыслями, а когда открыла их, в изумрудной глубине не осталось и следа от прежней мягкости.

— Хватит строить из себя овечку, Роберт. И перестань играть в дурачка. У меня есть шпионы. И свои люди. Я прекрасно знаю, что граф Фелес, чью жизнь ты спас, вместе со всеми своими баронами принёс тебе личную клятву верности. Мне известно, что пока ты нежился во дворце, то умудрился отправить такое… красноречивое письмо Эклипсам, что теперь они вынуждены платить твоей семье и Фелесам колоссальную компенсацию за ущерб. А Эклипсам, на минуточку, подчиняются Волковы и ещё дюжина сильных домов.

Она откинулась на спинку стула, её взгляд стал пронзительным.

— Так что не скромничай. Половина аристократии империи сейчас, так или иначе, находится под твоим каблуком. Многие страшатся твоей силы, видят растущее влияние Дарквудов и начинают менять сво мнение, пытаясь красоваться перед вашим домом. И да, — она сделала паузу для пущего эффекта, — мой отец, император, в знак признания заслуг твоего рода перед короной, уже подписал указ. Отныне все члены семьи Дарквуд возводятся в графское достоинство.

Она выдержала паузу, позволяя мне осознать вес её слов. А затем перешла к самому главному.

— Но это всё — цветочки. Культ, следы которого мы нашли, поклоняется Розовому Еноту. Роберт… твоя сила — это и есть Розовый Енот. Об этом известно считанным единицам. А знаешь, кто этим культом заправлял века назад? Блады. И они — верные псы той самой силы, что теперь живёт в тебе. А сейчас ты встречаешься с Ланой Блад. Так что, — она развела руками, — к твоим силам можно смело прибавить ещё как минимум четверть аристократии, которая верна дому Бладов или связана с ними.

Она откинулась на спинку стула, и в зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь трепетанием пламени в светящихся сферах.

— Так что я задам тебе вопрос прямо, без игр и прикрас. Роберт фон Дарквуд, — её голос прозвучал твёрдо. — Ты на моей стороне?

Я внимательно слушал её все это время, не проронив ни звука. Поглощал каждое слово, каждый раскрытый секрет, каждый её ход. И когда она закончила, я не смог сдержаться. По моим губам поползла медленная, коварная ухмылка, в глазах вспыхнули знакомые ей искры дерзости и азарта.

Вот так встреча. Раскрыла все карты. Причём сразу все. Никаких полутонов. Честно. Почти что честно.

Моя улыбка стала только шире.

— Я очень долго был в иных измерениях, — с внезапной тяжестью в голосе произнес я, и эта тяжесть была неподдельной. Воспоминания о блужданиях между мирами на мгновение стали яркими и давящими. — Мне пришлось многое увидеть и почувствовать.

Я медленно поднялся со своего места и обошел стол, приблизившись к принцессе. Она не отпрянула, но ее взгляд стал настороженным.

— Разумеется, я поддерживаю тебя, — тихо сказал я, останавливаясь прямо перед ней. — Ты же обо мне заботилась все это время. Ведь так?

— Ты не сказал тогда… — с той же тяжестью, что была у меня, ответила Мария, глядя на меня снизу вверх. — Но… ты помнишь, кто тебя пытался убить во дворце?

— Помню, — мой голос стал тише, но твёрже. — И всё хорошо. Тебе не стоит беспокоиться на этот счёт. Вообще, — я мягко положил руки ей на плечи, и она вздрогнула от прикосновения, — как не стоит беспокоиться и обо мне. Я только не люблю, когда кусают кормящую руку.

— Дарквуд, что Вы себе позволяете? — прошептала она, и по её щекам разлился яркий румянец, противоречащий строгому тону.

Я не ответил. Вместо этого я наклонился и нежно поцеловал её в макушку, в ту самую безупречную причёску, уложенную с королевским величием.

— Ты заботилась обо мне все те дни. Теперь я позабочусь о тебе. Главное, — я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, — не обижай моих людей. Хорошо?

Мария напряглась, чувствуя скрытую угрозу в этих, казалось бы, заботливых словах. Она молча кивнула.

Фух. Пока нет этого едкого енота в голове, можно чуток раскрыться. Она думает, что использует меня как щит и меч… но это коварное создание, этот Розовый Ужас, думает, что может использовать меня как дверь, чтобы вернуться в этот мир. Нельзя ему это позволить. Ни за что. — Мысли проносились вихрем. — И… надо приструнить Кейси. Срочно. Иначе эта амбициозная стерва со своими интригами навредит моей… — я посмотрел на смущённую Марию, —.. моей Марии. Да, пусть пока будет так.

— Роберт! Ваши руки… — её смущённый возглас вывел меня из раздумий.

Я посмотрел вниз и с лёгким удивлением обнаружил, что мои руки, всё ещё лежавшие на её плечах, незаметно спустились почти к началу её груди, ощущая тонкую ткань платья и тёплое тело под ним.

— Ох. Прошу меня извинить, принцесса. Я задумался, — я с наигранной невинностью убрал руки. — На секунду представил, что мы муж и жена. И это показалось мне… весьма естественным.

— Ой, — снова покраснела Мария, опуская глаза, но в уголках её губ заплясали предательские улыбки. — Это так мило… кхм… но не прилично. Прошу Вас сдерживаться, бар… в скором времени, граф.

В её голосе слышалась лёгкая дрожь — смесь смущения, упрёка и чего-то ещё, чего она сама, возможно, боялась признать.

Я мягко взял её руку, и прежде чем она успела что-либо сказать, поднёс её к своим губам. Мой взгляд не отрывался от её изумрудных глаз, в которых плескалась целая буря смущённых и противоречивых чувств.

— Моя принцесса, время позднее, — тихо произнёс я, отпуская её пальцы. — А мне завтра предстоит догонять материал и погружаться в учёбу с головой. Думаю, Вам тоже не помешает отдых.

Мария медленно кивнула, словно выходя из лёгкого транса. Она поднялась со стула, поправляя складки своего роскошного платья.

— Да, ты прав, — согласилась она, её голос вновь приобрёл лёгкие официальные нотки, но в них сквозила странная нежность. — Благодарю тебя за этот вечер, Роберт.

Она сделала шаг вперёд и, встав на цыпочки, быстро и невинно чмокнула меня в щёку. Её губы были тёплыми и мягкими, как лепесток розы.

— И меня не стоит списывать со счетов, — прошептала она мне на ухо, отступая. Её глаза сверкнули. — Я также могу обезопасить тебя от многих проблем и интриг. Посвяти себя учёбе, а не этим коварным аристократам. Доверься мне.

С этими словами она, вся смущённая, развернулась, чтобы уйти. Но я мягко, но настойчиво взял её под руку.

— Позвольте проводить Вас, — сказал я. — В октябре в академии, как Вам известно, часто блуждают призраки. Да и рыцарь без головы может попасться на пути. Негоже принцессе идти одной в такой час.

Мария удивлённо взглянула на меня, но затем её лицо озарила лёгкая, благодарная улыбка.

— Ты очень заботлив, граф. Благодарю.

Мы вышли из обеденного зала и сделали несколько шагов по тёмному, пустынному коридору, освещённому лишь тусклыми магическими сферами.

Мы вышли из обеденного зала, и тяжелая дубовая дверь с мягким стуком закрылась за нами, оставив за спиной пустое, погружённое в полумрак помещение. Воздух в коридоре был тёплым и спокойным.

А в зале, который мы только что покинули, воздух внезапно сгустился. От стен поползли струйки инея, заклубился морозный туман, хотя вокруг царила комнатная температура. Из самой гущи теней, прямо из пространства у того самого круглого стола, где мы сидели, возникла высокая фигура в доспехах. Они были тёмными, как сама ночь, но по всем сочленениям и контурам пылали ядовито-зелёные огни, окутывая рыцаря зловещей аурой. Там, где должна была быть голова, колыхалось пустое пространство, пылающее тем же неестественным зелёным пламенем. От него веяло холодом древнего склепа и тихой, безудержной яростью.

Рыцарь медленно повернул своё «лицо» в сторону двери, за которой только что скрылись наши шаги. Раздался низкий, скрежещущий хрип, словно камни трутся друг о друга в глубине могилы.

— Я чую тебя, енот…

Его голос был едва слышным шёпотом, но он вибрировал в самом воздухе пустого зала, наполняя его древней угрозой. Зелёное пламя на месте головы вспыхнуло ярче, словно в немом вопле. Он был здесь. Он видел. И он ждал.

Сознание вернулось ко мне не с приятной негой, а с ощущением, будто кто-то выскреб мозги ложкой и начинил голову влажной ватой. Я лежал, уставившись в потолок с трещиной, похожей на карту забытых миров, и первая ясная мысль была проста и беспощадна: «Вот и пошла учеба с работой». За окном назойливо пела какая-то птица, словно радуясь новому дню, что было верхом издевательства.

Воздух в комнате был густым и спёртым, с яркими нотами дешёвого эля, пота и чего-то кислого. Мои верные орки почивали рядом. Громир храпел, лёжа на спине и раскинув руки, как распятый герой эпической поэмы о пьянстве. Зигги свернулся калачиком, прижимая к груди пустую бутылку, словно это была его плюшевая игрушка.

— Подъём, — проскрипел я, голос был похож на скрип несмазанной двери. — Вставайте, герои вчерашнего фронта. Академия магии ждёт наших светлых умов.

Громир что-то невнятно пробурчал и перевернулся на другой бок. Зигги лишь обнял бутылку крепче. Пришлось пускать в ход тяжёлую артиллерию. Я скинул с себя одеяло и с грохотом уронил на пол книгу по тактике ведения боя, которую кто-то использовал как подставку под кружку.

Добирались до столовой, как зомби по апокалипсису — молча, медленно и с остекленевшими взглядами. Но стоило нам переступить порог, как по залу прокатилась волна. Не звуковая, а скорее волна внимания. Она была почти осязаемой.

Шёпот начался сразу, как рябь от брошенного в воду камня.

«Дарквуд…»

«Дарквуд здесь…»

«Ага, я слышал, вчера он снова…»

Фразы обрывались, недоговаривались, но их смысл был ясен. Я был местной достопримечательностью. Проклятой достопримечательностью.

«И сколько это будет продолжаться?» — с тоской подумал я, чувствуя, как десятки глаз впиваются в мою спину. — Неужели нельзя просто поесть овсянки, не становясь при этом предметом обсуждения для всего факультета?

Мы плюхнулись за свободный стол в углу, и я попытался сделать вид, что не замечаю этого всеобщего внимания, с интересом изучая меню, состоящее из трёх видов каши. Но шепот не утихал. Он был фоном, назойливым саундтреком к моему утру. Казалось, даже ложки в тарелках звенели особым образом, когда я проходил мимо.

Зигги, всё ещё взъерошенный и с торчащими в разные стороны волосами, вдруг резко развернулся и, бормоча что-то под нос, направился прочь, вглубь столовой. Я удивлённо проводил его взглядом, потом перевёл взгляд на Громира.

Тот, не отрываясь от изучения меню (хотя он всегда брал одно и то же — двойную порцию жареной картохи с сосисками), лишь усмехнулся и, не глядя на меня, буркнул:

— Таня.

— Ааа, понял, — кивнул я. Всё встало на свои места.

Мы уселись. Я потянулся за кружкой с кофе, которая пахла бодростью и надеждой, но тут же мой карман предательски завибрировал. Коммуникатор.

Лана: А где доброе утро?

Лана: А почему ко мне не подошел?

Лана: Тут Таня с Зигги. А ты где?

Лана: Ясно.

Я вздохнул, поставив недопитый кофе. Поднял взгляд. Громир смотрел на меня с невозмутимым видом человека, который знает, что его завтрак никуда не денется.

— Я не ревнивый, — вдруг заявил он, отламывая кусок хлеба. — Я просто куко…

— Иди ты, — улыбнулся я без особой радости и поднялся из-за стола.

Мне не составило труда найти их. Мой взгляд сразу же выхватил знакомую стрижку очкарика Зигги, который что-то оживлённо, жестикулируя, рассказывал Тане. А рядом, вполоборота к ним, сидела Лана. Она не слушала. Она с мрачной, почти научной дотошностью ковыряла вилкой в своем омлете, словно проводила вскрытие.

Я подошёл и без лишних церемоний опустился на стул рядом с ней.

— Доброе утро, — сказал я, пытаясь поймать её взгляд и вложив в улыбку всё своё обаяние.

— Доброе, — с натянутой, фальшивой улыбкой ответила Таня и тут же опустила глаза, будто случайно уронила на пол невидимую монетку. Лана же упорно продолжала изучать свой завтрак, словно в нём были зашифрованы все тайны мироздания.

Я перевёл взгляд на Зигги.

— Подставил ты меня, бро, — вздохнул я с театральной скорбью.

Зигги удивлённо на меня посмотрел, его брови поползли под самые стёкла очков. Он явно не понимал, о чём речь.

— Не подставил, — ледяным тоном, всё ещё глядя в тарелку, произнесла Лана. — Просто кому-то похуй.

— Нет. Не в этом дело, — начал я оправдываться, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Угу, — она наконец подняла на меня взгляд, полный острых, холодных осколков. — Ночью ни смски, ни встречи. Утром тоже.

— Мы это обсудим наедине. Вечером.

— Вечером можешь бежать к своей принцессе, — отрезала она, отодвигая тарелку с так и недоеденным омлетом. — У меня пропал аппетит.

С этими словами она встала и ушла, не оглядываясь, оставив за собой гробовую тишину и ощущение надвигающейся катастрофы. Таня и Зигги смотрели на меня так, будто я только что пнул щенка, а потом ещё и украл у него единственную косточку.

— Не смотрите на меня так, — проворчал я, чувствуя себя последним подлецом. — Целуйтесь или ешьте. Вы же для этого тут собрались.

Я поднялся, оставив их разбираться в своих чувствах, и направился к выходу, мысленно составляя список того, за что я ненавижу утро. Направлялся к выходу решительным шагом, но точно не следом за Ланой — это было бы слишком очевидно и глупо.

И почти у самой двери меня окликнули. Голос знакомый, настойчивый и немного сладковатый.

— Брат! Братан! Братишка! — Аларик расставил руки, словно собирался обнять меня, преграждая путь. — Когда меня отпустит твой игнор⁈ Мы же друзья!

— Бляяя, — выдавил я шепотом, чувствуя, как последние капли терпения уходят в песок. — Тренировка, — буркнул я первое, что пришло в голову, пытаясь его обойти.

Я посмотрел на него. Аларик стоял, недовольно качая головой, его лицо выражало искреннюю, почти детскую обиду. Отчаявшись, я поднес раскрытую ладонь к уху, изобразив классический жест «позвоню тебе». Но Аларик лишь скривился в полном недоумении, будто я показал ему древний магический символ. Видимо, в этом мире его не знали. Проклятие.

Проклиная всё на свете, я наконец вырвался из столовой в относительно безлюдный коридор, надеясь на секунду передышки. Я сделал несколько шагов и замер. Чёткие, быстрые шаги раздавались прямо за мной. И явно не одни.

Я медленно обернулся, уже зная, что моё утро далеко не закончилось.

Три фигуры выстроились передо мной в слаженный, почти боевой строй. Жанна, Вика и Лена. Они смотрели на меня с тем особым выражением, которое бывает у девушек, когда у них есть План и Вопросы.

— Привет, — сказал я, чувствуя, как на лице само собой появляется усталая, но вежливая улыбка. — Жанна, Вика, Лена.

Они переглянулись. Было ясно, что разговор предстоит долгий.

— Роберт, — важно, с попыткой вернуть ситуацию под контроль, произнесла Жанна, выдвигаясь чуть вперед.

Но её инициатива была тут же перехвачена. Вика, словно заряженная пружина, внезапно подлетела ко мне и обвила руками мою шею, прижавшись всем телом.

— Ммм, — она с наслаждением зарылась носом в мои волосы. — Пахнет… популярностью. И… тревогой. Очень возбуждающе.

— Вика! — с обидой и нескрываемым раздражением протянула Жанна, её щёки начали заливаться румянцем.

А Лена, не говоря ни слова, с деловитым видом достала свой коммуникатор. Щёлк. Щёлк-щёлк. Она сфоткала Вику, вцепившуюся в меня, а затем быстро встала рядом, принявшись делать селфи с нами обоими, меняя ракурсы с скоростью пулемёта.

— Девочки! — окончательно обиженно топнула ногой Жанна, оставшись в стороне от этого внезапного фотофеста.

— Хештег, — безразлично констатировала Лена, не отрываясь от экрана. — Долой сексизм и титулы. Хештег, клеим красивого мальчика. Хештег, Дарквуд в академии. Хештег, нашадобыча.

Я стоял, как вкопанный, с лицом, выражавшим полную потерю ориентации в пространстве и времени.

— Что… началось? — наконец выдавил я, чувствуя, как Вика прижимается ко мне ещё сильнее.

— Мы хотим сфоткаться со знаменитостью, — с сияющей, хитрой улыбкой сказала Вика, глядя на меня снизу вверх. — Ну же, иди к своей любимой подруге, не стесняйся!

С этими словами она с силой притянула мою голову к своей груди, устроив мне полноценное удушающее объятие в её декольте. Я издал не то вздох, не то стон.

Жанна, наблюдая за этим, уже не просто краснела, а начинала звенеть от ярости.

— ВИКА!

— Что⁈ — та беззаботно подняла на неё взгляд, не отпуская меня. — Все… проебала пацана. Больше не прибежит… — она на полную громкость завела какую-то душераздирающую балладу, покачиваясь вместе со мной в такт.

— Хештег, обратный сексизм, — прошептала Лена, продолжая снимать. — Мужчины — мясо с хоботком. Хештег, используйпокадают.

Я закрыл глаза, полностью сдавшись на милость победителю. Мой день определённо пошёл по какому-то очень, очень странному сценарию. И, похоже, это было только начало.

— Розовый? — спросил я, всё ещё находясь в объятиях Вики и имея перед глазами исключительно ткань её лифа.

Вика наконец ослабила хватку и выпустила меня, сделав шаг назад с игривой ухмылкой.

— Черный, — поправила она — А ещё…

Но ей не дали договорить. Жанна, пылая от возмущения, решительно шагнула вперёд и оттолкнула Вику плечом.

— Всё! Мне надо с ним поговорить. Одну минуту. Уйдите.

— Ой, какая злюка, — надула губы Вика.

— Хештег, — констатировал Лена, убирая коммуникатор. — Покорить сердце айдола академии. Не удалось. Идём, бестолковая. — Она взяла за руку Вику и потянула её в сторону противоположного конца коридора.

— Шлюхи, — закатила глаза Жанна, с облегчением выдыхая. Затем повернулась ко мне, её лицо снова стало серьёзным.

— Роберт, я хотела с тобой поговорить.

— Тут все бы хотели поговорить… — начала было Вика, уже отходя, но, поймав смертоносный взгляд Жанны, лишь подняла руки в знак капитуляции и сладко подмигнула мне. — Ладно, ладно! Роберт, не забудь! Оставь автограф на груди! Мысленно!

— Мне не надо, — безразлично бросила Лена, таща её за собой.

— Роберт, я тут… — начала Жанна, переводя дух и глядя на меня с внезапным нервным напряжением.

— Сиии… — попыталась снова вставить своё слово Вика (повторяя старую, добрую сцену), но в этот момент из столовой вышел какой-то первокурсник. Увидев черный лифчик Вики, мелькнувший в проёме двери, он густо покраснел, издал сдавленный звук и резко развернулся, скрывшись обратно в столовой. — Ой, — невнятно произнесла Вика, и наконец позволила Лене утащить себя за угол.

Жанна с силой выдохнула, проводя рукой по лицу.

— Бесят. До невозможности. — Она снова посмотрела на меня, и в её глазах читалась неподдельная усталость от всего этого цирка. — Роберт…

— Да, — сказал я, наконец получив возможность нормально дышать. — Говори.

— Спасибо, — сказала Жанна, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала искренняя, не наигранная теплота. — Я хотела тебя поблагодарить за помощь, что ты оказал моему дому.

— Пожалуйста, — ответил я, слегка кивнув. Наступила короткая, но ощутимая пауза. Жанна замолчала, словно подбирая слова, её пальцы нервно теребили край форменной юбки.

— Ладно. Я пойду учиться, — сказал я, чувствуя, что разговор исчерпан, и начал разворачиваться, чтобы уйти.

Внезапно её рука легла на мою, мягко, но настойчиво удерживая.

— Тебе нравится моя сестра? — выпалила она, и её щёки снова залились румянцем, на этот раз от смущения.

— Чего⁈ — я отшатнулся, как будто она предложила мне прыгнуть с крыши. Мой мозг лихорадочно пытался понять, откуда взялся этот вопрос.

— Скажи правду. Она мне писала, что вы вместе провели очень много времени. И… целовались… — Жанна произнесла последнее слово почти шёпотом, избегая моего взгляда.

— Жанна! — мои глаза расширились от ужаса. — Меня посадят! Одумайся! Я её не целовал! Даже мысли не было! — я зашептал, озираясь по сторонам, словно стены могли доложить куда следует.

— Но она… — попыталась настаивать Жанна.

— Твоя сестра — болтушка, — перебил я её, стараясь говорить как можно твёрже. — Не знаю, что она там себе придумала. Так что… ничего не было и нет. Можешь быть спокойна. На этом всё?

— Наверное… — не очень уверенно протянула Жанна. Было видно, что она хотела сказать что-то ещё, какую-то глубинную мысль, витавшую между нами, но в итоге решила оставить её при себе. — Ещё раз спасибо тебе.

— Да, пожалуйста, — кивнул я, на этот раз уже окончательно.

Я развернулся и зашагал прочь по коридору, чувствуя на спине её пристальный, задумчивый взгляд. Я почти добрался до поворота, как вдруг…

— Роберт, мы тут… ууу-у-у-у… — раздалось с того конца коридора, где скрылись девушки. Это выла Вика, увидев, что я ухожу от Жанны. Её голос был полон наигранной тоски и озорства. Я просто закатил глаза и ускорил шаг, мечтая уже наконец добраться до спокойствия учебного класса.

Я уже почти добрался до спасительной двери учебного класса, предвкушая относительную тишину и покой, как вдруг моё внимание привлекла фигура у самого косяка. Девушка. Очень маленького роста, с пушистыми, коротко стриженными волосами нежного розового цвета. Она нервно переминалась с ноги на ногу, явно кого-то поджидая, и её взгляд метался по коридору.

И вот этот взгляд упал на меня.

Её лицо моментально залилось таким густым румянцем, что оно почти сравнялось по цвету с её причёской. Она заерзала ещё сильнее, начала оглядываться по сторонам с таким видом, будто готовилась к ограблению банка, а не к разговору. Когда я поравнялся с ней, она сделала резкий, порывистый шаг вперёд, едва не споткнувшись о собственные ноги.

— Ба-барон Роберт фон Дарквуд, — выдохнула она, и её голос дрожал, как осиновый лист на ветру. Она сжала в руках какой-то листок, сложенный в аккуратный маленький квадратик. — Вы… Вы… Вы мне очень нравитесь! Это… прочтите… пожалуйста…

Она с силой сунула мне этот листок в руку, и едва мои пальцы сомкнулись на бумаге, как она развернулась и пустилась наутек по коридору с такой скоростью, что её розовые волосы превратились в размытое пятно.

Я застыл на месте, в полном ступоре, сжимая в пальцах тёплую от её ладони бумажку. Медленно, будто разминируя бомбу, я развернул её.

Текст на листке был написан аккуратным, почти каллиграфическим почерком с множеством сердечек и цветочков на полях:

Я опустил руку с письмом и уставился в пространство перед собой.

«Ну вот, — пронеслось у меня в голове. — И началось. Матриархат во всей своей красе. Анонимные любовные письма от графинь с розовыми волосами. Вырезки из газет. Альбом под подушкой. Что ты натворила, Мария⁈ В какую именно лужу ты меня и всю империю посадила со своим „проектом“⁈»

Я скомкал письмо в кармане и с тяжёлым вздохом толкнул дверь в учебный класс. Учёба казалась теперь куда более простым и приятным занятием, чем разбор этого внезапно свалившегося на меня романтического бедствия.

Я ввалился в аудиторию, едва успев до щелчка закрывшейся двери, и плюхнулся на первую свободную скамью. Воздух здесь пах пылью, старой древесиной и озоном — классический букет учебного заведения, где теория магии считалась скучнейшим, но обязательным предметом.

Спустя пару минут в класс вошла профессор Ванесса — женщина с строгим пробором и в очках с толстыми линзами, которые делали её глаза огромными и пронзительными. Не тратя времени на преамбулы, она тут же начала лекцию.

— … и потому, — её голос был чётким и размеренным, как метроном, — фундаментальный принцип магической наследственности неразрывно связан с генетикой рода. Статистика, собранная за столетия, показывает, что в подавляющем большинстве случаев ребёнок наследует доминирующий элемент одного из родителей. Чаще всего, в соотношении 59 % к 41 %, проявляется элемент отца. Однако…

Я старался слушать, выковыривая остатки сна из уголков глаз.

— … однако, — продолжала профессор, — существуют и статистические аномалии. Ребёнок может проявить иной, отличный от родителей элемент. Как правило, это говорит об активации рецессивного гена, унаследованного от дальнего предка. Скажем, если в вашем роду, мистер Громов, семь поколений как маги огня, а вы внезапно проявляете воду — это хоть и редкость, но укладывается в рамки естественной магической эволюции.

Ну да, сестра, Сигрид… у неё магия отца, ледяная. Матушка, если не ошибаюсь, была связана с воздухом, аэромания какая-то… — лениво прокручивал я в голове, глядя в окно.

— Но, — голос профессора Ванессы стал резче, и она обвекла взглядом аудиторию, — существует крайне тревожный маркер. Если у ребёнка, чьи родители обладают ярко выраженными, сильными и стабильными элементами, проявляется способность, абсолютно чуждая родовой линии, не прослеживаемая в генеалогическом древе… Это с высокой долей вероятности указывает на внешнее вмешательство. На насильственное изменение магического генокода.

Она сделала паузу, давая нам осознать вес её слов.

— Подобные практики — скрещивание, принудительная активация чужих генов, имплантация чужеродной магической матрицы — являются строжайше запрещёнными в Империи. Это не просто противозаконно. Это преступление против самой природы магии и человечности. Последствия таких вмешательств непредсказуемы и почти всегда трагичны.

В её словах прозвучала легкая грусть, словно она сталкивалась с подобными случаями.

Стоп. Но сестра-то у меня имеет магию отца. Лёд. А мама… мама, вроде, была с ветром… — мысленный монолог уже не был ленивым. Он стал быстрее, острее. — Так… а я… а что я? У меня нет ни льда, ни ветра. У меня эта… эфирная хрень, «волевая магия», «снотворная воля», как её там… которая ни в одно дерево не вписывается.

Ледяной комок начал медленно формироваться у меня в желудке.

Так я получается… Я что, «неправильный»? Неужели мою способность… внедрили? Сделали? — по спине пробежали мурашки. — Или… или я просто попал под тот самый исключительный случай? Аномалия. Рецессивный ген какого-нибудь пра-пра-прадедушки, который поклонялся розовым енотам и влиял на вероятности…

Я сглотнул, глядя на профессора, но уже не видя её. Её слова о «трагических последствиях» и «преступлении против природы» отдавались в моей голове зловещим эхом. Внезапно безобидная лекция по теории магии превратилась для меня в личное, тревожное расследование. Кто я на самом деле? Удачливая статистическая погрешность? Или результат какого-то древнего, запретного эксперимента?

Лекция закончилась, и я покинул кабинет, чувствуя себя не просто студентом, а каким-то понурым призраком. Последующие пары прошли в сплошном тумане. Слова профессоров о магических матрицах, энергетических потоках и исторических битвах пролетали мимо моих ушей, не задерживаясь в сознании и не оставляя следа. Внутри звучал только навязчивый, пульсирующий вопрос, заданный самому себе: Кто я? И если моя магия искусственная… то для чего? Для чего кого-то понадобилось создавать⁈

Я брел по коридору в сторону столовой, почти на автопилоте, и чуть не столкнулся с кем-то. Очнувшись, я увидел Алену. Та самая студентка, с которой я познакомился, как очнулся в комнате Кейси. Она отшатнулась, её глаза широко распахнулись, а на щеках тут же вспыхнул знакомый румянец.

— Б-барон Дарквуд! — выдохнула она, сжимая книги у груди. — Здравствуйте!

— Алена, — кивнул я, стараясь вернуть себе хоть каплю присутствия духа. — Привет.

— Я… я просто хотела сказать, что очень рада, что с Вами всё хорошо, — проговорила она, глядя куда-то в район моего подбородка. — Что Вы… вернулись.

— Спасибо, — ответил я, и в моём голосе прозвучала неподдельная усталость.

— И… э-э-э… — она заерзала, переминаясь с ноги на ногу. — Я… Я жду Вас в пятницу. После занятий. На чай.

Я удивлённо поднял бровь.

— Эмм… — промычал я, пытаясь сообразить.

Вид моего замешательства, привел девушку в ступор, а затем… Алена вспыхнула ещё сильнее и затараторила, запутавшись окончательно:

— Я не у себя! То есть, не «я жду»! Клуб собирается! В библиотеке, в отведённой комнате! Хотя… Вы, конечно, могли бы и ко мне зайти, если бы… мы же уже сидели вместе тогда… ничего же такого в этом нет… — её голос стал таким тихим, что почти утонул в общем гуле коридора.

Мне стало её жалко. Эта невинная, нервная болтовня была глотком чего-то настоящего и простого после тяжёлых мыслей.

— Хорошо, Алена, — мягко прервал я её. — Я приду. На чай. Завтра.

Её лицо озарила такая сияющая, чистая улыбка, что на мгновение в моей душе посветлело.

— Правда? — прошептала она. — Отлично! Я… мы… все члены клуба ждём Вас с нетерпением!

С этими словами она, вся сияющая, кивнула мне и поспешила прочь, словно боясь, что я передумаю.

Я смотрел ей вслед, и на мгновение вопросы о моей сущности отступили, сменившись одной простой, житейской мыслью: Хоть кто-то ждёт меня просто на чай. А не как графа, барона, суженого принцессы или сосуд для запретной магии.

И в этой простой мысли было странное утешение.

Я зашёл в столовую, и первое, что увидел — это одинокую, мощную фигуру Громира, методично уничтожавшую гору картофельного пюре с котлетой. Я плюхнулся на скамью напротив.

— Где Зигги? — спросил я, отодвигая тарелку с чем-то, смутно напоминавшим рагу.

— А. С Таней. У неё, наверное, — не отрываясь от еды, буркнул Громир.

— Дорвался малец, — усмехнулся я, но улыбка вышла какой-то усталой.

— Да. Тоже хочется, — мрачно проворчал Громир, с такой силой ткнув вилкой в котлету, что та жалко хрустнула.

Мы доели молча. Мои мысли снова и снова возвращались к лекции, к вопросу, который не давал покоя. Даже еда казалась безвкусной. Вскочив, я кивнул Громиру:

— Ладно, я пошёл. Удачи.

— Ага, — откликнулся он, уже поглядывая в сторону очереди за добавкой.

Я вышел из столовой, намереваясь прогуляться по территории и проветрить голову перед следующими занятиями. Но едва я сделал пару шагов, как с неба хлынул осенний ливень. Холодные, тяжёлые капли моментально промочили плечи.

«Ну вот,» — с раздражением подумал я, поднимая воротник куртки. Желание идти гулять отпало. Оставался один вариант — дойти до Питомника. Решил убить двух зайцев: переждать дождь и проведать Мартина, узнать, как у него дела и не сбежал ли кто-нибудь за время моего отсутствия.

Я уже почти дошёл до мрачного здания Питомника, как вдруг заметил знакомую фигурку, прячущуюся под одним из редких навесов. Розовые волосы, нервная поза. Это была та самая графиня. Я попытался сделать вид, что погружён в свои мысли и не замечаю её, надеясь пройти мимо.

Но не тут-то было. Увидев меня, она решительно выскочила из-под навеса прямо под дождь и встала у меня на пути, заслонив собой тропинку. Вода моментально начала заливать её стрижку, но она, казалось, не замечала этого. Она опустила глаза, её пальцы судорожно теребили край мокрой мантии. Она вся извивалась, словно пытаясь свернуться в комок прямо на месте.

И затем, преодолев себя, она прошептала, едва слышно сквозь шум дождя:

— Ты… ты прочитал мою записку?

Ледяные струи хлестали по спине, а передо мной, вся промокшая и дрожащая, стояла она. Её розовые волосы потемнели и прилипли ко лбу и щекам.

— Да, — пробормотал я, отводя взгляд. — Прочитал.

В её глазах вспыхнула надежда, смешанная с безумным ожиданием. Дождь заливал её лицо, но она не двигалась с места.

— И… и что? — прошептала она, делая шаг вперед. Её пальцы вцепились в мой рукав с силой, которой я от неё не ожидал. Я попытался мягко высвободиться и отвести её под навес, но она упрямо упиралась, словно вросла в землю.

— Послушай, давай хотя бы спрячемся от дождя…

— Мне всё равно! — перебила она, и её голос сорвался на визгливую ноту. — Я жду ответа!

Я вздохнул, чувствуя, как вода затекает за воротник. Не время для тонкостей.

— У меня есть девушка, — сказал я как можно более четко, чтобы перекричать шум ливня.

Она сжала мою руку еще сильнее.

— Мне всё равно! Она тебе не подходит! Ты должен быть со мной! Я буду лучше! Я всё для тебя сделаю!

— Я сказал, у меня есть девушка, — повторил я, уже с раздражением. — И я её люблю. А тебя я вообще не знаю. Мы никогда не разговаривали. Так что мой ответ — нет.

Я решительно потянул руку на себя, пытаясь освободиться, и сделал шаг, чтобы уйти. Но её хватка была как стальные тиски.

— Нет… — прошептала она, и по её лицу, смешиваясь с потоками дождя, потекли слезы. — Ты не можешь… Ты просто… Ты высокомерный! Зазнался! — её голос снова стал громким и обвиняющим. — Из-за титулов и своей силы ты не обращаешь внимания на простую девушку, которая подарила тебе своё сердце!

Она всхлипнула, и её пальцы наконец разжались. Она отшатнулась от меня, её лицо исказилось от обиды и ярости.

— Ты… ты просто КОБЕЛЬ! — выкрикнула она это странное, нелепое оскорбление, развернулась и пустилась бежать по мокрой траве, быстро скрывшись в серой пелене ливня.

Я остался стоять посреди тропинки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и с рукой, которая всё ещё ныла от её хватки. Вода заливала мне лицо, стекала за шиворот.

Я… в полном ахуе, — медленно пронеслось в голове. — Кобель? Серьёзно? Кобель?

Я так и не сдвинулся с места, продолжая стоять под проливным дождём, пытаясь осмыслить весь сюрреализм и агрессию только что произошедшего.

Я побрёл к Питомнику, промокший до нитки, с водой, хлюпающей в ботинках. В голове, отбиваясь от навязчивого вопроса «Кто я?», теперь стучала ещё и эта дурацкая сцена. Вот чёрт. Девочку обидел, которая от меня фанатеет. И ведь понимаю же её, чёрт возьми. В памяти всплыло старое, почти стёршееся воспоминание: я в четырнадцать, весь в прыщах и надеждах, пишу дурацкое стихотворение однокласснице, а она на перемене, при всём классе, с откровенным брезгливым смехом зачитывает его подружкам. Что-то подобное было и в моей прошлой жизни. Я был на её месте. Так что отчасти могу понять. Но тогда мне было четырнадцать! А ей как минимум уже восемнадцать. Должна же она понимать и моё положение, в конце-то концов!

Я с силой тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя и дождь, и налипшее чувство вины. Ладно. Очередная новость для сплетен. «Дарквуд довёл юную графиню до слёз и назвал её дурочкой». Ну, или что-то в этом роде. Я — местная шлюха. Пох.

Я толкнул массивную дверь Питомника и вошёл внутрь. Воздух встретил меня знакомой гремучей смесью запахов — сена, влажного камня, звериного мускуса и чего-то острого, почти электрического. В помещении было тихо и пусто. Мартина, судя по всему, не было.

«Уже покормил, наверное, и смылся», — мелькнула мысль, и я почувствовал лёгкое разочарование. Мне отчаянно хотелось отвлечься на чей-то голос, даже на его вечное нытьё.

Я прошёл дальше, мимо рядов клеток и вольеров. И тут началось. Сначала из ближайшего загона донёсся тихий, мурлыкающий звук. Древесный мурлок, обычно шипящий на всех, к кому подходили ближе чем на три метра, прижался к решётке и начал тереться о прутья, глядя на меня своими огромными жёлтыми глазами.

Из тёмной ниши выполз тот самый уродливый увалень, слизняк с лапами, который в прошлый раз лизнул мой ботинок. На этот раз он, похрюкивая от удовольствия, повалился на бок прямо у моих ног, подставляя для почёсывания брюхо, покрытое буграми и редкой щетиной.

По всему Питомнику прокатилась волна тихого, но явного оживления. В дальнем углу заурчал какой-то трёхглазый зверь, похожий на медведя, а с потолка спустилась на паутине и замерла в позе любопытства огромная, покрытая перламутровыми пятнами паучиха. Все они, эти опасные, непредсказуемые твари, смотрели на меня не с угрозой, а с немым, почти подобострастным признанием.

Я остановился возле прохода, с меня стекали ручьи воды, образуя лужу на каменном полу. Мартин их уже сегодня покормил. Значит, дело не в еде. Я медленно провёл рукой по голове, отжимая мокрые пряди. Существа в ответ зашевелились ещё сильнее, выражая своё одобрение.

«Вот оно как, — горько усмехнулся я про себя. — В мире людей я — чудовище, зазнавшийся „кабель“ и шлюха. А здесь, среди настоящих чудовищ… здесь я свой.» И в этой мысли была не гордость, а лишь бесконечная, промозглая усталость.

Вода с моей куртки капала на солому, отмеряя секунды тягостного молчания. Я подошел к одному из существ — долговязой твари, напоминавшей страуса с чешуйчатой кожей и слишком длинным, усеянным шипами языком. Оно наклонило свою маленькую голову на длинной шее, рассматривая меня черными, как пуговицы, глазами.

— Я кабель. Прикинь? — горько усмехнулся я, разводя руками. — Вот уж не думал, что в этой жизни меня так назовут.

И тут во мне что-то надломилось. Запирать это в себе стало невыносимо. Я опустился на корточки прямо перед клеткой, не обращая внимания на промокшую одежду и грязь.

— Слушай, а хочешь, я тебе расскажу кое-что? — начал я, и слова полились сами, как только что пролившийся дождь. — Я сюда попал из другого места. Совсем другого. И я нихера не понимаю, что происходит. Я как слепой котенок, который пытается бежать по льду. Я стараюсь, понимаешь? Стараюсь зацепиться, занять какое-то место, чтобы меня просто не стерли в порошок. А они… все эти принцессы, графини, маги… они смотрят на меня и видят то, чего во мне нет. Или видят то, что кто-то в меня вложил.

Я закрыл лицо руками, чувствуя, как голос срывается.

— Я, возможно, чей-то эксперимент, понимаешь? Не человек, а… неудачный чертеж. Искусственная способность в искусственном теле.

Я говорил, изливая все накопившееся отчаяние и страх. И все эти смертоносные твари слушали. Они не понимали слов, но их головы поворачивались, уши настораживались, а тела замирали в неестественной для них тишине. Они ловили интонацию, дрожь в голосе, тяжесть, что давила мне на плечи. Они чувствовали эмоции — этот чистый, нефильтрованный поток боли и смятения.

В какой-то момент я так увлекся, что, сам не заметив как, оказался не перед клеткой, а внутри одной из них — просторного вольера с трехглазым существом, напоминавшим лохматого, покрытого каменными наростами медведя. Я сидел, прислонившись спиной к холодной стене, и продолжал исповедь, обращаясь прямо к нему.

— Ты пойми, друг! Я от неё кайфую, от Ланы-то! Сильная, красивая, своя… А она вот такое вытворяет! Взяла и грохнула меня, понимаешь? Магией крови. Да… я знаю, я бы выжил, моя дрянь выкрутилась бы. Но сам факт! Она меня тоже любит, я это вижу, чувствую, но, блин… С ней прямо тяжело. Как по минному полю босиком.

Существо, сидевшее напротив, тихо урчало на низких, вибрирующих частотах. Оно медленно протянуло свою массивную, покрытую шрамами и каменными пластинами лапу и осторожно, почти невесомо, положило её мне на плечо. Это был жест утешения. Грубый, первобытный, но на удивление искренний.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как камень внутри немного сдвигается.

— Да, спасибо, что выслушал меня, — прошептал я, глядя в его три бездонных глаза. — Наверное, я сошёл с ума, раз болтаю с тобой обо всём этом.

Я потрепал его по мощной шее — шерсть оказалась на удивление мягкой — и поднялся, чтобы уйти. Отряхнулся, делая шаг за решётку вольера. И тут мне почудился тихий, низкий гул, больше похожий на вибрацию в костях, чем на звук. Но в голове он сложился в слова, обросшие мхом и древним камнем:

«Заходи по-чаще.»

Я резко обернулся. Все существа в питомнике смотрели на меня. Страусовидная тварь, уродливый слизняк, перламутровая паучиха, трёхглазый медведь… Их взгляды были полны чего-то, что я не мог назвать иначе как пониманием.

Я потряс головой, с силой растёр виски.

Совсем крышей поехал. Разговариваю с чудовищами, и они мне отвечают. Определённо, пора отсюда.

И я вышел из Питомника, оставив за спиной это странное царство, где я был понят лучше, чем где бы то ни было ещё.

После Питомника, промокший и с тяжёлыми мыслями, я побрёл на следующую лекцию, которая, как выяснилось, должна была пройти на улице. Судьба, казалось, решила проверить меня на прочность сегодня — холодный осенний ливень не думал утихать, а лишь набирал силу.

Мы кучкой стояли под проливным дождём на тренировочном плацу. Преподаватель, некий магистр Гордон, человек с лицом, не выражавшим никаких эмоций, кратко проинструктировал нас:

— Сегодня работаем с фокусировкой. Не с силой, а с контролем. Ваша задача — не поджечь дерево или вызвать ураган, а заставить каплю дождя изменить траекторию. Создать микро-щит, способный удержать одну каплю. Преобразовать её в льдинку. Манипулировать, а не ломать.

Студенты вокруг начали концентрироваться. В воздухе зашипели крошечные клубы пара, где капли встречались с внезапно возникающими тепловыми полями. Кто-то пытался заставить дождь стекать по невидимой сфере, у кого-то над ладонью на секунду зависала дрожащая водяная сфера. Работа шла с переменным успехом, но шла.

А я стоял, как идиот, с пустыми руками и запечатанной магией. Моя «волевая» сила, и без того непредсказуемая, была под надёжным замком имперского мага.

— Дарквуд! — раздался голос Гордона. — Не вижу работы.

— Моя магия запечатана, магистр, — отозвался я, с трудом разжимая зубы от холода.

— И что? — преподаватель невозмутимо подошёл ближе. — Руки тоже запечатаны? Глаза? Мозг? Запечатанная магия — не повод для безделья. Вы можете оттачивать форму без содержания. Представьте всё. Каждую деталь. Каждое движение маны, которое Вы бы совершили. Создайте идеальный чертеж заклинания у себя в голове. Это даже к лучшему — поможет отточить мастерство и понять саму суть процесса, без опоры на грубую силу.

В его словах была своя правда, какой бы горькой она ни была. Я вздохнул, и моё дыхание превратилось в облачко пара. Я поднял руку, как другие, и уставился на падающую передо мной струю дождя.

Хорошо. Представь… — я заставил себя сосредоточиться. — Вот она, капля. Я чувствую её… э-э-э… водную сущность. Я направляю поток маны… нет, воли… из центра ладони. Создаю не сферу, а поле, воронку… закручиваю пространство… нет, вероятность её падения…

Я стоял с вытянутой рукой, с напряжённым лицом, по которому ручьями стекала вода. Моя ладонь была пуста. Никаких следов магии.

Сначала это были просто сдержанные хихиканья. Потом кто-то громко фыркнул.

— Смотри, Дарквуд медитирует на дождь, — донёсся ядовитый шёпот.

— Может, он думает, что его легендарная сила заработает, если он достаточно сильно сконцентрируется? — подхватил другой голос.

— Или просто корчит из себя умника. С запечатанной магией он теперь не опаснее мокрой курицы.

Я сжимал кулаки, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам, смешиваясь с ледяной водой. Но я не останавливался. Я продолжал. Я представлял, как розоватый, едва уловимый свет струится из моей ладони, как воздух перед ней густеет, как капли начинают дрожать и обтекать невидимый барьер. Я выстраивал в воображении идеальную модель, такую чёткую, что почти начинал верить в её реальность.

Магистр Гордон, проходя мимо, на секунду остановил на мне свой бесстрастный взгляд. Он ничего не сказал, но я поймал в его глазах не насмешку, а что-то похожее на… оценку. Он видел, что я не бездельничаю. Что я, возможно, работаю даже усерднее тех, кто легко управлял реальностью — ведь мне приходилось строить её с нуля, по кирпичику, в собственном сознании.

Это было унизительно, холодно и бесконечно утомительно. Но в глубине души я понимал — он был прав. Если я когда-нибудь снова получу доступ к своей силе, этот «идиотский» тренинг может стать тем фундаментом, который не даст ей разорвать меня на части. Пусть смеются. Пока они учатся двигать капли, я учусь двигать саму реальность. Пусть и только в своей голове. Пока что.

После занятия, когда большинство учеников, промокших и недовольных, потянулось на следующие пары, я, наоборот, получил долгожданную передышку. Пара закончилась, и я наконец-то мог заняться собой. Я отправился в общежитие, чтобы как следует высушиться и переодеться. Приведя себя в более-менее человеческий вид, я снова направился в Питомник. Мысль о тишине и странном, но простом общении с его обитателями манила как магнит.

Войдя внутрь, я почти сразу наткнулся на Мартина. Смотритель, тщедушный мужчина в слишком большом халате, вздрогнул от моего появления, уронив папку с бумагами.

— О! Роберт! Вы… Вы уже здесь? — залепетал он, поспешно собирая документы. — Я не ждал… то есть, рад Вас видеть, конечно!

— Всё в порядке, Мартин, — я помог ему поднять последние листки. — Просто зашёл проведать. Как дела у наших… питомцев?

— О-отлично! — он нервно поправил очки. — Все сыты, вели себя сегодня спокойно… ну, почти все. Трёхглазый немного поскребал стену, но это от скуки, я уверен! Ничего серьёзного!

Я кивнул, бросая взгляд вглубь залов. Существа, заслышав мой голос, зашевелились в своих вольерах.

— Мне нужно чем-то помочь? Покормить кого-то?

— Нет-нет-нет! — Мартин замахал руками, будто я предложил поджечь Питомник. — Всё уже сделано! И на эту неделю, пожалуйста, не беспокойтесь! Я… я сам со всем справлюсь! Вам лучше отдохнуть, восстановить силы!

В его голосе сквозила неподдельная тревога. Возможно, он боялся, что я снова куда-нибудь пропаду, оставив его наедине с потенциально опасными тварями, которые слушались только меня. Я не стал настаивать.

— Как скажешь, Мартин. Если что — знаешь, где меня найти.

— Конечно! Непременно! — он почти вытолкал меня за дверь, видимо, желая поскорее вернуться к своему привычному, пусть и нервному, распорядку.

Я вышел, чувствуя лёгкое разочарование. Внутри мне хотелось посидеть с чудовищами, но это выглядело бы не много не очень со стороны. «Барон Дарквуд предпочитает общество монстров людям» — отличный заголовок для газет.

Вернувшись в свою комнату, где Громир и Зигги ещё не появились, я взял коммуникатор. Нужно было разрядить хоть одну из напряжённых ситуаций сегодняшнего дня. Я написал Лане:

«Сегодня вечером рад был бы с тобой увидеться.»

Ответ пришёл почти мгновенно, но состоял из холодных, отстранённых слов:

«Если я не буду занята.»

Я отложил коммуникатор и с силой провёл рукой по лицу.

Вот же… Отшлепать бы её как следует за такое поведение. — в голове вспыхнула короткая, яростная картинка, больше похожая на фантазию о восстановлении справедливости, чем на реальное желание. Сидит, дуется, как ребёнок, строит из себя неприступную крепость. И ведь знает, что я приду, что буду ждать её ответа. Просто хочет помучить.

Я с раздражением швырнул коммуникатор на кровать. Этот день, начавшийся с тяжёлых раздумий о собственной природе, продолжившийся унизительной практикой и закончившийся вот этим вот всем, явно не собирался становиться легче.

Последние пары наконец закончились, и потоки студентов устремились к общежитиям, в библиотеки или в город. Я же, с спортивной сумкой через плечо, направился в противоположную сторону — к тренировочной площадке для «Горячего Яйца». Команда «Венценосцев» уже была в сборе. В ярко-золотых майках они разминались, и на фоне их подтянутых, спортивных тел я чувствовал себя особенно костлявым и нескладным.

Аларик заметил меня первым. Его лицо озарила широкая, слишком белоснежная улыбка.

— Братишка! — он распахнул объятия, но, к моему облегчению, ограничился хлопком по плечу. — Добро пожаловать на борт! Ребята, смотрите внимательно! — он обвёл рукой команду, и все взгляды устремились на меня. — Это Роберт фон Дарквуд. Тот самый, о ком вы все слышали. Говорят, в прошлой жизни он был неплохим игроком… хотя, глядя на него сейчас, сложно поверить. Видимо, за время своих путешествий он успел растерять всю свою форму!

По площадке прокатился сдержанный смех. Я сглотнул, чувствуя, как горят уши. Шутка была добродушной, но от этого не менее унизительной.

— Ладно, хватит стоять! — скомандовал Аларик, его голос мгновенно стал собранным и властным. — Все на разминку, потом работаем в парах на дриблинг! Без магии, только работа ног и контроль!

Команда послушно ринулась выполнять приказ. Аларик же повернулся ко мне, и его выражение стало более серьёзным.

— Ты многое пропустил, Роберт. Сезон стартует уже в понедельник. Я не могу бросить тебя в огонь, не зная, на что ты сейчас способен. Так что на первую игру — скамейка запасных. А сегодня… — он ткнул пальцем в корзину с тренировочными «Яйцами» — тусклыми шарами, лишь отдалённо напоминавшими раскалённый смертельный снаряд, — … сегодня мы посмотрим на твои базовые навыки. Бег, прыжки, маневренность. И начнём с отработки бросков.

Началось с адской физподготовки. Бег с ускорением, змейкой между расставленными конусами, резкие остановки и рывки. Моё тело, не привыкшее к таким нагрузкам, уже через полчаса взмолилось о пощаде. Ноги стали ватными, в лёгких горело, а одежда снова прилипла к спине, на этот раз от пота.

Затем мы перешли к «Яйцу». Мы встали в круг и начали перекидывать его друг другу, сначала медленно, потом всё быстрее и резче. Потом Аларик заставил нас отрабатывать борьбу — не настоящую, а её симуляцию. Нужно было, бегая парами, пытаться вырвать «Яйцо» у напарника, блокировать его, уворачиваться. Игры как таковой не было — только монотонная, изматывающая отработка механики и ловкости.

Я падал, поднимался, снова бежал. Мои пальцы сперва не слушались, и шар выскальзывал из рук, но постепенно, через боль и усталость, тело начало вспоминать забытые рефлексы. Я ловил, бросал, уворачивался. Это было тяжело, некрасиво и далеко от того фееричного зрелища, которое я видел когда-то на матчах. Но это была работа. И в глубине души я понимал — она была мне нужна. Как та практика с магией в голове. Нужно было заново отстроить всё, с самого начала. Даже если это выглядело жалко.

Тренировка, наконец, закончилась. Последнее «Яйцо» убрали в корзину, и команда, тяжело дыша, начала расходиться. Несколько игроков на прощание кивнули мне или коротко бросили: «Неплохо, Дарквуд», «Увидимся в понедельник». Их тон был нейтральным, без насмешек, но и без особого энтузиазма. Я был для них загадкой, которую капитану вздумалось взять в команду в самый неподходящий момент.

Аларик подошёл ко мне, вытирая лицо полотенцем. Его обычная широкая улыбка сменилась более сосредоточенным, оценивающим выражением.

— Ну, братишка, в общем и целом… неплохо, — начал он, слегка запыхавшись. — Руки помнят движения, двигаешься не как мешок с картошкой. Но физическая подготовка, будь она неладна, очень хромает. Ты выдыхаешься слишком быстро. И с «Яйцом»… не хватает уверенности. Чувствуется, что боишься его уронить, потому хватаешь слишком жёстко, без чуткости.

— Да, — выдохнул я, сгибаясь и упираясь руками в колени. Всё тело горело и ныло. — Практики не хватает. Много.

— Ничего, наверстаем, — он похлопал меня по спине, и я чуть не рухнул от этого дружеского жеста.

Команда постепенно разошлась, и мы остались на опустевшей площадке вдвоём. Аларик вдруг тяжело вздохнул, и его плечи опустились. Вся его показная бравада куда-то испарилась.

— Бро, у меня проблемы, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону закатного неба.

— Какие? — спросил я, распрямляясь.

Аларик потупился, переминаясь с ноги на ногу, словно виноватый школьник.

— Вообще, брат… — он снова тяжело вздохнул. — Жанна меня избегает, брат. Мы уже столько дней… а она меня либо посылает, либо игнорирует. А я ведь кольцо уже купил. Хочу жениться на ней перед своим выпуском.

— Понимаю, — кивнул я, чувствуя лёгкий укол неловкости. Эта тема была для нас обоих минным полем.

— Не понимаешь! — Аларик сгоряча взорвался, но тут же понизил голос. — Она вот… я знаю, что ты ей нравишься. Но у тебя же есть девушка! Так чего она всё о тебе думает⁈ Когда вся академия думала, что ты умер, она всё время рыдала и говорила только о тебе. Я, может, и жесток, но и меня понять надо. Вообщем, я не знаю, что делать.

Его слова были полны искренней боли и растерянности. В этот момент он был не всесильным капитаном и магом 10-го круга, а просто парнем, которого бросила девушка.

— Как и я, — пожал я плечами. — У самого сейчас в отношениях напряжение. Это бывает. Со временем наладится.

— Не уверен, — вздохнул Аларик, снова становясь похожим на обиженного ребёнка. — Я ей коммуникатор Icom 17Pro купил. Последнюю модель. А она только сухо «спасибо» сказала. За всё время, как мы вернули отношения, она только раз со мной целовалась. Да и то… наотъебись, будто из чувства долга.

Я молча подошёл и хлопнул его по мокрому от пота плечу.

— Может, тогда это не твоё? Я понимаю, что любовь и чувства…

— Тц, — Аларик с раздражением цыкнул. — Жестокие и бездушные бабы.

— Спроси у неё прямо. Поговори с ней, — предложил я самый очевидный, но и самый сложный выход.

— Было бы так просто, — горько усмехнулся Аларик. — С ней теперь почти всегда Вика и Лена. Они тут же, как гарпии, подшучивают надо мной. Так что даже о сентиментальности не поговоришь. Одни насмешки.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось полное бессилие. Казалось, все его могущество и влияние были бессильны против простого женского равнодушия. И в этом мы с ним, такие разные, были удивительно похожи.

— Так покажи свою холодность, — сказал я, глядя на его помятое лицо. — Перестань бегать за ней. Если она хочет быть с тобой — сама проявит инициативу. А если ты ей не нужен — то сразу же поймешь это. Насильно любить не заставишь. Если только ты не преследуешь какие-то аристократические интересы дома.

— Дааа… там… типа первая любовь, брат, — начал Аларик, снова потирая затылок. — Не в титулах дело.

— Понимаю. Но ты же красавчик! — я развел руками, указывая на его атлетическую фигуру. — Спортсмен и сильный маг. Ты себе найдешь уже сегодня другую девушку. Сам посмотри вокруг — сколько девушек строят тебе глазки?

— Ха, — слабая улыбка тронула его губы. — Так-то да. Может, ты и прав. Я просто… я думал, что она единственная. А в семье часто бывают ссоры, и я верил, что мы помиримся, и всё будет дальше хорошо.

— Не все такого же мнения, брат, — вздохнул я, вспоминая собственные мытарства. — Я даже слышал однажды грустную фразу: «Женщина должна любить мужчину, а не наоборот». Как-то так она звучала.

— Мне не нравится такая фраза, — поморщился Аларик. — Словно у нас нет выбора.

— В жизни практически всегда нет выбора, — пожал я плечами. — Так что, пока есть возможность — делай его. Найди себе хорошую пару, а то закончишь академию и будешь потом холостым генералом армии.

— Твои слова звучат даже неплохо, — Аларик наконец рассмеялся по-настояшему. — Холостой генерал армии — сразу девушки начнут глазки строить.

— Именно, — улыбнулся я в ответ.

В кармане джинсов резко и настойчиво завибрировал коммуникатор, прерывая момент мужской солидарности. Я почувствовал, как сердце на мгновение замерло, предчувствуя новую бурю.

Интуиция шепчет, что это она.

Я достал коммуникатор, всё ещё улыбаясь, и разблокировал экран. Ожидал увидеть гневное сообщение от Ланы или, на худой конец, уведомление от академии. Но нет. Отправитель был «Неизвестный номер». Сердце на секунду ёкнуло от нехорошего предчувствия. Я нажал на уведомление.

Экран залила фотография. Чёткая, в хорошем качестве. Голые женские груди. Аккуратной формы, с бледной, почти фарфоровой кожей.

Я уставился на экран, улыбка медленно сползая с моего лица. Мозг, уставший за день, отказывался обрабатывать информацию.

Какого… хрена?

Пока я в ступоре разглядывал пиксели, пришло новое сообщение с того же номера:

«У меня третий размер.»

Я медленно поднял голову и посмотрел на Аларика. Он уже заметил моё окаменевшее выражение лица и вопросительно поднял бровь.

— А вообще, — произнёс я голосом, в котором смешались неверие и ирония, — сейчас в стране матриархат, бро. Так что готовься. Скоро и тебя начнут атаковать подобными… предложениями.

— Уже, — безразлично вздохнул Аларик, закатывая глаза. — Что прислали? Грудь? «Мяу-мяу»? Или сразу всю фигуру?

— Грудь, — ответил я, снова глядя на экран, словно пытаясь понять, не галлюцинация ли это.

— Я уже пять таких сообщений сегодня получил, — признался Аларик с видом опытного ветерана. — А ещё… предлагали минет сделать, «провести классно время», на карете покатать и в ресторан позвать. Полный дурдом.

— Ну, пока что это выглядит… забавно, — неуверенно пожал я плечами, всё ещё не в силах оторвать взгляд от сисек на своём экране.

— Смотри, — Аларик вдруг хмыкнул, и в его глазах заплясали озорные искорки. — Ночью по территории один не ходи. А то гопницы к стенке прижмут и попросят быть нежными с ними, лапая твои груди.

Мы переглянулись и одновременно расхохотались. Это был смех, рождённый отчаянием, абсурдом и полным крахом всех представлений о нормальности. Наш мир окончательно перевернулся с ног на голову, и оставалось только смеяться, чтобы не сойти с ума.

После ужина мы втроём — я, Громир и Зигги — устроились в нашей комнате за столом и рубились в карты. Игра шла вяло, мысли витали где-то далеко. И тут одновременно зажужжали два коммуникатора — мой и Зигги.

Я взглянул на экран:

Лана: Приходи ко мне. Сейчас.

Рядом Зигги уже глупо ухмылялся, читая своё сообщение, судя по всему, от Тани.

— Девушки зовут, — констатировал я, откладывая карты.

Громир посмотрел на нас, развёл руками и с комичной грустью в голосе проворчал:

— Ну, ладно. Идите к своим пассиям. А я… пожалуй, похожу по академии. Может, и меня кто-нибудь, да изнасилует в этом новом мире. Надеюсь, хоть симпатичная.

Мы с Зигги фыркнули, поднялись и, похлопав богатыря по плечу, вышли.

У входа в женское общежитие нас уже ждали. Комната Тани и Ланы, куда мы вошли, приятно удивила. Вместо ожидаемого хаоса на столе стояла скромная, но явно сделанная своими руками закуска — нарезанные сыры, фрукты, хлеб. Рядом красовались несколько бутылок — не то эля, не то лёгкого вина.

Но самым большим сюрпризом стала реакция Зигги и Тани. Едва мы переступили порог, Таня буквально набросилась на Зигги, вцепившись в него в страстном поцелуе. Зигги, на мгновение опешив, с энтузиазмом ответил ей взаимностью.

Лана, наблюдая за этим с лёгкой улыбкой, покачала головой. Затем её взгляд стал серьёзным, и она обратилась к нам:

— Нам с Робертом надо поговорить. Подождите нас тут. Минут пятнадцать.

Зигги, не отрываясь от Тани, лишь поднял большой палец вверх и довольно пробормотал:

— О. Конечно. Мы не торопим вас. Совсем.

Я кивнул и последовал за Ланой, которая уже выходила в коридор. Дверь за нами закрылась, и почти сразу же из-за неё донесся сдержанный смех, шорох и довольное повизгивание Тани. Было ясно, что наши пятнадцать минут для них пройдут очень и очень быстро.

Дверь в комнату закрылась, оставив нас в полумраке коридора. Лана сразу же взяла мои руки в свои, но её взгляд был прикован куда-то в район моей груди, словно она боялась встретиться с моими глазами.

— Я знаю, что вела себя как последняя дура, — начала она тихо, её пальцы слегка сжали мои. — И капризничала, и ревновала по пустякам… Я просто… Я так сильно тебя люблю, Роберт. И должна вести себя послушно, как подобает. Ты такой хороший, такой терпеливый… и я…

Я не дал ей договорить. Просто обнял её, прижав к себе, чувствуя, как её напряжённое тело постепенно расслабляется.

— Всё нормально, — прошептал я ей в волосы. — Не переживай. Главное — будь на моей стороне. Всегда. И… ты не представляешь, как сильно я тебя хочу. У меня уже, блин, всё дымится от этой твоей «невинности».

— Роберт! — она отстранилась, и на её губах расцвела та самая, настоящая, счастливая улыбка, которую я так давно не видел. — Я невинная девушка, напомню!

— Ага, конечно, — я не удержался, наклонился и поймал её губы в поцелуе. В тот же миг мои руки сами собой опустились ниже и схватили её за упругую попку, прижимая ещё ближе к себе.

Лана взвизгнула от неожиданности, но протестовать не стала. Наоборот, она тут же прыгнула, обвив мои бёдра ногами, и страстно ответила на поцелуй, запустив пальцы в мои волосы. Её губы были сладкими, а язык — настойчивым.

— На… на этаже есть душевая… — прошептала она, прерываясь для глотка воздуха. — Мы можем… туда…

— Тогда чего мы ждём⁈ — я широко ухмыльнулся и, поддерживая её под попку, понёс свою девушку по коридору. Лана прижималась ко мне, пряча разгорячённое лицо у меня в шее.

— Я не тяжелая? — тихо спросила она, пока я шагал.

— Нет, — фыркнул я. — А вот мои шары — да. Просто распухли уже от желания.

— Да, Роберт, блин! — она снова засмеялась, слегка ударив меня кулачком по плечу.

— Я скучал, — признался я, уже подходя к заветной двери.

— Знаю, — прошептала она прямо в ухо, и от её дыхания по спине побежали мурашки. — Знаю, как ты скучал…

Я толкнул дверь в душевую. Помещение, выложенное кафелем, было пустым и залитым ярким светом. Благо, в такой час здесь никого не было. Идеальное место для того, чтобы наверстать упущенное время и доказать друг другу, что все ссоры остались далеко позади.

Я осторожно опустил её на ноги, но не позволил ей быть далеко от себя, а тут же снова притянул к себе, жадно находя её губы. Поцелуй был ещё более страстным, более влажным и безрассудным, чем в коридоре. Наши языки сплелись в горячем танце, а руки бежали по спинам, срывая с плеч одежду.

Лана первой высвободилась, чтобы стянуть через голову свою кофту и отбросить её в угол. В одном лишь тонком лифчике и джинсах она слегка вздрогнула.

— Брр. Тут прохладно, — прошептала она, и по её коже побежали мурашки.

— Согреемся, — мои руки скользнули по её обнажённой спине, и пальцы легко нашли крошечную застёжку её лифчика. Лёгкий щелчок — и он расстегнулся.

Он упал на пол, присоединившись к кофте. Моё дыхание перехватило. Её грудь, большая и упругая, идеальной формы, теперь была полностью обнажена передо мной. Я не стал медлить. Наклонившись, я прикрыл губами один из её набухших, тёмно-розовых сосков, в то время как моя ладонь охватила вторую грудь.

Лана резко вдохнула, её спина выгнулась, подставляя себя мне ещё больше. Её пальцы впились в мои волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее.

— Ах, Роберт… — её стон прозвучал тихо, но откровенно, заставляя мою кровь бежать быстрее.

Я ласкал её грудь — то нежно посасывая и покусывая твёрдый сосок, то переходя к другой, чтобы уделить ей столько же внимания. Мои пальцы сжимали её упругую плоть, ощущая, как под кожей всё напрягается от наслаждения. Её кожа была прохладной на ощупь, но быстро нагревалась под моими прикосновениями и поцелуями.

Лана тяжело дышала, её дыхание срывалось на каждом моём движении. Короткие, прерывистые вздохи и тихие стоны были для меня лучшей музыкой. Она не пыталась скрыть своё удовольствие, её тело говорило само за себя — каждый нерв был натянут как струна, отзываясь дрожью на каждое моё прикосновение.

— Так хорошо… — выдохнула она, запрокидывая голову, и её пальцы бессильно разжали мои волосы, скользнув вниз по спине, цепляясь за мою футболку.

Я снова прильнул к её груди, чувствуя, как её тело отвечает жаркой волной на мои ласки. Вдруг её пальцы вцепились в подол моей футболки. — Моя очередь, — прошептала она, и через мгновение ткань полетела в угол. Наша кожа наконец соприкоснулась — горячая, влажная от пота и желания.

Её руки скользнули по моей спине, и острые ногти нежно впились в кожу, оставляя тонкие полосы, смешивая легкую боль с наслаждением. Я застонал, прижимаясь к ней еще сильнее.

Но вдруг я отстранился, заставляя себя сделать паузу. Мои руки мягко обхватили её лицо, заставляя её поднять взгляд. Её алые глаза, обычно полные огня и дерзости, сейчас были огромными, тёмными от желания и полного подчинения. В них не было ни капризов, ни обид — только чистое, безудержное влечение и доверие.

Без единого слова, ведомая этим молчаливым пониманием, Лана медленно опустилась передо мной на колени. Её пальцы дрожали, расстегивая пуговицу моих джинсов, а затем и ширинку. Ткань тяжело упала вокруг моих лодыжек, и я почувствовал прохладный воздух душевой на своей горячей коже.

Она снова посмотрела на меня, её взгляд был прямым и полным решимости, и её пальцы обхватили мой напряженный член. Её прикосновение было твёрдым, но нежным. Она наклонилась, и я почувствовал, как её тёплый, влажный язык нежно смочил головку, заставляя всё моё тело содрогнуться от предвкушения.

Затем её рука начала двигаться — уверенно, с пониманием дела. Она ласково водила вверх-вниз, её пальцы выверяли каждый миллиметр, то ускоряясь, то замедляясь, доводя меня до грани безумия. Я запрокинул голову, с трудом сдерживая стоны, мои пальцы вцепились в кафель стены за спиной.

И тогда она взяла его в рот.

Опуская голову, она взяла его глубоко, без колебаний. Моё дыхание перехватило. Я опустил руку и запустил пальцы в её мягкие волосы, нежно направляя её, чувствуя, как её ушки под моими пальцами стали горячими. Она мурлыкала от удовольствия, и вибрация проходила через всё моё тело.

Тишину душевой разорвали звуки — громкое, влажное чавканье, прерывистые заглоты и тихие, задыхающиеся всхлипы. Она работала ртом и рукой в идеальном ритме, то опускаясь глубоко, почти до самого основания, то сосредотачиваясь на нежной головке. Слюна обильно стекала с её губ, капая с моего члена и образуя растущую лужу на холодном полу. Я смотрел на неё, на её покрасневшие щёки и абсолютно отдавшийся взгляд, и чувствовал, как моё напряжение достигает пика.

Лана, почувствовав, как моё тело напряглось до предела, ускорила ритм. Её рука работала в унисон с губами, движения стали ещё более быстрыми и целенаправленными. Я больше не мог терпеть. С низким стоном, выпустив из рук её волосы и упёршись ладонями в стену, я кончил ей в рот.

Она не отстранилась сразу, продолжая нежно подрачивать, пока пульсации не стихли. Затем медленно вытащила мой член изо рта. Она не проглотила. Вместо этого она сплюнула густую, белую жидкость себе в сложенные лодочкой ладони, демонстративно показывая мне результат.

Потом она игриво высунула покрытый блестящей слюной язычок, закатила глаза с преувеличенным блаженством и, наконец, с хитрой ухмылкой направилась к раковине.

— Проказничаешь? — сипло спросил я, всё ещё опираясь о стену и пытаясь отдышаться.

Лана, не поворачиваясь, просто в ответ соблазнительно выпятила свою упругую попку, пока мыла руки и полоскала рот. Этот немой призыв был понятен без слов.

Я подошёл сзади и, обняв её за талию, одной рукой стянул с неё джинсы и трусики. Они упали на мокрый пол.

— Ты хоть бы помыл его, а то я так запросто залететь могу, — кокетливо пожаловалась она, оглядываясь на меня через плечо.

— Раковины высоко, — парировал я, целуя её в шею.

— Роберт… — её фальшивый упрёк был полон нежности.

Но вместо того чтобы продолжать препираться, она снова опустилась передо мной на колени. Она взяла мой всё ещё чувствительный член в руку и снова обхватила его губами, нежно и тщательно вылизывая и подрачивая, собирая остатки.

— У тебя такие красивые глаза, — тихо сказал я, глядя, как она сосредоточено работает.

— Уфу, — прозвучал её сдавленный, деловитый ответ, его смысл тонул в занятости рта.

Член, уже снова начинавший наполняться кровью, упёрся в её левую щёку, раздувая её изнутри.

— Хм. А одна щека стала больше другой. Флюс? — не удержался я от колкости.

— Унюнюню! — возмущённо замычала Лана и тут же выплюнула его. — Получишь сейчас!

Она нахмурилась, но в её алых глазах плясали смешинки. Разгневанная, она была ещё прекраснее.

— Что получу? — спросил я с широкой ухмылкой.

— Билет к монахам-отшельникам! Чтоб твою похоть усмиряли!

Я не стал спорить. Вместо этого я резко поднял её на ноги, развернул к себе спиной и смачно шлёпнул по её обнажённой попке. Звонкий хлопок гулко отозвался в кафельном помещении, сделав несколько кругов эхом по стенам душевой. Лана взвизгнула, но прижалась ко мне спиной, и по её плечу я почувствовал, что она смеётся.

Мои пальцы нежно ласкали её упругую кожу, мягко раздвигая её ягодицы.

— Что там увидел? — капризно спросила Лана, бросая взгляд через плечо.

— Розовый рассвет в самом красивом уголке вселенной, — прошептал я, целуя её в основание спины.

Она засмущалась, и её уши покраснели так, что могли бы посоперничать с её алыми глазами. Её смущённое фырканье было самым очаровательным звуком, который я слышал.

Затем я аккуратно, но уверенно вошёл в неё. Лана резко вдохнула, её спина выгнулась изящной дугой, а пальцы вцепились в холодный край раковины.

— О, Роберт… — её стон был одновременно и воплем, и шёпотом, когда я начал двигаться глубже.

И начался танец. Я двигался в ней с нарастающей страстью, каждый толчок заставлял её тело вздрагивать. Она стонала без стеснения, её голос громко эхом разносился по кафельным стенам пустой душевой. Она держалась за раковину так сильно, что та действительно ходила ходуном, её металлическое крепление отчаянно скрипело в такт нашим движениям. Её грудь покачивалась в такт, а на её шею и плечи падали белоснежные пряди волос. Воздух был наполнен звуками нашего секса — хлюпающими, влажными звуками, её прерывистыми стонами и моим тяжёлым дыханием.

Вскоре я почувствовал знакомое нарастание. Я медленно вышел из неё. Лана, понимая, развернулась и снова опустилась передо мной на колени, её алые глаза смотрели на меня снизу вверх с обожанием и ожиданием.

Я взял свой член в руку и начал быстро дрочить, глядя на её разгорячённое лицо и её великолепную грудь. Через несколько секунд я кончил, и тёплая сперма густыми полосами легла на её бледную кожу, контрастируя с её тёмными сосками.

Лана замерла, внимательно глядя на это зрелище. Затем она с любопытством подняла палец и провела им по одному из белых следов, размазывая его по своей коже. Она посмотрела на свой палец, затем снова на меня, и с лёгкой, смущённой улыбкой начала нежно ласкать свою грудь, растирая мою сперму по нежной коже, как будто это был самый дорогой крем. Её глаза сияли смесью невинного любопытства и откровенной похоти.

Струи горячей воды смыли с нас остатки напряженного дня и следы страсти. Мы стояли под душем, обнявшись, не в силах прервать этот момент. Мои руки скользили по её мокрой коже, а её пальцы рисовали узоры на моей спине. Мы целовались, смешивая капли воды со вкусом друг друга, не обращая внимания на время.

Наконец, с сожалением выкрутив воду, мы нацепили на себя мокрую одежду. Ткань неприятно прилипла к коже, но это казалось мелочью. Взявшись за руки, мы, словно два мокрых котёнка, выскользнули из душевой и направились обратно в комнату.

Мы влетели в комнату, всё ещё смеясь и толкаясь друг о друга. Лана сразу же схватила с полки два сухих полотенца и одно бросила мне.

— Держи, вытирайся хорошенько, — сказала она, уже энергично вытирая свои длинные волосы.

Я принялся вытирать лицо и шею, чувствуя, как тяжёлая ткань впитывает влагу.

— Что-то вы долго, — раздался голос Зигги. Он и Таня сидели на кровати, явно закончив свои дела и теперь с интересом наблюдая за нами.

— Да… серьёзный разговор был, — ответил я как можно более невозмутимо, проводя полотенцем по волосам.

— Угу, — флегматично протянула Таня, поправляя свои очки. Её взгляд был красноречивее любых слов.

Лана, стоя ко мне спиной, обернулась и бросила на меня такой игривый, полный тайного смысла взгляд, что у меня ёкнуло сердце. Она не могла оторвать от меня глаз, и на её губах играла счастливая, немного хитрая улыбка.

— А чего мокрые? — с притворным простодушием спросила Таня, явно получая удовольствие от ситуации.

Лана фыркнула, прежде чем я успел ответить.

— Употели, Тань! Сама знаешь, какие жаркие бывают… дискуссии.

— Знаю, — Таня ухмыльнулась. — Но должна же я была тебя немного подразнить.

Я посмотрел на Лану, на её сияющее лицо и мокрые, растрёпанные волосы, и понял, что все сегодняшние бури и сомнения того стоили.

Я подошёл к своей красотке сзади, пока она вытирала волосы, и обнял её, сложив руки замком на её животике. Она тут же расслабилась, прислонившись спиной ко мне, и накрыла мои руки своими.

— Пьём? — тихо спросил я, обращаясь ко всем, глядя на стол с закусками и бутылками.

— Ура! А то я уже заскучал! — сразу же оживился Зигги, потирая руки.

— Что? Заскучал? — Таня медленно повернула к нему голову, и её голос приобрёл опасные, сладковатые нотки. Её брови поползли вверх из-за стёкол очков.

Зигги замер с открытым ртом, поняв, что совершил стратегическую ошибку. Его взгляд метнулся ко мне, полный немой паники и товарищеской жалости, словно он искал поддержки у того, кто тоже регулярно ходит по минному полю.

Я только усмехнулся, глядя на его побелевшее лицо, и покачал головой.

— Ты сам себя закопал, брат, — с лёгким сарказмом констатировал я.

Лана тихо хихикнула у меня в объятиях, а Таня продолжила смотреть на Зигги с притворной суровостью, поджимая губы, чтобы не рассмеяться. Атмосфера в комнате снова стала тёплой и по-домашнему беззаботной.

Я устроился на краю кровати рядом с Ланой. Она тут же прижалась ко мне плечом, её тепло и запах были такими… настоящими. Умиротворение. Покой. И вдруг…

БАМ.

Моё собственное сердце ударило с такой силой, что грудь физически вздрогнула. Я едва не вскрикнул. Что это? Паника, острая и беспричинная, сковала всё тело.

И тут же в голове, поверх смеха Зигги и Тани, пронзительно и отчаянно:

«Пощады! Умоляю!»

Чей-то чужой, разрывающий душу крик. А следом — низкий, мокрый, ужасающий звук. Чавк. Словно тупой меч с силой входит в плоть. И снова. И снова.

— Роберт? — встревоженно прошептала Лана. — С тобой всё хорошо? Ты… ты побледнел, как полотно.

Я открыл рот, чтобы сказать, что всё в порядке. Просто устал. Но в тот миг я моргнул.

И комната исчезла.

Теперь я стоял в огромном, роскошном зале с мраморными колоннами и расписными сводами. Но великолепие было осквернено. Повсюду — на стенах, на паркете, на шторах — бурые брызги и лужи запёкшейся крови. В воздухе витал сладковатый, тошнотворный запах смерти.

Я смотрел вниз, на свои руки. В одной я сжимал длинный меч, и он был не из металла. Он был из сгустка пульсирующей, ядовито-розовой энергии, с которой капала та же субстанция, что и на стенах.

Я не управлял своим телом. Я был пассажиром. Захватчик внутри моего собственного разума просто вёл его вперёд, по скользкому от крови полу.

Напротив, у огромного трона, стоял мужчина в императорских одеждах, сжимая в руке древко со знаменем, на котором был выткан алый дракон. Его лицо искажала смесь ужаса и ярости.

— Наша империя процветает уже много веков! — прокричал он, но в его голосе слышалась трещина.

Мои губы растянулись в широкой, безумной ухмылке, и из них вырвался леденящий душу, неестественный смех.

— Хы-хы… Забавно слышать это от того, кто просидел всё это время на троне, утопая в пороках. Только вот Драконхеймы… — я почувствовал, как моя рука с мечом поднимается, указывая на него, — … давно утратили былое величие, погружаясь в ласки падших женщин и забыв о долге.

— Сквиртоник тебе этого не простит! — гаркнул император, отступая на шаг.

— Сквиртоник? — мои губы изогнулись с презрением. — Твой бог давно отвернулся от твоего прогнившего рода, Карнелиус. Как и все остальные великие дома. Они видят, во что ты превратил наследие предков.

Я сделал шаг вперёд. Розовая плазма на мече вспыхнула ярче, освещая залитое кровью лицо императора. Вокруг не было ни солдат, ни придворных. Только мы двое. И приговор, который уже был вынесен.

Император, отбросив знамя, с рывком поднялся и выхватил из ножен у пояса длинный, узкий клинок. Сталь зловеще звякнула.

— Это мы и увидим… — прошипел он, и в его глазах вспыхнула ярость.

Я моргнул.

И снова оказался в комнате. Роскошный зал, кровь и розовая плазма растворились, сменившись знакомыми стенами общежития. Прямо перед моим лицом, в сантиметрах от него, были испуганные алые глаза Ланы. Её пальцы впились в мои плечи.

— Роберт? Всё хорошо? — её голос дрожал. — Ты… ты просто отключился.

Я с усилием заставил свои губы растянуться в улыбку, хотя в висках всё ещё стучало.

— Голова кружится от твоей красоты, — выдохнул я, смотря в её алые глаза.

— Дурак! — с обидой и облегчением протянула Лана и ударила меня кулачком в плечо. — Напугал до смерти!

— У него давление поднялось, — ехидно ухмыльнулся Зигги, наливая себе вина. — Личный разговор, видимо, был очень пылким.

Лана бросила на него грозный взгляд, но я её уже не видел. Перед моим внутренним взором всё ещё стояла та кровавая картина, яркая и пугающая. Я не понимал её, но одно было ясно — это было окно в далёкое прошлое.

Неужели бывший глава культа… тот самый, кто служил Розовому Еноту… свергнул прошлую династию Драконхеймов? — мысленно пронеслось у меня, пока я механически взял Лану за талию и усадил к себе на колени. — Тогда выходит, это он посадил на трон предков нынешнего императора? Но… они же были против культа! Или… стоп.

Новая мысль ударила с силой молнии.

Нынешний император, как все говорят, — далёкий родственник Драконхеймов. А это значит, что их приход к власти мог быть нелегитимным! Узурпация под прикрытием «родственной крови». Но тогда почему они так яростно выступают против Енота? Или… они были против него всегда, а культ просто использовал их как марионеток, а потом они предали его?

Голова шла кругом от этих догадок. Историческая правда, похоже, была куда мрачнее и запутаннее, чем я мог предположить.

— Роберт, держи, — Лана протянула мне бокал, смотря на меня с лёгким беспокойством. — Зай, ты чего? Опять в себя ушёл.

— Всё хорошо, — я снова натянул улыбку, делая глоток. Острые нотки алкоголя немного прочистили сознание. — Просто душевая не выходит из головы.

— А что вы там делали-то в душевой? — с притворной невинностью спросила Таня, поправляя очки. — Вы же, вроде, в коридоре общались.

— Ой, — тут же парировала Лана, игриво прищурившись. — А кто тут изучал химию элементов Коллегина на кровати у Зигги? Что аж ножка надломилась? Говорила тебе, не все реакции нужно проводить в горизонтальном положении!

Таня вспыхнула и фыркнула, а Зигги сделал вид, что подавился вином. Я рассмеялся вместе со всеми, прижимая Лану к себе. Но в глубине души тревога не уходила. Эти видения были не случайны. Они были ключом. И мне предстояло его найти, прежде чем прошлое настигнет нас всех.

Алкоголь развязал языки и смягчил острые углы. Музыка, льющаяся из коммуникатора, заполнила комнату, и вскоре мы уже не сидели за столом. Лана, с бокалом в руке, пустилась в импровизированный танец. Её движения были плавными, чувственными и откровенно соблазняющими. Она крутила бёдрами, проводя руками по своим формам, а потом подошла ко мне вплотную. Её пальцы скользнули по моей шее, губы приблизились к уху, и всё её тело изгибалось в такт музыке, буквально заряжая воздух электричеством. Эти красивые, отточенные движения знали, что делают, и мой пульс участился.

Я не выдержал, обнял её за талию и притянул к себе, заставив прекратить этот соблазн. Наши губы встретились в жадном, влажном поцелуе, в котором чувствовался вкус вина и обоюдное желание.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, Лана, всё ещё тяжело дыша, прошептала:

— Я сегодня поговорила с отцом. Он… не против наших отношений. Но, думаю, он местами не доволен фактом, что императорская семья на тебя претендует.

— Жирно им будет, — фыркнул я, прижимая её к себе.

— Видишь, Лана, — тут же встряла Таня, с наслаждением потягивая свой напиток. — Я говорила же тебе, что ты жирная! Даже парень твой это заметил!

Этой шутки оказалось достаточно. Лана с рыком бросилась на хрупкую Таню, и они с грохотом повалились на ближайшую кровать, началась весёлая потасовка со щекоткой и взвизгиваниями.

— Ты просто завидуешь моей груди! — фыркнула Лана, пытаясь удержать подругу.

— Нет! Ты просто корова! Кряя! — выдавила Таня в тот момент, когда Лана надавила ей на живот.

Мы с Зигги, ухмыляясь, снова плюхнулись за стол. Он налил нам по новой порции. Я поднял бокал.

— Ну что же… За калории! — провозгласил я.

— За то, чтобы они нас обходили стороной! — тут же парировал Зигги.

Мы звонко чокнулись. Под аккомпанемент девичьего смеха, визгов и возни мы опрокинули бокалы. Алкоголь обжёг горло, и я с кайфом откинулся на спинку стула, наблюдая хаос.

Вечер пролетел незаметно, растворяясь в музыке, смехе и хмельном угаре. Бутылки пустели, закуска исчезала, а голоса становились всё громче и бестолковее. В какой-то момент Таня, с трудом фокусируя взгляд, поднялась и, покачиваясь, объявила:

— А мальчикам пора к себе! На сегодня всё!

Лана, которая уже полчаса сидела у меня на коленях, обвив мою шею руками, лишь крепче сжала объятия.

— Не путю, — протестуя протянула она заплетающимся языком. — Ты — со мной! А ты, — она недовольно ткнула пальцем в сторону Зигги, — фу! Кыш!

— Лана, — настойчиво, но с трудом удерживая равновесие, сказала Таня и попыталась оттащить подругу. — Пошли спать.

— Не трогай меня! — взвизгнула Лана, прижимаясь ко мне. — Похищают, Зай! Воруют!

— Я держу, держу! — поспешил я успокоить, обнимая её за талию. — Никто тебя не утащит.

— Мы команда! — счастливо провозгласила Лана и уткнулась носом в мою ключицу.

— Алкашня, — закатила глаза Таня и тут же пошатнулась, но её вовремя подхватил Зигги. — Ладно… Делайте, что хотите! — махнула она рукой, сдаваясь.

В этот момент Лана подняла на меня свои огромные, немного стеклянные глаза. В них была трогательная, пьяная жалобность.

— Ты… ты найдешь меня завтра? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Обещай. Обещай, что найдешь.

— Я найду тебя по твоему шлейфу дух…

— По перегару он тебя найдет, — тут же вставила Таня, которая устроилась на коленях у Зигги. Тот уже запустил свои «ручонки» под её футболку, а Таня, не обращая на это внимания, продолжала разговор. — Как, впрочем, и вся академия.

— Она зануда, — буркнула Лана, снова кладя голову мне на плечо. — В ней нет любви и романтики.

Она попыталась провести пальчиком по моим губам, но промахнулась и чуть не засунула мне палец в рот.

— Эй, не надо! — я аккуратно отвел её руку.

— Да, — с пьяной убежденностью кивнула Лана. — Мне надо!

Внезапно она закрыла глаза и широко открыла рот, как птенец.

— Чего ждешь? Ааааа, — протянула она, а потом, не дождавшись, сердито захлопнула ротик и уставилась на меня с упреком. — Упустил момент.

— Да ты бы в таком состоянии и палец мне оттяпала, не то что…

— Неееет! — хрипло пропела она и закачала головой, пытаясь сохранить важный вид. — I'm batman.

С этим заявлением её силы окончательно иссякли. Глаза сами закрылись, дыхание стало глубоким и ровным. Она уснула у меня на груди, доверчиво и беспомощно. Я вздохнул, с облегчением и с нежностью посмотрел на эту уснувшую бурю. Вечер, определённо, удался.

Тащить себя обратно в мужское общежитие было испытанием. Мы с Зигги плелись по тёмным коридорам, как два загнанных зверя, при каждом шорохе замирая и прислушиваясь. Комендантский час давно наступил, и в тишине то и дело слышались шаги старшекурсников-надзирателей, готовых наброситься на нарушителей с предсказуемыми нотациями.

Мы уже почти добрались до спасительной двери, как сзади раздался резкий, властный голос:

— Опять мальчики шляются! И, разумеется, к девочкам ходят! Директор Мартин Филин будет недоволен!

Мы замерли, как вкопанные, и медленно развернулись. Позади нас, застыв в гордой позе, стояла девушка в безупречной форме. Её черты лица и эта ядовитая строгость были до боли знакомы — вылитая Катя Волкова, только чуть старше.

— Какой ещё Мартин Филин? — пробормотал я, пытаясь сообразить.

— УХУ! — вдруг безумно и громко прокуковал Зигги, пытаясь, видимо, изобразить сову.

Девушка фыркнула, её глаза сверкнули.

— За мной! — скомандовала она, указывая пальцем в сторону, противоположную нашему общежитию.

— Валим, — прошептал мне Зигги, его лицо стало серым от внезапного ужаса.

— Да, — кивнул я, глядя на неё. — Она поехавшая. Какая-то.

— Нее, — закачал головой Зигги, и в его глазах читалась паника уже иного, мистического свойства. — Мартин Филин был директором сто пятьдесят лет назад. Это… это Призрак Старосты. Легенда! Говорят, она наказывает тех, кто бродит по ночам! ВАААЛИИИМ ОТСЮДА!

Мы сделали вид, что покорно пошли за ней, сделав пару шагов. А затем, как по сигналу, рванули что есть мочи в сторону своей двери.

— Беги! Беги! — пыхтел Зигги, путаясь в ногах. — Она нас убьет! Навеки заставит переписывать устав!

— СТОЯТЬ! — завопила девушка сзади, но её голос внезапно изменился — он стал низким, многоголосым, с леденящей хрипотцой, и это эхо покатилось по всему коридору, опережая нас.

Мы влетели в свою комнату, захлопнули дверь и прислонились к ней, тяжело дыша. Снаружи ещё несколько секунд слышалось это жуткое «СТОЯАААТЬ… ТЬ… ТЬ…», а потом воцарилась тишина.

— Никому ни слова, — выдохнул Зигги, вытирая пот со лба. — А то подумают, что мы не только пьяные, но и сумасшедшие.

Я только кивнул, глядя в потолок. В этой академии даже призраки оказались занудами-бюрократами. Что, впрочем, было вполне в её духе.

Лана стоит у большой грифельной доски в пустом классе. На доске мелом нарисована стилизованная эмблема Академии Маркатис. Она одета в свою обычную форму, но сидит она на ней с таким шиком, будто это вечернее платье от кутюр. Она оборачивается к камере (к читателю) с той самой своей хитрой, знающей улыбкой.

ЛАНА:

(игривым, заговорщицким тоном)

Приветствую, мои дорогие… спонсоры. Да-да, я знаю всё. Знаю, что именно вы помогли этой истории продолжиться. Что вы купили книги, оставили свои тёплые слова, лайки и комментарии. Без вас… ну, вы понимаете. Роберт, наверное, до сих пор лежал бы в своей комнате и ныл.

Она лёгкой походкой подходит ближе, как будто подбирается к самому ободу камеры.

ЛАНА:

Эта академия… она прекрасна. Здесь учат не только магии, но и жизни. И главное правило для любого аристократа — найти свою любовь до выпуска. И я, кажется, свою нашла. Хотя он иногда ведёт себя как полный… впрочем, неважно.

Она делает паузу, её алые глаза сверкают. Она кокетливо прикусывает кончик своего пальца, глядя прямо на вас.

ЛАНА:

Знаете… я бы хотела выбить на груди имена всех, кто нас поддерживает. Но вас так много… а грудь, увы, всего одна. Несправедливо, да?

Она смеётся, низкий, немного хрипловатый смех.

ЛАНА:

(вдруг становится чуть более серьёзной, с лёгкой грустью в голосе)

Жаль, что вы, читатели, так далеко. Мне бы хотелось познакомиться с вами лично. Пройтись с вами по этим коридорам, показать самый старый дуб в парке, может, даже устроить небольшую магическую дуэль… Я бы хотела, чтобы вы учились здесь, вместе со мной. Поверьте, скучно точно не было бы.

Она посылает воздушный поцелуй и снова превращается в ту самую капризную, дерзкую графиню.

ЛАНА:

Ну а теперь извините. Мне нужно проверить, не попал ли мой «кобель» опять в какую-нибудь историю. До скорого, мои любимые покровители. И… ещё раз спасибо. Вы — самое настоящее волшебство.

Коридор Академии Маркатис. Лана крадётся на цыпочках, оглядываясь и загадочно подмигивая в сторону читателей.

ЛАНА:

(шёпотом, полным интриги)

Тссс… Идите за мной, мои дорогие спонсоры. Покажу вам кое-что интересное. Но тише мыши… а то мой кобель может и смутиться.

Она подводит вас к двери одного из учебных кабинетов и указывает на небольшую щель в косяке. Заглянув внутрь, вы видите Роберта. Он стоит посреди комнаты, красный от натуги, с вытянутыми вперёд руками. На его ладонях вспыхивают и гаснут розоватые искры, но ничего больше не происходит. Он с силой выдыхает, проводя рукой по лицу.

ЛАНА:

(с гордостью и нежностью)

А вот и мой красавчик. Пытается. Старается. Так мило…

Внезапно её улыбка замирает. В кадре появляется Катя Волкова. Она подходит к Роберту с деловым видом, её осанка кричит о безупречности.

КАТЯ:

Дарквуд, Вы делаете успехи. Концентрация улучшилась. Но Вам необходима система. Регулярные дополнительные занятия. Я могу помочь Вам научиться контролировать эту… силу.

Она кладёт руку ему на плечо в сугубо товарищеском жесте(кому я это заливаю… товарищеском, ага…), но Лана за дверью замирает, как тигрица, учуявшая добычу.

ЛАНА:

(её шепот становится ледяным)

Так-так-так… А это ещё кто там? Помочь? Контролировать? Я вам сейчас проконтролирую…

Она резко выпрямляется, её алые глаза метают молнии.

ЛАНА:

(обращаясь прямо к читателям)

Вы же мои спонсоры, верно? А не этой… этой Волковой⁈ Вы купили книгу про меня и Роберта, а не про «Роберт и его курсы контроля магии с Катей»!

Не дожидаясь ответа, Лана с грохотом распахивает дверь, влетая в кабинет, как ураган.

ЛАНА:

(голосом, не терпящим возражений)

ВОЛКОВА! Убери свою лапу с моего парня, пока я не проконтролировала твою причёску с помощью магии крови!

Роберт отскакивает в сторону с видом человека, который попал в эпицентр бури. Катя поворачивается, её лицо выражает смесь шока и презрения.

И тут, словно ангел-провокатор, в проёме двери появляется Аларик. Он широко ухмыляется и подмигивает читателям.

АЛАРИК:

Псс, братаны! Братишки! Не слушайте эту женскую рулетку. У меня есть кое-что получше! Сливы! Самые свежие фоточки Ланы! Идёмте, покажу, пока они тут друг другу волосы на чулках рвут!

ЛАНА:

(не отрываясь от Кати)

ИДИ СЮДА, ВОЛКОВА! Мы не закончили!

АЛАРИК:

(машет рукой, отмахиваясь от криков)

Не обращайте внимания. Это только для вас, мои родные. Мои братишки. Мои братаны! Мои братуляндры! Мои… корефаны! Идёмте, у меня там свежак!

Он делает очередной театральный жест, приглашая вас последовать за ним, оставляя за спиной хаос из разгневанной Ланы, ошарашенной Кати и абсолютно счастливого от того, что внимание отвлечено, Роберта.

Модерация ругается за… вкусовые… ну вы поняли.

Дорогие читатели и верные спонсоры!

От всего сердца хочу поблагодарить каждого из вас за невероятную поддержку. Ваши лайки, комментарии, репосты и тёплые слова — это тот самый магический эликсир, который даёт мне силы творить дальше. Знать, что история Роберта и Ланы(Жанны, Кати…0_0 их много) находит отклик в ваших сердцах — бесценно.

Отдельный поклон тем, кто приобрёл книги и оставил свои отзывы. Вы делаете возможным само существование этого мира. Спасибо за ваше терпение, когда сюжетные линии запутывались сильнее, чем заклинания на экзамене по магической биологии, и за вашу радость, когда всё наконец прояснялось.

Это путешествие было бы невозможно без вашего участия. Спасибо, что идёте по этим магическим коридорам вместе со мной.

С глубочайшей признательностью,

Гарри Фокс

p. s. И спасибо моей кошке, которая любезно согласился не ходить по клавиатуре в самые ответственные моменты. Большую часть времени.

Кто такой Сквиртоник⁈ Узнаете скоро! Или спросите у людей в комментариях, которые читали «Князя». Думаю, они сами в аху… откуда он тут: D обнял, уронил, отряхнул и положил в карман сливы героинь. Зигги — сливатор. Я вам не говорил об этом⁈ У него целая картотека! Откуда у Аларика сливы Ланы⁈ Это фансервис… не думайте об этом.

Читатель с ником «Игрок» — бро, спасибо тебе. Ты первый кто меня поддержал на этом пути! Но, это не значит, что я буду скидывать тебе эксклюзивные сливы девушек-персонажей!

Читатели! Всем вам достанется гарем из красоток! Если не в этой, так в следующей жизни! Ибо на все воля Сквиртоника! Нельзя так просто взять и не кайфануть в гареме, хоть в одной из жизней! Обнял вас всех! Вы лучшие! ТЫ ЛУЧШИЙ! КТО ЧИТАЕШЬ ЭТО ПРЯМО СЕЙЧАС! ТЫ СПРАВИШЬСЯ СО ВСЕМИ ПРОБЛЕМАМИ, ЕСЛИ ОНИ ЕСТЬ!

Дружище, запомни раз и навсегда: все эти преграды, пинки судьбы и шишки на ровном месте — не повод сбавлять ход. Это — тот самый груз, что качает твои мышцы духа. Ты — главный герой в своей собственной саге, так не отдавай роль первого плана никому! Проживи эту жизнь так, как тебе хочется — с ухмылкой до ушей, с гордо поднятым подбородком, да так, чтобы от твоего сияния у всех вокруг темные очки трескались.

И перестань просто смотреть в сторону своей мечты томным взглядом. Подойди, вцепись в её гриву и… кхм… то есть, уверенно шагай к ней навстречу! Руки прочь от гривы! Шагай! Помни: ты сможешь всё, если не будешь останавливаться. Даже если почва уходит из-под ног — лети. Всё получится. Обязательно.

Спасибо!

Спонсор этой главы — вы, мои читатели.

Все юбки в Академии Маркатис сертифицированы, протестированы на прочность и официально лицензированы вашей безграничной поддержкой. Стаскивайте их с девочек с гордостью! 😉

Сознание возвращалось медленно и неохотно, будто пробираясь сквозь густой-прегустой кисель. Первым делом я почувствовал, что моя голова раскалывается на две неравные части, каждая из которых гудит своей собственной, нестройной мелодией. Я с трудом приподнял веки и увидел Зигги. Тот сидел на своей кровати, сгорбившись, с лицом человека, которого только что вывернули наизнанку, а потом обратно, но как-то криво. Его очки висели на одном ухе.

Рядом с грохотом поднялся Громир. Он издал протяжный стон, больше похожий на рык раненого медведя, и провёл ладонью по своему лицу.

И тут мой взгляд упал на него внимательнее. Я уставился, мозг медленно соображая, пытаясь сложить разрозненные детали в единую картину. И тогда я расплылся в ухмылке, какой не было со вчерашнего вечера.

— Ах, ты, рыжая шлюха… — с придыханием протянул я, глядя на Громира.

Зигги, услышав это, с трудом повернул ко мне голову, потом перевёл взгляд на Громира. Секунда напряжённого молчания — и он залился диким, хриплым хохотом, да так, что чуть не свалился с кровати.

Громир смотрел на нас как на законченных идиотов, его честное, простое лицо выражало полное и абсолютное непонимание.

— Чего ржёте, оболтусы? — просипел он. — Голова раскалывается, а вы…

— Зеркало, — выдохнул я, указывая пальцем в сторону умывальника. — Иди, взгляни на свое… великолепие.

Громир что-то недовольно пробурчал, но из любопытства лениво поднялся и, пошатываясь, побрёл к маленькому зеркальцу, висевшему на стене. Он наклонился, вгляделся… и застыл.

Его рыжая шевелюра была, как всегда, взъерошена. Но это было мелочью. Вся его физиономия — щёки, лоб, подбородок и особенно нос — была испещрена десятками отпечатков губ. Ярко-алых, розовых, бордовых. Следы страстных, но явно беспорядочных поцелуев образовывали на его лице замысловатый, сюрреалистичный узор.

Медленно, очень медленно, Громир повернулся к нам. Его широкое лицо выражало такую смесь шока, неловкости и глубочайшего недоумения, что у меня из груди вырвался новый приступ смеха.

Громир обвёл нас немым взглядом, развёл руками и, найдя наконец в себе силы что-то сказать, выдавил всего одно слово:

— Ой.

Мы втроём — я, Громир и Зигги — зашли в столовую, ощущая себя так, будто нас переехал магический дилижанс. Громир шёл, уткнувшись взглядом в пол, и отчаянно пытался сохранить каменное выражение лица, но его уши были пунцовыми. Он ломался до последнего, и, несмотря на все наши попытки выведать детали его ночных приключений, мы не услышали ни единого внятного слова.

К нам подсели Лана и Таня, когда мы приступили к завтраку. Таня, едва устроившись, тут же ткнула пальчиком в шею Громира.

— У тебя вся шея в помаде, — констатировала она с хитрой улыбкой.

Громир покраснел так, что его веснушки почти исчезли.

— Знаю, — буркнул он, нервно потирая шею, словно пытаясь стереть улики.

Мы вчетвером — я, Зигги и обе девушки — начали мигом слаженный допрос, забрасывая его вопросами. Но Громир лишь набивал рот яичницей и картошкой, бормоча что-то невнятное про «не помню» и «отстаньте». В итоге, продержавшись от силы пять минут, он первым поднялся из-за стола и ретировался, оставив почти полную тарелку.

— Что с ним стряслось? — удивлённо спросил Зигги, глядя ему вслед.

— А мне откуда знать? — я развёл руками с ухмылкой. — Видимо, наш рыжий друг точно не скучал вчера ночью.

В этот момент в моём кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение было от Алены: «Напоминаю о чаепитии клуба сегодня в 19:00. Будем ждать! 😊»

Лана, сидевшая рядом, мгновенно насторожилась. Она заглянула мне через плечо в экран и странно, по-кошачьи, мурлыкнула мне прямо в ухо.

— Не урчи, — с той же ухмылкой сказал я ей.

— С бабами чаёк пить пойдёшь? — спросила она сладким голосом.

— Там будет студенческий совет, Лана.

— Ну да, — не отступала она. — С бабами.

— Лана, — я повернулся к ней, стараясь говорить спокойно. — Если бы я хотел тебе изменить, я бы давно это сделал. И поверь, ты бы об этом не узнала.

Вместо ответа Лана поднесла свой указательный палец ко рту… и резко прикусила его до крови. Я отшатнулся в шоке. Алая капля выступила на её бледной коже.

— Пей, — приказала она тихо и твёрдо, протягивая окровавленный палец к моим губам.

— Зачем? Для чего ты это сделала? — попытался я сопротивляться.

— Пей!

Я вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Я мягко обхватил её запястье и приложился губами к порезу. Её кровь… чёрт возьми, её кровь на вкус была как сладкое, терпкое вино, самый концентрированный виноградный сок, который я когда-либо пробовал. Я отстранился, удивлённый.

Лана лишь загадочно улыбнулась, убирая руку.

— Теперь моя кровь в тебе. Её действие продлится недолго, но активируется… во сколько там начало? В семь вечера. Ага. Значит, часа на два я буду внимательно слушать, как какие-то кислые синие чулки пытаются кадрить моего парня.

— Они будут обсуждать студенческую жизнь, — устало возразил я. — И шпионить за мной не обязательно. Я бы и так тебе всё рассказал.

— Я же просто беспокоюсь, — невинно захлопала она ресницами. — А вдруг тебя захотят изнасиловать? Я приду на помощь и спасу тебя из плена!

— Матриархат, — мрачно констатировал Зигги, отодвигая свою тарелку.

— Он самый, — согласился я, с горькой иронией глядя в потолок. — Грустно. Уже и не помню, когда последний раз цветочки получал… ах…

Лана больно ущипнула меня за бок.

— Хоть раз бы ты мне их подарил, — сказала она с наигранной обидой и встала. — Пойдём, Таня. Пары.

Девчонки чмокнули нас в щёку — Лана меня, Таня Зигги — и ушли, оставив за собой шлейф из смеха и тревожных намёков.

Зигги проводил их взглядом и тяжело вздохнул.

— Магия крови, — произнёс он тихо. — Одна из самых опасных и непредсказуемых.

— Поверь, — я сглотнул, всё ещё ощущая на языке сладковатый привкус, — я знаю.

Занятия прошли на удивление спокойно. Я старался гнать от себя мысли о своей силе, о видениях и о том, кто я есть на самом деле. Лекции по истории магических династий оказались как нельзя кстати — они требовали чистой зубрёжки, не оставляя места для тревожных размышлений.

Ближе к обеду мои пары закончились, и я мысленно возблагодарил всех богов, каких только знал. Организм, ослабленный вчерашним проливным дождём, начинал сдавать — в горле запершило, а тело ломило. После обеда я, превозмогая лёгкое недомогание, всё же вытащил себя на пробежку, надеясь, что физическая нагрузка прогонит хворь и поможет мне встать в основной состав команды.

Я уже делал второй круг по аллее парка, как впереди заметил трёх знакомых фигур — Жанну, Вику и Лену. Инстинкт самосохранения заставил меня тут же свернуть в сторону, в тенистый боковой путь.

Но было поздно. Орлиный взгляд Вики уже выхватил меня.

— Роберт! — раздался её звонкий голос, и она принялась энергично махать рукой. — Иди к нам!

Вздохнув с обречённостью, я изменил курс и направился к ним. Но, подойдя ближе, я замер. За спиной трёх подруг стояла… целая армия. Человек двадцать девушек-четверокурсниц, все как одна смотрели на меня с любопытством, оценивающе и с хищными улыбками.

Сука! Они что, прятались за углом? — пронеслось у меня в голове. Я почувствовал себя кроликом, на которого вышли сразу двадцать охотниц.

— Привет, — сдавленно выдавил я, обращаясь ко всей этой женской рати.

Этого было достаточно. Вика, словно заведённая пружина, подлетела ко мне и вцепилась в мой потный от пробежки бок в крепком объятии, будто мы были закадычными друзьями, не видевшимися сто лет.

— Вот он кто! — весело объявила она всей своей свите, не отпуская меня. — Наша новая достопримечательность! Не стесняйтесь, девочки, рассматривайте! Роберт, ты не против, правда?

Я против, — яростно пронеслось у меня в голове, в то время как на моём лице застыла вежливая, напряжённая улыбка.

Девушки разглядывали меня с разными выражениями. Одни — с нескрываемым любопытством, другие — с явным пренебрежением, будто видели перед собой не человека, а странный экспонат.

— Физкультура? — спросил я у Вики, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение этому сборищу.

— Да, — ответила за неё Лена, туша окурок о вазон с каким-то магическим цветком. — Именно.

— А ты готовишься к игре? — не отпуская мою руку, щебетала Вика. — В понедельник выйдешь на поле?

— Не знаю. Как Аларик скажет.

— Если хочешь, я с ним поговорю, — прозвучало прямо у меня над ухом. Это сказала Жанна, стоя так близко, что её дыхание касалось моей кожи.

Я старался не смотреть на неё, уставившись в пространство перед собой.

— Не стоит. Я не так хорош. Мне нужно нагнать форму.

Внезапно пальцы Вики впились мне в правую ягодицу.

— Не прибедняйся! — ласково пропела она. — Вон какой качок.

Из толпы девушек донёсся чей-то ядовитый шёпот: «И это будущий жених принцессы? Шлюхан».

Хмм. Шлюхан? Ну-ну, — с горькой иронией подумал я. Если уж на то пошло, то я чувствовал себя скорее куском мяса на всеобщем обозрении.

Решив перехватить инициативу в этом абсурдном спектакле, я резко притянул Вику к себе, положив руку ей на спину чуть выше талии.

— Ох, будет тебе, Вик, — натянуто ухмыльнулся я, а затем взял её руку и прижал её ладонь к своему оголённому животу под майкой. — Видишь? Даже животик есть. Не такой уж я и качок.

Вика на мгновение застыла в удивлении от моего внезапного поведения, но возможность официально меня пощупать явно перевесила её изумление. Её пальцы тут же ожили.

— Да, да, — с деловым видом согласилась она, и её рука немедленно поползла вверх по моему торсу.

— Я не ношу лифчик, — парировал я, убирая её руку.

— Мы заметили, — сухо прокомментировала Лена. — Кстати, по случаю матриархата бренд Sukuchii выпустил линейку лифаков для мужчин…

— А вот хрен! — фыркнул я. — Я люблю свободу!

— Мы не против! — чуть ли не хором воскликнули несколько девушек из толпы, и среди них начался оживлённый шепоток. — Лифчики для мужчин⁈ Ну это же крышей поехали! Я бы вообще разрешила им ходить с расстёгнутой рубашкой! Да-да! И ещё можно прописать шортики облегающие! Именно!

— Да, — с внезапной строгостью сказала Жанна. — Но сейчас, согласно временным правилам, парням нельзя носить шорты и появляться с голым торсом в учебное время. ВИКА! Убери уже руку от его живота! Это вульгарно!

Вика надулась, как ребёнок.

— Мы друзья с ним! Ничего такого в этом нет! — заявила она и прижалась ко мне ещё сильнее, бросая Жанне вызов.

Я стоял в центре этого хаоса, с ладонью одной девушки на спине и под возмущённым взглядом другой, пока двадцать пар глаз с интересом наблюдали за спектаклем.

Кто я в этом мире? — мелькнула у меня в голове мысль, отдалённая и усталая. — Думаю, сам мир ещё не решил.

Жанна, с лицом, потемневшим от ярости, грубо схватила Вику за руку и буквально отлепила её от меня, как настырного котёнка.

— Вика, хватит! — прошипела она, оттаскивая подругу в сторону. Они отошли на пару шагов, и Жанна начала что-то яростно шептать ей на ухо, жестикулируя. Вика надула губы, но слушала.

Толпа девушек, оставшись без главной заводилы, на секунду замерла в нерешительности. Затем два десятка взглядов медленно переползли на Лену. Та, почувствовав на себе это ожидание, с деланным безразличием уткнулась в телефон, демонстративно отстраняясь от происходящего.

И тогда случилось то, чего я боялся. Оставшись без сдерживающих факторов, стая старшекурсниц с весёлым визгом ринулась ко мне. Они не просто заигрывали — они откровенно кадрили.

— Роберт, а у тебя есть девушка?

— Что делаешь на выходных? Свободен?

— Хочешь покататься на карете вечером? Я знаю один уютный ресторанчик!

— А может, просто выпьем? Мы очень милые!

— Дай свой номер! Ну пожааалуйста!

Они сыпали вопросами, как из пулемёта. Я даже не успевал открыть рот, чтобы ответить. Меня слегка качало из стороны в сторону от их напора. В голове, словно спасательный круг, крутилась одна единственная, идиотская мысль: Держись! Ты хороший мальчик! Нельзя гулять с незнакомыми девочками! Мама ругать будет!

Этот внутренний диалог был прерван яростным криком.

— А НУ, ВСЕ НА ПРОБЕЖКУ! СИЮ ЖЕ СЕКУНДУ! — это взревела Жанна, вновь появившись как грозный призрак. Её лицо пылало от ревности.

Девушки с недовольным ворчанием и вздохами стали расходиться, но несколько самых смелых на прощание ухитрились провести руками по моим предплечьям, сжимавшимся от напряжения.

Жанна подошла ко мне вплотную, её грудь вздымалась от гнева.

— Роберт, тебе не стыдно? — выпалила она, сверля меня взглядом.

— Что? — я искренне остолбенел. — А что я такого сделал?

— Ничего! — она фыркнула и с раздражением закатила глаза, словно я должен был читать её мысли.

В этот момент в кармане завибрировал коммуникатор. Я машинально достал его и открыл новое сообщение.

Лена: У меня карета BMV S5.

[прикреплено фото, на котором Лена с томным видом облокотилась на блестящий чёрный экипаж, запряжённый парой грифонов]

Могу за тобой заехать. Жанне ни слова.

Да ну нахуй! — мысль была кристально чистой и ясной.

— Ох, — громко сказал я, отчаянно ища предлог для отступления. — Ладно, девочки! Мне пора! Ещё… дела. Важные. Очень.

Я начал пятиться назад, не дожидаясь ответа.

— Пока, сладкий! — тут же прокричала Вика, снова появившись из-за спины Жанны и сладко помахав мне рукой.

— ВИКА! — завопила Жанна, и её голос, полный бессильной ярости, проводил меня до самого поворота аллеи.

[Сцена открывается в роскошном белом зале с мраморными колоннами. Играет элегантная фоновая музыка. На переднем плане стоит ухоженный мужчина в идеально сидящем темно-бордовом сюртуке, с безупречной улыбкой.]

Мужчина:(обращаясь прямо в камеру с томным видом)

— Джентльмены. Аристократы. Орлы. Пришла новая эра. Эра, где безупречный вкус и контроль над собственной притягательностью — это ваша визитная карта. Но как усмирить пылкую натуру, данную вам природой, и при этом остаться объектом всепоглощающего желания?

[Камера плавно переводит фокус на двух статных мужчин-моделей, стоящих на подиумах по обе стороны от него. На них надеты стильные, облегающие комплекты из эластичного черного материала с тонкими серебряными линиями, подчеркивающими мускулатуру.]

Мужчина:(продолжает с легкой улыбкой)

— Представляем вам революционную коллекцию от Дома Sukuchii — спортивные лифак и трусы для истинных ценителей. Больше не нужно грубо демонстрировать свои достоинства. Теперь ваша задача — искусно намекнуть на них, скрыв за безупречным кроем и тканью премиум-класса. Заставьте её сердце биться чаще от одного лишь взгляда на ваши безупречные формы.

[Одна из моделей поворачивается боком, демонстрируя, как ткань идеально облегает торс и бедра.]

Мужчина:(понижая голос до доверительного шепота)

— Эта модель — для самых пылких ястребов, чья энергия ищет выхода! Sukuchii — твоя сексуальность, наш приоритет. Sukuchii — для тех, кто хочет возбуждать свою игривую кошечку… томным взглядом и безупречным силуэтом.

[Камера снова фокусируется на ведущем. Он держит в руках изящную коробку с логотипом бренда.]

Мужчина:(снова широко улыбаясь)

— Серия строго ограничена! Успейте заказать в Императорском Магазине «Sukuchii» сегодня и получите в подарок дорожную кожаную сумку Sukuchii Prime Livershot для ваших… самых сокровенных аксессуаров.

[Он многозначительно поднимает подаренную сумку, на которой также красуется логотип.]

Мужчина:(с напускной серьезностью)

— Ведь вы — мужчина. И вы достойны не меньше. Sukuchii. Позвольте форме выразить вашу суть.

[Сцена медленно затемняется, оставляя на экране только сияющий логотип бренда.]

Я стоял в своей комнате, приводя в порядок форму. Предстоящее чаепитие с клубом вызывало смешанные чувства — от любопытства до лёгкой тревоги. Громир, всё ещё загадочно молчавший о своих ночных подвигах, буркнул что-то про «дела» и стремительно ретировался, оставив за собой шлейф из запаха дешёвого парфюма и неразгаданной тайны. Зигги, сияя как ёлочная игрушка, уже отправился к Тане, на ходу поправляя очки.

Перед выходом я проверил коммуникатор. Там ждала пара «добрых» сообщений от Ланы, полных сарказма, ревности и напоминаний о том, что её кровь во мне «бдит». Я усмехнулся, отправил в ответ воздушный поцелуй и с — почти — чистым сердцем направился к месту встречи.

Мысли же крутились вокруг серьёзного. После всех недавних странностей печатка клуба, та самая, что была символом их тайного общества, разломалась. Мне следовало сообщить об этом Кейси, но та была слишком поглощена учебой, что у меня не было времени ее поймать. Чаепитие казалось идеальным местом, чтобы поднять этот вопрос в более спокойной обстановке.

Алена ждала меня у входа в библиотечный корпус, как и договаривались. Увидев меня, она вся как-то съежилась, но на её лице расцвела робкая, искренняя улыбка. Она помахала мне крошечным взмахом руки.

— Пр-привет, — прошептала она, опуская глаза, а затем снова поднимая их на меня.

— Привет, Алена, — улыбнулся я в ответ, стараясь звучать максимально непринуждённо.

— Пойдём? — спросила она, указывая взглядом на один из боковых коридоров.

— Да, — кивнул я. — Пошли.

И мы зашагали по пустынному коридору, оставив за спиной шум академической жизни. Она шла чуть впереди, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что я следую за ней. В её робкой улыбке читалось что-то важное, что-то, ради чего определённо стоило отложить все дела и последовать за этой тихой девушкой в её «тайное место».

Мы шли по тихим, почти безлюдным коридорам библиотечного крыла. Алена, немного расслабившись, болтала, а я слушал, с интересом поглядывая по сторонам.

— На встречу придут не все члены студсовета, — поясняла она, перебирая пальцами складки своей юбки. — И ещё парочка участников нашего… сообщества. Мы просто чай попьём и поприветствуем тебя, как подобает новому… ну, знаешь. Ничего такого.

Я поднял бровь, в голосе зазвучала лёгкая насмешка.

— А что, собственно, мне нужно будет делать? Принести в жертву какую-нибудь лягушку? Или пустить себе кровь на вашем древнем артефакте? А может, мне надо будет, как полный идиот, скакать на одной ноге и выкрикивать гимн клуба?

Алена фыркнула, и её смех прозвучал неожиданно звонко и свободно.

— Нет! Что ты! У нас не тайное кровожадное сообщество, а обычный клуб. Честно-честно! Никаких жертвоприношений. Только чай, печенье и разговоры.

Я улыбнулся её реакции и последовал за ней, пока она вела меня какими-то обходными путями. Мой взгляд невольно скользнул вниз, оценив её стройные ноги в чулках и то, как её юбка колышется в такт шагам. Внезапно по телу разлилась волна жара, и в голове тут же всплыл образ.

Лана… — с внутренним стоном подумал я. — Вот же чёрт… Ладно, соберись.

Мы завернули за угол, и перед нами открылся длинный, слабо освещённый коридор. И там, в его центре, словно появляясь из самой тени, стояла та, встречи с кем мне сегодня хотелось бы избежать больше всего. Мария.

Она заметила нас мгновенно. Её изумрудные глаза блеснули, а на губах расплылась та самая, вежливо-хитрая улыбка, которую я уже научился узнавать. Она плавно направилась к нам, её каблуки отчётливо стучали по каменному полу.

— А такого поворота я точно не ожидала, — пропела она, останавливаясь в двух шагах. Её взгляд скользнул по смущённо застывшей Алене, а затем прилип ко мне. — Добрый вечер. Как тебя там? И… будущий муж.

Алена, заслышав обращение принцессы, вся съежилась и сделала робкий реверанс, её голос дрожал:

— Алена, Ваше Высочество. Я… мы…

— Тц, — раздраженно цыкнула Мария, даже не взглянув на неё, её взгляд был прикован ко мне. — Роберт, куда это вы собрались вдвоём? И почему я не получила от тебя ни единого сообщения ни вчера, ни сегодня?

— Что это за допрос? — искренне удивился я, чувствуя, как нарастает раздражение.

Мария замерла, и по её щекам пополз яркий румянец. Она явно поймала себя на том, что перешла грань.

— Я… я просто должна знать, где проводит время мой…

— Принцесса Мария, — холодно и сухо перебил я её. — Я, конечно, прекрасно понимаю, что Вы относитесь к императорской семье и нас связывают обязательства, заключённые нашими домами. Но я не обязан отчитываться перед Вами по мелочам. И тем более до того, как эти обязательства официально вступят в силу.

— Роберт… — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность и боль.

Я развернулся к Алене, которая смотрела на нас с ужасом.

— Алена, — сказал я твёрдо и, желая подчеркнуть свою точку зрения, положил руку ей на талию. — Нам пора.

Мария покраснела так, что её лицо почти сравнялось по цвету с алыми волосами. Когда мы проходили мимо, она бросила вдогонку:

— Я… я всё расскажу отцу!

Я остановился на секунду, не оборачиваясь.

— Расскажи. Только свои фантазии вплетать не стоит.

Мы пошли дальше по коридору. Внутри всё кипело.

Возможно, я был слишком груб, — пронеслось в голове. — Но её поведение… такого раньше не было. Что за внезапная ревность? И наш последний разговор, когда она раскрыла все карты, прошёл… Я не понимаю, что ей от меня нужно.

— Роберт, — тихонечко пропищала Алена, всё ещё зажатая в моей руке. — Не стоило так с принцессой… Она ведь…

— Всё в порядке. Это мои проблемы, — отрезал я.

— Тогда… может, отпустите? — она робко попыталась высвободиться.

Я посмотрел на свою руку, всё ещё лежащую на её талии.

— Нет, — сказал я, находя на ходу отчаянное оправдание. — Тут полно призраков. Я должен… защитить тебя.

И в тот же миг я почувствовал, как кровь в жилах снова начала закипать. Знакомый жар, сладковатый привкус винограда на языке… Эффект крови Ланы сработал, реагируя на мою близость к другой девушке.

Лана… — с внутренним стоном подумал я. — Вот чёрт.

Я резко убрал руку, словно обжёгшись.

— Да. Прости. Я был… слишком груб. И с тобой тоже.

Алена, наконец свободная, смущённо улыбнулась, пряча покрасневшее лицо.

— Ничего… Всё в порядке. Мы почти пришли.

Алена привела меня в самый конец коридора, который упирался в глухую каменную стену с потрескавшейся штукатуркой. Я окинул её скептическим взглядом. Я был на сто процентов уверен, что ни разу не бывал в этом тупике, да и вряд ли бы запомнил такое невзрачное место.

— Мы пришли? — уточнил я.

В ответ Алена лишь загадочно улыбнулась. Она подошла к стене и, казалось, просто провела ладонью по холодному камню. Но её пальцы двигались в сложном, заученном порядке, касаясь едва заметных неровностей и швов.

И тогда стена ответила.

Там, где секунду назад была грубая кладка, замерцали тонкие серебристые линии. Они сплетались в сложный узор, похожий на цветок или невиданное созвездие. Камень в центре узора потерял твёрдость, став похожим на плотную, дрожащую воду. Он начал расходиться в стороны, образуя арочный проём, за которым виднелся тёплый свет. Процесс был бесшумным и по-настоящему волшебным.

— Магия, — с гордостью прошептала Алена, наблюдая за моей реакцией.

Я не удержался от улыбки.

— Магия… в Академии магии. Круто.

И тут же я понял, что только что не пошутил, а по-настоящему её подъебал. Это прозвучало как самое плоское и снобское замечание, которое только можно было сделать.

Алена запнулась на секунду, её улыбка слегка померкла. Она поспешно толкнула магическую створку, и та бесшумно отъехала в сторону.

— Проходи.

Я переступил порог, чувствуя себя идиотом, и замер, осматриваясь. Вместо ожидаемого мрачного подвала или каморки передо мной оказалась уютная, даже роскошная гостиная. В центре комнаты потрескивал камин, отбрасывая тёплые блики на два массивных дивана, обитых тёмно-красной кожей. Стоял низкий столик из тёмного дерева, несколько глубоких кресел и даже небольшой мини-бар в углу. Воздух пах старыми книгами, дымом и дорогим кофе.

Мои глаза скользнули по обитателям. На одном из диванов сидели двое парней, оживлённо о чём-то споря, жестикулируя кружками. В креслах у камина две девушки неспешно пили чай из изящных фарфоровых чашек. И одна из них…

СУКА!

Моё сердце провалилось куда-то в ботинки. Это была она. Та самая розововолосая графиня, которая вчера назвала меня «кобелем». Она сидела, вся такая невинная, с кружевным платочком в руках, и её взгляд, полный то ли надежды, то ли новой ярости, уже был прикован ко мне.

Алена, слегка покашливая, привлекла внимание комнаты.

— Прошу прощения, друзья… Э-э-э… У нас новый… гость. Вернее, новый потенциальный член нашего круга.

Все взгляды устремились на меня. Парни перестали спорить, девушки отставили чашки. В воздухе повисла тишина, полная любопытства.

— Это Роберт фон Дарквуд, — объявила Алена, и её голос чуть дрогнул от волнения. — Вы все о нём слышали. И… я думаю, он может быть нам полезен.

В комнате раздались вежливые, но сдержанные аплодисменты. Затем начались представления.

Первый парень, коренастый брюнет, представился как Маркус, специалист по древним рунам. Второй, тощий и веснушчатый, — Лео, знаток магической фауны. Девушка с каре — Эвелин, изучающая политические интриги Империи.

И вот очередь дошла до неё. Розововолосая графиня медленно подняла на меня глаза. Её щёки залились румянцем.

— Графиня Изабелла фон Шарлоттен, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до меня.

И затем, явно от смущения, она схватила свой собственный локон и… засунула его кончик в рот, начав нервно его покусывать. Её взгляд был полон такой смеси обожания, стыда и, возможно, осознания своего прошлого прокола, что зрелище вышло одновременно жалким и забавным.

Боги, сегодня моя кровь точно выкипит из жил, — с отчаянием подумал я, чувствуя, как по венам пробегает знакомый жар. — Лана уж точно позаботится об этом, стоило ей только прочувствовать этот адский микс из эмоций в этой комнате.

Мы расселись вокруг низкого столика. Алена, как радушная хозяйка, тут же вскинулась:

— Я сейчас, Роберт, приготовлю тебе чай, у нас есть прекрасный…

Но её опередила розовая молния. Изабелла метнулась к мини-бару с такой скоростью, что её локоны взметнулись веером. Ловко орудуя заварочным чайником, она за считанные секунды приготовила ароматный напиток и поставила его передо мной с таким торжествующим и одновременно робким видом, будто подносила мне корону Империи. Затем она без лишних слов устроилась справа от меня на диване. Алена, слегка опешив, скромно пристроилась слева.

На противоположном диване разгорелась оживлённая дискуссия. Маркус, жестикулируя, доказывал свою точку:

— Я тебе говорю, классическая пятеричная вязь устарела! Если сместить акцент на третичный резонанс, как в доимперских манускриптах, эффективность возрастёт на…

— А стабильность? — парировал Лео, скептически хмурясь. — Третичный резонанс нестабилен без усилителя. Ты хочешь, чтобы у каждого мага в руках руна взрывалась, как перезрелый арбуз? Нужно модифицировать не структуру, а проводящую среду!

— Именно! — Маркус ударил кулаком по ладони. — В академии берут лишь верхушки, мы же копаем глубже! Мы совершим прорыв в магических дисциплинах, ты только вдумайся!

Параллельно им Эвелин, отхлебывая чай, вела свой диалог с Аленой, полностью игнорируя мужскую часть собрания.

— … и представляешь, Виктория из дома Соней, та, что с носом крючком, была замечена в саду с младшим фон Хельсингом! Говорят, её мать чуть в обморок не грохнулась, когда узнала. А Лора из моего потока…

Я старался делать вид, что внимательно слушаю спор о рунах, кивая в такт речи Маркуса. Но всё моё внимание было приковано к правой ноге. Я чувствовал, как нога Изабеллы, застенчивая и в то же время невероятно настойчивая, начала своё путешествие. Сначала лишь легкое прикосновение ботинка к моему. Затем, миллиметр за миллиметром, она начала оказывать мягкое, но недвусмысленное давление. Она не отодвигалась, а, наоборот, всё сильнее прижималась своей лодыжкой к моей, словно пытаясь установить тайный физический контакт, пока все были заняты разговорами.

В голове у меня стучало: Вот чёрт. Лана, я ничего не делаю. Она сама ко мне ползет. Твоя кровь сейчас взбесится, и я взорвусь, как тот самый перезрелый арбуз Лео. А на лице я старался сохранять выражение вежливого интереса к магическим теориям, будто единственное, что меня волнует в этой жизни, — это третичный резонанс рунических вязей.

Вечер тянулся медленно и, если быть честным, довольно уныло. Все были погружены в свои узкоспециализированные диалоги. Я сидел, изображая интерес к спорам о рунах и светским сплетням, в то время как всё моё существо было сосредоточено на правой ноге, которая продолжала принимать ласки ноги Изабеллы. Это было странное, неловкое и откровенно скучное испытание.

Наконец, чаепитие подошло к концу без каких-либо ритуалов, посвящений или таинственных обрядов. Всё оказалось до банальности просто — собрались, поговорили, выпили чаю. Мы начали подниматься, чтобы покинуть уютную гостиную.

И тут, неожиданно даже для себя, я вспомнил о своей первоначальной цели.

— Кстати, — произнёс я, обращаясь в пространство. — Кейси подарила мне чёрный перстень. Я его надел, а недавно он просто… разрушился. Есть ли у него замена?

Маркус, один из парней-рунологов, фыркнул.

— Пфф. Слышали? Надел перстень от Кейси. Так ещё и умудрился разрушить его. Смешной, — он покачал головой, и по комнате снова пробежал сдержанный смех. Все быстро вернулись к своим разговорам, не придав моим словам никакого значения.

А что я сказал смешного? — промелькнуло у меня в голове с лёгким раздражением. Казалось, для них это было такой же нелепостью, как если бы я заявил, что сломал скалу голыми руками. — А Алена… почему она молчит? Она же знает, что на мне был перстень.

Но тут тихий, дрожащий голос раздался прямо у моего плеча. Это была Изабелла.

— Это… это правда? — спросила она, и в её голосе не было и тени насмешки, только тревога.

— Эмм. Да, — подтвердил я, глядя на её внезапно посерьёзневшее лицо.

Изабелла нахмурилась, её розовые брови сдвинулись. Она смотрела на меня так, будто видела впервые.

— В таком случае… Вы должны были умереть, — прошептала она. — Иначе… иначе как перстень мог разрушиться? Я… я мало что знаю о них, но это… это ненормально. Вам лучше спросить у самой Кейси… — она потупилась, снова играя своим локоном, но теперь от смущения. — Я… я сама могу у неё спросить, если хотите.

— Благодарю, Изабелла, — искренне сказал я, кивая. Её слова, в отличие от смешка других, засели в сознании колючкой. Должен был умереть. Вечер, начавшийся так скучно, внезапно приобрёл новое, тревожное послевкусие.

В принципе, это логично, — пролетела мысль, пока я шел по пустынному коридору. — Лана же меня тогда реально убила. Этот перстень, видимо, был каким-то индикатором… или чем-то вроде якоря. Но меня смущало другое. Для чего вообще он был нужен? И… почему Алена, когда я об этом заговорил, так странно потупилась и не смотрела на меня? Словно знала что-то, но не хотела говорить.

Мы попрощались с клубом довольно быстро и без особых церемоний. Я вышел из потаённой комнаты, и как только дверь закрылась за моей спиной, на меня обрушилась настоящая волна жара. Он был уже не просто «приятным теплом» от крови Ланы, а чем-то тяжёлым, давящим, выжимающим все силы. Я шагал, держась за стены, и мой мозг лихорадочно пытался сообразить.

Я не понимаю, какого чёрта происходит. Если бы это была просто ревность Ланы, то её кровь бы уже успокоилась. Но жар не проходит… Неужели?.. Я и вправду заболел?

Голова кружилась, в висках стучало. Я был абсолютно уверен, что у меня 37.1 — не больше. Просто лёгкая простуда после разговора и занятия под дождем. Иначе откуда бы такая слабость и это ощущение, будто тебя переехал гружёный магический фургон?

Я почти доплёлся до своего общежития, уже видя вдали спасительную дверь, как вдруг заметил, что ко мне навстречу бежит Лана. Её лицо было не злым, а испуганным.

Увидев моё состояние, она не стала ничего выяснять. Она тут же подхватила меня под руку, взяв почти весь мой вес на себя.

— Я и забыла, что парни такие чувствительные к температуре, — с упрёком себе сказала она, помогая мне идти. — Иначе прибежала бы раньше. Я уже приготовила лекарство. Идём скорее.

— Я… да чуть-чуть хреново… — попытался я бодриться. — Просто полежу…

— Полежишь, полижешь, что угодно, но только после того, как выздоровишь, — отрезала она, и в её голосе сквозила неподдельная забота.

Я слабо улыбнулся, глядя на её хмурое личико.

— Всё нормально, Ланочка. Я уже один раз умер. Так что…

Я не успел договорить. Сознание поплыло, края зрения начали смыкаться в чёрный туннель. Последней более-менее ясной мыслью было: Походу, далеко уже не 37.1…. А потом всё поплыло, и я полностью отключился, доверившись её крепким матриархальным рукам.

Сознание вернулось ко мне медленно и неохотно. Первым, что я ощутил, была тупая, ноющая боль во всём теле, словно меня переехал отряд марширующих гоблинов. Я лежал, уставившись в белый, безликий потолок, и смутно понимал, что комната, в которой я нахожусь, не моя. Слишком стерильно, слишком тихо и пахнет травяными антисептиками. Палата.

Я с трудом повернул голову. На прикроватной тумбочке стояла ваза с фруктами, лежало несколько аккуратно завёрнутых сладостей и… конверт. Бумага была плотной, дорогой, с лёгким, едва уловимым ароматом её духов.

Собрав волю в кулак, я протянул руку. Пальцы дрожали. Я взял конверт и с трудом развернул его. Голова закружилась, буквы поплыли перед глазами, но я заставил себя сфокусироваться.

Я опустил письмо на одеяло и закрыл глаза, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Даже в таком состоянии, даже через строки, её забота была такой… агрессивно-нежной. Угрозы врачам, обещание вернуться, клятвы. И это признание, такое прямое, без её обычных уловок и игр.

«То, что случилось — не моя вина». Значит, она и вправду думала, что это из-за неё. Я сжал край письма. Мир плыл, тело ломило, но в груди было тепло и… спокойно.

Я взял в руки коммуникатор. Экран слепил глаза. Долго смотрел на пустое поле для сообщения, перебирая в голове слова. Все они казались либо слишком пафосными, либо слишком простыми. В конце концов, я просто написал то, что чувствовал в эту секунду.

Я тоже тебя люблю. Возвращайся скорее. Скучаю.

Я отправил сообщение и откинулся на подушки, закрыв глаза. От этих слов в груди стало и тепло, и тревожно.

Похоже, я и вправду влюбился в Лану, — подумал я, прислушиваясь к странному чувству пустоты, оставшейся после её отъезда. — Или… может, я просто привязался к ней из-за её заботы? Из-за этой её одержимости, которая граничит с безумием, но всегда направлена на меня?

Перед глазами внезапно всплыла та самая сцена, где она меня убила.

Я с силой потёр лицо, пытаясь стереть воспоминание.

Нет, это просто так вышло. Нужно выкинуть это из головы. Она не хотела…

Но вместо этого я представил её алые глаза, полные то огня, то слёз, её роскошные белоснежные волосы, которые так мягко рассыпались по подушке… Её улыбку, которая могла быть и ангельской, и дьявольской. Её руки, которые могли так нежно прикасаться и так яростно защищать…

Мысли прервал резкий, отрывистый звук. Дверь в палату с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В проёме, очерченная светом из коридора, стояла принцесса Мария. Её каблуки отчётливо и гневно выстукивали дробь по каменному полу, пока она делала несколько стремительных шагов вглубь комнаты. За её спиной я успел мельком заметить свиту из пяти девушек, которые попытались было последовать за ней, но Мария, не оборачиваясь, резко бросила через плечо:

— Ожидайте меня снаружи!

Дверь захлопнулась, оставив нас в гнетущей тишине палаты. Она стояла, тяжело дыша, её взгляд был прикован ко мне, а в зелёных глазах бушевала буря из обид, вопросов и чего-то ещё, чего я не мог понять.

Мария плавно подошла и опустилась на соседнюю койку, сохраняя между нами дистанцию в метр. Её поза была прямой, а взгляд — холодным и разочарованным.

— Это довольно странная попытка извиниться передо мной, Роберт, — начала она, и её голос звучал ровно, но в нём слышалась затаённая обида. — Ты снова пытаешься вызвать у меня жалость, как тогда во дворце? Упасть, заболеть, чтобы я забыла обо всём и снова начала заботиться о тебе, не отходя ни на шаг? Но этого не будет.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что это чушь, но она резко подняла руку, останавливая меня.

— Я очень расстроена, — продолжила она, и в её глазах вспыхнул огонь. — Ты на моих глазах открыто изменяешь мне. Сначала эти грязные слухи про Блад, а теперь ещё и эта… Алена. Ты вообще не думаешь о моих чувствах?

— Мария, какую хрень ты… — попытался я вставить, но она снова меня перебила, её голос зазвучал твёрже.

— Я не собираюсь терпеть эти унижения. Я — принцесса, а ты ведёшь себя как последний… — она с силой выдохнула, сдерживаясь. — Так что я готова простить тебя. Но только если ты немедленно перестанешь вести себя как капризный мальчик, которому постоянно нужно внимание со стороны.

Наконец, сделав паузу в её монологе, я выкрал возможность вставить слово, мой голос прозвучал хрипло и устало:

— Я реально заболел, Мария. Но если ты искренне так считаешь, что это спектакль, то зачем ты пришла? Мне нужен покой, а не выяснение отношений.

Ради шутки, чтобы снять напряжение, я с театральным видом приложил тыльную сторону ладони ко лбу и слабо вздохнул:

— Моё и без того ослабевшее тело… а теперь ещё и твои нападки. Как же мне вынести все это бремя?

Мария резко встала. Я внутренне приготовился к гневной вспышке, к тому, что она назовёт мои слова очередной манипуляцией. Но вместо этого она сделала два быстрых шага, наклонилась и… нежно обняла меня. Её руки мягко сомкнулись на моих плечах, а губы коснулись моего лба в лёгком, почти мимолётном поцелуе. От неё пахло дорогими духами и слегка дрожал голос, когда она заговорила:

— Прости… Прости меня, Роберт. Я не подумала. Я была ужасно эгоистична. Я… я просто так сильно приревновала, а потом всё узнала. Ты просто ходил на собрание клуба, это была обычная формальность. Я позволила эмоциям взять верх над разумом.

Я мягко, но настойчиво отодвинул её, размыкая объятия.

— Всё в порядке. Ты можешь идти. Я и правда начинаю чувствовать себя лучше, — я сказал это спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Но пойми, я не твоя игрушка, Мария. И не нужно обращаться со мной так грубо, будто я вещь, которую можно то отшвырнуть, то прижать к себе, когда вздумается.

Мария, отступая на шаг, бросила рассеянный взгляд на тумбочку. Её взгляд скользнул по вазе с фруктами, задержался на сладостях и… вдруг остекленел, уткнувшись в лежавший у моей подушки конверт. Бумага, пахнущая духами Ланы, должна была кричать о своём происхождении.

— Что это? — её голос стал тонким и опасным.

Не успел я и рта раскрыть, как она метнулась вперёд, выхватила письмо и отскочила назад, как кошка, завладевшая добычей. Её глаза бегали по строчкам, впитывая каждое слово. Пальцы сжимали бумагу так, что костяшки побелели. Затем её голова резко дернулась в мою сторону.

Её глаза… они не просто расширились. Они стали огромными, двумя изумрудными озёрами, в которых плескались шок, неверие и нарастающая буря.

— Это что⁈

Я, не видя смысла скрывать или смягчать, ответил просто и прямо, глядя ей в глаза:

— Письмо от моей девушки. С которой я встречаюсь.

— Скажи правду! — выкрикнула она, и в её голосе была истеричная нота.

Я остолбенел. В голове пронеслось: Какую ещё, к чёрту, правду? Я только что её и сказал. Что тут может быть непонятного?

— Герцогиня Лана фон Блад — моя девушка, — медленно и чётко повторил я, стараясь вложить в каждое слово неопровержимую уверенность. — Я её люб…

— Замолчи! — прошипела она, и её лицо исказилось гримасой ярости и боли. — Ни слова больше! В тот вечер… я… я подумала, что у нас есть шанс!

Внутренне я вздохнул. Тот разговор в столовой… он и впрямь вышел двусмысленным.

— Я же сказал, что поддержу тебя. Но я не говорил о чувствах и, тем более, что мы будем вместе.

— Так я не правильно поняла⁈ — её голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту.

— Да.

Ответ повис в воздухе, короткий и беспощадный, как удар гильотины. Мария замерла на секунду, её грудь тяжело вздымалась. Затем на её лице появилось странное, почти отрешённое выражение. Она медленно подняла письмо, взялась за края и, не сводя с меня взгляда, с тихим, шелестящим звуком разорвала его пополам. Потом ещё и ещё, пока от послания Ланы не осталась лишь горстка клочков.

Я молча смотрел на её действия, не пытаясь остановить. Во мне не было злости, лишь глубокая, леденящая усталость и разочарование.

— Нравится⁈ — её голос дрожал. — Ты сделал тоже самое с моим сердцем! Ой… Оно было тебе так дорого? Уж, извини!

Она с силой бросила горсть бумажных обрывков в мою сторону. Они, словно снег, покружились в воздухе и усеяли одеяло.

Я, превозмогая слабость, чуть приподнялся на локте. Моя рука дрогнула, но я дотянулся и подобрал один из клочков, на котором угадывался обрывок фразы «…люблю тебя…».

— Девушки очень жестоки в этом, — тихо сказал я, глядя не на неё, а на этот клочок бумаги. — Вы, желая ударить по душе, бьёте сразу же, не думая. Это насилие. Равноценно тому, как избить человека. Жаль, что в обществе ещё этого не понимают. — Я наконец поднял на неё взгляд, холодный и спокойный. — Я думал, что Вы, принцесса, будете сдержанной. А не станете вести себя, как обычная девка.

Мария замерла на месте, её спина выпрямилась, а плечи отведены назад с горделивой, почти неестественной резкостью. Она медленно повернулась, и её взгляд был теперь холоден и безразличен, как полированный лёд.

— Вы заблуждаетесь, — её голос звенел, как сталь. — В данном случае Вы — мой будущий муж. Договорённость. Наши семьи заключили контракт. Вы принадлежите мне. И только мне. С момента подписания той бумаги Ваша судьба была предрешена.

— Я не вещь, принцесса, — спокойно, но с железной твердостью сказал я. — Не делайте из меня врага и не создавайте причин Вас ненавидеть. Привыкли, что все будет идти так, как Вам хочется? Со мной так не будет. Прошу, оставьте меня. Мне…

— Я не собиралась тут задерживаться! — отрезала Мария, её губы искривились в холодной, безрадостной улыбке. — Выздоравливайте, бар… будущий граф Дарквуд. Надеюсь, что Ваше самочувствие придет в норму. Ах, да. Забыла сообщить, что в конце октября у нас обручение. Всего хорошего.

Не дав мне и секунды на ответ, она резко развернулась на каблуках, и её отступление по коридору было оглушительным. Каждый удар каблука по каменному полу отдавался в моих висках, словно выстрел — отчётливый, гневный и полный презрения. Дверь в палату захлопнулась с таким грохотом, что задребезжала стеклянная ваза на тумбочке.

Я сидел, уставившись в захлопнувшуюся дверь, и в голове у меня стоял оглушительный гул.

Я в ахуе. Она же… она всегда была такой уверенной, такой сдержанной, холодной аристократкой. А сейчас… это был срыв. Настоящая, бешеная истерика, прикрытая ледяной маской. Что случилось? Что, чёрт побери, происходит со всеми?.. Мир сходит с ума, или это я?

Мой взгляд упал на одеяло, усеянное клочками бумаги. Я медленно протянул руку и подобрал один из обрывков, на котором угадывался завиток её почерка.

Это всего лишь письмо. Всего лишь бумага и чернила, — пытался я успокоить себя. Но внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. — Но если она пальцем тронет Лану…

Мысль обожгла, как раскалённое железо. Внезапно я с абсолютной, животной ясностью осознал: если Мария или кто-либо из её семьи посмеет причинить вред Лане, я не буду разбираться, кто прав, кто виноват. Я не буду искать справедливости. Я выжгу дотла всю их императорскую семейку, не оставив камня на камне от их многовекового величия. Будто прочитав мои мрачные мысли, на экране коммуникатора, лежавшего рядом на простыне, мягко загорелось уведомление.

Я машинально взял его в руки. Новое сообщение. От Ланы.

Я открыл его. Там не было ни слова. Только фотография. Лана, её алые глаза смотрят прямо в объектив, с её губ срывается озорной, нежный воздушный поцелуй. Она была дома, в своей комнате, и казалась такой беззаботной и живой.

Я сжал коммуникатор так, что треснул корпус, и прижал его к груди, закрыв глаза. Глядя на этот безмятежный образ, на это простое доказательство её любви, я почувствовал, как та ледяная ярость, что копилась внутри, начала медленно отступать, сменяясь новой, ещё более страшной решимостью. Никто не отнимет у меня это. Никто.

Весь оставшийся день моя палата напоминала проходной двор. Не успевали одни посетители скрыться за дверью, как на пороге появлялись следующие.

Первым, отбрасывая на пол широкую тень, возник Громир. Он молча, с суровым видом десантника, водрузил на тумбочку мешок с чем-то хрустящим и ароматным.

— Жрать. Выздоравливай, — буркнул он и, не находя слов, смущенно потыкал меня в плечо кулачищем, словно проверяя прочность. Его визит был краток, но ощутим, как удар тараном.

Следом, почти на пороге столкнувшись с уходящим Громиром, появился Зигги. Он нервно поправил очки и, запинаясь, принялся объяснять новую теорию пространственных завихрений, явно пытаясь отвлечь меня от болезни. Он оставил на стуле стопку книг, «чтобы не скучал», и удалился, несколько раз споткнувшись о собственные ноги.

Потом пришла Катя Волкова. Стояла у двери, прямая и неуместная, с лицом, выражавшим суровую озабоченность.

— Надеюсь, Вы понимаете, как Ваше отсутствие может сорвать учебный процесс, — начала она, но голос дрогнул. Она резко подошла, поправила на мне одеяло с какой-то исступленной точностью и так же резко развернулась к выходу, бросив на прощание: — Не выходите без справки. Это приказ старосты.

Даже члены клуба, Маркус и Лео, заглянули на пять минут, пробормотав что-то невнятное о «ценном кадре» и «несвоевременном выбывании». Алена просунула в дверь лишь руку с коробкой изысканных шоколадных конфет и, алая, как мак, мгновенно исчезла.

И, несмотря на тяжесть на душе после сцены с Марией, мне было чертовски приятно. Приятно чувствовать, что ты не один. Что ты кому-то нужен. Эта простая, неловкая, местами грубоватая забота согревала лучше любого зелья.

Но у всего есть своя цена. Каждый новый визит, каждая попытка поддержать беседу высасывали из меня остатки сил. К вечеру я был похож на выжатый лимон. Голова раскалывалась, жар, который, казалось, начал отступать, вернулся с новой силой, и любое движение давалось с трудом.

Самое странное было в том, что маги-целители существовали. Они приходили, щупали пульс, водили руками, оставляя на коже мурашки от прохладной магии, и разводили руками. Их заклинания, способные срастить кости и выжечь лихорадку за минуту, на мне работали, как вода на камне. Моя хворь, простая простуда, подхваченная под дождем, не желала поддаваться. Она вцепилась в меня с какой-то первобытной, магической упрямостью, будто была чем-то большим, чем просто болезнь тела.

Я помню, как в палату зашёл вечерний целитель, седовласый маг с усталыми глазами.

— Странно, — пробормотал он, снимая с моих висков руки. — Организм борется, но… сопротивление какое-то. Будто сама твоя сущность отвергает исцеление.

Последнее, что я помню того вечера — это как медсестра, цокая языком, дала мне горькое снотворное. Дальше — провал. Память отказывалась фиксировать ничего, кроме обрывков бреда и давящей тяжести в груди. Вечер стёрся, растворился в лихорадочном забытьи.

Сознание вернулось ко мне не резко, а медленно и неохотно, как скрип заржавевших ворот. Первым, что я ощутил, был не привычный запах антисептика и трав, а тяжелый, спертый воздух, пахнущий пылью, древним камнем и влажным тленом. Я лежал не на больничной койке, а на чем-то холодном и неровном.

Я открыл глаза и сел, зажмурившись от внезапной рези в висках. Головная боль и жар исчезли. Вместо них было лишь пустое, вымершее безмолвие и ледяная тяжесть в конечностях.

Где я?

Передо мной был не белый потолок палаты, а стрельчатые своды, теряющиеся в густых тенях где-то на недосягаемой высоте. Я сидел на холодном каменном полу в центре огромного зала. Скудный серый свет лился сквозь разбитые витражные окна, в которых застыли безликие лики святых и демонов. Росписи на стенах потускнели и осыпались, обнажая грубый камень. По стенам плелась серая плесень, а между плитами пола проросла жухлая трава.

Я медленно поднялся на ноги, слыша, как мое дыхание эхом отдается в гробовой тишине. Это был замок. Старый, заброшенный и явно давно не видевший ни единой живой души. Готические арки, массивные колонны, полуразрушенные галереи — всё дышало забытьем и вековым упадком.

Как я здесь оказался? — этот вопрос застучал в висках навязчивой, тревожной дробью. — Последнее, что я помню… палата. Снотворное. Я уснул. И… всё?

Я сделал несколько неуверенных шагов. Гулко и одиноко зазвучали мои шаги по пустому залу. Я обошел колонну, и взгляд мой упал на массивный дубовый трон в конце зала. Он был покрыт толстым слоем пыли, а на его подлокотнике сидела окаменевшая летучая мышь, будто застывшая в полете много лет назад.

Это сон? — я ущипнул себя за руку. Больно. Слишком больно для сна. И слишком… реально. Каждая трещина на камне, каждый завиток паутины в углу, каждый порыв холодного ветра, гуляющего по заброшенным коридорам — всё кричало о своей подлинности.

Магия? — следующая мысль. Но чья? Кейси? Марии? Аларика? Ни одна из этих версий не казалась убедительной, даже походила на бред. Зачем кому-то понадобилось телепортировать спящего и больного студента в руины?

Я пошел вперед, в арочный проем, ведущий в длинный коридор. Мои шаги были единственным звуком, нарушающим мертвенную тишину. Стены коридора были украшены свисающими лохмотьями гобеленов, изображавших сцены охоты на невиданных зверей. Краски выцвели, и теперь это были лишь блеклые тени былого величия.

Я шел, и чувство тревоги нарастало с каждой секундой. Это было не просто странное место. Оно было… пустым. Выжженным. Здесь не просто не было людей — здесь не было ничего живого. Ни мышей, ни насекомых, ни даже призраков. Лишь камень, пыль и всепоглощающая, давящая тишина.

И самый главный вопрос, от которого кровь стыла в жилах, висел в спертом воздухе: Если это не сон и не чья-то шутка… то как отсюда выбраться?

Я остановился посреди коридора, прислушиваясь к тишине. И в этот момент до меня донесся едва уловимый, похожий на шепот звук. Он длился меньше секунды и затих, но его было достаточно, чтобы леденящий страх впился в меня своими когтями. Я был здесь не один.

Шелестящий вибрирующий звук, больше похожий на эхо чужой мысли, чем на реальный шум, застрял в ушах назойливым комаром. Он исходил откуда-то снизу, из самых недр этого каменного чудовища. Леденящий душу страх шептал разумно: «Сиди тут, не двигайся, пережди». Но жгучее, иррациональное любопытство, похлеще любого наркотика, дергало за нерв и заставляло делать шаг. Еще один. Вперед.

Я пошел на этот зов, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бесконечные коридоры сменяли друг друга, стрельчатые арки нависали подобно каменным ребрам гигантского зверя. Воздух густел, наполняясь запахом старой пыли, влажного камня и чего-то еще… чего-то металлического и холодного, как лед на грани весны. Свет из разбитых витражей не достигал этих глубин; здесь царил полумрак, который, казалось, сам по себе был живым и враждебным.

Что это за место? — вопрос, не находивший ответа, отдавался эхом в пустоте черепа. — И этот звук… он не в ушах. Он в костях. В крови. Он будто знает меня. Зовет по имени, не произнося ни слова.

Я нашел узкую винтовую лестницу, уходящую в кромешную тьму. Ступени были скользкими от влаги, а стены, на которые я опирался, покрылись шершавым инеем. Морозный узор расползался по камню, как паутина, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара. Холод пробирал до костей, но был странно… знакомым. Не враждебным, а своим.

С каждым шагом вниз, в эту каменную утробу, чувство чужого присутствия нарастало. Но его природа менялась. То, что сверху казалось угрозой, здесь, в подземелье, ощущалось иначе. Это было не зло. Это была агония. Глухая, бесконечная, одинокая боль, взывающая о помощи, которую никто и никогда не мог оказать. И этот вибрирующий шепот был ее голосом. Голосом заточения. Голосом той, кого следовало бояться, но кого почему-то отчаянно хотелось найти.

Лестница оборвалась, упершись в тупик — узкую нишу, замыкаемую громадной железной дверью. Она была не просто старой; она казалась слепленной из самого мрака и холода. Металл почернел от времени и покрылся причудливыми наплывами льда, будто дыхание зимы веками вымораживало его изнутри. Из-под щели у порога сочился тот самый синеватый, мерцающий свет, а вибрация здесь была такой сильной, что звенели зубы.

Это был её зов. Теперь я в этом не сомневался.

Я уперся ладонями в шершавый, ледяной металл. Боль, острая и жгучая, тут же пронзила кожу, но я лишь стиснул зубы и навалился всем весом. Сначала ничего. Потом раздался скрежет, звук, от которого кровь стыла в жилах, — будто будили ото сна сам замок. Дверь медленно, нехотя поползла внутрь, вычерчивая на каменном полу дугу из обломков льда и вековой пыли.

Я переступил порог.

Воздух ударил в лицо — не просто холодный, а жидкий, густой, обжигающий легкие, как крепчайший ментол. Крошечная камера. Ледяной склеп. Своды над головой были усеяны сталактитами изо льда, с которых с тихим, размеренным «кап-кап» падали капли воды, словно отсчитывая секунды вечного заточения. Стены промерзли насквозь, сияя неестественным синим сиянием, исходящим из самого центра комнаты.

Она была там.

На коленях, прикованная к стене цепями из черного, матового, ненатурального металла. Они не просто лежали на ней — они впивались в её запястья и щиколотки, будто голодные корни, и из мест этого соприкосновения сочилось морозное марево, та самая леденящая аура, что наполняла комнату. Длинные волосы цвета зимнего неба, почти белые, раскидались по грязному полу мертвым, безжизненным ореолом. Её фигура, облаченная в рваный, истончившийся до прозрачности серый балахон, казалась хрупкой и невесомой. Голова была безнадежно опущена, скрывая лицо.

Я стоял на пороге, не в силах пошевелиться, глядя на это воплощение немого страдания. И в этот момент вибрация, ведшая меня сюда, смолкла. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь зловещим капаньем воды.

Она медленно подняла голову.

Ее лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфоровая маска. И глаза… Бездонные озера. Того самого ледяного синего цвета, что и ее волосы, что и свет в этой проклятой темнице. В них не было ни капли жизни, лишь бесконечная, застывшая мука. Но когда ее взгляд упал на меня, эти озера вдруг взволновались, расширились, наполнились чистым, немым ужасом.

Ты… Роберт…

Ее голос. Он был похож на скрип ржавых петель, на шелест разрываемой старой бумаги. Она давно не говорила. Слова давались с мучительным трудом, прерывались хрипом.

Как… Уходи… Прошу, уходи отсюда! Тебе не должно быть здесь!

Я сделал шаг вперед, камень под ногой вдруг показался зыбким. Ошеломление парализовало мысль.

— Ты… ты знаешь меня? — выдавил я. — Кто ты? Что это за место? Что с тобой произошло?

Она медленно, с трудом покачала головой, и цепи звякнули.

Я — забытая правда. Подавленный холод. Я — суть магии, что была в тебе… но меня сюда бросили. Заточили. Этот замок… это не твое творение, Роберт. Это наша общая тюрьма. — Ее взгляд блуждал по моему лицу, видя что-то недоступное мне. — Мои страдания… эта темница… это ничто по сравнению с тем, что случится, если ОН узнает, что ты здесь. Если ОН почует тебя!

ОН. Это слово прозвучало так, будто сама тьма за дверью насторожилась. Но у меня не оставалось места для страха. Его вытеснила волна чудовищного сострадания и ясности: кто бы ни сделал это с ней, это было неправильно.

Я бросился вперед, забыв обо всем. Упал перед ней на колени, схватился за цепь на ее запястье. Металл был обжигающе холодным.

— Я освобожу тебя! Я должен!

Я дернул что было сил. Мускулы натянулись, дыхание перехватило. Но цепи даже не дрогнули. Они были прочнее самой горной породы. И от моего прикосновения по моим собственным пальцам пополз иней. Холод, жгучий и живой, стал пожирать плоть, превращая ее в ледяную статую.

Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали, пронзительной и безнадежной.

Не сейчас… Не силой. Ты не готов… принять то, что я открою. Но… то, что ты нашел меня… это уже начало.

Потом ее лицо исказилось паникой. Она рванулась вперед, натягивая цепи до предела.

А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, УХОДИ!

Ее крик еще витал в ледяном воздухе, как новый звук обрушился на нас — нет, не на уши, а на все существо сразу, вдавливая в самое нутро.

ТУУУМ… ТУУУМ…

Тяжелые, мерные, оглушительно громкие шаги. Они доносились сверху, сквозь толщу камня, но казалось, что их источник — сама твердь, само сердце этого проклятого места. Это не было похоже на поступь человека или даже зверя. Слишком тяжело. Слишком древне. Слишком… осознанно. Каждый шаг отдавался в груди болезненным ударом, заставляя содрогаться не только стены, но и воздух, выжимая из легких последние крохи кислорода.

ТУУУМ…

Своды темницы затряслись. С потолка посыпались каменная крошка, пыль и осколки льда, с шипением падавшие вокруг нас. Синеватый свет в клетке замигал.

Девушка металась на цепях, ее глаза, полные абсолютной, животной паники, были прикованы к потолку.

ОНО идет! — ее голос сорвался на визгливый шепот, полный отчаяния. — Оно близко! Оно стережет нас обоих! Беги! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я инстинктивно отпрянул от нее, взгляд лихорадочно забегал по темнице в поисках выхода, оружия, чего угодно! Но был только камень, лед и эта дверь, ведущая в лапы к…

ТУУУМ…

Шаг раздался прямо над нами. Казалось, что существо уже стоит на потолке. Каменные плиты под ногами затрещали.

Я обернулся к ней в последний раз, чтобы крикнуть, что не оставлю ее, но не успел и рта раскрыть.

Синеватый свет, исходивший от самой девушки, вспыхнул с такой силой, что я зажмурился от боли. Не свет — чистая энергия, холодная и безжалостная. Она ударила меня в грудь с силой тарана, отбросив к двери. Не физический толчок, а что-то иное, будто сама реальность вытолкнула меня, как инородное тело.

Все поплыло. Каменные стены затрещали и пошли трещинами, расплываясь в водовороте ослепительного белого света и сгущающейся тьмы. Я почувствовал, как падаю, проваливаюсь куда-то в бездну, а последним, что видел, было ее лицо — искаженное не болью, а отчаянной надеждой, что мне удастся уйти.

А потом все исчезло.

Я резко сел на койке, как будто меня ударило током. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, вышибая из груди короткие, прерывистые вздохи. По телу бегали мурашки, а на ладонях выступил липкий, холодный пот.

ТУУМ… ТУУМ… — эхо тех шагов все еще отдавалось в висках.

Я метнул взгляд по сторонам. Белые стены. Стерильный запах антисептика. Сквозь полупрозрачную штору лился мягкий утренний солнечный свет. Я был в палате. Снова в своей палате.

Рядом послышалось легкое покашливание. Я повернул голову и увидел того самого седовласого целителя, который сидел на стуле у моей койки и наблюдал за мной с невозмутимым профессиональным интересом.

— Ну вот, наконец-то. Доброе утро, — произнес он спокойно. — Вы очень крепко спали.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки ледяного ужаса, все еще цеплявшиеся за сознание. Голова была тяжелой и ватной.

— Что… что случилось? — мой голос прозвучал хрипло и чужим.

Врач усмехнулся, коротко и сухо.

— Состояние стабилизировалось, жар спал. Организм, видимо, сам справился, — он покачал головой, с легким укором. — Я, конечно, все понимаю, молодость, любовь к долгому сну… но проспать почти двое суток, да еще и с таким температурным скачком — это даже для мага перебор. Надо знать меру.

Двое суток?..

Его слова долетели до меня словно сквозь воду. Я смотрел на свои руки, на простыни, на солнечный зайчик на полу.

Замок… Цепи… Девушка со льдом в глазах…

Это был не сон. Слишком реально. Слишком ярко. Я все еще чувствовал леденящий холод тех цепей на своих ладонях и тот толчок в грудь, что вышвырнул меня оттуда.

Она была там. В темнице. И кто-то… или что-то… стерегло ее. А она… являлась моей истинное сутью. Моей магией. Не енот, которого силком впихнули в мое тело и жилы. А… она…

Мысль застыла, недорисованная и пугающая. Я сглотнул и медленно, все еще не веря, откинулся на подушки, уставившись в безупречно белый потолок.

— В общем, — врач поднялся со стула и сделал несколько пометок в заговоренном блокноте, — формально я Вас выписываю. Температура в норме, магические показатели стабилизировались. Организм, похоже, исчерпал все резервы на эту… болезнь. Сегодня можете отдыхать, на занятия идти не обязательно.

Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде читалась легкая укоризна.

— И, по возможности, воздержитесь от любого перенапряжения. Эмоционального в том числе. Я понимаю, что сегодня… — он вздохнул, — но, возможно, стоит пропустить. Ваше здоровье важнее.

Я уставился на него, пытаясь расшифровать этот намек. Мой мозг, все еще затуманенный образами ледяных сводов и звоном цепей, отказывался работать. Какое перенапряжение? Какой сегодня день?

— Пропустить что? — спросил я пусто.

И тут, словно вспышка, в памяти возникло осознание. Календарь. Разговоры с Громиром и Зигги еще до болезни. Понедельник. День первой игры турнира по «Горячему Яйцу». Наша команда, «Венценосцы», должна была сыграть с «Монокль сэра Пауля».

Все внутреннее напряжение, вся гнетущая тяжесть от кошмара на секунду отступили, сдавшись перед простой и ясной мыслью: «Матч».

Уголки моих губ сами по себе поползли вверх, складываясь в слабую, но уверенную улыбку. Я посмотрел на врача.

— Доктор, я понимаю. И спасибо за заботу. Но… нет. Мне важно быть там. Хотя бы посмотреть. Поддержать команду.

Врач покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он махнул рукой, сдаваясь.

— Как знаете. Только с трибун, ага? Никаких геройств. И при первых же признаках недомогания — сразу назад, в палату. Договорились?

— Договорились, — кивнул я, уже чувствуя, как адреналин прогоняет остаточную слабость.

Я потянулся к тумбочке, нащупав прохладный, гладкий корпус коммуникатора. Экран ожил, и у меня перехватило дыхание. Десятки непрочитанных сообщений. Все от Ланы.

Самое первое, отправленное еще вчера вечером: «Врач сообщил, что ты крепко спишь. Не смей болеть. Скучаю.»

Потом, несколько часов спустя: «Почему не просыпаешься? Они говорят, что всё в порядке, но я не верю.»

Затем, сегодня утром, тон стал резким, почти отчаянным: «Я всё знаю. Двое суток. Эти бездарные лекари не понимают, что с тобой. Я ЛЕЧУ.»

Сердце ушло в пятки. Я лихорадочно пролистал ниже. И замер.

Последнее сообщение пришло всего пятнадцать минут назад. Там не было текста. Только одна-единственная фотография.

Я увеличил ее.

И обомлел.

На снимке, сделанном, судя по всему, с высоты птичьего полета, был… летающий галеон. Настоящий, огромный, с раздутыми магией парусами и грозным деревянным корпусом, рассекающий облака. А на его носу, в плаще, развевающемся на ветру, стояла она. Лана. Её белые волосы были растрепаны ветром, а в алых глазах горела стальная решимость. Она смотрела прямо в объектив, и вся ее поза кричала: «Я лечу, жди.»

Какого… хрена⁈ — пронеслось в голове, полностью вытеснив остатки кошмара. — Откуда у неё… летающий КОРАБЛЬ⁈

Я пристально вглядывался в снимок, пытаясь найти подвох, монтаж, что угодно. Но нет. Это был он. Тот самый стиль её семьи — показной, древний, пугающе могущественный. Она не просто «летела». Она мчалась ко мне на боевом артефакте, который, вероятно, не видел поля боя со времен основания Империи.

Сначала мной овладело чистое недоумение, смешанное с долей абсурда. А потом, сквозь толщу усталости и воспоминаний о ледяной темнице, прорвалось другое чувство. Глубокое, нелепое, всепоглощающее облегчение.

Чёрт побери. Она летела ко мне. На летающем галеоне. Потому что я проспал два дня.

Я откинулся на подушки, сжимая коммуникатор в руке, и не смог сдержать смеха.

Я чуть не выронил коммуникатор, пытаясь одним пальцем отстучать ответ. Картинка с этим адским кораблем всё стояла перед глазами.

«Лана, стоп! Я в порядке, уже проснулся, меня выписывают. Не нужно было бросать всё и лететь!»

Отправил. Подумал секунду и, скривившись, сделал неуверенное селфи — бледное лицо, помятая больничная рубаха, на заднем плане казённые стены. Выглядел как после тяжелой ночи, но живой. Прикрепил к сообщению. «Вот, доказательство. Всё в порядке.»

Сидел и ждал, представляя, как эта безумица на крылатом галеоне получает мое сообщение где-то в стратосфере. Чёрт, она ведь реально могла бы развернуть целую армаду ради моего насморка.

Врач, поймав мой взгляд, снова покачал головой, но протянул подписанную выписку.

— Помните о режиме. Перенапрягаетесь — и назад ко мне.

Кивнув, я почти бегом рванул в госпитальную столовую. Тарелка простой овсянки с сухофруктами и кружка терпкого чая показались пищей богов. Каждая ложка была глотком нормальности, возвращением в тело, которое помнит вкус еды, а не ледяной привкус страха.

А потом я вышел на улицу — и меня снесла волна. Волна из сотен студентов в цветах команд, за которых они болели. Гул голосов, смех, возбуждённые крики. Вся академия, как один организм, двигалась в сторону колоссального стадиона «Вихрь», чьи мачты и шатры были видны из любой точки кампуса.

Меня подхватил этот поток. И пока я шел вместе со всеми, слушая, как кто-то спорит о шансах «Монокля», а кто-то уже распевает кричалки, ледяные осколки того кошмара в моей голове понемногу таяли. Здесь была жизнь.

(Экран залит глубоким изумрудно-зелёным бархатом. По нему рассыпаны искрящиеся белоснежные жемчужины. Звучит пафосная оркестровая музыка, которая на середине фразы резко сбивается на джазовый мотивчик, сыгранный на флейте.)

Камера показывает уставшего мага с мешками под глазами, который тщетно пытается прочитать заклинание по толстенному фолианту. Из его рук вырываются неконтролируемые зелёные искры.

Голос за кадром(гладкий, как отполированный нефрит):

Устали от того, что Ваши магические сферы показывают лишь болотную тину? Предсказания судьбы сводятся к гаданию на ромашке?

(Маг от злости швыряет книгу. Та превращается в изящного белого единорога, который фыркает, бьёт копытом и гордо ускакивает за кадр, оставив после себя радужную пыль.)

Голос за кадром(становится азартным и быстрым):

Хватит это терпеть! Доверься профессионалам! «Марбет» — твой верный компас в мире ставок!

(На экране возникает логотип: «МАРБЕТ». Буквы вырезаны из сияющего малахита и жемчуга, но одна жемчужина отваливается и катится по бархату с глухим стуком.)

Голос:

Ставь на всё! На победу «Венценосцев»! На то, что «Монокль сэра Пауля» в решающий момент уронит свой монокль в лужу! На то, что рефери чихнет и случайно создаст портал в буфет!

(Камера показывает болельщика, который с умным видом изучает ставки в приложении «Маркатисбет» с зелено-белым интерфейсом. Рядом с ним парит прозрачный дух пророка, который шепчет ему на ухо. Болельщик кивает, ставит все свои деньги… и тут же дух икает и растворяется в клубе зелёного дыма.)

Голос (слегка смущённо):

Наши прогнозы… э-э-э… дарят надежду! Главное — верить! И носить зелёные носки на удачу!

(Крупным планом показывается текст внизу экрана, написанный элегантным белым курсивом на изумрудном фоне: «Администрация „Маркатисбет“ не несёт ответственности за внезапные пробуждения древних духов, нашествие травоядных единорогов на стадион и финансовые потери, вызванные излишней верой в сказки».)

Голос (снова пафосный):

«Марбет»! Мы превращаем твою веру в зелёные цифры на белом экране!

(Финальный кадр: наш уставший маг, поставивший последние медяки через «Маркатисбет», с изумлением смотрит, как его выигрыш — сияющая белая жемчужина размером с его голову — материализуется перед ним. Он протягивает руку, чтобы потрогать… и жемчужина с тихим «хлопком» превращается в обычную картофелину, испачканную зелёной краской. Маг плачет.)

На экране всплывает слоган в зелено-белой гамме:

МАРКАТИСБЕТ. ВСЕ НАШИ КРАСКИ — ВАШИ БУДУЩИЕ ВЫИГРЫШИ!

Игроки выстроились в две шеренги по центру поля. Бело-золотые «Венценосцы» и черно-белые «Монокль сэра Пауля». Под пристальными взглядами десятков тысяч зрителей и объективов камер они стали сходиться, обмениваясь короткими, крепкими рукопожатиями. Взгляды были сосредоточенными, губы сжаты — ни улыбок, ни слов, только кивки понимания. Такой же ритуал они совершили и с пятеркой судей, получив от них напутственные взгляды. Это был не просто формальный жест, а момент молчаливого уважения перед предстоящей битвой.

И тут над стадионом, перекрывая гул толпы, разнесся усиленный магией голос комментатора — бархатный, полный драматизма и азарта.

«Приветствуем всех собравшихся на главной арене Академии Маркатис! Этот оглушительный рев — для вас, болельщики!»

Трибуны ответили новым витком ликования.

«И да — мы начинаем! Сегодня первый матч первого тура Маркатской Академической Лиги! И прямо сейчас на поле — долгожданная встреча „Венценосцев“ и „Монокля сэра Пауля“!»

На табло под командами загорелись цифры, а трибуны взорвались окрашенными в цвета команд залпами света.

«По мнению большинства экспертов, „Венценосцы“ — явные фавориты этой встречи. Но я хочу напомнить вам, друзья мои, что именно будет происходить на этом поле в ближайшие шаги — не известно никому!»

Его голос зазвучал проникновеннее, интригующе.

«Каждая команда будет бороться за каждый сантиметр поля, за каждый розыгрыш, за каждый шаг! Ибо именно эти шаги принесут им заветные очки в турнирную таблицу. Напоминаю, ставки высоки как никогда — только две лучшие команды из шести представителей Маркатиса получат путевку на главный турнир года — Чемпионат Империи!»

Комментатор сделал драматическую паузу, позволяя осознать важность момента.

«В прошлом сезоне „Венценосцы“, увы, не смогли пройти даже в плей-офф на Имперском чемпионате. Но я уверен, они сделали верные выводы! И сегодня мы увидим — смогут ли они доказать, что готовы к новой, по-настоящему горячей игре!»

На поле главный судья поднял руку. Игроки обеих команд заняли свои стартовые позиции, их позы напряглись, как у хищников перед прыжком. Раскаленное «Горячее Яйцо» лежало на специальной отметке в центре, готовое в любую секунду сорваться с места.

«Итак, судья дает сигнал! Игроки заняли позиции! Огненный шар в центре круга!» — голос комментатора понизился до напряженного шепота. — «Считанные секунды остаются до старта первого тайма…»

На стадионе воцарилась звенящая тишина, полная колоссального напряжения. Десятки тысяч людей замерли в одном предвкушении. Судья поднес свисток к губам.

(Резкий, пронзительный свисток рассекает оглушительный гул стадиона. «Горячее Яйцо» на центральной отметке пульсирует алым светом и с шипением устремляется вперед.)

КОММЕНТАТОР (ГОЛОС, НАСЫЩЕННЫЙ АДРЕНАЛИНОМ):«СТАРТ ДАН! ИГРА НАЧИНАЕТСЯ С СУМАСШЕДШЕЙ СКОРОСТИ! КАПИТАН „ВЕНЦЕНОСЦЕВ“ АЛАРИК ФОН ХЕЛЬСИНГ МГНОВЕННЫМ РЫВКОМ ПЕРЕХВАТЫВАЕТ ИНИЦИАТИВУ! ЕГО БЕЛО-ЗОЛОТАЯ ФОРМА — ЛИШЬ РАЗМЫТЫЙ СЛЕД НА ИЗУМРУДНОМ ГАЗОНЕ!»

Игроки «Монокля» яростно бросаются в подкаты, пытаясь остановить стремительного капитана. Воздух звенит от свиста магических импульсов, выталкивающих Яйцо.

КОММЕНТАТОР:«Аларик уворачивается от первого выпада, пасует на левый фланг! Но что это⁈ Игрок „Монокля“, словно тень, выскальзывает из-за спины защитника! ЖЕСТОЧАЙШЕЕ СТОЛКНОВЕНИЕ! Слышен тошнотворный хруст! У защитника „Венценосцев“ кровь ручьем заливает лицо — сломан нос! Но свистка нет! Игра продолжается!»

Нападающий «Венценосцев» на правом фланге, воспользовавшись суматохой, ловит длинную передачу. Он разворачивается, чувствуя жгучую ауру Яйца сквозь зачарованные перчатки.

КОММЕНТАТОР (ГОЛОС НАРАСТАЕТ):«Великолепный дриблинг! Он проходит одного, второго! Центр открыт! Бросок… ВРАТАРЬ „МОНОКЛЯ“ БРОСАЕТСЯ В ПРОТЯЖКУ… НЕ ДОСТАЕТ! ВЕРХНЕЕ КОЛЬЦО ВЗДРОГНУЛО ОТ УДАРА! ГОООООЛ! ПЕРВЫЙ В ЭТОМ МАТЧЕ! „ВЕНЦЕНОСЦЫ“ ВЕДУТ — 1:0!»

Трибуны взрываются ликующим ревом. Игроки «Венценосцев» на секунду сходятся в ликующей свалке, но тут же разбегаются, ведь раскаленный шар уже возобновил свою хаотичную траекторию.

ДАЛЕЕ СЛЕДУЕТ ЧЕРЕДА КРАСИВЕЙШИХ МОМЕНТОВ:

2:0. После стремительной контратаки «Монокля» и опасного броска по их воротам, вратарь «Венценосцев» парирует удар, отправляя Яйцо в штрафную противника. Там его подхватывает центральный нападающий и с ходу, почти не глядя, вколачивает в ближний угол.

3:0. Игрок «Монокля», пытаясь вынести Яйцо из своей зоны, не рассчитывает силу и попадает им в спину собственному защитнику! Тот с криком боли исчезает, телепортируясь на скамейку. Воспользовавшись численным преимуществом, «Венценосцы» проводят ювелирную комбинацию и забивают третий гол.

3:1.«Монокль» не сдается! Их капитан, собрав волю в кулак, совершает пронзительный проход по центру и хлестким броском поражает дальнее кольцо. Разрыв сокращен!

4:1. Ответ «Венценосцев» следует незамедлительно. Их защитник срывается в обводящий пробег, проходит половину поля и ошеломляющим пасом разрезает всю оборону. Партнеру остается лишь аккуратно положить Яйцо в сетку.

4:2. За две минуты до конца тайма «Монокль» проводит яростный штурм. После вереницы сейвов и отчаянных блоков вратарю «Венценосцев» чудом удается отбить мяч, но на добивании точный удар следует от нападающего в черно-белом.

КОММЕНТАТОР:«КАКАЯ ИГРА! НАПРЯЖЕНИЕ ЗАШКАЛИВАЕТ! НО СМОТРИТЕ! АЛАРИК ВНОВЬ В ЦЕНТРЕ СОБЫТИЙ! ОН ПЕРЕХВАТЫВАЕТ ЯЙЦО И… ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ! ОН НЕ БЕЖИТ, ОН ЕГО УДЕРЖИВАЕТ!»

Аларик стоит, сгорбившись, его руки, сжимающие раскаленный шар, пылают алым заревом. От них поднимается вверх струйка дыма. Воздух вокруг него дрожит от жара.

КОММЕНТАТОР (ГОЛОС СРЫВАЕТСЯ НА КРИК):«ДА ОН ЖЕ СХОДИТ С УМА! ЯЙЦО НАКАЛЯЕТСЯ ДО ПРЕДЕЛА! ПОСЛУШАЙТЕ ЭТИ КРИКИ!»

Весь стадион, как один организм, скандирует: «ГОРИ! ГОРИ! ГОРИ!». Лицо Аларика искажено гримасой нечеловеческого усилия, его форма начинается раскаливаться.

КОММЕНТАТОР:«РУКИ ЕГО ГОРЯТ! ЭТО НЕВЫНОСИМО! СЕКУНДЫ ДО ВЗРЫВА… И… ОН БРОСАЕТ!»

Аларик совершает не бросок, а выпускает из рук сгусток чистой энергии. Огненная комета, оставляя за собой слепящий шлейф, проносится через все поле. Защитники «Монокля» инстинктивно отшатываются от этого ада. Яйцо с рёвом врезается в центральное кольцо, которое на мгновение вспыхивает, словно второе солнце, и испепеляющий грохот оглушает стадион.

КОММЕНТАТОР (ЗАЛИХВАТСКИ):«ВОТ ЭТО ДА! ВОТ ЭТО ДА! ГОРЯЩИЙ БРОСОК! НЕВЕРОЯТНАЯ СИЛА ВОЛИ! ТРИ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ ОЧКА ДЛЯ „ВЕНЦЕНОСЦЕВ“! АЛАРИК ФОН ХЕЛЬСИНГ! ЕГО ИМЯ СЕГОДНЯ БУДЕТ ВПИСАНО В ИСТОРИЮ! СЧЕТ 7:2!»

Свисток об окончании тайма звучит как милость. Аларик, тяжело дыша, стоит на колене, его перчатки дымятся, а руки покрыты страшными волдырями. Игроки «Монокля», потрясенные, бредут к своим скамейкам. На поле царит смесь восторга, боли и всепоглощающей усталости. Первый тайм остался за «Венценосцами», но битва еще не окончена.

Комментатор (голос, все еще полный эмоций после гола Аларика):«И СВИСТОК! ПЕРВЫЙ ТАЙМ ОСТАЛСЯ ЗА „ВЕНЦЕНОСЦАМИ“! ПЯТЬ МИНУТ ПЕРЕРЫВА, И МЫ УВИДИМ ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭТОЙ НЕВЕРОЯТНОЙ БИТВЫ! НАПОМНЮ, ПО РЕГЛАМЕНТУ, ЗА ПОБЕДУ В ТАЙМЕ КОМАНДА ПОЛУЧАЕТ ОДНО ОЧКО В ЗАЧЕТ ТУРНИРНОЙ ТАБЛИЦЫ! „ВЕНЦЕНОСЦЫ“ УЖЕ ЗАБРАЛИ ЕГО СЕБЕ!»

Трибуны ревели от восторга. Море бело-золотых шарфов и флагов колыхалось под оглушительные кричалки. И в этот момент на изумрудный газон выплеснулась волна энергии и красоты. Под зажигательные ритмы на поле выбежали девушки в сияющих топиках и коротких шортиках цветов команды. А впереди них — Кейси.

Она была в белом, как и все, но ее наряд был подчеркнуто роскошным, а движения — не просто отточенными, а полными магической грации. Танец был не просто поддержкой — это было заклинание. Девушки двигались в идеальной синхронизации, их жесты вычерчивали в воздухе светящиеся символы, которые взмывали вверх и рассыпались над трибунами золотым дождем, заряжая болельщиков новой порцией азарта. Кейси, в центре этого вихря, была его сердцем. Ее страстный, почти вызывающий взгляд скользил по трибунам, а каждое движение было наполнено силой и уверенностью, вдохновляя команду на новые подвиги.

Тем временем на скамейке запасных «Венценосцев»

Мы, резервисты, вскочили с мест, хлопая уставшим игрокам основного состава, возвращавшимся с поля. Лица у них были залиты потом, у некоторых под глазами уже расцветали синяки, а форма была в грязи и подпалинах. Лекарь команды уже суетился, его руки светились целебной аурой. Он по очереди прикладывал ладони к разбитым носам, ссадинам и вывихнутым плечам, затягивая раны.

Самое серьезное внимание было уделено Аларику. Он сидел, сгорбившись, сняв обугленные перчатки. Его ладони и пальцы были покрыты страшными волдырями и выглядели просто жутко. Лекарь, хмурясь, водил над ними руками, и плоть медленно, но верно начинала затягиваться, уступая место новой, розовой коже.

Я подошел к Аларику, пока тот проходил через это болезненное исцеление.

— Легендарный бросок, капитан, — сказал я, имея в виду его «горящий» гол.

Аларик поднял на меня взгляд, его лицо было бледным от перенесенной боли, но в глазах горел знакомый огонь.

— Спасибо, но это лишь три очка. Игра еще не окончена. — Он взглянул на мои собственные руки, сжатые в кулаки. — Разминайся как следует, Дарквуд. Готовься. Ты выйдешь в защиту сразу после перерыва. Правая фланговая позиция. Не подведи.

Его слова были прямым приказом, но в них слышалась и доля доверия. Я кивнул, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от предвкушения.

— Понял. Я готов. Они не пройдут.

Аларик коротко усмехнулся, сжимая только что залеченную ладонь.

— Смотри, чтобы так и было. А теперь иди, разогревайся.

Я отошел от скамейки и начал активную разминку. Второй тайм должен был стать моим.

Комментатор (голос, все еще хриплый от переживаний первого тайма, но собранный):«Внимание на центр поля! По регламенту Маркатской Лиги, после перерыва команды выполняют серию самостоятельных бросков! Право первого броска получает команда, уступившая в тайме — „Монокль сэра Пауля“! Напоминаю систему начисления очков: каждый игрок выполняет четыре броска. Ноль попаданий — Ноль очков. Одно попадание — 0.1 очка. Два попадания — 0.3 очка. Три — 0.7 очка. И все четыре — целых 1.5 очка в копилку команды! Броски начинают вратари!»

Я, продолжая разминать мышцы ног и плечевой пояс, пристально следил за происходящим. Это была не просто формальность — эти дробные очки могли решить судьбу всего матча в турнирной таблице.

Вратарь «Монокля», собранный и хладнокровный, уверенно забил трижды из четырех.

Счет по броскам: Монокль 0.7 — Венценосцы 0.0

Наш страж ворот ответил двумя точными бросками.

Счет: Монокль 0.7 — Венценосцы 0.3

Далее вышли защитники. У «Монокля» один бьет трижды, второй — тоже три, третий — лишь раз. У наших — первый защитник поразил цель дважды, второй выдал блестящие три попадания, третий — два.

Счет: Монокль (0.7 + 0.7 + 0.7 + 0.1) = 2.2 — Венценосцы (0.3 + 0.3 + 0.7 + 0.3) = 1.6

И наконец, настал черед нападающих. Атмосфера накалилась до предела. Первые два нападающих «Монокля» холодно и расчетливо забили трижды каждый. А их третий номер, видимо, главный снайпер, показал высший класс — все четыре броска были чистыми и неоспоримыми!

Счет: Монокль (2.2 + 0.7 + 0.7 + 1.5) = 5.1 — Венценосцы 1.6

Нашим атакующим игрокам предстояло тянуть колоссальный гандикап. Первый и второй нападающие выжали из своих попыток максимум, повторив результат соперников — по три гола каждый. И вот на линию броска вышел Аларик. Казалось, стадион замер. Он был спокоен. Его залеченные руки работали как часы. Четыре броска — четыре чистых, огненных следа, заканчивающихся звонким ударом о металл кольца. Идеально!

Итоговый счет бросков: Монокль 5.1 — Венценосцы (1.6 + 0.7 + 0.7 + 1.5) = 4.5

Комментатор (с легким сожалением, но честно):«Великолепная борьба! Но по итогам серии самостоятельных бросков со счетом 5.1 против 4.5 побеждает „Монокль сэра Пауля“! Согласно регламенту, эта победа приносит им пол-очка в турнирную таблицу!»

Он сделал паузу, давая зрителям осознать новый расклад.

Комментатор:«Теперь подведем ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ИТОГ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ ВСТРЕЧИ! Победа в первом тайме принесла „Венценосцам“ 1 очко. Победа в серии бросков принесла „Моноклю“ 0.5 очков.»

Комментатор (провозглашает):'ОБЩИЙ СЧЕТ ПОСЛЕ ПЕРВОГО ИГРОВОГО ТАЙМА И СЕРИИ БРОСКОВ:

«ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 11.5

«МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ» — 7.1

Комментатор (переходя на более спокойный тон):«И теперь, команды и болельщики, у нас пятнадцать минут большого перерыва! Второй тайм, в котором нас ждут новые замены и тактические хитрости, начнется ровно через четверть часа! Не отходите далеко!»

Пятнадцатиминутный перерыв был похож на короткую передышку в сердце урагана. Мы расположились в раздевалке — кто сидел на скамейках, кто прислонился к стенам. Воздух был густым от запаха пота, мази и напряжения.

Аларик, не теряя ни секунды, собрал нас вокруг.

— Второй тайм они полезут на нас, как голодные псы, — его голос был хриплым, но твердым. — Они в отчаянном положении, им терять нечего. Значит, будут играть жестко, рискованно. Мы не поддаемся на провокации. Держим форму. — Его взгляд скользнул по мне. — Дарквуд выходит на правый фланг обороны. Твоя задача — закрывать их левого нападающего, того, что с татуировкой на лице. Он быстрый и техничный, но любит идти в обводку. Не давай ему пространства. Дави сразу, прессингуй.

Я кивнул, чувствуя, как смешиваются нервы и адреналин. В голове пронеслась мысль: «Нашей команде бы хорошего тренера… Кто бы разбирал тактику, смотрел со стороны…» Но я тут же отогнал ее. Это была академическая лига, а не профессиональная лига. Тренеры здесь были роскошью, которую могли позволить себе лишь клубы с огромными бюджетами. Нам приходилось рассчитывать на себя и на опыт капитана.

Перерыв подошел к концу. Мы вышли из прохлады раздевалки обратно в огненную печь стадиона. Гул трибун обрушился на нас с новой силой.

И тут над ареной прозвучал голос комментатора, на этот раз с явным интересом и драмой:

«И внимание! Вижу, „Венценосцы“ делают одну замену перед вторым таймом! На поле выходит новый игрок! С первого курса! О БОГИ! ДА ЭТО ЖЕ… ТОТ САМЫЙ! ЛЕГЕНДАРНЫЙ И СКАНДАЛЬНЫЙ… РОБЕРТ ФОН ДАРКВУД!»

Эффект был мгновенным и полярным. Сектор «Монокля» взорвался оглушительным свистом, улюлюканьем и возгласами «СМОТРИТЕ, КОБЕЛЬ ВЫШЕЛ!» и «ОПЯТЬ ЭТОТ ВЫДУМЩИК!». Они видели во мне лишь дерзкого выскочку, объект сплетен и скандалов.

Но наша трибуна ответила им втрое громче. Бело-золотое море всколыхнулось, и тысячи глоток выкрикивали мое имя, скандировали «ДАРКВУД! ДАРКВУД!», махали шарфами. Для них я был своим. Той самой искрой, которая могла перевернуть игру. Той самой дерзостью, которая бросала вызов устоям.

Я вышел на изумрудный газон, стараясь не обращать внимания на шквал эмоций, и встал на правый фланг обороны, как и приказывал Аларик. Сердце колотилось, но теперь это был ровный, боевой ритм. Я был здесь не как зритель. Я был игроком. И я был готов ко всему.

Второй тайм начался с яростного штурма «Монокля». Они бросались в атаку, словно раненые звери, понимая, что отстают в общем счете. Я на своем правом фланге едва успевал реагировать. Их левый нападающий, тот самый с татуировкой, был быстр и опасен.

Комментатор:«И „Монокль“ с первых секунд берет инициативу! Атака за атакой! Дарквуд на правом фланге обороны „Венценосцев“ испытывает серьезное давление!»

Мои мысли метались: «Не дать ему пройти… Черт, он так быстр! Главное — держать общую структуру, мы ведем в счете 11.5 на 7.1, нельзя позволить им раскачать игру».

Наша команда, выдержав первый натиск, провела две молниеносные контратаки и забила два гола подряд.

Новый общий счет: «ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 13.5 (11.5 + 2) — «МОНОКЛЬ» — 7.1

«Да! Так держать!» — ликовал я про себя.

Но «Монокль» не сдавался. Они ответили двумя точными ударами.

Счет: «ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 13.5 — «МОНОКЛЬ» — 9.1 (7.1 + 2)

А затем случилось то, чего я так боялся. В одном из стремительных проходов их татуированный нападающий пошел в обводку. Я уступил ему полшага, пытаясь перекрыть траекторию. И в этот момент он с силой бросил «Яйцо» не в кольцо, а в меня. Раскаленный шар врезался мне в плечо с такой силой, что я рухнул на газон. Боль, острая и жгучая, пронзила все тело.

Комментатор:«ОСАЛИЛИ! Игрок „Монокля“ выводит из игры Дарквуда! Молодой защитник не успел среагировать!»

Мир вокруг поплыл, и меня мгновенно охватила знакомая телепортирующая магия. Через секунду я уже сидел на скамейке запасных, смотря на поле сквозь пелену боли и разочарования. «Всего на две минуты… Всего на две…», — твердил я себе, сжимая кулаки.

Пока я выбыл, команды обменялись еще двумя голами.

Счет: «ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 15.5 (13.5 + 2) — «МОНОКЛЬ» — 11.1 (9.1 + 2)

Я вернулся на поле, полный решимости наверстать упущенное, но больше голов за оставшееся время забито не было.

СЧЕТ МАТЧА:

«ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 15.5

«МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ» — 11.1

Комментатор:«Второй тайм завершился с равным игровым счетом 4:4! Согласно регламенту, за ничью в тайме каждая команда получает по 0.5 очка в турнирную таблицу! Таким образом, общий итог выступления команд в турнире за этот матч выглядит так:»

«ВЕНЦЕНОСЦЫ»: 1 очко (за победу в первом тайме) + 0.5 очка (за ничью во втором) = 1.5 очка в турнирной таблице! «МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ»: 0.5 очка (за победу в бросках) + 0.5 очка (за ничью во втором тайме) = 1 очко в турнирной таблице!

Аларик подошел ко мне, когда я, еще весь взвинченный и злясь на себя за тот пропущенный гол, отходил к скамейке запасных. Он не стал меня отчитывать. Вместо этого он тяжело положил руку мне на плечо, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Успокойся, — его голос был твердым, но без упрека. — Такое случается со всеми. Ты хорошо держался, пока был на поле. Собрал несколько важных отборов. А сейчас, — он посмотрел в сторону центра поля, где уже готовились к серии бросков, — твоя задача — выжать из этих четырех бросков максимум. Сосредоточься. Чувствуй мяч. Я знаю, у тебя получится.

Его слова подействовали лучше любого успокоительного. Злость отступила, уступив место сосредоточенности. «Он прав. Нужно компенсировать свою ошибку здесь и сейчас», — пронеслось у меня в голове.

Началась вторая серия самостоятельных бросков.

Вратарь «Монокля» забил лишь один раз из четырех. Наш страж ворот ответил двумя точными попаданиями.

Счет бросков: Монокль 0.1 — Венценосцы 0.3

Защитники противника показали хороший результат: двое по два гола, а их третий защитник и вовсе совершил маленький подвиг, забив все четыре раза. Я наблюдал за ним, чувствуя, как нарастает напряжение. Мои защитники выступили хуже: один гол, два гола…

Счет: Монокль (0.1 + 0.3 + 0.3 + 1.5) = 2.2 — Венценосцы (0.3 + 0.1 + 0.3) = 0.7

И вот настала моя очередь. Я вышел на отметку. Ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. «Три гола. Мне нужно четыре гола, чтобы догнать их команду». Я поймал взгляд Аларика, который с трибуны коротко кивнул. Я глубоко вдохнул, отгоняя дрожь в руках.

Первый бросок. Мяч, горячий и живой, послушно полетел в сетку. «Есть!»

Второй бросок. Опять чисто! «Так, спокойно, всего два».

Третий бросок. Рука дрогнула, и ядро пролетело в сантиметре от кольца. «Черт!» — удар молотом в грудь.

Четвертый бросок. Я вложил в него всю свою злость, все разочарование и всю надежду. Огненный шар врезался в цель с такой силой, что кольцо задрожало. «ТРИ!»

Я смог забить три гола.

Счет: Монокль 2.2 — Венценосцы (0.7 + 0.7) = 1.4

Нападающие противника подтвердили свой класс, каждый забив по три раза. Наши ответили мощно: первый — три гола, второй — два. Аларик, как и в первом тайме, был безупречен — три точных попадания.

Итоговый счет бросков: Монокль (2.2 + 0.7 + 0.7 + 0.7) = 4.3 — Венценосцы (1.4 + 0.7 + 0.3 + 0.7) = 3.1

Комментатор:«И вновь серия послематчевых бросков остается за „Моноклем сэра Пауля“! Со счетом 4.3 против 3.1 они зарабатывают дополнительные 0.5 очка в турнирную таблицу!»

ОБЩИЙ ИТОГ МАТЧА:

СЧЕТ МАТЧА: «ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 18.6: «МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ» — 15.4

ЗАЧЕТ В ТУРНИРНОЙ ТАБЛИЦЕ:

«ВЕНЦЕНОСЦЫ»: 1.5 очка

«МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ»: 1.5 очка

Пятнадцатиминутный перерыв прошел в нервном ожидании. Трибуны гудели, как растревоженный улей, а мы, игроки, пытались восстановить силы. Но все понимали — матч еще не окончен. Впереди был финальный аккорд — Пейн, дуэль капитанов.

Ровно через пятнадцать минут стадион взорвался новыми овациями. На зеленый газон под оглушительный рев вышли два лидера — Аларик фон Хельсинг и капитан «Монокля сэра Пауля». Между ними пролегла невидимая линия напряжения.

Комментатор (голос дрожал от волнения):«И СТАРТ ДАН! ТРИ МИНУТЫ ЧИСТОГО ПРОТИВОСТОЯНИЯ! ДВА ЛИДЕРА! ДВЕ ВОЛИ! КАЖДЫЙ ГОЛ ПРИНОСИТ 0.3 ОЧКА В ОБЩИЙ СЧЕТ!»

Поединок был яростным и красивым. Они не просто бросали «Яйцо» — они фехтовали им, вели магический поединок, пытаясь перехитрить друг друга. Аларик, могучий и несокрушимый, действовал как таран. Капитан «Монокля», гибкий и техничный, парировал скоростью и точностью.

И вот — точный бросок Аларика! «Яйцо», просвистев, врезается в центральное кольцо!

Счет Пейна: 0.3: 0

Но «Монокль» не сдался. Их капитан, воспользовавшись мгновенной задумчивостью Аларика, провел молниеносную атаку и сравнял счет!

Счет Пейна: 0.3: 0.3

Больше за три минуты голов забито не было. Прозвучал финальный свисток.

Комментатор (объявляет, собрав все данные):«ПРОТИВОСТОЯНИЕ ЗАВЕРШЕНО! НИЧЬЯ! ПО РЕГЛАМЕНТУ, КАЖДАЯ КОМАНДА ПОЛУЧАЕТ ПО 1.5 ОЧКА В ТУРНИРНУЮ ТАБЛИЦУ ЗА УЧАСТИЕ В ПЕЙНЕ!»

«ПОДВОДИМ ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ МАТЧА!»

'ФИНАЛЬНЫЙ СЧЕТ МАТЧА:

«ВЕНЦЕНОСЦЫ» — 18.9

«МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ» — 15.7

'ИТОГОВЫЙ ЗАЧЕТ В ТУРНИРНОЙ ТАБЛИЦЕ ЗА ЭТОТ МАТЧ:

«ВЕНЦЕНОСЦЫ»: 22.9 очка

«МОНОКЛЬ СЭРА ПАУЛЯ»: 18.7 очков'

Стадион взорвался. Десятки тысяч глоток, слившись в один мощный рев, скандировали: «ВЕН-ЦЕ-НОС-ЦЫ! ВЕН-ЦЕ-НОС-ЦЫ!» Бело-золотое море колыхалось, подбрасывая в небо шарфы и флаги. Мы стояли в центре этого безумия, уставшие, потные, но бесконечно счастливые. Это была не просто победа в матче. Это была первая битва, и мы ее выиграли.

Трибуны взорвались ликующим ревом, когда прозвучал финальный свисток. Нас мгновенно окружила бело-золотая волна болельщиков. Похлопывания по спине, восторженные крики, объятия — все смешалось в оглушительном вихре праздника. Девушки из группы поддержки, сияя улыбками, бросались к игрокам, обнимали их и, смеясь, оставляли на щеках быстрые, восторженные поцелуи.

Я видел, как одна из них, та самая розововолосая красотка, что танцевала с Кейси, сделала шаг ко мне, ее глаза блестели от восхищения. Но не успела она и руку протянуть, как чья-то железная хватка сомкнулась на моем запястье.

Это была Лана.

Одним плавным, но неоспоримо властным движением она развернула меня, отсекла от ликующей толпы и буквально втянула в небольшую нишу под трибунами, где царила относительная тишина. И прежде чем я успел что-либо сказать, ее губы встретились с моими в страстном, властном поцелуе, в котором было все — и накопившаяся за день тревога, и ревность, и бешеная радость.

Она оторвалась, чтобы перевести дух, ее алые глаза пылали так близко от меня.

— Ты молодец, — прошептала она, ее дыхание было горячим на моих губах. — Я так за тебя боялась, чертов барон. А ты… ты встал и вышел играть. Играл, как… как бог войны. Смотришь за своим флангом, как настоящий страж. И эти броски… — она провела пальцем по моей щеке, и по телу пробежали мурашки. — Я так горда тобой. И так рада, что ты здоров.

Она сыпала комплиментами, и в ее голосе не было привычной насмешки или надменности — лишь чистая, нефильтрованная искренность. Потом ее взгляд стал серьезнее.

— Я знаю, ты должен быть с командой сегодня. Праздновать. Ты заслужил это.

Я посмотрел на нее — на эту невероятную, взрывную, собственническую и до безумия заботливую девушку, которая примчалась на боевом корабле, ворвалась на стадион и сейчас пряталась со мной в укромном уголке, словно мы подростки.

Я обнял ее за талию и притянул ближе, глядя прямо в ее сияющие глаза.

— Ты пойдешь со мной, — сказал я твердо, не оставляя места для возражений. — Ты — часть этой победы не меньше любого из нас. И сегодня мы будем праздновать вместе. Это не обсуждается.

На ее губах расцвела медленная, счастливая улыбка, в которой читалось и удивление, и глубокое удовлетворение.

— Как прикажешь, мой герой, — прошептала она, снова прижимаясь ко мне, и в ее голосе впервые зазвучала покорность, смешанная с безграничной нежностью.

Вечер наступил быстро, как внезапный порыв штормового ветра. Вся Академия гудела, словно гигантский разворошенный улей. Новостные ленты в магических коммуникаторах пестрили заголовками: «Аларик фон Хельсинг и его легендарный горящий гол!», «Скандальный новичок Дарквуд: первая игра и первая заявка на победу!», «Феноменальная точность: как „Монокль“ вырвал победу в сериях бросков». Наши лица и ключевые моменты матча повторялись в бесконечных повторах, и было странно осознавать, что я стал частью этой истории.

Кейси, как истинная хозяйка положения, взяла организацию праздника в свои руки. Но на этот раз вечеринка была закрытой, элитной. Местом сбора стал один из роскошных, обычно недоступных студентам, залов в библиотечном крыле. Приглашены были только избранные: члены тайного клуба, вся команда «Венценосцев», ключевые члены студенческого совета и несколько важных персон из числа выпускников и меценатов, благосклонных к клубу. Провести на такое мероприятие Лану стоило мне некоторых усилий, но один мой взгляд на Кейси, полный немого вызова, и ее собственный расчетливый интерес к герцогине Блад сделали свое дело — Лана прошла.

Громир и Зигги, сияя от гордости, нашли меня в толпе.

— Выдохнул, когда тебя выписали, — просипел Зигги, поправляя очки. — И играл… солидно!

— Да, мужик! — громыхал Громир, с силой хлопая меня по плечу. — Жги и дальше!

Вскоре Зигги, воспользовавшись тем, что комната Тани была свободна, с деловым видом ретировался. Громир же, как и утром, что-то пробубнил про «неотложные дела», покраснел и растворился в толпе, оставив загадку.

Вечеринка быстро набрала обороты. Звучала магическая музыка, смешиваясь с гулом голосов и звоном бокалов. Игроки, сбросив напряжение, флиртовали с девушками из группы поддержки, те отвечали им смехом и блеском глаз. Воздух был густ от запаха дорогого вина, магии и дорогих духов.

Я отстранился от всеобщего веселья, уютно устроившись с Ланой в глубине зала на просторном бархатном диване. Она прижалась ко мне, ее голова лежала у меня на плече, а моя рука обнимала ее за талию. Мы молча пили вино, наблюдая за суетой, и в этом молчании было больше понимания, чем в сотне слов. Она была моим тихим причалом после дня, полного бурь.

И вот к нашему дивану подошли они. Аларик и Жанна. Он с легкой усталой улыбкой опустился напротив, Жанна — изящная и холодная, как всегда, — устроилась рядом с ним, ее рука легла на его плечо знакомым, почти собственническим жестом.

Я наблюдал за ними украдкой. Я был почти уверен, что после всей этой истории с нашими «отношениями» и ее демонстративным флиртом, Аларик, наконец, разорвет эти токсичные узы. Но нет. Они все еще были вместе. И в том, как он смотрел куда-то поверх голов собравшихся, а она сидела с видом королевы, снизошедшей до подданных, чувствовалась не любовь, а какая-то странная, уставшая привычка, сложная партия, правила которой знали только они двое. И эта картина оставляла во рту горьковатый привкус — вкус несбывшихся ожиданий и понимания, что в этой академии ничто не бывает простым. Даже победа.

Аларик сделал глоток вина, его взгляд был аналитическим, как после разбора тактики.

— Мы могли сыграть лучше, — начал он, отставив бокал. — Гораздо лучше. «Монокль» — не та команда, которую мы должны были допустить до такого счета. Слишком много ошибок в защите во втором тайме. — Он покачал головой, но затем уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Но, черт возьми, нельзя отнять у них точность. По броскам они были великолепны. Настоящие снайперы.

Его взгляд переметнулся на меня.

— А ты, Дарквуд, держался достойно. Для первого раза. Не стушевался, даже когда тебя выбили. Это качество.

Я почувствовал, как от неожиданной похвалы по щекам разливается тепло. Я потупил взгляд, вертя бокал в руках.

— Спасибо, капитан. Но я еще новичок. Мне есть куда расти.

В этот момент Жанна, до сих пор молча наблюдавшая за всем с холодной усмешкой, встряла в разговор, ее голос прозвучал сладко и ядовито.

— Аларик, милый, а не кажется тебе, что сегодня было чересчур много… показухи? — Она бросила на него искоса взгляд. — Твой горящий гол, конечно, впечатляет неискушенных зрителей. Но не слишком ли театрально?

Она плавно перевела взгляд на Лану, и ее глаза сузились.

— Кстати, о показухе… Что это был за цирк с летающим галеоном? Очень… эффектно.

Лана, которая до этого лениво лежала у меня на груди, медленно, как кошка, оторвалась от меня. Она сделала неторопливый глоток вина, поставила бокал и устремила на Жанну спокойный, но ледяной взгляд.

— Я просто решила раскошелиться на первую игру своего парня, — произнесла она с убийственной небрежностью. — У меня есть такая возможность. В отличие от некоторых, кому приходится довольствоваться ролью статиста на чужом празднике жизни.

И прежде чем Жанна успела найтись для ответа, Лана демонстративно повернулась ко мне, взяла мое лицо в руки и притянула к себе в страстном, долгом поцелуе, который должен был развеять любые сомнения в том, кто здесь чей «парень». Я ответил ей, чувствуя, как гнев и восхищение смешиваются в одном порыве.

Аларик смотрел на Жанну с немым вопросом и, может быть, даже надеждой — ждал, что ее заденет эта демонстрация, что в ней проснется хоть капля ревности или огня. Но Жанна лишь отвела взгляд в сторону, к веселящейся толпе, ее лицо выражало лишь скучающее презрение.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, в воздухе висело напряженное молчание. Чтобы разрядить обстановку, я обратился к Аларику:

— Итак, что дальше? В среду новые матчи.

Аларик, будто вернувшись в свою стихию, оживился.

— Да. «Огненные лисы» против «Гоумонов». «Лисы» должны победить, у них сильная атака, но «Гоумоны» — темная лошадка. Если те смогут навязать свой медленный, давящий стиль, будет тяжело. А вот «Бешеные псы» против «Раздраженного дракона»… — он хмыкнул. — «Псы» будут играть грязно, как всегда. Дракону придется несладко, если они не подготовятся к грубости.

Мы погрузились в обсуждение тактики, сильных и слабых сторон команд. Девушки, Жанна и Лана, явно скучали. Жанна изучала свой маникюр, а Лана, хоть и не отпускала мою руку, смотрела по сторонам рассеянным взглядом.

И тут к нашему дивану подошла Кейси. Она была воплощением изящества в своем строгом, но безупречно сидящем платье. В руке она держала бокал с темным вином.

— Наслаждаетесь вечером, господа? Леди, — ее голос был мягким, но в нем чувствовалась стальная воля. Она скользнула взглядом по нашей компании, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем это было необходимо. — Поздравляю с победой, Аларик. Твой гол, без сомнения, войдет в историю турнира. — Ее взгляд переместился на меня. — И ты, Роберт, неплохо держался для своего первого раза. Чувствуется потенциал.

Она непринужденно расположилась на свободном месте рядом, и атмосфера вокруг нашего дивана мгновенно переменилась, наполнившись новой, более сложной и опасной энергией.

Кейси сладко улыбнулась, её взгляд скользнул по нам с Алариком, словно мы были двумя перспективными щенками.

— Вы, мальчики, сегодня действительно молодцы, — произнесла она томно, сделав глоток вина. — Но настоящая страсть… она рождается не на стадионе. Моя семья, например, ежегодно проводит охоту в наших родовых угодьях. Это нечто… возвышенное. Азарт, который не сравнится с игрой в мяч. Чистая, неразбавленная сила и инстинкты.

Жанна, сидевшая рядом с Алариком, замерла. Её пальцы, лежавшие на бокале, сжались так, что костяшки побелели. Взгляд её стал стеклянным и отстранённым, она уставилась в стену, но было видно, что каждое слово Кейси отзывается в ней глухой, яростной болью. Она не могла сказать ни слова — открытый конфликт с главой такого могущественного дома, как Эклипс, был бы самоубийством. Она могла лишь молча терпеть, и её молчание было громче любого крика.

Аларик, напротив, проникся темой. Его глаза загорелись.

— Охота… Да, это достойное занятие для воина. У меня в поместье тоже есть угодья. Олень, кабан… Но настоящий вызов — это, конечно, магические твари. Однажды мы с отцом выслеживали тенелова… Это было незабываемо.

Кейси кивнула, её взгляд стал заговорщицким.

— О, понимаю Вас полностью, Аларик. Приятно встретить человека, который разделяет подобные… увлечения. — Она сделала паузу, наслаждаясь напряжением, витавшим в воздухе. — Кстати, я знаю одну девушку, которая тоже обожает охоту. Прямо-таки живет ею.

И словно по волшебству, из толпы появилась она. Графиня Изабелла фон Шарлоттен, та самая розововолосая девушка из клуба. Она была в изящном платье нежно-розового цвета, а её огромные глаза сияли подобно сапфирам. Скромно улыбнувшись, она подошла и села рядом с Кейси, заняв место на краю нашего дивана.

— Вы говорите об охоте? — прошептала она, и её голосок прозвучал слишком сладко. — Это моя страсть с детства.

Но её взгляд был прикован не к Кейси и не к Аларику. Она смотрела прямо на меня. А затем её глаза медленно, с нескрываемым любопытством и обожанием, переметнулись на Лану, обнимающую меня, и снова вернулись ко мне. В её взгляде читалось восхищение, робость и какая-то безнадёжная тоска.

— О, Изабелла, — Кейси положила руку ей на плечо, как владелица показывает свою лучшую собаку. — Расскажи нам о своей первой добыче.

Изабелла послушно закивала, начала рассказывать что-то о фениксе, которого подстрелила в их фамильном лесу, но её слова были лишь фоном. Её внимание целиком принадлежало мне. Она ловила мой взгляд, ища в нём одобрения, и каждый раз, когда я случайно встречался с ней глазами, её щёки заливал румянец, а она торопливо отводила взгляд, чтобы через секунду снова украдкой наблюдать за мной. Это было одновременно и лестно, и невыносимо неловко, особенно под пристальным и всё более хмурым взглядом Ланы.

Кейси сладко улыбнулась, её взгляд скользнул по моему лицу с хитрой искоркой.

— Но, пожалуй, самым явным охотником среди нас является Дарквуд, — произнесла она, растягивая слова. — Только он охотится не за монстрами, а за женскими сердцами. И, судя по всему, весьма успешно.

Я не сдержал лёгкой ухмылки, чувствуя, как Лана чуть напряглась у моего бока.

— Эта тема сильно преувеличена, — пожал я плечами, стараясь сохранить лёгкость. — Просто мне везёт на интересных собеседниц.

— Ах, не скромничай, Роберт, — Кейси покачала головой, её голос стал сладким, как мёд, но с ядовитым привкусом. — Ведь на тебя положила глаз сама принцесса. — Она намеренно перевела взгляд на Лану. — Тяжело, наверное, осознавать, что придётся рано или поздно отдать такого мужчину. Ведь договорённости между семьями… это серьёзно.

Лана, до этого момента расслабленно лежавшая у меня на плече, медленно подняла голову. Но вместо гнева она просто положила её мне на колени, устроившись поудобнее, как кошка, и посмотрела на Кейси спокойным, но стальным взглядом.

— Я не собираюсь никого отдавать, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало чётко и не допускало возражений. — Никому.

Кейси улыбнулась, и в её улыбке внезапно появилось что-то похожее на одобрение.

— Я тебя полностью поддерживаю, дорогая. Слишком много о себе возомнила императорская семья. — Она сделала легкий жест рукой, будто отмахиваясь от чего-то незначительного. — Такие традиции уже не модные. Давно пора выбирать себе пару по любви, а не по договорённостям.

Изабелла, сидевшая рядом, робко кивнула, её взгляд снова приковался ко мне, а затем она прикусила губу, словно пытаясь скрыть свои истинные чувства.

Я почувствовал, что нужно подвести черту под этой темой. Моя рука легла на живот Ланы, а другая рука принялась нежно гладить её волосы, демонстрируя всем нашу близость.

— Мы сами вольны поступать так, как нам хочется, — сказал я уверенно, глядя прямо на Кейси. — И мы с принцессой сами решим, что делать и как поступить в этой ситуации. — Я сделал небольшую паузу, чтобы мои слова возымели эффект. — Думаю, лучше закрыть эту тему, ибо она очень скользкая.

Кейси улыбнулась, но на этот раз в её улыбке было что-то удовлетворённое, будто она добилась того, чего хотела — вывела меня на откровенность и заставила заявить о своей позиции.

— Конечно, конечно, — легко согласилась она. — Тогда, может, обсудим предстоящий турнир алхимиков? Говорят, в этом году будут соревноваться в создании эликсиров на основе слёз феникса.

Мы с Ланой ещё немного послушали обсуждение, но я чувствовал, что атмосфера стала слишком напряжённой. Лана, хотя и выглядела спокойной, была напряжена. Я поймал её взгляд и кивнул в сторону выхода. Она чуть заметно улыбнулась в ответ.

Я поднялся, мягко помогая подняться и Лане.

— Простите, но мы, пожалуй, удалимся, — сказал я, обращаясь к компании. — Победа сегодня была тяжелой, и нужно отдохнуть.

Мы попрощались с Алариком, который кивнул с пониманием, и с Кейси, которая проводила нас заинтересованным взглядом. Изабелла и Жанна провожали нас глазами — первая с тоской и обожанием, вторая с холодным, нечитаемым выражением лица. Мы вышли из зала, оставив за спиной шум вечеринки и сложную паутину социальных игр.

Мы выбрались из шумного зала, и в тишине коридора навалилась свинцовая усталость. Адреналин от матча и вечеринки испарился, оставив после себя лишь выжатое, пустое тело. Мы с Ланой молча смотрели друг на друга, и в ее глазах читалось то же самое — обессиленное желание и полное отсутствие сил его воплотить.

— Кажется, наш горячий план… — начала она, и ее голос звучал хрипло и устало.

— … растаял вместе с последним глотком вина, — договорил я, с трудом сдерживая зевок. — У меня сил хватит только на то, чтобы понять, где у меня член, а где — твои губы. И то, с ошибками.

Она слабо улыбнулась и потянулась ко мне. Мы держались за руки, как два истощенных путника, и поплелись в сторону ее общежития. Дорога казалась бесконечной. Добравшись до ее двери, мы прислонились к косяку и провели там, наверное, минут пять, просто целуясь. Это были ленивые, медленные, лишенные страсти поцелуи — лишь подтверждение того, что мы рядом, что мы вместе, и что на большее у нас просто нет энергии.

— Я не пущу тебя в таком состоянии одного, — пробормотала она, касаясь лбом моей груди.

— И я тебя не оставлю, — ответил я. — Пойдем ко мне. Выгоним Громира, если он там.

На обратном пути нам повезло — мы столкнулись с Зигги, который как раз выходил из комнаты Тани с сияющим видом и помятой рубашкой.

— Роберт! Лана! — он заулыбался еще шире. — Вы уже расходитесь?

— Мы уже падаем, — поправил я его. — Идем ко мне. Освобождай путь.

Зигги, не переставая улыбаться, присоединился к нам, и всю дорогу до нашего крыла он с восторгом рассказывал, какая Таня невероятная, умная и красивая. Я кивал, делая вид, что слушаю, а в голове крутилась одна мысль, горькая и немного циничная: «Лучше ему не знать, что до того, как он начал с ней встречаться, у меня с Таней была пара жарких „диалогов“. Некоторые тайны должны умирать, не родившись».

Наконец мы добрались до моей комнаты. К нашему удивлению, Громира внутри не было. Видимо, его «неотложные дела» затянулись. Мы с Ланой, не раздеваясь, рухнули на мою кровать. Она прижалась ко мне спиной, я обнял ее, чувствуя, как ее дыхание почти сразу становится ровным и глубоким. Она заснула за считанные секунды.

Я лежал, глядя в потолок, слушая ее дыхание и довольный храп Зигги на соседней кровати. Тело отзывалось ноющей болью в мышцах, а в голове стоял гул от пережитого дня. Не самый романтичный вечер, но, черт возьми, он был наш. И это было главное.

Вторник наступил так незаметно, что я почти не помнил, как оказался на лекции в самой большой аудитории «Зала Древних Знаний». Голова была тяжелой, веки слипались, а каждую секунду меня вырубало. Я сидел, подперев голову рукой, и безуспешно пытался следить за монотонным голосом пожилого профессора Архибальда, который расхаживал перед кафедрой.

— … Итак, если отбросить романтический флёр, наши предки поклонялись отнюдь не возвышенным сущностям, — вещал профессор, поправляя очки. — Их пантеон состоял из божеств, чьи нравы можно охарактеризовать как… буйные. Кровожадные, мстительные, крайне несдержанные в своих порывах и, что уж греха таить, невероятно озабоченные. Мифы пестрят описаниями оргий, устраиваемых богами на божественных землях, инцестов, вероломных убийств и прочих деяний, далеких от морали, которую нам пытаются привить сегодня.

Мои веки становились все тяжелее. Профессор Архибальд, казалось, говорил одним сплошным монотонным потоком. Я видел, как его губы двигаются, слышал отдельные слова: «…гекатомбы… жертвоприношения… сладострастие…», но они сливались в один невнятный гул. Опору под головой рука уже не держала. Последнее, что я помнил, — это то, как моя голова медленно и неуклонно поползла вниз, к прохладной поверхности парты.

Пока я спал, профессор Архибальд, не обратив внимания на уснувшего студента, продолжал свою лекцию.

— … И если говорить о самых странных и, пожалуй, комичных культах, нельзя не упомянуть верования, связанные с богом-животным. Да-да, вы не ослышались. Речь идет о боге-покровителе первой императорской династии Драконхеймов. Согласно дошедшим до нас фрагментам эпоса «Анналы Павших Династий», этим покровителем был… бог-белка. Да, вы можете смеяться. Его имя — Сквиртоник. Его описывали как гигантскую белку с мехом цвета зари и глазами, горящими как угли. Считалось, что именно он даровал Драконхеймам их первоначальную хитрость, проворство и умение собирать и приумножать ресурсы, что, впрочем, не спасло их в конечном счете от падения.

Он сделал паузу, дав студентам перестать хихикать.

— Куда более мрачная и эпическая легенда связана с богиней Роксаной, богиней судьбы, страсти и рокового выбора. Миф гласит, что величайший герой эпохи, Артур Драконхейм, не победил ее в бою, а пленил хитростью, заключив в магический кристалл. Но даже в заточении ее сила была столь велика, что она продолжала источать свою энергию в мир. Говорят, ее «дары» — артефакты, места силы, даже некоторые редкие магические способности — до сих пор можно встретить по всей нашей стране. Некоторые современные исследователи, впрочем, полагают, что это не более чем красивая сказка. Хотя… — профессор понизил голос, создавая интригующую паузу, — есть одна весьма спорная гипотеза. О том, что великий и зловещий, о котором вы все, несомненно, слышали, был основан не кем иным, как последователем, вдохновленным самой Роксаной, дабы нести миру хаос по ее прихоти. Впрочем, — он резко выпрямился, снова становясь сухим академистом, — это все лишь домыслы, не подтвержденные надежными источниками. Мифы — они на то и мифы, чтобы быть иносказательными и…

В этот момент резкий звонок на перемену врезался в мою дремоту. Я вздрогнул и поднял голову, с трудом соображая, где нахожусь. Лекция явно подошла к концу, а я пропустил все самое интересное.

После лекции, я почти на автомате побрёл в Питомник. Воздух здесь был густым и влажным, пахнул сырым мясом, шерстью и озоном от магических барьеров. Но сегодня этот запах казался мне куда приятнее, чем пыльный аромат древних фолиантов.

Едва я переступил порог, как привычный гул и рычание сменились взрывом радостного возбуждения. Существа, которых все боялись, засуетились в своих вольерах, прижимаясь к решеткам. Тот самый мерзкий уродец с щупальцами вместо лап тут же подкатился и принялся лизать мой ботинок, издавая похожее на мурлыканье урчание. Крылатый змей с шипастой спиной осторожно потыкался мордой в мою ладонь, а стая пернатых лисиц запрыгала вокруг, заглядывая в мешок с едой.

Смотритель Мартин, нервно поправляя очки, лишь развёл руками.

— Невероятно…

Я раздавал корм, гладя грубую шерсть и чешуйчатые бока, и чувствовал, как усталость понемногу отступает, сменяясь странным умиротворением. Их простая, искренняя благодарность была лучшим лекарством от всей академической мишуры.

И тогда я его увидел. В дальнем углу, в самой большой клетке, сидел он. Медведь. Но не обычный. Его шкура была покрыта наслоениями каменных плит, словно доспехами из гранита. Из-под тяжелого лба на меня смотрели три глаза — два по бокам и один, синий и бездонный, прямо по центру. Он сидел неподвижно, как гора, и в его молчаливой позе читалась не злоба, а какая-то древняя, всепонимающая печаль.

Я не знаю, что на меня нашло. Рука сама потянулась к засову его клетки. Мартин вскрикнул от ужаса, но я уже был внутри. Дверь захлопнулась за мной.

Воздух в клетке был густым и тяжелым. Каменный медведь медленно повернул ко мне свою массивную голову. Три глаза изучали меня без агрессии, с глубинным, почти философским любопытством. Я подошел ближе, остановившись в паре шагов, и сел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Привет, большой, — начал я, и мой голос прозвучал глухо в каменных стенах вольера. — Не знаю, понимаешь ты меня или нет. Но… ты выглядишь чертовски круто. Серьёзно. — Я указал на его каменные пластины. — Эта броня… она просто божественна. И твои глаза… — я встретился взглядом с его центральным, синим оком, — в них столько силы. Ты не просто зверь. Ты… монумент. Гора, которая может ходить.

Он тихо проворчал, и звук был похож на перекатывание валунов в глубине пещеры.

— Меня тут все достали, — продолжал я, чувствуя, как слова льются сами собой, освобождаясь от всех замков. — Правила, интриги, эти вечные игры… А ты… ты просто есть. Мощный. Непрошибаемый. Настоящий. Мне бы твоей стойкости.

Я протянул руку, не для того, чтобы потрогать его — я не был самоубийцей, — а как жест доверия. Медведь склонил голову, и его горячее, пахнущее камнем и землей дыхание обожгло мою ладонь. Он не лизнул меня, как другие. Он просто позволил мне быть рядом. В его тройном взгляде читалось нечто вроде понимания.

Мартин, побледневший как полотно, нервно постучал костяшками пальцев по прутьям клетки.

— Дарквуд, я… мне пора идти! Отчеты писать! — его голос дрожал. — Выходите, ради всех богов! Он может… он может Вас разорвать!

Я обернулся к нему, не вставая с корточек, и улыбнулся самой беззаботной улыбкой, какая только была в моем арсенале.

— Всё в порядке, Мартин. Иди. Мы тут… общаемся. Он не причинит мне вреда.

Смотритель посмотрел на меня, как на сумасшедшего, пробормотал что-то невнятное под нос и, развернувшись, почти побежал к выходу, швырнув на прощание: «Только клетку на замок!»

Щелчок тяжелого замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Я снова повернулся к медведю.

— Вот и остались одни, — сказал я ему. — Знаешь, вчера у нас был большой матч. Мы играли в «Горячее Яйцо». Это такая игра… с огненным шаром и кольцами. Очень волнительно и захватывающе. Мы победили! Я даже сам играл, правда, меня на две минуты выбили… — я продолжил свой рассказ, описывая самые яркие моменты, голос мой звучал оживленно. Я и сам не понимал, зачем рассказываю это гигантскому магическому зверю, но ему, казалось, было интересно. Он сидел неподвижно, все три его глаза были прикованы ко мне, и в них читалось глубочайшее внимание.

И тогда в моей голове, не через уши, а будто изнутри моего собственного черепа, раздался низкий, гортанный голос, похожий на скрежет камней.

«Я не понимаю этой игры. Но, уверен, что это хорошо.»

Я замер. Глаза мои расширились от шока. Я уставился на медведя, не веря собственному сознанию.

— Ты… ты говоришь? — прошептал я, и мой собственный голос показался мне чужим.

И будто прорвало плотину.

Со всех сторон, из каждой клетки, в мою голову хлынул водопад голосов, образов и эмоций. Это был оглушительный гул, визг, рык и шипение, слившиеся в хаотичный хор.

«МЫ ГОВОРИМ!» — пронеслось общим возгласом.

«Ты понимаешь нас? ОГО!» — донесся тонкий, визгливый голосок от стаи пернатых лисиц.

«Слышь, дай мне добавки! В прошлый раз обделил!» — потребовал щупальцевидный уродец, тыкаясь в решетку.

«Выпусти нас! Скучно тут!» — заныл крылатый змей.

А потом, сквозь этот шум, снова прорвался спокойный, весомый голос каменного медведя.

«Ты тоже как и мы? От тебя так… вкусно пахнет. Пахнет Древом.»

Я сидел на холодном полу клетки, ошеломленный, смотря по очереди на каждого из этих существ. Весь Питомник, полный опасных, запертых тварей, не просто обрадовался мне. Он заговорил со мной. И теперь от их общего гвалта у меня начинало раскалываться голова. Но сквозь этот хаос я понял главное: я был не просто человеком, который их кормил. Я был для них кем-то… своим.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Этот вопрос висел в воздухе с момента моего первого визита сюда.

— Я… не знаю ответа, — честно сказал я, глядя в синий, центральный глаз медведя. — Может быть. Я и сам не до конца в этом разобрался. Со мной в последнее время происходит столько странного…

Каменный медведь медленно, с глухим скрежетом плит, подвинулся ко мне ближе. Его массивная голова оказалась совсем рядом.

«Возможно, это странно для тебя. Но это не значит, что ты дурной.» — пророкотал он в моей голове. Затем в его «голосе» прозвучала едва уловимая нота смущения. — «И… насчет добавки. Мне тоже дай чуток. Тот кусок был… маловат.»

Я не смог сдержать удивленной усмешки. Этот громадный, величественный зверь просил добавки, как котенок. Абсурдность ситуации разрядила напряжение.

— Ладно, ладно, — проворчал я, поднимаясь и отряхивая штаны. — Всем добавки. Но только по чуть-чуть! А то Мартин заметит.

Я прошелся по клеткам, подбрасывая в каждую по дополнительному куску мяса или горсти волшебных фруктов. В ответ в голову бил шквал радостных, благодарных мыслей:

«Ура!»

«Наконец-то!»

«Ты лучший, двуногий!»

И тут я случайно взглянул на магические часы на стене и ахнул.

— Черт! Уже так позно! Мне надо бежать, иначе опоздаю!

Я повернулся к обитателям Питомника, которые смотрели на меня с явным разочарованием.

— Я вернусь сегодня вечером, обещаю! — крикнул я им, уже отступая к выходу из клетки медведя.

Медведь снова заворчал, и его мысленный голос прозвучал настойчиво и серьезно, заглушая общий гул.

«Слушай, двуногий. Лучше не говори никому, что можешь разговаривать с нами.» — его центральный глаз сузился. — «Это может стать большой проблемой. Для тебя. Ведь если они узнают… они могут решить, что ты слишком странный. Слишком опасный. И тогда… тогда они могут засунуть за решетку и тебя.»

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и леденящие. Он был прав. В этом мире, где ценят силу, но боятся непонятного, такая способность могла бы сделать меня изгоем. Или подопытным кроликом.

Я кивнул, встретившись с его взглядом.

— Понял. Молчок. — Я вышел из клетки, щелкнул массивным замком и бросил последний взгляд на Питомник. Десятки глаз смотрели на меня из полумрака. Теперь это были не просто опасные твари. Это были… знакомые. И их предупреждение было ценнее любой лекции по магической безопасности.

Образ примерный

Дорога до столовой казалась долгой после странного разговора в Питомнике. Мысли путались: говорящие существа, предупреждение медведя, осознание того, что я и правда стал каким-то… другим. Я нуждался в чём-то простом и понятном. В еде. И, как выяснилось, в чём-то ещё.

Только я приблизился к массивным дверям столовой, как из тени у стены отделилась знакомая фигура. Лана. Она не пошла мне навстречу — она буквально взлетела, как выпущенная из лука стрела.

— Роберт!

Я едва успел инстинктивно подхватить её, как она прыгнула, обвив мою шею руками, а ногами — мою талию. Её импульс чуть не опрокинул нас обоих, но я устоял, с трудом переведя дух. Прежде чем я что-либо успел сказать, её губы жадно прильнули к моим в страстном, безраздельном поцелуе, который смыл все остальные мысли. Я ответил ей с той же силой, одной рукой прижимая её к себе, а другой сжимая её упругую попку, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло.

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, она прошептала прямо у моих губ, её дыхание было горячим и частым:

— Сегодня я буду вся твоя. Я все отработаю.

От этих слов кровь ударила в голову. Я хрипло рассмеялся, всё ещё держа её в объятиях.

— Ты сейчас сползешь, или мне так и тащить тебя в столовую, как сувенир?

Она состроила гримаску, но послушно спрыгнула на пол, тут же снова прижавшись ко мне, но на сей раз уже более цивилизованно, обняв за талию. Мы вошли в шумную столовую, и на нас обрушились десятки взглядов — удивлённых, завистливых, насмешливых.

Взяв подносы с едой, мы устроились в углу. Лана, отхлебнув сок, поморщилась.

— Вчерашний вечер, конечно, был… событием. Но этот твой клуб и та вечеринка… — она взмахнула рукой, — слегка душные. Слишком много пафоса, слишком много намёков. Мне нужно было тебя вытащить оттуда, чтобы просто поцеловать, не боясь, что кто-то сочтёт это нарушением протокола.

Я фыркнул, разламывая булку.

— Согласен. Хотя Аларик неплохой парень, когда не пытается быть иконой стиля.

— Именно! — она оживилась. — Поэтому я решила. В эти выходные ты едешь со мной. В моё поместье. Настоящий воздух, настоящая еда, никаких намёков и пафоса. Только мы.

Я чуть не поперхнулся. Образ её отца, герцога Каина Блада, с его алыми, пронзительными глазами и явной неприязнью ко мне, встал перед глазами.

— Лана, твой отец… он вряд ли будет прыгать от радости при моём появлении. После нашей последней встречи он, кажется, скорее прикажет меня казнить, чем предложит чай.

Она отмахнулась, как от назойливой мухи.

— Пустяки. Папа… он просто привык всех контролировать. Но он увидит, какой ты есть на самом деле. И всё будет хорошо, я обещаю. — Она посмотрела на меня с той самой смесью нежности и железной воли, которую было невозможно оспорить. — Я не позволю никому, даже ему, испортить нам эти выходные.

Глядя в её решительные глаза, я понял, что спорить бесполезно. Да и, если честно, мне самому уже было интересно увидеть мир, в котором она выросла. Пусть даже это будет похоже на вход в пасть ко льву. С этим львом, по крайней мере, я был знаком лично.

Мы быстро доели, и атмосфера между нами была наполнена легким, почти электрическим ожиданием. Лана допила последний глоток сока, поставила стакан со звоном и, стремительно наклонившись, чмокнула меня в губы так быстро, что я едва что-либо понял.

— Мне бежать, — выдохнула она, уже поднимаясь из-за стола. Её глаза пылали озорным огоньком. Она наклонилась ко мне ещё раз, чтобы прошептать на ухо, и её голос прозвучал низко, соблазнительно и по-хозяйски: — Не забудь. Завтра после ночи со мной ты ходить не сможешь. Готовься.

И прежде чем я успел что-либо сказать, она уже исчезла в потоке студентов, направляющихся на пары, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогих духов и обещание адской и блаженной ночи.

Я сидел ещё несколько секунд, с глупой ухмылкой на лице, пытаясь прийти в себя. Затем вздохнул и достал свой магический коммуникатор, чтобы проверить расписание. Эйфория от её слов понемногу улеглась, уступив место любопытству.

Экран загорелся. Список предметов был недолгим, и мой взгляд сразу упал на единственную запись во второй половине дня, выделенную жирным шрифтом:

«ПРАКТИКА МАГИЧЕСКИХ СИЛ»

Я откинулся на спинку стула, глядя на эти слова. После всего, что произошло — разговора с существами, всплесков неконтролируемой силы — эта практика висела над моей головой дамокловым мечом. Что они будут заставлять меня делать?

«Практика магических сил». Казалось бы, обычный предмет. Но для меня он означал одно: мне предстоит лицом к лицу встретиться с той частью себя, которую я до сих пор не понимал и боялся. И я был абсолютно не уверен, готов ли я к этому. Но отступать было некуда.

Я подошёл к массивным дверям Тренировочного комплекса. Воздух здесь звенел от сконцентрированной магии и нервного возбуждения. Внутри царил оживлённый гул — на первое практическое занятие собрались исключительно первокурсники. Я бегло окинул взглядом толпу, ища знакомые лица. Ни Громира, ни Зигги, ни даже бдительной Волковой. Но мой взгляд наткнулся на ту, с кем мне сегодня меньше всего хотелось пересекаться. Мария. Она стояла в центре небольшого кружка обожателей, сияющая и неприступная.

— Ваше Высочество, этот костюм… он просто идеально сидит на вас! — восторженно щебетала одна из девушек.

— Цвет так гармонирует с Вашими глазами, — подхватил другой подхалим, юноша с слишком аккуратной причёской.

Мария была в дорогом магическом спортивном костюме из серебристой ткани, который действительно подчёркивал её стройную фигуру. Она принимала комплименты с лёгкой, снисходительной улыбкой, словно королева, принимающая дань.

Я фыркнул и направился к раздевалкам. Переодевшись в свои простые чёрные шорты и свободную майку, я вышел в зал и замер. Я был единственным, кто был в шортах. Все остальные — и юноши, и девушки — облачились в длинные, закрытые тренировочные брюки или, как Мария, в полные костюмы.

На меня обрушился шквал взглядов. Кто-то смотрел с недоумением, кто-то с насмешкой. Но самое странное — это были взгляды девушек. Они с явным, нескрываемым любопытством разглядывали мои ноги, перешёптывались и прятали улыбки.

«В чём дело?» — промелькнуло у меня в голове. — «Что не так с моими ногами?»

И тут до меня дошло.

Чёрт! Я засветил лодыжки!

В этом мире, с его чопорными аристократическими нормами, оголённая щиколотка, была сродни непристойности. Я, наверное, выглядел в их глазах как последний развратник, явившийся на занятие с намерением совратить неокрепшие умы демонстрацией своих… лодыжек.

Абсурдность ситуации внезапно накрыла меня с такой силой, что я едва сдержал смех. Уголки моих губ предательски дёрнулись. Я отвернулся, делая вид, что изучаю устройство зала, и изо всех сил старался подавить смех, который подкатывал к горлу. Выставить себя непотребным развратником на практических занятий — это было даже не глупо, это было гениально по своей идиотии. Я поймал на себе взгляд Марии. Она смотрела на мои ноги с таким выражением, будто видела нечто неприличное, но в её глазах мелькнула и тень чего-то другого — может быть, того же самого недоумения, смешанного с любопытством.

«Ну что ж, — подумал я, всё ещё борясь с улыбкой. — Раз уж начал, буду играть до конца. Посмотрим, кто кого тут смутит».

В зал вошел преподаватель — суровый на вид маг в практичном темном облачении, с сединой на висках и пронзительным взглядом. По его команде мы быстро построились. И каким-то невероятным стечением обстоятельств, когда шеренга выровнялась, справа от меня оказалась Мария. Она стояла, выпрямившись, смотрела прямо перед собой, но я чувствовал её напряжение.

— Добро пожаловать на практику магических сил, — разнёсся по залу голос преподавателя. — Сегодня мы начнем с основ — управления и направления вашей внутренней энергии. Вы будете работать с мишенями, — он указал на ряд светящихся магических щитов у дальней стены. — Разобьётесь по двое на одну мишень. Задача — не просто поразить её, а научиться контролировать силу и форму заклинания. Помогайте друг другу, советуйтесь. Начинаем!

Преподаватель скомандовал разделиться на пары. Я уже начал поворачивать голову в поисках хоть кого-нибудь, кто выглядел бы не так уж враждебно, как вдруг холодные пальцы обхватили моё запястье.

— Пошли к той мишени, — твёрдо сказала Мария, не глядя на меня и указывая подбородком на свободную мишень в углу.

Я посмотрел на неё, а затем обвёл взглядом зал. Десятки пар глаз — откровенно злобных, ревнивых, полных ненависти — впились в нас. Уголок моего рта дрогнул в вызывающей ухмылке.

— Да, Мария. Пошли, — я нарочито громко согласился и позволил ей потянуть себя за собой, демонстративно пройдя через весь зал под шквал негодующих шёпотов.

Мы встали у своей мишени и начали разминаться. Я сосредоточился на растяжке ног, чувствуя, как нарастает напряжение.

— Ты специально? — тихо спросила Мария, когда я наклонился, чтобы растянуть заднюю поверхность бедра.

— Что? — я сделал вид, что не понимаю.

— Эти… шорты. Эта демонстрация. Ты хочешь, чтобы я ревновала? Чтобы все смотрели?

Я наконец поднял на неё взгляд, и улыбка сама сорвалась с моих губ. Я едва сдержал смех.

— Может быть, — пожал я плечами, возвращаясь в вертикальное положение. — Люблю внимание. Оно такое… тёплое.

— Это вульгарно, Роберт, — её голос стал холоднее.

— Смотреть можно, — парировал я, поймав её взгляд. — Трогать нельзя.

Мария недовольно сжала губы, её взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на мускулатуре плеч и рук. Но затем выражение её лица сменилось. Гнев уступил место странному, изучающему любопытству. Она рассматривала меня так, будто видела впервые.

— Только не домогайся, — предупредил я её с притворной серьёзностью.

Она резко фыркнула, и её щёки слегка покраснели.

— И не собиралась! — отрезала она и, словно вспомнив о присутствии других, метнула ледяной, уничтожающий взгляд в сторону нескольких девушек, которые тоже не сводили глаз с моих ног. Те мгновенно покраснели и отвели взгляды. Мария снова выпрямилась, её поза кричала: «Это моя территория, и никто другой не смеет даже смотреть».

Мария, отойдя на шаг, сложила руки на груди. Её взгляд был полон сомнения и… чего-то ещё, что походило на жалость.

— Тебе не обязательно было приходить, Роберт, — тихо сказала она, чтобы не слышали другие. — Все знают, что твои силы запечатаны. Ты не сможешь ничего показать. Ты только выставишь себя на посмешище.

Я глубоко вдохнул, глядя на мерцающую поверхность мишени.

— Всё равно попробую. Хуже уже не будет.

Внезапно она снова приблизилась. Но на этот раз не спереди, а сзади. Она мягко обняла меня, её руки легли поверх моих, направляя их в сторону мишени. Её тело прижалось к моей спине, а губы оказались в сантиметре от моего уха.

— Расслабься, — её шёпот был тёплым и влажным, заставляя меня вздрогнуть. — Не пытайся силой вырвать магию. Она внутри. Представь, что это ручей. Ты просто… направляешь его. — Её пальцы мягко сжали мои запястья, выстраивая правильное положение. Затем одна её рука опустилась и легла мне на живот. — Дыши. Не грудью. Животом. Чувствуешь, как двигается диафрагма? Так энергия течёт свободнее.

Её прикосновения были на удивление нежными и уверенными. Слишком нежными. Грудь Марии плотно прижималась к моей спине, а её руки, казалось, изучали каждый мускул на моих руках и торсе. От неё исходил тонкий, цветочный аромат, и её собственное дыхание стало чуть слышно учащённым, горячие струйки воздуха касались моего уха.

— Смотри, заведешь меня, — усмехнулся я, но голос мой прозвучал хриплее, чем я ожидал.

Мария резко отстранилась, и я почувствовал, как по её щекам разливается жар. Она отошла на пару шагов, стараясь выглядеть строгой.

— Надо… сосредоточиться, — выдохнула она, с трудом возвращая самообладание. — Попробуй сейчас.

«Это, конечно, чертовски приятно, но всё равно ничего не выйдет… Моя магия… она в том ледяном подвале, запертая цепями», — пронеслось у меня в голове.

Но я закрыл глаза, стараясь следовать её советам. Я представил тот самый ручей. Холодный. Ледяной. Я попытался направить его, не силой, а намёком, желанием. И вдруг я ощутил. Не жар, а холод. Резкий, пронизывающий холод в ладонях и кончиках пальцев.

Я открыл глаза. Из ничего, прямо из воздуха перед моими руками, начали формироваться и расти тонкие, хрупкие шипы льда. Они были небольшими, не больше ладони, и выглядели ненадёжно. Но они были! Они медленно поползли по направлению к мишени, оставляя за собой на полу иней.

И тогда что-то пошло не так. Шипы, почти добравшись до цели, вдруг резко дрогнули, вильнули в сторону и с шипящим звуком рванули к соседней мишени, где тренировалась другая пара. Ледяные осколки с сухим треском впились в магический щит, едва не задев стоявшую рядом девушку. Та вскрикнула и отпрыгнула.

Я стоял, опустив руки, и смотрел на исчезающие ледяные узоры на полу. Моё сердце бешено колотилось. Мария смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, в которых читался шок, а затем — пристальный, аналитический интерес.

— Это… — начала она, но не закончила. Весь зал замер, уставившись на нас. Тишину нарушал лишь тихий треск тающего льда.

Мария уставилась на меня с широко раскрытыми глазами, её губы приоткрылись в безмолвном изумлении. Она ахнула, коротко и тихо, словно увидела призрака.

— Как? — выдохнула она, и в её голосе смешались шок и недоверие. — Но… твоя магия… она же…

«Этого не может быть», — пронеслось у меня в голове. Руки всё ещё холодные, по коже бегут мурашки. — «Это банально невозможно. Разве что…» — В памяти всплыл образ ледяной темницы, девушки с синими волосами и её слова: «Я — суть магии, что была в тебе…» Неужели то краткое взаимодействие, тот миг, когда я нашёл её в глубинах своего сознания, начал разрушать печати? Или это был просто случайный выброс, последний всплеск того, что когда-то было?

Пока я пытался осмыслить произошедшее, возмущение учеников, едва не пострадавших от моих ледяных шипов, достигло пика.

— Он что, с ума сошел⁈ — крикнул один из парней, стоявший у соседней мишени.

— Он мог меня убить! — истерично взвизгнула девушка, которая отпрыгнула.

— Преподаватель! Вы видели⁈ Это же опасно!

Их возгласы сливались в гулкий гневный хор. Они, видимо, не знали о моей «блокировке». Для них я был просто неумелым первокурсником, который чуть не навредил окружающим. Но их недовольство было окрашено ещё и классовым презрением — как посмел этот никчёмный барон чуть не задеть их, «великих» аристократов?

И тут Мария резко развернулась к ним. Её поза выпрямилась, взгляд стал тяжёлым и ледяным, тем самым, что заставлял замирать целые залы.

— Заткнитесь, — произнесла она тихо, но так, что её голос перекрыл весь шум. В её тоне не было крика, лишь абсолютная, неоспоримая власть. — Все вы целы и невредимы. Случайность. Если у кого-то есть претензии — можете высказать их мне лично.

В зале воцарилась гробовая тишина. Никто не посмел возразить принцессе. Недовольные ученики, бормоча что-то под нос, отвернулись и снова занялись своими мишенями, но теперь украдкой бросали на нас настороженные взгляды.

Мария снова повернулась ко мне. Её глаза сузились, изучая меня с новым, пронзительным интересом. Она подошла так близко, что снова оказалась в сантиметре от меня, и понизила голос до шепота.

— Твоя сила… она похожа на магию моей семьи. Лёд. — Она сделала паузу, её взгляд скользнул по моим ладоням, как будто она пыталась увидеть остатки холода. — Но… что-то не так. Она не такая… чистая. Она дикая. Неконтролируемая. И… — она посмотрела мне прямо в глаза, — ты не должен был быть способен на это. Что происходит, Роберт?

Преподаватель, привлечённый шумом и внезапным появлением льда, приблизился к нам. Его суровый взгляд скользнул по растаявшим шипам, а затем остановился на мне.

— Дарквуд, — произнёс он без предисловий. — Проявление силы есть. Но контроль отсутствует полностью. Это опасно для тебя и для окружающих. Тебе требуется многочасовое, упорное повторение базовых упражнений. Зал будет открыт для самостоятельных занятий сегодня вечером. Я советую тебе прийти.

Прежде чем я успел кивнуть, Мария сделала шаг вперёд, её голос прозвучал чётко и властно:

— Я помогу ему. Прослежу, чтобы он не натворил бед и отрабатывал правильную технику.

Преподаватель оценивающе посмотрел на принцессу, затем на меня, и коротко кивнул.

— Хорошо. На вас двоих рассчитываю. Уверен, что императорская семья научит многому. — И он отошёл, чтобы продолжить наблюдение за другими студентами.

Я повернулся к Марии, чувствуя смесь благодарности и необходимости прояснить ситуацию.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Я ценю это. И я напишу тебе, чтобы договориться о времени.

Я сделал небольшую паузу, глядя прямо на неё, и добавил мягко, но недвусмысленно:

— Но это не значит, что между нами что-то будет. Мы просто… дружим. Или пытаемся. И, в конце концов, — я слегка улыбнулся, — я же твоя «важная единица», верно? С точки зрения политики. Так что давай не будем усложнять.

Мария замерла. Её глаза, всего секунду назад сиявшие решимостью и надеждой, на мгновение потухли. Она сглотнула и отступила на полшага, её поза стала более официальной.

— Да. Конечно, — произнесла она тихо, заставляя себя кивнуть. — Ты прав. Мы… друзья. И важные политические единицы. Я понимаю.

Она согласилась, произнесла правильные слова. Но в её опущенных ресницах, в лёгкой дрожи в уголках губ читалось что-то иное — глубокая обида и та самая надежда на большее, которую ей только что вежливо, но твёрдо указали на место. Она отвела взгляд, делая вид, что проверяет свою мишень, оставив меня с тяжёлым чувством вины и пониманием, что эта дружба будет даваться нам обоим очень непросто.

Вечерний зал был погружён в звенящую тишину, нарушаемую лишь свистом магии, шипением расплавленного метала и моим тяжёлым дыханием. Мы с Марией занимались уже больше часа. Прогресс был, но он напоминал путь по краю пропасти.

Иногда у меня получалось — из ладоней вырывалась струя ледяного ветра, которая покрывала мишень инеем, или на полу вырастала аккуратная, хоть и кривоватая, ледяная стена. В эти моменты я чувствовал прилив дикой, первобытной радости. Сила была настоящей, живой, и она была моей.

Но чаще контроль подводил. Лёд вздымался не там, где нужно, шипы разлетались в стороны, как шрапнель, а однажды я едва не заморозил собственные ноги, когда магия вырвалась не из рук, а прямо из-под моих ступней. Мария работала со мной бесстрастно и методично. Она поправляла положение рук, указывала на ошибки в дыхании, холодно и чётко анализировала каждую неудачу. Она зорко следила, чтобы я не перенапрягся и не навредил себе, но в её помощи не было и намёка на былую теплоту — только сухая, официальная эффективность.

— Довольно, — наконец сказала она, когда я, весь в поту, с трудом устоял на ногах после очередного мощного, но неуправляемого выброса. — На сегодня хватит. — Она подошла ближе, её взгляд скользнул по покрытой инеем мишени. — Ты сделал большой шаг вперёд за сегодня, Роберт. Ты не просто воспроизводишь силу. Ты начинаешь её чувствовать.

Я вытер лоб рукавом, на миг закрыв глаза, наслаждаясь её словами. Пусть они были сказаны без эмоций, но это была правда.

— Спасибо, — я открыл глаза и улыбнулся, глядя на свои слегка дрожащие руки. — Приятно это осознавать. Ощущать, что внутри тебя есть… это. Осталось только подтянуть контроль. Научиться направлять этот поток, а не просто выпускать его.

В этот момент, когда я улыбался, глядя на свои руки, а она стояла так близко, в её глазах что-то дрогнуло. Тот ледяной барьер, что она выстроила, дал трещину. В её взгляде мелькнула знакомая нежность. Она сделала едва заметное движение вперёд, её губы приоткрылись, а взгляд упал на мои. Она хотела меня поцеловать. Это было ясно, как день.

Но я был к этому готов. Прежде чем она смогла завершить порыв, я резко, но естественно отстранился, сделав шаг в сторону. Я поднял руку и, притворяясь, что что-то заметил, аккуратно смахнул несуществующую снежинку с плеча её тренировочного костюма.

— И мы уже порядком подзаморозили это место, — сказал я лёгким, беззаботным тоном, разрушая возникшее между нами напряжение. — Пойдём, сеструха, отдыхать. Выжал из меня все соки, пора и честь знать.

Я уже повернулся и направился к выходу, не оглядываясь, но чувствуя её взгляд на своей спине.

Позади меня раздался тихий, почти неслышный вздох. В нём была усталость, капля горечи и покорность.

— Хорошо, — просто сказала Мария.

И я вышел из зала, оставив её одну среди сверкающих ледяных узоров, которые создал, и того невысказанного чувства, которое висело в воздухе гуще магического дыма.

Выйдя из душа с полотенцем на плечах и с мокрыми волосами, я направился к своей комнате. И тут мой взгляд зацепился за знакомую коренастую фигуру в дальнем конце коридора. Громир. Он крался, прижимаясь к стенам, с подозрительным видом оглядываясь через плечо. На его обычно простодушном лице было написано напряжение и… стыд?

Любопытство во мне мгновенно перевесило усталость. «Вот оно! Тайна раскроется!» — ликовало что-то внутри. Я накинул майку и, сделав вид, что просто иду по своим делам, а сам двинулся за ним.

Я держал дистанцию, используя повороты коридора и редких прохожих студентов как укрытие. Громир шёл целенаправленно, его мощная фигура казалась неуклюжей в этой попытке скрытности. Он привёл меня в самый дальний, слабо освещённый коридор библиотечного крыла — место, известное своими укромными уголками.

И вот он остановился. Возле одной из арок, в глубокой тени, его ждала девушка. Я прижался к стене, затаив дыхание. Сначала я почувствовал лишь облегчение. «Наконец-то! У него есть кто-то. Камень с плеч».

Но почти сразу же это чувство сменилось лёгким недоумением. С фигурой девушки что-то было не так. Она была высокая, почти одного роста с Громиром, но её силуэт… он был каким-то угловатым, неестественным. Плечи казались слишком широкими, а талия — слишком резко очерченной, будто нарисованной. Из-за плохого освещения я не мог разглядеть её лицо, только длинные, очень густые и неестественно блестящие в полумраке волосы.

Громир что-то тихо сказал ей, и она в ответ засмеялась. Смех прозвучал мелодично, но как-то… пусто. Слишком идеально.

Меня передёрнуло. «Что-то тут не то», — пронеслось в голове. Может, это игра света? Или у меня от усталости галлюцинации? Я присмотрелся. Нет, её поза была статичной, застывшей, как у манекена.

Я видел, как Громир взял её руку, и на его лице расцвела такая искренняя, глупая и счастливая улыбка, что все мои подозрения мгновенно испарились. Какая разница, странная она там или нет? Он был счастлив. И это было главное.

С чувством выполненного долга и лёгкой улыбкой я развернулся и пошёл обратно, оставив друга в его, пусть и странноватой, любовной идиллии. У каждого свои тайны. И некоторые из них, похоже, лучше не разгадывать до конца.

Вечер в Академии Маркатис был особенным. Воздух, ещё недавно наполненный гомоном студентов и звонками с пар, становился прохладным и прозрачным. Наступала осень. Золотые и багряные листья, сорвавшись с древних деревьев, устилали каменные дорожки мягким, шуршащим ковром. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на стены зданий длинные, танцующие тени. Откуда-то доносился запах жжёной листвы и дыма — кто-то из садовников жег прошлогоднюю траву в дальних уголках сада. В этом было что-то умиротворяющее и немного грустное — прощание с летом.

Мы с Ланой встретились у главного фонтана. Она, как всегда, появилась внезапно, принявшись с любопытством разглядывать засыпающие розы в клумбе. Увидев меня, её лицо озарилось той самой улыбкой, которая была предназначена только мне — без надменности, без игры, просто радость.

Прогуливаясь по опустевшим аллеям, я, держа её за руку, поделился своим наблюдением.

— Сегодня краем глаза видел Громира, — начал я. — С его загадочной спутницей.

Лана тут же оживилась, её глаза заблестели от любопытства.

— Ну? И? Кто она? Я знаю её?

— Не уверен. Не разглядел лица. Но… меня смутила её форма. Она чуть отличалась от нашей. Не цветом, а… кроем. Более старомодная, что ли. Или просто… странная.

Лана нахмурила свои брови, но затем расслабилась и пожала плечами.

— Может, он нашел себе пассию из числа преподавателей? — пошутила она. — Или это новая горничная из города, и он стесняется. Не мучай бедного Громира. У каждого свои тайны.

Мы свернули с главной аллеи и направились к одной из высоких, круглых башен, что стояли на окраине студенческого городка. Лана, словно знала каждый закоулок, провела меня по узкой винтовой лестнице, ведущей на самый верх.

Дверь в башню была не заперта. Мы вошли внутрь, и я замер от неожиданной красоты. Это была круглая комната со стеклянным куполом вместо потолка, через который открывался вид на темнеющее небо и первые, робкие звёзды. В центре стояли низкие, мягкие диваны и кресла, заваленные бархатными подушками. Воздух был тёплым и сухим, пахнущим старыми книгами, сушёными травами и слабым ароматом ладана.

Но главным чудом были растения. Они стояли везде — на подоконниках, на специальных полках, свисали кашпо с балок купола. Это были не просто цветы, а магические растения: некоторые светились мягким сиянием, другие медленно поворачивали свои бутоны, следя за движением звёзд над головой.

— Это обсерватория для студентов-астрологов, — пояснила Лана, удобно устраиваясь в одном из кресел и подтянув под себя ноги. — Но днём и вечером сюда почти никто не заходит. Здесь можно спрятаться ото всех.

Я сел рядом с ней, обняв её за плечи. Мы сидели в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине, который кто-то предусмотрительно растопил. Сквозь стеклянный купол было видно, как по небу плыли редкие облака, открывая взгляду бесчисленные россыпи звёзд. Было тепло, уютно и абсолютно спокойно. Все тревоги дня — и ледяная магия, и странная пара Громира, и напряжённость с Марией — остались где-то там, внизу, в суетном мире. Здесь же, в этой высокой башне, среди светящихся цветов и под бескрайним небом, существовали только мы двое.

— Знаешь, — тихо сказала Лана, прижимаясь ко мне, — иногда кажется, что это место — единственное, что по-настоящему реально. Всё остальное — просто сон.

Я не стал спорить. Просто крепче обнял её, глядя, как в её глазах отражаются далёкие звёзды.

Я наконец решился поделиться с Ланой тем, что произошло днём.

— Лана, сегодня на практике… у меня проявилась магия, — начал я, чувствуя, как её тело слегка напряглось рядом.

Она повернулась ко мне, её алые глаза расширились от изумления.

— Проявилась? Но как? Ты же… — она не договорила, но мы оба понимали — моя магия заблокирована.

— Лёд, — пояснил я. — Небольшие шипы. Неконтролируемые, но это была самая настоящая магия. И… Мария вызвалась помогать мне с тренировками по вечерам.

Имя принцессы повисло в воздухе. Губы Ланы на мгновение сложились в капризную гримаску.

— Мария? — в её голосе явно прозвучала ревность. — Как мило с её стороны. Нашла время для… благотворительности.

Я мягко сжал её плечо.

— Не ревнуй. Это чисто учебный процесс. Она хороший инструктор. Бесстрастный и требовательный. Как раз то, что нужно.

Лана фыркнула, но затем её лицо снова озарилось интересом.

— Ладно, ладно. Но это же невероятно! У тебя проявилась магия! И какая? Лёд? Но ведь у тебя уже есть та… другая. Розовая. Та, что влияет на вероятность. — Она прищурилась, её умственный аппарат работал на полную мощность. — Два вида магии? Такое бывает? Представляешь, как их можно комбинировать? Допустим, ты замораживаешь противника, а твоя волевая магия тут же влияет на вероятность, что он поскользнётся и разобьётся вдребезги! Или…

Я слушал её восторженные теории с улыбкой, но затем перебил, высказав своё самое тёмное предположение.

— Лана, а что, если… волевая магия… что если её мне внедрили? Насильно. Что если она не моя от рождения?

Она замолчала, её брови сдвинулись.

— Внедрили? — она произнесла это слово с отвращением. — Но это… Роберт, это незаконно! Такие вмешательства запрещены всеми мыслимыми кодексами! Это… бесчеловечно. Кто бы вообще… — её взгляд стал твёрдым. — Твои родители? Но даже для них это было бы чересчур. Отдать на растерзание чужой магии собственного сына? Нет, я в это не верю.

— Я тоже не знаю, — вздохнул я. — Но слишком много странного происходит. Это запечатанная магия льда, которая вдруг прорывается… эта розовая сила, о которой никто ничего не знает… Всё это не сходится.

Я посмотрел на звёзды за стеклянным куполом, чувствуя тяжесть этих загадок.

— Думаю, скоро я узнаю причину всего этого. Всё идёт к тому, что тайное станет явным. Но пока… — я перевёл взгляд на неё, и мои глаза смягчились, — пока я просто хочу забыть обо всех этих заговорах и силах. Я хочу закончить этот день, наслаждаясь одним лишь твоим обществом.

Лана смущённо опустила глаза, её щёки залил лёгкий румянец. Я поднял руку и нежно провёл пальцами по её белоснежным волосам, ощущая их шёлковистую текстуру.

— Ты говоришь такие вещи… — прошептала она, но не стала сопротивляться, когда я наклонился и мягко прикоснулся губами к её губам.

Этот поцелуй был не страстным, а скорее нежным, полным понимания и тихой радости. Когда мы оторвались, Лана посмотрела на меня своими огромными алыми глазами, полными доверия и любви. Затем, словно повинуясь безмолвному приказу, она медленно поднялась и развернулась, чтобы усесться ко мне на колени лицом ко мне, обвив мою шею руками.

— Тогда наслаждайся, — тихо сказала она, прижимаясь лбом к моему. — У тебя есть я. И никакие силы мира не отнимут у тебя этот момент.

Мои руки, всё ещё прохладные от вечернего воздуха, скользнули под мягкую ткань её майки, коснувшись тёплой кожи на талии. Лана вздрогнула и фыркнула, прижимаясь ко мне ближе.

— Холодные, — пробормотала она, но её губы уже тянулись к моим.

— Мы быстро согреемся, — пообещал я шепотом прямо у её губ, пока мои пальцы искали застёжку на её спине.

Ловко расстегнув крючок, я почувствовал, как она слегка напряглась. Лана оторвалась от поцелуя и сделала недовольное лицо, её брови сдвинулись, а губы надулись. Но в её глазах не было ни капли настоящего протеста, только привычная маска наигранного раздражения, за которой скрывалось ожидание. Она даже не подумала сопротивляться, лишь издала короткий, притворно-возмущённый звук.

Затем она снова притянулась ко мне, и на этот раз её поцелуй был более властным, требовательным. Её язык встретился с моим, а руки впились в мои волосы. Пользуясь моментом, я просунул руки под расстегнутые чашечки лифчика, которые тут же ослабили хватку. Мои ладони накрыли её упругую, тёплую грудь, и я почувствовал, как под пальцами затвердели её сосочки.

Лана снова вздрогнула, на этот раз от резкого контраста температур, и оторвалась, чтобы цыкнуть:

— Холодно!

Я прикрыл глаза, потирая её нежные сосочки, и извиняюще ухмыльнулся:

— Извини. Но тяжело устоять. Они такие… идеальные.

Она что-то проворчала в ответ, но её тело говорило совсем иное — она выгнула спину, инстинктивно подставляя грудь под мои прикосновения, а её дыхание стало прерывистым и горячим. Холод моих рук быстро сменился жаром, идущим от её кожи и от вспыхнувшего между нами желания.

Лана страстно наклонила мою голову, её пальцы вплелись в волосы, притягивая мои губы к своим в жгучем, влажном поцелуе. В то же время мои руки скользнули вниз, сжимая её упругую попку через тонкую ткань джинс, прижимая её к моему уже напряжённому возбуждению. А мои пальцы на её груди не унимались, лаская один твёрдый, набухший сосок, затем переключаясь на другой, заставляя её стонать прямо мне в рот. Её стоны были сладкой музыкой, а её руки в моих волосах лишь подстёгивали моё желание.

Внезапно она мягко отстранилась, её алые глаза, затуманенные страстью, встретились с моими. Не говоря ни слова, её пальцы потянулись к моей ширинке. Слышалось тихое шипение молнии, когда она расстегнула её, и затем её тёплая ладонь обхватила мой член, с трудом высвобождая его из тесного пространства. Она смотрела то в мои глаза, полные ожидания, то на его величину в своей руке, и на её губах играла хитрая, соблазнительная улыбка.

Не отпуская моего взгляда, она медленно опустилась на корточки передо мной. Её движения были исполнены такой грации и осознанной чувственности, что от одного этого зрелища у меня перехватило дыхание. Она нежно провела кончиком языка по всей длине, от основания до головки, заставляя меня вздрогнуть. Затем её губы сомкнулись на кончике, и она принялась за работу.

Это был не просто минет; это было искусство. Её губы плотно обхватывали меня, её язык играл с самой чувствительной частью, а её рука ритмично двигалась у основания. Но самым сокрушительным было её умение брать его глубоко. Она опускала голову, и я чувствовал, как он скользит в её горячей, влажной глубине, почти до самого горла. Звуки, которые она при этом издавала — тихие, похотливые мурлыкания и сдавленные вздохи — сводили с ума. Она смотрела на меня снизу вверх, её взгляд был одновременно невинным и развратным, полным власти надо мной в этот момент.

Ощущения были настолько интенсивными, настолько переполняющими, что я почувствовал, как знакомое, неудержимое тепло начало копиться внизу живота. Мои пальцы впились в лавочку, я зажмурился, пытаясь оттянуть неизбежное.

— Лана… я сейчас… — успел я прохрипеть.

Она поняла без слов. Её губы с громким чмоком отпустили меня, и она плавно приподнялась, её грудь тяжело вздымалась, а губы блестели. На её лице была торжествующая, довольная улыбка.

— Ещё не время, — прошептала она хрипло. — Я ещё не закончила с тобой.

Лана, вся во власти желания, медленно и грациозно повернулась ко мне спиной. Её пальцы потянулись к пуговице джинсов, и вскоре ткань с шелестом упала на пол, открыв взгляду алые кружевные трусики, такие же дерзкие и соблазнительные, как и она сама. Она скинула и их, и передо мной предстала её идеальная попка — упругая, с нежным изгибом, манящая прикосновениям. Я не удержался и с хлопком шлёпнул по ней ладонью.

— Дааа, зааай… — протянула она с наслаждением, и её стон был полон одобрения, её спина выгнулась, подставляясь под удар снова.

Ей явно нравилось это. Она смочила ладонь слюной, обхватила мой напряжённый член и несколько раз медленно провела по головке, её прикосновение было одновременно нежным и уверенным. Затем, всё так же стоя ко мне спиной, она присела на корточки и начала медленно, сантиметр за сантиметром, опускаться на него.

Это было невероятное ощущение. Я чувствовал, как её горячая, влажная плоть с лёгким сопротивлением принимает его, обволакивая невероятной теснотой. Она опускалась всё ниже, пока, наконец, не села полностью, и я не почувствовал, как её ягодицы прижались к моим бёдрам. Она на мгновение замерла, и тихий, глубокий стон вырвался из её груди.

А потом она начала двигаться. Сначала медленно, раскачивая бёдрами, привыкая к ритму. Затем её движения стали быстрее, увереннее. Она скакала на мне с дикой, неукротимой энергией, её тело было гибким и послушным в этом танце страсти. Я держал её за талию, помогая ей, задавая темп, чувствуя, как каждый мускул в её теле напряжён в экстазе. Мои свободные руки скользили вверх, сжимая её грудь, лаская её твёрдые сосочки, и она в ответ лишь громче стонала, её голова была запрокинута назад.

Наслаждение нарастало, как лавина. Я чувствовал, как всё внутри меня сжимается, готовое вот-вот взорваться.

— Лана… я сейчас… — попытался я предупредить её, но она была в своём мире, её тело двигалось в исступлённом ритме, её стоны сливались в единый, непрерывный крик наслаждения.

Я попытался отодвинуть её, но её хватка была железной, её бёдра продолжали свои яростные толчки. И было уже поздно.

Оргазм накатил на меня с такой сокрушительной силой, что мир померк. Волна невероятного, ослепляющего кайфа вырвалась из самого моего нутря, заставляя моё тело дрожать в конвульсиях. Я кончил глубоко в неё, чувствуя, как каждое сокращение моего члена отзывается в ней ответной дрожью. Лана дико замычала, её тело затряслось, её ногти впились в мои бёдра, и она рухнула на меня спиной, тяжело и прерывисто дыша.

Когда пик наслаждения наконец прошёл, оставив после себя лишь приятную, сладкую истому, в мою отключившуюся голову пронеслась единственная, ясная и безрадостная мысль:

«Ну пиздец…»

Я сидел, всё ещё пытаясь отдышаться, обнимая Лану за талию. Мои руки лежали на её плоском, горячем животике, чувствуя, как он напрягается и расслабляется в такт её тяжёлому, прерывистому дыханию. Её голова устроилась в ложбинке моего плеча, влажные белые волосы прилипли к моей коже. Она лежала с закрытыми глазами, и на её лице застыла смесь блаженного истощения и глубокого удовлетворения.

Минуту царила тишина, нарушаемая лишь затихающим треском камина и нашим дыханием. Потом Лана медленно, лениво протянула, не открывая глаз:

— Кооть…

— Да, малыш? — тихо отозвался я, проводя ладонью по её боку.

— Ты… ты в меня? — её голос был сонным, почти отстранённым.

Я на секунду замер. Вопрос был простым, но его последствия…

— Эмм… да… — честно признался я, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

Лана резко открыла глаза. Её алые зрачки, ещё секунду назад затуманенные страстью, расширились, наполняясь не шоком, а холодным, кристально ясным осознанием. Она повернула голову и уставилась на меня, и в её взгляде читалась не паника, а безрадостная, железная уверенность.

— Мой отец тебя убьёт, — произнесла она тихо и очень чётко.

Я не нашёл, что ответить. Я лишь молча притянул её ближе, чувствуя, как её тело, ещё секунду назад расслабленное, снова напряглось, уже от совсем иных мыслей. Мы сидели в тишине, прислушиваясь к биению наших сердец, и осознавали, что наша идиллия только что столкнулась с суровой реальностью, имя которого — Герцог Каин Блад. И… малыш???

Новый день встретил нас прохладным, ясным утром. Солнечные лучи золотили опавшую листву, и воздух был свежим после ночи. Мы с Ланой встретились у того же фонтана, что и накануне, но атмосфера между нами была уже иной. Не было ни лёгкой беззаботности, ни томного ожидания. Было тихое, сосредоточенное напряжение.

Она молча подошла, и её пальцы переплелись с моими. Её рука была прохладной, а хватка — чуть более цепкой, чем обычно. Мы пошли в сторону стадиона, присоединяясь к потоку студентов, но казалось, что мы идём в собственном пузыре тишины.

— Как ты? — тихо спросил я, не глядя на неё, а уставившись куда-то впереди.

Лана замедлила шаг. Она посмотрела на меня, и в её алых глазах я увидел не панику, а скорее… пустоту. Глубокую, аналитическую пустоту человека, который сканирует собственные ощущения и не находит ответа.

— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Пока… ничего не чувствую. Ничего особенного. — Она пожала плечами, но это был жест не небрежности, а неуверенности. — Слишком рано что-либо понимать.

«Слишком рано», — эхом отозвалось у меня в голове. И тут же, словно прорвав плотину, хлынули более эгоистичные, панические мысли. — «Чёрт. Чёрт! Не хотелось бы сразу становиться папой. На первом курсе. С учётом того, что её отец — герцог Каин „Разорву-на-части“ Блад. Это не та глава в моей биографии, которую я планировал написать в этом семестре».

Я сглотнул, стараясь не выдать внутренней бури. Мои пальцы слегка сжали её руку.

— Понятно, — сказал я, и мой голос прозвучал неестественно ровно. — Значит… будем ждать. И… наблюдать.

Лана кивнула, и мы снова замолчали, продолжив путь к стадиону. Мы шли, держась за руки, но в тот момент нас разделяла целая пропасть невысказанных страхов и «а что, если». Шум приближающегося стадиона, крики болельщиков и ритмичная музыка казались приглушёнными, доносясь до нас как из другого, беспечного мира, в который у нас сейчас не было пути.

Мы с Ланой заняли места на трибунах, и я сразу заметил разницу. Стадион не был заполнен до отказа, как в день нашей игры. Сектора пестрели пустотами — видимо, не всех студентов отпустили с пар, а матч средних команд не вызвал такого ажиотажа. Тем не менее, фанаты «Огненных лис» и «Гоумонов» создавали шумную, хоть и не такую оглушительную, атмосферу.

Игра с первых минут пошла на грани. «Лисы», как и предсказывал Аларик, полагались на скоростные, яростные атаки. Их капитан Зак был повсюду, его алая грива мелькала в самой гуще схваток. Они быстро заработали несколько очков, и казалось, что победа у них в кармане.

Но «Гоумоны» не зря считались тёмной лошадкой. Они не лезли в открытое противостояние. Их игра была похожа на методичное, неторопливое удушение. Они выжидали, растягивали игру, вынуждая «Лис» совершать ошибки на скорости. Их защита была подобна гранитной стене, а редкие контратаки были выверены до миллиметра.

К середине второго тайма «Лисы» всё ещё лидировали, но их игроки уже дышали тяжело, а лица были залиты потом и выражали злость и разочарование. «Гоумоны» же, напротив, казались спокойными и хладнокровными. И в решающий момент, когда «Лисы» пошли в очередной яростный штурм, «Гоумоны» провели стремительную, как удар кинжала, контратаку. Их нападающий обвёл последнего защитника и с невероятной точностью отправил «Горячее Яйцо» в самое дальнее, верхнее кольцо. Но финальную точку в матче поставил капитан «Гоумонов», который выиграл пейн и дал команде +0.6 очков

«ОГНЕННЫЕ ЛИСЫ» — 16.9

«ГОУМОНЫ» — 19.8

Трибуны «Гоумонов» взорвались ликованием, в то время как наши фанаты расходились в молчаливом разочаровании. Я видел, как Зак, сгорбившись, бросал свою перчатку на газон, прежде чем уйти в раздевалку.

Лана сидела рядом, всё так же тихая и задумчивая. Она следила за игрой, но её взгляд часто становился отсутствующим. Победа «Гоумонов» была заслуженной — они показали великолепную тактическую выдержку. Но сегодня даже эта захватывающая игра не могла полностью отвлечь нас от тяжёлых мыслей, витавших между нами с самого утра.

Мы с Ланой направились в столовую, и по пути нам повстречались Зигги и Таня, которые живо обсуждали только что закончившийся матч. Мы присоединились к ним, и пока девушки отошли в сторонку, погружённые в свой разговор, мы с Зигги принялись горячо анализировать игру.

— Видел, как Гоумоны их задушили? — Зигги размахивал вилкой, словно это была магическая палочка. — У Лис не было ни единого шанса после того, как они попались на контратаку. Тактически безупречно!

— Да, — согласился я, разминая уставшие плечи. — Лисы были быстры и яростны, но Гоумоны оказались хладнокровнее и умнее. Жаль Зака, он выкладывался по полной, но одного энтузиазма оказалось мало.

Мы продолжили обсуждать ключевые моменты, но я не мог не отметить про себя отсутствие Громира. Его не было видно ни в столовой, ни в коридорах. Я даже с утра не застал его в нашей комнате — его кровать была аккуратно заправлена, словно ею и не пользовались. Видимо, он всерьёз увлёкся своей загадочной дамой сердца и проводил с ней всё своё время.

После еды мы с Ланой отправились на вторую игру дня. Но на этот раз я почти не следил за происходящим на поле. Лана была необычно молчалива и погружена в себя. Она сидела, уставившись в пространство, и хотя внешне сохраняла спокойствие, по напряжённой линии её плеч и тому, как она бессознательно теребила край своей мантии, было ясно — её мысли целиком заняты возможной беременностью.

Я старался её поддерживать, шептал ободряющие слова, пытался шутить, говоря, что справимся с любой ситуацией, что всё будет хорошо. Но мои слова, кажется, пролетали мимо её ушей. Она лишь кивала, не глядя на меня, её взгляд оставался отсутствующим и отстранённым, полностью погружённым в водоворот её собственных тревог и размышлений.

Матч между «Бешеными псами» и «Раздражённым драконом» оказался совершенно односторонним. «Псы» с первых минут захватили инициативу и не отпускали её до самого конца. Их грубая, агрессивная, почти что варварская игра не оставила «Дракону» ни малейшего шанса на сопротивление. Итоговый счёт 24.8 против 14.2 красноречиво говорил о полном и безоговорочном разгроме.

Но даже такая убедительная, зрелищная победа не смогла развеять мрачное настроение, нависшее над нами.

Мы с Ланой медленно шли по засыпанной золотыми листьями аллее парка, стараясь отдалиться от шумных толп, расходившихся со стадиона. Я крепко держал её руку, пытаясь передать через это прикосновение хоть каплю уверенности. Я говорил о чём-то отвлечённом — о красоте осеннего парка, о планах на следующие выходные, о глупом анекдоте, который услышал от Зигги. Лана молча кивала, но её пальцы оставались безжизненными в моей руке, а взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в пучину её страхов.

И вдруг я его увидел.

Впереди, у старого дуба с почти обнажёнными ветвями, стоял Громир. Но это был не тот Громир, которого я знал — энергичный, громкий, полный жизни. Он был тенью самого себя. Он медленно бродил по кругу, его мощные плечи были ссутулены, а взгляд был пустым и невидящим, устремлённым в какую-то точку в пустоте. Его лицо было землисто-бледным, как у человека, только что видевшего смерть.

— Громир? — окликнул я его, останавливаясь.

Он не отреагировал. Он продолжал свой бесцельный, медленный путь, его дыхание было тяжёлым и очень-очень медленным, как будто каждое движение грудной клетки требовало от него невероятных усилий.

— Эй, друг, с тобой всё в порядке? — я осторожно подошёл ближе, отпустив руку Ланы.

Только тогда он остановился и медленно-медленно повернул ко мне голову. Его глаза, обычно ясные и прямодушные, были стеклянными и совершенно пустыми. В них не было ни капли осознания. Он смотрел на меня, но не видел. Не понимал, кто перед ним.

Он не сказал ни слова. Просто стоял и дышал с той же медлительностью. От него веяло такой леденящей душу потерянностью и отрешённостью, что по моей спине пробежали мурашки.

Лана, забыв о своих тревогах, подошла ко мне и тихо спросила:

— Роберт, что с ним?

Я не знал, что ответить. Я лишь смотрел на своего друга, который внезапно превратился в ходячий труп, и в груди у меня сжималось ледяное кольцо страха. Что-то случилось. Что-то очень и очень плохое.

— Лана, коммуникатор, быстро! — выдохнул я, сам уже лихорадочно ощупывая карманы.

Ещё секунду назад она была погружена в себя, а теперь её пальцы уже летали по экрану устройства. Её голос, когда она заговорила, был собранным и резким, без тени паники:

— Служба неотложной магической помощи? Академический парк, сектор «Дельта», у старого дуба. Студент, состояние критическое. Потеря ориентации, кататонические признаки, угнетённое дыхание. Немедленно высылайте бригаду.

Она отключилась, не дожидаясь лишних вопросов, и её взгляд, полный новой, жгучей тревоги, встретился с моим. Мы оба смотрели на Громира, который продолжал свой безмолвный, жуткий хоровод.

— Что с ним, Роберт? — прошептала она, и в её голосе впервые за этот день прозвучал настоящий, чистый страх — не за себя, а за друга. — Это похоже на… на пробой разума. Или проклятие.

Я молча кивнул, сжимая кулаки. Мои собственные проблемы с магией и возможным отцовством мгновенно померкли перед этим. Мысли о таинственной девушке, с которой он встречался, теперь вызывали не любопытство, а леденящий ужас.

— Та девушка… — тихо сказал я. — Это из-за неё. Должно быть.

Вдали послышался нарастающий гул — приближались маги-целители. Но те несколько минут, что мы провели в ожидании, стоя рядом с нашим беспомощным другом, показались вечностью. Мы не отпускали друг друга из виду, и в этом молчаливом контакте была вся наша общая тревога и решимость: что бы ни случилось, мы будем разбираться с этим вместе.

Неделя пролетела в каком-то смазанном, лихорадочном ритме. Дни сливались воедино: лекции, на которых я пытался сосредоточиться; практические занятия, где я с переменным успехом пытался обуздать прорывающийся лёд; и постоянные, тщетные попытки навестить Громира.

Питомник стал моим убежищем, но и там покоя не было. Мартин, видимо, всерьёз воспринял инцидент с медведем и теперь не отходил от меня ни на шаг. Он сновал поблизости, что-то записывая в свой блокнот, комментируя мои действия или просто наблюдая. Я чувствовал на себе десятки вопрошающих взглядов существ, ощущал их беспокойство и любопытство, но не мог даже мысленно послать им успокаивающий сигнал. Между нами снова выросла невидимая стена, и на этот раз её возвёл не я.

Каждый вечер мы с Ланой, к нам же часто присоединялись Зигги и Таня, отправлялись в госпитальное крыло. Картина была неизменной. Громир лежал на белой койке, и его обычно румяное, жизнерадостное лицо было серым и осунувшимся. Он был бледен, как полотно, и казался меньше, словно его могучее тело сжалось под гнётом невидимой болезни. Врачи, хмурясь, разводили руками.

«Сильнейшее ментальное и физическое истощение», — говорили они. — «Ему нужен полный покой. Магических повреждений нет, но его дух… его дух истощён».

Самым душераздирающим было слушать, как он бредит. В моменты полудрёмы или лихорадочного бодрствования его губы шептали одно и то же имя:

«Эля… Эля, где ты?.. Не уходи…»

И каждый раз, когда дверь в палату открывалась, его взгляд, тусклый и несфокусированный, с надеждой устремлялся ко входу. И каждый раз надежда гасла, сменяясь ещё большей пустотой.

— Да как она может так поступать? — шипела Таня, её обычно доброе лицо искажалось гневом, когда мы выходили в коридор. — Он же её зовёт! Он здесь чуть не умирает, а её и след простыл!

Лана, стоявшая рядом, скрещивала руки на груди, и её алые глаза метали молнии.

— Если это та самая «Эля», с которой он встречается, то её поведение отвратительно, — её голос был холоден и остр. — Бросить своего парня в таком состоянии? Не удосужиться даже проведать? Я бы на её месте… — она не договорила, но по её сжатым кулакам было всё ясно.

Зигги молча теребил край мантии, его взгляд был полон беспомощности.

— Может, она просто не знает? — робко предположил он, но мы все понимали — в академии такие слухи разносятся быстрее магии.

Я смотрел на бледное лицо Громира и чувствовал, как во мне закипает ярость. Это было хуже, чем любая магическая атака. Кто бы она ни была, её равнодушие ранило его куда сильнее любой болезни. И мы были бессильны это исправить. Мы могли только дежурить у его постели, злясь на невидимку Элю и надеясь, что наш друг найдёт в себе силы вернуться к нам.

Последние дни перед выходными пролетели в странном ритме — смеси привычной учёбы и нарастающего предвкушения. Мы с Ланой проводили вместе почти всё свободное время. Она стала моим якорем среди всей этой суматохи с магией, больным Громиром и академическими стрессами. И всё это время она готовила почву для предстоящей поездки с загадочным, многообещающим видом.

— Просто приготовься к чему-то… необычному, — говорила она, её глаза загорались хитрой искоркой, когда мы гуляли по вечернему парку. — Наши земли — это не просто поместье. Это целый мир. И я хочу показать его тебе. Эти выходные будут… незабываемыми. Обещаю.

Она отказывалась раскрывать детали, лишь загадочно улыбалась и меняла тему, оставляя меня в приятном, щекочущем нервы ожидании.

И вот настала пятница. После пар я, собравшись с духом, направился в кабинет мадам Вейн. Воздух в её приёмной, как всегда, был густым от аромата старого пергамента, дорогого парфюма и скрытой мощи. Меня провели внутрь почти сразу.

Директриса сидела за своим массивным столом, погружённая в изучение какого-то свитка. Она подняла на меня свой пронзительный взгляд, и мне показалось, что в её глазах на секунду мелькнуло что-то вроде… удовлетворения?

— Дарквуд, — произнесла она, откладывая перо. — К визиту подготовилась. — Она протянула руку, и из ящика стола на поверхность бесшумно выплыл небольшой, но увесистый кошель из тёмной кожи. — Ваше вознаграждение за работу в Питомнике. С учётом… переработок.

Я взял кошель. Он был на удивление тяжёлым. Я заглянул внутрь и едва сдержал удивлённый вздох. Сумма была не просто крупной. Она была значительно больше, чем я ожидал. Настолько, что хватило бы не только на мои скромные нужды, но и на что-то серьёзное.

Я поднял взгляд на мадам Вейн, собираясь что-то сказать — спросить, не ошиблась ли она, упомянуть о своих пропусках из-за болезни и Громира. Но она опередила меня.

— Вы заслужили, — сказала она просто, и в её голосе не было ни одобрения, ни упрёка. Это был констатация факта. — Не тратьте попусту. — Она снова взяла перо и с лёгким намёком посмотрела на дверь. — Удачи на выходных.

Это был мягкий, но недвусмысленный сигнал к окончанию аудиенции. Я, всё ещё слегка ошеломлённый, сунул кошель в карман, кивнул и вышел из кабинета.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Я стоял в пустом коридоре, сжимая в кармане неожиданное богатство. Щедрость директрисы, не сопровождаемая ни допросами, ни нотациями, была почти так же загадочна, как и приготовления Ланы. Но одно было ясно: эти выходные обещали быть по-настоящему интересными. И теперь у меня были средства, чтобы сделать их ещё лучше.

Стоя в коридоре после визита к мадам Вейн, я сжал в кармане кошель с неожиданно щедрым вознаграждением. Мысли путались, но одна была кристально ясной: «Главное — на этих выходных свести к минимуму любое взаимодействие с отцом Ланы. Встречи взглядов, короткие разговоры — всё, что может вызвать его „внимание“. Кто знает, к чему может привести лишнее слово…»

Внезапно мой коммуникатор в кармане затрясся и завибрировал с такой силой, что, казалось, вот-вот взорвется. Доставать его было словно открывать плотину. Десятки сообщений обрушились на меня водопадом уведомлений.

Большинство из них были от незнакомых номеров. Фанатки, вдохновлённые моим выходом на игре, засыпали меня странными посланиями, полными восторженных возгласов, и… откровенными фотографиями. Я пролистал пару шокирующих снимков с чувством легкой брезгливости и отвращения. «Надо бы сменить номер, или настроить фильтры. Это уже переходит все границы», — промелькнула мысль.

Среди этого спама выделялись два контакта. Изабелла фон Шарлоттен. Её сообщения были робкими, многословными и полными намёков на желание встретиться, прогуляться, поговорить… Я, не читая до конца, пролистал их и очистил чат. С ней всё было ясно.

Вторая — Мария. Её сообщения были лаконичными, но настойчивыми.

«Роберт, нам нужно встретиться. Обсудить твой прогресс и дальнейшие тренировки».

«Ты игнорируешь мои сообщения?»

«Я жду ответа».

Я почувствовал лёгкий укол совести. Она действительно помогала мне, и её методы были эффективны. Но мысль о новой порции её холодной, методичной помощи и тех невысказанных напряжения, что витали между нами, вызывала отторжение. Я набрал короткий ответ, стараясь быть вежливым, но далёким:

«Мария, благодарю за предложение. Буду занят на этих выходных. Вернусь — свяжемся».

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Чем именно ты будешь занят? И с кем?»

Я сжал губы. Её тональность, полная скрытого требования отчёта, действовала на нервы. Я не стал ничего отвечать. Просто сунул коммуникатор обратно в карман, заглушив его назойливую вибрацию, и пошёл собирать вещи, оставляя за спиной цифровой шум и назойливые требования мира, который сейчас казался таким далёким. Впереди были выходные в поместье Бладов, и мне нужно было сосредоточиться на этом. Всё остальное могло и подождать.

Ужин в столовой в тот вечер был тихим и почти интимным. Мы с Ланой сидели в укромном уголке, отодвинувшись от общего гула. Зигги и Таня, сияющие и взявшиеся за руки, перед уходом подошли попрощаться.

— Уезжаем в городок, — объявил Зигги, с трудом скрывая ухмылку. — Там открылась новая кондитерская, и… э-э-э… мы хотим её исследовать. Всесторонне.

Таня покраснела и легонько толкнула его локтем, но глаза её смеялись.

Мы пожелали им хорошо провести время, и они удалились, оставив нас одних. Лана наблюдала за ними с лёгкой, почти грустной улыбкой.

— Хорошо, когда всё просто, да? — тихо сказала она.

Я кивнул, понимая, о чём она. Наши выходные вряд ли можно было назвать «простыми».

После ужина мы направились к главным воротам академии. За пределами стен, на мощёной площадке, её уже ждал транспорт. Это была не простая карета — это было произведение искусства. Выполненная из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, с инкрустациями из серебра, изображающими вздыбленных грифонов, она выглядела одновременно роскошно и грозно. Вместо лошадей в упряжь были впряжены два существа, похожие на дымчатых саблезубых кошек с глазами, горящими изумрудным огнём. Они лениво переступали с лапы на лапу, и от них исходила аура безмолвной, дикой силы.

Воздух вокруг кареты звенел от сдерживаемой магии. Дверца с фамильным гербом Бладов — бесшумно отъехала в сторону.

— Готов? — спросила Лана, её голос звучал немного напряжённо. Она взяла меня за руку, и её пальцы были прохладными.

— Как никогда, — ответил я, делая вид, что увереннее, чем чувствовал на самом деле.

Мы поднялись по невысоким ступенькам и устроились на мягких бархатных сиденьях внутри. Интерьер был таким же безупречным: всё те же тёмные тона, серебро и белоснежный бархат. Дверца закрылась с глухим щелчком, изолируя нас от внешнего мира.

Беззвучно, без малейшей тряски, карета тронулась с места. Я взглянул в окно и увидел, как стены Академии Маркатис начали медленно уплывать вниз, а затем и вовсе скрылись из виду. Мы набирали высоту. Оказалось, что это был летающий экипаж.

Мы летели над ночным пейзажем. Внизу проплывали тёмные массивы лесов, мерцающие огоньки деревень и серебристые ленты рек. В салоне пахло кожей, ладаном и Ланой. Она прижалась ко мне плечом, и мы молча смотрели в окно, каждый на свои мысли. Предстоящая встреча с её отцом витала в воздухе незримой, но ощутимой угрозой. Но в этот момент, высоко в небе, в этой летящей сквозь ночь капсуле роскоши и власти, я чувствовал лишь тепло её руки в своей и решимость пройти предстоящее испытание ради неё.

Лана внезапно приложила палец к моим губам, её глаза заблестели озорным, опасным огоньком.

— Тише, — прошептала она, едва слышно. — Кучер. У него уши, как у летучей мыши. Всё, что услышит, долетит до отца быстрее, чем мы долетим до поместья.

Я кивнул, понимая её с полуслова. Атмосфера в салоне, и без того напряжённая, наполнилась новым, электризующим зарядом. Затем её пальцы скользнули к моей ширинке. Она расстегнула и, её тёплая ладонь обхватила мой уже налившийся кровью член.

Она не стала медлить. Соблазнительно улыбнувшись, она склонилась ко мне. Её губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг головки, и она принялась за работу. Это не было стремительным и яростным минётом; это было медленное, почти медитативное искусство. Она исследовала каждый сантиметр своей горячей, умелой пастью, её язык играл с самыми чувствительными местами, а её рука ритмично двигалась у основания. Время от времени она глубоко погружала его в себя, и я чувствовал, как он упирается в её горло, а её сдержанные, похотливые звуки сводили с ума. Она контролировала каждый мой вздох, каждое движение, и я был полностью в её власти.

Ощущения нарастали, как приливная волна. Я впился пальцами в бархат сиденья, пытаясь сдержать стон. Когда кульминация стала неизбежной, я лишь сильнее сжал её плечо. Она поняла. Её губы плотнее обхватили меня, и она не стала отстраняться. Я кончил ей в рот с сокрушительной силой, чувствуя, как всё моё тело обмякает в сладком, освобождающем изнеможении.

Она медленно отпустила меня, сглатывая, и её глаза сияли торжеством и нежностью. Она вытерла губы тыльной стороной ладони с таким видом, будто только что завершила важный ритуал.

— Вот так-то лучше, — прошептала она и, словно обессилев, легла ко мне на колени, устроившись поудобнее и прижавшись щекой к моему животу. Через несколько мгновений её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула, счастливая и довольная, с едва заметной улыбкой на губах.

Я сидел, гладя её белоснежные волосы, и в моей груди бушевала буря нежных чувств. «Боги, какая же она… замечательная», — пронеслось у меня в голове. — «Безумная, непредсказуемая, дерзкая и так чертовски преданная. Она только что рискнула быть пойманной на месте преступления её собственным кучером, просто чтобы доставить мне удовольствие и снять напряжение».

Мысль о подарке возникла сама собой. Ей нужно было сделать что-то особенное. Что-то, что выразило бы мою благодарность и мои чувства. Но что? «Спросил бы у Сигрид…», — но я тут же отбросил эту мысль. Моя сестра была яростной сторонницей Марии и наших «выгодных» перспектив. Её совет был бы пропитан ядом и прагматизмом. Она точно не была той, с кем стоит советоваться о романтическом жесте для Ланы.

Я смотрел на спящую Лану, чувствуя, как моё сердце наполняется странной, тёплой тяжестью. Этот дикий, опасный и прекрасный цветок я сорвал сам. И теперь мне предстояло научиться за ним ухаживать. А начать следовало с подарка.

Несколько часов в летящем экипаже пролетели незаметно, сменив ночную тьму на сияние утра. Я прильнул к окну, не в силах оторвать взгляд. Земли Бладов оказались не просто «поместьем». Это была целая страна, живущая по своим, непостижимым для постороннего глаза, законам.

Мы летели над бескрайними, изумрудными долинами, где паслись стада странных, грациозных существ с жемчужной шерстью и серебряными рогами. Леса, через которые мы пролетали, были древними и густыми, их кроны отливали бронзой и медью, а в просветах между деревьями мелькали руины, поросшие мхом, — немые свидетели давно ушедших эпох. В воздухе витал густой аромат хвои, влажной земли и чего-то цветущего, незнакомого. Всё здесь дышало могучей, первозданной силой, облагороженной и направленной волей её хозяев.

— Нравится? — Лана, проснувшись, наблюдала за моей реакцией с довольной улыбкой.

— Это… невероятно, — честно выдохнул я. — Я ожидал чего-то мрачного, в стиле «оплот готического ужаса». А это… это просто красиво.

Она рассмеялась, и её смех прозвучал по-детски в этой торжественной тишине.

— Отец обожает, когда его боятся. Создаёт образ. Но наша земля — она живая. И она не терпит уныния. Смотри! — она указала вперёд.

Впереди, в обрамлении двух покрытых лесом горных хребтов, раскинулось огромное озеро. Его вода была не голубой, а цвета жидкого изумруда, и в её зеркальной глади, как в гигантском зеркале, отражались заснеженные пики вдали. По берегам теснились дома с островерхими крышами, а над водой на тонких арках горбатились изящные мосты.

— Это Сердце Долины, — с гордостью в голосе сказала Лана. — Наш главный город. Мы обязательно заедем! Я покажу тебе самые сокровенные его уголки. А ещё там есть одна харчевня… — она хитро подмигнула мне, — … где готовят жареного птицееда в медовом соусе. Это нечто. Ты должен попробовать. Перекусим как следует, прежде чем…

Она не договорила, но я понял. «Прежде чем ехать в замок. К отцу».

Экипаж стал плавно снижаться, направляясь к блистающему на солнце городу у озера. Предвкушение нового приключения — и гастрономического, и эстетического — приятно защемило под ложечкой. Пусть главное испытание ждало впереди, но этот день, эта красота и её восторженные глаза принадлежали только нам. И я был намерен насладиться этим сполна.

Наш летающий экипаж коснулся земли с едва заметной податливостью, словно огромная хищная птица, складывающая крылья. Таинственный гул, сопровождавший наш полёт, сменился мягким поскрипыванием отборного дерева и мерным цокотом копыт саблезубов по брусчатке. Мы двигались теперь как обычный, пусть и невероятно роскошный, экипаж, и это давало возможность рассмотреть всё в деталях.

Город у озера был ещё прекраснее вблизи. Мостовые были выложены чистыми, отполированными до блеска камнями, а фахверковые дома украшены резными ставнями и свисающими с карнизов кашпо с алыми и серебристыми цветами. Воздух был напоён ароматами свежей выпечки, дымка от кузнечных горнов и той самой цветущей неизвестности, что я почуял с высоты.

Но была и другая сторона этой идиллии. Стоило нашей карете с гербом Бладов появиться на улице, как город замирал. Люди расступались, образуя живой коридор. Простолюдины в рабочих робах и скромных платьях почтительно склоняли головы, а некоторые и вовсе опускались на одно колено, уставившись в землю. Состоятельные граждане в дорогих, но не кричащих нарядах отвешивали вежливые, чётко выверенные поклоны, их лица застывали в масках почтительности. В их глазах не было страха, но было жёсткое, отточенное годами понимание иерархии. Власть здесь была не абстрактным понятием — она была конкретной, осязаемой и ехала по их улице в тёмной, отполированной до зеркального блеска карете.

Никто не кричал, не приветствовал нас. Тишина, нарушаемая лишь цокотом копыт и скрипом колёс, была красноречивее любых оваций. Это было молчаливое, всеобщее признание: здесь правят Блады.

Карета плавно подкатила к одному из самых впечатляющих зданий на центральной площади. Его витрины из магически усиленного хрусталя были безупречно чисты, а на резной дубовой двери красовался изящный знак — перекрещенные игла и веретено. Лакей в ливрее, расшитой серебряными нитями, уже стоял наготове.

Экипаж замер. Дверца бесшумно отъехала. Я вышел первым, почувствовав на себе тяжесть сотен взглядов, старательно устремлённых куда-то в пространство за моей спиной. Затем, изящно положив свою руку на мою протянутую ладонь, вышла Лана.

И тут замерший город ожил. Поклоны стали глубже, а в глазах у людей, особенно у молодых девушек, промелькнул не просто страх или почтение, а неподдельный, живой интерес, смешанный с благоговением. Она была их принцессой, их кровиночкой, и её появление здесь, в городе, было событием.

Лана же, казалось, не замечала этого шквала внимания. Она с лёгкой, властной улыбкой окинула взглядом фасад магазина, а затем перевела его на меня.

— Ну что, мой дерзкий барон, — сказала она, и её голос прозвучал так, что его наверняка услышали самые любопытные из зевак, — пора привести тебя в божеский вид. Не могу же я представить отцу своего избранника в помятой академической робе. Пойдём, я знаю, что тебе подойдёт.

Дверь магазина бесшумно отворилась перед нами, и нас встретил волной воздуха, пропахшего дорогой шерстью, кожей и едва уловимым ароматом кедра. Интерьер был выдержан в тёмных, благородных тонах: полированные витрины из чёрного дерева, матовые латунные вешалки и густые, поглощающие звук ковры.

Не успел я сделать и шага, как из глубины помещений к нам почти бегом бросился сухопарый мужчина в безупречно сшитом фраке. Его лицо, обрамлённое седыми бакенбардами, было бледным, а на лбу выступили капельки пота.

— Ваша светлость! — он склонился в таком низком поклоне, что казалось, вот-вот коснётся лбом пола. — Какая честь! Мы не ожидали… мы не были предупреждены…

— Встаньте, Мастер Орвилл, — голос Ланы прозвучал холодно и ровно, без тени той теплоты, что была обращена ко мне. Он был имел легкое пренебрежение. — Нам требуется гардероб для этого молодого человека. Полный. От нижнего белья до верхней одежды. Время — критично.

— К-конечно, Ваша светлость! Сию же минуту!

Мастер Орвилл щёлкнул пальцами, и три помощницы в строгих чёрных платьях засуетились, словно испуганные птички. Они бросились к стеллажам, снимая и принося целые стеки костюмов, рубашек, плащей.

Лана же, не снимая перчаток, принялась командовать парадом, восседая на бархатном пуфике, словно королева на троне.

— Нет, это унылое сукно не выдержит даже его взгляда. Уберите. — Она махнула рукой в сторону прекрасной, на мой взгляд, тёмно-синей парчи. — Шелк? Для дневного визита? Вы хотите, чтобы его приняли за придворного шута? — её голос был ядовит, и одна из помощниц, побледнев, отшатнулась с рубашкой в руках. — Цвет. Слишком блеклый. Он должен выглядеть так, будто ему принадлежит эта комната. Или, по крайней мере, он не должен в ней затеряться.

Я стоял посреди этого хаоса, как манекен, в полном ступоре. Я знал, что Лана — не ангел. Видел её ревность, её собственнический огонёк. Но это… это было иным уровнем. Она была не просто «строгой». Она была вершительницей судеб в этом маленьком мире. Каждое её слово, каждый взгляд заставлял трепетать мастера Орвилла, который, казалось, вот-вот расплачется или рухнет в обморок.

В её поведении не было ни каприза, ни истерики. Только абсолютная, леденящая уверенность в своём праве повелевать и требовать совершенства. Это была не моя дерзкая, страстная второкурсница. Это была наследница древнего и могущественного рода, с молоком матери впитавшая понимание своей власти и расстояния, отделяющего её от всех остальных.

И видя, как трясётся седой, уважаемый мастер, я впервые по-настоящему, до костей, осознал, в какой омут я ввязался. И с кем мне, возможно, предстоит иметь дело в лице её отца.

Именно в тот момент, когда Лана с ледяным презрением отвергла очередной образец кашемира, я, наконец, нашёл в себе силы пошевелиться. Мой взгляд упал на костюм, висевший чуть в стороне. Он был неброским, но в его строгих линиях и глубоком антрацитовом цвете чувствовалась скрытая сила. Именно то, что нужно.

— А этот… мне нравится, — я сказал тихо, но твёрдо, указывая пальцем. — И больше ничего не надо.

Воздух в магазине застыл. Казалось, даже пылинки перестали танцевать в лучах света. Помощницы, как по команде, опустили глаза, словно я совершил неслыханное кощунство. Мастер Орвилл побледнел так, что его лицо почти слилось с белизной воротника. Он замер, глядя на меня с немым ужасом, ожидая, что сейчас грянет гром.

И гром действительно начал сходить со своего трона.

Лана медленно повернула голову. Её брови были чуть приподняты, а в глазах плескалась непроглядная глубина. Она не спеша поднялась с пуфика и плавно, с грацией пантеры, направилась ко мне. Шаги её были бесшумны на густом ковре. Я видел, как мастер Орвилл сглотнул, готовясь стать свидетелем казни на месте.

Она остановилась в сантиметре от меня, её пронзительный взгляд скользнул по моему лицу, а затем перешёл на указанный мной костюм. И вдруг… её губы дрогнули, а в глазах растаял лёд. Она расплылась в самой нежной, лучистой улыбке, какую я только видел.

— Да, котик, — её голос снова стал тёплым и бархатным, каким он был только со мной. Она ласково провела рукой по моей щеке. — Он будет замечательно смотреться на тебе. Ты всегда так тонко чувствуешь стиль. Скорее примерь.

Эффект был сродни разрыву заклинания. Одна из помощниц не сдержала лёгкого вздоха облегчения. Но самое забавное было лицо мастера Орвилла. Его челюсть буквально отвисла. Он смотрел на меня не с ужасом, а с абсолютным, неподдельным потрясением. Его взгляд метался между мной и Ланой, которая нежно поправляла мой воротник.

В его глазах читался не просто страх. Это был ужас, смешанный с колоссальным уважением и диким любопытством. Он видел, как их железная, не терпящая возражений владычица не просто уступила — она растаяла по первому моему слову. И в его потрясённом взгляде я прочитал единственный вопрос, который, казалось, висел в воздухе: «Черт побери, кем же является этот парень, если он смог приручить саму бурю?»

Я лишь взял костюм и направился в примерочную, чувствуя на спине его почтительный, испуганный и до смерти заинтересованный взгляд. Похоже, моя репутация в этих землях начала формироваться прямо сейчас.

Дверца примерочной отворилась, и я вышел, ощущая непривычную легкость и безупречный крой дорогой ткани. Антрацитовый костюм сидел на мне так, будто его шили по моим меркам лучшие портные империи. Он не кричал о роскоши, но безмолвно заявлял о статусе и безупречном вкусе.

Магазин снова замер, но на сей раз в немом восхищении. Первой нарушила тишину самая смелая из помощниц, всплеснув руками:

— О, Ваша светлость, это… это совершенство!

Её слова стали сигналом. Хор восторженных шепотов подхватили другие девушки:

— Идеально сидит!

— Цвет подчёркивает Вашу стать, молодой господин!

— Позвольте поправить воротничок…

Мастер Орвилл, чьё лицо ещё минуту назад было маской ужаса, теперь сиял, как ребёнок, получивший лучший подарок в жизни. Он сложил руки у груди и склонился в низком, почтительном поклоне.

— Вы выглядите истинным аристократом, молодой господин. Это честь для моего скромного заведения.

Лана, оценивающе осмотрев меня с ног до головы, собиралась что-то сказать — вероятно, колкое замечание в адрес разбаловавшихся служащих. Но я опередил её. Я демонстративно, на виду у всех, шагнул к ней, обнял за тонкую талию и притянул к себе. Она на мгновение замерла от неожиданности, а затем… поплыла. Вся её напускная строгость растаяла, как весенний снег под солнцем. Она прижалась ко мне щекой, и по её спине пробежала счастливая дрожь.

— Пойдём, — мягко сказал я, не отпуская её. — Я голоден.

Не выпуская её из объятий, я повёл её к карете и, как настоящий кавалер, помог подняться на ступеньки. Перед тем как самому скрыться внутри, я на секунду задержался и встретился взглядом с хозяином магазина. На его лице застыла смесь безмерного облегчения, благодарности и того самого осознания — «он смог её укротить». Я коротко, почти по-братски, кивнул ему. Он, всё ещё потрясённый, в ответ кивнул мне, и в этом молчаливом обмене жестами родилось странное мужское соглашение. Он видел, что я — не просто мальчик на побегушках, а тот, чьё слово здесь имеет вес.

Дверца закрылась. Я устроился на бархате, и Лана тут же прильнула ко мне, как котёнок, устроившись поудобнее.

— Ну вот, — прошептала она, счастливая и сияющая, её пальчики нежно поправили мою непослушную прядь волос. — Теперь ты выглядишь как подобает. Сейчас мы поедем в «Серебряный Лебедь». Это лучший ресторан на всём побережье. Ты попробуешь того самого жареного птицееда в медовом соусе, и ты будешь в восторге, я обещаю!

Она смотрела на меня, и в её глазах светилось чистое, ничем не омрачённое счастье. В этот момент она была не наследницей ужасающего рода, не капризной аристократкой, а просто влюблённой девушкой, которая хочет порадовать своего избранника. И глядя на неё, я понимал, что ради таких мгновений стоит терпеть и её суровость, и леденящий душу взгляд её отца, который, я чувствовал, ждал меня где-то впереди.

Карета плавно остановилась перед изысканным двухэтажным зданием из светлого камня, с витыми чугунными решётками и вывеской в виде грациозно изогнутой шеи лебедя. Я вышел первым, ощущая на себе взгляды прохожих, которые тут же замирали на месте и склоняли головы. Протянув руку, я помог выйти Лане. Её пальцы легли на мою ладонь с лёгкостью бабочки, но всё её существо теперь излучало другую энергию.

Там, в магазине, на мгновение показавшаяся мягкость испарилась без следа. Прямая спина, высоко поднятый подбородок, холодный, скользящий по окружающим взгляд — она шла по мостовой словно первая стерва Империи, для которой весь мир был прислугой. Люди расступались, замирая в почтительных поклонах, а она не удостаивала их ни взглядом, ни кивком. Она просто шла, и этого было достаточно.

Дверь в ресторан сама распахнулась перед ней. Внутри царила утончённая атмосфера: приглушённый свет, тихая музыка, столики с белоснежными скатертями. И всё это замерло при её появлении. Метрдотель, пожилой мужчина с безупречной выправкой, побледнел и бросился навстречу, но Лана просто проигнорировала его, скользнув мимо с видом полного безразличия.

Она бегло окинула зал взглядом и направилась к лучшему столику — у огромного панорамного окна с видом на озеро. Она не сказала ни слова. Просто щёлкнула пальцами и жестом показала на стол. Этого было достаточно. Сотрудники заведения засуетились с таким видом, будто от их скорости зависела жизнь.

Один слуга буквально выхватил у уже сидевшей там парочки их меню и извиняющимся жестом указал им на другой столик. Две официантки мгновенно заменили скатерть и приборы на абсолютно свежие, хотя те и так сияли чистотой. Сомелье, дрожащей рукой, уже подносил к столику книгу вин.

Я, сдерживая вздох, следовал за ней по этому коридору из почтительного ужаса. Мне было слегка неловко от этого театра абсурда, но спорить здесь и сейчас было бы безумием. Я молча отодвинул стул для Ланы, та с достоинством опустилась на него, и только тогда я сел напротив.

Она положила сумочку на стол, её взгляд скользнул по залу, заставляя замереть даже самых смелых зевак. И только потом её глаза встретились с моими, и в них на мгновение мелькнула та самая, хитрая и нежная искорка, которую знал только я. Но для всех остальных в этом зале она оставалась ледяной королевой, чьи молчаливые капризы были законом.

Воздух вокруг нашего столика казался густым и напряженным. К нам, стараясь не дышать, подошел молодой официант в безупречно белой рубашке и фартуке. Его лицо было бледным, а пальцы слегка подрагивали, когда он взял в руки блокнот.

— Уважаемые господа, — он склонился в почтительном поклоне, — что пожелаете изволить заказать?

Лана, не глядя на него, устремила взгляд в меню, которое ей тут же поднесли на серебряном подносе.

— Я буду салат из серебристых папоротников с трюфельным кремом. На основное — филе птициеда под соусом из лесных ягод. А для моего спутника, — она на секунду подняла на меня глаза, и в них промелькнула искра, — он будет жареного птицееда в медовом соусе. И оба блюда должны быть от шеф-повара Лионеля. Никаких замен.

Её тон был безапелляционным, не оставляющим места для вопросов. Официант лишь глубже склонился, стараясь успеть записать.

И тут Лана плавно повернула голову ко мне, и вся её надменность растаяла, сменившись ласковой, почти игривой улыбкой.

— Котик, а как тебе заведение? — спросила она, и её голос снова стал тем теплым бархатом, который я слышал только наедине.

Вся эта пантомима с властной наследницей внезапно прервалась этим простым, почти бытовым вопросом. Казалось, весь зал затаил дыхание. Все взгляды, от метрдотеля до последнего посетителя, уставились на меня. Они ждали, что же скажет этот загадочный молодой человек.

Я неспеша окинул взглядом высокие сводчатые потолки, изящные арки и мерцающие в свете люстры хрустальные подвески.

— Здесь мило, — сказал я просто и искренне.

Моя простая, лишённая пафоса оценка, видимо, вызвала лёгкий шок. Но никто не посмел даже улыбнуться.

Лана же, услышав мой ответ, снова повернулась к официанту, и её лицо снова стало маской холодного превосходства.

— Свободен, — отрезала она, бросив ему эти два слова, как кость.

Официант, не говоря ни слова, ретировался с поникшим видом. И как только он скрылся из виду, Лана снова повернулась ко мне, и её черты вновь смягчились, расплывшись в сияющей, счастливой улыбке, словно мы только что разделили какую-то забавную тайну. Контраст был настолько разительным, что у меня закружилась голова. Я сидел напротив Джекила и Хайда в одном лице, и единственным человеком, видевшим обе её ипостаси, был я.

Весь день, куда бы мы ни направлялись, Лана вела себя как заправская стерва. В кондитерской, куда мы заглянули за изысканными трюфелями, она устроила разнос кондитеру за то, что шоколадная глазурь на пирожном была, по её мнению, «на полтону темнее идеала». В ювелирной лавке, где я попытался присмотреть для неё подарок, она молча, с ледяным презрением в глазах, вернула в руки растерянному продавцу великолепную подвеску, просто бегло на неё взглянув. Казалось, она получала удовольствие, сея вокруг себя страх и трепет.

Но стоило нам остаться наедине, даже на секунду — в укромном уголке сада или в глубине лавки, — как она тут же превращалась в ту самую нежную и ласковую девушку. Она тут же брала меня под руку, её пальцы сплетались с моими, а голос становился тихим и бархатным. Этот контраст сводил с ума. И, чаще всего она это делала напоказ. При зрителях.

Когда мы наконец вернулись в карету, чтобы отправиться в её родовой замок, я не выдержал. Дверца закрылась, отсекая внешний мир, и я, глядя на неё, спросил прямо:

— Лана, а к чему весь этот спектакль?

Она удивлённо подняла брови, укладывая на сиденье свёртки с покупками.

— Какой спектакль?

— Ты всё время перед горожанами строишь из себя строгую и неприступную львицу. Прямо как… ну, последняя сучка.

Она не обиделась. На её губах играла лёгкая улыбка.

— Потому что так и надо, — спокойно ответила она. — Они должны бояться и быть преданными моему дому. Страх — самый простой способ обеспечить лояльность. А уважение придет позже.

— Понятно, — кивнул я. — Но они же видят, как ты… как лучше сказать… со мной…

— Ласковая с тобой? — она закончила мою мысль, и улыбка её стала шире, хитрой. — Пусть видят. Пусть считают, что меня может «усмирить» только ты. Тогда, когда у них будут проблемы или жалобы, они не побегут к моему отцу или ко мне. Они придут к тебе. Так ты заработаешь их доверие и авторитет. Маленькая тактика.

Я покачал головой, всё ещё не до конца понимая эту сложную игру.

— А зачем мне их уважение?

Лана мягко вздохнула, как будто объясняла что-то очевидное ребёнку. Затем она придвинулась ко мне, её пальцы нежно коснулись моей щеки.

— Как же? Ты же мой жених. Не делай вид, что не понимаешь. Так что эти земли, — она сделала небольшой жест рукой, указывая на всё, что осталось за окном, — однажды станут твоими. Ими нужно уметь управлять. А для этого одного моего имени мало. Нужно, чтобы их будущий правитель был для них не просто тенью своей жены.

И прежде чем я успел что-то ответить, она прижалась ко мне, обвив руками шею, и поцеловала в то место под ухом, которое сводило меня с ума. Её губы были тёплыми и влажными, а дыхание — сладким от съеденного трюфеля.

— Так что привыкай, мой грозный барон, — прошептала она в кожу. — Привыкай быть моей силой и моим щитом. И их господином.

И в её словах не было ни капли сомнения. Она уже всё решила. И глядя в её сияющие, полные решимости глаза, я понимал, что отступать уже поздно. Путь был выбран. И… повезло мне, что у меня разумная девушка.

Карета тронулась, покидая городские стены. И мне показалось, будто я буквально физически ощутил, как весь город разом выдохнул с колоссальным облегчением. Напряжённый воздух, сгущавшийся вокруг нас весь день, рассеялся, сменившись спокойной вечерней прохладой. Словно грозовая туча, нависавшая над городом, наконец ушла, обещая покой.

Лана, казалось, скинула с себя не только груз ответственности, но и саму необходимость играть роль. Она устроилась у меня на коленях, свернувшись калачиком, точно дорогая, изнеженная кошка. Её тело было расслабленным и тёплым. Я не мог удержаться и запустил пальцы в её белоснежные волосы, нежно почёсывая за ушком, потом погладил по шее. В ответ она издала тихое, довольное мурлыканье, совсем как котёнок. Когда я провёл большим пальцем по её нижней губе, она игриво, беззлобно укусила меня за подушечку пальца, заглядывая в глаза с хитрой улыбкой. В эти мгновения она была просто девушкой — без титулов, без власти, без необходимости кого-то запугивать.

Но идиллия не могла длиться вечно. Пейзаж за окном постепенно менялся. Ухоженные долины и леса сменились суровыми, ветреными холмами. И вот, наконец, он показался.

Замок Бладов.

Он возвышался на скалистом утёсе, подобно угрюмому стражу. Чёрный камень, остроконечные шпили, взмывающие в свинцовое небо, узкие, словно бойницы, окна — это была квинтэссенция готики, дышащая холодом, мощью и вековой отстранённостью. Он не стремился быть красивым. Он стремился подавлять.

У его подножия простирались сады. Сейчас, в преддверии зимы, они выглядели печально и торжественно. Клумбы были пусты, листва с деревьев облетела, обнажив причудливые, скрюченные ветви. Лишь несколько увядающих, тёмно-бордовых роз цеплялись за жизнь, добавляя пейзажу мрачного шарма. Но можно было без труда представить, как всё это должно буйствовать и цвести летом — строго, помпезно и без намёка на беспечность.

Карета с глухим стуком колёс по мостовой въехала в огромный внутренний двор, окружённый высокими стенами, и замерла. Тишина здесь была абсолютной, гнетущей. Даже ветер, казалось, боялся здесь шуметь.

Я вышел первым, мои новые ботинки отчётливо прозвучали на каменной плитке. Воздух был холодным и пахло влажным камнем и старой пылью. Повернувшись, я помог выйти Лане. Её пальцы сжали мою ладонь с новой, особой силой. Её игривость исчезла без следа. Её лицо снова стало маской — но на сей раз не надменной, а собранной, готовой к бою. Она стояла, глядя на монументальные, резные дубовые двери своего дома, и в её глазах читалась не радость возвращения, а сосредоточенная решимость.

Мы прибыли. В логово зверя.

Тяжелые дубовые двери распахнулись еще до того, как мы успели подойти к ним. Навстречу нам стремительно, но с невероятным достоинством, вышел высокий худощавый мужчина в безупречно сшитом черном фраке. Его седые волосы были зачесаны назад, а лицо казалось высеченным из камня — непроницаемым и строгим. За ним, словно тени, выстроились в безупречную шеренгу служанки в одинаковых строгих платьях и фартуках.

Все они, как по команде, склонились в низком, почтительном поклоне. Казалось, даже воздух застыл в ожидании.

— Ваша светлость, — голос дворецкого был глубоким и размеренным, словно он отмерял каждое слово. — Добро пожаловать домой. Для нас величайшая честь вновь видеть Вас в стенах родового гнезда.

И тут с Ланой произошла очередная метаморфоза. Вся ее надменность и холодность, которые она демонстрировала в городе, мгновенно испарились. Вместо ледяной госпожи перед нами оказалась радостная девочка.

— Альфред! — воскликнула она, срываясь с места и легко подбегая к нему. Она схватила его натруженные руки в свои маленькие ладошки и принялась радостно их трясти. — Я так по Вам скучала! Очень-очень! Вы не представляете! Как поживаете? Голова не болит? Вы обязательно должны попробовать трюфели, которые я привезла, они просто волшебные!

Её речь была быстрой, эмоциональной, полной искренней, неподдельной нежности. Альфред, казалось, на мгновение растерялся. Суровые складки вокруг его рта смягчились, а в глазах, обычно холодных, как озерный лёд, промелькнула тёплая искорка. Он смотрел на неё с отеческой снисходительностью.

— Благодарю Вас, Ваша светлость. Моя старая голова на месте. Рад видеть Вас в добром здравии.

Затем взгляд Ланы метнулся ко мне, и она, не отпуская рук дворецкого, потянула его за собой.

— Альфред, я должна Вам представить! Это Роберт. Роберт фон Дарквуд. Мой возлюбленный.

Она произнесла это с такой гордостью и обожанием, что у меня защемило под ложечкой.

Взгляд Альфреда медленно, словно отмеряя каждый сантиметр, поднялся на меня. Каменная маска снова сползла на его лицо. Он не сказал ни слова. Он просто изучал меня. Его пронзительные глаза, похожие на два осколка льда, скользнули с моих новых ботинок на идеально сидящий костюм, задержались на лице, оценивая выражение, и снова вернулись к глазам. Он прищурился, и в его взгляде читалась не враждебность, а холодная, безжалостная оценка. Он взвешивал меня на невидимых весах, определяя мою стоимость, прочность и возможную угрозу. Казалось, он видел не просто молодого человека, а целую цепь событий, которые моё появление могло повлечь за собой.

Под этим испытующим взглядом я почувствовал себя как на экзамене, от которого зависит вся моя будущая жизнь. И судя по лёгкой, едва заметной улыбке на губах Ланы, именно такой реакции она и ожидала.

После долгой, испытующей паузы, дворецкий Альфред наконец склонил голову в мою сторону. Поклон был безупречно вежливым, но в нём не было и тени той теплоты, что он только что проявлял к Лане.

— Молодой господин фон Дарквуд, — его голос прозвучал ровно и холодно, как полированный мрамор. — Добро пожаловать в замок Бладов. Надеюсь, Ваше пребывание здесь окажется приятным.

В его тоне явно слышалось: «…хотя я в этом сильно сомневаюсь».

Лана, сияя, подбежала ко мне и снова вцепилась в мою руку, прижимаясь к плечу.

— Правда, он чудо? — с гордостью выпалила она, глядя на Альфреда.

Старый дворецкий медленно поднял одну седую бровь. Это был единственный признак его внутреннего удивления. За его спиной послышались сдержанные, приглушённые хихиканья служанок, которые они тут же попытались скрыть за кашлем, опустив головы. Я почувствовал, как горячая волна краски заливает мои щёки. Чёрт, она умела поставить в неловкое положение.

— Пошли скорее, — потянула она меня за собой, не обращая внимания на реакцию прислуги. — Я покажу тебе свою комнату и дом!

И она потащила меня за собой вглубь громадного замка. Мы шли по бесконечным коридорам, устланным длинными, поглощающими звук коврами. Лана восторженно жестикулировала, указывая на огромные портреты предков в золочёных рамах, на витражи, на массивные камины.

— А это бальный зал… а тут библиотека… о, а это галерея, где мы храним трофеи… — она пробегалась по названиям, не углубляясь, словно проверяя список. Её настоящей целью было явно не это.

И действительно, вскоре она подвела меня к высокой дубовой двери, украшенной изящной резьбой в виде вьющихся роз.

— Ну, а это моя комната! — объявила она, распахивая дверь.

Я заколебался на пороге, глядя на её сияющее лицо.

— Лана, а это прилично? — тихо спросил я, кивая на открытую дверь. — Что я, вхожу в покои незамужней леди? Твой отец, я сомневаюсь, что оценит…

Она фыркнула, положив руки на бёдра, и посмотрела на меня с вызовом.

— Ой, — её голос прозвучал сладко и ядовито. — А как трахать меня, то ты не стеснялся. А теперь застеснялся перед дверью?

— Лана… ах… — я сдался, понимая, что спор бесполезен. — Смотри сама. Если твой отец решит, что я опозорил его дочь, и превратит меня в ледышку, виновата будешь ты.

— Пусть попробует, — она дерзко подмигнула, втягивая меня внутрь и захлопывая дверь за нами. — Теперь ты мой пленник, милый барон. И правила приличия здесь устанавливаю я.

Комната Ланы оказалась удивительным контрастом с мрачной готикой замка. Воздух здесь пах не камнем и пылью, а цветочными духами и воском. В углу стояла роскошная кровать с балдахином, заваленная десятками шелковых подушек. На полках, рядом с серьёзными фолиантами по магии и истории, теснились потрёпанные плюшевые зверушки — явные свидетели детства. Но самым неожиданным были клетки у большого окна. В них, перепархивая с жёрдочки на жёрдочку, сидели несколько маленьких летучих мышей.

— Это мои славные мальчики! — радостно объявила Лана, открывая одну из клеток. Она бережно достала одно существо. Оно оказалось крошечным, с бархатистой коричневой шкуркой и огромными, выразительными глазами. — Не бойся, они не кусаются. Точнее, кусаются, но только если очень попросить.

Зверёк устроился у неё на ладони, забавно шевеля ушами, а затем перебрался ко мне на плечо, укрывшись в складках нового костюма. Его крохотные коготки щекотали кожу, а холодный носик уткнулся в шею. Он и правда был чертовски мил и больше походил на ожившую игрушку.

В этот момент в дверь постучали. Вошла одна из служанок и, опустив глаза, сообщила:

— Господа, трапеза подана. Герцог ожидает вас в обеденном зале.

Мой желудок сжался от лёгкой паники. После птицееда и трюфелей мысль о новой пище была пугающей, но отказываться было немыслимо. Мы вернули летучую мышь обратно в клетку, а после я взял Лану за руку, и мы пошли за служанкой.

— Отец тоже будет на обеде? — спросила Лана, и в её голосе прозвучала лёгкая нотка неуверенности.

— Да, Ваша светлость, — кивнула служанка.

— А почему он меня не встретил? — Лана надула губки, как обиженный ребёнок. — Я же вернулась домой!

Служанка потупила взгляд, подбирая слова.

— Господин решил поприветствовать вас на обеде. Он… доделывал неотложные дела. И, как он сказал: «Боюсь, я потеряю здравый смысл, едва увидев гостя».

«Ну, да, — мелькнула у меня язвительная мысль. — Надо же было перед служанкой йорничать в коридоре. Теперь герцог, видимо, в курсе, что его дочь вернулась с „пижоном“».

Мы подошли к массивным, резным дверям обеденного зала. Они бесшумно распахнулись, открывая вид на бесконечно длинный стол из тёмного дерева, заставленный серебряными канделябрами и хрустальными бокалами. И в дальнем конце этого стола, в огромном, похожем на трон, кресле, сидел он. Герцог Каин Блад.

Лана на мгновение замерла, а затем выпустила мою руку и стремительно, лёгкой походкой, побежала к отцу через весь зал.

— Папочка!

Она бросилась к нему, и он, наконец, поднялся, чтобы принять её в объятия. Его суровое лицо смягчилось, и в нём на мгновение появилось что-то человеческое. Он обнял её, и Лана что-то быстро и взволнованно прошептала ему на ухо, кивнув в мою сторону. Он выслушал, его взгляд снова стал тяжёлым и оценивающим, когда он перевёл его на меня, стоящего в нерешительности у входа.

Я остался один в дверях, под прицелом этих алых глаз, чувствуя себя так, будто меня только что вытолкнули на арену перед голодным львом. Обед обещал быть долгим.

Каин Блад медленно подошёл ко мне. Его шаги были бесшумными, несмотря на внушительные габариты. Я собрался с духом и, стараясь держаться как можно увереннее, слегка склонил голову.

— Герцог. Благодарю за гостеприимство.

— Роберт, — отозвался он, и его голос, низкий и бархатный, казалось, вибрировал в самом воздухе. Он протянул руку. — Рад, что ты в порядке.

Я пожал её. Его рукопожатие было не силовым, а скорее… оценивающим. Твёрдым, холодным и быстрым.

— Скорее к столу, — продолжил он, отпуская мою руку и жестом указывая на место рядом с Ланой. — Первое наше знакомство выдалось паршивым. Надеюсь, что ты поймёшь меня. Отдавать единственную дочь в руки не известно кого… нужно тщательно подбирать кандидата.

— Папа! — обиженно протянула Лана, надув губы.

Каин повернулся к ней, и его суровое лицо смягчилось на грани возможного.

— Я же извиняюсь, мышонок, — произнёс он ласково, и это прозвище прозвучало так неожиданно, что я едва сдержал улыбку.

— Отец хотел сказать, что очень рад тебя видеть. Ведь так? — настаивала Лана, глядя на него с вызовом.

Каин медленно перевёл взгляд на меня, и в его алых глазах читалась сложная смесь резигнации, любви к дочери и холодной аналитики.

— Думаю, да, — наконец произнёс он и вернулся на своё место во главе стола.

Я сел рядом с Ланой, и она тут же придвинулась ко мне. Она налила мне вина, положила на тарелку лучшие куски с подноса, который проносили слуги, и нежно поправила складку на моём рукаве. Всё это она делала с такой демонстративной нежностью, что у герцога слегка задёргался глаз. Он отхлебнул вина, стараясь не смотреть в нашу сторону.

Слуги, расставлявшие блюда, двигались с подчеркнутой бесшумностью, но их взгляды постоянно скользили между нами троими, смакуя каждую деталь этого семейного спектакля.

Каин, откашлявшись, нарушил тягостное молчание, обращаясь ко мне с безупречной, холодной вежливостью:

— Дорога была спокойной? Летучие саблезубы не доставили хлопот?

— Благодарю Вас, всё прошло прекрасно, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и почтительно. — Экипаж Ваш — произведение искусства.

— Рад слышать. А как тебе наши земли? Не разочаровали после академических пейзажей?

— Они великолепны, герцог. Сердце Долины и озеро… это захватывает дух. Вы управляете поистине впечатляющими владениями.

— Город? — продолжил он свой вежливый допрос. — Успел составить впечатление?

— Очень чистый и ухоженный. Чувствуется… порядок и забота, — я выбрал слова максимально нейтральные и дипломатичные.

Каин кивнул, удовлетворённый, но не обманутый моей скромностью. Он понимал, что я стараюсь не наступать на грабли.

— Порядок — основа всего, юноша. Основа всего, — он отпил ещё вина, и его взгляд на мгновение стал отстранённым. — Надеюсь, ты это ценишь.

Лана, сияя, сжала мою руку под столом, словно говоря: «Вот видишь, всё получается!». Но под весом взгляда её отца я понимал, что это лишь затишье перед бурей. Настоящий экзамен был ещё впереди.

Герцог отложил вилку и положил локти на стол, сложив пальцы. Его алые глаза пристально уставились на меня.

— Роберт, — начал он, и его голос снова приобрёл тот весомый, испытующий оттенок. — Прошу прощения за бестактность, но я должен спросить. Думал ли ты о своих дальнейших планах? О будущем? Академия — это, конечно, хорошо, но что за её стенами?

Я почувствовал, как ладонь Ланы под столом слегка сжала мою. Я сделал глоток вина, чтобы выиграть секунду.

— Если честно, герцог, для начала я должен успешно закончить первый курс, — ответил я, стараясь говорить уверенно. — Академия открыла для меня много нового, и я предпочитаю сначала получить крепкий фундамент, а уж затем решать, в каком направлении двигаться. Выбрать свой путь.

Не успел я закончить, как Лана не выдержала. Она вся буквально вспыхнула от гордости и, перебивая, воскликнула:

— Папа, а он скромничает! Ты даже не представляешь! У него не одна магия, а целых две! Это же редкость! И он уже играет за «Венценосцев» — это лучшая команда по Горячему Яйцу! И ещё он работает в Питомнике, сама мадам Вейн его туда направила!

Эффект был мгновенным. Брови Каина поползли вверх. Он откинулся на спинку стула, и его пронзительный взгляд выражал чистейшее изумление.

— Две магии? — переспросил он, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное любопытство, затмившее холодную вежливость. — Как это возможно? Какие?

Я слегка поморщился из-за того, что Лана так меня выставила, но скрывать было уже нечего.

— Одна — наследственная, магия льда, традиционная для семьи Дарквуд, — начал я объяснять. — А вторая… личная. Её определяют как Волевую, или Эфирную. Она связана с влиянием на вероятность и волю.

Я не стал вдаваться в подробности о её непредсказуемости. Герцог слушал, не перебивая, его пальцы по-прежнее были сложены домиком. Прошло несколько томительных секунд, а затем по его суровому лицу медленно поползла улыбка. Она была не широкой, но искренней. И вместе с ней изменилась вся его атмосфера. Лёд растаял.

— Магия льда и волевая… — протянул он задумчиво. — Сильное, очень сильное сочетание. Практичное и стратегическое.

Он отпил вина, и его тон стал совсем другим — тёплым, почти отеческим.

— Ну что ж, Роберт, прости мои первоначальные подозрения. Вижу, моя дочь не прогадала. — Он бросил взгляд на сияющую Лану, а затем снова на меня. — Значит, так. Наша семья, хоть и обладает влиянием, традиционно держит нейтралитет в большой политике. Гораздо важнее укреплять свои земли. А они, как ты верно заметил, требуют заботы. У нас есть отличные охотничьи угодья на севере. Весной, как только сойдёт снег, ты обязан приехать. Сходим на шрамфанга. Испытаем твою магию в деле.

Он говорил теперь со мной как с равным, как с человеком, который уже стал частью его планов.

— Охота на шрамфанга… это звучит… впечатляюще, герцог. С благодарностью приму Ваше приглашение.

— Каин, — поправил он меня с лёгкой улыбкой. — Думаю, мы уже можем перейти на имена. — Его взгляд скользнул по моему костюму и уверенной позе. — Да, мышонок, ты была права. Он и впрямь очень даже замечательный молодой человек.

Лана сияла, как тысяча солнц, сжимая мою руку под столом. Слуги, наблюдавшие за этой метаморфозой, переглядывались с едва заметными улыбками. Буря, похоже, миновала, и на смену ей приходило ясное, пусть и слегка ошеломляющее, признание.

Обед продолжился в неожиданно лёгкой атмосфере. Я почти не притрагивался к еде, и дело было не только в сытости после ресторана. Мой разум был полностью поглощён резкой переменой в отношении герцога. Его переход от холодной настороженности к почти отеческому одобрению был ошеломляющим. Я ловил каждое его слово об управлении землями, нейтралитете и весенней охоте, чувствуя, как на мои плечи ложится груз не только его ожиданий, но и целого будущего, которое внезапно из туманной перспективы стало обретать чёткие, и пугающие, очертания.

Когда трапеза подошла к концу, герцог Каин отёр губы салфеткой и объявил:

— Роберт, для тебя подготовлены покои в восточном крыле. Слуга проводит.

Но не успел он закончить, как Лана громко и возмущённо цыкнула — звук, полный такого неповиновения, что у слуг дёрнулись плечи. Она вскочила, с силой схватила меня за руку и буквально потащила от стола.

— Спасибо, папа, мы справимся! — бросила она через плечо, не останавливаясь.

Герцог лишь вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то среднее между раздражением и привычным смирением. Он махнул рукой, давая понять, что отступает.

Едва мы вышли в прохладный вечерний воздух, Лана отпустила мою руку, выпрямилась и, скопировав низкий, размеренный голос отца, с преувеличенной важностью изрекла:

— «Для тебя подготовлены покои в восточном крыле». — Затем она фыркнула и снова стала сама собой. — Я сама выбрала тебе комнату! Со мной будешь спать!

Я не мог не рассмеяться, глядя на её возмущённое личико.

— Он явно будет не рад такому нарушению этикета, — заметил я, оглядываясь на грозные стены замка.

— А мне всё равно! — заявила она, топая ножкой. — Я хочу с тобой и точка! Всё! Теперь молчи и идём за мной.

Она снова схватила меня за руку, но на этот раз её хватка была не грубой, а скорее взволнованной и цепкой.

— Пойдём, я покажу тебе кое-что действительно интересное! Наш огромный лабиринт из кустов!

И она потащила меня от замка в сторону обширного сада, где в лучах заходящего солнца угадывались замысловатые узоры из высоких, подстриженных живых изгородей. Воздух был напоён запахом влажной земли и увядающей листвы, а впереди нас ждала тёмная, таинственная зелень лабиринта, обещая уединение и приключения в этом новом, пугающем и манящем мире, в который я так неожиданно вписался.

Мы с Ланой скрылись в тени аллеи, ведущей к садам, но за нами пристально следил чей-то взгляд. Из-за тяжелой портьеры в одном из высоких окон гостиной за нами наблюдал дворецкий Альфред. Его обычно бесстрастное лицо было искажено смесью надежды и болезненного любопытства.

К нему бесшумно подошла одна из служанок, та самая, что объявляла об обеде. Её глаза тоже были прикованы к удаляющимся фигурам.

— Ну что, господин Альфред? — тихо спросила она, почти не шевеля губами. — Что Вы думаете о нём?

Альфред не повернул головы. Его пальцы сжали край занавески.

— Если это правда… если он и впрямь Тот, кого мы ждали… — его голос был низким, почти шепотом, полным невероятного напряжения. — Тогда у нас появился шанс. Шанс вновь вернуть нашего истинного Владыку в этот мир. — Он на мгновение закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. — Моё сердце так и трепещет… так и рвётся проверить это. Но спешить нельзя. Один неверный шаг — и всё рухнет.

Служанка кивнула, её лицо стало решительным. Она достала из складок платья маленький, матовый коммуникатор и быстрым движением набрала сообщение, состоящее всего из трёх слов: «Он на месте».

Отправив его, она сунула устройство обратно. Затем, не колеблясь, она поднесла указательный палец ко рту и резко сжала зубы. Капля алой крови выступила на бледной коже. Она наклонилась к ближайшему кусту с засохшими, почерневшими розами и, прошептав что-то на древнем наречии, брызнула кровью на один из бутонов.

Капля не скатилась по лепесткам. Она впиталась в сухую, мёртвую плоть цветка, которая тут же затрепетала. Лепестки, бывшие лишь тёмным комком, распустились, наполняясь неестественной, багровой жизнью. Цветок ожил, превратившись в идеальную, пугающую розу цвета свежей крови.

— Ты знаешь, что делать, — прошептала служанка, отступая на шаг.

Кровавая роза просуществовала лишь мгновение. Её лепестки снова потемнели, сморщились и осыпались прахом. Но тут же, на соседнем кусте, другой увядший бутон повторил тот же путь — впитал невидимую энергию, распустился в багровом цветке и угас. Цепная реакция побежала по саду, от куста к кусту, как беззвучный сигнал, невидимая весть, передаваемая через смерть и краткое воскрешение. Очередной бутон вспыхнул алым у самого входа в тёмный, заросший лабиринт из кустов, куда только что скрылись мы с Ланой, пометив наше местоположение для тех, кто умел читать этот зловещий язык цветов.

ГАЗЕТА «ИМПЕРАТОРСКИЙ ВЕСТНИК»

Основана в 312 году от Основания Империи

ДВОЙНОЙ СКАНДАЛ В ВЫСШЕМ СВЕТЕ! Барон-выскочка фон Дарквуд разрывается между Принцессой и Герцогиней!

Казалось, судьба улыбнулась простому барону Роберту фон Дарквуду, когда сами Небеса указали на него как на будущего супруга Её Императорского Высочества Принцессы Марии. Однако нашлись смельчаки, готовые оспорить божественный промысел и раскрыть шокирующую правду о недостойном поведении избранника!

Пока Империя готовилась к грядущей помолвке, наши придворные источники получили неопровержимые доказательства того, что фон Дарквуд ведёт двойную, скандальную игру! Оказывается, втихаря от всего двора он поддерживает порочную связь с блистательной, но своенравной герцогиней Ланой Блад!

«Между ними явно не просто дружба, — сообщает наш инсайдер, рискуя положением. — Их видели вместе в уединённых уголках академии, они обмениваются многозначительными взглядами. А на последнем мероприятии в честь начала турнира по „Горячему Яйцу“ они находились рядом друг с другом, а принцесса не получила внимания! Связь между бароном и герцогиней Блад — это открытый секрет, на который все боятся указать!»

Неужели всё это было притворством и расчётом?

Этот случай заставляет задуматься: а был ли он вообще достоин внимания Престола? Не пытался ли он, пользуясь своим внезапным возвышением, вести двойную игру, разрываясь между долгом перед Империей и низменной страстью к герцогине? Выходит, он считает, что может безнаказанно пренебречь волей Императора и чувствами самой Принцессы!

Эксклюзивно! Высокопоставленный источник в Императорском дворце, комментируя ситуацию, изрёк с ледяным спокойствием: «Двор с самого начала с большим подозрением относился к этой скоропалительной милости. Возможно, наше общее сердце чуяло, что избранник Принцессы не способен хранить верность даже в мыслях и ведёт себя не как будущий супруг Империи, а как распущенный авантюрист, играющий с огнём».

Остаётся задаться вопросом: что же ждёт этого взошедшего светилу дальше? Публичное покаяние перед Императорским домом? Лишение всех званий и изгнание? Или беспрецедентный гнев самого Императора, для которого честь дочери и репутация Династии стоят на первом месте? Следите за нашими обновлениями!

Комментарий пресс-службы Императорского двора: «Двор не комментирует сплетни и домыслы, порочащие честь членов Императорской Фамилии».

Громир лежал в больничной палате, его могучее тело казалось безвольно-хрупким на белых простынях. Дыхание было ровным, но поверхностным, словно он существовал где-то на самой грани мира снов и яви. В полумраке, освещённом лишь тусклым ночником, он почувствовал присутствие.

Его веки медленно приподнялись, и в затуманенном взгляде отразилась знакомая фигура. Она сидела на стуле рядом с кроватью, неподвижная и тихая.

— Эля… — выдохнул он, и в этом одном слове был целый океан тоски, надежды и боли. — Ты… пришла…

Девушка не произнесла ни звука. Её лицо, прекрасное и холодное, как изваяние, было обращено к нему. Она медленно протянула руку и коснулась его щеки. Её прикосновение было ледяным, но Громир потянулся к нему, как утопающий к соломинке.

— Они… говорили… говорили гадости… — его голос был хриплым шёпотом, слова давались с невероятным трудом. — Но… я знаю… ты у меня хорошая… Ты не могла… не прийти…

Её пальцы нежно провели по его скуле, и в её глазах, казалось, на мгновение мелькнула тень чего-то, что можно было принять за нежность. Затем она наклонилась. Её тёмные волосы опали на его лицо, а губы, холодные и мягкие, коснулись его губ в безжизненном, но долгом поцелуе.

И случилось нечто ужасное. Вместо прилива сил Громир почувствовал, как из него высасывают саму жизнь. Его и без того бледное лицо стало абсолютно бескровным, прозрачным, как воск. Синие, отчётливые вены резко проступили на его висках, на шее, на руках, лежавших поверх одеяла, превратившись в жуткую паутину, пронизывающую его тело. Его глаза, полные любви и облегчения секунду назад, закатились, дыхание прервалось.

— Эля… — это был последний, едва слышный шепот, полный невыразимой муки и странного блаженства.

Его рука, пытавшаяся подняться, чтобы коснуться её, бессильно упала на матрас. Сознание покинуло его, погрузив в ещё более глубокую и, на этот раз, смертельно опасную тьму. Девушка выпрямилась, её бесстрастный взгляд скользнул по его побелевшему лицу с проступившими венами, и, не сказав больше ни слова, она растворилась в тенях комнаты, оставив за собой лишь запах увядших цветов и леденящий душу холод.

Вечерние тени ложились на стриженые стены лабиринта, окрашивая зелень в глубокие, почти чёрные тона. Воздух был прохладен и напоён запахом влажной земли и подстриженного самшита. Мы с Ланой шли по узким, запутанным дорожкам, держась за руки. Её пальцы были тёплыми и цепкими в моей, но внутри меня всё было холодно и тревожно.

— Он, конечно, был вежлив, — наконец нарушил я молчание, глядя перед собой на изгиб тропинки. — Но я не уверен, что произвёл то впечатление, на которое ты надеялась. Он смотрел на меня как на… интересный экземпляр. Не как на будущего зятя.

Лана тут же остановилась и развернула меня к себе. В её глазах плескалось возмущение.

— Ты что! Он был в восторге! Я видела, как он изменился в лице, когда ты заговорил о своих силах. Он увидел в тебе не просто мальчика из академии, а человека с потенциалом. Настоящего!

Я горько усмехнулся.

— В этом-то и дело, Лана. Он увидел «потенциал». Как и Императорская семья, когда вдруг решила, что я — идеальная партия для принцессы. — Я посмотрел на неё прямо, желая, чтобы она поняла. — Они все видят не меня. Они видят редкую магию, которую можно использовать в своих политических играх. Твой отец не стал исключением. Его «одобрение» — это расчёт. Как использовать этот новый инструмент.

Лана замерла. Её взгляд, только что такой яростный и уверенный, стал серьёзным и сосредоточенным. Она отпустила мою руку, но лишь для того, чтобы обхватить моё лицо своими ладонями, заставляя меня смотреть только на неё.

— Слушай меня, Роберт фон Дарквуд, — её голос прозвучал тихо, но с такой стальной твёрдостью, что по моей коже пробежали мурашки. — Никакой политической игры не будет. Я не позволю. Ни моему отцу, ни Императору, ни кому бы то ни было ещё.

В её алых глазах горел огонь, который я видел лишь в самые решительные моменты.

— Ты не инструмент. Ты — мой выбор. Мой единственный и неповторимый, дерзкий, сумасшедший барон, который ворвался в мою жизнь и перевернул всё с ног на голову. И если кто-то посмеет посмотреть на тебя как на разменную монету… — она притянула моё лицо ближе, и её шёпот стал обжигающим, — … я напомню им, что значит — гнев Бладов. Я сожгу дотла любые их планы. Обещаю.

И в этот момент, в глубине таинственного лабиринта, под её пламенеющим взглядом, я почти поверил, что это возможно. Что она и вправду сможет оградить меня ото всех ветров большой политики. Почти.

Мы шли дальше, её слова о защите всё ещё витали в воздухе, как тёплое заклинание. Но внезапно я почувствовал лёгкий, почти неуловимый укол тревоги. Ничего конкретного — просто ощущение, будто чьи-то невидимые глаза следят за нами из густой зелени. Я сжал руку Ланы чуть сильнее, инстинктивно сканируя окружающую листву.

Лана, казалось, не заметила моего напряжения. Она с лёгкой ностальгической улыбкой решила сменить тему.

— Знаешь, я тут постоянно бегала в детстве. Однажды, мне кажется, лет в семь, я так заплутала, что просидела тут до самого вечера. Альфред и вся прислуга с факелами обыскивали лабиринт. А я сидела где-то в центре, у какой-то старой статуи, и ни капли не боялась. Мне казалось, что она меня защищает.

В этот момент мой взгляд скользнул по кустам справа. Мне показалось, что среди тёмно-зелёной листвы на секунду вспыхнул неестественный, ярко-алый цвет, словно распустился единственный, идеальный бутон. Но стоило мне моргнуть, как пятно исчезло. «Показалось, — решил я, списывая это на игру угасающего света и моё взвинченное воображение. — Нервы».

— И что, тебя быстро нашли? — спросил я, чтобы отвлечься, следя за дорогой.

— Не очень. Но зато отец тогда… о, смотри! Мы пришли!

Тропинка внезапно вывела нас на просторную круглую площадку в самом сердце лабиринта. И в центре неё, на массивном гранитном постаменте, возвышалась статуя. Она была высечена из чёрного, отполированного временем и непогодой камня.

Это не был человек. И не была летучая мышь. Это была жутковатая, но величественная помесь обоих. Существо с мощным, атлетическим торсом человека, но его лицо было вытянутым, с острыми скулами, а вместо носа — подобие кожистого рельефа, как у крылана. За его спиной были распахнуты огромные, детально проработанные крылья, а пальцы рук, лежавших на рукоятях короткого меча, упиравшегося оземь, заканчивались длинными, изогнутыми когтями.

— Это он, — тихо сказала Лана, подходя ближе. Её голос приобрёл торжественные, почти ритуальные нотки. — Первый. Прародитель. Тот, от чьей крови, как гласит наша летопись, произошёл наш род.

Она обвела рукой статую.

— Это было очень, очень давно. Больше полутора тысяч лет назад. Тогда они… мы… были другими. Сильнее. Ближе к своим диким истокам. И не скрывались в замках, — в её голосе прозвучала гордость, смешанная с горечью. — Говорят, у Бладов тогда было своё маленькое государство здесь, в этих горах и долинах. Не герцогство, а настоящее королевство.

Она повернулась ко мне, и в её глазах плясали отражения звёзд, начинавших загораться на вечернем небе.

— А сейчас… сейчас мы — всего лишь тень. Пусть и могущественная, но всё же тень. Герцогский титул, почёт при дворе… но это лишь отголоски того, чем мы были. Иногда мне кажется, что отец так яростно цепляется за нейтралитет и укрепляет наши земли именно потому, что в глубине души лелеет надежду… надежду хотя бы на частицу того былого величия.

Мы стояли молча, глядя на каменного прародителя. И в этой тишине, под его безмолвным взором, мои личные тревоги о политике и интригах вдруг показались мелкими и сиюминутными на фоне этой колоссальной, многовековой тяжести истории, крови и утрат, что давила на плечи этой семьи. И на плечи девушки, которая взяла меня за руку и привела сюда, чтобы показать мне самую свою сокровенную и мрачную тайну.

Лана мягко прижалась ко мне всей грудью, её руки обвили мою шею. В её глазах плескалось знакомое смешение нежности и дерзкого вызова.

— Ты хочешь сделать это здесь? — тихо спросил я, ощущая, как по моей спине пробегают мурашки от её близости.

— Ага, — её губы растянулись в лёгкой, многообещающей улыбке, и она приподнялась на носках, чтобы лучше дотянуться до моих губ.

Наш поцелуй был страстным и влажным, полным того самого огня, что всегда возникал между нами. Моя рука сама потянулась вниз, чтобы схватить и сжать её упругую попку через тонкую ткань платья. В этот миг всё вокруг изменилось.

Словно по мановению чьей-то адской руки, все кусты, образующие стены лабиринта, разом вспыхнули ядовито-алым светом. Листья не сгорали — они будто наливались густой кровью, излучая зловещее малиновое сияние. Одновременно в глазницах каменной статуи Прародителя вспыхнули два уголька того же оттенка, и её каменный взгляд, веками устремлённый в пустоту, теперь был прикован к нам, живой и испепеляющий.

Я медленно оторвался от её губ, оглядев преобразившееся вокруг пространство.

— Ну вот мы и попались, — с горькой иронией выдохнул я. — Опозорил честь девушки прямо у её семейного алтаря. Теперь твой предок нас покарает.

— Нет, — её голос прозвучал твёрдо, без тени страха, лишь с напряжённым любопытством. — Это что-то другое.

Как будто в ответ на её слова, раздался низкий, скрежещущий звук. Массивный гранитный пьедестал, на котором стояла статуя, с глухим гулом сдвинулся в сторону, открывая в земле тёмный, квадратный проход, откуда потянуло запахом старого камня, пыли и чего-то медного, знакомого — запахом крови.

Я посмотрел на Лану, но на её лице я увидел не страх и не знание, а чистейшее изумление.

— Ты знаешь, что это? — спросил я.

Она медленно покачала головой, её алые глаза были прикованы к зияющей черноте.

— Никогда… Я никогда не знала, что в лабиринте есть спуск вниз. Никто мне об этом не говорил.

Я смотрел на зияющую чёрную дыру в земле, от которой веяло многовековой пылью и чем-то металлическим. Инстинкты кричали об опасности.

— Варианта у нас, по сути, два, — сказал я, глядя на Лану. — Либо мы спускаемся туда и смотрим, что это за аттракцион, либо идём звать твоего отца. Может, он в курсе, что у него под лабиринтом такой… подвал.

Лана смотрела в проход с азартом и любопытством, которые напрочь затмевали всякую осторожность.

— Папа сейчас будет не в духе, если мы прервем его вечер. А тут… ничего же не случится, если мы просто заглянем на минуточку! — она тряхнула головой, и её белые волосы блеснули в алом свете кустов.

— Знаешь, в тех книгах, что я читал, после фразы «давай просто заглянем» обычно начинается самый настоящий пиздец, — пробормотал я, но было уже поздно.

Лана, не дожидаясь моего согласия, решительно шагнула вперёд и начала спускаться по каменным ступеням, скрывавшимся в темноте. Вздохнув с предчувствием неминуемой беды, мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Лестница оказалась недолгой. Мы оказались в просторном подземном помещении. Это был не просто погреб — это был мощный, древний склеп. Сводчатый потолок поддерживали колонны, высеченные в виде спиралей засохшей крови. Вдоль стен стояли саркофаги из чёрного базальта, на некоторых лежали каменные изваяния — не люди и не летучие мыши, а нечто промежуточное, с оскаленными клыками и когтистыми лапами, застывшими в вечном рычании.

Но больше всего поражали стены. Они были покрыты фресками, выполненными в тёмных, насыщенных тонах. На них вампиры, похожие на статую сверху, но ещё более свирепые, сражались, побеждали и… пировали. Люди в доспехах и простых одеждах изображались в позах отчаяния и агонии, а вампиры впивались в их горла, и художник с пугающим мастерством выписал струи крови, стекающие по каменной поверхности.

— Ну что ж, — выдохнул я, оглядывая это «семейное» наследие. — Становится ясно, что твои предки, моя дорогая, людей явно не жаловали. Скорее, считали их… ну, скажем так, деликатесом.

Лана, изучавшая одну из фресок, тут же обернулась и больно щипнула меня за бок.

— Ай!

— Не смей так говорить! — прошипела она, но в её глазах читалось скорее смущение, чем гнев. — Это… это была другая эпоха! Другие нравы! Они защищали свои земли!

— Очень «защищали», — я показал на фреску, где вампир с явным удовольствием вскрывал горло склонившемуся перед ним пленнику. — Прямо вижу, как они несли цивилизацию и просвещение. Очень гуманно.

Лана снова потянулась, чтобы ущипнуть меня, но я ловко уклонился. Мы стояли в этом склепе, полном свидетельств кровавого прошлого её рода, и наша обычная дерзкая перепалка здесь, в этом месте, казалась одновременно кощунственной и единственно правильной. Это был наш способ не сойти с ума от давящей тяжести истории, смотревшей на нас с каждой стены пустыми, каменными глазами.

Мы медленно прошли между рядами саркофагов, наши шаги отдавались гулким эхом в каменной гробнице. В дальнем конце зала, в небольшой нише, стоял самый массивный гроб из всех, что мы видели. Он был высечен из цельной глыбы чёрного, отполированного до зеркального блеска камня, и его крышка… была сдвинута.

Изнутри исходило лёгкое, фосфоресцирующее сияние. Мы подошли ближе, заглянули внутрь — и застыли.

В гробу, на подушке из тёмного бархата, лежало существо. Оно было одновременно ужасающим и величественным. Его кожа напоминала старый, пожелтевший пергамент, натянутый на аристократические, но острые кости. Длинные, седые волосы струились по плечам. Черты лица сохранили следы былой, нечеловеческой красоты — высокие скулы, прямой нос. Но его уши были заострены, а из-под полуопущенных век, казалось, просвечивал тусклый красный свет. Длинные, изогнутые когти спокойно лежали на груди. Оно дышало. Медленно, почти незаметно, но грудь его приподнималась и опускалась в ритме, растянутом на века.

Я медленно перевёл взгляд на Лану. Она смотрела на меня, её глаза были круглыми от изумления.

— Говорю же, — прошептал я, едва шевеля губами, — пиздец должен был случиться.

Лана, не отрывая взгляда от спящего существа, беззвучно выдохнула:

— Бабушка?

Я схватил её за локоть и оттащил на пару шагов назад.

— Ты забыла добавить сотню раз «пра-», — прошипел я ей в ухо. — И, ради всего святого, говори потише. А то «пра-пра-бабушка» проснётся, и я очень сомневаюсь, что она захочет обнять свою милую правнучку. Судя по местному декору, она скорее захочет… перекусить.

Мы стояли, затаив дыхание, в двух шагах от открытого гроба, в котором спал живой кусок древней, кровожадной истории её рода. И тишина вокруг вдруг показалась не просто отсутствием звука, а звенящей, хрупкой плёнкой, которая вот-вот может лопнуть.

Мы медленно, стараясь не издавать ни звука, отступили от зияющего гроба и выбрались из склепа. Каменная плита с глухим скрежетом задвинулась за нами, когда мы поднялись по ступеням, но тревожное алое свечение кустов в лабиринте никуда не исчезло.

— Котеночек, — сказал я, всё ещё держа Лану за руку и чувствуя, как дрожат её пальцы. — А теперь мы будем действовать строго по-моему плану. Всё. Идём. И немедленно зовём твоего отца.

— Да, — безропотно согласилась она, в её глазах не осталось и следа прежнего азарта, лишь тревожная осознанность.

Мы рванули по лабиринту, но бежать было страшновато — багровые кусты, казалось, следили за нами, их листья шелестели без ветра.

— Это нормально? — выдохнул я, указывая на них.

— Нет, — тяжело дыша, ответила Лана и постепенно перешла на быстрый шаг, прижимая руку к груди. — Чёрт… С такой грудью бегать — то ещё удовольствие. Готова была бы отрезать её, честное слово.

— А мне нравится, — я не удержался от лёгкой ухмылки, пытаясь сбросить напряжение.

— Бери, забирай себе, — отмахнулась она, но краешек её губ дрогнул в подобии улыбки.

Мы выбрались из лабиринта и почти бегом устремились к замку. У главного входа, словно нас поджидая, стоял дворецкий Альфред. Его бесстрастное лицо стало ещё суровее, когда он увидел наши бледные, взволнованные лица.

— Ваша светлость, молодой господин, — он склонил голову. — Вы выглядите встревоженными.

— Альфред! В лабиринте… там… — начала было Лана, запыхавшись.

— Мы нашли кое-что внизу, — перебил я, стараясь говорить чётче. — Склеп. И… кого-то спящего.

— Спящего? — удивился Альфред.

— Под статуей вампира оказался проход. — сказал я. — Мне кажется… там спит один из древних предков Бладов.

Лицо Альфреда осталось непроницаемым, но его брови почти неуловимо поползли вверх.

— Понятно. Это… неожиданные новости. — сухо ответил дворецкий. — Я немедленно сообщу его светлости. А вам, — его взгляд стал твёрдым, — я настоятельно рекомендую не приближаться к лабиринту и проследовать в свои покои.

Мы так и поступили, молча пройдя мимо него в огромные двери. Когда мы оказались в коридоре, я спросил у Ланы тихо:

— А почему мы сами не пошли и не сказали твоему отцу? Зачем через дворецкого?

Лана закатила глаза с видом человека, объясняющего очевидное.

— Он работает. Когда отец погружён в дела, его нельзя отвлекать ни на что, даже на пробудившихся древних предков. Альфред знает, как и когда подать информацию правильно. Так будет быстрее и… безопаснее для всех.

Она снова взяла меня за руку и с решительным видом потащила за собой по лестнице в свои покои.

— А пока… мы будем ждать. И, думаю, нам стоит держаться вместе. На всякий случай.

Дверь закрылась с мягким щелчком, отсекая нас от гнетущей атмосферы замка. Комната, ещё недавно казавшаяся таким уютным убежищем, теперь наполнялась напряжённым ожиданием.

Лана, не говоря ни слова, прошла к своему туалетному столику и с силой дернула шнур звонка для прислуги. Её движения были резкими, выдавленными.

— Принесут ужин. И вина. Лучшего, — бросила она, больше глядя на своё отражение в зеркале, чем на меня.

Она сняла туфли и бросила их в угол, затем принялась расстегивать пряжки на корсете своего платья, словно он душил её.

— Чёрт, я вся дрожу, — прошептала она, наконец сбросив его и оставаясь в одной тонкой шелковой сорочке. Она обхватила себя за плечи, потирая ладони.

Я подошёл к окну, отодвинул тяжёлую портьеру и выглянул. Лабиринт вдали всё ещё светился зловещим алым светом, словно гигантская кровоточащая рана на тёмном теле сада.

— Интересно, что теперь будет, — тихо сказал я.

— Не знаю, — её голос прозвучал сзади. Я обернулся. Она стояла посреди комнаты, бледная, почти хрупкая без своих доспехов аристократки. — Но я рада, что ты здесь.

В её глазах читалась не только тревога, но и уязвимость, которую она так редко позволяла себе показывать. Я подошёл и просто обнял её, чувствуя, как её тело постепенно перестаёт дрожать. Мы стояли так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь мерцающим светом камина и нашим дыханием.

Вскоре раздался тихий стук, и служанка внесла поднос с едой и графин с тёмно-рубиновым вином. А затем, кланяясь вышла.

Лана отпила из бокала сразу же, жадно, поставила его и потянулась ко мне.

— Отвлеки меня, — попросила она, и её пальцы вцепились в подол моей рубашки. — Пожалуйста.

Её поцелуй был отчаянным, полным страха и потребности в подтверждении того, что мы живы и мы вместе. На этот раз в нём не было её привычной дерзкой игры, только чистая, нефильтрованная эмоция. И я ответил ей с той же серьёзностью, понимая, что за стенами этой комнаты разворачивается нечто, что может изменить всё.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, пытаясь отогнать леденящий душу ужас склепа теплом своих тел. Я не мог выбросить из головы одну деталь.

— Лана, а тебя не смутило, — начал я, глядя в её алые глаза, — что дворецкий отреагировал на алые кусты… ну, слишком спокойно? Как на что-то само собой разумеющееся?

Она на мгновение задумалась, её брови слегка сдвинулись.

— Ну… Альфред служит здесь сто лет, наверное. Наверняка уже сталкивался с чем-то подобным… — она махнула рукой, отмахиваясь от мысли. — Я об этом не думала.

— Странно всё это, — пробормотал я. — И чертовски непонятно.

— Роберт, давай просто отвлечёмся, — её голос прозвучал почти умоляюще. Она прижалась лбом к моей груди. — Я не хочу сейчас вспоминать про эту… брр…

— Бабулю?

В ответ Лана со всей силы шлёпнула меня ладонью по плечу.

— Ай!

— Просила же не вспоминать! — она надула губы, но в её глазах снова появилась знакомая искорка.

Я нежно обхватил её лицо руками, большими пальцами проводя по её высоким скулам.

— Прости, — прошептал я и поцеловал её.

Этот поцелуй был долгим, сладким, обещающим забвение. Лана ответила с готовностью, её губы размякли, а тело прильнуло ко мне. Она улыбнулась мне в поцелуй, и в её взгляде снова запрыгали озорные чертята. Медленно, она стала опускаться вниз, на колени. Её пальцы потянулись к моему поясу.

Она расстегнула ширинку и стянула с меня штаны вместе с трусами. Моё упругое желание оказалось на свободе. Она обхватила его своей прохладной ладонью и принялась нежно, почти игриво ласкать, глядя на меня снизу вверх с хитрой, соблазнительной улыбкой. Её большой палец провёл по самой чувствительной части, заставив меня вздрогнуть. Она уже наклонилась ближе, её губы были в сантиметре от кожи, её тёплое дыхание обещало рай…

И в этот миг дверь в её покои распахнулась без стука.

На пороге стоял герцог Каин Блад. Его лицо было напряжённым, взгляд отсутствующим, словно он был поглощён решением сложнейшей задачи.

— Мышонок, ситуация с лабиринтом… очень плачевная и требует… — он начал автоматически, но его взгляд, скользнув по комнате, наконец сфокусировался.

Он увидел всё. Свою дочь на коленях. Её руку на моём обнажённом члене. Мои спущенные штаны. Идиллическую картину, разрушавшую все его аристократические принципы.

Его слова застряли в горле. Сначала его лицо выразило лишь шок, непонимание, как будто его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Затем, медленно, как поднимающаяся лава, по его чертам поползла тёмная краска. Брови сдвинулись, образуя грозную складку. Алые глаза, обычно холодные, вспыхнули таким диким, животным гневом, что воздух в комнате, казалось, загорелся. Его собственные клыки, обычно скрытые, обнажились в коротком, беззвучном оскале. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. И этого взгляда было достаточно, чтобы понять — планы на вечер, да и, возможно, на всю мою дальнейшую жизнь, только что кардинально изменились.

Лана, совершенно невозмутимая, бросила оценивающий взгляд на мой член, а затем ловко натянула на меня сначала трусы, а потом и штаны, застегнув ширинку с видом опытного оружейника, приводящего в порядок свой пистолет.

— Все хорошо, любимый, — абсолютно спокойно констатировала она, гладя меня по животу. — Никаких побочек нету. Функции не нарушены.

— Что… что… — герцог Каин, наконец, нашёл дар речи, и его голос прогремел, сотрясая стены. — Лана Коустерис Блад! Будьте добры, ОБЪЯСНИТЬ, что, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, здесь происходит⁈

Лана захлопала своими длинными ресницами, изображая полнейшую невинность.

— Мой суженный беспокоился, что мог в том склепе подхватить какой-нибудь древний вирус или проклятие. Надо было немедленно убедиться, что… э-э-э… ничего не отсохло, и после нашей свадьбы мы сможем благополучно продолжить род Бладов. Это же долг!

— Чего⁈ — взревел Каин, и казалось, из его уст вот-вот вырвется пламя. — Ты зубы мне не заговаривай, девица! Я… я все видел, черт побери! И для подобных «проверок» есть дворцовые врачи!

— Герцог, я все объясню… — робко попытался я вставить слово, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— А что тут, спрашивается, объяснять⁈ — он яростно ткнул пальцем в мою сторону. — Мне не пять лет! Я итак все прекрасно ВИЖУ!

— Папочка, ну ты чего? — Лана сложила губки бантиком и посмотрела на него, как на неразумного ребенка. — Мы же взрослые люди.

— Я сейчас вызову Матильду! Сию же минуту! — закричал он, имея в виду старшую горничную, ответственную за «девичью честь». — И не дай бог, я узнаю, что ты уже не невинна…

Внезапно Лана переменила тактику. Её плечики сникли, а голос стал тихим и дрожащим.

— Папочка, а что… что с лабиринтом? — она прижалась ко мне, ища защиты, но в её глазах читался чистый, беспримесный троллинг. — Мне так страшно стало… Я вся дрожу.

— Вижу, как ты дрожишь от страха, — прошипел Каин, сжимая кулаки так, что кости затрещали. — Черт… Ладно. Там… там ситуация. Пошли, выйдем, поговорим. Это… семейное дело.

Лана хотела было запротестовать, но суровый взгляд отца не оставлял пространства для манёвров. Она с театральным вздохом покинула комнату, бросив мне на прощание многообещающий взгляд.

И тут его взгляд, тяжелый, как свинец, и острый, как лезвие, упал на меня. В нём не было ни капли человеческого тепла, только холодная ярость и обещание расправы. Под этим взглядом мои яички буквально сжались в крошечный, беззащитный комочек, пытаясь спрятаться куда подальше.

«Вот мы и попались по полной программе, — пронеслось у меня в голове, пока я стоял один посреди опочивальни. — И это ещё цветочки. Если выяснится, что она и вправду беременна… этот разъярённый папаша-вампир уложит меня в тот склеп на вечный покой. Прямо рядышком с милой пра-пра-бабкой. И вряд ли в качестве почётного гостя».

Оставшись один в комнате Ланы, я почувствовал себя неловко и совершенно не знал, куда деть себя. Стоять посреди комнаты под призрачным взглядом её предков с фресок было жутковато. Чтобы занять себя, я начал бесцельно бродить по помещению, разглядывая полки с книгами и безделушками.

Мой взгляд упал на изящный, обтянутый тёмно-бордовой кожей фолиант, лежащий на прикроватном столике. На обложке был вытиснен герб Бладов. Дневник. Во мне тут же вспыхнула внутренняя борьба. Голос совести, до боли знакомый по нашему миру, твердил: «Нельзя. Это неприлично. Это личное. Нельзя читать чужие дневники».

«Нельзя», — повторил я про себя, отводя руку.

Но другой голос, нашептывающий о тайнах, страхах и истинных мотивах девушки, которая только что чуть не довела своего отца до апоплексического удара, был настойчивее. Что, если там есть ключ к тому, что происходит? Что, если она в беде?

Я с глубоким вздохом схватил дневник. «Только один взгляд. Только последняя запись. Чтобы понять, в каком она настроении».

Я открыл его на последней, испещрённой аккуратным, но эмоциональным почерком странице. И моё дыхание перехватило.

'…Всё идет не так. Я так боюсь его потерять. Каждый день вижу, как на него смотрят. Эта Мария — она умна, хитра, и я вижу, как она хочет забрать его себе, выйти за него замуж, чтобы прибрать его силу к своим жалким рукам. А Катя… эта вечная заноза. Она не оставляет попыток найти лазейку, чтобы быть рядом с ним. Она везде, смотрит своими ледяными глазами…

У меня остаётся только один, отчаянный план. Может быть… может быть, просто забеременеть? Тогда он будет привязан ко мне. Тогда мы точно поженимся, и никто не сможет его у меня отнять. Это ужасно? Наверное. Но я не могу дышать от мысли, что он уйдёт к другой.

Я должна сделать это быстро. Отец уже начал просматривать кандидатуры из соседних государств. Я видела их портреты — холодные, расчетливые лица. Я не хочу никого из них. Я хочу его. Моего дерзкого, неидеального, единственного Роберта.

Мне нужно найти способ убедить отца, что он — единственный, кто достоин. Что он может поднять наше Великое Наследие. Иногда мне кажется, что его сила… его странная Волевая магия… имеет какую-то тесную связь с моим родом. Как будто сама кровь в моих жилах отзывается, когда он рядом. Я должна это доказать. Иначе мы потеряем друг друга.'

Я захлопнул дневник, как будто он ужалил меня по пальцам. Сердце бешено колотилось в груди. Вся её дерзость, её уверенность, её «королевское» поведение — всё это был фасад. За ним скрывалась напуганная девушка, которая панически боялась меня потерять и готова была на отчаянные шаги. И её подозрения о связи моей силы с её родом… это было ново и пугающе. Я сидел, сжимая в руках кожаную обложку, и чувствовал, как почва уходит из-под ног окончательно.

Дверь в комнату тихо открылась и закрылась. Вошла одна Лана, её плечи были слегка опущены, но на лице играла лёгкая, победоносная улыбка.

— Что сказал твой отец? — спросил я сразу же, отрываясь от разглядывания её книжной полки.

— Что мы нашли одно из древних захоронений. Он сказал, что сам с этим разберётся. Оказывается, у нас таких склепов на территории несколько. Странно, конечно, почему наших предков просто захоронили в подземелье и даже не оставили в семье информации об этом. — Она пожала плечами, подходя ко мне.

— Хм. Странно все это, — согласился я, глядя на неё с некоторым беспокойством. — А что на счет… нашего… э… инцидента?

— Вроде забыл временно. Но, ясно, что вспомнит, — с лёгким смешком ответила Лана. — Что-то пробурчал себе под нос, что «таким безобразием» только простолюдины занимаются. И как я после этого собираюсь замуж выходить.

— Вся академия этим «безобразием» занимается, — заметил я.

— Вот именно, — закатила глаза Лана. — Что тут такого? Хочу и сплю со своим парнем. Хочу и сосу ему. Что мы, как в старые времена, в кустиках за ручки держаться должны? Не-а.

Она подошла вплотную, обняла меня и запрокинула голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Её пальчики начали медленно водить по моей груди, расстёгивая пуговицы рубашки.

— На чем мы остановились? — игриво спросила она, и в её алых глазах плясали знакомые чертики.

Не дожидаясь ответа, она снова опустилась на колени передо мной. Её руки потянулись к моему поясу. Она расстегнула ширинку и стянула с меня штаны вместе с трусами. Взяв мой уже возбуждённый член в свою прохладную ладонь, она на секунду задержалась, игриво помассировав его основание большим пальцем. Затем она наклонилась, и её губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг головки. Она с наслаждением, не спеша, принялась его сосать, её язык выписывал мастерские круги по самому чувствительному месту.

И тут…

Дверь в комнату с силой распахнулась. На пороге, запыхавшийся и с лицом, налитым кровью, стоял её отец.

— Мышонок, забыл сказать… — начал он, но его взгляд упал на происходящее. Его глаза вышли из орбит, а челюсть отвисла. Последовала секунда оглушительной тишины, после чего он прохрипел: — Я… я убью его… я его ТОЧНО УБЬЮ!

Лана, с громким, демонстративным чмоком, выпустила мой член из своих губ. Она медленно подняла на отца взгляд, полный наигранного непонимания и лёгкого раздражения.

— Ну, папочка… — протянула она, как будто он отвлёк её от самого обыденного занятия в мире. — Опять что-то случилось?

Рассвет застал меня в гостевой комнате, которая, справедливости ради, была более чем приемлема: тяжёлые гардины, кровать с балдахином и даже собственный камин. Если бы не маленькая деталь — запертая на мощный магический замок дверь — можно было бы счесть это роскошным отпуском.

Ночь прошла под аккомпанемент приглушённых, но яростных воплей герцога, доносившихся из глубины замка. Судя по эху, билась хрустальная посуда и трещала мебель. А я… я просто хотел есть. И ещё у меня слегка ныли яйца — то ли от возбуждения, то ли от последующего адреналина.

Самый сюрреалистичный момент наступил, когда Каин Блад лично явился выпроваживать меня из покоев дочери. Он вщёлкал дверью, влетел внутрь, и, не говоря ни слова, вцепился мне в шиворот. Лана, уже одетая, стояла рядом, поджав губы. Наши взгляды встретились. В её глазах читался такой искренний, дикий восторг от всего этого бардака, что у меня дёрнулась щека. Я увидел, как её лицо исказила судорога сдерживаемого смеха, и моё собственное дыхание перехватило. Мы оба, как два провинившихся школьника, едва не разрыдались от хохота, пока разъярённый герцог, рыча что-то невнятное про «беспутного щенка» и «позор семьи», волок меня по ковровой дорожке, словно непослушного кота, уличённого в краже сметаны.

Последнее, что я успел услышать, прежде чем дверь в мою временную темницу захлопнулась, был его хриплый, полный ярости голос:

— И будь уверен, мальчишка, я напишу твоим родителям! Напишу, как ты совратил мою дочь! И императору напишу! Узнает вся империя о твоём «подвиге»!

Дверь захлопнулась. Я остался один в тишине. И только сейчас, когда адреналин начал отступать, до меня стало доходить, чем это всё может обернуться.

Письмо моим родителям. Сигрид словит инфаркт. Родители… им, в общем-то, всё равно. Но публичный позор? Оскорбление герцога? Они предпочтут сдать меня с потрохами, лишь бы не наживать врага в лице Бладов. Меня ждёт унизительный отчёт перед семьёй и требование «образумиться».

Письмо императору. Вот это уже по-настоящему страшно. Императорская семья, которая уже присматривала меня в женихи для принцессы, узнает, что я не только «опустился» до связи с герцогиней (что уже выбивалось из их планов), но и сделал это столь скандальным, «простонародным» образом. Я из перспективного актива превращаюсь в проблему. В исчадие скандала, порочащего саму идею брака с императорской фамилией. Мне могут «посоветовать» исчезнуть. Или устроить «несчастный случай». Или просто сломать мне карьеру, чтобы другим неповадно было.

Я сел на кровать и провёл рукой по лицу. В воздухе всё ещё витал запах дорогого воска и старого камня. А в горле стоял комок от осознания простой истины: я только что из задорной академической авантюры шагнул прямиком на минное поле большой политики. И похоже, первая мина уже тихо щёлкнула у меня под ногами.

Утро встретило меня ледяным молчанием. Меня провели не в главную столовую, а в небольшой, изысканный будуар, явно предназначенный для приватных завтраков. Стол был сервирован безупречно — одинокий прибор, хрустальный бокал, серебряные подносы с идеально обжаренным мясом, воздушными омлетами и тёплыми круассанами. Но атмосфера была похоронная.

Слуги двигались с подчёркнутой, почти механической точностью. Юная горничная, наливавшая мне в бокал апельсиновый нектар, не поднимала глаз, а её пальцы слегка дрожали. Лакей, подававший блюда, застывал в почтительном поклоне чуть дольше необходимого, словно боясь встретиться со мной взглядом. Воздух был густ от невысказанного знания.

«Они знаю т, — безостановочно крутилось у меня в голове, пока я бесцельно ковырял вилкой в яичнице. — В се до единого. От дворецкого до последнего подмастерья на кухне. Они знают, что герцог вышвырнул меня из комнаты своей дочери с криками о совращении. Они, чёрт побери, наверняка в деталях обсуждают, что именно мы там вытворяли».

Каждый их шепот за дверью казался обсуждением моего падения. Каждый сдержанный взгляд — скрытым презрением или, что хуже, жалостью. Я был не просто незваным гостем. Я был скандалом, ходячей неприятностью, которую приходится обслуживать из вежливости, но которую все мечтают поскорее выпроводить за ворота.

Где-то здесь, в главном зале, завтракала Лана со своим отцом. Я представлял эту картину: натянутая вежливость, тяжёлые взгляды, невысказанные упрёки. И она там одна, отбивается от него за нас обоих.

Я отпил глоток нектара. Он был сладким и свежим, но на языке отдавал горечью позора. Этот завтрак в одиночестве, в окружении молчаливых, осуждающих взглядов, был куда более жёстким наказанием, чем любая отцовская тирада. Это было публичное унижение, тихое и безжалостное. И самое ужасное, что я понимал — это лишь начало. Письма уже пишутся. И моя жизнь в академии, да и вообще в этом мире, вот-вот станет куда сложнее.

После завтрака, выходя из будуара, я краем глаза успел заметить знакомый силуэт с белоснежными волосами в дальнем конце коридора. Но прежде чем я успел что-либо сделать или сказать, передо мной выросла мощная фигура герцога Каина, намеренно заслонив собой дочь. Его лицо было непроницаемой маской.

— За мной, — бросил он мне сухо, без каких-либо обращений, и развернулся, уходя вглубь замка.

Я последовал за ним, чувствуя себя школяром, которого ведут к директору за очередную проделку. И, как ни странно, меня это местами веселило. Абсурдность всей ситуации достигала критической массы. Вчера — древний вампир в склепе, сегодня — разгневанный отец-герцог, ведущий меня на ковёр за то, что я проказничал с его дочкой.

«Интересно, что страшнее, — промелькнула в голове мысль. — Гнев прапрабабки-кровопийцы или вот это вот всё?»

Он провёл меня в свой кабинет. Комната была такой же, какой и должна быть — мрачной, внушительной, заставленной тяжёлой дубовой мебелью и заваленной свитками. Герцог прошёл за свой массивный стол и жестом указал мне на кресло напротив. Я сел, приготовившись к худшему.

— Герцог Каин Блад, приношу свои извинения… — начал я, стараясь вложить в голос максимум искренности, но он резко поднял руку, прерывая меня.

— Извинения твои не будут искренними, — спокойно, почти устало констатировал он. — Я сомневаюсь, что ты хоть на секунду пожалел о случившемся. Уверен, вы с Ланой занимаетесь этим уже не первый раз. — Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы. — Вопрос не в том, что произошло. Вопрос в том, что же мне с тобой теперь делать? Может, устроить публичный скандал? Разрушить твою и без того хрупкую репутацию? Или… что-то похуже?

Он смотрел на меня своими алыми глазами, и в них читалась не слепая ярость, а холодная, расчётливая оценка. Он ждал моего ответа. А в моей голове, как на базаре, толпились обрывки фраз, шутки, оправдания и откровенный бред. «Предложить выплатить выкуп? Слишком меркантильно. Пообещать жениться? Слишком предсказуемо и, чёрт возьми, именно этого он, кажется, и добивается. Начать рассуждать о великой любви? Вызвать у него рвотный рефлекс».

Я сидел и молчал, понимая, что любое слово может стать последней каплей. И в этой тишине самым громким звуком был стук моего собственного сердца, отчаянно пытавшегося вырваться из груди.

Герцог цыкнул, отчего по коже побежали мурашки. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в меня.

— Вы с Ланой сегодня же отправитесь обратно в академию. Я никому не сообщу о… произошедшем инциденте, — он произнёс это слово с таким отвращением, будто давил зубами таракана. — Но, — он приподнял палец, — и ты будешь нем, как рыба, обо всём, что видел в склепе. Понял меня?

— Понял, — кивнул я, стараясь не выдать облегчения.

— Молодец, — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Ах, ну и разумеется… — он наклонился через стол, и его лицо оказалось в сантиметре от моего. — Обидешь мою доченьку — убью. Понял?

— Понял, — сглотнул я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Слишком уж ты понятливый, — фыркнул он, откидываясь на спинку кресла.

— Так дурака бы Ваша дочь не выбрала, — сорвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

Герцог замер, его брови поползли к волосам.

— Пойорничай мне тут! Молодёжь… Одно только на уме… Ладно. Будь готов в обозримом будущем сделать ей предложение. А с императорской семьёй выкручивайся сам. Придумай что-нибудь, но помолвку разорви. Это твоя головная боль.

— Я это и планировал сделать, — честно признался я.

— Не планируй, а делай! — раздражённо бросил он. — И побыстрее.

— Разберусь.

— Я тебе сейчас… — он покачал головой, смотря на меня с странной смесью злости и невольного уважения. — Язык-то у тебя какой длинный…

Последующие пять минут мы провели в абсолютно бессмысленном диалоге, где он ворчал о морали, а я пытался сохранять серьёзное выражение лица, пока ему наконец не надоело. Он махнул рукой, давая знак, что аудиенция окончена.

— И помни, — бросил он мне в спину, когда я уже выходил, — в мои годы за такое просто убивали. И объявляли войну всему дому. Считай, что тебе повезло.

Я закрыл за собой дверь кабинета, прислонился к прохладной каменной стене и выдохнул так, будто держал дыхание все эти полчаса. В груди отливала волна дикого, почти истерического облегчения.

И тут же, из-за поворота коридора, появилась Лана. Она прижалась к стене, сложив руки за спиной, и смотрела на меня своими огромными алыми глазами, которые сияли от восторга и любопытства.

— Ну что? — прошептала она, её губы растянулись в счастливой, хитрой улыбке. — Жив ещё, мой бесстрашный рыцарь?

Я не мог сдержать улыбку, глядя на её сияющее лицо. Весь стресс и напряжение последних часов начали потихоньку отступать.

— Вроде успокоился, — пожал я плечами, делая вид, что всё было не более чем лёгкой размолвкой. — В смысле, не пригрозил немедленной казнью. Пока что.

Лана тут же подошла ко мне вплотную, обвила руки вокруг моей шеи и страстно поцеловала, не обращая внимания на то, что мы стоим в коридоре, где в любой момент может появиться слуга или, что хуже, её отец.

— Отлично, — прошептала она, отрываясь от моих губ и сверкая глазами. — Тогда поехали в академию. В дороге ты мне расскажешь всё-всё, что он тебе сказал. А я… я, возможно, расскажу тебе кое-что про нашу «бабулю» в склепе.

— Ой, ну это же, наверное, великий секрет вашей семьи, — с наигранной серьёзностью сказал я, качая головой. — Ты не можешь просто так раскрывать такие тайны первому встречному.

Я посмотрел на неё, а она на меня. В её алых глазах играли смешинки, но где-то в глубине таилась настоящая, неподдельная нежность и доверие. Она вздохнула с преувеличенной торжественностью.

— Ой, Роберт… — она снова потянулась ко мне, чтобы украдкой поцеловать в уголок губ. — Как я могу тебе отказать? Ты же теперь… почти семья. Или скоро будешь. — Она хитро подмигнула. — Так что готовься к самым мрачным и кровавым сказкам на ночь. Пошли, пока папа не передумал нас отпускать.

Вернуться в академию после выходных в поместье Бладов было похоже на возвращение из другого измерения. Карета привезла нас уже под вечер, и я, едва проведя Лану до её общежития, побрёл в свою комнату, чувствуя себя выжатым как лимон. В голове гудело от переизбытка событий: древний склеп с пробудившийся бабулей, разъярённый герцог и его неожиданное… почти что благословение, выданное сквозь стиснутые зубы.

Я не стал ни с кем видеться, просто добрался до кровати и плюхнулся на неё, не раздеваясь. Сон накрыл меня как волна, тяжёлая и бессознательная.

Утро началось с резкой, тревожной мысли, вонзившейся в мозг, едва я открыл глаза: «Громир. Как он там?»

В комнате было тихо, но неспокойно. Я повернул голову и увидел, что Зигги уже не спит. Он сидел на своей кровати, в очках и с книгой, но взгляд его был пустым и устремлённым в одну точку. Он вздрогнул, услышав моё движение.

— Роберт… Ты вернулся, — его голос был прерывистым и неестественно тихим.

— Вернулся, — сел я, протирая лицо. — Как Громир?

Зигги сжал губы, и его пальцы бессильно отпустили край страницы.

— Стало хуже. За всё время, пока тебя не было, он так ни разу и не пришёл в себя. Не узнаёт никого. Лекари… — Зигги сглотнул, — … лекари разводят руками. Говорят, если в ближайшие дни не будет улучшений, его придётся перевезти в Имперскую больницу. Для… для сложных случаев. Прогнозируют не лучший результат.

Он не смотрел на меня, его плечи были ссутулены.

«Не лучший результат». Эти слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные. В груди у меня сжалось ледяное кольцо. И сквозь усталость и вчерашние потрясения прорвалась одна-единственная, отчётливая и пугающая мысль:

«Неужели с этим как-то связана та самая девушка? Та самая „Эля“, ради которой он пропадал и которая так странно исчезла?»

Я посмотрел на пустую, аккуратно заправленную кровать Громира, и по моей спине пробежал холодок, куда более пронзительный, чем любой взгляд герцога Каина.

Мы пошли на завтрак, и едва я появился у входа в столовую, как Лана тут же отделилась от группы подруг, уверенно подошла и взяла меня за руку. Её хватка была твёрдой, властной, заявляющей о своих правах на всё общество Академии. Мы вместе пошли к нашему привычному столу, где Зигги, как всегда, умильно копошился рядом с Таней, что-то ей шепча и заставляя её улыбаться.

— У тебя день сегодня загружен? — спросила Лана, отламывая кусочек круассана.

— Да, — вздохнул я, мысленно прокручивая расписание. — День сегодня очень тяжёлый. Так что, скорее всего, мы вряд ли сможем увидеться.

Это была чистая правда. Помимо жгучего желания немедленно проведать Громира, моё расписание было испещрено пометками: пара по Основам Магической Теории, затем срочная работа в Питомнике (видимо, Мартин заждался), а вечером — обязательная тренировка по Горячему Яйцу. Предстоящая в эти выходные игра висела надо мной дамокловым мечом, а Аларик только и делал, что слал в коммуникатор гневные сообщения: «Тренировка — это святое! Никаких прогулов! Никаких отмазок!». Чёрт, теперь я понимал, почему Жанна с ним расставалась — с таким фанатичным подходом к спорту у него явно не оставалось времени ни на что другое.

Позавтракав, Лана поднялась, чтобы уйти на свои пары. Но перед тем как уйти, она наклонилась ко мне, её белоснежные волосы опали мне на щёку, и она тихо, так, чтобы слышал только я, прошептала:

— Я не беременна. Можешь спать спокойно.

Она чмокнула меня в щёку и, хитро улыбнувшись, развернулась и ушла, нарочито виляя попкой, прекрасно зная, что я за ней наблюдаю.

Я смотрел ей вслед, и в голове у меня всплыла та самая страница из её дневника. Та самая, где она писала о своём отчаянном плане. Облегчение, хлынувшее было при её словах, тут же смешалось с едким осадком сомнения.

«Видимо, она и вправду просто сильно переживает из-за наших отношений, — попытался я успокоить себя. — Паникует, что я могу уйти. Не станет же она на самом деле… специально так поступить? Ведь не станет?»

Но тень сомнения уже поселилась внутри, маленькая и ядовитая. С Ланой Блад никогда нельзя было быть уверенным ни в чём наверняка.

Переходя из одного корпуса в другой по оживлённому внутреннему двору, я машинально сканировал толпу студентов. И вдруг моё внимание зацепилось за одну фигуру.

Девушка. Стояла в стороне, у старого дуба, словно наблюдая за суетой, но не участвуя в ней. Стройная, с бледным лицом и тёмными волосами. Что-то в ней было до боли знакомое, хотя я был уверен, что никогда её не видел. Или видел? Мелькнуло смутное ощущение, будто я знаю её… откуда-то ещё.

И тут в памяти чётко и ясно всплыло имя, которое я слышал из бредовых уст Громира снова и снова.

— Эля! — крикнул я, не особо задумываясь, больше чтобы проверить интуицию, чем ожидая ответа.

Девушка резко вздрогнула, словно её ударили током. Её голова повернулась, и я увидел её лицо — бледное, с большими, тёмными глазами, в которых на секунду мелькнуло что-то… дикое, испуганное. И в этот момент я окончательно понял — это именно она. Та самая Эля.

Но что-то было не так. Её форма. Она была похожа на нашу, академическую, но… другая. Более строгий, старомодный крой. Ткань казалась плотнее, темнее, а отделка — более вычурной, из выцветшей парчи. Такую форму, если и носили, то лет тридцать, если не больше, назад. Она выглядела как живой экспонат из музея истории Академии.

Наши взгляды встретились на долю секунды. В её глазах я прочитал не просто испуг, а чистый, животный ужас. Затем она резко, с грацией испуганной лани, развернулась и рванула прочь, скрываясь за углом ближайшего здания.

— Стой! — крикнул я уже вслед и, не раздумывая, бросился за ней.

Я свернул за угол, ожидая увидеть её убегающую спину. Но… упёрся в глухую, каменную стену. Это был тупик. Узкий проход между двумя корпусами, заваленный старыми бочками и учебным инвентарём. Бежать было некуда.

Но самой Эли там не было.

Я замер, пытаясь перевести дух. Моё сердце бешено колотилось.

— Чего? — проговорил я вслух, озираясь. — Я в глаза долблюсь?

Я внимательно осмотрел тупик. Никаких дверей, никаких люков, никаких возможных путей к отступлению. Только голые стены.

— Или… нет… — прошептал я, потирая виски. — Наверное, я просто ещё не до конца проснулся…

Но ощущение было слишком реальным. Я видел её. Я видел ужас в её глазах. И я видел ту самую, старомодную форму.

Пары по магическим формулам в этот день стали настоящей пыткой. Преподаватель, сухой как осенний лист маг с вечными чернильными пятнами на мантии, требовал не только точных расчётов, но и каллиграфического их исполнения на специальной пергаментной бумаге. А из меня художник — ну, очень плохой. Что в этой, что в прошлой жизни я терпеть не мог всё, что требовало аккуратности и усидчивости. Черчение было моим личным адом.

Я сидел, сгорбившись над столом, и пытался заставить дрожащую руку вывести ровную, изогнутую линию руны «Игнис». Вместо этого получались какие-то корявые закорючки, больше похожие на следы пьяного паука. Рядом Зигги с лёгкостью виртуоза выводил идеальные символы, его перо скользило по пергаменту с шелковистым шуршанием. Я же чувствовал, как у меня закипает мозг. Каждая ошибка в расчёте приводила к тому, что магические чернила начинали дымиться и испещрять пергамент уродливыми пятнами.

«Чёрт, — думал я, с силой зачёркивая очередной провалившийся символ. — Лучше бы я дрался с тем медведем в Питомнике десять раз подряд, чем это. Здесь от меня требуют невозможного — быть не только магом, но и чертёжником-каллиграфом».

После пар я почти бегом рванул в Питомник. Здесь, среди привычных запахов шерсти, сырой земли и диких зверей, я мог наконец выдохнуть. Работа была физической и понятной: покормить, убрать, проверить вольеры. Мартин, нервный смотритель, на этот раз не пускался в пространные тирады, а лишь бросал на меня короткие, оценивающие взгляды. Даже самые опасные существа, казалось, чувствовали моё состояние и вели себя относительно спокойно, лишь лениво следя за мной глазами-щелками. Эта рутина стала своеобразной медитацией, позволившей немного отключиться от давящих мыслей.

Затем — короткий перерыв на обед в шумной столовой. Я ел почти не глядя, чувствуя, как тяжесть в животе смешивается с тяжестью на душе.

И вот, после обеда… меня ждала практика с Марией.

Ох. Одно это слово вызывало у меня нервную дрожь. Встреча с ней всегда была похожа на хождение по канату над пропастью. С одной стороны — её холодная, безжалостная эффективность и реальная помощь в управлении силой. С другой — её пронзительный взгляд, в котором читалось что-то неуловимое, и постоянное ощущение, что я — подопытный кролик в её личных, никому не ведомых исследованиях. Предстоящие несколько часов обещали быть выматывающими не физически, а ментально. И я был к этому совершенно не готов.

Я зашёл в зал для практики, уже переодевшись в лёгкую спортивную форму. Мария уже ждала меня, прислонившись к стене. Её собственная «форма» представляла собой нечто среднее между спортивной экипировкой и костюмом для соблазнения: короткие, обтягивающие чёрные шортики, подчёркивавшие каждую линию её бёдер, и узкий топик, оставлявший открытым плоский, мускулистый живот. Мой взгляд против воли задержался на этой полоске обнажённой кожи, на идеальном прессе, и мне на мгновение показалось, что я вижу там… нет, показалось.

Мария тяжело выдохнула, скрестив руки на груди. Её взгляд был холодным и усталым.

— Наконец-то. Сколько тебя можно ждать, Дарквуд? У некоторых из нас есть и другие обязанности.

Я театрально склонил голову, изображая придворного.

— Ваше величество, прошу меня простить. Неучтивый вассал осмелился задержаться.

Это вызвало у неё лишь ещё большее раздражение. Глаза сузились.

— Прибереги свою дешёвую учтивость для кого-то другого. Я подготовила мишени. — Она мотнула головой в сторону манекенов на другом конце зала. — Надеюсь, сегодня ты покажешь хотя бы средненький результат. Начинай.

Я вздохнул и сосредоточился. Подняв руку, я попытался сконцентрироваться на магии льда. Из ладони с хрустальным хрустом вырвалась неровная, кособокая сосулька и, описав дугу, вонзилась в плечо манекена, а не в нарисованное на груди яблочко.

— Безобразно, — тут же прозвучал сзади голос Марии. Она стояла, наблюдая, с лицом, выражавшим профессиональное отвращение. — Сила есть, контроля — ноль. Выходит криво и неэффективно. Ты тратишь на это в три раза больше маны, чем требуется.

Я попробовал снова, создав на полу ледяную полосу, чтобы сковать движение воображаемого противника. Лёд лёг неровным, рваным пятном, больше похожим на лужу после оттепели.

— Криво, — снова буркнула она, не двигаясь с места. — Это не искусство, Дарквуд, это вандализм. Ты не владеешь формой, ты её ломаешь. Смотри.

Она плавно провела рукой по воздуху, и тонкий, изящный клинок чистого золота вырос у неё в пальцах, сверкая в свете магических шаров. Он был идеальным.

— Вот так. Чистота линий. Экономия силы. А у тебя… — она снова взглянула на моё творение, — … выглядит так, будто над этим потрудился пьяный тролль с ледорубом. Продолжай. И попробуй думать головой, а не мускулами.

Спустя два изматывающих часа я плюхнулся на прохладный каменный пол, тяжело дыша. Руки дрожали от перенапряжения, а голова гудела. Впрочем, к самому концу у меня стало получаться чуть лучше — ледяные шипы хоть и не были идеальными, но уже летели точно в цель и напоминали хоть какую-то форму, а не бесформенные глыбы.

Мария медленно подошла и положила руки на свой изящный стан, её взгляд был критическим.

— Эх… — начала она, и я по одному лишь этому звуку понял, что сейчас последует очередная порция деструктивной критики.

Я, не открывая глаз, перебил её, голос срывался на хрип от усталости:

— Если это не похвала, то лучше просто помолчи. Я, честно говоря, устал больше от твоей болтовни, чем от самой магии…

Я не успел договорить. Её взгляд стал суровым, как сталь.

— Ты… — она резко шагнула вперёд, и её ладонь взметнулась, чтобы со всей силы шлёпнуть меня по плечу — не больно, но унизительно.

Я был к этому готов. Наработанные на тренировках рефлексы сработали быстрее мысли. Моя рука метнулась вперёд, я перехватил её запястье, рывком потянул на себя, и, используя её же импульс, мягко повалил её на пол вместе с собой. Она ахнула от неожиданности, и через секунду она уже лежала на мне, её стройное тело оказалось в моих объятиях, а мои руки плотно обхватили её.

— Успокойся, — прошептал я, глядя в её широко распахнутые от шока глаза. — Что ты какая взвинченная сегодня?

Она напряглась, пытаясь вырваться, но мои объятия были крепки. И вдруг… что-то в ней сломалось. Её тело, всегда собранное и напряжённое, внезапно обмякло. Она не расслабилась полностью, но сопротивление ушло. Она замолчала, прислушиваясь к чему-то внутри себя, и в её позе читалось странное, почти неуловимое чувство… безопасности.

— Мне тоже приходится нелегко, — тихо, так, что я едва расслышал, выдохнула она, уткнувшись лицом в мою шею.

Я, не ожидая такой уязвимости, машинально провёл рукой по её волосам, а затем нежно чмокнул в макушку.

— Тогда не урчи. Будь хорошей девочкой.

Она фыркнула, и в её голосе снова появились нотки её обычного «я».

— Я — будущее империи, — провозгласила она, но уже без прежней надменности, скорее по привычке.

— Да, да, да, — нежно, словно успокаивая капризного ребёнка, протянул я.

— Дарквуд! — обиженно воскликнула она, пытаясь отстраниться, но я её не отпустил.

И тут… она замолкла. Её взгляд стал пристальным, изучающим. Она нахмурилась, как будто решая сложнейшую задачу. А затем, без всякого предупреждения, она резко обхватила моё лицо руками, не оставляя мне шанса отстраниться, и поцеловала. Глубоко, властно и отчаянно, словно пытаясь найти в этом поцелуе ответ на все свои вопросы и унять бурю внутри. Мир сузился до точки, до вкуса её губ и оглушительной тишины, царившей в пустом тренировочном зале.

Я улыбнулся в наш поцелуй, чувствуя, как её властность постепенно тает, сменяясь чем-то более уязвимым. Когда наши губы наконец разомкнулись, я посмотрел ей в глаза, собираясь сказать что-то саркастичное, но по-доброму.

Однако Мария опередила меня. Её щёки порозовели, но взгляд пытался сохранить ледяную твердыню.

— Я имею на это право! — выпалила она, снова обретая свой надменный тон, но в нём слышалась неуверенность. — Всё! И не смотри на меня так!

Я лишь вздохнул, и моя рука, всё ещё обнимавшая её за талию, нежно, но вполне отчётливо сжала её упругую попку через тонкую ткань шорт.

— Ты обалдел⁈ — она попыталась вырваться, но я её не отпускал. В её глазах вспыхнул настоящий гнев.

— Имею право! — передразнил я её, широко ухмыляясь.

Её гнев внезапно сменился хитрой, торжествующей улыбкой. Она приподнялась на локте, глядя на меня сверху вниз.

— Ага… Так значит, ты всё-таки решил жениться на мне? Раз уж позволяешь себе такие вольности…

Это было как удар ведром ледяной воды. Я мгновенно выпустил её, перекатился в сторону и вскочил на ноги, отряхиваясь.

— Ох, — произнёс я, делая вид, что смотрю на несуществующие часы. — Время-то как летит. Пора бы и в душ, а там уже и на тренировку к Аларику.

— Дарквуд! А ну стоять! — её голос прозвучал грозно, но я уже шёл к выходу, насвистывая.

Затем я громко и фальшиво запел, подходя к двери:

— Лали-лала, купил маг у огра кота! Лали-лала… пожмакал я булки у ~

— Я отцу всё расскажу, и он тебя казнит! Дарквуд, ты меня слышишь⁈

Я распахнул дверь, на прощание повернулся к ней и очень выразительно провёл ребром ладони по собственному горлу, изображая обезглавливание, а затем скрылся в коридоре.

Дверь захлопнулась, оставив Марию одну в опустевшем зале. Она тяжело дышала, её кулаки были сжаты.

— Придурок, — прошипела она сквозь зубы.

Но затем её взгляд упал на развороченные ледяными шипами манекены, на иней, прихвативший пол, и на её губы невольно наползла улыбка, которую она тут же попыталась подавить.

— Сильный… придурок, — негромко добавила она уже для самой себя, прежде чем развернуться и направиться к выходу, чтобы привести в порядок свои мысли и свой безупречный образ.

Тренировка выжала из меня все соки. Аларик не давал ни секунды передышки: изматывающая разминка, до седьмого пота, затем бесконечные челночные пробежки с бросками «Горячего Яйца», отработка передач под давлением и жёсткие силовые отборы. Мы прорабатывали тактические схемы до тех пор, пока они не отскакивали от зубов, а ноги не стали ватными. Едва Аларик отпустил команду, я, не теряя ни секунды, кивнул ребятам и рванул прочь, оставив за спиной шумный душ и разговоры.

Мой путь лежал в госпитальное крыло. Воздух там был стерильным и тяжёлым, пахло зельями и озоном. Я вошёл в палату Громира, и сердце сжалось. Он лежал на белой койке, его могучее тело казалось меньше, а обычно румяное лицо было цвета старого пергамента. Глаза закрыты, дыхание поверхностное и ровное. Магический монитор у кровати тихо пикал, отсчитывая пульс.

Я подошёл и опустился на стул рядом.

— Ну что ты так, приятель, — тихо произнёс я, глядя на его неподвижное лицо. — Довёл себя до ручки… Где же та твоя Эля, когда ты так в ней нуждаешься?

В этот момент дверь в палату бесшумно приоткрылась. Я обернулся.

На пороге стояла она. Та самая девушка с тёмными волосами и бледным лицом, в той самой старомодной форме. В руках она сжимала небольшой букетик увядших полевых цветов.

Увидев меня, она замерла. Её глаза, огромные и тёмные, стали ещё шире, в них вспыхнул шок, сменившийся чистым, животным страхом. Казалось, она вот-вот выбросит цветы и бросится наутёк, как в тот раз в тупике. Воздух в палате наэлектризовался.

В её огромных, тёмных глазах плескалась паника дикого зверька, загнанного в угол. Она не знала, что делать: остаться или бежать.

— Эля? — снова спросил я, на этот раз тише, но так же настойчиво.

Услышав своё имя, она вздрогнула всем телом, словно от удара. Её пальцы сжали букет так, что хрустнули стебли. Затем она начала медленно, как в замедленной съёмке, отступать к двери.

— Ты куда? — я сделал шаг вперёд. — Стой, нам нужно поговорить.

Это было ошибкой. Её сдерживаемый страх вырвался наружу. Она швырнула цветы на пол, развернулась и пустилась наутёк.

Я, не раздумывая, рванул следом. Мой мозг отчаянно пытался понять, зачем я это делаю, но ноги неслись сами по себе.

— Стой же! — кричал я, мчась за ней по бесконечным стерильным коридорам. — Чего ты убегаешь⁈ Надо поговорить!

Она пронеслась мимо ошарашенных лекарей и студентов, свернула в старый, редко используемый корпус. Я был у неё на пятках. Она метнулась в очередной коридор, и я, не сбавляя скорости, ворвался туда следом.

И снова упёрся в тупик. Та же картина: голые стены, никаких выходов. Эля, тяжело дыша, вжалась в стену, её глаза лихорадочно метались из стороны в сторону, ища спасения, которого не было.

— Попалась, — тяжело выдохнул я, останавливаясь и пытаясь отдышаться.

Она посмотрела на меня с странным выражением — не только со страхом, но и с каким-то отчаянием. И вдруг, сделав резкий вдох, она разбежалась и со всей дури… врезалась в стену.

Это был не попытка проломить её, а скорее отчаянный, иррациональный порыв. Она с глухим стуком отлетела назад и с тихим, жалобным «Ай!» шлёпнулась на каменный пол.

— Ты чего⁈ — ошарашенно воскликнул я, подбегая к ней. — Ты в своём уме?

Она сидела на полу, потирая ушибленное плечо, и смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде читалась уже не паника, а растерянность и боль. Я протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она замешкалась, а затем робко положила свою ладонь в мою. Её пальцы были ледяными. Когда я потянул её наверх, она почувствовала моё прикосновение, всё её тело снова вздрогнуло, но на этот раз она не попыталась вырваться. Она стояла передо мной, смущённая, испуганная и совершенно сбитая с толку.

Я всё ещё держал её холодную руку в своей, не понимая, что происходит.

— Эля, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Зачем было убегать? Я же не сделаю тебе ничего плохого. Мы можем просто поговорить.

Она молчала. Её тёмные, бездонные глаза смотрели на меня, но словно не видели, будто она была в каком-то трансе или видела перед собой не меня, а кого-то другого. В её молчании была такая глубокая, леденящая тоска, что у меня по коже пробежали мурашки.

— Ладно, — вздохнул я, отпуская её руку. — Пошли обратно к Громиру. Ему сейчас нужны те, кто о нём заботится. А ты, кажется, единственный человек, кого он хочет видеть.

Услышав имя моего друга, Эля снова вздрогнула, но на этот раз её реакция была куда острее. Она резко отпрянула от меня, как от огня, и прижалась спиной к холодной стене, её глаза наполнились ужасом.

И тут случилось нечто совершенно неожиданное.

— Помогите! — её тонкий, пронзительный крик разорвал тишину заброшенного коридора. — Извращенец! Нападение! Помогите!

Прежде чем я успел опомниться, она с силой оттолкнула меня, выскользнула из тупика и снова пустилась наутёк, её фигура мгновенно скрылась за поворотом.

Я остался стоять один, в полном ступоре, всё ещё ощущая на ладони холод её кожи и эхо её безумного крика.

— Чего⁈ — наконец вырвалось у меня. — Что за хрень? Извращенец⁈

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с полным недоумением. Погоня, крики, этот театр абсурда… Всё это из-за того, что я просто хотел поговорить.

Я медленно, покачивая головой, побрёл обратно в сторону госпитального крыла. По пути мне встретилась пара лекарей, бросивших на меня настороженные взгляды — видимо, они услышали крик. Я лишь развёл руками, не в силах ничего объяснить.

Войдя в палату Громира, я снова опустился на стул рядом с его койкой. Он лежал всё так же бледный и безмолвный.

— Ну и нашёл ты себе пару, приятель, — с горькой усмешкой прошептал я, глядя на его неподвижное лицо. — Ебанутая какая-то. Настоящая. Держись там… если, конечно, она тебя уже не добила.

Воздух в заброшенном коридоре, где только что стоял Роберт, сгустился и похолодел. Из ничего, словно из самой тени, проступила высокая, могущественная фигура в доспехах, покрытых вековой пылью и патиной. Там, где должна была быть голова, плясало холодное, ядовито-зелёное пламя, отбрасывающее мерцающие блики на стены.

Призрачный рыцарь медленно протянул руку в латной перчатке и коснулся камня в том самом месте, где несколькими минутами ранее прижималась Эля. Камень на мгновение покрылся инеем.

— Куда ты убежала? — прозвучал голос, идущий будто из самых глубин преисподней, беззвучный, но отпечатывающийся прямо в сознании. — Енот… он снова мешает моим планам…

Пламя на его плечах яростно вспыхнуло, и в следующее мгновение фигура рыцаря распалась на клубящийся туман, который тут же растворился в воздухе.

Тишина снова воцарилась в коридоре, но ненадолго. В проход, тяжело дыша и смеясь, ввалилась молодая парочка — студент и студентка, искавшие уединения.

— Никого тут нет, — прошептал парень, прижимая девушку к стене.

Она ответила ему страстным поцелуем. Их руки нетерпеливо расстёгивали пряжки и пуговицы. Парень, разгорячённый, поднял девушку и усадил на грубый каменный выступ, бывший когда-то подоконником. Он прильнул губами к её шее, и она запрокинула голову со стоном наслаждения.

И вдруг он замолк. Его тело напряглось.

— Что такое? — ласково, тяжело дыша, спросила девушка, не открывая глаз. — Не останавливайся, продолжай…

Но он не двигался. Медленно, очень медленно, он оторвался от её шеи и обернулся, его лицо вытянулось от ужаса.

Девушка открыла глаза и проследила за его взглядом. Её собственный стон наслаждения превратился в начальный вскрик ужаса, который так и не успел вырваться.

Из ничего, прямо перед ними, материализовалась закованная в сталь перчатка. Она не была призрачной. Она была плотной, реальной и держала длинный, узкий клинок.

Клинок метнулся вперед с нечеловеческой скоростью. Раздался короткий, влажный звук. Тонкая струйка крови брызнула из шеи парня на лицо и грудь девушки. Его глаза остекленели, тело обмякло и рухнуло на пол.

Только тогда девушка нашла голос. Её оглушительный, разрывающий душу крик эхом покатился по пустым каменным коридорам, но было уже поздно. Из полумрака на неё уставилось то самое ядовито-зелёное пламя, холодное и безжалостное.

Комната Кати Волковой была, как всегда, безупречна. На столе, под ровным светом магического светильника, лежал чистый лист пергамента, а её рука с отточенным пером выводила стройные колонки с временем и названиями предметов. Воздух был наполнен запахом чернил и лёгким ароматом лаванды — ни намёка на хаос или лишнюю эмоцию.

Рядом, в воздухе, порхала маленькая искорка — пикси, заключённая в сферу за очередную шалость и теперь исполняющая роль живого светильника и невольного собеседника.

— Ты опять составляешь ему расписание? — пропищал огонёк, покачиваясь в воздухе.

— Не видно? — проворчала Катя, не отрывая взгляда от пергамента. Её перо с лёгким нажимом вывело «Основы магической теории, аудитория 3-B».

— Может, лучше перестать этим заниматься? — продолжало настаивать пикси. — Он же всё равно его не соблюдает. Вернее, соблюдает, но только чтобы тебя позлить.

— Я его староста, — отрезала Катя, и в её голосе прозвучали стальные нотки. — Мадам Вейн лично сказала, что я должна следить за его успеваемостью и дисциплиной. Это моя обязанность.

— Обязанность, обязанность… — передразнил её огонёк. — Ты же не для этого листочки эти исписываешь. Ты же его любишь.

Рука Кати дрогнула, и на идеально чистом пергаменте появилась маленькая, но отчётливая клякса. Её щёки мгновенно залились ярким румянцем.

— Не правда! — возмущённо выдохнула она, отбрасывая перо. — Это чушь! Я просто выполняю указания!

Огонёк, тяжко вздохнув, медленно поплыл к стене. Над аккуратно заправленной кроватью висел единственный в комнате намёк на личное — не купленный плакат, а аккуратно вырезанная из студенческой газеты иллюстрация. На ней был запечатлен Роберт Дарквуд после своей первой игры за «Венценосцев». Его лицо было испачкано, форма помята, но он сжимал кулак в победном жесте, а его глаза горели победным огнём. Внизу красовался заголовок: «Дебют Дарквуда: Барон-выскочка потрясает основу».

Огонёк завис прямо перед изображением сияющего лица Роберта.

— Да… да… не любишь, как же, — с преувеличенной грустью протянул он. — Конечно, не любишь. Просто обязанность. Понятно.

Катя сглотнула, её взгляд на секунду задержался на газетной вырезке, а затем с силой вернулся к испорченному расписанию. Она схватила новый лист пергамента, её пальцы сжали перо так, что костяшки побелели. Но краска стыда на её щеках не уходила, выдавая с головой ту самую «обязанность», о которой так ехидно трещала её маленькая воплощения магии.

Десять утра. Я лежал головой на прохладной поверхности парты, уставившись в часы на стене. Стрелка, казалось, застыла намертво. Каждая секунда длилась вечность.

— Пощады… — протянул я в пространство, уже не надеясь на ответ.

— Тсс! — резко прошипела Катя Волкова, сидевшая рядом и выводившая в конспекте идеальные завитушки. — Не мешай слушать!

— У меня мозг сейчас взорвётся от этой скуки, — пробормотал я, но она лишь закатила глаза и продолжила с почти фанатичным рвением впитывать монотонный голос преподавателя.

Я с тоской перевёл взгляд на доску, покрытую рунами и схемами… и вдруг моё сознание коротко замкнуло. Я знатно так офигел.

Преподавательница, обычно строгая и непримечательная женщина, вдруг преобразилась. Её академическая мантия растворилась, сменившись нарядом восточной танцовщицы с монетками и прозрачными тканями. Она была полненькой и очень… пластичной. Плавно шевеля бёдрами, она исполняла завораживающий танец, а её руки выписывали в воздухе те самые магические руны, которые только что были на доске.

— Роберт, — её голос прозвучал бархатно и зазывно, — посмотри на меня.

— А? — выдавил я, не в силах оторвать взгляд от этого сюрреалистического зрелища.

Внезапно я осознал, что все студенты в классе повернули головы и смотрят на меня. На меня одного. Их лица были внимательными и серьёзными.

— Роберт, ты всё понял? — продолжала танцовщица-преподавательница, её бёдра совершали восьмёрку. — Роберт…

Я почувствовал резкий толчок в бок и вздрогнул. Мир качнулся и вернулся в резкость.

Я поднял сонные глаза. На меня смотрела та самая преподавательница, но уже в своей обычной, строгой мантии. Её лицо было искажено недовольством. Никаких монеток, никакого танца. Только доска, испещрённая формулами, и тихий смех однокурсников.

— Дарквуд! — её голос прогремел, как удар грома. — Спать надо ночью! Вон из класса, если Вам так скучно на моих занятиях!

Я сгорбленно поднялся под насмешливыми взглядами и, не глядя на сияющую от торжества Катю, побрёл к выходу. Ещё один учебный день начинался просто прекрасно.

Я стоял в кабинете мадам Вейн, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. Воздух, как всегда, был густым от аромата старых книг, дорогого парфюма и скрытой власти. Директриса сидела за своим массивным письменным столом, её сапфировые глаза изучали меня с холодной, разочарованной проницательностью.

— Спать на лекциях, мистер Дарквуд, — её голос был мягким, но каждый звук падал с весом свинца, — это не только неуважение к преподавателю и однокурсникам. Это демонстрация вопиющей недисциплинированности. Особенно от того, кто получил… особые возможности.

Я попытался что-то сказать, но она подняла руку, останавливая меня.

— Ваша успеваемость и так оставляет желать лучшего, а теперь ещё и это. Вы забываете, что Ваше место в Академии, как и Ваша работа в Питомнике, — не данность, а привилегия, — она откинулась на спинку кресла, сложив пальцы. — Может, стоит освободить Вас от дополнительных обязанностей, чтобы Вы сосредоточились на учёбе?

Внутри всё сжалось. Питомник был не просто работой — это было моё убежище, мой шанс доказать что-то самому себе.

— Мадам Вейн, всё в порядке, — поспешно выпалил я, стараясь звучать уверенно. — Это был единичный случай. Устал после тренировки. Больше не повторится. Работу… работу, пожалуйста, не отбирайте. Я справлюсь.

Она смотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, словно взвешивая мои слова на невидимых весах. Затем медленно, почти устало вздохнула. Казалось, какая-то тень разочарования промелькнула в её глазах, но она кивнула.

— Ладно, Дарквуд. Посмотрим. Но помните о долге. Перед Академией. Перед теми, кто в Вас поверил.

Она потянулась к одной из стопок на столе и извлекла оттуда не обычный пергаментный свиток, а изысканный, сложенный втрое лист плотной бумаги цвета слоновой кости, скреплённый сургучной печатью Академии. Печать была не однотонной — в воске мерцали крошечные серебряные и золотые блёстки.

— Возможно, это поможет Вам… переключиться, — сказала она, протягивая документ мне. — И найти мотивацию вести себя подобающе. Для всех.

Я взял лист. Бумага была приятно тяжёлой и гладкой на ощупь. Сургуч с треском поддался. Развернув его, я увидел изящный, каллиграфический текст, украшенный по краям тонкими, словно паутина, рисунками тыкв, летучих мышей и звёзд.

Я поднял глаза от текста. В голове уже возникали образы: сияющий зал, маски, магия, витающая в воздухе… И возможность на одну ночь забыть о всех проблемах, интригах и древних склепах.

Мадам Вейн наблюдала за моей реакцией, и уголки её губ дрогнули в едва уловимом подобии улыбки.

— Ну что, мистер Дарквуд? Найдёте в себе силы не уснуть на таком мероприятии?

Я улыбнулся, всё ещё находясь под впечатлением от описания праздника. Это звучало как глоток свежего воздуха после всех недавних тягот.

— Разумеется, мадам Вейн. Это звучит потрясающе.

— Отлично! — её глаза блеснули, но в этом блеске было что-то хищное, заставляющее насторожиться. — Тогда, начиная с сегодняшнего дня, Вы вместе с леди Кейси фон Эклипс будете отвечать за подготовку и организацию праздничных мероприятий от лица студенческого актива.

— Что⁈ — у меня отвисла челюсть. Все приятные мысли мгновенно испарились, сменившись ледяной волной паники. Кейси? Та самая княжна, которая явно что-то замышляет, уже пыталась меня завербовать и чей род вёл локальную войну?

— Да, да, Дарквуд, — мадам Вейн махнула рукой, словно отмахиваясь от незначительной детали. — У леди Эклипс безупречный вкус и организаторские способности, а Вам… нужен полезный опыт и шанс проявить ответственность. Считайте это частью Вашего исправления. Я передам ей соответствующее распоряжение лично. Она Вас найдет. А теперь можете идти. И, повторюсь, — она посмотрела на меня поверх сложенных рук, — больше не спите на парах.

Я замер на секунду, понимая, что спорить бесполезно. Мозг лихорадочно работал, пытаясь оценить все риски и возможные выгоды. С одной стороны — близкое взаимодействие с потенциально опасной особой. С другой — реальный шанс сделать что-то значимое в Академии, возможно, даже улучшить свою репутацию. Я сделал над собой усилие и кивнул, стараясь вложить в голос уверенность.

— Спасибо за… возможность показать себя, мадам Вейн.

— Всегда пожалуйста, дорогой мальчик, — она ответила с той же загадочной, слегка игривой улыбкой, что и в самом начале нашей беседы, и жестом указала на дверь.

Выйдя из кабинета, я прислонился к прохладной стене. В ушах гудело. «Организовывать Хэллоуин с Кейси Эклипс. Просто прекрасно. Лана этого точно не оценит. А сам праздник… — в голове мелькнул образ бального зала и масок, — …вдруг станет не волшебным, а смертельно опасным». Предстоящие недели обещали быть очень, очень интересными. В ином смысле этого слова.

День пролетел с неумолимой скоростью курьерской пули. Всё было смазано в единый поток обязанностей. В Питомнике я особо не задерживался — выполнил необходимый минимум под бдительным взглядом Мартина. Грозный медведь, обычно любопытный, сегодня лишь грустно наблюдал за мной из глубины вольера своими умными глазами, словно чувствуя мою спешку и озабоченность. Быстрый обед в столовой, ещё одна пара (на этот раз я героически боролся со сном), снова Питомник — уже почти на автомате, и затем изматывающая тренировка с Алариком, который, кажется, решил, что лучший способ подготовиться к игре — это довести команду до полного физического истощения.

И вот неожиданно наступил вечер. Я решил провести его с Ланой — после выходных и сегодняшнего «подарка» от мадам Вейн мне отчаянно нужна была её нормальная, бесшабашная энергия.

Я приоделся — не в парадную форму, а в простые, но чистые темные брюки и свежую рубашку. Зигги, сияя, совершал аналогичные приготовления напротив.

— К Тане? — уточнил я, застёгивая манжеты.

— Ага, — он покраснел, но улыбка не сходила с его лица. — Говорит, хочет попробовать новый рецепт печенья с чернилами сновидений. Говорят, вызывает самые яркие сны.

— Главное, чтобы не кошмары, — фыркнул я, поправляя воротник.

Мы вышли из комнаты вместе и направились в сторону женского общежития. Вечерний воздух был прохладен и свеж, уставшая за день академия постепенно погружалась в тишину.

— Заходил сегодня к Громиру, — негромко сказал Зигги после пары минут молчания. Его улыбка померкла.

— И как?

— Чуть-чуть… вроде как полегче. Дышал ровнее, цвет лица не такой землистый. Лекари сказали, кризис миновал. Но… — Зигги вздохнул, — всё ещё в коме. Не приходит в себя. Состояние удручающее, просто не смертельное сейчас.

— Хоть что-то, — пробормотал я, чувствуя, как камень в груди сдвигается на миллиметр, но не исчезает. — Значит, шанс есть.

— Да, — кивнул Зигги. — Шанс есть.

Больше мы не говорили на эту тему. Она висела в воздухе между нами тяжёлым, но тихим грузом, пока мы шли навстречу огням женского общежития, где наших девушек ждал хотя бы маленький кусочек спокойного вечера.

Мы с Зигги поднялись по лестнице на нужный этаж женского общежития. В воздухе витал сладковатый запах духов, порошка и чего-то печёного. По коридору прошла пара девушек из параллельной группы, бросив на нас оценивающие взгляды и закатив глаза с выражением «опять эти двое». Зигги чуть смутился и потупил взгляд.

— Ты чего? — спросил я его тихо, пока они удалялись.

— Да постоянно так, — буркнул он, поправляя очки. — Смотрят, будто мы тут с благими намерениями не ходим. Ничего такого.

Я лишь усмехнулся и подошёл к знакомой двери. Постучал. Из-за неё тут же послышались торопливые шаги и взвизг.

Дверь распахнулась, и нас практически втянуло внутрь. Таня, вся сияющая и пахнущая ванилью и чернилами, буквально подпрыгнула и обвила руками шею Зигги, который расплылся в счастливой улыбке.

Лана же подошла ко мне чуть более сдержанно, но её алые глаза горели. Она положила ладони мне на грудь, вцепилась пальцами в ткань рубашки, потянула меня к себе и поднялась на цыпочки для поцелуя. Её губы были мягкими и тёплыми, а когда мы разомкнулись, она прижалась щекой к моей груди, всем видом показывая, как ей не хватало этой близости за сегодняшний день.

— Соскучилась? — спросил я, обнимая её за талию и чувствуя, как она вся излучает тепло и довольство.

— Ага, — просто кивнула она, уткнувшись носом в мое плечо.

В комнате царил уютный, слегка творческий хаос: на столе стояла тарелка с тёмно-синим, почти фиолетовым печеньем, пахнущим чем-то сладким и звёздным, валялись лоскуты ткани, какие-то блёстки и открытая книга с закладками.

— Ну что, — сказала Таня, отпуская покрасневшего Зигги и хлопая в ладоши, — печенье готово! Кто смелый попробовать первым? Говорят, может присниться, как летишь на луну или разговариваешь с русалками!

Лана наконец оторвалась от меня, но её рука нашла мою и крепко сцепила пальцы.

— Позже, — сказала она, глядя на меня. — Сначала скажи, как прошёл день. Что-нибудь интересное, кроме тренировок и питомника?

Я вздохнул, чувствуя, как приятная тяжесть вечера начинает размывать острые углы дня. Но мысль о поручении мадам Вейн висела на задворках сознания. «Интересное? — подумал я. — Ещё бы». Но вслух пока решил промолчать. Один вечер без политики, вампиров и организационных кошмаров — это то, чего мы все сейчас заслуживали.

В кармане жёстко и настойчиво завибрировал коммуникатор, заставляя меня вздрогнуть. Я достал его, а Лана, с хитрой, любопытной улыбкой, тут же прильнула ко мне, заглядывая в экран через мое плечо.

Мы начали читать. Строка за строкой. Мои глаза стали невероятно широкими, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Рядом Лана перестала дышать на секунду, а затем её дыхание вернулось — тяжёлое, резкое, почти свистящее, как у человека, получившего удар под дых. Вся её игривость испарилась в одно мгновение.

Лана медленно подняла на меня глаза. В её алых зрачках плескалась буря из шока, ревности и страха. Она прошептала так тихо, что только я мог расслышать:

— Это что такое, Роберт?

— Я не знаю… — честно выдохнул я, всё ещё не в силах оторвать взгляд от экрана. — Сам в шоке. Первый раз такое. Честное слово.

Она прищурилась, её пальцы вцепились в мою рубашку.

— И давно её величество, — она произнесла это с ледяной язвительностью, — присылает тебе такие… откровенные фотоснимки?

Я закрыл коммуникатор и повернулся к ней, глядя прямо в глаза.

— Кис, если бы я с ней хоть что-то такое обсуждал, я бы сделал всё возможное, чтобы ты об этом никогда, слышишь, никогда не узнала. Это… это провокация. Или розыгрыш. Чёрт его знает.

Лана надула щёки, её взгляд стал отсутствующим, будто она вела внутренние расчёты. Потом она тихо, под нос, пробормотала так, что я едва разобрал:

— Мне нужно забеременеть… Срочно… Иначе…

— Что? Нет! — я схватил её за плечи, заставляя взглянуть на себя. — Нет же, прекрати эту чушь!

Наши голоса привлекли внимание. Таня и Зигги перестали шептаться над печеньем и смотрели на нас с беспокойством.

— Эй, ребята, что-то случилось? — осторожно спросила Таня.

— Всё хорошо, — буркнул я, не отводя взгляда от Ланы. — Всё нормально.

Я отпустил её плечи, а она, выдернувшись, молча развернулась и пошла к столу. Её спина была прямая и неприступная. Я подошёл сзади, обнял её, скрестив руки на её животе, и прижал к себе. Лана не сопротивлялась, но и не расслаблялась, её тело оставалось напряжённым прутом.

Она холодным, механическим движением взяла со стола печенье и откусила кусок, глядя в пустоту.

— У меня, наверное, уже жирок появляется, — равнодушно констатировала Лана, жуя. — Потому что я мучное много ем. Перестану быть привлекательной…

— Прекрати, — прошептал я ей в ухо, чувствуя, как сжимается сердце от её тона. Я нежно прикоснулся губами к её шее, чуть ниже мочки уха, в том месте, которое всегда заставляло её вздрагивать. — Ты прекрасна. И говоришь ерунду.

Лана вздохнула, и в её дыхании чувствовалась не столько злость, сколько уязвлённая гордость и странная решимость.

— Мне тоже присылать тебе такие? — спросила она, и в её голосе прозвучал невысказанный вызов. — Тебе такое нравится? Я могу.

Я покачал головой, всё ещё держа её в объятиях.

— От тебя будет нравиться всё. Но это не ответ на мой вопрос. Вот тебе бы понравилось, если бы другие парни вздумали присылать тебе чле… ну, фотографии себя во всей красе?

Лана промолчала, и в её молчании я уловил лёгкую неловкость. Она представила это.

— Лана! — настойчиво позвал я.

— Что? — она обернула голову, и на её губах играла уже знакомая, хитрая улыбка. — Я просто представила… их лица, когда бы я эти фото переслала прямо моему отцу с жалобой на домогательства.

Я не выдержал и рассмеялся, а затем, чтобы окончательно развеять её мрачные мысли, начал щекотать её за рёбра — её самое уязвимое место. Она взвизгнула, пытаясь вырваться, и залилась беззлобным, звонким смехом, от которого всё её тело наконец расслабилось в моих объятиях.

— Всё, всё, сдаюсь! — сквозь смех выдохнула она, оборачиваясь и обнимая меня за шею. — Всё нормально. Честно. Я не злюсь. Просто… завелась немного. Пошли к столу, а то Таня на нас смотрит, как на сумасшедших.

Мы вернулись к остальным. Атмосфера постепенно разрядилась. Мы уселись вокруг стола, начали болтать о пустяках, о завтрашних парах, о предстоящем Хэллоуине (о чём я пока умолчал), и пробовать загадочное печенье Тани. Оно оказалось на удивление вкусным, с лёгким послевкусием мяты и чего-то звёздного.

И вот, пока Таня с воодушевлением рассказывала о тонкостях алхимии выпечки, я почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему бедру. Затем ладонь Ланы, тёплая и уверенная, легла мне на колено, поползла выше и принялась нежно, но весьма определённо ласкать мой член через ткань брюк. Всё это время она сидела, подперев щёку рукой, и с самым внимательным и заинтересованным видом слушала подругу, лишь изредка бросая на меня быстрый, полный тайного торжества взгляд. Её пальцы говорили сами за себя: «Ты мой. И никакие фото сомнительного происхождения этого не изменят». Я попытался сохранять невозмутимое выражение лица, глядя на Зигги, который увлечённо жевал печенье, совершенно не подозревая, что происходит под столом. Вечер принимал весьма интересный оборот.

Мы с Ланой отползли на её кровать, отгороженную от основной части комнаты ширмой из стеллажа с книгами. Таня и Зигги остались на её кровати, увлечённо обсуждая что-то про звёздные карты и влияние фаз луны на эффективность зелий. Их голоса были приглушёнными, создавая иллюзию уединения.

Я лежал рядом с Ланой, лицом к лицу. Наши губы встретились в долгом, влажном поцелуе, в котором смешались и сладость печенья, и горьковатый привкус ревности, уже растаявшей. Моя рука, скользнув под её юбку, нашла край её шелковых трусиков и мягко проникла внутрь. Она была горячей и невероятно мокрой. Я начал ласкать её круговыми движениями пальцев, находил её клитор и нежно тер его подушечкой большого пальца.

В ответ её рука юрко нырнула в мои штаны. Её прохладные пальцы обхватили мой твёрдый член и принялись ритмично двигаться в такт моим ласкам. Она издала тихое, сдавленное хихиканье прямо мне в рот, её глаза блестели от азарта и наслаждения — мы оба старались дышать ровнее, скрывая нашу шалость всего в паре метров от друзей.

— Мокрая вся, — прошептал я, отрываясь от её губ на сантиметр, чтобы перевести дух.

— Мм… да, — промычала она в ответ, её дыхание стало горячим и частым. Она придвинулась ближе, её губы коснулись моего уха. — Хочу пососать тебе… Сейчас… Прямо здесь.

— Спалимся, как перед твоим отцом, — усмехнулся я, но моё тело отозвалось на её слова новой волной желания.

— Ну, коть… — она протянула это слово, полное мольбы и обещания, и снова поймала мои губы в поцелуй.

В этот момент мой палец, скользнувший ещё глубже, легко вошёл в неё. Лана вздрогнула всем телом и тихо, едва слышно мурлыкнула прямо в наш поцелуй — низкий, довольный звук, который заставил меня забыть обо всём на свете, кроме тепла её тела, её вкуса и этого сокровенного, тайного момента, украденного у вечера.

Я медленно вытащил мокрые пальцы из её трусиков, а другой рукой, стараясь двигаться бесшумно, приспустил с себя штаны и боксёры. Я мельком глянул через стеллаж — Таня и Зигги сидели, склонившись над какой-то книгой, их спины были к нам. Казалось, мы невидимы.

Лана, не дожидаясь приглашения, сползла вниз по моему телу. Её белые волосы рассыпались по моим бёдрам щекотливым шёлковым водопадом. Она обхватила ладонью основание моего члена, нежно сжала, а затем её губы, мягкие и влажные, сомкнулись вокруг головки. Она не стала играть, а сразу принялась за дело с решимостью, которая сводила с ума. Её ротик затянул меня глубоко, её язык скользил по самому чувствительному месту, а горло сжималось в спазме, когда она пыталась взять ещё глубже. От её старательного, жадного сосания пошли громкие, мокрые чавкающие звуки.

В этот момент я услышал, как голоса Тани и Зигги на соседней кровати на секунду оборвались. Наступила красноречивая пауза. Они что-то услышали.

Чтобы отвлечь и её, и себя, я задрал её юбку выше. Моему взору открылась соблазнительная картина: её круглая, упругая попка, затянутая в те же шелковые трусики, что и спереди. Я провёл рукой по выпуклости, а затем, не сдерживаясь, отодвинул тонкую ткань в сторону. Её анальное колечко было тугим и розовым. Я плюнул на пальцы, смочил их, и, пока её рот продолжал неустанно работать, я осторожно приставил палец к её заднему проходу и начал мягко, но настойчиво вводить его внутрь, растягивая узкое отверстие.

Лана не ожидала этого, её тело дёрнулось от неожиданности, и она издала громкий, сдавленный стон, который её рот, полный моего члена, превратил в глухое, похотливое урчание.

Я мгновенно замер. Палец остался внутри неё. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, его было слышно по всей комнате. Я прислушался.

Из-за стеллажа не доносилось ни звука. Ни шёпота, ни перелистывания страниц. Только тяжёлая, звенящая тишина. Таня и Зигги явно перестали разговаривать и теперь слушали. Всё было кончено. Мы спалились.

Мысль пронеслась мгновенно и ясно: терять уже нечего. Раз тишина за ширмой стала такой красноречивой, можно было перестать притворяться. Мои пальцы, смазанные её слюной и её же соками, возобновили движение. Я начал ритмично, но нежно вводить и выводить палец в её тугую анальную дырочку, растягивая её, доставляя ей новую, запретную волну ощущений.

Лана застонала уже громче, без попыток сдержаться, её горло сжалось, и она слегка подавилась моим членом. Тогда она вынула его изо рта, оставив блестящим и возбуждённым до предела, и опустила голову мне на лобок. Её губы прильнули к моим яичкам, а язык — горячий и проворный — принялся ласкать их, облизывать, посылая электрические разряды удовольствия прямо в основание позвоночника. Её рука при этом продолжала работать, плавно дроча мой ствол, синхронизируя движения с толчками моего пальца в её заднице.

И тогда за ширмой, в натянутой тишине, раздался новый звук. Неловкое шуршание, затем приглушённый вздох, а следом — тихий, но отчётливый голос Тани, полный того же самого, знакомого нам напряжения:

— Ах… ммм… да-а…

Лана замерла на секунду, затем медленно повернула ко мне голову, не отрывая губ от моей кожи. На её лице расплылась самая что ни на есть победная, озорная и развратная улыбка. Её алые глаза сияли торжеством. Её взгляд говорил громче слов: «Видишь? Теперь и они. Мы все в одной лодке. Можно не скрываться.»

Лана отодвинулась от меня, встала на колени и локти, выгнув спину и выставив свою упругую, идеальную попку. Её юбка уже была задрана, а трусики сдвинуты в сторону. Я пристроился сзади на коленях, мои ладони легли на её округлые ягодицы, сжимая их, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. Я притянул её к себе, и мой твёрдый, налитый кровью член упёрся в её мокрую, горячую киску, скользнул между половых губ, собирая с них влагу.

Затем я приподнялся, направил головку члена к её маленькому, розовому анальному отверстию, которое уже было слегка растянуто и смазано моими пальцами и её соками. Я надавил, встретив сопротивление.

— Медленно, коть… — прошептала она, опустив голову.

Я начал вводить его. Очень медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как её тугие, бархатистые мышцы обжимают меня, сопротивляются, а затем сдаются, принимая в себя. Лана застонала — долгим, сдавленным, почти болезненным стоном, в котором, однако, звучало и ожидание, и наслаждение. Когда я был полностью внутри, мы оба замерли на секунду, привыкая к новым, интенсивным ощущениям.

Затем я оторвал руки от её ягодиц, ухватился за края её топа и резко потянул вверх, к её шее, полностью обнажив её грудь. Её небольшая, но идеальной формы грудь выпрыгнула наружу, соски уже твёрдые и налитые. Я наклонился, целуя её спину, одновременно начиная двигать бёдрами.

Я начал трахать её в попку. Сначала медленно, с длинными, глубокими проникновениями, выходя почти полностью и затем снова погружаясь до самого основания. Каждый толчок заставлял её тело вздрагивать и издавать короткий, хриплый выдох. Её внутренние мышцы сжимались вокруг меня, адаптируясь и начиная сами задавать ритм. Я ускорился, шлёпая её по ягодицам, чувствуя, как её спина покрывается испариной, а мои яйца хлопают о её промежность. Одной рукой я ласкал её обнажённую грудь, сжимал, щипал её сосок, пока она стонала всё громче, уже не обращая внимания на то, что происходит за ширмой, полностью отдавшись грубому, глубокому удовольствию, которое мы разделяли.

Я ускорил темп, и наши тела слились в едином, грубом ритме. Лана начала вскрикивать — короткие, обрывистые звуки, которые она уже и не пыталась сдерживать. Волна нарастающего удовольствия охватила меня, сконцентрировалась внизу живота, и я, с низким стоном, начал кончать глубоко в её попку, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг меня в ответ. Лана вся задрожала, её спина выгнулась, а пальцы вцепились в простыни.

Когда пульсация стихла, она медленно отстранилась, и мой член с мягким звуком вышел из неё. Она сразу же уткнулась лицом в смятое одеяло, её плечи слегка вздрагивали.

Я поднёс к её лицу свой всё ещё влажный член. Лана повернула голову и удивлённо посмотрела на меня своими огромными алыми глазами.

— Да, коооть, не буду, — надула она щёчки, изображая отказ, но в её взгляде уже мелькала знакомая искорка.

— Кись. Ну чуть-чуть, — попросил я, поглаживая её по волосам.

Она нахмурилась, сделав вид, что очень недовольна, но не отводила взгляда от моих глаз. Затем её губы сомкнулись вокруг головки. Она принялась нежно сосать и вылизывать её, убирая следы нашей совместной страсти. Я тихо застонал, проводя пальцами по её белоснежным волосам, и в порыве нежности слегка шлёпнул её по ещё влажной попке.

Лана поморщилась и выплюнула член.

— Откушу! — пригрозила она, но в её голосе не было злости.

— Нельзя! Только сосать… — усмехнулся я.

— Ууу, — протянула она, отползая. — Пойду помоюсь. А то… целоваться потом захочется, а я вся…

Она села на край кровати, сняла скомканные трусики и швырнула их в меня. Затем, бросив на меня долгий, многообещающий взгляд, направилась к маленькой ванной комнате, нарочито виляя бедрами.

Я улыбнулся и поднялся с кровати, чтобы последовать за ней. Выйдя из-за ширмы, я замер на секунду. Моим глазам предстала картина: Таня, сбросившая блузку, скакала на Зигги, который лежал на спине на кровати Тани, его глаза были закрыты от наслаждения. Я мгновенно отвернулся, с трудом сдерживая смех, и поспешил следом за Ланой в ванную, тихо прикрыв за собой дверь.

Дверь ванной едва успела закрыться за нами. Воздух был влажным и прохладным. Я не стал терять ни секунды. Развернув Лану, я мягко, но твёрдо нагнул её вперед, заставив упереться ладонями в холодный край ванны.

— Да, коооть, — вздохнула она, не сопротивляясь, её голос звучал устало и покорно, но в нём дрожала струнка ожидания.

Я направил свой член, всё ещё возбуждённый, к её мокрой, распахнутой киске и одним уверенным движением вошёл в неё. Она вскрикнула — коротко и резко. Я не стал ждать, начав сразу грубо, глубоко трахать её, держа за бёдра. Мои шлепки по её ягодицам отдавались гулким эхом в кафельном помещении.

— Да… ммм… да… — застонала Лана, ритмично раскачиваясь навстречу моим толчкам. Её голос стал хриплым, разбитым. — Кооть… ммм… я твоя… твоя шлюха… давай… даа…

Её слова, грязные и покорные, только подстегнули меня. Я ускорился, чувствуя, как её внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься. Она закричала, когда её оргазм накрыл её с головой, её тело обмякло, стало ватным, но я, не останавливаясь, продолжал долбить её, наслаждаясь её полной беспомощностью и сдавленными рыданиями наслаждения.

— Ну кончи уже… ммм… ах… кооть… ах… — выпрашивала она сквозь стон, но я лишь сильнее вжал её в край ванны.

Наконец, почувствовав знакомое жжение внизу живота, я вытащил член. Развернув её, я опустился на корточки и поставил её перед собой на колени. Она покорно упала на них, её алые глаза, затуманенные страстью, смотрели на меня снизу вверх. Она открыла ротик, высунула кончик языка.

Я взял член в руку и, глядя ей прямо в глаза, начал кончать. Первые густые струи попали ей на щёку и подбородок. Она не моргнула. Затем я направил головку к её губам, и она приняла остальное в рот, её горячий, проворный язычок тут же принялся ласкать и очищать головку, вылизывая каждый последний сгусток. Она смотрела на меня всё это время, и в её взгляде было странное смешение унижения, обожания и полного, абсолютного удовлетворения.

Дверь ванной приоткрылась, и внутрь, совершенно голая, с растрёпанными волосами и счастливым румянцем на щеках, зашла Таня. Увидев нас — меня стоящего, и Лану на коленях передо мной, она не смутилась, а лишь томно протянула:

— Ооох… — и покачала головой с игривым упрёком. — Ну вы даёте. Давайте быстрее, а? Не одни тут в конце концов.

Она хихикнула и захлопнула дверь, оставив нас в своём маленьком влажном мире.

Лана, услышав это, оторвалась на секунду. Капли семени ещё блестели на её подбородке. Она посмотрела на захлопнувшуюся дверь, а затем перевела взгляд на меня. На её губах расплылась медленная, довольная, немного развратная улыбка. Она мурлыкнула, низко и глубоко, как котёнок, которого только что погладили по шёрстке.

— Мяу, — сказала она соблазнительно, подмигнув мне.

Её глаза, огромные и алые, сияли в полумраке ванной. Они блестели не только от влаги, но и от чистой, безудержной радости, от близости и от этой маленькой, украденной у всех шалости. В них читалось: «Я твоя, и мне всё равно, кто что видит или думает». Она снова наклонилась, чтобы довести дело до конца, а я, глядя на наше смутное отражение в запотевшем зеркале, не мог сдержать улыбки. Этот хаос был прекрасен.

Солнечный луч, пойманный в ловушку оконной рамы, медленно полз по странице учебника по магической герменевтике. Голос преподавателя, старого мага с бородой, похожей на измятую мочалку, гудел где-то на фоне, ровный и монотонный, как шум дождевой воды в водосточной трубе. Слова «этимологические корни прото-эльфийских заклинательных матриц» сливались в одно белое пятно.

А я… я был не здесь. Я был там, в той ванной, где воздух был густым от пара и нашего дыхания.

Перед глазами стояла она. Лана. Но не та Лана, что командует взглядом, строит из себя ледяную королеву или бросается в драку с отчаянной яростью. Та Лана была другой. Мягкой. Податливой. После всей той грубости и страсти, после её хриплых стонов и грязных шёпотов, наступило что-то иное.

Я вспомнил, как она, уже чистая, завернулась в большое банное полотенце и уткнулась мне в плечо. Её тело было расслабленным, тяжёлым и тёплым. Она не говорила, только издавала тихое, довольное мурлыканье, когда я проводил пальцами по её мокрым волосам, распутывая пряди. Она терлась щекой о мою кожу, точно котёнок, который нашёл самое солнечное и безопасное место на свете. В её глазах, обычно таких острых и оценивающих, была лишь сонная, блаженная пустота. Полное доверие. Полный покой.

«Я твоя шлюха», — прошептала она тогда, и в этом было вызов и страсть.

А потом она просто была… моей. Без слов, без масок. Просто существовала в моих руках, тихая и беззащитная в своей наготе и усталости.

— Мистер Дарквуд!

Резкий голос врезался в воспоминание, как нож в масло. Я вздрогнул и оторвался от окна. Весь класс смотрел на меня. Преподаватель-мочалка стоял рядом с моей партой, его брови грозно сдвинуты.

— Вы, по всей видимости, нашли более интересные «этимологические корни» в потолке? Или, может, поделитесь с нами своими открытиями?

Рядом Катя Волкова подавила презрительный фырк. Я сглотнул, чувствуя, как жар бросается в лицо.

«Открытия, — тупо подумал я, всё ещё чувствуя на пальцах шёлк её волос. — Да. Открыл, что у самой опасной девушки в академии бывает такая же мягкая и беззащитная шёрстка, как у спящего кота. И что это знание гораздо ценнее всех прото-эльфийских матриц на свете».

— Извините, профессор, — пробормотал я, отводя взгляд. — Отвлёкся.

«Отвлёкся, — эхом отозвалось внутри. — На кошечку. Мою кошечку».

И этот глупый, счастливый укол где-то под рёбрами пересилил даже смущение перед целым классом.

Вырваться с тренировки у Аларика было задачей почти что героической. Он вцепился в идею подготовки, как бульдог, и отпустил меня только после пятого обещания, что завтра я отработаю всё в двойном объёме. Я был готов пообещать что угодно.

И вот я снова сидел в комнате Кейси фон Эклипс. Я был здесь всего один раз — после той злополучной вечеринки, с провалом в памяти и чёрным кольцом на пальце. Оказалось, этого было более чем достаточно, чтобы запомнить атмосферу: дорогой, но нарочито художественный беспорядок, запах дорогих духов и старого вина, и ощущение, что каждая вещь здесь стоит больше, чем вся моя годовая стипендия.

Сама Кейси полулежала на огромной кровати, уткнувшись в экран коммуникатора. На ней были лишь короткие шёлковые трусики песочного цвета и длинная серая футболка из тонкого хлопка. Футболка была настолько тонкой, что при свете лампы отчётливо просвечивали очертания её груди и тёмные круги сосков. Рядом на бархатном покрывале небрежно валялся чёрный кружевной лифчик.

— Кхм… Кейси, — кашлянул я, привлекая внимание.

— Секундочку, — буркнула она, не отрываясь от экрана, её пальцы быстро летали по клавиатуре.

Я молча ждал, осматриваясь. На столе рядом с бутылкой вина лежали разрозненные эскизы — то ли костюмов, то ли декораций, испещрённые её резкими, уверенными штрихами.

Наконец она закончила, отбросила коммуникатор в сторону и подняла на меня глаза. Её взгляд был усталым, но собранным.

— Всё? Пришёл?

— Ага, — кивнул я, стараясь не опускать глаза ниже её лица, что было невероятно сложной задачей.

Я смотрел на неё, и мне с огромным трудом удавалось сдерживать улыбку. Вся её обычно безупречная, выверенная до мелочей картинка была разрушена этим домашним, небрежным видом.

— Я только с учёбы пришла, — сказала она, как бы оправдываясь, жестом обводя комнату, в которой царил творческий хаос. — Сразу за работу принялась. По поводу праздника.

Она встала и потянулась, её руки ушли вверх, отчего футболка приподнялась, обнажив плоский живот и верхнюю линию трусиков. Я быстро перевёл взгляд на трусики.

— Я заметил, — сказал я, указывая подбородком на разбросанные бумаги. — У тебя тут… так чисто. А на кровати прямо образцовый бардачок.

— Да, тут… — начала она, следуя за моим взглядом к своей кровати, где среди бумаг красовалось то самое брошенное бельё.

И тут она замерла. Её взгляд скользнул к большому зеркалу в резной раме, висевшему напротив. В нём отражалась она сама: растрёпанная, полуголая, в просвечивающей футболке, с разбросанной на виду нижней одеждой. А рядом на стуле — я, наблюдающий за этой картиной со смесью вежливого интереса и едва скрываемого веселья.

Щёки Кейси залились ярким румянцем. Она резко повернулась ко мне, и её глаза вспыхнули гневом и смущением.

— И ты молчишь⁈ — гаркнула она, и её голос потерял всякую аристократическую выдержку. — Отвернись, блин! Чего уставился⁈

Я не стал ничего говорить, лишь слегка приподнял брови, продолжая смотреть на неё с тем же выражением. Это, видимо, взбесило её ещё больше.

— Озабоченный! — фыркнула она, с силой хватая с кровати лифчик и, прижимая его к груди, быстрыми шагами направилась в ванную комнату, громко хлопнув дверью.

Я сидел в её роскошной, пропахшей духами и тайнами комнате и медленно выдохнул. Потом невольно усмехнулся, проводив взглядом до захлопнувшейся двери ванной. Сотрудничество с леди Эклипс, судя по всему, будет не только политически сложным, но и чертовски забавным.

Дверь ванной резко распахнулась. Кейси вышла, всё ещё с сердитым выражением лица. Она прошла по комнате мимо меня, совершенно не смущаясь тем, что на ней по-прежнему были только те самые короткие шёлковые трусики. Она резко дернула дверцу шкафа, вытащила оттуда лёгкие льняные шортики, бросила на меня убийственный взгляд и снова скрылась в ванной, хлопнув дверью.

— Да ладно тебе, — не удержался я, повысив голос так, чтобы она услышала за дверью. — Что я там у тебя такого не видел?

— Ничего ты у меня не видел! — тут же гаркнула она в ответ, и по звуку было понятно, что она злится по-настоящему.

Через минуту она вышла снова. Теперь на ней были те же шортики и футболка, но волосы она успела быстро привести в порядок, собрав в небрежный, но элегантный хвост. На её лице была маска полного, почти ледяного спокойствия, как будто последние пять минут унизительной суеты просто не существовало.

Она молча подошла к столу, взяла несколько исписанных листов и разложила их перед собой.

— Так, — начала она деловым тоном, не глядя на меня. — Нам нужно основательно подготовиться к празднику. Ребята из моего клуба помогут с организацией и охраной порядка. Так что я рада, что ты вызвался помочь. Будет чем занять твоё свободное время.

— Это так теперь называется? — усмехнулся я. — «Вызвался»?

Кейси пропустила мои слова мимо ушей, как назойливую муху.

— Тебе я поручу выучить вступительную и заключительную речь. Ты будешь в роли одного из ведущих на основной церемонии. А также с тебя помощь в украшении главного зала и, возможно, физическая работа — передвижение реквизита и так далее.

— Надеюсь, текста не слишком много, — улыбнулся я, уже предчувствуя подвох.

— Достаточно, — холодно парировала она. — Но ты выучишь. У тебя, как я заметила, всегда найдётся время, чтобы глазеть на девушек. Вот и потрать его на полезное дело.

— Ох, — протянул я с преувеличенной покорностью. — Ладно. Но, вообще-то, могли бы всё это решить и в комнате нашего клуба. Зачем было звать именно сюда? Люди ведь могут подумать что-то… не совсем правильное.

Кейси скривила губы, будто попробовала что-то кислое.

— На тебя? Фу! — фыркнула она с таким неподдельным отвращением, что это было даже забавно.

— Не фукай, — рассмеялся я. — Знаю я вас, аристократок. Как напьётесь на своих светских раутах, так сразу ко всем на шею вешаетесь.

— Напиваешься и валяешься под столом у нас только ты, — парировала она, не поднимая глаз с бумаг. — И к слову, меня не интересуют мальчики, которые младше меня. Я же не Жанна какая-нибудь, чтобы за первокурсниками бегать.

— Нашла, что вспомнить, — проворчал я, но она уже снова погрузилась в бумаги.

— Вот! — она отщелкнула скрепку и протянула мне один лист, исписанный аккуратным почерком. — Это твой текст. Основные тезисы для приветствия и объявления начала бала. Выучишь к пятнице.

Я взял лист, пробежал глазами по первому абзацу… и не сдержался.

— Хуя себе! — вырвалось у меня в полном изумлении. Текст был не просто длинным. Он был написан высокопарным, архаичным языком, полным сложных эпитетов и витиеватых оборотов, которые даже прочитать-то было сложно, не то что запомнить.

— Не матерись у меня в комнате! — мгновенно отреагировала Кейси, хмурясь. Но в уголках её губ дрогнуло что-то, похожее на мимолётное торжество. Она явно знала, какой эффект произведёт эта «речь».

Я вздохнул, покачивая листком в руке.

— Ладно, постараюсь. Но к пятнице, Кейси, это вряд ли. Тут пол-лексикона выучить надо.

— Не мои проблемы, — брякнула она, уже уткнувшись в другие бумаги. — Учи. А теперь можешь идти. Мне ещё кучу всего нужно решить.

Я кивнул и повернулся к выходу. Но на середине комнаты остановился, обернулся и с самой невинной улыбкой спросил:

— Обнимашки на прощанье? Для командного духа.

Что произошло дальше, было чистой машинальностью. Кейси, не отрывая взгляда от графика, автоматически встала, сделала шаг вперёд и обняла меня за талию, положив голову на плечо. И тут же застыла, будто осознав, что только что сделала.

Она отпрянула, как от раскалённого железа.

— Какие нахрен обнимашки⁈ — гаркнула она, и её ладонь со всего размаху шлёпнула меня по плечу.

— Ну, после всей нашей «романтики» и «страсти»… — начал я с преувеличенной мечтательностью, — … или я для тебя просто парень лёгкого поведения?

— Ты первый и последний раз… — начала она, ткнув пальцем в мою грудь.

— Второй, — весело поправил я. — Помнишь, после вечеринки?

— Второй и последний раз был в этой комнате! — прошипела она, тыча тем же пальцем мне в грудную клетку.

Я поймал её руку, не давая убрать, и мягко прижал её ладонь к своей щеке.

— Ты так холодна, родненькая… — прошептал я с наигранной грустью.

— Дарквуд! — она выдернула руку, будто обожглась. — Тебе всё шуточки⁈ Вот выучишь эту речь идеально — тогда и будешь позволять себе такие… проказы!

Я прищурился, делая вид, что обдумываю.

— Оу… То есть, если я выучу, мне можно будет позволить себе что-то… большее?

— Да! — выпалила она, а затем её глаза расширились от ужаса. — Что⁈ Нет! Аааа! Я уже жалею, что согласилась работать с тобой! Всё. Иди. Просто иди.

— Но обнимашки? — не унимался я, разводя руки.

Кейси, пойманная в ловушку собственной импульсивности и желания поскорее от меня избавиться, с раздражённым вздохом шагнула вперёд и на секунду обняла меня — быстрым, чисто формальным, похожим на удар грудью об грудь, движением. И сразу отпрыгнула назад.

— Да чтоб тебя! Проваливай! У меня мозг занят важными вещами, а не этой ерундой!

— А поцелуй для удачи? — спросил я, уже отступая к двери.

— Не дождешься! Никогда!

Я рассмеялся, открыл дверь и вышел в коридор. Дверь захлопнулась у меня за спиной. Я прислонился к стене, и сдержанный смех наконец вырвался наружу. Пару минут я просто стоял, трясясь от беззвучного хохота, вытирая слезу.

Затем взгляд упал на листок в моей руке. Я развернул его и снова пробежался глазами по этим витиеватым, невозможным строчкам. Улыбка медленно сползла с моего лица, сменившись выражением полной, беспросветной обречённости.

— Ебана… — тихо выдохнул я, глядя на каллиграфические закорючки. — Спасибо, мадам Вейн. Очень вовремя. Так я точно и окончательно забью на всю учёбу.

Дверь закрылась, оставив в комнате гробовую тишину, которая тут же наполнилась гулом её собственных мыслей. Кейси несколько секунд стояла неподвижно, глядя в пространство, будто пытаясь вернуть в голову стройные ряды дел и планов. Она резко тряхнула головой и плюхнулась обратно за стол.

Пальцы потянулись к перу, но вместо чётких строк бюджета или списка поставщиков на бумаге вывелись кривые, нервные загогулины. Она видела перед собой его ухмылку. Слышала его голос: «Обнимашки?» Чувствовала тепло его щеки на ладони, которую он прижал…

— Сука! — вырвалось у неё громко, и она швырнула перо в стену, где оно оставило небольшой чёрный след. — Дарквуд! Чтоб тебя! Чтоб тебя разорвало!

Она вскочила, её движения были резкими, яростными. Двумя рывками она стянула с себя льняные шортики и отшвырнула их в угол. Потом, схватившись за подол, одним движением сдернула через голову тонкую футболку, а следом расстегнула и сбросила лифчик. Всё это летело на пол, не долетая до корзины для белья.

Обнажённая, она плюхнулась на край огромной кровати, её грудь тяжело вздымалась от гнева и чего-то ещё, горячего и назойливого, что клубилось внизу живота. Она плюнула себе в ладонь, грубо, без всякой неги, запустила руку в шелковые трусики и сразу нашла клитор, надавив на него с такой силой, что её собственное тело вздрогнуло.

Она начала ласкать себя — не для удовольствия, а чтобы выжечь эту заразу. Чтобы стереть ощущение его рук, его наглого смеха, его дурацкой, прилипчивой уверенности. Быстро, почти жестоко, она водила пальцами, её дыхание стало прерывистым, а в голове пульсировала одна мысль.

— Прибила бы… мм… — вырвался у неё стон, когда волна нарастающего, почти болезненного удовольствия начала перекрывать ярость. — Гада… ах… вот…

Оргазм накатил на неё быстро и сокрушительно, не принося облегчения, а лишь на мгновение оглушая. Она резко выдернула руку, как будто её снова обожгло, и откинулась на спину, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, в которых гнев уже сменился пустым и холодным, беспощадным самоосуждением. Это была не разрядка. Это было поражение. И она это знала.

Воздух в роскошных покоях Марии был прохладным и наполненным ароматом дорогих благовоний, но в нём висело напряжение, густое, как туман. Лана стояла посреди комнаты, её алые глаза горели холодным огнём.

— И? — отрезала она, скрестив руки на груди. — Что это было?

Мария, неспешно попивая чай с изысканной фарфоровой чашки, подняла на неё взгляд. В нём не было ни смущения, ни волнения, только спокойная, ледяная уверенность.

— Знаешь, но мы с ним, по сути, помолвлены, — произнесла она ровным тоном, отставляя чашку. — Решение Императорской семьи. Это более весомо, чем… мимолётные увлечения.

— А я его девушка! — взорвалась Лана, её голос зазвенел от ярости. — Тысяча чертей, ты что, не видишь? Так что не смей ему больше отправлять такие… фотографии!

— Хочу, и буду, — парировала Мария, и в её глазах мелькнула искорка вызова. — А если ты не в состоянии удержать своего мужчину от взглядов на других женщин, то это твои проблемы, милая.

— Это я не могу удержать⁈ — Лана фыркнула, её щёки залились алым румянцем. — Это ты лезешь к чужому, как последняя… Он меня вчера трахал, Мария! Долго, жёстко и с любовью. Ох, да… — она сделала преувеличенно мечтательное выражение лица, — он определённо мой.

Щёки Марии, обычно бледные, тоже покрылись лёгким розовым оттенком, но это был румянец гнева.

— Потому что увидел моё бельё, — сквозь зубы сказала она. — Это лишь разожгло его интерес. Мужчины такие.

— Да всем плевать на твоё кружевное тряпьё! — закричала Лана, теряя последние остатки самообладания. — У меня оно в сто раз сексуальнее! Я уже устала его стирать от его же спермы, если тебе интересны такие бытовые подробности!

— Ты зачем вообще пришла? — голос Марии стал тише, но опаснее. — Ты ведь отдаёшь себе отчёт, с кем разговариваешь? С будущей правительницей.

— Ой, титулами решила прикрыться? — язвительно протянула Лана. — А ты попробуй без своего «будущего» найти себе мужчину! Без короны, без влияния папочки! Посмотрим, кто на тебя тогда посмотрит! Никому ты не нужна, холодная и расчётливая!

На лице Марии дрогнула маска. В её глазах вспыхнула боль, быстро сменившаяся яростью.

— Я нужна! — выкрикнула она, впервые повысив голос. — Я красивая! Умная! А ты… ты просто бледная, жирная выскочка с дурным характером!

Слова повисли в воздухе, словно удар хлыста. Лана застыла на месте, её глаза стали огромными от шока, а затем сузились до щелочек. Она сделала рывок вперёд, как тигрица, готовая вцепиться в горло.

— Ты что сказала, коза⁈ — её голос превратился в рычание.

Но в последний момент она остановилась в сантиметре от Марии, её грудь тяжело вздымалась. Она с силой выдохнула, и её губы растянулись в ядовитой, презрительной усмешке.

— Мымра дохлая, — тихо, но отчётливо выдохнула она, глядя Марии прямо в глаза.

На этом словесная битва стихла, перейдя в фазу молчаливого противостояния. Они стояли друг напротив друга, две молодые женщины, обе красивые, обе сильные, обе желающие одного и того же человека. Воздух между ними искрился ненавистью, ревностью и невысказанными угрозами. Ни одна не отводила взгляда, сверля друг друга злыми, оценивающими глазами, в которых читалась готовность драться до конца — не физически, но на каждом другом поле боя, которое приготовит для них судьба.

Мария встала, её осанка была прямой, а взгляд — тяжёлым и непоколебимым. Она сделала шаг навстречу Лане, сократив и без того небольшое расстояние между ними.

— Я не отступлю, — произнесла она чётко, глядя прямо в алые глаза соперницы. — Я прибыла в Маркатис не только ради учёбы. Он — часть плана. Моя цель. И я её добьюсь.

Лана сузила глазки, её губы изогнулись в презрительной усмешке.

— И? — выдохнула она, полная скепсиса. — И что это меняет?

— Я пересплю с ним, — холодно заявила Мария, и в её голосе прозвучала стальная уверенность. — И после этого он будет моим. Официально. Окончательно.

— Тц, — Лана цокнула языком, качая головой. — Трахнет, как последнюю шлюху с глаз долой, и забудет к утру. Проверено не мной, но жизнью.

— Меня? — голос Марии дрогнул от возмущения. — Или, может, тебя?

— А чем ты его удивишь-то, принцесса? — Лана язвительно ухмыльнулась, окидывая Марию оценивающим взглядом. — Вот прямо чем? Своими титулами? Скучными лекциями по этикету?

— Если будет нужно… — Мария сглотнула, но голос её не дрогнул, — … то и в рот возьму.

Лана рассмеялась — громко, искренне и очень унизительно.

— И всё⁈ — воскликнула она сквозь смех. — Какой подвиг! В ротик возьмёт! Когда? На день его рождения в качестве подарка? Оригинально!

— А что? — защищалась Мария, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я слышала, мужчинам это нравится…

— Пфф… «слышала», — передразнила её Лана, закатив глаза. — Голубушка, ты хоть знаешь, как это правильно делается? Ладно, дело твоё. Готовь тогда не только ротик, а всю себя. Особенно попку. Он это обожает — во все дырочки, знаешь ли.

— Что⁈ — Мария ахнула, и её лицо залилось густым румянцем. Она отшатнулась, будто её ударили. — Нет! Это… это уже слишком. Неприлично.

— Вот видишь, — с торжеством заключила Лана. — Твои границы нарисованы чопорными придворными дамами. Чем ты его удивишь? Ничем. Так что сиди в своей позолоченной клетке и мечтай, крыса.

— А ты… ты ему как будто позволишь такое… — слабо попыталась парировать Мария, чувствуя, как проигрывает по всем фронтам.

— Не «как будто», — перебила её Лана, и её голос стал тихим, но смертельно опасным. — Я даю. Куда захочет, туда и даю. И ради того, чтобы он был моим и только моим, я на многое готова. Даже таких, как ты, швабр подложу ему, если это его порадует. Поняла теперь разницу?

Мария смотрела на неё с немым изумлением, не в силах найти слов.

— Да-да, — кивнула Лана, наслаждаясь эффектом. — Вот так за него борются. Видимо, тебе он не настолько нужен. А я… я умею его баловать так, как он того хочет, а не как предписывают твои глупые учебники. Так что сиди и думай. Кого же он выберет в итоге: ледяную статуэтку или живую, страстную девушку, которая знает ему цену.

Лана развернулась и пошла к двери. На пороге она обернулась.

— И, да. Я в курсе, что он твою попку жмякал в тренировочном зале. Поверь, у меня везде есть ушки. Можешь хоть голой перед ним танцевать — ничего не выйдет. Я буду специально оставлять его с пустыми, выжатыми мешочками каждый раз перед вашими «тренировками».

— Не получится у тебя всегда! — фыркнула Мария, пытаясь ухватиться за последнюю соломинку.

— Я же говорю, — Лана сладко улыбнулась, — для моего котика — любой каприз. Лю-бой! И кстати, голые фоточки ему в телефон приходят не только от тебя, знаешь ли. Другие девушки тоже. Потому что я им это разрешила. Потому что я уверена в нём и в себе. А тебе, мымра, я ничего не разрешала. Так что сиди тут в своей комнатке… и смотри порно, если хочешь хоть чему-то научиться.

Лана вышла, громко хлопнув дверью.

В наступившей тишине Мария застыла на месте. Последнее слово повисло в воздухе.

— Порно? — переспросила она шёпотом, будто впервые слышала это слово.

Она медленно подошла к столу, взяла свой дорогой, матовый коммуникатор. После секунды колебания она набрала в поисковой строке это странное, грубое слово и нажала «искать».

Через мгновение её глаза побежали по выданным результатам — описаниям, названиям, превью. Ещё через секунду её лицо, шея, а затем и уши залились таким густым, пунцовым румянцем, что, казалось, вот-вот пойдёт пар.

— И… это всё… в свободном доступе? В сети? — прошептала она в полном, абсолютном, оглушительном шоке, роняя коммуникатор на мягкий ковёр, как будто он вдруг стал раскалённым углём. Её представление о мире, борьбе и методах соблазнения только что было безжалостно перечёркнуто и растоптано. И она не знала, что с этим теперь делать.

После последней пары по трансмутации камней мозг превратился в подобие влажной ваты. Ноги сами несли меня по знакомым коридорам к столовой, мимо оживлённых групп студентов, чьи смехи и разговоры сливались в единый, ни о чём не говорящий гул. Я думал о вчерашней тренировке с Алариком, о дурацкой речи от Кейси и, конечно, о Лане — о том, как она мурлыкала у меня на плече. Мир вокруг был слегка размытым и не настоящим.

Запах тушёной говядины с травами и свежего хлеба первым долетел до меня, когда я свернул к высоким дубовым дверям столовой. И вот он, порог спасения. Ещё пара шагов — и можно будет заглушить эту внутреннюю пустоту чем-то горячим и съедобным.

— Привет, — уныло бросил я в пространство, заметив знакомый силуэт у стены, но не вдумываясь, кому он принадлежит.

Я уже протянул руку к массивной дверной ручке, как фигура резко отделилась от тени и встала у меня на пути. Я чуть не налетел на неё грудью.

— Роберт!

Это было её голос, Марии, но звучал он как-то странно — надтреснуто, слишком громко для её обычно ровных интонаций. Я поднял глаза от пола, на котором изучал узор каменной плитки, и удивлённо посмотрел на неё.

И тут мир перевернулся.

Вместо слов, вместо холодного взгляда или очередного намёка на помолвку, Мария внезапно сделала резкий, неловкий шаг вперёд. Её руки схватили меня за складки моего же мантии, и она с силой прижала меня к себе. Я почувствовал запах её духов — дорогих, цветочных, но сейчас от них слегка кружилась голова. А потом её лицо, ярко-розовое от смущения и решимости, огромными глазами, мелькнуло перед моим.

Она поцеловала меня. Или попыталась.

Это был не поцелуй. Это была какая-то странная, торопливая атака. Её губы, мягкие и неуверенные, чмокнули меня куда-то в самый край губ, частью задев щеку. Получился какой-то скользящий, мокрый и абсолютно неловкий тычок. Длилось это мгновение. Она тут же отпрянула, будто обожглась, отпустив мою мантию. Её глаза были округлены от ужаса перед тем, что она только что натворила, а губы чуть дрожали.

Я стоял, не двигаясь, ощущая на своей коже влажный след и легчайший аромат её помады. Мой мозг, уже и так загруженный до предела, с треском остановился, пытаясь обработать эту информацию. Прото-эльфийские матрицы, разборки с Волковой, текст Кейси — всё это меркло перед этим абсурдным, нелепым, совершенно не вписывающимся ни в какие рамки действием.

— А? — наконец выдавил я, моргая и глядя на Марию, которая уже начала отступать, её гордая осанка куда-то испарилась, сменившись позой пойманного за руку ребёнка. — Это что ещё…

Мой голос прозвучал глупо и потерянно. В голове пронеслось всё: её холодность, её намёки, её фотография. И теперь этот… этот детский, неумелый чмок. Это была не страсть. Это была отчаянная, паническая попытка что-то сделать. И от этого становилось не то чтобы неприятно, а как-то жутко неловко за неё.

Она молчала, просто смотрела на меня, и по её лицу было видно, что она сама в шоке от своего поступка больше, чем я. А за её спиной уже слышались удивлённые перешёптывания студентов, выходящих из столовой.

Она прошептала что-то, губы её дрожали, слова сливались в неразборчивый, прерывистый шёпот. Я уловил только обрывки, и среди них — одну четкую, вырвавшуюся наружу фразу, словно оправдание, брошенное и мне, и самой себе:

«…это моя ответственность…»

Потом она резко развернулась, намереваясь раствориться в полумраке коридора, уйти от этого унижения, от моего ошалелого взгляда. Её плечи были напряжены, спина прямая, но в этой прямолинейной осанке читалась отчаянная попытка собрать рассыпающиеся осколки своего достоинства.

Инстинктивно, ещё не до конца осознав, что делаю, я шагнул вперёд и схватил её за запястье. Её кожа была прохладной, а рука в моей ладони казалась хрупкой, несмотря на всю её ледяную мощь.

— Что это было, Маш? — спросил я, и это уменьшительно-ласкательное «Маш» сорвалось само собой, отголосок какого-то забытого, почти детского простодушия.

Оно сработало как красная тряпка. Она дико рванула руку, выдернув её из моей хватки с такой силой, что её пальцы скользнули по моей коже.

— Отвали! — выдохнула она, и её голос был не криком, а сдавленным, шипящим звуком, полным чистейшей, неподдельной злобы. Она посмотрела на меня — и в её глазах не было ни смущения, ни неловкости. Только ярость. Ярость на меня, на себя, на всю эту ситуацию.

И она ушла. Не побежала, а именно ушла — быстрыми, отрывистыми шагами, не оборачиваясь, растворяясь в тени поворота. Её мантия взметнулась за ней, как тёмное крыло.

Я стоял посреди оживлённого коридора, ощущая на щеке уже остывающее влажное пятно, а на запястье — лёгкую царапину от её ногтей. В ушах гудело. В голове крутилась одна дурацкая, навязчивая мысль, отбивающая такт пульсации в висках:

Я-то че сделал?

Я не делал ничего. Я просто шёл за жарким. Я был пассивным объектом, мишенью для её странного выпада. Но под взглядами любопытных студентов, под тяжестью этого нелепого поцелуя и её безумного взгляда, рождалось стойкое, несправедливое и глупое чувство вины. Будто этоя́её спровоцировал, будто этоя́должен был как-то отреагировать правильно, а не стоять столбом и мычать «А?».

«Ответственность», — эхом отозвалось в памяти.

Я медленно вытер край губ тыльной стороной ладони, вздохнул и, наконец, толкнул дверь в столовую. Запах еды теперь казался пресным. Аппетит бесследно испарился, оставив после себя только комок недоумения где-то под рёбрами.

После обеда, оставившего во рту странный привкус неловкости и остывшего рагу, началась рутина. Пары сливались в монотонный поток: теория магических барьеров, где формулы прыгали перед глазами, не задерживаясь в голове; практика базовых заклинаний, на которой я, как всегда, выдавал лишь жалкие льдинки(базовая магия не давалась, ибо требовала больше концентрации и понимания основ), вызывая снисходительные вздохи преподавателя и едва сдерживаемые усмешки однокурсников. Мысли, однако, упрямо возвращались не к учебникам, а к месту поцелуя, к яростному шепоту «Отвали!».

Вечер застал меня на тренировочном поле. Воздух, ещё днём разогретый слабыми лучами солнца, теперь был резок и холоден. Аларик, как и обещал, выжимал из меня все соки в двойном объёме.

— Не расслабляйся, Дарквуд! — его голос резал тишину, звучный и безжалостный. — В субботу тебя будут ломать не на учебных манекенах, а живые, голодные до победы парни! Ещё десять кругов с ускорением на виражах!

Легкие горели огнём, мышцы ног и спины ныли тупой, однообразной болью. Пот заливал глаза, смешиваясь с вечерней сыростью. Я бежал, отталкивался, ловил воображаемое «Яйцо», повторяя до автоматизма связки, которые мы отрабатывали всю неделю. Каждая кочка на поле, каждый резкий поворот отдавались эхом во всём теле. Аларик не давал ни секунды на передышку, его критика была точной и беспощадной: «Поздно среагировал!», «Корпус держи, развалюха!», «Думай, куда летишь, а не о своих дурацких девичьих проблемах!»

Последние слова, ударив в самое больное, заставили собраться. Я выпрямился, стиснул зубы и рванул вперёд, пытаясь загнать подальше все мысли о Марии, о Жанне, о Кате, о Лане, о том хаосе, в который постепенно превращалась моя жизнь здесь. Оставалось только поле, свист ветра в ушах, жжение в мышцах и чёткая, простая цель: не упасть. Не подвести. Выиграть в субботу.

Когда Аларик наконец свистнул, сигнализируя об окончании ада, я просто рухнул на прохладную, влажную землю, глотая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Звёзды на темнеющем небе плясали перед глазами.

— Ладно, — раздался надо мной его голос, уже без прежней жесткости. — На сегодня хватит. Иди отмокай. Завтра — полный отдых. Никакой магии, никакого спорта. Выспись и наешься. В субботу тебе понадобится вся твоя прыть, «братик».

Он шлёпнул меня по плечу, от чего всё тело взвыло новым протестом, и ушёл, оставив меня одного под наступающей ночью. Я лежал, чувствуя, как боль постепенно переходит в приятную, тяжелую усталость. Пятница маячила впереди как тихая гавань — один день без учёбы, без скандалов, без дурацких объяснений. Один день, чтобы просто быть. А потом — суббота. Игра.

Мысль об этом вызывала не столько страх, сколько странное, щекочущее нервы предвкушение. Там, на поле, всё было просто. Там были только скорость, инстинкты и желание победить. И это было чертовски приятным контрастом со всей остальной головоломкой под названием «Академия Маркатис».

Только я начал ловить ровное, тяжёлое дыхание, как в кармане мантии жёстко завибрировал коммуникатор. С трудом вытащив устройство, я щурясь от яркого света разблокировал экран. В темноте поля ярко горело одно новое сообщение.

От Кейси: Выучил? Я завтра спрошу.

Я уставился на эти слова, чувствуя, как только что обретённое чувство пустоты и покоя моментально испаряется, сменяясь знакомым ёмким раздражением.

«Да, бляя…» — пронеслось в голове сплошной, уставшей мыслью.

Я снова повалился на спину, закинув руку с коммуникатором на лоб. Холодный пластик прилип к потной коже. Тусклый свет экрана освещал усталое лицо. Завтра. Она спросит завтра. А эта чёртова речь, написанная витиеватым языком придворного летописца с похмелья, всё ещё была для меня китайской грамотой. После всего сегодняшнего — Марии, этой каторжной тренировки — сил даже думать об этом не было. Только бы доползти до душа, а потом до кровати.

Я простонал, закрыв глаза, но под веками теперь прыгали не звёзды, а каллиграфические закорючки того проклятого текста. «Отдых» в пятницу обещал быть не таким уж и беззаботным.

Сон был глубоким и безмятежным, каким бывает только после полного физического истощения. Поэтому первое тыканье в щеку я воспринял как назойливую муху или очередной кошмар, связанный с учебой.

— Зигги, отстань, — пробормотал я, не открывая глаз, и зарылся лицом в подушку глубже. — У меня сегодня выходной…

Тычок повторился. Уже более настойчивый, острым ногтем. Я недовольно крякнул и, наконец, разлепил веки, затуманенные сном.

Прямо перед моим лицом, склонившись над кроватью, стояла Кейси фон Эклипс. Её каштановые волосы были убраны в безупречный, но простой хвост, а на губах играла та самая, едва уловимая, дерзкая улыбка.

— Доброе утро, — почти пропела она.

Мой мозг, ещё не вышедший из режима «отбой», медленно переваривал информацию. Знакомое лицо. В моей комнате. Утром.

— Кейси? — сонно протянул я, закрывая глаза снова. — Не раздевайся. Я знаю, что это сон.

Последовала секунда гробовой тишины. А затем из-под моей головы резко выдернули подушку. Прежде чем я успел понять, что происходит, по моей голове, плечам и спине застучали мягкие, но яростные удары.

— Ты совсем уже охренел⁈ — шипела Кейси, орудуя подушкой как дубиной. — Вставай, мешок с костями! Я тебе не приснилась!

— Да все! Все! Встаю! — закричал я, беспомощно прикрываясь руками от её гнева. Защита, надо сказать, была чисто символической.

— Бегом! — она отшвырнула подушку в угол и уперла руки в боки. — А то я Лане расскажу, какие у тебе фантазии в отношении меня бывают!

С стоном, больше похожим на предсмертный хрип, я начал медленно, с невероятным усилием отрывать себя от матраса. Сел на кровати, потер лицо ладонями, чувствуя, как каждый мускул вопит в унисон.

— Боги! — вдруг вскрикнула Кейси и резко отвернулась, покраснев до корней волос. — Ты что, в трусах⁈

Я тупо посмотрел вниз. Да, на мне были только темно-синие боксеры. Ничего особенного.

— Извини, — честно сказал я, зевая. — Я голым не сплю… По крайней мере, не в общаге.

— Дарквуд! — её возмущённый возглас прозвучал так, будто я признался в каком-то неслыханном преступлении против нравственности.

Я усмехнулся. Эта сцена окончательно прогнала остатки сна. Я лениво поплёлся в сторону маленькой ванной комнаты, чувствуя на спине её испепеляющий, смущённо-негодующий взгляд.

И только захлопнув за собой дверь и увидев в зеркале своё помятое отдохнувшее лицо, меня осенило. Я замер, зубная щётка в руке.

«Чёрт, — медленно подумал я, глядя на своё отражение. — Она же видела… ну, утренний стояк. Явный и очевидный».

Я пожал плечами, выдавил на щётку пасту.

«Ну и ладно, — решил я, начиная чистить зубы. — Пусть знает, что её визиты так действуют на мужскую психику. Может, в следующий раз постучится».

После душа и смены одежды я чувствовал себя уже не развалюхой, а просто очень уставшим человеком. Мы сидели с Кейси в полупустом актовом зале, за одним из столов. Гулкое пространство пахло пылью, старым деревом и её дорогими духами, которые теперь казались ещё навязчивее.

— А тебе на занятия не надо? — спросил я, глядя, как она с важным видом раскладывает перед собой исписанные листы с графиками.

— Я отличница, — спокойно, не отрываясь от бумаг, ответила Кейси, будто это объясняло всё на свете. — И я отвечаю за организацию праздника. Это приоритет.

— Может… мне тогда надо на занятия? — слабо попытался я выкрутиться. — Я-то… нет.

Она медленно подняла на меня взгляд. Не злой, не сердитый. Абсолютно холодный и непоколебимый.

— Ты не уйдешь отсюда, — произнесла она четко, разделяя каждое слово. — Пока не выучишь всё. До уровня, хоть как-то меня устраивающего. Так что предлагаю не тратить время на пустые надежды.

И началось. До обеда я провел, уткнувшись в тот злополучный листок. Читал его снова и снова, бубня под нос витиеватые фразы про «сияющие купола знаний», «неугасимый огонь исканий» и «священный союз традиции и прогресса». Кейси сидела рядом, откинувшись на стуле, и ловила каждую ошибку.

— Нет-нет-нет! — раздавалось её возмущённое шипение. — Не «священный», а «свя-щен-ный»! С чувством! С благоговением, а не как будто тебе зуб вырывают!

Или: — Ты что, слово «симбиоз» с первого раза выговорить не можешь? Это же базовый лексикон! Не «симбиос»! Сим-би-оз!

К полудню у меня от этих высокопарных речей начало слегка подёргиваться веко. Мы наконец-то отправились в столовую, и Кейси всю дорогу не переставала причитать.

— Отвратительно, — говорила она, качая головой. — Неужели так сложно говорить официальным тоном, а не как разносчик в портовой таверне? Десятилетки из начальной школы и то прочитали бы лучше.

— Не урчи, — буркнул я в ответ, уже автоматом. — Ты как попугай заевший.

Мы взяли подносы и сели за свободный стол. Я уже занес ложку над супом, как в кармане завибрировал коммуникатор. Достал, взглянул на экран.

От Ланы: Как всё прошло? Кушать придешь?

Простое, будничное сообщение. Но в нём читалось всё: и ревнивое любопытство (она явно знала, с кем я провёл утро), и желание контролировать, и это её странное, почти хозяйское «придешь?».

Я задержал взгляд на экране, чувствуя, как на меня с другого конца стола тут же упал колючий, оценивающий взгляд Кейси. Она не спрашивала, но её молчаливое внимание было ощутимо, как давление.

«Отвечать сейчас — значит, разжечь новый виток допроса со стороны Кейси. Не отвечать — рискую получить сцену от Ланы позже», — пронеслось в голове.

Я быстро набрал ответ, стараясь сделать его нейтральным:

«Тяжело. Да, я в столовой. Сижу с Кейси, по праздничному мероприятию общаемся».

Отправил и положил коммуникатор экраном вниз на стол, возвращаясь к супу. Надеясь, что это хоть как-то удовлетворит обе стороны. По крайней мере, на ближайшие пять минут.

Не успело сообщение улететь в мессенджер, как на скамью рядом со мной опустился чей-то вес. Я даже не успел повернуть голову, как чувственный, чуть влажный поцелуй чмокнул меня в щеку, а в ноздри ударил знакомый пряный аромат духов Ланы.

— А вот и ты, — ласково пропела она, усаживаясь вплотную, так, что её бедро прижалось к моему. — Проголодался, котик?

Я невольно улыбнулся, глядя на её сияющие алые глаза и едва уловимую хитринку в уголках губ.

— О! Привет, малая, — выдохнул я, чувствуя, как часть напряжения от Кейси мгновенно растворяется. — Да, вот взяли перекур от зубрёжки.

— И как? Справляешься? — спросила она, игриво тыча пальчиком в мою грудную клетку.

— Да, — коротко ответил я, не желая вдаваться в подробности при Кейси.

— Тц, — громко цокнула языком Кейси, не отрывая взгляда от своего салата, который она вдруг начала яростно ковырять вилкой. — Я сделаю вид, что этого не слышала и не видела. Продолжайте свое… фырканье.

— Всё так плохо? — уже серьёзнее спросила Лана, переводя взгляд с моей уставшей физиономии на напряжённую спину Кейси.

— Она преувеличивает, — натянуто улыбнулся я, пытаясь сгладить углы.

— Преуменьшаю, — тут же, ледяным тоном парировала Кейси, наконец подняв на нас глаза. В них читалось глухое раздражение. — До уровня «удовлетворительно» ему как до луны.

Лана проигнорировала её, её взгляд, тёплый и цепкий, не отпускал меня.

— А когда ты освободишься? — спросила она тихо, но настойчиво.

— Я бы его совсем не отпускала, — фыркнула Кейси, отодвигая тарелку. — До идеального результата.

— У него завтра игра, — мягко, но твёрдо напомнила Лана, наконец поворачиваясь к Кейси лицом к лицу. В её голосе зазвучали нотки лёгкой угрозы. — Ему нужен отдых.

— Я знаю, — холодно сказала Кейси, встречая её взгляд. В воздухе между ними словно запахло озоном. — Я же спонсирую его команду. Но если он не покажет мне сегодня должный уровень подготовки к празднику, то, чувствую, проведёт завтрашний матч на скамейке запасных. Спонсорское право, знаешь ли.

Я сурово посмотрел на Кейси. Она не шутила. За её красивой, высокомерной маской скрывалась стальная воля и реальная власть. Она вполне могла надавить на Аларика под предлогом «заботы о репутации спонсируемого актива».

— Я постараюсь, — сухо, отчеканивая каждое слово, сказал я, глядя прямо на неё. — Удовлетворить твои требования.

Наступила секундная пауза. Кейси медленно подняла бровь, и на её губах появилась надменная, ядовитая усмешка.

— Меня, милый барон, ещё никто не смог удовлетворить, — важно заявила она.

— Оно и видно, — тут же, с сладкой ядовитостью, бросила Лана, окидывая Кейси оценивающим взглядом с головы до ног.

Кейси опешила. Её щёки залились ярким румянцем, когда она осознала, в каком именно ключе были восприняты её слова. Она резко встала, отчего стул неприятно скрипнул по полу.

— Аппетит пропал, — прошипела она, хватая свою сумку. — Поешь. И через пятнадцать минут я жду тебя в актовом зале. Не опоздай.

И она ушла, высоко держа голову, но её уши всё ещё пылали предательским алым цветом. Мы с Ланой остались вдвоём.

Я тяжело выдохнул.

— Слава богам! — протянул я, откидываясь на спинку стула.

— Не богам, а богине, — поправила меня Лана, её лицо озарила победная, озорная улыбка. Она тыкнула указательным пальчиком себя в грудь. — Вот этой. Запомни.

Тёмная, роскошная карета, запряжённая парой вороных лошадей с неестественно горящими глазами, мчалась по ночной дороге. Внутри, на бархатных подушках цвета запёкшейся крови, сидела девочка. Она казалась хрупкой куклой: бледное, фарфоровое лицо, большие алые глаза и чёрные, как смоль, прямые волосы, ниспадавшие на плечи. На её коленях лежал пожелтевший от времени человеческий череп.

Девочка — Малина — скучающе подбрасывала череп в воздух и ловила его, словно мячик.

— Когда мы уже приедем? — пробубнила она, не отрывая глаз от мелькающего за окном мрачного пейзажа.

— Скоро, Малина, — ответил череп. Его челюсть щёлкала в такт словам без всякой видимой магии, просто как факт существования. — Наберись терпения.

— Устала. Можно быстрее?

— Не получится. Лошади и так выбиваются из сил, а я не хочу, чтобы мои позвонки рассыпались от тряски.

— Убью, — безразлично заявила Малина, но продолжала подбрасывать череп.

— Итак, уже убила, — вздохнул (если череп может вздыхать) череп, слегка постукивая челюстью. — Несколько лет назад, если память не изменяет. Прямо в этой карете, кстати. Очень некрасиво получилось.

— Уууу! — Малина надула щёки, отчего её и без того детское лицо стало похоже на раздражённого хорька. — Вечно ты так.

— Не злись, юная госпожа. Вы слишком капризная для леди Вашего возраста и… происхождения.

— Мне можно, — заявила она, глядя на череп свысока.

— Нежелательно, — назидательно щёлкнула челюсть. — Вам уже исполнилось восемнадцать. Пора бы и манеры обрести.

— Но все считают меня маленькой! — в голосе Малины послышалась искренняя обида.

— Это потому что у Вас, с позволения сказать, груди нет, — невозмутимо констатировал череп. — И роста не хватает. И вообще, Вы ведёте себя как…

Он не успел договорить. Алые глаза Малины вспыхнули яростным огнём. Она резко дернула ручку тяжелого окна кареты, распахнула его, и, не задумываясь, швырнула болтающегося собеседника в темноту, в сторону от дороги.

— Госпожааааа! — донесся снаружи затихающий, полный чистой, неподдельной обиды вопль.

Малина хлопнула окно, плюхнулась обратно на подушки и скрестила руки на груди. Её тонкие бровки были гневно сдвинуты. Подержав пару секунд паузу, она достала из складок платья тонкий, элегантный коммуникатор. Её пальчики быстро пробежали по экрану, набирая короткое сообщение.

«Я почти приехала, сестрёнка. Готовь твоего мальчика. Буду смотреть.»

Она отправила его, выключила экран и снова уставилась в окно, где теперь мелькали первые огни большого города. На её губах играла лёгкая, почти невинная улыбка. Но в алых глазах не было ни капли детской радости — лишь холодное, заинтересованное ожидание.

До самого ужина актовый зал гудел, как гигантский творческий улей. Мы уже не были один на один с Кейси, и от этого дышать стало несоизмеримо легче. В разных углах зала студенты репетировали сценки, отрабатывали танцевальные па, кто-то мастерил декорации, и весь этот шум — смех, споры, повторяющиеся реплики — создавал живой, рабочий фон.

Я стоял у импровизированной кафедры и в сотый раз прокручивал свою речь, стараясь вложить в эти вычурные фразы хоть тень естественности. Кейси, сидя в нескольких метрах за столом, заваленным бумагами, лишь изредка бросала на меня короткие, деловые замечания: «Громче!», «Паузу здесь сделай!», «Не мямли!». Но её внимание было рассеяно на десяток других задач, и эта деловая обстановка без пристального, уничтожающего анализа была почти благодатью.

В какой-то момент даже начало получаться. Слова потихоньку переставали быть чужими, а ритм фраз укладывался в голове. Возможно, сказывалась и поддержка коллективного поля — здесь все что-то делали, творили, и моя зубрёжка была лишь частью общего дела.

Когда Кейси наконец объявила об окончании репетиции, часть нашей разномастной компании — человек десять — решила дружно отправиться в столовую. Шумной гурьбой мы вывалились в коридор. Пока мы шли, я, чувствуя приятную усталость и небольшое облегчение, достал коммуникатор и быстро набрал Лане:

«Сдался. Свободен. Иду ужинать с толпой организаторов.»

Сообщение улетело. Не прошло и минуты, как из дальнего конца коридора, где коридор поворачивал к женскому крылу, раздался быстрый, знакомый стук каблучков. Затем — лёгкие, почти беговые шаги.

Я только успел обернуться на звук, как белая молния в виде Ланы уже неслась на меня. Она не сбавила скорости, а на последних метрах оттолкнулась от пола и запрыгнула на меня, обвив ногами за талию, а руками обхватив шею.

— Сделано! — радостно выдохнула она прямо в губы, прежде чем страстно их прижать к моим.

Я едва удержал равновесие, инстинктивно поддержав её под коленями. Её поцелуй был горячим, сладким от блеска для губ и полным безраздельной, демонстративной радости.

Наша немногочисленная, но внимательная публика отреагировала мгновенно. Раздались одобрительные хиханьки, кто-то присвистнул, кто-то прокомментировал с ухмылкой: «Ну, Дарквуд, не теряешь времени!» Одна девушка из группы поддержки, с которой мы сегодня ставили танец, улыбнулась и покачала головой: «Молодцы, грех завидовать». Кейси, шедшая чуть впереди, лишь бросила короткий, ничего не выражающий взгляд через плечо и, ускорив шаг, пошла дальше, будто решив дистанцироваться от этого проявления «низменных страстей». Некоторым же, поглощённым своими мыслями о декорациях или текстах, было и вовсе всё равно.

Лана наконец оторвалась, её алые глаза сияли триумфом и нежностью.

— Голодный, герой мой? — спросила она, всё ещё не слезая с меня, её нос почти уткнулся в мой.

— Теперь уже да, — рассмеялся я, чувствуя, как усталость отступает перед волной её энергии. — Особенно после такого приветствия.

— Не надо тебе эту столовскую баланду, — сказала Лана, наконец спрыгнув на пол, но не отпуская мою руку. Её пальцы переплелись с моими тёплым, уверенным замком. — Я уже всё приготовила. У себя.

Она смотрела на меня с таким торжествующим ожиданием, что спорить было невозможно. Да и не хотелось. Мысль о тишине, простой домашней еде и её компании после этого дня была лучшей наградой.

— Ребята, — я обернулся к медленно расходящейся группе. — Вы уж без меня. У меня… особое приглашение.

Раздались понимающие ухмылки и несколько подколов. «Только силы на еду оставь, завтра игра!» — крикнул кто-то. Я отмахнулся с улыбкой и позволил Лане потянуть себя в сторону, противоположную столовой.

Мы шли по вечерним коридорам, уже не бежали, а просто шли, плечом к плечу. Её палец всё так же был цепко вплетён в мои пальцы. Было тихо, уютно и по-домашнему спокойно. Все дневные треволнения — и строгость Кейси, и зубрёжка речи — остались где-то позади, растворяясь в полумраке освещённых магическими шарами галерей.

Она привела меня в свою комнату. Запах ударил в нос первым — не столовской каши и тушёнки, а чего-то томлёного, с травами, с ноткой свежеиспечённого хлеба. На небольшом столе, придвинутом к кровати, действительно стояли две тарелки, накрытые сверху другими, чтобы сохранить тепло. Сквозь прозрачные крышки виднелся аппетитный гуляш с грибами и гречневая каша.

— Сиди, — скомандовала Лана, аккуратно снимая с меня мантию и развешивая её на спинке стула. — Разогрею секунду, и будем есть. Хочешь чаю? Я травяной взяла, успокаивает.

Пока она колдовала у небольшой полки с электрической плиткой, я сел на край её аккуратно застеленной кровати, оглядываясь. Комната была такой же, как и в прошлый раз — следы её характера везде: пара книг по боевой магии на тумбочке, тренировочный меч в углу, но и милые безделушки — кристалл на окне, плюшевый, подозрительно похожий на демона, но очень ухоженный, зверёк на подушке.

— Всё, готово, — она поставила передо мной тарелку, от которой пошёл такой соблазнительный пар, что у меня заурчало в животе. Села напротив, поджав под себя ноги. — Ешь. Ты сегодня, наверное, только нервами и питался.

И правда, есть хотелось зверски. Первая ложка гуляша стала откровением — было вкусно, по-настоящему, без академической экономии на специях.

— Боже, Лана, это волшебно, — честно выдохнул я, принимаясь за еду с невиданным рвением.

Она улыбнулась, довольно наблюдая за мной, и лишь изредка брала свою ложку. Казалось, ей больше нравилось смотреть, как я ем. Но потом её взгляд скользнул к приоткрытому коммуникатору, лежавшему рядом на столе. На экране горело уведомление о новом сообщении. Её улыбка чуть померкла, взгляд стал сосредоточенным и немного отстранённым.

— Что-то важное? — спросил я, прерываясь.

— Да нет, — она быстро потушила экран и снова улыбнулась мне, но теперь в улыбке было что-то вынужденное. — Пустяки. Ешь давай. Потом… я тебе кое-что покажу.

Мы поели, и тишина комнаты, наполненная вкусными запахами, начала казаться уютной и интимной. Тарелки были забыты на столе. Я потянулся к Лане, обнял её за талию и притянул к себе, начав целовать её шею, вдыхая знакомый, дурманящий аромат её кожи и духов.

— Роберт, подожди, — сказала она, но её голос звучал не как отказ, а скорее как просьбу об отсрочке. Её пальцы запутались в моих волосах, но слегка оттягивали голову. — Я тебе кое-что покажу.

— Новое бельё? — прошептал я в её кожу, не останавливаясь.

— Нет, — она мягко, но настойчиво отстранила меня, держа за плечи. Её алые глаза были серьёзны. — Не то. Я хочу тебе кое-что показать. По-настоящему важное.

С неохотой я оторвался, чувствуя, как нарастающее возбуждение конфликтует с любопытством и лёгкой тревогой в её тоне.

— Ну что? — выдохнул я.

Лана взяла свой коммуникатор, быстро пролистала галерею и протянула его мне. На экране было фото девочки лет двенадцати-тринадцати. Очень бледная, с прямыми чёрными, как смоль, волосами до плеч и огромными, не по-детски пронзительными алыми глазами. Во взгляде читалась не ребяческая шаловливость, а спокойная, сосредоточенная серьёзность.

— Кто это? — спросил я, разглядывая фото.

— Моя кузина. Младшая. Малин Блад. Она переводится в нашу академию. На следующей неделе.

Я почувствовал лёгкое недоумение. Ну, переводится и переводится. Что тут такого?

— Ну… хорошо… — неуверенно протянул я, снова пытаясь привлечь её к себе, но Лана была неумолима.

— Роберт, да подожди же ты! — она слегка толкнула меня в грудь, заставляя встретиться взглядом. — Есть кое-что поважнее. Помнишь, мы видели мою прапрапрабабку в фамильном склепе? Ту, что в саркофаге?

Воспоминание всплыло мутной, холодной картинкой: полутьма склепа, древний камень, и то ощущение леденящего покоя, что исходило от гроба.

— Да, — кивнул я, уже начиная чувствовать, как по спине пробегают мурашки. — Помню.

— Она очнулась, — тихо, но очень чётко произнесла Лана. Её глаза не отрывались от моих, следя за реакцией. — И собирает членов семьи. Большой совет. Ты… тебе тоже нужно будет присутствовать. Как моему избраннику.

Мой мозг, заторможенный ужином и ласками, обработал первую часть. «Очнулась» — ну, странно, но в этом мире много странного. — «Собирает совет» — неприятно, но ладно.

— Ага. Хорошо… — машинально начал я, и тут же, как от удара током, всё тело напряглось, а глаза расширились. — ЧТО⁈

Я отпрянул от неё, будто её слова были физически горячими.

— Она ОЧНУЛАСЬ? Твоя древняя, должна-быть-давно-истлевшая, прапрапрабабка? И она… собирает родню? И я должен туда явиться?

Лана кивнула, её лицо было невозмутимым, но в глубине алых глаз читалось понимание всего масштаба моего ужаса.

— Именно так. Это не обсуждается. Для нашей семьи это событие… значительнее любого императорского указа. И раз я заявила о тебе отцу, а теперь и ей… тебя будут судить по высшей мерке. Тебе нужно будет предстать перед ней. И выдержать её взгляд.

Я смотрел на неё, чувствуя, как тепло от еды и ласк улетучивается, сменяясь леденящим душу холодком где-то в районе желудка. Это была уже не академическая интрига или спортивная игра. Это пахло чем-то древним, тёмным и смертельно серьёзным.

— Выдержать её взгляд, — тупо повторил я. — А что будет, если не выдержу?

Лана помолчала пару секунд, её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела сквозь меня и стены комнаты, прямо в тот самый склеп.

— Тогда, мой котик, — сказала она наконец, и её голос звучал почти нежно, но от этой нежности становилось ещё страшнее, — тебя просто не станет. Никто и никогда не найдёт даже пылинки. А я… я найду себе другого мальчика. Может быть. Через сто-двести лет.

Она сказала это так просто, как будто речь шла о смене платья. И от этой простоты по коже пополз настоящий, животный страх.

Утро началось с ощущения тяжёлой, неудовлетворённой пустоты. Вечер с Ланой закончился не на той ноте, на которую я надеялся. Она была замкнутой и отстранённой, её мысли явно витали где-то далеко — то ли с той самой проснувшейся прабабкой, то ли с предстоящим визитом кузины. На мои попытки перевести общение в более тёплое русло она лишь покачала головой, положила ладонь мне на грудь и твёрдо сказала: «Перед матчем тебе нужны силы, а не трата энергии. Никакого секса. Выспись». И ушла в душ, оставив меня одного в её комнате с чувством лёгкой досады и непонятного беспокойства.

Я проснулся рано, ещё до будильника. Голова была ясной, но в теле чувствовалась какая-то странная ломота — не от усталости, а от нереализованного напряжения. Холодный душ немного привёл в чувство. Я быстро переоделся в спортивную форму «Венценосцев» — белую с золотыми молниями — и, не завтракая (нервы сжимали желудок в тугой узел), направился на стадион.

Воздух на ещё пустом стадионе был прохладным и свежим. Я начал стандартную разминку — лёгкий бег по дорожке, растяжка, базовые упражнения. Постепенно тело начало отзываться, мышцы разогревались, а мысли понемногу очищались от вчерашнего негатива. Сегодня был день игры. Всё остальное могло подождать.

Академия жила в ожидании второго тура турнира. Первая игра должна была начаться в ближайший час: «Монокль сэра Пауля» против «Огненных Лис». Потом наш выход — «Венценосцы» против лидеров турнирной таблицы, «Бешеных Псов». Завершал день матч «Гоумонов» против «Раздражённого Дракона». Уже к десяти утра стадион начал потихоньку заполняться самыми преданными болельщиками и теми, кто хотел занять лучшие места.

Наша команда собралась в раздевалке. Аларик, уже в полной боевой экипировке, собрал нас в круг. Его лицо было серьёзным, взгляд метал искры.

— Сегодня не просто игра, — начал он, и его голос, заполнил всё помещение. — Сегодня мы встречаемся с «Псами». Они опережают нас на несколько очков. Считают себя королями этого турнира. — Он сделал паузу, окидывая каждого из нас тяжёлым взглядом. — Наша задача — скинуть их. Не просто обыграть. Унизить. Показать, что коронация была преждевременной. Что настоящие венценосцы здесь. Мы обязаны победить. Ради места в плей-офф, ради нашего имени, ради того, чтобы каждый, кто выйдет на это поле против нас в будущем, знал — они идут на смертный бой. Всем всё понятно?

Ответом было молчаливое, но единодушное кивание.

Когда мы вышли на поле для заключительной разминки, трибуны уже наполовину заполнились. И вот, на самой VIP-трибуне, появилась она. Принцесса Мария. Не одна, а в окружении своей постоянной свиты из нескольких знатных юношей и девушек, её верных поклонников. Она была одета в элегантное платье лавандового цвета, которое резко контрастировало с морской спортивной формы вокруг. Её появление не осталось незамеченным — по трибунам прокатился лёгкий возбуждённый гул.

Мой взгляд невольно скользнул в её сторону. И в тот же миг её глаза — холодные, нашли меня на поле. Наши взгляды встретились всего на долю секунды. В её не было ни намёка на вчерашнюю неловкость или смущение. Только ледяная, непроницаемая надменность. Она тут же отвернулась, что-то сказав с улыбкой своему соседу, будто я был пустым местом, случайной пылинкой на ветру. Этот взгляд, полный то ли презрения, то ли полного безразличия, ударил по мне неожиданно остро, вонзив под рёбра тонкую иглу обиды.

Вслед за Марией на трибуны поднялась Кейси в сопровождении нескольких членов студенческого совета. Они заняли свои места не в VIP-ложе, а на центральной трибуне, откуда лучше был виден весь стадион. Кейси была в своём обычном деловом стиле — строгая юбка-карандаш и белая блуза, её каштановые волосы убраны в тугой пучок. Она изучала какой-то документ на планшете, лишь изредка поглядывая на поле.

Аларик, заметив её, хлопнул меня по плечу.

— Разминайся, не зевай, — бросил он и направился к трибунам, легко перепрыгивая через ограждение. Я видел, как он подошёл к Кейси, слегка склонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне, и завязал с ней беседу. Кейси слушала, кивая, её лицо оставалось непроницаемо-деловым. Это был разговор спонсора и капитана, стратега и поставщика ресурсов. Ни намёка на ту зыбкую, конфузную близость, что было у меня с ней.

Я глубоко вдохнул, выдохнул и снова сосредоточился на разминке. Пора было отгонять все лишние мысли. На поле скоро будет ад. И мне нужно было быть к нему готовым. Всё остальное — обиды, холодные взгляды, деловые переговоры — могло сгореть в огне предстоящей схватки.

Матч «Монокля сэра Пауля» против «Огненных Лис» развернулся как предсказуемый, но оттого не менее зрелищный разгром. С первых секунд «Лисы», ведомые неистовым Заком, взяли инициативу в свои когти. Огненное Яйцо, раскалённое докрасна, металась по полю, словно жалящая оса, оставляя за собой дымные шлейфы. Трибуны ревели, завороженные этой яростной, почти хищной игрой.

Я следил за Заком. С того момента, как я надел форму «Венценосцев», между нами повисло тяжёлое молчание. Он не смотрел в мою сторону, его обычно озорные алые глаза были холодны и сосредоточены только на поле, на сопернике, на победе. Он играл с безжалостной эффективностью, будто вымещая на «Монокле» какую-то личную обиду.

Первый тайм остался за «Лисами» — 3:8. После серии самостоятельных бросков, где Зак показал просто феноменальную точность, счёт стал 7.5:13.5 в их пользу. «Монокль» пытался сопротивляться, но выглядел растерянным, его защита трещала по швам.

Второй тайм превратился в избиение. «Лисы» буквально рвали оппонента в клочья, доведя счёт до унизительных 8.5:19.5. Вторая попытка самостоятельных бросков немного скрасила картину для «Монокля» — 14:24, но это была капля в море.

Пейн, последняя отчаянная попытка «Монокля» что-то исправить, лишь окончательно закрепил разгром: финальный счёт 14.3:24.6. В турнирную таблицу ушли очки: 14.8 — «Моноклю», и оглушительные 30.1 — «Огненным Лисам».

Когда судья объявил окончательный результат, и «Лисы» с рёвом триумфа столпились вокруг Зака, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не просто победа. Это было заявление. Заявление о намерениях. «Лисы» набрали огромное, рекордное для этого тура количество очков, резко поднявшись в общей таблице.

Я стоял, глядя на ликующих игроков в оранжево-рыжих мундирах, и мысль оформилась чётко и ясно, отгоняя даже остатки вчерашней досады:

«Видимо, теперь не только „Псы“ наши прямые соперники. Эти парни… они голодны. И Зак явно не собирается останавливаться».

Это означало, что даже если мы сегодня сотворим чудо и победим «Бешеных Псов», путь к титулу будет не через одну, а через две крепости. Давление, и без того колоссальное, стало весить вдвойне. Я перевёл взгляд на своих товарищей по «Венценосцам», на суровое лицо Аларика, который уже возвращался с трибун. Наша игра была следующей. И отныне мы бились не просто за победу в матче. Мы бились за право считаться главной угрозой для этих двух разъярённых, рвущихся к вершине стай.

После финального свистка трибуны начали пустеть. Зрители, возбуждённые зрелищным разгромом, потоками устремились к выходам, бурно обсуждая игру. Воздух, ещё минуту назад наполненный рёвом и магическим грохотом, теперь гудел разноголосым гомоном и потрескивал остаточной энергией.

Я видел, как «Огненные Лисы» столпились вокруг Зака, хлопая его по плечам и спине. Они были на взводе, их лица сияли от адреналина и победы. Зак, улыбаясь своей знаменитой дерзкой ухмылкой, что-то кричал им, явно довольный. Затем всей гурьбой, не глядя по сторонам, они направились к своему тоннелю, чтобы переодеться и, вероятно, отправиться на обед — подкрепить силы и обсудить триумф.

Я проводил их взглядом, чувствуя лёгкий укол чего-то похожего на сожаление. Раньше я мог бы быть там, среди них. Теперь между нами стояла невидимая стена из формы другого клуба и невысказанных обид.

«Надо бы с ним как-нибудь поговорить, — промелькнула мысль. — Прояснить этот воздух. Но явно не сейчас и не здесь».

В кармане спортивных штанов завибрировал коммуникатор. Достаю. Сообщение от Ланы.

Лана: Встретила сестру. Она… своеобразная. Возможно, задержусь к началу твоей игры. Но обязательно буду.

Уголки моих губ сами собой дрогнули. Я быстро набрал ответ, вспомнив её появление на первом туре:

Я: Только в этот раз без летающего корабля, ладно? Одного такого сюрприза на жизнь хватит.

Ответ пришёл почти мгновенно. Один единственный, но красноречивый смайлик:😆

Я усмехнулся, сунул коммуникатор обратно в карман и направился в раздевалку «Венценосцев». Пора было сосредоточиться. Скоро наш выход. Игра с «Псами» ждать не будет. А уж тем более — не простит невнимания.

Только я начал натягивать защитные щитки на голени, как ко мне подошел Аларик. Его лицо было непроницаемо, но в уголках глаз залегли морщинки напряжения.

— Дарквуд, пойдём, поговорим, — кивнул он в сторону небольшого подсобного помещения рядом с раздевалкой.

Внутри пахло магическим полиролем и старым деревом. Аларик закрыл за нами дверь, прислонился к стойке с инвентарём и тяжело вздохнул, глядя куда-то поверх моей головы.

— Я обдумал все нюансы, просчитал варианты, — начал он ровным, деловым тоном. — И принял решение. Сегодня ты не выходишь на поле. Остаёшься в запасе.

Словно ледяная вода хлынула мне в жилы.

— Что? — вырвалось у меня. — Аларик, мы же…

— Решение окончательное, Роберт, — он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Причина — твоё редкое, я бы сказал, катастрофическое посещение тренировок в последние дни. Игра с «Псами» — не место для раскачки и поиска формы. Тут нужны те, кто в тонусе и на своей волне.

Я смотрел на него, и кусочки головоломки складывались в отвратительную картину.

— Это Кейси тебе сказала? — спросил я тихо. — После вашего милого разговора на трибуне? Что раз я с речью не справился, то и на поле мне делать нечего?

Аларик на мгновение отвел глаза. Всего на долю секунды. Но мне хватило.

— Решение моё, — повторил он, но уже без прежней уверенности. — Кейси лишь как спонсор выразила озабоченность подготовкой…

— Ладно, — резко оборвал я его, чувствуя, как ярость и обида закипают где-то глубоко внутри. Но показывать это не собирался. — Желаю удачи в матче. Вы её заслужили.

Я развернулся и потянулся к ручке двери.

— Роберт, — окликнул он меня. — Ты на замену должен сидеть. Форма обязывает.

Я обернулся, уже с холодной, кривой усмешкой на лице.

— Ты же сам только что сказал, что не планируешь меня выпускать. А на замене и без меня народу хватит. Пусть те, кто «в тонусе», посидят. Им, наверное, тоже нужна моральная поддержка.

Не дожидаясь ответа, я вышел, громко хлопнув дверью. Шум стадиона, доносящийся снаружи, теперь казался чужим и раздражающим. Я не пошёл к своим. Прошёл прямо по краю поля, направляясь к выходу со стадиона.

И на трибунах, поймав её взгляд. Кейси. Она сидела всё там же, в окружении совета. И она смотрела прямо на меня. На её губах играла неширокая, но отчётливая, довольная улыбка. Улыбка кошки, которая не только съела сметану, но и заперла дверь в кладовку для другой кошки. Она следила, как я ухожу. И её взгляд говорил яснее любых слов: «Вот так, милый барон. Не выполнил моё условие — не получил своего. Всё честно».

Я вышел за пределы стадиона. Гул трибун сменился тишиной пустынных в этот час учебных корпусов. Я шёл обратно в академию, в пустующую общагу, и чувствовал лишь холодный, тяжёлый комок в груди. Не ярость даже, а глухое, беспомощное разочарование. Сегодняшняя битва, к которой я готовился, от которой ждал разрядки и, может быть, искупления, прошла мимо меня. И виной тому была не только моя лень, но и чей-то изящный, точечный удар в самое больное место.

Я шёл по пустынному коридору главного корпуса, глухой гул стадиона остался где-то далеко позади, сливаясь с гулом в моей собственной голове. Мысли крутились вокруг одного и того же: унизительный разговор с Алариком, самодовольная улыбка Кейси, ощущение собственной беспомощности и глупости. Я так погрузился в этот внутренний вихрь, что почти не смотрел по сторонам.

Поэтому я заметил её лишь в последний момент, когда мы уже почти столкнулись. Это была Эля, девушка Громира. Её глаза, широко раскрытые, были полны такого немого, животного ужаса, что мне стало не по себе. Она просто смотрела на меня, будто не видя, застыв в неестественной позе.

Раздражение, кипевшее во мне, вырвалось наружу грубым, отстранённым тоном.

— Снова ты. Мне сейчас не до тебя.

Я собрался обойти её, но она вдруг резко дёрнулась, словно её током ударило. Её рот открылся, и из груди вырвался не крик, а сдавленный, хриплый шёпот, полный отчаяния:

— Помоги.

Я замер на месте, как вкопанный. Всё моё самосожаление, вся досада мгновенно испарились, смытые ледяной волной тревоги. Это был не каприз, не мелкая проблема. В её одном слове, в её глазах читалась настоящая, непритворная беда. И она обращалась за помощью ко мне.

Я уже собрался сказать что-то резкое, какая-то часть меня всё ещё злилась и хотела выплеснуть обиду даже на неё:

— Чтобы опять закричать на всю академию, что тебя насилуют? Громиру сейчас легче… так что… возможно, он скоро придет в себя.

Но она не отреагировала на мои слова. Её глаза, полные ужаса, смотрели не на меня, а сквозь меня.

— Помоги, — повторила она тем же мёртвым шёпотом и внезапно вцепилась пальцами мне в запястье.

Я ахнул. Её рука была не просто холодной. Она была ледяной, как кусок горного льда, обёрнутый в тонкую кожу. От прикосновения по коже побежали мурашки, а в месте её хватки мгновенно появилось резкое, обжигающее холодом онемение. Я дёрнулся, вырвал руку и отшатнулся. На моём запястье, там, где были её пальцы, остались белесые отпечатки, покрытые мельчайшим, тающим инеем.

— Что за… — начал я, ошеломлённо глядя то на руку, то на неё.

Эля не слушала. Она медленно, как марионетка, подняла руку и указала дрожащим пальцем вглубь коридора, куда я собирался пойти.

Я повернул голову.

В дальнем конце коридора, где свет магических шаров становился тусклее, стояла фигура. Высокий, могучий доспех, покрытый потускневшим от времени металлом и причудливой резьбой. На плечах — массивные наплечники. А там, где должна была быть голова… её не было. Вместо неё, прямо над горловиной кирасы, пылал сгусток ядовито-зелёного, неземного пламени. Оно колыхалось тихо и зловеще, отбрасывая на стены мерцающие, неестественные тени.

И из этого пламени, скрипучим, металлическим, будто камни трутся друг о друга, раздался голос:

— Енот. Вот и ты.

Я застыл, мозг отказывался воспринимать происходящее.

Безголовый рыцарь поднял руку в латной перчатке. В его ладони, прямо перед пылающей «головой», мгновенно сконцентрировался и закрутился сгусток того же зелёного огня. И тут же, без предупреждения, шар размером с грейпфрут с шипящим звуком рванул прямо в меня.

Инстинкт, отточенный на тренировках с Алариком, сработал быстрее мысли. Я бросился в сторону, пригнувшись. Зелёный шар пронесся в сантиметре от моего плеча, врезался в стену, и вместо взрыва раздалось противное шипение — камень будто начал испаряться, оставляя после себя чёрное, дымящееся пятно.

Эля, увидев это, издала сдавленный крик и бросилась бежать в противоположную сторону. Я вскочил на ноги, сердце колотилось где-то в горле, и помчался за ней.

И среди этого хаоса, абсолютно не к месту, в голове пронеслась горькая, ироничная мысль:

«Аларик говорил, что я запасной… Я пойду, наверное, лучше на скамейку запасных. Вот только от этого рыцаря, кажется, не отсидишься».

Я бежал за Элей по бесконечному, казалось, коридору, пригнувшись, ожидая сзади удара зелёного пламени в спину. И вдруг… я ощутил странное сопротивление, будто пробежал сквозь мыльный пузырь или плотную, невидимую плёнку. Воздух на миг стал гуще, в ушах слегка зазвенело, а кожа заныла, словно от лёгкого статического разряда. Ощущение было мимолётным, но неприятным. Я тряхнул головой, отбросил его — сейчас не до странных ощущений.

Впереди Эля резко затормозила, прислонившись к стене. Я подбежал к ней, тоже пытаясь отдышаться.

— Ты… ты… как? — выдохнула она, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых ужас начал сменяться недоумением.

— Что «как»? — удивился я. — Бегаю, как и ты. От этого… что это вообще было?

И тут я заметил, что вокруг нас… кипит жизнь. По коридору спокойно шли студенты, переговариваясь, смеясь, кто-то нёс книги. Никто не обращал на нас внимания. Никакого панического бегства, никакого безголового рыцаря.

«Неужели кому-то не интересна наша игра?» — мелькнула у меня первая, глупая мысль. Но потом я присмотрелся. Форма на этих студентах… она была немного другой. Не та, что носят сейчас. Более старомодного покроя, с другими нашивками и символами. Такая же, как на Эле — та самая, «старого образца».

Эля, видя моё замешательство, схватила меня за руку. На этот раз её пальцы были обычными — тёплыми, живыми, без инея и ледяного ужаса.

— Пошли, — прошептала она, и в её голосе появилась решимость, сменившая прежнюю панику. — За мной. Скорее.

Не дав мне опомниться, она потащила меня за собой, лавируя среди студентов. Мы свернули в боковой коридор, затем ещё раз, и она втолкнула меня в пустой, тёмный класс, где пахло мелом и старой бумагой. Она быстро закрыла дверь за нами, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

Я уставился на Элю, чувствуя, как реальность подо мной начинает плыть, как зыбкий песок.

— Какого чёрта происходит⁈ — вырвалось у меня, голос прозвучал резче, чем я планировал.

— Я тебя хотела спросить о том же, — её голос дрогнул. — Как ты прошел за мной? Сквозь границу?

— За тобой? Куда? Какая еще граница?

— В моё время, — она обвела рукой пустой класс. — Точнее… в цикличный месяц.

— Чего? — я только и мог выжать из себя, чувствуя, как у меня кружится голова. Время? Циклы?

Эля глубоко вдохнула, словно собираясь с силами, и отошла от двери к ближайшей парте. Она провела пальцами по пыльной поверхности, оставив чистые полосы.

— Эля! — я сделал шаг к ней. — Что происходит, блин? Кто этот рыцарь? И… мы что, правда переместились во времени? В прошлое? Так ты… из прошлого?

— Не совсем, — она медленно опустилась на стул, и в её позе читалась невероятная, многовековая усталость. — Это не прошлое в обычном смысле. Это цикличный месяц. Для меня октябрь постоянно повторяется. День за днём. Неделя за неделей. Как и для других студентов, которые тут застряли.

— Не очень понял, — честно признался я, прислонившись к стене. Мои колени вдруг стали ватными.

— Я умерла, Роберт, — сказала она тихо, глядя прямо на меня. Её глаза были огромными и печальными. — Тридцать пять лет назад. Как и двенадцать других учеников Академии Маркатис. В одну октябрьскую ночь.

Воздух в классе стал ледяным. Я замер.

— С этого момента, — прошептал я. — По порядку.

Эля кивнула, её пальцы нервно теребили край формы старого образца.

— Ты слышал легенду про октябрь в академии? Что в этом месяце особенно гуляют призраки, двери сами открываются, а по коридорам бродит что-то нехорошее?

— Ну… да, слышал. Все поголовно. Считается мрачной сказкой для первокурсников.

— Это правда. А точнее… так было не всегда. Это началось тридцать пять лет назад. Из-за… из-за глупости группы студентов. Нас было тринадцать. Мы нашли старый, запретный ритуал. Думали, это просто страшная игра, способ поднять адреналин в канун Праздника Урожая… — она замолчала, её голос сорвался. — Мы ошиблись. Мы призвали не то, что ожидали. Или… оно само воспользовалось нашей глупостью. В ту ночь все тринадцать погибли. Но смерть не стала концом. Она стала ловушкой. Теперь мы обречены повторять этот октябрь снова и снова, застрявшие между мирами. Мы — те самые «призраки октября», о которых все шепчутся. А он… Рыцарь Без Головы, Страж Порога… это то, что мы призвали. Или часть его. Он следит, чтобы цикл не нарушался. Чтобы никто не сбежал. А сегодня… — она посмотрела на меня с новым страхом, — сегодня он пришёл за тобой. Он назвал тебя «Енотом». Почему?

Я внимательно слушал, пытаясь увязать её слова со своими обрывочными знаниями. Когда она спросила про «Енота», я пожал плечами.

— Моя… особая магия связана с таким существом. Хранителем. Но я не знаю, зачем этот рыцарь пришёл за мной. Хоть убей, не понимаю.

Эля недовольно посмотрела на меня, и я спохватился.

— Извини. Не хотел обидеть неуместной идиомой.

— Ничего, — буркнула она, махнув рукой.

— Постой. А что с Громиром? Он-то тут при чём?

— Я… я случайно, — виновато опустила глаза Эля. — Я пыталась использовать его… его жизненную силу, его связь с тобой и нынешним временем, как якорь. Хотела сбежать через него. Но вышло… совсем не так.

— Мой друг из-за этого лежит в коме! Он чуть не умер!

— Да, — тихо согласилась она. — Но он придёт в норму, когда закончится этот октябрьский цикл. Он будет жить. Я… я больше не буду пытаться.

— Надеюсь, — сухо сказал я. — Ладно. А зачем этот рыцарь преследует именно тебя сейчас?

— Не только меня. Он преследует всех тринадцать. Каждого в свой день. Он… убивает нас. Точь-в-точь так же, как и тогда. Моя смерть должна свершиться тридцать первого октября. У других — раньше.

— Раньше? — переспросил я. — Но вы же вызвали его в ночь праздника, тридцать первого, верно?

— Это… — она замялась, и в её глазах мелькнула тень ещё более глубокой тайны.

В этот момент дверь в класс с скрипом распахнулась. Мы обернулись как один. На пороге стояла девушка. Высокая, с гордой осанкой, тёмные волосы убраны в строгую, но изящную причёску. Её красивое лицо искажала гримаса брезгливого негодования. Я узнал эти черты, этот пронзительный взгляд. Кейси?

— Эля! — гаркнула она грозно, окидывая нас обоих уничтожающим взглядом. — Опять нового мужика в класс тащишь? У тебя что, совести нет⁈

— Эклипс, отвали! — огрызнулась Эля, вставая между мной и дверью. — Не видишь, мы важным делом заняты?

Девушка презрительно осмотрела меня с ног до головы, задержавшись на моей современной форме «Венценосцев».

— А ты ещё кто такой? Что это за вычурный наряд?

Мозг заработал на пределе. Я выпрямился, стараясь выглядеть максимально официально.

— С первого курса. Новенький. Мы… э-э… тестируем прототип новой спортивной формы. Оцениваем удобство в полевых условиях.

— Не знаю, какую «форму» вы тут тестируете, — язвительно сказала девушка, — но судя по уединению в пустом классе, раздеваться намерены явно не для спорта. Я всё расскажу директору!

— Рассказывай, — спокойно, с вызовом парировала Эля. — Нам всё равно.

— Тебе вообще плевать на своё будущее⁈ — возмутилась Кейси.

— Да, — ледяным тоном ответила Эля, и в её глазах промелькнула бездонная печаль. — Ведь его у меня нет.

Она резко схватила меня за руку, и мы буквально проскользнули мимо ошарашенной девушки, выскочив в коридор. Дверь класса захлопнулась у нас за спиной, оставив копию Кейси в облаке её собственного гнева и непонимания.

Эля вела меня по коридорам, которые одновременно были знакомыми и чужими. За прошедшие тридцать пять лет академия изменилась, но не кардинально — скорее, это была та же самая сущность, но в другой одежде. Однако сама Эля… Она шла с прямой спиной, но в её движениях не было юношеской энергии. Была какая-то механическая отточенность, выученная за бесчисленные повторы одних и тех же дней. В её глазах погас внутренний свет, задор. В них читалась глубокая, седая усталость, знание слишком многих окончаний одной и той же истории. Она выглядела не старше, но бесконечно старше одновременно — как старый солдат, для которого война давно превратилась в рутину.

— Эль, слушай, — сказал я, когда мы проходили мимо очередного класса, из-за двери которого доносился гул голосов и смех — звуки нормальной, кипящей жизнью, которая для неё была лишь декорацией. — А та девушка… она из семьи Эклипс?

— Да, — кивнула Эля, не глядя на меня. — Катерина фон Эклипс. Надменная, как павлин, но умная, чертовка.

— Она просто похожа на… одну мою знакомую, — пробормотал я.

— Видимо, родственница. Скорее всего, её тётка или что-то вроде. Если, конечно, та тоже Эклипс.

— Возможно, — согласился я, храня в уме этот странный кусочек пазла. Юная Кейси. Здесь.

Вскоре Эля остановилась у ничем не примечательного места в коридоре — между двумя массивными каменными колоннами, у которых на стене висели старые, потускневшие от времени картины с видами академии.

— Так, — сказала она, поворачиваясь ко мне. Её лицо было серьёзным. — Попробую тебя вернуть назад. Сосредоточься на… на чём-нибудь из своего времени. На ощущении. Но будь осторожен. Этот рыцарь… он почувствовал тебя. Он захочет тебя убить, если решит, что ты угроза для цикла.

— А остановить его никак нельзя? — спросил я, уже зная ответ, но надеясь.

— Мы пробовали, — она горько усмехнулась, и в этой усмешке было отчаяние сотни, если не тысячи, неудачных попыток. — Много-много раз. Прятались, бежали, пытались сражаться… Всё бесполезно. Его нельзя убить тем, что есть у нас. Забей. Я бы тебе честно посоветовала уехать из академии на октябрь. Совсем. А в ноябре вернуться. Тогда, возможно, он тебя оставит в покое.

— Посмотрим, — уклончиво ответил я. Мысль о бегстве претила мне. — А что будет с тобой?

Эля улыбнулась. Это была самая печальная и безрадостная улыбка, которую я когда-либо видел.

— А что со мной будет? Я умру. Тридцать первого октября. Как и всегда. А первого октября следующего года всё начнётся сначала.

Она не дала мне ничего сказать. Резко, с силой, она толкнула меня в грудь, прямо в пространство между колоннами.

И снова это ощущение — будто тело протискивается сквозь плотную, резиновую плёнку. Воздух завибрировал, в ушах зазвенело, мир на миг поплыл и заискрился. Я видел, как за этой дрожащей пеленой фигура Эли, а за её спиной — проходящие мимо, смеющиеся ученики в старинной форме, начали таять, растворяться, как картинка на мокром стекле.

Их голоса стихли.

Я споткнулся и упёрся ладонями в холодную стену уже другого коридора. Тишина. Глубокая, звенящая тишина. Я был один. Современные светильники, знакомые плакаты на стенах, запах свежей краски и магии — я вернулся. В своё время. Коридор был пуст — все либо на игре, либо уже разошлись после первого матча.

Я отряхнулся, чувствуя странную пустоту в груди. Голова гудела от переизбытка информации. Цикличный месяц. Тринадцать застрявших душ. Рыцарь Без Головы. Эля, обречённая на вечное повторение своей смерти. И этот странный факт — она явно что-то не договаривала. Почему рыцарь убивал их в разные дни, а не всех в одну ночь? Что они на самом деле призвали? И почему он назвал меня «Енотом»?

Вопросов было больше, чем ответов. И просто уехать, как она советовала… Нет. Это было бы слишком просто и слишком трусливо. Особенно теперь, когда я знал, что кто-то — пусть даже призрак из прошлого — страдает вот так, в бесконечной ловушке. И особенно теперь, когда эта история через Громира и через этого рыцаря уже напрямую касалась меня.

Я выпрямился, сжал кулаки. Нужно было разобраться. И, если получится… помочь. Хотя как помочь тем, кто уже мёртв, я пока не представлял. Но сидеть сложа руки после всего увиденного я точно не мог.

Мы сидели в уютной, слегка захламлённой комнате Ланы и Тани. На столе дымились кружки с чаем, а в воздухе висел запах ладана, который Таня вечно жгла «для атмосферы». Я только что закончил свой рассказ. Зигги сидел, уставившись в свою кружку, его пальцы нервно барабанили по керамике. Таня обхватила себя за колени, её глаза были широко раскрыты. Лана слушала, не перебивая, её алые глаза стали узкими щелочками, а на лице застыло сосредоточенное, аналитическое выражение.

— И ты говоришь, она была… тёплой? А потом холодной? И через какую-то плёнку? — переспросил Зигги, всё ещё не веря.

— Да, Зиг. Я же не выдумываю. У меня на запястье следы от инея остались, — я показал бледные, уже почти исчезнувшие пятна.

— Может, тебе тогда реально стоит покинуть академию на месяц? — наконец выдавил Зигги, подняв на меня встревоженный взгляд. — Просто уехать. К родителям. Или куда угодно. До ноября.

— Не собираюсь, — отрезал я, отпивая чай. Он горчил на языке.

— Я тоже согласна, что сбегать не стоит, — неожиданно поддержала меня Таня. — Если эта хрень реально гуляет по коридорам и уже добралась до Громира, а теперь и до Роберта, то она может выбрать кого-то ещё. Нужно что-то делать. Может, у нас получится как-то противостоять этому… Рыцарю Без Головы?

— Как? — фыркнул Зигги, снимая очки и протирая их. — Ты слышала описание? Зелёный огонь, испаряющий камень! Да он нас всех в пыль превратит, даже не заметив! Я не хочу провести вечность, застряв в октябре тридцать пять лет назад, спасибо! Как представлю — мурашки по коже.

— Может, мадам Вейн поможет? — предположил я. — Она ведь директриса. Должна знать.

— Не уверена, — покачала головой Лана, наконец нарушив молчание. Её голос был низким и задумчивым. — Она наверняка в курсе. Иначе бы давно остановила этих «призраков». Помнишь, она сама как-то на лекции по истории мимоходом обмолвилась, что «некоторые легенды академии имеют под собой весьма прочное основание». Думаю, это оно.

— Должен же был быть скандал на весь мир, — настаивал я. — Тринадцать учеников! И цифра какая-то зловещая. И Эля явно что-то недоговаривала. Должна быть какая-то зацепка, причина, почему они все не умерли в одну ночь. Возможно, ритуал был проведен раньше праздника.

— Мы с Ланой покопаемся в архивах, — решительно заявила Таня. — Посмотрим старые газеты, отчёты. Должны же были сохраниться какие-то новости о том происшествии.

— А тебе, — Лана повернулась ко мне и ткнула указательным пальцем мне прямо в грудь, её ноготь был окрашен в тёмно-бордовый, «кровавый» цвет, — лучше быть настороже. И не ходить одному. Я… я оставлю на тебе свою кровушку. Крошечную каплю. Она будет как маячок и слабая защита. Если что-то пойдёт не так, я почувствую.

— Надеюсь, поможет, — кивнул я, не спрашивая подробностей. С магией Кровавых я уже свыкся. — А, кстати… Как мои… то есть, «Венценосцы» сыграли?

Зигги тяжело вздохнул и опустил голову.

— Их разъебали в мелкие клочья, — выдохнул он. — «Псы» выиграли со счётом 42.5 против 18.1. Это был не матч, а избиение младенцев. Такого позорного поражения у «Венценосцев» не было, кажется, за всю историю академии.

Я почувствовал странное облегчение, что меня там не было, и тут же устыдился этого чувства.

— Аларик, наверное, в бешенстве, — пробормотал я.

— Да, — подтвердила Таня, и в её голосе прозвучала едва уловимая злорадная нотка. — А ещё сегодня, сразу после матча, Жанна фон Фелес публично и окончательно отшила его. Прямо перед всей командой. Сказала, что они расстаются, и чтоб он не смел к ней больше подходить. Так что, думаю, его настроение сейчас ниже плинтуса, и он жаждет чьей-нибудь крови. В идеале — твоей.

Лана пристально смотрела мне в глаза, наблюдая за малейшей реакцией на имя бывшей. Её взгляд был подобен скальпелю.

— Что? — спросил я, встретив её взгляд.

— Ничего, — она отвела глаза, но уголок её рта дёрнулся. — Просто интересно. Кстати. Моя сестра уже в академии. Сейчас она у директора, представляет документы. Завтра я тебя с ней познакомлю.

— Она такая же, как и ты? — не удержался я, чтобы не поёрничать.

Лана сладко улыбнулась.

— Если по фигуре, то нет. Она… миниатюрнее. А если по характеру… мы, как две капли крови. Прямо родные души.

— Всегда мечтал попробовать с сестричками, — с наигранной мечтательностью протянул я, подмигнув.

Эффект был мгновенным. Лана молниеносно двинулась вперёд и стукнула меня костяшками пальцев по плечу — не сильно, но ощутимо.

— Что сказал, кобель⁈ — прошипела она, но в её глазах вспыхнул знакомый, опасный и возбуждающий огонь. — Готовься. Завтра она из тебя всю душу вытащит. И если пройдёшь… тогда посмотрим…

— Тань. А у тебя есть сестра? — спросил Зигги.

— Даже не мечтай.

Всю ночь меня мучили кошмары. В них переплетались зелёное пламя безголового рыцаря, ледяное прикосновение Эли и её печальные глаза, полные знания о бесконечной смерти. Я просыпался в холодном поту, сердце колотилось, как после спринта. К утру чувствовал себя совершенно разбитым, будто провёл десять раундов на арене с тем самым рыцарём, а не спал в своей кровати.

Было ещё рано, но сон больше не шёл. Я натянул тёплый свитер поверх рубашки и вышел в парк академии. Воздух уже был по-осеннему колючим, пронизывающим до костей. Листья под ногами хрустели влажным, печальным хрустом. Я брёл без цели, пытаясь прогнать остатки тяжёлых снов и собрать мысли в кучу.

И тут я увидел их. Лана шла по одной из аллей, и рядом с ней — та самая хрупкая фигурка с фотографии. Они направлялись прямо ко мне. Я остановился, ожидая.

Подойдя, Лана слабо улыбнулась, но в её глазах читалась лёгкая озабоченность. Девушка рядом с ней была миниатюрной, почти кукольной. И тогда я увидел её глаза. Они были точно такими же, как у Ланы — ярко-алыми, словно капли свежей крови. Но если у Ланы в них всегда плясали огоньки страсти, ярости или азарта, то в этих глазах была глубокая, неподвижная гладь тёмного озера. А волосы… Они были черны, как смоль, как ночь без звёзд, и падали идеально ровными прядями на плечи.

— Знакомься, котик, — сказала Лана, слегка подталкивая девушку вперёд. — Малина. Малина, это Роберт. Мой парень.

Малина сделала маленький, изящный шаг. Она не улыбалась, но её лицо не было и холодным. Оно было… внимательным. Очень внимательным. Она протянула мне ручку в тонкой чёрной перчатке. Я, следуя привычке, склонился и поцеловал её тыльную сторону, чувствуя под тканью удивительную хрупкость костей.

— Приятно познакомиться, — произнесла Малина. Её голос был высоким, мелодичным и на удивление сладким, как звон хрустального колокольчика. Но в этой сладости не было тепла. Была безупречная вежливость.

— Взаимно, — ответил я, отпуская её руку. — Как тебе наша академия? Успела осмотреться?

— Пока только поверхностно, — она медленно обвела взглядом парк, алые зрачки скользнули по голым ветвям, по серому небу. — Но думаю, мне тут понравится. Здесь… чувствуется история. И потенциал.

— Роберт, — перебила Лана, её голос стал деловым. — Нам с Малиной нужно отъехать к отцу. Идёт активная подготовка к тому… мероприятию. Я тебе рассказывала.

В её голосе прозвучало предостережение. Я вспомнил про проснувшуюся прабабку и леденящий душу совет.

— А, да, конечно, — кивнул я, стараясь выглядеть спокойным. — Не держу. Я сегодня к Громиру заскочу, проведаю. Да и вообще, поваляюсь, наберусь сил.

— Хорошо, — Лана подошла ко мне вплотную, обняла за шею и поцеловала. Её поцелуй был тёплым, влажным, знакомым и на мгновение прогнал осенний холод. В нём была доля собственничества.

Я чувствовал на себе пристальный взгляд. Открыв глаза, я увидел, что Малина неотрывно смотрела на нас. Не с любопытством сестры, не со смущением. Она изучала. Как учёный наблюдает за редким взаимодействием элементов. Ни тени смущения или одобрения — только чистый, неотфильтрованный анализ.

Когда мы с Ланой разъединились, Малина мягко кивнула.

— До скорой встречи, Роберт, — сказала она тем же сладким, безжизненным голоском. И в этих простых словах, в её алых, всевидящих глазах, было что-то, отчего по спине снова пробежали мурашки — уже не от холода.

Проводив Лану и Малину взглядом, я с тяжёлым чувством развернулся и побрёл в сторону лазарета. Мысли путались: призраки, рыцари, новые знакомства и старые обиды — всё это крутилось в голове каким-то дурным вихрем.

Коридоры академии в это время дня были полупусты. Большинство студентов либо на занятиях, либо отсыпались после вчерашних игр и вечеринок. И вот, повернув за угол, я увидел его. Аларик. Он стоял у окна, глядя в осенний парк, но, кажется, ничего не видя. Его обычно идеальная осанка была сломлена, плечи ссутулены. Даже с расстояния был заметен понурый, потухший взгляд. Он услышал мои шаги и медленно повернул голову.

Наши взгляды встретились. Он что-то прочитал в моих глазах — может, равнодушие, а может, ту самую усталость — и направился ко мне.

— Дарова, — буркнул он, остановившись в паре шагов.

— Доброе утро, — сухо ответил я, не видя смысла в каких-либо любезностях.

— Короче, мы тебя исключили из команды, — выпалил он, глядя куда-то мимо моего уха. — Сам виноват. Прогулы, несобранность. После вчерашнего позора… решено единогласно.

— «Мы» или ты? — спросил я, уже зная ответ.

— Не придирайся к словам, — отмахнулся он, и в его голосе впервые зазвучало раздражение. — Такое отношение и мне, и команде не нужно. Мы намерены бороться за титул, а не нянчиться с теми, у кого дела поважнее.

Я просто кивнул, чувствуя не злость, а какое-то странное, ледяное спокойствие.

— Я тебя услышал.

Я развернулся, чтобы уйти, как его рука вцепилась мне в запястье с силой, от которой кости хрустнули.

— Ты снова с Жанной? — прозвучал у меня над ухом его сдавленный, яростный шёпот.

Я резко выдернул руку и повернулся к нему.

— Чего? Что за чушь ты несёшь?

— Решил, что ты самый крутой? — его лицо исказила гримаса боли и ненависти. — Решил отобрать у меня всё? Сначала её, так и славу в игре? Может, ещё и капитана захочешь?

Я смотрел на него, и мне стало его почти жаль. Почти.

— Нечего мне у тебя отбирать, Аларик, — тихо сказал я. — Своего дерьма у меня с горой. Разберись со своим.

— Увижу с ней — убью, — прошипел он, но в этой угрозе не было прежней силы, лишь отчаяние загнанного в угол зверя.

— Лучше в себе проблемы поищи, а не в других, — бросил я через плечо, уже отходя.

— Чего сказал⁈ — его рёв оглушил тишину коридора. Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он замахивается для удара. Его кулак, сжатый до побеления костяшек, дрожал в воздухе. — Велика честь… биться с тобой, — выдохнул он уже тихо, почти шёпотом.

Он не стал выпрямляться. Ссутулившись, как старик, отвернулся и поплелся прочь, постукивая костяшками пальцев по собственной виску, будто пытаясь прогнать навязчивую боль.

Я стоял и смотрел ему вслед. Ни радости, ни торжества не было. Была лишь тяжёлая, гнетущая пустота.

«Исключён из команды? Ну и что. Да и пошло оно всё. И команда, и Аларик, и эта дурацкая гонка за титулами. Есть вещи и поважнее», — подумал я, направляясь дальше, к Громиру. К единственному, кто в этой всей истории пострадал по-настоящему и без всякой своей вины.

Учебный день прошёл в каком-то мутном, полуотстранённом состоянии. Лекции по магической герменевтике и истории империи пролетели как один сплошной гул. Я механически записывал что-то в конспект, но мысли были далеко — у Громира, у Эли в её временной ловушке, у Аларика с его внезапной головной болью и пустыми угрозами.

Лана вернулась в академию ещё утром и прислала короткое сообщение:

«Всё прошло… терпимо. Вечером нужно серьёзно поговорить. Жди.»

От этой фразы стало не по себе. «Серьёзно поговорить» в исполнении Ланы редко сулило что-то хорошее и лёгкое.

В обеденный перерыв, когда я уже направлялся в столовую, надеясь заглушить беспокойство хотя бы едой, в коридоре меня перехватила Кейси. Она стояла, будто ждала, и на её лице играла та самая, слащаво-деловая улыбка, которая всегда предвещала неприятности.

— Доброе утро, — сказала она, хотя было уже давно за полдень.

— Доброе, — буркнул я, не сбавляя шага и намереваясь пройти мимо.

— Сегодня, как и договаривались, вечерняя репетиция в актовом зале, — напомнила она, легко поспевая рядом. — Помнишь? Надеюсь, ты наконец-то выучил текст.

— Будет время — схожу, — бросил я, не глядя на неё.

Она замерла на месте, и я почувствовал, как её удивлённое возмущение бьёт в спину.

— Что значит «будет время»? — её голос зазвенел. — Это обязательная репетиция! Для всего организационного комитета!

Я остановился, медленно обернулся и посмотрел на неё пустым взглядом.

— То и значит. Или что, если не приду — из академии исключите? Или со скамейки запасных тоже выгоните? Кажется, самые страшные козыри вы уже разыграли.

Её лицо покраснело от злости и смущения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я уже развернулся и зашагал дальше, в направлении спасительного запаха столовой. В спину мне донёсся её сдавленный, яростный шёпот:

— Я… я напишу жалобу директору! На твоё хамство и саботаж! Увидишь!

Я лишь махнул рукой, не оборачиваясь. Угроза, которая ещё пару дней назад могла бы испугать, теперь казалась смешной и ничтожной. На фоне всего, что происходило, жалоба Кейси фон Эклипс была сущей ерундой. Пусть пишет.

Оранжерея Академии Маркатис была тихим, душным от влажного тепла и густых запахов цветущих растений миром. Высокие стеклянные купола пропускали тусклый осенний свет, окрашивая всё в зелено-золотистые тона. Воздух был тяжёл и сладок, а тишину нарушало лишь редкое потрескивание старых балок и тихий плеск где-то в фонтане.

Среди этой буйной зелени, на каменной скамейке у зарослей каких-то темно-бордовых, почти чёрных лиан, ждали меня две девушки.

Лана, как всегда, выглядела вызывающе. На ней было чёрное платье с открытыми плечами, обтягивающее её соблазнительные формы, и высокие сапоги. Её белоснежные волосы, словно зимняя буря, ярко выделялась на фоне зелени.

Рядом с ней, почти растворяясь в светлом пятне скамьи, сидела Малина. Её фигура была действительно детской — плоской, худощавой, без намёков на изгибы. Она была одета в простое, но дорогое платье-футляр цвета слоновой кости, которое ещё больше подчёркивало её хрупкость. Чёрные, как смоль, волосы были идеально гладкими, а большие алые глаза смотрели на меня с тихим, неподвижным любопытством.

— Привет, — сказал я, подходя.

Лана тут же встала, подошла и, без лишних слов, обняла меня за шею, притянула к себе и поцеловала в губы. Её поцелуй был страстным, но каким-то… автоматическим. Как будто она проверяла факт, ставила метку. Я чувствовал на себе пристальный, аналитический взгляд Малины, не отрывавшей от нас глаз.

— Как съездили? — спросил я, когда Лана отпустила меня.

— Более-менее, — она отвела взгляд, поправляя несуществующую морщинку на своём платье. — В эти выходные ты нам понадобишься. Так что в пятницу после занятий поедем ко мне.

— К нам, — мягко, но настойчиво поправила Малина, не вставая со скамейки. На её лице появилась лёгкая, почти невинная улыбка. — Рада снова тебя видеть, Роберт.

— Взаимно, — кивнул я ей. Затем снова перевёл взгляд на Лану. — И? О чём ты хотела поговорить?

— В основном о том, чтобы ты не строил планов на выходные, — сказала Лана, возвращаясь к деловому тону. — Поедешь со мной. И тебе нужно будет выучить базовый этикет старых норм — не тот показной, которому учат здесь, а настоящий, родовой. Съедутся многие родственники. Так что будет… живо и оживлённо.

Последние слова она произнесла с такой мрачной иронией, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Хорошо, — просто сказал я. Затем наклонился к её уху и прошептал так, чтобы слышала только она, но с расчётом, что Малина всё равно догадается: — А я хочу тебя. Сейчас.

Лана слегка отстранилась, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — раздражение? Усталость?

— Не сегодня, — буркнула она, отводя взгляд. — У нас дела.

Она выпрямилась и взяла за руку Малину, которая легко, как пёрышко, поднялась со скамейки.

— Мы пойдём, — объявила Лана. — Я обещала Малине показать академию получше. Увидимся. Завтра.

Она снова потянулась ко мне, чмокнула в губы быстрым, сухим поцелуем и, не оборачиваясь, пошла прочь, ведя сестру за собой.

Малина, проходя мимо, на секунду задержала на мне свой алый, пронзительный взгляд. И подмигнула. Одно чёткое, осмысленное подмигивание. Затем повернулась и скрылась за поворотом тропинки, догоняя Лану.

Я остался один в пышущей жаром и жизнью оранжерее, но внутри было как-то холодно. Лана вела себя отстранённо, почти холодно. «Но, может, это просто временно, — попытался я успокоить себя. — Ей нужно время с сестрой, ей нужно подготовиться к этому семейному сбору. Ничего страшного». Однако маленькое, тревожное семечко сомнения уже было посеяно. А подмигивание Малины и вовсе не сулило ничего простого.

Неделя пролетела с той странной скоростью, которая присуща только периодам полного эмоционального истощения. Занятия превратились в фоновый шум, рутину, о которой не хотелось ни думать, ни вспоминать. Преподаватели, будто сговорившись, обрушили на нас лавину домашних заданий, проектов и эссе. И, как ни парадоксально, я начал испытывать почти животное облегчение, что меня выгнали из команды. Те бешеные часы, которые раньше уходили на тренировки, теперь можно было потратить на попытки не вылететь из академии по учёбе. Казалось, сама судьба давала мне передышку, пусть и в такой уродливой форме.

Занятия с Марией, к моему удивлению и тайному облегчению, были официально перенесены на следующую неделю. Староста, Катя Волкова, сухо сообщила мне об этом, избегая встретиться взглядом. Я был почти уверен, что причина крылась в том нелепом, скользящем поцелуе у столовой. Вероятно, принцессе требовалось время, чтобы восстановить свой ледяной фасад после такого публичного провала.

Но главной занозой была Лана. Она меня избегала. Не открыто, не с ссорами — она просто исчезла. Её сообщения стали краткими и деловыми: «Занята с сестрой», «Не могу сегодня», «Увидимся в пятницу». Она проводила всё время с Малиной, и та хрупкая, черноволосая девушка с алыми глазами словно стала живым щитом между нами. Каждый раз, видя их вместе, я ловил на себе внимательный, изучающий взгляд Малины и холодную, отстранённую улыбку Ланы. Что-то между нами сломалось, и я не понимал что.

И вот наступила пятница. День, когда я должен был отправиться с Ланой в её родовое поместье. В логово Бладов. Предчувствие висело в воздухе тяжёлым, липким комом.

Я стоял у входа в общежитие с небольшим дорожным мешком. Зигги вышел проводить меня. Он выглядел серьёзнее обычного.

— Давай, бро, — сказал он, хлопая меня по плечу. — Ты там… хорошо проведи время. Развейся. Погуляй по лесам, подыши аристократическим воздухом.

— Спасибо, — я натянуто улыбнулся. — Ты тут будь осторожен. Хоть рыцарь с тех пор и не объявлялся, но мало ли… Не ходи по тёмным коридорам один.

— Согласен, — кивнул Зигги, и в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Мы с Таней, наверное, будем заняты… ну, ты понял. Архивами. И… другими делами. — Он смущённо потупился, и я понял, что речь не только об исследовании.

— Ага, — рассмеялся я, и это был первый искренний смех за несколько дней. — Давай. Будьте осторожны, МакТрахер.

— Ахах! — Зигги фыркнул, но затем его лицо снова стало серьёзным. Он шагнул вперед и обнял меня крепко, по-мужски, хлопая по спине. Это было не обычное «пока», а прощание, полное невысказанной тревоги. — Счастливо, Роб. Возвращайся целым. И… с Ланой тоже всё будет хорошо. Наверное.

Он отпустил меня, кивнул и быстро юркнул обратно в здание, будто стесняясь проявленных чувств.

Я остался один на холодном осеннем ветру, с мешком за спиной и тяжёлым предчувствием в груди. Где-то здесь должна была появиться Лана. И начаться что-то, от чего уже нельзя будет отвернуться.

Дверь главного входа академии открылась, и вышли они. Лана в тёмно-бордовом плаще, под которым угадывалось строгое дорожное платье, и Малина — вся в чёрном, от платья до перчаток и изящной шляпки с вуалью, скрывавшей часть её бледного лица. Они шли, держась за руки, как две сестры-близнецы из мрачной сказки.

— Привет, — сказал я, делая шаг навстречу.

— Привет, котик, — отозвалась Лана, и её улыбка была яркой, но какой-то… стеклянной. Она не сделала шаг навстречу.

Я по привычке наклонился, чтобы поцеловать её, но в этот момент Малина, не отпуская руки сестры, мягко, но неуклонно потянула её вперёд, к ждущей у ворот карете.

— Поторопимся, дорогая, день короток, — прозвучал её мелодичный голосок.

Лана позволила увести себя, лишь бросила мне через плечо невинную, почти девичью улыбку — такую, какой у неё никогда не было. Я остался с полузавершённым движением, чувствуя себя дураком.

Мы вышли за магические ворота академии. Карета, запряжённая парой вороных лошадей, была роскошной и мрачной, с гербом Бладов на дверце. Кучер, немой как статуя, уже ждал. Лана и Малина легко взошли внутрь. Я последовал за ними.

Внутри было просторно, пахло кожей, старым деревом и холодным металлом. Лана уселась на одно сиденье, Малина тут же пристроилась рядом с ней, плотно прижавшись. Мне автоматически досталось место напротив. И тут в голову ударили воспоминания. Вот совсем не давно мы мчались в такой же карете в город. Тогда было тесно, жарко, смешно. Мы целовались, смеялись, её руки были везде, а мои — на ней. Поездка была наполнена пьянящей романтикой и страстью.

Сейчас… сейчас между нами сидела Малина. Хрупкая, плоская, как доска, но занимавшая всё пространство. Лана устроилась поудобнее, глядя в окно, а Малина тут же завела оживлённую беседу.

— … а в Академии Полуночных Заклинаний у нас был преподаватель, такой чудак, — рассказывала она своим звонким голоском. — Он считал, что лучший способ выучить некромантию — это играть в кости на фаланги пальцев. Представляешь, Лана?

— Ужас, — откликнулась Лана, и в её голосе прозвучал искренний интерес. Она повернулась к сестре, полностью отдавая ей своё внимание.

Я попытался вставить слово.

— Звучит как весёлый парень. Надеюсь, у него хотя бы свои пальцы были на месте…

Мои слова повисли в воздухе и упали, никем не подхваченные. Малина продолжила, как будто я не говорил ничего. Лана даже не посмотрела в мою сторону.

Я откинулся на спинку сиденья, глядя на них. Они сидели, склонившись головами друг к другу, словно в самом центре вселенной, а я был где-то за её пределами — невидимый, несуществующий.

«Она это специально? — закипело у меня внутри. — Игнорирует меня? Или это Малина так влияет? Эта чёртовка какая-то… неестественная. И Лана с ней — как загипнотизированная».

Карета тронулась, погружаясь в осенние сумерки. За окном поплыли знакомые пейзажи, но внутри было холодно и тихо, будто я ехал один. А напротив меня две алоглазые девушки вели свой тихий, интимный диалог, из которого я был наглухо исключён. Острое, колющее чувство обиды и ревности начало разъедать душу. Это была не та ревность к другому мужчине. Это было хуже — ревность к сестре, которая забрала мою девушку в какой-то параллельный мир, куда мне доступа не было.

Палата академического лазарета была тихой и стерильной. Белые стены, белые простыни, слабый запах антисептика и целебных трав. Единственным звуком было ровное, механическое тиканье магического монитора, отслеживающего жизненные показатели. На кровати, залитый бледным светом луны, лежал Громир. Его могучее тело казалось меньше, сдувшимся без сознания.

И вот его веки дрогнули. Медленно, тяжело, как каменные плиты, они открылись. Глаза, затуманенные долгим сном, беспомощно поморгали, пытаясь сфокусироваться на белом потолке.

— Что за… — хриплый, несвойственный ему шёпот вырвался из пересохшего горла.

— Ты очнулся.

Голос прозвучал прямо рядом с ним. Громир с трудом повернул голову на скрипящей подушке.

Рядом с кроватью стояла Эля. Та самая Эля, из-за которой он оказался здесь. Но сейчас она выглядела иначе. Не той потерянной, испуганной девушкой из коридора. Её лицо было спокойным, почти нежным, а в глазах светилась тихая, печальная радость. На ней была не современная форма, а та самая, старого образца, чистая и аккуратная.

— Я ждала тебя… — прошептала она, и её голос звучал как эхо из другого помещения. — Мы все… ждали.

«Мы?» — мелькнуло в затуманенном сознании Громира. Он заставил глаза сфокусироваться дальше, за фигурой Эли.

И его охватил леденящий душу ужас.

В палате, которая секунду назад была пуста, теперь стояли люди. Студенты. Их было двенадцать. Они стояли молча, полукругом вокруг его кровати. Юноши и девушки в той же старинной форме. Но это были не живые люди. Сквозь их фигуры слегка проглядывали очертания стены и тумбочки. Их лица были бледными, почти прозрачными. А на их телах… телах были раны. У одного — страшный ожог на половине лица, у другой — тёмное пятно на груди, словно от пронзившего её лезвия, у третьего — неестественно вывернутая шея. Они не двигались, не дышали. Они просто смотрели на него. Двенадцать пар глаз, полных бесконечной тоски, боли и… ожидания.

— Твою же мать! — выдохнул Громир, и его голос сорвался на визгливую, животную нотку паники. Он инстинктивно попытался отодвинуться, но тело не слушалось.

Эля легко улыбнулась его ужасу. Она наклонилась над ним, и её холодная, как ледяная вода в горном ручье, рука легла на его щеку. Прикосновение было не просто холодным — оно было пронзительным, лишённым всякого живого тепла, каким-то «пустым». Она нежно провела пальцами по его щеке, и Громир почувствовал, как по коже бегут мурашки — не от страха, а от этого противоестественного холода.

— Не бойся, — прошептала она, и её дыхание не пахло ничем. Абсолютно ничем. — Теперь ты с нами. Ты поможешь нам закончить то, что мы начали.

Пыльный, потрескавшийся от времени череп, утыканный мелкими камешками и сухими травинками, наконец-то докотился до магических ворот Академии Маркатис. Он закатился под корень старого вяза, словно запыхавшись, хотя дышать ему было, в общем-то, нечем.

— Фух! Наконец-то добрался, — щёлкнула его челюсть, будто он вытирал несуществующий пот. Он повертел себя на месте, сканируя окрестности пустыми глазницами. — О! Госпожа! Наконец-то я…

Его «взгляд» упал на подъездную аллею как раз в тот момент, когда Лана, Малина и Роберт поднимались в роскошную чёрную карету с гербом Бладов. Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул кнутом, и карета, лязгнув упряжью, плавно тронулась с места, набирая скорость.

Череп замер на мгновение, его нижняя челюсть отвисла в немом ужасе.

— Нееееет! — пронзительный, скрипучий вопль, полный самого настоящего отчаяния, разорвал тишину у ворот. — Моя леди! Малина! Стойте! Не бросайте меня здесь одного!

Никто не услышал. Карета уже сворачивала за поворот, скрываясь за деревьями парка.

— Подожди-и-и-те! — завопил череп и, отчаянно толкая себя вперёд силой одной лишь магии и паники, ринулся в погоню.

Карета миновала последние скрюченные сосны, и поместье Бладов возникло перед нами внезапно, будто чёрная гора, вырастающая из самой земли. Оно не стремилось поразить изяществом — оно подавляло массой. Тёмно-серый камень, почерневший от столетий, островерхие шпили, вонзающиеся в низкое свинцовое небо, узкие, похожие на бойницы окна. Всё здесь было выдержано в мрачной палитре: пепельный сланец стен, чёрные ставни, и лишь кое-где, как запёкшаяся кровь на лезвии, проглядывали бархатные драпировки густого багрового оттенка за стёклами. Воздух, ещё в лесу бывший просто осенним, здесь стал иным — неподвижным, стерильно-холодным и настолько тихим, что звон в ушах казался оглушительным.

Карета замерла на замшелом круге перед исполинскими дубовыми дверьми. Едва кучер спрыгнул с козел, дверца распахнулась изнутри. Лана вышла первой, её движения были отточенно-быстрыми. За ней, словно тень, скользнула Малина. Они даже не оглянулись, чтобы предложить руку или убедиться, что я следую. Вместо этого они тут же сомкнули головы, их губы зашевелились в беззвучном, стремительном шёпоте. Между ними пробежала искра полного понимания, недоступного мне.

Лана обернулась, но её алые глаза скользнули по мне, будто по очередному элементу декора — каменному вазону или ржавому фонарю.

— Роберт, тебя разместят в западном флигеле, — прозвучал её голос. Чистый, ровный, лишённый всех тех оттенков — насмешки, страсти, тепла, — что я знал. — Устал с дороги — отдохни. У нас с Малиной срочные дела к отцу.

И, не дожидаясь ответа, не кивнув, они развернулись и пошли вверх по широким ступеням. Плащи развевались за ними, словно крылья. Гигантские двери с глухим стоном приоткрылись, впустив их, и тут же начали смыкаться, не оставляя мне даже намёка на приглашение войти следом.

Я остался стоять на холодном камне, один, с небольшим мешком в руке. Двери захлопнулись с финальным, утробным звуком.

«Добро пожаловать в семью», — едко промелькнуло в голове.

Но это было не то. Это было не похоже на прошлый раз. Тогда здесь пахло опасностью и тайной, но Лана была рядом, живая, горячая, моя. Сейчас поместье встречало меня не враждой, а чем-то хуже — абсолютным, безразличным равнодушием. Я был здесь не желанным гостем, не дерзким нарушителем спокойствия. Я был грузом, который привезли и временно положили у порога, пока не решат, куда его пристроить. Воздух, которым я дышал, казался чужим. Даже свет, падающий из-за туч, лежал на этих камнях иначе, чем на земле за оградой. Всё изменилось. И Лана, стоявшая в центре этих перемен, казалась теперь самой далёкой и недоступной частью этого ледяного мира.

Я самостоятельно вошел внутрь. Прежде чем я успел сделать шаг, после того, как закрыл дверь, из полутьмы высокого вестибюля отделилась фигура. Слуга. Мужчина в безупречно чёрном ливрее, с лицом, белым, как бумага из старинного фолианта, и абсолютно пустыми, запавшими глазами. Он не поклонился, не улыбнулся, не представился. Просто слегка склонил голову — точный, экономичный жест — и повёл вглубь поместья. Его шаги не издавали ни единого звука на каменных плитах, покрытых изношенным ковром с вытканными тёмными розами.

Наш путь пролегал через лабиринт коридоров, высоких и безрадостных. Воздух здесь пах не плесенью, а холодной пылью, воском и чем-то ещё — сладковато-терпким, как увядшие лепестки в гербарии. Слуга остановился у неприметной двери из тёмного дерева, безмолвно отворил её и отступил в сторону, не глядя на меня.

Комната была прекрасна в том же смысле, в каком прекрасна драгоценная реликвия под стеклом музейной витрины. Высокий резной потолок, огромное окно с витражами, изображавшими не библейские сцены, а абстрактные всплески багряного и чёрного. Широкая кровать с балдахином из тяжёлого бархата, камин из чёрного мрамора, начищенный до зеркального блеска. Всё было безупречно, богато, совершенно. И абсолютно безжизненно. Ни одной личной безделушки, ни намёка на уют. Холодный камень стен не скрадывали ковры, а лишь подчёркивали. Здесь не жили. Здесь останавливались. Или хранили что-то ненужное.

Тишина давила. Я сбросил мешок на паркет, звук гулко отдался в пустоте. Я не мог оставаться в этой роскошной камере. Инстинкт, тот самый, что будил меня в тёмных коридорах академии, нашептывал: Двигайся. Осматривайся.

Внутренний двор поместья оказался замкнутым каменным колодцем, куда серое небо смотрело, как в глубокий провал. Воздух здесь был чуть свежее, но та же гнетущая тишина царила и тут. Посреди аккуратно подстриженного газона, больше похожего на зелёный бархатный саван, стояли статуи. Но это не были ни греческие атлеты, ни благочестивые ангелы. Изваяния из тёмного, почти чёрного мрамора изображали крылатых существ со строгими, аскетичными лицами. Их крылья были не птичьими, а скорее, кожистыми, как у гигантских летучих мышей. А в оскалах, едва намеченных резцом скульптора, угадывался четкий, недвусмысленный контур длинных, острых клыков. Они не несли угрозы в своей позе — они просто были, вечные стражи, взирающие на мир с холодным безразличием древней расы.

В дальнем углу двора, в тени разросшегося плюща, притаился небольшой склеп. Его дверь, обитая когда-то железом, теперь была покрыта ржавой паутиной трещин. От щели между дверью и косяком веяло особым холодом — не зимним, а тем, что вымораживает кости и, кажется, замедляет само время. Это был холод забытых склепов и вечного покоя, и он тянулся из-под земли, словно дыхание спящего гиганта.

По двору время от времени перемещались слуги. Все одинаково бледные, все в одинаково чёрном. Они носили дрова, подметали уже и без того безупречные дорожки, переставляли горшки с вечнозелёными, колючими растениями. Их движения были неестественно плавными, бесшумными и слишком быстрыми для человеческого глаза. Взгляд скользил по мне и не задерживался. В нём не было ни любопытства, ни неприязни, ни даже простого признания чужого присутствия. Смотрели так, как смотрят на стул или вазон — мимо, сквозь, отмечая факт существования объекта, но не более того.

Именно это полное, тотальное безразличие стало последней каплей. Одиночество в комнате было одним. Одиночество среди людей, которые тебя не видят, — совсем другим, куда более жутким. По моей спине пробежал холодок, не имеющий отношения к осеннему воздуху. Я резко обернулся, почувствовав на затылке тяжесть чьего-то взгляда. Но двор был пуст. Лишь каменные крылатые тени с клыками смотрели на меня с вечной, немой отстранённостью. И тишина, звенящая, абсолютная, вдруг показалась не пустотой, а формой внимания. Всё здесь — и камни, и слуги, и сам спёртый воздух — наблюдало. Ждало. И это ожидание было тише любого звука и холоднее любого сквозняка из треснувшей двери склепа.

Меня повели ровно через час. Без стука, без слова — слуга просто возник в дверях, бледный и безмолвный, как призрак, и кивком велел следовать. Я поднялся, почти благодарный за возможность выбраться из этой роскошной, ледяной тюрьмы.

Кабинет Каина Блада оказался не комнатой, а целым залом. Потолки терялись где-то в темноте, которую не прогонял даже гигантский камин. Пламя играло на стенах, но не на дереве — а на странных трофеях. Не оленьи рога, а какой-то кристаллический отросток, светящийся изнутри. Не шкуры, а кусок тьмы в стеклянной клетке. Но больше всего давили портреты. Десятки пар алых глаз со стен. Они смотрели на меня с холодным любопытством, будто оценивали новое, сомнительное приобретение.

За чёрным, как ночь, письменным столом сидел сам Каин. Он не работал. Он просто сидел, вращая в длинных пальцах хрустальный бокал. Внутри плескалась жидкость цвета старой, запёкшейся крови.

— Добро пожаловать в наш… дом, Роберт, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был низким, бархатным и абсолютно пустым. — Лана говорит, ты проявил некоторую стойкость. — Он медленно повернул голову. Лицо — моложавое, идеальное. Но глаза… Боже, эти глаза. В них плавало что-то древнее камней этого поместья. Усталость от бесконечности. — Для барона.

Эти слова, сказанные так спокойно, ударили больнее оскорбления. Здесь я был никем. Просто «барон». Мелкая сошка на их шахматной доске.

— Где Лана? — вырвалось у меня. Голос, к моему стыду, слегка дрогнул. — И что за спектакль? То меня везут сюда как жениха, то со мной не разговаривают, то слуги смотрят сквозь меня, как сквозь стекло!

Каин отпил из бокала. Губы его чуть тронула тень чего-то, отдалённо похожего на улыбку.

— Ты здесь, — произнёс он, разделяя слова, — потому что моя дочь, вопреки моей воле и всякому здравому смыслу, заявила тебя своим избранником. — Он поставил бокал со мягким щелчком. — А раз так, милый барон, поздравляю. Ты теперь часть семейного дела. Хочешь ты того или нет. Вопросов быть не должно.

— Какое дело? — я не сдержался. — Охранять Вашу коллекцию… странностей? — Я махнул рукой в сторону светящегося рога на стене.

— Ближе, чем ты думаешь, — он поднялся. Он был огромным. Его фигура заслонила камин, и на меня упала холодная, колышущаяся тень. Он подошёл к самому древнему портрету — женщине с лицом ледяной богини и такими же алыми, всевидящими глазами. — Мы, Блады, не просто аристократы с особыми талантами. Мы — Стражи. Хранители древнейшего и самого хрупкого договора из всех возможных.

Во рту пересохло. Я молчал.

— В сказках вампиры вымерли, — его голос приобрёл мерный, заклинательный ритм. — Глупость. Древнейшие из нас — Старейшины — не могли просто исчезнуть. Их сила сопоставима со стихийными бедствиями. Чтобы не разорвать мир в клочья, они заключили Договор. Они добровольно впали в Летаргию — сон, граничащий со смертью, но не пересекающий её черту.

Он обернулся. Его древние глаза впились в меня, и мне стало физически холодно.

— Их склепы разбросаны по миру. И за каждым приглядывает семья Стражей. Мы — одна из них. Наш долг, наша клятва и цена нашего могущества — охранять сон нашей прародительницы. — Он указал на портрет. — Её покой обеспечивал покой всему краю. До сих пор.

Он сделал паузу. Воздух стал густым, как сироп.

— «Пробуждение», о котором болтала Лана, — голос Каина стал тише, но каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь, — это не метафора. Она. Начинает. Просыпаться. Физически. Её сознание поднимается из бездны. Её сила ищет выхода. Это не семейный праздник, барон. Это катастрофа. Если она захочет, её зов разбудит остальных. Равновесие рухнет. И то, что последует… даже мы не видели таких кошмаров.

У меня подкосились ноги. Всё, всё было неправдой. Вся академия, интриги, «Горячее Яйцо» — детские игры по сравнению с этим.

— Тогда зачем… это собрание? — прошептал я.

— Это не собрание, — поправил Каин, возвращаясь к бокалу. — Это Совет Стражей и Ритуал Усыпления. Все, кто связан клятвой, съедутся сюда. Нам нужно будет объединиться, чтобы… уговорить древнюю снова заснуть.

Он отпил. Звук был громким в звенящей тишине.

— Для такого ритуала нужна чудовищная сила. И точка приложения. Фокус. — Он посмотрел на меня поверх края бокала. В его взгляде не было ни злобы, ни жалости. Только холодный расчёт. — А иногда, чтобы перезапустить древний механизм, требуется свежее топливо. Нужна… жертва.

Всё сложилось. Холодность Ланы. Эта поездка. Моё одиночество. Я был не женихом. Я был приманкой. Живым ресурсом. Разменной монетой в игре, правила которой я не знал, а ставки в которой были равны целому миру.

— Я буду… — начал я, пытаясь собрать в кулак остатки дерзости, но голос предательски дрогнул.

— Нет. — Каин мягко покачал головой, и в его глазах вспыхнул холодный, хищный интерес. — Не твои оправдания. Не твои клятвы. Мне интересно другое. Я хочу увидеть страх в твоих глазах. Настоящий, животный, без прикрас. В глазах человека, который осмелился прикоснуться к моей дочери. Крови Бладов.

Он говорил тихо, но каждое слово било по нервам.

— Вы ещё помните об этом? — вырвалось у меня с горькой усмешкой. — Кажется, Вы сами сказали, что я теперь «часть дела».

Тень скользнула по его идеальному лицу.

— Я придушу тебя прямо здесь, мальчик, и никто не найдёт даже пылинки. Не искушай моё и без того истощённое гостеприимство.

Ледяной ужас сковал горло. Я отступил на шаг.

— Пожалуй, я… пойду.

— Ты никуда не пойдёшь, — парировал Каин, и его голос вновь стал гладким и деловым, будто предыдущие угрозы и не было. — Ты будешь присутствовать на ритуале. Как заявленный избранник моей дочери, твоя воля, твоя жизненная сила — всё это теперь часть уравнения. Наша прародительница… она чувствует новую кровь. Чужую. Живую. И она захочет её оценить.

— Оценить? — прошептал я. В ушах застучал собственный пульс. — Как?

Каин внимательно посмотрел на меня, будто впервые видя.

— Лана прожужжала мне все уши о твоей… уникальности. Магия воли. Эфирное притяжение. Любопытно. Древние обожают всё редкое и необычное. Кто знает, — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — может, именно твой дар она захочет… попробовать на вкус. Прочувствовать. Или сломать, чтобы посмотреть, как ты запоешь. Твоя задача, барон, всего одна — выстоять. Не опозорить мою дочь перед всем родом. Не дать Старейшине повода счесть тебя недостойной игрушкой.

Он отпил последний глоток из бокала и поставил его со звонким, финальным щелчком.

— Ибо если она сочтёт тебя недостойным… она не убьет тебя. Нет. Она заберёт тебя себе. Навсегда. Твоя воля станет частью её воли. Твои сны — её снами. Ты будешь существовать где-то на задворках её сознания, пока твоё тело не истлеет в её склепе. И это, поверь, куда хуже смерти.

Он не повысил голос. Не сделал угрожающего жеста. Но в его спокойной констатации была такая окончательность, что воздух в кабинете стал ледяным и вязким, как смола.

— Двери поместья для тебя закрыты, — добавил он, словно между делом. — До окончания ритуала. Попытка бегства будет расценена как разрыв договора и оскорбление рода. А с такими… у нас не церемонятся. Отдыхай. Готовься. Твоё испытание начнётся с заходом солнца.

Он отвернулся к камину, его силуэт снова растворился в контрасте света и тьмы. Разговор был окончен. Я стоял, парализованный этой новой, чудовищной правдой. Я был не просто пешкой. Я был призом в состязании между древним чудовищем и семьёй, которая его охраняла. И проигрыш в этой игре означал не смерть, а вечность в аду сознания другого существа.

Путь обратно в свою комнату в западном флигеле я не помню. Ноги несли меня сами, будто по давно заученному маршруту, а в голове стоял непрерывный, оглушительный гул. Слова Каина — «оценить», «попробовать», «заберёт навсегда» — бились о черепную коробку, как пойманные птицы, не находя выхода. Я был приманкой. Живым пробным камнем для древнего, просыпающегося кошмара.

Комната встретила меня всё той же безупречной, бездушной тишиной. Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол, не в силах донести себя до кровати. Паркет был холодным даже сквозь ткань штанов. Я сидел, уставившись в узор ковра, пытаясь осмыслить масштаб ловушки. Никогда ещё чувство беспомощности не было таким полным, таким физическим. Даже перед Алариком, даже перед Рыцарем Без Головы был шанс, пусть призрачный. Здесь же… здесь правила диктовали существа, для которых я был чем-то средним между интересным насекомым и потенциальным сосудом.

Не знаю, сколько прошло времени. Сумерки сгустились в полноценную ночь за высоким окном, когда в дверь постучали. Не резко, но и не спрашивая разрешения. Я не откликнулся. Дверь открылась, и вошёл всё тот же безмолвный слуга. В руках он нёс не поднос с ужином, а аккуратно сложенную одежду. Он положил её на сундук у стены, кивнул в мою сторону (снова этот взгляд сквозь меня) и удалился.

Я подполз к сундуку. Это был не камзол. Это были саркофагальные одеяния. Тяжёлый бархат цвета спёкшейся крови, почти чёрный в складках. Высокий, жёсткий воротник, стягивающий горло. Вышивка серебряной нитью — не цветы и не гербы, а сложные, гипнотические узоры, геометрические завитки, от которых слегка рябило в глазах. Пахло это всё стариной, ладаном и… странной, едва уловимой сладостью, как у засохших трав в гробнице. Это была одежда для того, чтобы лечь и не встать. Или для того, чтобы предстать перед тем, кто давно должен был лежать.

Я просто сидел и смотрел на эту ткань, чувствуя, как ком ледяного страха в груди становится всё больше и тяжелее.

И тогда дверь снова открылась. Без стука.

В проёме стояла Лана.

Она была неузнаваема. Вся её показная холодность, её отстранённость — всё испарилось. Она выглядела измождённой, будто не спала несколько ночей. Под глазами лежали тёмные тени, а в её обычно таких ярких и дерзких алых глазах плескался самый настоящий, неприкрытый страх. Она быстро вошла, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней, словно ища опоры.

— Роберт… — её голос был хриплым, надтреснутым. — Прости. Прости, что вела себя так… как последняя стерва. Отец… и Малина… они давят. Эта вся ситуация… ты не представляешь.

Я поднялся на ноги. Внутри всё закипело — уже не от страха, а от внезапно нахлынувшей обиды и гнева.

— Ты знала, — выдохнул я. Звучало это плоско и обвиняюще. — Ты прекрасно знала, на что везёшь меня. Не на смотрины. Не на ужин. Ты везла меня на заклание. В лучшем случае — на лотерею, где главный приз — вечность в аду чужого сознания!

— Я пыталась тебя защитить! — выкрикнула она в ответ, и в её голосе прорвалась настоящая, яростная боль. Она сделала шаг вперёд, её глаза сверкали. — Если бы я не заявила о тебе как о своём, как о чём-то ценном, отец просто стёр бы тебя, как надоедливую мошку! Ты думаешь, он позволил бы простому барону, который «опорочил» его дочь, просто так уйти? Теперь у тебя есть шанс! Шанс доказать, что ты чего-то стоишь! Что ты сильнее, чем кажешься!

— Доказать кому? — я закричал, не сдерживаясь больше. — Ей? Твоей прабабке-людоедке? Она же, по словам твоего отца, захочет меня «попробовать»!

Лана схватила меня за плечи, её пальцы впились в кожу почти больно.

— Слушай меня! Ритуал… он опасен не только для тебя. Для всех. Она может попытаться вселиться. В кого-то из нас. Чтобы снова жить, дышать, чувствовать. — Она сглотнула, её взгляд стал острым, серьёзным. — Чаще всего она выбирает самого слабого. Или… самого интересного. Тот, кто выделяется. Чья сила странная, неизведанная. Твой дар, Роберт… он делает тебя и мишенью, и… потенциальным ключом. Отец не стал тебе говорить всего, но… есть шанс, что через тебя, через твою волю, мы сможем до неё достучаться. Уговорить. Не силой, а… пониманием.

Она говорила быстро, горячо, и в её словах сквозил азарт отчаянной надежды.

— Но для этого ты должен выстоять. Должен остаться собой. Не дать ей сломать тебя в первые же секунды. Я буду рядом. Всё время. Я… я не дам ей тебя просто так забрать.

Она посмотрела на меня, и вдруг вся её бравада исчезла. Осталась только девушка, которая сама зашла в тупик и теперь из последних сил пыталась вытащить из него того, кого завела туда за руку. Её губы дрогнули.

— Иначе… — прошептала она, — иначе мы оба умрём. Я не переживу, если из-за моего выбора ты… превратишься в пустую оболочку. И отец не простит мне такого провала.

Она резко потянула меня к себе и прижала свои губы к моим. Это не был поцелуй нежности или страсти. Это было что-то другое. Отчаянное. Голодное. Как глоток воздуха перед нырком в пучину. В нём была вся её ярость, весь её страх, вся её надежда, поставленная на карту. Она целовала меня так, будто пыталась вдохнуть в меня часть своей силы, своей воли, своего проклятого кровного права стоять здесь, на краю бездны.

Когда мы наконец разъединились, она прижалась лбом к моему, её дыхание было частым и горячим.

— Выдержи, — прошептала она, и это прозвучало как молитва и как приказ одновременно. — Ради всего. Выдержи. Я буду рядом. Мы справимся.

Она ещё раз коротко, сильно поцеловала меня, затем резко отвернулась и вышла, не оглядываясь, словно боялась, что если задержит взгляд, то не сможет уйти. Дверь закрылась.

Я остался один. На губах горел след её поцелуя, а на плечах — следы от её пальцев. На сундуке лежали погребальные одежды. А в груди, рядом с ледяным комом страха, теперь теплился крошечный, хрупкий уголёк — её вера. Или её безумие. Уже было не разобрать. Но отступать было некуда. Оставалось только надеть это чёрно-багровое тряпьё и шагнуть навстречу древности, надеясь, что её странный дар и её безумная храбрость окажутся сильнее.

Полночь отозвалась не звоном колоколов, а утробным, низким ударом, от которого содрогнулись самые камни поместья. Гул разнёсся по коридорам, тяжёлый и влажный, будто билось медное сердце где-то в самых недрах земли. Первый удар. Затем второй. Третий. Ритмичный, неумолимый призыв, от которого нельзя было отмахнуться или сделать вид, что не слышишь.

Я стоял посреди комнаты, уже облачённый в тот самый багрово-чёрный бархат. Ткань оказалась невероятно тяжёлой, будто её ткали не из шёлка, а из спрессованной тьмы и пепла. Высокий воротник душил, а вышитые серебром узоры на груди холодно давили на кожу, словно лёгкие, но неотвратимые доспехи. Это были одежды мертвеца, который должен был явиться перед другим, более древним мертвецом.

Дверь открылась. На пороге, как и ожидалось, стоял безмолвный слуга. Но на этот раз в его пустых глазах было не безразличие, а нечто иное — сосредоточенная, почти механическая готовность. Он не кивнул. Просто отступил в сторону, давая пройти, и жестом указал вглубь коридора.

Я вышел. Воздух в коридоре изменился. Он был насыщен запахом тлеющих ароматических трав, воска и чего-то металлического, острого — как будто запах свежей, только что пролитой крови, но без её сладковатой пряности. Это был чистый, холодный запах власти и древности.

И тогда я увидел их.

Они двигались по главной галерее, текучим, беззвучным потоком. Все Блады. Мужчины и женщины, старики и те, кто выглядел моложе меня, — все были облачены в одинаковые тёмные, не то робы, не то плащи, скрывавшие фигуры. Лица под капюшонами были бледными масками, а глаза… все глаза светились в полумраке ровным, недобрым алым светом. Они не разговаривали. Не перешёптывались. Они просто шли, единым целым, организмом, движущимся к своей самой важной функции. Они были похожи на чёрную, молчаливую реку, текущую в самое сердце горы.

Мой слуга жестом влил меня в этот поток на одной из ответвлений. Я оказался среди них. Никто не повернул головы. Никто не обратил внимания. Но я чувствовал на себе давление их коллективной воли, их сосредоточенности. Это было похоже на движение внутри толпы фанатиков, идущих на ритуал, от которого зависит судьба мира.

И тут я поймал взгляд.

Среди моря капюшонов и бледных лиц, чуть впереди и сбоку, шла Лана. Её плащ был такого же покроя, но, кажется, чуть темнее, почти смоляного оттенка. Капюшон она не надела. Её белоснежные волосы, тускло отсвечивая в свете редких факелов, казались светом луны. Она смотрела прямо на меня. И в её глазах не было ни страха, ни извинений, ни даже той горячей надежды, что была час назад. Только решимость. Стальная, отточенная, готовая к бою решимость. В них горел тот самый холодный огонь, что я видел у её отца. Огонь рода Бладов, закалённый веками долга и тьмы.

Наши взгляды скрепились на мгновение, которое показалось вечностью. Потом её губы чуть тронулись — не в улыбку, а в едва уловимый, ободряющий знак. И она медленно, чётко протянула руку назад, не оборачиваясь. Ладонь была открыта, пальцы слегка согнуты. Ждущие. Призывающие.

В голове пронеслись обрывки: её слова «Мы справимся», холодная усмешка Каина, тяжесть погребального бархата на плечах, зловещий блеск алых глаз вокруг.

И последняя, кристально ясная мысль, заглушившая всё:

«Вот и всё. Финал. Или я докажу, что достоин стоять рядом с ней в самом сердце её мира, в её тьме, среди её древних кошмаров… Или этот мир — этот склеп, это поместье, эта леденящая душу древность — станет моей могилой. Не физической. Той, что страшнее. Могилой для „меня“».

Я сделал шаг вперёд, сквозь беззвучное течение черных плащей. Моя рука нашла её. Пальцы сцепились — её ладонь была сухой и горячей, моя, наверное, холодной и влажной. Она сжала их с такой силой, что кости хрустнули. Не отпуская руки, она повернулась и продолжила движение, ведя меня за собой.

И мы, двое, слились с молчаливой рекой Бладов, которая безостановочно текла вглубь поместья, в зияющую арку лестницы, ведущей в подземелье. В склеп. В самый эпицентр пробуждающегося кошмара. Свет факелов остался позади, и тьма поглотила нас целиком.

Лестница, в которую упёрлась чёрная река плащей, оказалась не простым спуском в подвал. Это была винтовая лестница, вырубленная в самой скале, на которой стояло поместье. Каменные ступени, стёртые до блеска бесчисленными шагами за столетия, вели вниз по широкой спирали. Воздух с каждым витком становился тяжелее, холоднее и насыщеннее — пахло сыростью, тлением веков и тем же сладковато-терпким запахом древней крови и ароматических смол, что витал в кабинете Каина, но здесь он был в сто раз гуще. Факелы в руках некоторых Бладов бросали прыгающие тени на стены, покрытые потускневшими фресками, изображавшими какие-то забытые сражения и ритуалы.

Лана вела меня за руку, её шаги были уверенными. Она знала этот путь наизусть. Я же чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, а каждый шаг вниз отдаётся эхом в пустой, ледяной пустоте внутри. Мы опускались всё глубже, будто в живот древней горы.

Наконец спираль раскрылась в огромный подземный холл. Он был высечен в форме неправильного круга, своды терялись в темноте где-то на недосягаемой высоте. В центре зала зияла ещё одна арка, ведущая куда-то в кромешную тьму — очевидно, вход в сам склеп. Но сейчас все внимание было приковано не к ней.

Зал был полон. Блады, сбросившие дорожные плащи, стояли группами. Они были в парадных, но мрачных одеждах, и все без исключения смотрели на меня. Десятки, если не сотни пар алых глаз медленно поворачивались в нашу сторону, когда мы сошли с последней ступени. Никто не кричал, не указывал пальцем. Они просто смотрели. И шептались. Тихий, похожий на шипение змей шёпот наполнял зал, накладываясь на потрескивание факелов. Я ловил обрывки: «…барон…», «…Дарквуд…», «…осмелился…», «…воля…», «…слабое звено…». Их взгляды были тяжёлыми, оценивающими, полными холодного любопытства и неприкрытого скепсиса. Я был чужаком, ворвавшимся в самое святилище.

Лана почувствовала, как я напрягся, и сжала мою руку сильнее.

— Всё хорошо, — прошептала она, не глядя на меня, а бросая вызов собственному роду своим прямым, гордым взглядом.

— Не вижу ничего хорошего, — буркнул я сквозь зубы, стараясь не шевелить губами. — Дорогая, сначала ты чуть не убила меня, втянув в свои разборки. А теперь вот это. Мы даже пожениться не успели, а я уже второй раз на пороге смерти. Если это твоё представление о романтике, у тебя очень своеобразный вкус.

— Коть, ты утрируешь, — её губы дрогнули, но улыбки не вышло.

— Утрирую? — я фыркнул. — Да я, по-моему, ещё чудовищно преуменьшаю. Тут пахнет не романтическим ужином, а моими будущими похоронами. В лучшем случае.

— Я защищу тебя, — сказала она твёрдо, и в её голосе прозвучала та самая сталь, что была в её взгляде.

— Чем? Как? — я не выдержал и повернулся к ней. — Это, кажется, моя обязанность — не дать твоей древней родственничке превратить мой мозг в фарш. Давай лучше постараемся, чтобы я не откинул копыта в ближайшие полчаса. Что конкретно я должен сделать? Каков план, гений?

Она встретила мой взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Ты… подойдёшь к ней. К краю склепа. А затем… вы поговорите.

Я уставился на неё.

— Как просто звучит, — съехидничал я. — «Поговорите». А темы для беседы у вас подготовлены? «Как вам погодка за последнюю тысячу лет?» или «Что вы думаете о современных молодых людях?» Может, обсудим моду?

Наши перепалку прервало внезапное затишье. Шёпот в зале стих разом, будто его перерезали ножом. Все головы, все алые глаза повернулись к лестнице.

Каин Блад спускался в зал.

Он шёл не спеша, один, но его присутствие заполнило собой всё пространство. На нём был простой, но безупречно сидящий тёмный камзол, на груди — единственное украшение: тяжёлая цепь с каплевидным кулоном из чёрного камня, в котором, казалось, плавали алые искры. Его древние, всевидящие глаза медленно обвели зал, на мгновение остановившись на нас с Ланой, а затем устремились к тёмной арке склепа. Под его взглядом даже воздух, казалось, застыл, напрягшись в ожидании. Он был центром этого шторма, его бесстрастным и грозным оком. И по его появлению все поняли — ритуал начинается сейчас.

Каин Блад занял место перед тёмной аркой, превратившись в живой монумент. Его голос, когда он заговорил, не гремел — он плыл под сводами зала, низкий и властный, проникая в самые кости.

— Блады, — начал он, и это слово прозвучало как священное заклинание. — Кровь наша, клятва наша, долг наш. Сегодня знаменуется событие, которое не случалось веками. Пробуждение. Не простое шевеление во сне, а осознанный порыв к жизни той, что дала начало нашей силе и наложила на нас вечное бремя.

Он обвёл взглядом зал, и каждый, на кого падал этот взгляд, замирал, выпрямлялся.

— Мы собрались здесь не для скорби. И не для празднества. Мы собрались как Стражи. Чтобы напомнить древней воле о договоре. Чтобы показать, что род наш не ослаб, не забыл своё предназначение. Чтобы явить… мужество.

Какое ещё мужество Бладов? — пронеслось у меня в голове, горько и резко. — Может, моё мужество? Мужество дурака, который согласился на это?

И будто услышав мою мысль, Каин медленно, очень медленно повернул голову. Его алые глаза нашли меня в толпе и приковали к месту.

— Сегодня решится многое, — произнёс он, и его голос приобрёл личный, пронзительный оттенок. Он говорил теперь только со мной, хотя слышали все. — Возможно, когда ты выйдешь к нам из этой тьмы… мы назовём тебя своим сыном. Или… — он сделал почти незаметную паузу, — … мы будем поминать тебя как человека, который хоть что-то значил для моей дочери. А теперь… ступай.

Это не было пожеланием удачи. Это было… у меня нет слов для описания этого.

Лана сжала мою руку в последний раз, её пальцы были ледяными и одновременно влажными от пота.

— Главное, не бойся, — прошептала она ласково, но в её шёпоте слышалось напряжение. Она отпустила мою руку, и это расставание было похоже на отсечение части тела.

Мне пришлось сделать шаг вперёд. Один. Потом другой. Толпа Бладов передо мной молча расступалась. Они не отходили в стороны с уважением — они отплывали, как чёрные льдины, открывая путь к тёмному провалу арки. Их взгляды сопровождали меня — тяжёлые, оценивающие, безжалостные. Я шёл по проходу, который казался бесконечно длинным, хотя до арки было не больше двадцати шагов. Воздух сгущался, становился сладким и тяжёлым, как наркотический дым.

Вот и арка. Массивная каменная рама, обрамляющая абсолютную, бархатную тьму. От неё веяло таким холодом, от которого немели зубы. Я обернулся на последнюю секунду. Увидел бледное, застывшее лицо Ланы. Увидел непроницаемую маску Каина. Увидел море алых точек в полумраке.

Ну что ж, Роберт, — пронеслось в голове. — Либо «сын», либо «память». Другого не дано. Выживу! А потом дам им всем прикурить!

Я повернулся к тьме, сделал последний шаг и пересёк черту. Каменная дверь, скрытая в тени, с лёгким скрипом захлопнулась за моей спиной, отрезая последний луч света и последний звук из зала. Я остался в полной, всепоглощающей темноте. Один на один с тем, что ждало здесь, возможно, тысячи лет.

Одиночество, наступившее после захлопнувшейся двери, было не просто отсутствием людей. Оно было физической субстанцией — густым, звенящим вакуумом, в котором биение собственного сердца отдавалось глухими ударами в висках. Я замер, боясь пошевелиться, пока глаза не привыкнут. Но привыкать было не к чему. Тьма была абсолютной.

Я обернулся, инстинктивно ища точку опоры, хоть какой-то контур в черноте. Ничего. Только холодный, неподвижный воздух и тишина, настолько полная, что в ушах начинал звучать нарастающий гул.

Это не тот склеп, — промелькнула мысль, острая и ясная. Тот, где мы были с Ланой. Здесь же… здесь не пахло сыростью и тленом. И не было того леденящего дыхания из-под земли.

Я сделал робкий шаг вперёд, протянув руки перед собой. И тут же споткнулся не о ступеньку, а о что-то мягкое и ворсистое. Ковёр.

В ту же секунду в пространстве передо мной вспыхнул мягкий, тёплый свет. Не факелы, не магические шары, а свет, исходивший от… бра на стенах? Я моргнул, отшатнувшись.

Я стоял не в склепе.

Я стоял в роскошной будуарной комнате, какой-то невероятный гибрид готики и рококо. Высокие стены, обитые тёмно-бордовым шёлком с серебряной вышивкой. Массивная резная мебель из чёрного дерева. Камин, в котором тихо потрескивали поленья, отбрасывая танцующие тени на стены. Мягкие диваны, низкий столик с хрустальным графином и бокалами. На стенах — зеркала в причудливых рамах и картины, изображающие не пейзажи, а абстрактные вихри цвета, которые, казалось, медленно двигались. Воздух был тёплым и пахнул дорогими духами, старыми книгами и… сладковатой, знакомой пряностью.

— По нраву мои покои? — раздался голос.

Он прозвучал прямо у меня за спиной, бархатный, низкий, пронизанный ленивой усмешкой. Я вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул на месте, и резко обернулся.

И замер. Совершенно.

Она сидела в высоком кресле у камина, которого за секунду до этого, я был готов поклясться, там не было. Девушка. Выглядела она на восемнадцать, максимум двадцать. Белоснежные, как первый снег, волосы, ниспадающие тяжёлыми, прямыми волнами до самого пола. Лицо — ледяная, безупречная скульптура с высокими скулами, прямым носом и губами естественного, но слишком яркого алого цвета. А глаза… они были огромными и цвета старого, густого вина, почти чёрными в тени, но когда на них падал свет огня, они вспыхивали точно таким же алым пламенем, как у всех Бладов. Только в её взгляде была не надменность Каина и не ярость Ланы, а… скучающая, вселенская усталость, смешанная с живым, острым интересом.

Она была высокая и стройная, с изящной шеей и хрупкими на вид плечами. На ней было простое чёрное платье из струящегося шёлка, без излишних украшений. Оно сидело на ней так, что оставляло мало для воображения — мягко обрисовывало высокую, упругую грудь, тонкую талию и бёдра. Одной рукой она опиралась на подлокотник, в другой — держала тонкий хрустальный бокал. Внутри плескалась густая, тёмно-рубиновая жидкость. Она не спеша поднесла бокал к губам, отпила, не сводя с меня глаз, и поставила его на столик. Её движения были невероятно плавными, грациозными и неестественно точными.

Мой мозг отказывался верить. Это была не древняя, сморщенная мумия. Это была… богиня. Или демон. Самый прекрасный и самый опасный из всех, кого я видел.

Я заставил себя выдохнуть и собрать остатки самообладания.

— Здесь… достаточно мило, — выдавил я, и на моём лице расплылась натянутая, дурацкая улыбка. Звучало это невероятно фальшиво даже в моих собственных ушах.

Она медленно подняла одну идеальную белую бровь. Уголок её алых губ дрогнул.

— «Мило»? — она повторила это слово, растягивая его, словно, пробовала на вкус. — Какое трогательно-пренебрежительное слово для места, где я провела последние… о, давай не будем о скучных цифрах. Проходи, мальчик. Присядь. Не стоит топтаться на пороге, словно перепуганный заяц. Или ты боишься?

— Не боюсь, — сказал я, и голос, к моему удивлению, прозвучал почти ровно. — Но я видел Вас в ином месте. В склепе. Грубом, каменном. С саркофагом.

Девушка улыбнулась. Это была улыбка, полная тайн и лёгкой, снисходительной насмешки.

— На «ты», милый. Я, как видишь, молода. Или тебе сложно обращаться так к тому, кто старше твоей цивилизации?

— Разумеется… нет, — поправился я, чувствуя, как язык заплетается. Я отыскал взглядом ближайшую поверхность, на которую можно было сесть, — край массивной кровати с балдахином, стоявшей в тени. Я опустился, стараясь не плюхнуться, а сесть с достоинством, которого не чувствовал.

Девушка откинулась в кресле, и её алые глаза начали медленно, с откровенным любопытством путешествовать по мне. С ног до головы и обратно. Этот взгляд был физически ощутимым, будто лёгкие пальцы пробегали по коже, оценивая каждую деталь.

— Итак, — протянула она, — для чего ты здесь?

Вопрос был задан так, будто она и правда не знала ответа.

— Мне сказали с Вами… с тобой встретиться, — ответил я, цепляясь за формальности, как за спасательный круг. — Что ты хочешь меня видеть.

Она снова улыбнулась, и на этот раз в улыбке появилась искорка настоящего веселья.

— Так прямо и сказали? «Иди, встреться с древним ужасом, который может высосать твою душу через соломинку»?

— Да, — брякнул я. — Почти дословно.

Её смех прозвучал тихо, как шелест шёлка.

— Хорошо. Я слышала, тебя зовут Роберт.

— Верно.

— А меня — Евлена. Старое и древнее имя. Даже по меркам моего периода жизни. — Она сделала маленькую паузу, её взгляд внезапно стал пристальным, изучающим. — Ты чего так? Так нравится моё декольте?

Я почувствовал, как кровь бросается в лицо. Я действительно невольно задержал взгляд на соблазнительном изгибе её груди, обтянутой чёрным шёлком.

— Извини, — пробормотал я, отводя глаза.

— Ничего. Я просто отмечаю… в это время, кажется, не особо страшатся тех, кто на голову, на сотни голов, сильнее.

— Платье красивое, — натянуто улыбнулся я, пытаясь выкрутиться. — Вот и засмотрелся. А страха… его ещё как хватает. Поверь.

Она склонила голову набок, как птица, рассматривающая червяка.

— Так ты не трус?

Вопрос застал врасплох. Я задумался на секунду.

— Тяжело сказать. Все мы чего-то боимся. Разве это автоматически делает нас трусами? Страх — он ведь не про отсутствие храбрости. Он про… наличие чего-то, что можно потерять.

Евлена замерла. Затем её лицо озарила широкая, настоящая улыбка, от которой комната будто стала светлее. В ней было одобрение. И ещё большее любопытство.

— Какой любопытный юноша, — прошептала она.

Она плавно поднялась со своего кресла. Её движения были змеиными, бесшумными и невероятно грациозными. Она сделала несколько шагов в мою сторону, и каждый её шаг отдавался тихим стуком каблука по паркету, будто отбивая такт моему учащённому сердцебиению. Она остановилась в двух шагах от меня, её рост теперь казался ещё более внушительным, а её присутствие заполнило собой всё пространство комнаты. Сладостный, дурманящий аромат от неё усилился.

— Ну что ж, любопытный Роберт, — сказала она, глядя на меня сверху вниз. — Давай поговорим. Только честно. Меня ведь именно за это и ценили… когда ещё было кого ценить.

— О чём именно? — спросил я, чувствуя, как её приближение сжимает пространство вокруг. — Явно не о моей успеваемости в академии.

— Да, — её губы снова растянулись в улыбке, но теперь в ней было что-то хищное. — Твои оценки меньше всего меня волнуют. Я бы хотела узнать, как ты собираешься поступать с моим драгоценным родом. И как намерен себя вести. Врать не стоит. Я ложь чувствую… острее, чем запах страха на твоей коже.

Прямота вопроса была как удар ниже пояса. Я выдохнул.

— Если честно, то на ваш род у меня нет никаких планов. Вообще. Я сюда попал, мягко говоря, не по собственной воле.

— О, я слышала, — её голос стал сладким, как яд. Она сделал ещё шаг, сократив дистанцию до минимума. — Тебя прочат в мужья императорской дочке. Маленькая принцессочка с ледяными глазками. Видимо, самому хочется короны? А моя дорогая Лана, выходит, так… развлечение на время учебы?

Я почувствовал, как внутри всё сжимается от ярости. Не от её слов, а от той игры, в которую все пытались меня втянуть.

— Император и его дочь видят во мне пешку. Удобную, безродную, с необычным даром — игрушку для своих интриг. Чувства? Может, у Марии что-то и есть… но сейчас это ничего не значит. Она сама не знает, что хочет.

— Игра не стоит свеч, — кивнула Евлена, и в её алом взгляде промелькнуло одобрение. — Но ты так и не ответил. Лана. Кто она для тебя?

Я посмотрел прямо в её глаза, стараясь не мигать.

— Она моя девушка. Да, я ей дорожу. Хотя иногда она такое вытворяет, что у меня скоро волосы станут такого же цвета, как у неё.

Наступила тишина. А затем Евлена рассмеялась. Это был не тихий, сдержанный смешок, а полный, звонкий, почти человеческий смех, от которого дрогнуло пламя в камине. Она откинула голову, и её белые волосы рассыпались по плечам водопадом.

— Ах, Роберт! — выдохнула она, вытирая несуществующую слезу удивления. — Какой же ты забавный!

И прежде чем я успел что-то понять, она легко опустилась рядом со мной на край кровати. Её бедро почти коснулось моего. От неё исходил холодок, как от мраморной статуи, но смех сделал её на мгновение почти… живой. Почти своей.

— Ну что ж, «забавный» мальчик, который дорожит моей взбалмошной прапраправнучкой, — прошептала она, уже серьёзно, но с искоркой в глазах. — Давай поговорим о том, что ждёт тебя дальше. И о том… чтоя́от тебя хочу.

Евлена откинулась назад, её алые глаза снова стали непроницаемыми, как тёмный рубин.

— Они надеются, — она лениво кивнула в сторону двери, за которой, я знал, ждал весь род, — что я улыбнусь, кивну и ласково лягу спать ещё на пару столетий. Обойдутся. Я выспалась. А проснулась… почуяв знакомый, давно забытый запах. Ты же понимаешь, о чём я?

Я сглотнул, чувствуя, как под её взглядом кожа покрывается мурашками.

— Не уверен, — пробормотал я, хотя в глубине души догадывался.

— Врёшь, — парировала она мягко, без осуждения. — Роберт, зачем так? Я же о твоей силе. О том, что ты запечатал в себе. Когда-то, очень давно, Блады… поддерживали связь с демоническим енотом. Хранителем Воли. В те времена, когда первые из нас ещё не спали. Так что нет, милый, мы тебя точно не убьём. Ты для нас… реликвия. Напоминание о более диких временах.

Она внезапно подняла руку, и её холодные пальцы с неожиданной нежностью вплелись в мои волосы, поправляя непослушную прядь. Жест был почти материнским, если бы не леденящая холодность её прикосновения.

— Почуяв моего хозяина — а его отголосок жив в тебе — я не могу просто так уйти в сон. Это было бы… грубо. — В её голосе зазвучала боль и какой-то трепет. — И если кто-то из моих глупых, зазнавшихся потомков попытается тебя обидеть… я отсеку ему голову, не моргнув. Так что можешь развлекаться с моей прапраправнучкой сколько душе угодно. Мы не чураемся страсти. Она горит в нашей крови ярче любого солнца.

Она взяла мою руку, перевернула ладонью вверх и наклонилась. Её губы, мягкие и прохладные, коснулись кожи у моего запястья. Это не было похоже на поцелуй Ланы. Это был акт, полный древней символики, печати и признания.

— Возьми Бладов в свои думы, Роберт. А я… я расскажу тебе всё, что тебе нужно знать. Всё, что ты захочешь. Силу, тайны, тёмные пути. Всё.

Мой разум бил тревогу. Предложение было слишком сладким, слишком опасным.

— Я подумаю, — осторожно сказал я, пытаясь выиграть время. — Думаю, Каин не особо обрадуется, узнав, что… бабуля… остаётся в его доме без спроса.

Я замолчал, осознав, что выпалил. Бабуля. Я назвал древнюю вампиршу, старше самой империи, бабулей.

Евлена замерла. Напряжение, внезапное и острое, наполнило воздух, будто перед грозой. Её пальцы на моей руке слегка сжались. Затем её губы медленно растянулись в натянутую, неестественную улыбку, в которой не было ни капли прежней теплоты.

— Я… спишу это на шок и дурные манеры нового времени, мой енотик. Но знай — я уже почти хотела тебя… покусать. Для воспитания.

— Лана бы заревновала, — брякнул я, пытаясь спасти ситуацию плоской шуткой.

К моему изумлению, Евлена снова рассмеялась. На этот раз смех был короче, с хрипотцой.

— Ладно. Хватит на сегодня. Приведи ко мне Лану. Я хочу поговорить с ней. Без свидетелей. И… надеюсь, ты придёшь ко мне снова. Без приказов и запугиваний. Просто так. Отдохни, Роберт.

Она внезапно притянулась ко мне, её движение было стремительным и бесшумным. Холодные губы коснулись моей шеи чуть ниже уха. Я почувствовал лёгкий укол — не болезненный, а скорее резкий, как укол иглы, — и понимание, что это были её клыки, лишь слегка коснувшиеся кожи. Она не кусала. Она отметила.

— Как дурман, — прошептала она прямо в ухо, её голос был густым и вкрадчивым. — Твой запах… я схожу от него с ума. Уходи. Пока я не передумала и не оставила тебя здесь навсегда.

Я вскочил, как ошпаренный. Сердце колотилось бешено. Не оглядываясь, я направился к двери, чувствуя её взгляд на своей спине — тяжёлый, голодный, полный обещаний и угроз. На пороге я не выдержал и обернулся.

Евлена снова сидела в своём кресле у камина. Она смотрела в пламя, вращая в пальцах почти пустой бокал с тёмным остатком на дне. Её профиль был задумчивым и отстранённым, будто наша беседа уже стёрлась из её вечной памяти, сменившись более давними видениями. Лишь лёгкая, едва уловимая улыбка играла на её алых губах.

Я толкнул тяжёлую дверь и вышел, назад, в мир смертных, интриг и ожидающих Бладов, унося с собой на шее призрачное ощущение её прикосновения и сладковатый, дурманящий страх.

Тяжёлая каменная дверь склепа едва успела захлопнуться у меня за спиной, как передо мной возник Каин. Он появился так стремительно, что воздух свистнул. Его обычно бесстрастное лицо было искажено напряжённым ожиданием. Древние алые глаза пылали.

— Ну? — вырвалось у него, голос был сдавленным, лишённым всякой бархатистости. — Говори. Что сказала Старшая? Согласна ли она?

За его спиной замерла вся толпа Бладов. Сотни взглядов впились в меня, давя тишиной, густой, как смола. Я видел, как побледнела Лана, стоявшая чуть поодаль.

Я медленно выдохнул, встретив взгляд Каина. Потом небрежно, словно сообщая о погоде, произнёс, глядя на Лану:

— Милая, тебя бабушка зовёт. К себе.

Эффект был сродни взрыву ледяной бомбы. По залу прокатился немой шок. Кто-то ахнул, кто-то отшатнулся. Каин застыл, его лицо стало абсолютно пустым, будто из него на миг выскребли все мысли и эмоции.

Лана напряглась, будто её ударили плетью. Её глаза расширились, в них мелькнул сначала страх, затем недоумение, а потом — острая, режущая тревога. Она медленно, как лунатик, сделала шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказалась прямо передо мной.

Я поднял руку и прикоснулся к её щеке. Кожа была холодной, как мрамор. Я наклонился и мягко поцеловал её в щёчку, почувствовав, как она вздрагивает.

— Всё будет хорошо, — тихо сказал я, и в эти слова я вложил всё спокойствие, на которое был способен, весь тот странный покой, что остался у меня после встречи с Евленой.

Затем я оторвался от неё и перевёл взгляд на Каина. Патриарх всё ещё смотрел на меня, будто не понимая языка.

— Она остаётся, — произнёс я чётко, чтобы слышали все в первом ряду замершей толпы. — Она не пойдёт спать. Выспалась, говорит.

На лице Каина что-то дрогнуло. Кажется, это была тень самого настоящего, первобытного ужаса, который не смогли скрыть даже века бесстрастия. Его челюсть сжалась так, что послышался скрип зубов.

И в эту могильную тишину, повисшую над залом, с края толпы, из-за чьей-то спины, донёсся сдавленный, полный самого чистого отчаяния стон:

— Бляяяяяя…

Выход из склепа стал для меня не возвращением, а переходом в другую реальность. Воздух в подземном зале, ещё недавно наполненный напряжённым ожиданием, теперь был ледяным и враждебным. Родственники Бладов не приближались. Они отворачивались при моём появлении, отходили в сторону, их шёпот затихал, а алые глаза, скользнув по мне, устремлялись в пол или в потолок. Я стал невидимым в худшем смысле — меня видели, но предпочитали делать вид, что не замечают. Каин и вовсе смотрел сквозь меня, его лицо было каменной маской, за которой бушевала буря. Ни слова упрёка, ни вопроса — только тяжелое, гробовое молчание.

Лана ушла за каменную дверь. Минуты тянулись в часы. Суета в зале сначала была приглушённой, затем нарастала: перешёптывания стали громче, движения — резче, в глазах мелькала паника. Что-то пошло не по плану. Их древний механизм дал сбой, и виновником, в их глазах, был я.

Когда дверь наконец открылась, и вышла Лана, по залу прокатился вздох — не облегчения, а нового, леденящего изумления. Она вышла не той. Её осанка, всегда такая гордая и немного развязная, стала неестественно прямой, почти церемонной. Походка — плавной, размеренной, без привычного стремительного напора. Лицо… на нём застыла слабая, безупречно вежливая улыбка, но глаза были пустыми, как отполированные алые камни. Она выглядела так, будто её перезагрузили и вставили на старую карту памяти новую, чужую программу.

Каин, не глядя ни на кого, резко двинулся к склепу, бросив на ходу: «Всем разойтись. Совет окончен». В его голосе звучал приказ, не терпящий возражений. Толпа начала медленно, неохотно расходиться, бросая на меня и на Лану последние, полные непонимания взгляды.

Мы остались вдвоём в опустевшем, холодном зале. И тут Лана повернулась ко мне. Её движение было плавным, как у манекена.

— Пойдём, — сказала она мягко, без привычных дерзких интонаций. Её пальцы нашли мою руку и обвили её — не цепко и страстно, а с какой-то почтительной, бережной осторожностью.

Всю дорогу до её комнаты она держала меня за руку, не отпуская ни на секунду. Её взгляд не отрывался от моего лица, и в нём светилось нечто новое — не страсть, не ярость, не привычная ей азартная искорка, а… обожание. Слепое, почти религиозное. Она смотрела на меня, как на святыню, которую боится уронить. Она пропускала меня вперёд, придерживала дверь, её движения были лишены всякой естественности.

В комнате гнетущая атмосфера только сгустилась. Я, измождённый, опустился на край кровати с тяжёлым вздохом. И тут Лана, не сказав ни слова, плавно опустилась передо мной на колени. Её руки потянулись к пряжке моих штанов, пальцы принялись расстёгивать ширинку с сосредоточенной, почти ритуальной точностью.

— Эм… Лана, — я взял её за запястья, останавливая. — Всё хорошо?

Она подняла на меня взгляд. На её лице всё так же сияла та же безупречная, натянутая улыбка.

— Да, — ответила она, и в её голосе не было ни капли смущения или досады.

— А что сказала Евлена? — спросил я, вглядываясь в её пустые алые глаза.

— Ничего такого… — она попыталась мягко высвободить руки, чтобы продолжить, но я не отпускал.

— Малыш, — сказал я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. — Давай просто поспим. Сегодня и так слишком много всего произошло.

Лана замерла. Затем, не меняя выражения лица, не моргнув, она плавно кивнула.

— Как скажешь.

Она поднялась с колен, её движения были такими же плавными и безжизненными. Без единого слова возражения, без привычного фырканья или язвительного комментария, она начала готовиться ко сну: аккуратно сложила одежду, поправила подушки, всё с той же странной, механической точностью.

Я сидел на кровати и наблюдал, а в голове билась одна и та же мысль, нарастая, как панический звон:

Хм. Она даже не возмутилась моему отказу. Ни тени обиды, ни сарказма. Даже мускул на лице не дрогнул. Это вообще… моя Лана? Та самая, что могла придушить за взгляд не туда и сгорала от ревности? Что, чёрт побери, с ней сделали? Или что сказала та… чертова древняя вампирша⁈

Это была не покорность. Это была ломка. Стирание. И я сидел рядом с красивой, послушной куклой, в которую превратили ту девушку, которую я, кажется, любил. И от этой мысли становилось страшнее, чем от любого зелёного пламени или угрозы Каина.

Утро было не свежим началом, а продолжением того же тревожного, сюрреалистичного кошмара. Ночь прошла в странном полубодрствовании. Лана не отпускала меня ни на секунду. Она прижималась всем телом, её руки обвивали меня с неестественной, цепкой силой, а пышная грудь настойчиво терлась о бок, вызывая чисто физиологическую реакцию. И мужская часть моей натуры зверела и шептала: «Дурак! Девушка сама лезет! Отодрать её как следует — и всё встанет на свои места!» Да и она определённо была не против — каждое её движение, каждый прерывистый вздох говорил об этом.

Но её поведение… оно вымораживало душу. В её ласках не было ни страсти, ни игривости, ни того дерзкого вызова, что заводил меня с полоборота. Это было похоже на работу отлаженного механизма, выполняющего программу «ласкаться». Она целовала и касалась меня с тем же пустым, сосредоточенным выражением, с каким накануне расстёгивала ширинку. От этого становилось не по себе. Ощущение было такое, будто со мной в постели не живой, пылающий человек, а невероятно сложная, тёплая кукла, смастерённая по образу и подобию Ланы. И эта мысль леденила кровь вернее любого отказа.

Утром она проснулась с той же безупречной, пустой улыбкой. Помогла собрать вещи — быстро, эффективно, без единой шутки или ворчания. Когда Малина попыталась привлечь её внимание, вкрадчиво взяв за рукав, Лана вежливо, но очень твёрдо высвободилась. Её ответ сестре был образцом светской холодности:

— У нас, дорогая, свои планы. Не сейчас. — Это прозвучало так, будто она отмахивалась от назойливой мухи, а не от двоюродной сестры, с которой ещё вчера была неразлучна.

У кареты нас никто не провожал. Каин не соизволил показаться. Родственники, попадавшиеся на пути, спешно ретировались в боковые коридоры или делали вид, что усердно рассматривают гобелены. Их страх и отторжение были почти осязаемы. В иной ситуации это бы задело, но сейчас я был почти благодарен. Импульсивного, искусственного внимания Ланы мне хватало с избытком.

В карете расстановка сил сменилась. Лана уверенно устроилась рядом со мной, прижавшись всем телом, и сразу же начала ластиться. Она клала голову мне на плечо, проводила пальцами по руке, обнимала за талию — движения были плавными, навязчивыми и абсолютно бездушными. Она напоминала кошку в период течки, если бы та была запрограммирована роботом. Напротив, стиснув тонкие губы, сидела Малина. Её обычно бесстрастное лицо сейчас выражало редкую для неё эмоцию — чистое, немое недовольство. Её алые глаза сверлили сестру, а затем переключались на меня, и в них читался немой вопрос и нарастающая досада.

Так мы и ехали весь долгий путь обратно в академию. В полной, гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом колёс да прерывистым дыханием Ланы у моего уха. Я смотрел в окно на мелькающий осенний лес, а внутри росла и крепла одна-единственная мысль: что-то сломано. И я не знал, смогу ли это починить, и не превратил ли я сам, своим неосторожным визитом к Евлене, свою дерзкую, живую, невыносимую и такую дорогую Лану в эту прекрасную, покорную и абсолютно пустую оболочку.

Карета остановилась у знакомых ворот Академии Маркатис. Воздух, пахнущий магией, книгами и свободой, после удушающей атмосферы поместья Бладов показался невероятно свежим. Я почти вытолкнул Лану наружу, где её уже ждала, словно тень, Малина.

— Забери её, — буркнул я, сунув небольшой свёрток с вещами Ланы в руки двоюродной сестры. — Она… устала.

Малина вспыхнула не от возмущения, а от внезапной, почти детской радости. Её алые глаза загорелись, когда Лана безропотно позволила обнять себя за плечи и мягко, но настойчиво повести в сторону женского крыла. Лана даже не обернулась. Это окончательно добило меня.

Я побрёл в свою комнату, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно не совсем правильно. В голове гудело: образ пустых глаз Ланы, холодная улыбка Евлены, молчаливая ненависть Бладов.

Комната встретила меня привычным беспорядком и тишиной. Я плюхнулся на кровать, уставившись в потолок, пытаясь хоть как-то переварить этот адский уик-энд. Мир должен был остановиться хоть на минуту, дать передохнуть.

Не остановился.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге, запыхавшийся, с глазами, полными паники, появился Зигги. Его очки съехали на кончик носа.

— Роб! Ты здесь! Боже, слава богам ты вернулся!

— Что стряслось, Зиг? — спросил я, не поднимаясь. Голос прозвучал уставшим и плоским.

— Громир! — выпалил Зигги, врываясь в комнату. — Он… он исчез! Пропал из лазарета!

Я медленно сел, как будто мои кости вдруг стали свинцовыми.

— Что значит «пропал»? Он же в коме был! Или… очнулся?

— Никто не знает! — Зигги заломил руки. — Дежурная сиделка зашла вечером — кровать пуста! Его искали врачи, префекты, студенты по всему крылу и парку! Нигде! Как сквозь землю провалился!

Во мне всё похолодело. Одна мысль, чёткая и леденящая, пронзила весь туман усталости и отчаяния.

Эля. Это должна быть она. Должна.

— Роберт? — Зигги тронул меня за плечо. — Ты как? Мы что делать будем? Его же могли… могли похитить! Или он сам куда-то пополз в беспамятстве!

Я поднялся на ноги, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь жилы, но теперь смешанный с горькой, слабой надеждой.

— Делать? Искать. Иначе нельзя. — Я посмотрел в окно, на пасмурное небо.

Эля, — подумал я, сжимая кулаки . — Надеюсь, это ты. Надеюсь, ты его спрятала, чтобы защитить от этого чёртова рыцаря. Потому что если нет… тогда у нас новая, куда более страшная проблема.

Весь выходной превратился в одно сплошное, выматывающее чувство беспомощности. Мы обыскали всё, что можно было придумать: опросили свидетелей (никто не видел Громира после того дня), проверили все его любимые места в академии и городе, даже облазили окрестности, где теоретически могло проявиться что-то связанное с тем проклятым цикличным октябрём. Зигги, бледный и осунувшийся, не отходил от архивов и коммуникатора, строча запросы и перебирая городские слухи. Таня, с обычно весёлым лицом, теперь хмурилась и использовала все свои «нетрадиционные» связи. Мы с Ланой проверяли места силы, старые здания — любую точку, где могла быть брешь в реальности.

Но главной загадкой была не пропажа Громира, а сама Лана. Вернее, то, что от неё осталось. Она была со мной. Физически. Шла рядом, смотрела в ту же сторону, кивала, когда я предлагал проверить очередной пустырь. Но это была не она. Её глаза, обычно такие живые, яркие, полные огня или ярости, были пусты. Она смотрела сквозь мир, будто наблюдала за какой-то другой реальностью. На вопросы отвечала односложно: «Да», «Нет», «Не знаю». Не шутила. Не огрызалась. Не цеплялась за мою руку. Она была похожа на изящную, прекрасную марионетку, у которой внезапно перерезали все нити, кроме самых базовых, поддерживающих жизнь в теле.

Внутри меня зрело холодное, яростное понимание. Это было делом рук Евлены. Той самой «милой бабушки». Их разговор в склепе длился достаточно, чтобы она смогла высосать из Ланы всё, что делало её Ланой. Осталась лишь оболочка, послушная кукла. И с каждой минутой это молчаливое согласие со всем на свете становилось всё невыносимее.

Нужно встретиться с Евленой. И вытрясти из неё, что, чёрт побери, она сделала. И как это исправить.

Утро следующего дня началось не с тревожных мыслей, а с конкретного, материального сюрприза. Я проснулся от привычного чувства тяжёлой усталости и, потягиваясь, сполз с кровати. И тут мой взгляд упал на маленький письменный стол у стены. На его полированной поверхности, там, где вчера вечером лежали только учебники, теперь покоился конверт.

Не просто конверт. Он был из плотного, дорогого пергамента цвета слоновой кости. По краям шёл сложный тиснёный узор, а в центре, на алом сургуче, оттиснута массивная печать — орёл Империи, сжимающий в когтях меч и магический кристалл. Рядом, чуть меньшая, но не менее изящная печать — личная монограмма: переплетённые буквы «М, А, Р, И, Я»

Сердце неприятно ёкнуло. Мария.

Могла бы и в коммуникатор написать, — с раздражением промелькнула мысль. Но это было не в её стиле. Принцессы не пишут сообщения. Они шлют официальные послания. С печатями. Чтобы ты сразу понял всю весомость и… неизбежность того, что внутри.

Я подошёл к столу, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Конверт был тяжёлым, бумага шуршала под пальцами с дорогим, шелковистым звуком. Пахло чем-то цветочным и официальным — её духами и имперским воском. Я взял серебряный нож для писем (ещё одна деталь интерьера, в которой я до сих пор не нуждался) и аккуратно, поддевая, вскрыл конверт по краю. Сургуч хрустнул, издав тихий, но отчётливый звук, похожий на щелчок замка.

Внутри лежал сложенный лист той же великолепной бумаги, исписанный ровным, каллиграфическим почерком. Я развернул его, уже предчувствуя, что этот выходной, начавшийся так скверно, сейчас станет ещё хуже.

«Её Императорское Высочество, Кронпринцесса… Боже, какая же чушь. И „повеление“. И „воля Императорского Дома“. И „вопрос государственной важности“. Приписка „моя будущая жена“ была лишней, Мария. Слишком уж много пафоса на одну голову, даже на твою, принцесса. Могла бы просто написать: „Приходи, а то будет плохо“. Эффект был бы тот же, а бумаги и сургуча сэкономила бы кучу.»

Я с лёгким презрением, смешанным с досадой, свернул дорогой пергамент в плотную трубку. Бумага упруго сопротивлялась, пытаясь сохранить свою изначальную форму, но я сунул её во внутренний карман мантии, где она безропотно смялась. Ещё одна проблема. Как будто мне не хватало принцесс для полного комплекта: одна вампирша-прародительница, сделавшая зомби из моей девушки, теперь вот эта — с ледяными глазами и имперскими амбициями.

В памяти всплыло то нелепое, влажное прикосновение её губ к углу моего рта в столовой. Смущение, паника в её глазах. И теперь это — «вопрос государственной важности». Я с силой тряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть с себя и этот образ, и тяжёлое предчувствие.

— Роберт, спокойно, — тихо, но твёрдо сказал я сам себе, глядя в пустоту перед собой. — Ты просто перегрелся. Тебе просто… хочется трахаться. Вот и всё. А мозг ищет сложности.

— Надеюсь, ты не обо мне думал в таком контексте, — сонно, с кровати, протянул Зигги. Он лежал, укрывшись с головой одеялом, и лишь один торчащий черный вихор выдавал его присутствие.

Я обернулся к нему, и на моё лицо, почти против воли, наползла знакомая, хулиганская улыбка. Нужно было сбросить напряжение. Хотя бы на минуту.

— Не знаю, Зиг… — протянул я с притворным раздумьем. — Береги свои булочки, когда будешь засыпать. А ещё лучше — сразу смажь их вазелином. На всякий пожарный.

Из-под одеяла на миг показалось заспанное, удивлённое лицо в очках.

— А я-то думаю, — сказал Зигги, моргая, — чего это у меня с утра жопа болит и намеков просит.

— Все вопросы к Тане, — парировал я, разводя руками. — Ваши с ней ночные фетиши и игры в «архивариуса» меня, честно говоря, не интересуют. Пока вы там копаетесь в старых бумагах, я тут один за всех отдуваюсь.

Мы обменялись короткими, хриплыми ухмылками. На секунду стало легче. Простота и пошлость этой бравады были глотком нормального воздуха в этом удушливом мире интриг и древних ужасов.

Но смех быстро стих. Я отвернулся к окну, глядя на серое утро. Улыбка сползла с лица. В кармане лежало смятое письмо с печатями, которое жгло ткань. В другом крыле поместья, наверное, до сих пор бродила пустая оболочка Ланы. Где-то в цикличном октябре маячила тень безголового рыцаря. А вечером меня ждала «аудиенция», от которой нельзя было отказаться.

«Просто трахаться», — горько усмехнулся я про себя. — Мечты идиота. Сначала нужно выжить. И понять, с кем вообще останешься в этом бардаке.

Занятия по магии прошли как в тумане. Я механически повторял жесты, бормотал слова заклинаний, выдавая положенный минимум магических искр(в моем случае это были кристалл льда), чтобы не привлекать внимания. Голова была занята другим: смятым письмом в кармане, пустым взглядом Ланы, тенью Евлены. Но я цеплялся за рутину, как за якорь — она хоть как-то возвращала ощущение нормальности.

После пар я отправился в Питомник. Но и здесь привычный мир дал трещину. Существа, обычно шипящие, рычащие или демонстративно проявляли внимание ко мне, сегодня вели себя… странно. Мерзкий уродец с клешнями не пытался ущипнуть, а почтительно отполз в угол. Пара разумных тварей, обычно спорящих из-за корма, затихли и смотрели на меня не отводя глаз. Даже самый агрессивный чешуйчатый зверь лишь потянулся ноздрями в мою сторону, издал тихое урчание и улёгся, свернувшись клубком. Смотритель Мартин только качал головой, бормоча что-то про «аномалию» и «эфирный фон». Мне было не до его бормотания. Эта тишина, это почтительное внимание со стороны тварей было жутковатым. Как будто они чувствовали во мне что-то, чего не чувствовали раньше. Или кого-то. Даже медведь… в его глазах читался какой-то страх.

Вечерние сумерки мягко окрашивали стеклянные купола Императорской оранжереи в оттенки сизого и лилового. Воздух внутри был густым, влажным и тяжёлым от тысяч цветущих ароматов — сладких, пряных, пьянящих. Под высокими сводами, увитыми лианами, царил полумрак, нарушаемый лишь мягким свечением магических шаров, похожих на застывшие светлячки. В секторе «Сад Лунных Орхидей» было тише всего. Призрачно-белые, почти прозрачные цветы испускали едва уловимый серебристый свет, отбрасывая причудливые тени на песчаные дорожки. Здесь пахло нежностью, холодной красотой и тайной.

И на фоне этой холодной красоты, у небольшого мраморного фонтанчика, стояла она. Мария. Вопреки моим ожиданиям увидеть её в строгом костюме, на ней было вечернее платье. Не пышное бальное, а нежное, из слоёв струящегося светло-сиреневого шифона, которое мягко обволакивало её стройную фигуру, оставляя открытыми плечи и ключицы. Её обычно идеально убранные алые волосы сегодня были распущены. Они спадали тяжёлыми, огненными волнами почти до талии, и лишь с одной стороны небольшая прядь была закреплена изящной серебряной заколкой в виде снежинки. Она выглядела потрясающе. И абсолютно не похоже на себя — не неприступной принцессой, а… девушкой. Очень взволнованной девушкой.

— Привет, — буркнул я, останавливаясь в паре метров от неё. Звук фонтана заглушал мои шаги.

Она вздрогнула и обернулась. Её светло-синие глаза, обычно такие ледяные, сейчас были огромными и полными тревоги.

— А вот и ты, — выдохнула она, и её голос прозвучал не властно, а почти робко.

Она сделала нерешительный шаг вперёд, будто порываясь подбежать, но тут же резко остановилась, сцепив руки перед собой. Её пальцы теребили складки платья. Она явно боролась с собой, с каким-то внутренним запретом. Вся её осанка кричала о желании сократить дистанцию и о смертельном страхе это сделать.

— Что случилось? — спросил я, оглядевшись. Оранжерея казалась пустой, но кто знал. — Что за официальное письмо с печатями? Империи что-то угрожает? — последний вопрос я задал уже шёпотом.

— Нет, — быстро, почти виновато ответила она, опустив глаза. — Не в этом дело.

Она замолчала, и я видел, как краска заливает её щёки, шею, даже кончики ушей. Это было не смущение от того поцелуя. Это было что-то глубже, серьёзнее.

— А что тогда? — настаивал я, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с непонятной тревогой. — Мария, я устал от игр. От твоих, от Кейси, от всех. Говори прямо.

Я сделал шаг вперёд, затем ещё один, сокращая расстояние между нами. Она не отступила, лишь подняла на меня взгляд. В её глазах плескалась настоящая буря — страх, надежда, стыд и какая-то отчаянная решимость.

— Нам пора быть вместе, — произнесла Мария, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не робость, а что-то вроде испуганной решимости.

— Чего? — я не поверил своим ушам.

— Нам пора быть парой, — повторила она уже твёрже, подняв подбородок. В её глазах загорелся знакомый огонь — не страсти, а воли. Воли, загнанной в угол.

— Нет, — отрезал я, разворачиваясь к выходу. В голове гудело от усталости и бешенства. — Если это всё, что ты хотела сказать, то у меня есть дела поважнее.

— Роберт! — её шаги быстро застучали по каменной дорожке. Она догнала меня и вцепилась в руку, её пальцы были холодными и цепкими. — Это не просьба! — её голос сорвался на высокую, отчаянную ноту. — Хватит от меня бегать!

Я резко выдернул руку.

— Я не бегаю от тебя, Мария! Я тебе уже всё сказал. Чёрт возьми, я давал тебе понять каждый раз! Мы не будем вместе. Никогда.

— Нет! Это невозможно! — она почти крикнула, и в её голосе зазвучала паника. — Бумаги между нашими домами, обещания, договоры…

— Да мне плевать на пыльные бумаги, которые наши предки понаподписывали! — взорвался я. — Я не хочу и не буду. У меня есть девушка, и…

— Тогда мы объявим войну Бладам! — выпалила она, и её слова повисли в пьянящем воздухе оранжереи, как ядовитый запах. — Все великие дома встанут за Императора. Даже Дарквуды. Особенно Дарквуды. Ты хочешь этого? Чтобы из-за твоего упрямства лилась кровь?

Холодная ярость, медленно кипевшая во мне весь день, наконец вырвалась наружу. Я шагнул к ней так близко, что она отпрянула.

— Ты мне угрожаешь? — спросил я тихо, и мой голос прозвучал опаснее любого крика.

— Нет, что ты! — она ахнула, и её надменность мгновенно испарилась, сменившись испугом. Она снова схватила меня за руку, уже нежно. — Я… я люблю тебя, Роберт.

— Маша, это не любовь! — я не сдержался, называя её так, как называл когда-то в самые редкие моменты простоты между нами.

— А что же тогда⁈ — её голос снова взвизгнул от обиды и боли.

— Амбиции! — выдохнул я, глядя прямо в её полные слёз глаза. — И эгоизм, которым тебя пропитали с пелёнок. Ты не можешь смириться, что что-то может не достаться тебе по праву рождения. Даже человек.

Щёлкающий звук пощёчины прозвучал в тишине оранжереи неожиданно громко. Удар был не сильным, но оскорбительным. По моей щеке разлилось жжение.

— Вы забываетесь, с кем разговариваете, барон, — прошипела она, но в её глазах уже читался ужас от содеянного.

Я медленно повернул к ней лицо, не поднимая руки к щеке.

— А Вы забываете, принцесса, что наше нынешнее… общение, — я с презрением окинул взглядом её разгорячённое лицо и свою, наверное, краснеющую щёку, — окончательно стирает все рамки Вашего драгоценного аристократического этикета.

Она замерла. Гнев сошёл с её лица, оставив лишь бледность и растерянность. Она опустила глаза.

— Да, — прошептала она. — Ты прав. Больно было? Прости.

— Нормально, — буркнул я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя лишь горькую усталость.

Она осторожно, почти робко протянула руку и ладонью коснулась моей щеки — той самой, которую только что ударила. Её прикосновение было прохладным и дрожащим. Она нежно провела пальцами по коже, будто пытаясь стереть след своей вспышки, её взгляд был полон мучительного раскаяния и той самой, настоящей, неуклюжей боли, которую она не умела выразить словами. Но даже в этом жесте была та же собственническая нежность, что и в её угрозах. Она не отпускала. Она просто меняла тактику.

— Мы можем попробовать, — ласково, почти умоляюще прошептала Мария, не отпуская мою руку. Её пальцы гладили мою ладонь. — Если тебе не понравится, если будет неловко… я откажусь. Откажусь от идеи быть вместе. Обещаю.

— Ну что за упрямство, — устало пробормотал я, пытаясь освободиться, но она держала цепко.

— Роберт, — протянула она, и в её голосе звучало настоящее бессилие, смешанное с гордостью, которая не позволяла ей просто сдаться. — Я же прошу. Принцесса просит тебя! Мне, что, на колени встать?

— Было бы забавно, но не стоит унижать императорское достоинство, — сухо парировал я.

— Может… — она запнулась, её щёки вспыхнули. — Может, так… обычно в книгах так и начинают… пылать чувства…

И прежде чем я успел что-либо сказать или отстраниться, она резко потянула меня к себе и прижала свои губы к моим. Поцелуй был резким, неумелым, но… её губы были мягкими и сладкими. Чертовски сладкими. Она использовала какой-то блеск или помаду с фруктовым, дурманящим вкусом. Стерва подготовилась. Мой разум на секунду отключился, захваченный этой внезапной атакой на чувства. Но всего через три секунды я собрался с мыслями и резко отстранился, оттолкнув её.

— Не думаю, что мы… — начал я, переводя дыхание и отворачиваясь, чтобы собраться с мыслями.

И в этот момент я увидел её.

В дальнем углу оранжереи, в тени гигантского папоротника, стояла Лана. Она не двигалась. Её алые глаза были широко раскрыты, и в них читался не просто шок, а настоящий, животный ужас. Это был взгляд человека, увидевшего самый страшный кошмар из всех возможных — не монстра, а предательство. Её губы беззвучно дрогнули. Затем, не издав ни звука, она резко развернулась и убежала, её лёгкие шаги быстро затихли в лабиринте растений.

Я сглотнул ком горечи и злости.

— Ну спасибо, — буркнул я в сторону Марии, чувствуя, как всё внутри закипает.

— Это… это поставит точку, — сказала Мария, но в её голосе уже не было уверенности, только виноватая настойчивость. — Отпусти её уже. И…

— Иди на хуй, Мария, — сказал спокойно, без повышения голоса, но с такой ледяной чёткостью, что она физически отпрянула.

— Да как… ты… — она захлебнулась воздухом, её лицо побелело от шока и обиды. — Это… слишком грубо.

Я уже развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, по направлению к тому месту, где исчезла Лана. Но Мария, словно одержимая, снова настигла меня и вцепилась в рукав.

— Я пройду курсы! — выпалила она, и в её голосе звучала отчаянная, абсурдная решимость. — По ублажению! Я научусь! И тебе будет всегда хорошо, я обещаю!

Я остановился и медленно повернулся к ней. Взгляд мой, наверное, был пустым от усталости и презрения.

— Что ты несешь, Маш? — тихо спросил я, выдергивая рукав из её пальцев. — Если хочешь сделать хоть что-то положительное, то лучше пойди и объясни Лане, что тут только что произошло. Всё, что угодно, но объясни. А потом оставь меня в покое. Всё. Давай.

Не дожидаясь ответа, я зашагал прочь, оставив её одну среди благоухающих, холодных орхидей.

Мария осталась стоять у фонтана, сжимая в кулаках складки своего красивого платья. Когда звук моих шагов окончательно затих, она с силой ткнула ногой в каменную плитку.

— Упрямый козёл! — выдохнула она в пустоту, и её голос дрожал от обиды и досады. — Так и знала, что в интернете пишут чушь! «Блеск для соблазнения», «инициатива в романтической обстановке»… Для чего я вообще красилась и наряжалась целый день⁈

Она тяжело вздохнула, её плечи поникли. Всё её королевское величие в этот момент выглядело как детская игра, которая провалилась. С ещё более надутыми щеками и блеском невысохших слёз на ресницах, она развернулась и пошла прочь из оранжереи, потерпев очередное, сокрушительное поражение в войне за сердце того, кто её сердца не хотел.

План развалился почти сразу, когда мы собрались для поиска Громира. Лана молча взяла за руку Таню и потянула её в сторону библиотечного крыла, даже не глядя в мою сторону. Та разделяющая нас стена из ледяного молчания снова воздвиглась, ещё выше и неприступнее. Мы с Зигги переглянулись — что поделаешь — и отправились в противоположном направлении, к спортивному комплексу и дальним лабораторным корпусам.

Поиски превратились в унылый, методичный кошмар. Мы проверили все возможные и невозможные места: заброшенные чердаки над аудиториями, подвалы под кухнями, где пахло квашеной капустой и старым страх, даже запутанную сеть вентиляционных ходов, куда Зигги совал свою голову со светящимся шаром, надеясь увидеть хоть что-то. Ничего. Ни звука, ни намёка, ни обрывка ткани от формы. Академия, обычно такая живая и шумная даже ночью, казалась вымершей и безразличной к нашей потере. Тишина в коридорах была зловещей, и каждый скрип двери или далёкий шаг заставлял нас вздрагивать.

Часы пролетели незаметно, сменившись глубокой, холодной ночью. Мы уже не надеялись, просто механически продолжали, потому что остановиться означало признать поражение. Ноги ныли, глаза слипались. Мы стояли на одном из пустынных мостиков между корпусами, глядя на тёмные окна спящей академии, и Зигги нарушил тягостное молчание, которое длилось уже добрый час.

— Слушай, Роб… У вас с Ланой всё… нормально? — он спросил негромко, не глядя на меня, а уставившись в тёмную бездну двора. — Я видел её сегодня вечером, перед тем как мы собрались. Она… она плакала. Сидела у фонтана у восточного крыла. Просто сидела и плакала. И выглядела… пустой.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает новой, тяжёлой волной. Всё внутри сжалось от боли, вины и бессильной ярости — на себя, на Марию, на Евлену, на весь этот безумный мир.

— Честно? — мой голос прозвучал хрипло и устало. — Я сам уже не знаю, Зиг. Совсем не знаю. Что «нормально» и есть ли у нас сейчас хоть что-то общее, кроме этой… забей.

Я облокотился на холодный камень парапета. Где-то в одном из этих тёмных окон, может быть, была она. Или то, что от неё осталось. А мы тут искали одного потерянного друга, сами окончательно потеряв друг друга.

Весь следующий день прошёл в тяжёлой, ватной дымке. Ночная вылазка, закончившаяся ничем и едва не закончившаяся поимкой дежурным патрулём, вытянула последние силы. На занятиях мы с Зигги буквально клевали носами, а профессора бросали на нас неодобрительные взгляды. Магия, обычно отзывавшаяся внутри живым, пусть и слабым, током, сегодня казалась спящим углём — тлёным и безжизненным. Я механически записывал руны, чувствуя, как буквы расплываются перед глазами.

После пар я по инерции побрёл в Питомник, но на пороге меня остановил Мартин. Его обычно добродушное лицо было серьёзным, а глаза беспокойными.

— Сегодня не надо, Роберт, — сказал он тихо, но твёрдо, перекрывая собой дверь. — Не к добру. Все твари… на взводе. Чуют что-то в эфире, чего я не могу уловить. Дёргаются, шипят на пустое пространство, отказываются от еды. Даже медведь забился в самый дальний угол и рычит. Лишнее присутствие, особенно… — он запнулся, тщательно подбирая слова, — особенно чужеродное, может спровоцировать их. Лучше не тревожить.

Он не сказал прямо, что это «чужеродное» — я. Но это висело в воздухе. Я лишь кивнул, слишком уставший, чтобы спорить или интересоваться, как же моё присутствие связано с их состоянием. Да и желания возиться с существами, которые смотрели на меня как на призрак или предзнаменование, не было никакого.

А потом была она. Лана.

Если вчера она была моей безмолвной тенью, цепким хвостиком, то сегодня превратилась в призрака, мастерски избегающего встречи. Она не просто игнорировала меня — она растворялась. Стоило мне появиться в конце коридора, как её силуэт моментально скрывался за поворотом. На лекциях она садилась так, чтобы между нами была минимум дюжина человек. В столовой, когда я с подносом направился к нашему привычному столу, она вскочила, даже не прикоснувшись к еде, бросила на меня один-единственный взгляд — пустой, отстранённый и бесконечно далёкий — и быстро вышла, оставив полную тарелку.

Зигги, видя моё состояние, пытался утешить, похлопывая по плечу:

— Всё наладится, Роб. Дай ей время. Она в шоке, ей нужно переварить…

Его слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Таня же просто молчала. Сидела, смотрела в окно или на свои руки, и её молчание было красноречивее любых обвинений. В нём читалось понимание, смешанное с осуждением, и холодный вопрос: «И что ты теперь будешь делать?»

И я принял решение. Не сгоряча, не в порыве ярости. Это было холодное, тихое, выстраданное решение, созревшее в бессонную ночь среди пустых коридоров и отравленное сегодняшним ледяным бегством той, которая была мне дорога.

Они думали, что играют в свои игры. Императорская фамилия с её пыльными договорами и угрозами войны. Евлена со своей изощрённой местью. Даже Кейси со своими интригами. Они думали, что я — пешка на их доске, мальчик, которого можно прижать обстоятельствами, разменять или сломать.

Они ошибались.

Если система, призванная защищать, позволяет одним калечить души, а другим — торговать чувствами и судьбами под угрозой кровопролития, то такая система не имеет права существовать. Если стены этой академии, этого мира, видят предательство и называют его политической необходимостью, то эти стены нужно расшатать до основания.

Я пойду против Императорской семьи. Не по-детски, не с криками и вспышками магии. Я сделаю это тихо, хитро и неумолимо. Я найду рычаги. Воспользуюсь их же правилами. Раскопаю грязь, которая есть под позолотой любого трона. Я обращу против них их же оружие — договоры, связи, долги. Возможно, мне придётся вступить в ту самую игру, которую я так презирал. Возможно, мне придётся стать тем, кого они боятся больше всего, — не бунтарём, а холодным, расчётливым разрушителем изнутри.

И начну я с малого.

От занятий меня освободили с той же безоговорочной эффективностью, с которой Кейси фон Эклипс делала всё. Я не присутствовал при разговоре, но результат был налицо: утром ко мне подошёл замдекана и, сверяясь с планшетом, сухо сообщил, что по просьбе студенческого совета и лично княжны Эклипс я назначен ответственным за подготовку Главного зала к празднику Осеннего Равноденствия. Все лекции и практикумы отменяются.

Всё, что происходило после, напоминало странный, монотонный сон. Я ходил по лестницам, таскал коробки с украшениями из запасников, расставлял вдоль стен тыквы с мерцающими внутри голубоватыми огоньками — не свечами, а застывшими шариками холодного пламени. Воздух постепенно пропитывался запахом специй, сушёных ягод и старого дерева. Я действовал механически, погружённый в свои мрачные планы, а праздничная суета вокруг казалась нелепым карнавалом на краю пропасти.

Именно в этот момент ко мне подошла она. Я не сразу даже понял, кто это.

— Держи, Роберт. Её нужно повесить на центральную люстру.

Голос был тихим, почти застенчивым. Я обернулся и увидел розовые волосы, собранные в два небрежных пучка, и большие, чуть раскосые зелёные глаза, смотревшие на меня с робкой решимостью. Графиня Изабелла фон Шарлаттен. Моя фанатка из клуба, та самая, что когда-то восторженно смотрела на меня на вечеринке клуба, а потом стёрлась из памяти под грузом более острых проблем — Ланы, исчезновений, войн.

В её вытянутых руках была летучая мышь. Большая, бархатная, цвета ночного неба, с блестящими бусинами-глазами. Она была игрушечной, но магия оживляла её: при малейшем движении воздуха её перепончатые крылья мелко и жутковато подрагивали, а крошечный магический кристалл, вшитый в брюшко, излучал слабые, пульсирующие всполохи.

— Да, спасибо, — пробормотал я, отрываясь от своих мыслей, и взял игрушку.

В тот момент, когда я взял её, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Её рука была удивительно тёплой, почти горячей на фоне общего осеннего холода в зале. Изабелла вздрогнула, будто от лёгкого удара током, и мгновенно отдернула ладонь, спрятав её за спину. По её щекам, под легчайшим слоем пудры, разлился яркий, чистый румянец, доходящий до самых мочек ушей. Она опустила взгляд, уставившись на собственные ботинки, и её ресницы, нежно-пепельного цвета, задрожали.

— Не за что, — выдохнула она так тихо, что слова почти потерялись в общем гомоне зала. Она простояла так ещё секунду, словно парализованная внезапной неловкостью, затем резко кивнула и почти побежала прочь, смешавшись с группой девушек, развешивавших паутину из серебристых нитей.

Я остался стоять с бархатной мышью в руках, чувствуя на пальцах остаточное, призрачное тепло её прикосновения. Это был крошечный, нелепый эпизод в море хаоса — но почему-то именно он на секунду вернул меня в реальность, напомнив, что вокруг, помимо интриг и угроз, всё ещё существуют простые, человеческие и такие хрупкие вещи. Я вздохнул, взглянул на высокую, сложную люстру и пошёл искать лестницу.

Весь день шёл своим чередом, монотонно и утомительно. Пока я натягивал гирлянды из сушёных стручков призрачного перца, личный коммуникатор в кармане брюк тихо завибрировал. Достал, глянул одним глазом. Неизвестный номер. Но сообщение было подписано.

А под текстом — вложение. Я машинально ткнул в него. На экране всплыла фотография. Кадр был снят со спины, в большом зеркале, судя по всему, в будуаре. Девушка стояла вполоборота, через плечо. Длинные алые волосы ниспадали на обнажённую, идеальную спину, тонкую талию. И ниже… Ниже были только алые кружевные трусики, обтягивавшие округлую, безупречную форму. Шёлк и кожа. Вызов, отправленный в холодном, расчётливом смс.

Внизу живота что-то дёрнулось, резко и непроизвольно. Кровь ударила в виски, а потом прилила куда ниже, заставив ткань брюк внезапно стать тесной. По телу пробежала волна жара, краткая, но невероятно интенсивная.

«Вот же сучка, — пронеслось в голове, гневное и оскорблённое. — Хватит играться со мной. Хватит дёргать за эти нитки».

Но глаза, предав разум, не отрывались от экрана. Они скользили по линии изгиба, ловили игру света на шёлке, цеплялись за каждую деталь этого откровенного, высокомерного послания. Она знала, что делает. Чёрт возьми, она всегда знала.

— Роберт, мне нужна твоя помощь.

Голос, тихий и писклявый, прозвучал прямо у плеча. Я вздрогнул так, будто меня хлестанули по спине, и чуть не выронил коммуникатор. Сердце бешено колотилось, смешивая гнев, возбуждение и испуг. На экране ещё пылало то проклятое изображение. Я судорожно нажал на кнопку блокировки, пряча его, будто улику, и обернулся.

Изабелла. Она стояла, теребя край своего свитера, её зелёные глаза были полны беспокойства — не из-за того, что подглядела, а просто потому, что отвлекла.

— Ах, да. Идём, — выдохнул я, голос звучал хрипло. Я сунул коммуникатор глубоко в карман, словно пытаясь засунуть туда и вспыхнувшую там реакцию тела, и навалившийся на плечи гнёт её игры.

Мы пошли в подсобку, где стояли коробки с тыквами. Последующие полчаса прошли в молчаливой, почти медитативной работе. Я таскал тяжёлые, прохладные тыквы, расставлял их по углам уютной комнаты, которую отвели под «чайную у котла». Изабелла указывала, куда ставить, её голос был тише шепота. Десять тыкв. Двадцать. Тридцать. Физическая усталость постепенно вытесняла жар в жилах, оставляя после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и лёгкую испарину на спине.

Когда последняя тыква заняла своё место у камина, комната преобразилась. Тёплый свет, тыквы с голубоватым свечением, гирлянды. И кромешная тишина. Мы остались вдвоём. Я с облегчением плюхнулся на деревянную лавку у стены, слыша, как моё дыхание немного учащённое.

— Фух. Ну и денёк. Какая же академия огромная, — пробормотал я, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Изабелла стояла посередине комнаты, оглядывая нашу работу. Она кивнула, её розовые хвостики колыхнулись.

— Да, — тихо согласилась она. — Надо ещё многое украсить.

Она говорила о гирляндах, о паутине, о летучих мышах. Но в тишине комнаты, пахнущей деревом и специями, эти слова повисли в воздухе чём-то большим. Как будто она говорила не только о празднике. Как будто и нам с ней, в этой внезапной, хрупкой тишине, тоже нужно было что-то «украсить» — найти слова, или просто молча посидеть, отдышаться от долгого, сложного дня.

Тишина в комнате стала густой, уютной и слегка напряженной. Я оглядел нашу работу — тыквы, гирлянды, — и спросил скорее для проформы:

— Мы тут хоть закончили?

— Да, — кивнула Изабелла, но не сделала движения, чтобы уйти. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и её зелёные глаза смотрели куда-то в сторону камина. — Но… может, останемся тут? Немного. Просто… посидим.

В её голосе была такая наивная, детская неуверенность, что я не смог отказать. К тому же, мысль ещё на несколько минут отдалиться от всей этой внешней каши с интригами и уколами эго казалась раем.

— Было бы неплохо, — сказал я с лёгкой, усталой улыбкой, откидываясь на спинку лавки.

Но Изабелла, видимо, поняла мои слова и улыбку совсем иначе. Вместо того чтобы сесть на противоположный конец, она робко, но решительно подошла и опустилась рядом, так близко, что её бедро коснулось моего. А потом, сделав, видимо, над собой невероятное усилие, она прижалась ко мне плечом, а голову осторожно опустила мне на плечо. От неё пахло ванилью, пылью с чердака и чем-то тёплым, чистым — как от только что выглаженного хлопка.

Я замер. Это было… мило. И чертовски опасно.

— С огнём играешь, — тихо произнёс я, глядя прямо перед собой на тыкву, чьё голубое «лицо» кривилось в усмешке.

— Ой, да что ты сделаешь, — прошептала она в ответ, и в её голосе вдруг прозвучала не робость, а какой-то вызов. Лёгкий, почти невесомый, но вызов.

Внутри что-то ёкнуло, а потом сорвалось с цепи. Всё, что копилось за эти дни — ярость, обида, унижение от Марии, боль от Ланы, беспомощность, — внезапно нашло выход в одном резком, необдуманном движении. Я развернулся, обхватил её за плечи и мягко, но решительно повалил на широкую деревянную лавку, оказавшись сверху. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовал, как бушует во мне что-то тёмное и жаждущее, и как её тело подо мной замерло — не от страха, а от предвкушения.

— И это всё? — она улыбнулась, и её улыбка была уже совсем не робкой. В ней читался азарт. Вызов принят.

— Не провоцируй, — прошипел я, всё ещё пытаясь хоть как-то обуздать стихию внутри себя. Я сжал зубы, оттолкнулся от неё и сел на краю лавки, спиной к ней. Закрыл глаза, пытаясь перевести дух. Чёрт. Чёрт! Это не та, не та игра…

Но стоило мне, вздохнув, начать поворачиваться обратно, как картина переменилась кардинально. Изабелла уже сидела, и её свитер лежал на полу. На ней… розовый кружевной лифчик, аккуратно подчёркивающий небольшую, но совершенную грудь. Она смотрела на меня прямым, решительным взглядом, вся робость испарилась без следа.

— Ты не правильно меня поняла… — начал я, но голос звучал уже без прежней твёрдости.

— Заткнись уже, — грубо перебила она, и в её тихом голосе прозвучала такая железная воля, что я онемел. Её пальцы потянулись к моему ремню, ловко расстегнули пряжку, затем ширинку. Я не сопротивлялся. Не мог. Во мне бушевал хаос, а её действия были единственной ясной, простой и понятной вещью в этот момент. Она залезла рукой внутрь, её пальцы обхватили мой уже полностью напряжённый член, и она вытащила его наружу.

— Расслабься уже, — приказала она тем же тихим, но не допускающим возражений тоном.

И я расслабился. Потому что сил сопротивляться не было. Потому что терпеть уже не было сил. Потому что эта девушка, которую я почти забыл, оказалась здесь и сейчас, в тот самый момент, когда я был максимально уязвим, зол и жаждал хоть какого-то, самого простого, физического подтверждения того, что я ещё что-то могу контролировать. Хотя бы это.

Она наклонилась. Её розовые волосы скользнули по моему животу. Её губы, мягкие и влажные, обхватили меня. И я не остановил её. Я запрокинул голову на спинку лавки, глядя в тёмные деревянные балки потолка, и позволил волне нарастающего, животного удовольствия смыть на время всё остальное — боль, гнев, сложные планы. Здесь и сейчас была только она, её усердный, неумелый, но невероятно сладкий рот и стремительно нарастающее, простое освобождение.

Контроль, который я пытался удержать, лопнул. Тонкая нить сдерживания порвалась, и мной двинуло что-то более древнее и требовательное, чем разум. Моя рука сама потянулась к её затылку, пальцы вцепились в розовые пряди. Я не толкал её, но моё движение было твёрдым, неоспоримым, заставляя её голову опускаться ниже, принимать меня глубже. Член упёрся ей в горло.

Изабелла сдавленно кхыкнула, её тело напряглось, но она не отстранилась. Её руки упёрлись в мои бёдра, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы найти опору. Её глаза, полные слёз от рвотного рефлекса, смотрели на меня снизу вверх, и в них читалось не сопротивление, а полная, почти пугающая покорность. Это подстегнуло ещё сильнее.

Свободной рукой я потянулся к её спине. Пальцы нащупали застёжку лифчика. Лёгкий щелчок — и ткань ослабла. Я стянул его с неё, отбрасывая в сторону. Передо мной обнажилась её грудь — небольшая, аккуратная, с тёмно-розовыми, уже твёрдыми сосками.

Изабелла на мгновение замерла, затем резко, по-детски, попыталась прикрыть себя ладонью, её щёки пылали.

— Ты серьёзно? — процедил я, не ослабляя хватки в её волосах.

— Я стесняюсь, — пробормотала она сквозь член, и её голос прозвучал жалко и искренне.

— Девственница? — спросил я, уже почти зная ответ.

— Угу, — еле слышно кивнула она.

— Тогда сочувствую твоей попке, — грубо выдохнул я, и мои пальцы в её волосах снова направили её движение вниз.

— Нет! Только… — она попыталась протестовать, но я уже не слушал.

Я вынудил её взять меня ещё глубже, чувствуя, как её горло сжимается в спазме. Потом резко вытащил. Она откашлялась, захлёбываясь воздухом. Блестящие нити слюны тянулись от её опухших губ к моему члену, стекая по её подбородку. Она тяжело дышала, глаза блестели от непролитых слёз.

— Чуть не кончил. Давай. Я быстро. Разворачивайся, — приказал я, голос хриплый от возбуждения.

— Может, не надо? — снова попыталась выпросить пощады её дрожащая улыбка.

Я не стал тратить время на уговоры. Взяв её за плечи, я грубо развернул её ко мне спиной. Задрал её юбку. Колготки, тонкие и тёплые, я стянул до колен, а затем и совсем сбросил на пол. Кружевные трусики, влажные спереди, я приспустил ей до середины бёдер. Она не сопротивлялась, лишь вздрагивала от каждого прикосновения.

— Сама же захотела… — прошипел я, больше для себя, чем для неё.

— Давай уже, — выдохнула она, и в этом выдохе была капитуляция и остаток того самого вызова.

Я смочил пальцы её же слюной и провёл между её ягодиц, нащупав тугую, неготовую розетку. Смазки было катастрофически мало. Я приставил к ней свой член и, не церемонясь, начал вдавливаться.

— Медленнее! — вскрикнула она, её тело стало тетивой.

В ответ я шлёпнул её ладонью по обнажённой ягодице. Звук был громким и звонким в тишине комнаты.

— Ссс… скотина, — выдохнула она, но её протест был уже формальностью.

Я продолжил давить. Она была невероятно тесной, горячей и сопротивляющейся каждой клеткой. Я стиснул зубы, проклиная всё на свете, и одним резким, жестоким толчком вошёл до конца. Она вскрикнула — тихо, глухо, больше от шока, чем от боли.

А потом начал двигаться. Сначала медленно, чувствуя, как её внутренности судорожно обхватывают меня. Потом быстрее, яростнее, сбрасывая с себя все оковы. Лавка скрипела под нами в такт нашим движениям. Изабелла стонала — сначала от боли, потом в её стонах начало пробиваться что-то иное, влажное и прерывистое. Она сама начала двигать бёдрами навстречу, её ногти впились в дерево лавки.

Я не смог долго сдерживаться. Всё, что копилось — злость, отчаяние, горечь, — нашло выход в этом грубом, животном акте. Волна накатила внезапно и сокрушительно. Я глухо застонал, вжался в неё, вонзившись как можно глубже, и выплеснул в её упругую попку всё своё семя, конвульсивно содрогаясь. Мир на несколько секунд сузился до тёмной, влажной теплоты и хриплого, совпавшего с моим, стона Изабеллы.

Потом наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, неровным дыханием.

Изабелла медленно, осторожно выскользнула из-под меня. На её лице была странная смесь — физического облегчения, смущения и чего-то ещё, что я не сразу смог определить. Она присела на корточки передо мной, её глаза, влажные и огромные, поднялись навстречу моему взгляду.

— Ты слишком грубый, — сказала она тихо, без упрёка, скорее как констатацию факта.

Потом, не дожидаясь ответа, она переместилась на колени и наклонилась. Её язык, тёплый и шершавый, коснулся моего члена, облизывая его, очищая от смеси наших жидкостей, затем опустился ниже, к яйцам. Движения были неуверенными, но настойчивыми.

— Накопилось, — буркнул я в оправдание, глядя, как её розовые пряди колышутся у моего паха.

— Понимаю. Если нужно сбросить напряжение, то приходи, — она оторвалась на секунду, чтобы сказать это, и снова взяла меня в рот, уже глубже, с каким-то новым усердием.

— У меня есть… — начал я было, намекая на Лану, но она внезапно остановилась и удивлённо посмотрела на меня поверх моего члена, который легонько постучал по её язычку.

— Мы просто потрахались. Успокойся, — её голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. И снова её губы обхватили меня.

На этот раз она сосала уже иначе — не как робкая девчонка, а с сосредоточенным, почти профессиональным усердием. Её глаза, поднятые вверх, не отрывались от моих, словно она читала в них каждую эмоцию, каждый вздох. Она работала языком, губами, иногда слегка посасывала, и от этого чёткого, осознанного действия возбуждение, которое я думал уже исчерпал, снова стало нарастать тугим, горячим узлом внизу живота. Она видела это и удвоила усилия, одной рукой лаская яйца, другой упираясь в моё бедро.

Это было слишком. Второй раз за такой короткий срок моё тело вышло из-под контроля. Спазм прокатился по всему телу.

— И-за… — я успел только хрипло прошептать её имя, пытаясь предупредить.

Но она, увидев моё выражение, лишь чуть приоткрыла рот, позволив первым струям брызнуть ей на язык. Потом инстинктивно отпрянула. Я, уже не сдерживаясь, кончил мощно, заливая её подбородок, щёки и розовые волосы густой, белой жидкостью.

Она замерла, широко раскрыв глаза. Потом медленно выплюнула то, что успела поймать.

— Роберт! Ну зачем? — в её голосе прозвучала неподдельная обида. Она тряхнула головой, и капли упали на её свитер.

— Захотелось, — пожал я плечами, всё ещё переводя дух, наблюдая, как сперма медленно стекает по её розовой прядке на лбу.

— Я теперь по академии так должна пройти? — она с отвращением попыталась стереть с лица липкую влагу тыльной стороной ладони.

— Пройди, — равнодушно бросил я.

Изабелла надула губы, явно обиженная, и стала торопливо собираться. Она подняла с пола колготки, трусики, с отвращением посмотрела на испачканный свитер.

Я следил за ней, и внутри снова зашевелилось что-то тёмное и властное. Только что она была покорной, а теперь дулась, как ребёнок. Это раздражало. Я встал и за несколько шагов настиг её, всё ещё стоящую с одеждой в руках. Грубо схватил за волосы — не сильно, но так, чтобы заставить запрокинуть голову и снова встретиться со мной глазами. В её взгляде мелькнул испуг.

— Ты шлюха, — произнёс я чётко и холодно. — Знай своё место.

Её губы дрогнули. Она не стала отрицать, не стала спорить. Просто повторила, будто заучивая урок:

— Я… я шлюха…

«Да, я всё верно понял, — промелькнуло у меня в голове. — Она видимо такая. Получает удовольствие от такого обращения».

— Будешь приходить, когда я скажу, — продолжил я, ослабляя хватку. — Лифчик оставь здесь. Вон в тыкву засунь.

Она послушно, с опущенными глазами, понесла свой розовый лифчик в угол. Подошла к ближайшей тыкве с зияющим ртом-резьбой и сунула кружевную ткань внутрь. Потом, не глядя на меня, натянула трусики, колготки, свитер. Свитер скрыл её грудь и часть пятен на лице, но розовые волосы, слипшиеся от моей спермы, всё ещё выдавали её. Она потянулась к двери, двигаясь робко, сгорбившись, и вышла, словно сама невинность, только что осквернённая и изгнанная.

Дверь тихо закрылась. Я остался один в наполненной праздничным уютом комнате. Вздохнул, потянулся. Внутри бушевала странная пустота, но вместе с ней — и долгожданное, тягучее облегчение.

— Аж полегчало, — сказал я в тишину, глядя на тыкву, в чьей ухмыляющейся пасти теперь лежал кусочек розового кружева.

Утро началось с тяжёлого, липкого похмелья не от алкоголя, а от вчерашнего дня. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и перематывал в голове события, как разбитую плёнку. День украшений, странное напряжение, Мария со своим вызывающим фото… и потом Изабелла. Всё это сложилось в уродливую, нелепую мозаику.

«Странно всё это, — крутилось в голове. — И, возможно, зря. Совершенно зря».

Ирония ситуации давила на грудь. Я из кожи вон лезу, чтобы противостоять Марии, её давлению, её попыткам втянуть меня в брак по расчёту. Я бунтую против того, чтобы мной торговали, как вещью. А что сделал вчера? Использовал другую девушку. Пользуясь её наивным увлечением или чем-то ещё более глубинным, я выместил на ней всю свою накопленную злость, унижение и фрустрацию. Я вёл себя как последний эгоист, грубый и жестокий.

А если бы Лана узнала? Этот вопрос вонзился в сознание ледяной иглой. После всего, что между нами было, после её боли из-за того поцелуя с Марией… Это поставило бы жирную, окончательную точку. И, пожалуй, заслуженно. Какое я имею право требовать от неё верности и понимания, если сам поступаю так?

«Но, пусть будет так, как должно быть, — с каким-то внутренним, усталым фатализмом подумал я. — Что сделано, то сделано».

Сомнения грызли изнутри. Я не хотел быть таким. Максим из прошлой жизни, да и Роберт в первые дни здесь, вряд ли одобрил бы этот поступок. Но этот мир, эта академия, эти люди — они меняют. Ломают. Или обнажают то, что всегда скрывалось внутри? Может, во мне и правда есть эта тёмная, собственническая жилка, которую так тонко чувствовали твари в Питомнике?

Однако следом за сомнениями, словно пробиваясь сквозь них, поднялась знакомая, чёрная волна решимости. Да, я поступил как мразь. Возможно. Но я устал. Я устал до костей от того, что мной постоянно манипулируют. Мария играет в долгую игру с угрозами войны. Кейси хочет сделать своей пешкой. Даже Лана, в своём болезненном состоянии, невольно дергает за ниточки моей вины и ответственности. Все они тянут меня в свои стороны, разрывая на части. Вчера, с Изабеллой, впервые за долгое время я чувствовал не иллюзию контроля, а его грубую, примитивную реальность. Я был тем, кто решает. Тем, кто берет. И в этом был грязный, отвратительный, но такой желанный катарсис.

Вчерашний день, целиком отданный бессмысленному украшательству, вымотал физически. После того как Изабелла тихо выскользнула из комнаты, я ещё какое-то время сидел, потом встал и допоздна доделывал работу уже в одиночестве, автоматически, пытаясь загнать в угол собственные мысли физическим трудом. Изабеллу я больше не видел. И, если честно, не очень-то и хотел. Ситуация была исчерпана, оставив после себя только странный осадок и липкие пятна на памяти.

Вернувшись в комнату глубокой ночью, я просто плюхнулся на кровать в одежде и провалился в беспокойный, прерывистый сон.

А теперь, лежа утром, я понимал, что отступать некуда. Сомнения — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Нужно двигаться вперёд, по тому пути, который я наметил. И первый, самый сложный шаг на этом пути — поговорить с Сигрид.

Моя сестра. Холодная, надменная, презирающая меня Сигрид. Но она — Дарквуд. Она умна, амбициозна и так же, как и я, заточена в клетке семейных ожиданий и имперской политики. Если я смогу до неё достучаться, если смогу показать ей, что наш дом может быть не просто пешкой, а игроком… Возможно, это будет первая реальная ниточка в той паутине, которую я задумал сплести.

Нужно встретиться с ней. Как можно скорее. Убедить, переиграть, предложить союз. Это будет сложно. Почти невозможно. Но другой дороги нет.

Я с силой потёр лицо ладонями, как бы стирая с него остатки сна и нерешительности. Потом поднялся с кровати. Пора действовать. Пора начинать свою войну, и первый бой мне предстояло дать в собственном семействе.

Я подкараулил её у выхода из аудитории, где только что закончилась лекция по магической дипломатии. Сигрид выходила в окружении пары таких же безупречных, как и она, старшекурсниц. Увидев меня, ожидающего у колонны, она чуть замедлила шаг, её тонкие, тёмные брови поползли вверх в лёгком, почти незаметном удивлении.

— Роберт? Привет. Давно не виделись, — произнесла она, и её голос, как всегда, был ровным, вежливым и совершенно безэмоциональным. Она кивнула подругам, те с холодным любопытством окинули меня взглядом и пошли дальше.

— Да, — ответил я. — Могу я с тобой поговорить?

— Конечно, — она не отказала, но в её тоне прозвучала тень усталой обязанности. Она повела меня не в столовую, не в сторону её комнаты, а к высокому арочному окну в конце коридора, где было тихо и относительно уединённо. Остановилась, опершись бедром о подоконник, и скрестила руки на груди. — Что-то случилось?

— Можно и так сказать. Я хочу поговорить насчёт Марии.

Легкая, ледяная улыбка тронула её губы.

— Ты принял её предложение?

— Нет.

— Так я и думала, — она покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто вроде раздражённого разочарования. — Ну почему ты такой упрямый? Она хорошая девушка.

— Ты так говоришь, потому что вы лучшие подруги.

— Не только эта причина, — парировала Сигрид, её взгляд стал пристальным, изучающим. — Она правда старается. Для тебя.

— Так старается, что угрожала объявить войну дому моей девушки, — вырвалось у меня с грубым, сдерживаемым раздражением.

Сигрид не моргнула. Она лишь слегка наклонила голову.

— А что ты ожидал? — спросила она спокойно, как будто объясняла очевидное ребёнку. — Это было всем понятно изначально. Я удивлена, как она вообще сдержалась и дала тебе встречаться с Ланой.

В её словах не было осуждения. Была холодная, железная логика системы, в которой мы все были лишь шестерёнками.

— Сигрид… мне нужна твоя поддержка.

Она вздохнула, и впервые за весь разговор в её осанке появилась едва уловимая усталость.

— Роберт, мы семья, и я тебя поддерживаю как могу. Но в этой ситуации — нет.

— Хочешь сказать, что если Мария призовёт на войну наш дом, то мы согласимся?

— Да, — её ответ прозвучал мгновенно, без тени сомнения. — Мы первые заинтересованы в императорской семье. Разумеется, мы согласимся. Даже сами предложим свои силы.

Вот оно. Неприкрытая правда. Я не был для семьи сыном или братом в этот момент. Я был активом, рискованным вложением, которое могло принести как колоссальные дивиденды в виде сближения с троном, так и катастрофические убытки. И сейчас баланс склонялся к последнему.

— Я не хочу, чтобы из-за меня была война. Хватило уже одной стычки, — я имел в виду конфликт с Эклипсами. — Моя сила слишком мозолит глаза многим домам. А есть семьи, Эклипсы и Волковы, которые с радостью захотят вставить кость в горло Марии. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Сигрид задумалась на секунду, её ледяные глаза сузились. Она смотрела не на меня, а в пространство, оценивая расклад.

— Не уверена, — сказала она осторожно.

— Я хочу, чтобы ты поговорила с Марией. Нам не нужна война, которая разрушит империю. Пусть успокоится и перестанет быть упрямой.

— Ты тоже перестань, — сухо заметила она, но в её тоне уже не было прежней безапелляционности.

— Сигрид, прошу. Просто поговори с ней. Я уверен, что мы сможем найти компромисс. Где все стороны будут довольны.

Она долго смотрела на меня, будто взвешивая каждое слово, каждый возможный исход. Наконец, медленно кивнула.

— Я поговорю с ней, брат. Но… — она сделала паузу, и её взгляд стал пронзительным, почти жёстким. — Ты забываешь, что наш дом верен короне. А ты… не имеешь ещё должного авторитета. Один каприз Марии — и тебя заключат в темницу. Будь благоразумным.

Это была не просьба. Это было предупреждение. И признание того, что моя «сила» пока что — лишь потенциал, а не реальная власть.

— Я всё понимаю, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала покорность. — Я могу рассчитывать на тебя?

Сигрид вздохнула — долгим, уставшим выдохом, который, казалось, вырвал у неё часть её всегдашней ледяной брони.

— Да. Я поговорю с ней. Но… взамен ты пойдёшь с ней на свидание. Одно. Официальное. Чтобы она сохранила лицо.

Внутри всё сжалось. Торг. Даже с сестрой всё сводилось к торгу. «С таким козырем Мария точно не откажет моей сестре», — мелькнула мысль. Сигрид знала, на что давит. Это была цена её посредничества.

— Ладно, — скрипя зубами, согласился я.

Сигрид кивнула, удовлетворённо, как после успешно заключённой сделки. Она уже собиралась развернуться, но я остановил её.

— И, Сигрид… будь осторожна. Принцесса — игрок. Не стань её пешкой.

Она обернулась, и в её ледяных глазах на мгновение отразилась не печаль, а что-то вроде горькой, усталой мудрости.

— Мы все чьи-то пешки, Роберт, — произнесла она тихо, но чётко. — Просто у меня хватает ума это принять.

И с этими словами она ушла, её каблуки отстукивали по каменному полу ровный, неумолимый ритм, пока она не скрылась в повороте коридора, оставив меня одного у окна с тяжёлым осадком на душе и новой, хрупкой договорённостью, которая казалась одновременно и спасением, и новой ловушкой.

Мне удалось встретиться с Ланой только ближе к вечеру. Академия готовилась к празднику, и это сыграло мне на руку: большинство студентов копошились в общих залах и на улице, украшая всё, что можно, так что коридоры жилого крыла были почти пусты. Я увидел её в конце длинной галереи. Она шла одна, с тяжелой сумкой из библиотеки, опустив голову. Её плечи были напряжены, а взгляд устремлён в пол — она о чём-то напряжённо думала.

Я ускорил шаг.

— Лана, подожди.

Она вздрогнула, плечи дёрнулись, и на секунду её шаг стал чаще. Она попыталась ускориться, но я был уже слишком близко. Через пару мгновений я поравнялся с ней, блокируя путь не телом, а просто своим присутствием.

— Лана, хватит убегать! — в голосе прорвалось раздражение, которое я не смог сдержать.

Она остановилась, наконец подняв на меня глаза. В её алых, обычно таких выразительных глазах, сейчас была только усталая пустота и глубокая тень под ними.

— Что тебе нужно? — спросила она ровно, без интонации.

— Тебя. Мне нужна ты, — выпалил я, чувствуя, как эти слова, такие простые, застревают в горле комом.

— А Марии… — начала она, и в её голосе прозвучал тот самый, знакомый по прошлым разговорам, ледяной отголосок.

— Хватит! — я не выдержал, голос сорвался на полтона выше. — Сама знаешь, в каком положении я нахожусь. Что за капризы⁈ Что вообще с тобой происходит⁈ Что Евлена тебе наговорила⁈

При упоминании имени древней вампирши Лана вздрогнула, как от удара. Её взгляд снова упал на каменные плиты пола.

— Ничего такого, — прошептала она.

— Говори, — потребовал я, уже мягче, но не отступая.

Она закусила губу, потом резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул неожиданный огонь — смесь боли, гнева и отчаяния.

— Что ты важен для нашего рода. Что я должна стать хоть твоей шлюхой, но сохранить тебя в доме Бладов. Довести до брака любой ценой. А если не смогу быть идеальной… то ты уйдёшь к той, у которой больше власти и прав. К Марии.

Слова повисли в холодном воздухе коридора, отдаваясь горечью в моей груди.

— Да плевать, что она сказала! — воскликнул я. — Могла бы мне всё изначально рассказать и вести себя как прежде. А в итоге мы стали только дальше. А как только Мария в очередной раз попыталась напасть, ты тут же сдулась!

— Тебе легко говорить! — вдруг взорвалась она, и по её бледным щекам, наконец, потекли слёзы, быстрые и яростные. — Я должна тебя удержать! И быть милой, и удобной, и не ревновать, и не злиться! Я тоже человек, Роберт! У меня тоже ломается внутри, когда я вижу, как она тебя целует! Когда я знаю, что каждое её слово для Империи значит больше, чем все мои чувства!

Её голос дрожал. Впервые за много дней я видел в ней не пустую куклу, не призрака, а живую, страдающую девушку. Это было больно, но это было реально.

— Просто будь уже собой! — сказал я, шагнув к ней. — Меня это в тебе и привлекало. Твои шипы, твой характер, а не эту… покорную тень.

Я попытался её обнять, притянуть к себе, найти хоть какое-то физическое подтверждение, что связь ещё жива. Но Лана резко отстранилась, вырвалась из моих рук, как от прикосновения к раскалённому металлу.

— Мне надо подумать. Как и тебе, — сказала она, снова овладев собой. Слёзы ещё текли, но голос стал твёрдым. — Принять окончательное решение.

— Лана, моё решение может привести к войне, — тихо напомнил я, пытаясь до неё достучаться всей серьёзностью ситуации.

— Да и что с того⁈ — вспыхнула она снова, и в её глазах отразилось что-то древнее и свирепое, наследие её кровавого рода. — Мы воюем и за меньшие! Ты аватар и сосуд такой мощной магии, что империи готовы рухнуть, дабы тебя заполучить! А ты переживаешь о стычке домов? Очнись! Ты уже не просто барон Дарквуд, ты — приз! И каждый, включая меня, хочет тебя удержать возле себя!

Она выдохнула, её грудь вздымалась от нахлынувших эмоций.

— Прими решение… а пока… я хочу побыть одна.

И она ушла. Не побежала, а именно ушла — с прямой спиной и опущенной головой, оставив меня одного в пустом, безмолвном коридоре.

Я смотрел ей вслед, и в голове, уже отягощённой разговором с Сигрид, чётко и неумолимо отчеканилась мысль: «Моя жизнь всё меньше принадлежит мне». Каждый шаг, каждое слово, каждое чувство становилось частью большой игры на чужой доске. Я был сосудом, аватаркой ебанной, разменной монетой, призом. Даже Лана, та, которую я любил, видела во мне теперь не просто человека, а ключ к могуществу своего рода. Одиночество, накрывшее меня после её ухода, было холоднее и глубже, чем просто расставание. Это было осознание того, что я, возможно, уже потерял не только её, но и самого себя.

Лана шла по коридору, и слёзы ещё не высохли на её щеках, но сквозь них уже пробивалось что-то иное — не боль, а странное, пронзительное сияние. Внутри всё горело и пело одним-единственным открытием, которое перевесило все страхи и сомнения, навязанные Евленой.

«Он всё же любит меня. Только меня. Он не хочет её. Он хочет, чтобы я была собой».

Эта мысль, простая и огненная, как факел, разгоняла туман в её голове. Его раздражение, его крик «Мне нужна ты!» — это были не слова из вежливости или чувства долга. Это была ярость от потери. От её холодности. От её бегства. Он боролся за неё. Настоящую её.

Она остановилась посреди пустого коридора, прижав руку к груди, где сердце колотилось, как птица в клетке. Внезапное, всепоглощающее счастье смешалось с острой жалостью и стыдом.

«Надо вернуться. Сказать ему, что поддержу его. Что я на его стороне. Ему наверное тяжело одному. Зря я так с ним… зря убегала».

Она резко развернулась на каблуке, почти побежала назад по коридору, её платье развевалось за ней. Она уже представляла, как бросится к нему, как обнимет, как скажет, что готова на всё, лишь бы быть с ним. Война? Пусть война. Лишь бы вместе.

Но коридор был пуст. Роберта там не было. Только холодный камень стен да слабый вечерний свет из окон. Её порыв разбился о безмолвие. Лана замерла, и счастье внутри пошло на убыль, сменившись тяжёлой, свинцовой усталостью. Она прислонилась лбом к прохладной стене, закрыв глаза.

— Война с императорской семьёй? — прошептала она в полной тишине, как будто пробуя эти слова на вкус. Они были горькими и металлическими. — Ну… если всё идёт к этому…

Она была готова. Блады не отступали. И она — Лана Блад — не отступит. Если этот путь приведёт её к Роберту, то она пройдёт по нему, не оглядываясь.

В этот момент в дальнем конце коридора появилась фигура. Невысокая, с розовыми волосами. Изабелла фон Шарлаттен застыла, увидев её, и в её зелёных глазах мелькнул чистый, животный испуг.

Лана медленно оторвалась от стены. Все её нежные мысли испарились, сменившись холодной, ревнивой яростью. Эта девчонка. Эта фанатка из клуба Эклипсов. Она всегда крутилась рядом с Робертом.

— А ты что тут забыла⁈ — голос Ланы прозвучал резко, как удар хлыста, эхо разнеслось по каменным сводам.

Изабелла вздрогнула, будто её ударили, и опустила глаза, покорно склонив голову.

— Прости, пожалуйста… я искала…

— Роберта? — перебила её Лана, делая шаг вперёд. Её тень накрыла Изабеллу.

— Нет! Я… не… — девушка замялась, её щёки залились краской смущения и страха.

Это колебание стало последней каплей. Лана стремительно сократила расстояние. Её рука, быстрая и сильная, вцепилась в розовые волосы Изабеллы, грубо оттянув её голову назад. Изабелла вскрикнула от боли и неожиданности.

— Соплячка, — прошипела Лана, глядя сверху вниз в её наполненные слезами глаза. — Знай своё место. Поняла? Его место — рядом со мной. Не пялься на то, что тебе не принадлежит.

— Д-да, — выдохнула Изабелла, не в силах пошевелиться. — Я поняла.

Лана с силой отпустила её. Изабелла пошатнулась, едва удержавшись на ногах, и беспомощно поправила растрёпанные волосы. В её покорности, в этом мгновенном подчинении, читалась не просто боязнь сильной соперницы. Это была глубинная, родовая память. Шарлаттены обязаны вампирам в своём существовании. Даже формально служа Эклипсам, в их крови на уровне инстинкта жила преданность Дому Бладов.

— За мной, — холодно бросила Лана, разворачиваясь и направляясь к своим покоям. Она выпрямила спину, смахнула остатки слёз с лица. — Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню. Я должна сиять.

Она говорила это с непоколебимой уверенностью. Завтра на празднике она будет не сломленной девушкой, а наследницей Бладов. Сияющей, опасной и недосягаемой. И Роберт увидит её именно такой.

— Да, госпожа, — тихо, но чётко отозвалась Изабелла.

И она послушно, как тень, как верная служанка, пошла следом за Ланой, оставив пустой коридор и невысказанную тайну своего присутствия там, где её быть не должно было.

Наступило 31 октября. Воздух в академии, обычно пропитанный пылью древних фолиантов, озоном магии и напряжённым соперничеством, сегодня был лёгким и сладковатым. Повсюду — гирлянды из сушёных ягод, тыквы с мерцающими голубыми «лицами», бумажные летучие мыши, трепетавшие под потолком от малейшего сквозняка. Студенты и преподаватели, забыв на день о расписании и кругах силы, смеялись, менялись конфетами, доедали завтрак в столовой, украшенной в оранжево-чёрных тонах. Казалось, даже каменные стены немного оттаяли.

Я сидел один за дальним столиком, механически перемалывая безвкусную овсянку. За другим столом, у окна, сидели они: Зигги что-то оживлённо рассказывал, Таня слушала с полуулыбкой, а рядом, отстранённо ковыряя ложкой в йогурте, сидела Лана. Рядом с ней — Малина, которая что-то шептала ей на ухо, и Лана иногда кивала. Они выглядели как отдельная, замкнутая вселенная. Зигги пару раз бросал на меня беспокойные взгляды и делал движение, как будто собирался встать и подойти, но я каждый раз демонстративно отворачивался, утыкаясь в тарелку. Мне не хотелось разговоров. Не хотелось видеть этот их круг, из которого я теперь был изгнан. Старался просто не смотреть в ту сторону.

После завтрака я направился не на общие гулянья, а в тихое почтовое отделение, расположенное в административном крыле. На коммуникатор пришло уведомление: «Посылка ожидает получения». Тот самый подарок, который я заказал для Ланы ещё казалось бы века назад, в те времена, когда между нами всё было просто. Дорогущая брошь работы столичного ювелира, на которую ушли почти все мои кровные — гонорары от Питомника.

В пустынном коридоре, ведущем к почте, я столкнулся с Изабеллой. Она была в праздничном платье с кружевным воротничком, держала в руках небольшую плетёную корзинку, полную конфет в чёрно-оранжевых обёртках.

— Роберт! — её лицо вспыхнуло улыбкой. Она загородила мне путь, не агрессивно, а кокетливо. — Не хочешь конфетку? Или… — она понизила голос до интимного шёпота, её зелёные глаза блеснули, — … может, заглянем в кладовку для уборочного инвентаря? Там сейчас точно никого нет. Я позволю тебе сделать… всё что захочешь. Опять. Сладость или гадость?

Её слова, её весь вид — такая доступная, такая «лёгкая» — почему-то вызвали во мне не волну желания, как вчера, а лишь глухое раздражение и усталость.

— Не в настроении, — буркнул я, стараясь обойти её.

— Ой, ну ладно, — она не обиделась, а лишь сделала преувеличенно-грустную гримасу, сунув мне в руку пару конфет. — Но мы ещё увидимся. Обязательно!

Она скользнула мимо, оставив лёгкий шлейф сладких духов. Я продолжил путь, сжав в кулаке липкие от фантиков конфеты.

Почтовое отделение было пусто. Пожилой клерк, явно не разделявший всеобщего праздничного духа, молча протянул мне небольшую, но увесистую бархатную шкатулку, сверив номер с моим студенческим билетом.

Я вышел в соседний безлюдный холл, присел на подоконник и открыл крышку. На чёрном бархате лежала брошь. Серебряная, изящная, в виде стилизованной ветки с острыми, как клыки, листьями. А в её центре, будто капля крови, горел огненно-алый, идеально огранённый камень. Он казался живым. Он был точь-в-точь как её глаза — в момент страсти, гнева или той самой, настоящей улыбки, которую я так давно не видел.

Я на мгновение замер, глядя на этот сверкающий упрёк своим прошлым надеждам. Потом осторожно захлопнул шкатулку и сунул её во внутренний карман пиджака. Тяжёлый холодок металла и камня отдавался сквозь ткань у сердца.

«Сегодня, — твёрдо подумал я, вставая. — Сегодня я должен попытаться. Сегодня я решусь помириться с Ланой».

Мысль была похожа не на радостное ожидание, а на решение идти в последнюю, решительную атаку. Но иного выхода не было. Бежать дальше было некуда.

До обеда академия превратилась в один большой, шумный карнавал. В главном зале и во внутренних двориках кипели конкурсы, отголоски смеха и музыки звенели под древними сводами.

В одном углу зала устроили «Ловлю пауков» — из большого чана с вязкой магической слизью, меняющей цвет, нужно было лишь руками вытащить как можно больше механических пауков, которые больно щипались за пальцы. Победитель, рыжий парень с факультета иллюзий 3 курса, стоял весь перемазанный в сиреневую жижу, с триумфом потрясая целой охапкой скрипящих тварей.

В другом — «Тыквенный гольф». С помощью малых левитационных чар нужно было провести маленькую тыковку по сложной трассе из осенних листьев и препятствий, не задев светящиеся голубые «минные поля». Студенты, склонившись в сосредоточенных позах, водили руками, а их тыквы катились, подпрыгивали и иногда взрывались облаком оранжевой пыли, вызывая взрывы хохота.

Повсюду летали те самые бархатные летучие мыши на магических кристаллах — они носились стайками, цеплялись за волосы и одежду, а потом с тихим писком улетали, оставляя после себя ощущение лёгкого, щекочущего разряда статики.

Девушки в костюмах и просто в праздничных платьях смеялись, обменивались конфетами. Парни показывали друг другу трюки с картами или пытались напугать подруг, неожиданно оживляя тыквенные головы. В укромных уголках пахло не только яблоками и корицей, но и крепким элем из припрятанных фляжек — некоторые успели «поддать жару» еще до полудня. Даже преподаватели выглядели расслабленными: профессор травологии судила конкурс на самый страшный корнеплод, а суровый мастер по защите снисходительно улыбался, наблюдая, как студенты пытаются попасть яблоком в подвешенную тыкву с помощью простых заклинаний-толчков.

Я не участвовал ни в чём. Прислонившись к колонне в дальнем конце зала, я наблюдал за этим безумием со стороны, как будто смотрел сквозь толстое стекло. Внутри была тихая, холодная пустота. Мои глаза безуспешно скользили по толпе, выискивая знакомые белоснежные волосы или стройную фигурку в чёрном. Ланы нигде не было. Как будто она растворилась в празднике.

Зато Изабеллу я видел постоянно. Она, словно навязчивая розовая мошка, то и дело возникала в поле зрения. То помогала судьям раздавать призы — мешочки со сладостями и безделушками вроде светящихся бусин или перьев феникса. То, смеясь, убегала от стайки летучих мышей. А потом неизменно возвращалась куда-то в мою сторону, задерживаясь неподалёку, бросая взгляды, словно ожидая, что я наконец обращу на неё внимание. Она была частью этого веселья, его ярким элементом, и её постоянное присутствие рядом со мной, одиноким и мрачным, казалось особенно нелепым и раздражающим.

Я постарался пообедать как можно быстрее, почти не чувствуя вкуса еды, и отправился в сторону административного крыла, туда, где Кейси назначила встречу. Изабелла, будто уловив мое движение, моментально оторвалась от группы девушек, с которыми что-то обсуждала, и легкой рысцой догнала меня.

— Роберт! Ты уже уходишь с праздника? — спросила она, пытаясь идти рядом. — Там ещё будут танцы вечером, и главный конкурс костюмов! Я участвую! — Она крутанулась передо мной, демонстрируя своё платье с паучьими кружевами.

— У меня дела, — отрезал я, не сбавляя шага.

— К Кейси? — угадала она, и в её голосе прозвучало нечто вроде ревнивого любопытства. — Я тоже иду туда! Я помогаю с организацией вечерней части. Мы с ней всё обсудили.

Она сказала это с такой горделивой значительностью, что я лишь молча покачал головой. Так и шли — я, погружённый в свои тяжёлые мысли о предстоящем разговоре с принцессой и о броши в кармане, и она — моя незваная, назойливая тень, болтающая о конфетах, конкурсах и о том, как здорово украсили главный зал. Её праздничный задор бился в стеклянные стены моего настроения, не находя отклика, но она, казалось, этого не замечала или не хотела замечать.

Я толкнул дверь в её апартаменты, и Изабелла, словно тень, проскользнула следом. Кейси стояла посреди комнаты, спиной к большому окну, за которым медленно падал вечер. Она обернулась, и я на секунду застыл.

На ней был костюм ведьмочки, но такой, какой могла позволить себе только княжна Эклипс. Не грубая пародия, а изысканное, чёрное кружевное платье, облегавшее её идеальную фигуру, как вторая кожа. Корсет подчёркивал тонкую талию и линию бёдер, юбка была короткой спереди и удлинялась сзади, образуя небольшой шлейф. Высокие чулки в сетку, остроконечные туфли на шпильке. Её обычно собранные волосы были распущены чёрным водопадом, а на голове красовалась изящная миниатюрная шляпка-ток с полупрозрачной вуалью. Она выглядела смертельно опасно и невероятно соблазнительно.

— Пришли? Славно, — её голос был деловым, контрастируя с нарядом. Она не обратила внимания на Изабеллу, будто та была частью интерьера. Подошла к стулу, где был разложен другой костюм. — Раздевайся и переоденься, — сказала она, протягивая мне комплект одежды в готическом стиле — чёрные брюки с отделкой из кожи, рубашку с высоким воротником и жилет с серебряными застёжками в виде черепов.

Я взял одежду и направился к высокой ширме в углу комнаты. Изабелла тут же поплелась за мной.

— Иза, — раздался ровный голос Кейси. — Ты куда?

— Помочь, — бойко ответила Изабелла, даже не оборачиваясь.

Я видел, как брови Кейси на мгновение сдвинулись в лёгком недовольстве, но она лишь молча покачала головой и отошла к столу, изучая какие-то бумаги.

За ширмой я начал расстёгивать свою повседневную рубашку. Изабелла стояла вплотную, её дыхание было слышно.

— Кхм. Я тут переодеваюсь, — напомнил я, скидывая рубашку.

— Я помогу, — прошептала она.

— Не нужно.

— Тогда я поправлю свою одежду, — сказала она с наигранной невинностью и, не дожидаясь ответа, подняла подол своего платья.

Передо мной оказались её бёдра в тончайших чёрных кружевных трусиках и подвязках, удерживающих чулки. Кожа под кружевом казалась фарфоровой.

— Посмотри. Всё сидит хорошо? — спросила она, притворно-озабоченно оглядывая себя.

— Да, — выдавил я, чувствуя, как взгляд против воли застревает на кружевной ленте, врезавшейся в нежную плоть.

Она коварно улыбнулась и опустила платье.

— Давай. Помогу переодеться, — настаивала она, и её пальцы потянулись к моему ремню.

Я, не находя в себе сил для серьёзного сопротивления в этой абсурдной ситуации, позволил ей стянуть с меня брюки. Вскоре я стоял перед ней в одних боксёрах, чувствуя себя нелепо и уязвимо.

— Вы там скоро? — раздался нетерпеливый голос Кейси из-за ширмы.

— Да. Да, — быстро отозвалась Изабелла, а её руки в это время потянулись к резинке моих трусов.

— Ты что творишь⁈ — шикнул я, хватая её за запястье.

— Дай мне пососать конфетку, — выдохнула она, и в её зелёных глазах горел азарт и желание.

— Я тут переодеваюсь! Кейси ждёт!

— Дай. Не ломайся, — настаивала она, вырывая руку и опускаясь передо мной на колени на ковёр.

В этот момент силуэт Кейси приблизился к ширме.

— Так, времени нет. Роберт, слушай внимательно, — её голос прозвучал прямо за тонкой перегородкой. — Вечером, после моей вступительной речи, ты выйдешь на центральную платформу. Твоя задача — произнести тост за единство академии и процветание Империи. Коротко, но ярко. После этого начнётся главное мероприятие — выбор «Короля и Королевы Ночи». Голосование уже идёт, и твоё имя среди номинантов. Тебе нужно будет пройти в костюмном шествии, затем…

Она продолжала говорить, перечисляя детали церемонии, а я изо всех сил пытался сосредоточиться на её словах. Но в этот момент Изабелла, воспользовавшись моей отвлечённостью, ловко стянула с меня последний предмет одежды. Я вздрогнул от неожиданности и прохлады воздуха, но не успел ничего предпринять, потому что её тёплая ладонь уже обхватила мой член, который, к моему собственному раздражению, начал отзываться на эту наглую игру.

— … и помни, важно держать осанку и смотреть поверх голов, создавая эффект… — доносился голос Кейси.

А Изабелла в это время, глядя мне прямо в глаза с торжествующей улыбкой, наклонилась и взяла меня в рот. Её губы, мягкие и влажные, плотно обхватили меня, а язык принялся совершать медленные, исследующие движения. Всё моё тело напряглось в попытке одновременно слушать Кейси и подавить нарастающую волну физического возбуждения, подогреваемого её наглыми, умелыми действиями. Это было невыносимое, двойственное испытание — деловой разговор через ширму и тайный, похабный акт у неё же на глазах, вернее, за спиной.

Изабелла, увлечённая своей дерзостью, попыталась взять меня глубоко, одним резким движением. Но её рвение превысило умение — она заглотила слишком много, слишком быстро. Её глаза расширились от паники, она тут же вытащила член, закашлялась и подавилась, хватая ртом воздух.

— … и важная часть, — продолжала за ширмой Кейси, но её голос дрогнул, прерванный звуком кашля. — Ты в порядке? Всё хорошо…

В этот момент она решила заглянуть за ширму. И застыла. Картина была более чем красноречивой: я стоял абсолютно голый, Изабелла сидела на коленях с моим влажным, возбуждённым членом в руке, её глаза были полны слёз от кашля, но на губах виноватая ухмылка.

— Да вы уже совсем⁈ — гнев Кейси был настолько острым и холодным, что казалось, воздух покрылся инеем. — Я понимаю, что тебе светит трон и ты в праве иметь фавориток. Но надо же знать время и место! Изабелла! А ну быстро отсюда!

Изабелла, не теряя той же глупой улыбки, рванула с места и, прикрывая рот, стремительно выскочила из-за ширмы и скрылась за дверью.

Кейси осталась стоять, её взгляд, полный негодования и брезгливости, скользнул по мне, а затем опустился ниже пояса. Её щёки горели румянцем, но это был румянец ярости.

— Роберт! Я понимаю, что ты будущий император и от этого в голову лезет тебе всякое. Но… есть же приличия… — её голос срывался.

— Есть, — сухо парировал я. — Так что перестань пялиться на мой член.

Кейси вздрогнула, будто её хлестанули по лицу, и резко подняла на меня глаза. Ещё мгновение назад она была разгневанной, а теперь в её взгляде мелькнула растерянность. Она закусила губу.

— Я… я понимаю, ты волнуешься. Так что… давай закончи в уголок и надень уже костюм.

— В уголок? Сам? — уточнил я.

— Ах… я её прогнала… Иза… — она машинально обернулась, как будто Изабелла могла появиться по щелчку пальцев, но комната была пуста. Её плечи упали. — Вот же гадство! — пропищала она, и в её голосе впервые зазвучало что-то похожее на беспомощность. Потом она снова повернулась ко мне, и её взгляд стал решительным, хотя щёки пылали. — Ну… я… я не буду твоей фавориткой. Сам делай.

Я просто покачал головой, нагнулся и натянул свои боксёры обратно.

— Хватит пялиться уже. Просто вышло недоразумение.

— Ага… — ехидно протянула Кейси. — Ты чего, трусы надел? Снимай и дрочи!

— Чего? — я действительно не понял.

— Ты со стояком собираешься надеть облегающие брюки? — она ткнула пальцем в сторону костюма. — Ты сейчас шутишь? Они тебя просто разорвут, и ты выйдешь на сцену с торчащим… с торчащим этим самым! И все решат, что это часть твоего дерзкого образа!

Я не мог сдержать улыбки. Абсурдность ситуации достигала апогея.

— Попробую…

— Ааа… — Кейси издала звук, полный крайнего раздражения и обречённости. — Всё самой. Всё самой. — Она сделала шаг вперёд и указательным пальцем ткнула мне в грудь. — Закрой глаза! Только попробуй хоть кому-то сказать или посмотреть!

Я притворно зажмурился, оставив небольшую щель, чтобы видеть. Кейси, морщась так, будто ей предстояло взять в руки ядовитую змею, опустилась на колени. Её движения были резкими и неловкими. Она грубо стянула с меня только что надетые трусы.

— Я СКАЗАЛА ГЛАЗА ЗАКРОЙ! — зашипела она, заметив мою полуприоткрытые глаза.

Я плотно сомкнул веки. Ощущения были странными: прохладный воздух, затем — её пальцы, обхватившие меня. Её хватка была твёрдой, почти грубой, движения — механическими и резкими.

— Кхм… сюр… не надо так. Мне не приятно, — пробормотал я.

— Будто мне приятно, — фыркнула она, не останавливаясь. Её дыхание было неровным. — Кончай уже. Надеюсь, этот момент искупит сентябрьскую войну и ты забудешь о восстании Эклипсов.

— Кейси, что за? Сухо и больно. Смочила бы… — я не удержался от ехидного замечания.

Движения её руки прекратились. Наступила пауза, наполненная её тяжёлым, возмущённым дыханием. Потом я почувствовал лёгкое, влажное, нерешительное прикосновение её губ к головке, а затем — её рот, обхвативший меня. Она сосала раздражённо, без всякого умения, сквозь зубы, будто выполняла самую отвратительную повинность.

— Могла бы просто руку смочить. Сосать было не обязательно, — снова не выдержал я, хотя волна возбуждения, наконец, начала подчиняться её неумелым, но целеустремлённым действиям.

Она отпрянула так резко, что я почувствовал лёгкий щелчок.

— Дарквуд! — её голос прозвучал хрипло от злости и чего-то ещё.

Наступила ещё одна пауза, более напряжённая. Потом она, будто приняв какое-то страшное, окончательное решение, снова наклонилась. На этот раз её движения были чуть более… сосредоточенными. Она взяла меня в рот глубже, уже без той первоначальной резкости, и начала сосать с каким-то новым, яростным упорством, как будто от скорости её действий зависела судьба её дома. Это было некрасиво, неискусно, но чертовски эффективно из-за чистого, отчаянного напряжения, которое она в это вкладывала.

Инстинктивное движение было почти неосознанным. В волне возбуждения, подогреваемой её яростным, но эффективным ртом и властью, которую я внезапно над ней почувствовал, моя рука потянулась к её платью, к шнуровке корсета, намереваясь обнажить её грудь, стянуть эту спесивую, идеальную маску до конца.

Но Кейси не была Изабеллой. Её рука, быстрая и точная, как удар змеи, шлёпнула по моей руке с такой силой, что та отлетела. Она вытащила мой член изо рта, её губы блестели, а глаза пылали чистым, неразбавленным гневом.

— Не наглей! — прошипела она так тихо, что это было страшнее крика. — Одно моё слово, и можешь забыть про спорт, про мой клуб, про всё. Ты мне противен.

В её глазах не было и тени того замешательства, что было минуту назад. Только холодная, аристократическая ярость.

— Потому стоишь на коленях и сосёшь мне? — я бросил это ей в лицо с ухмылкой, в которой было больше отчаяния, чем торжества.

— Ты охренел⁈ — её шепот стал ледяным и острым, как бритва. — Всё! Я позабочусь, чтобы твоя жизнь стала настоящим адом!

— Мою? — я наклонился к ней ближе, чувствуя, как границы дозволенного рушатся одна за другой. — Так вся академия узнает, что княжна Кейси фон Эклипс стояла на коленях в костюме ведьмочки и… обслуживала меня. Думай, прежде чем угрожать.

— Тебе никто не поверит! — выдохнула она, но в её голосе уже проскользнула трещина — тень сомнения.

В этот самый момент дверь в комнату приоткрылась, и внутрь заглянул парень из студенческого совета, один из её приближённых. Он выглядел озадаченным, не видя Кейси за ширмой.

— Кейси? Ты тут?

— Да, я… — начала она, пытаясь придать голосу твёрдость, но я не дал ей закончить.

Я резко притянул её к себе, прижав её спину к своей груди так, что она оказалась зажата между мной и ширмой. Моя рука скользнула под её короткую юбку.

— Ты переодеваешься? Я тут посижу. Дело насчёт распределения бюджета на факультетские клубы… — продолжил парень, и послышался звук, будто он устроился в кресле.

— Что ты творишь⁈ — отчаянно прошипела Кейси, пытаясь вырваться, но моя хватка была железной. Я уже стянул с неё тонкие кружевные трусики.

— Ты что-то сказала? — спросил парень из-за ширмы.

Я приставил свой всё ещё возбуждённый член к её обнажённой, упругой попке, чувствуя, как всё её тело напряглось в ужасе.

— Всё хорошо! — Кейси вынуждена была крикнуть, и её голос прозвучал неестественно высоко. Она высунула голову из-за ширмы, пытаясь улыбнуться. — Минутку, почти закончила.

Она посмотрела на меня через плечо, и в её глазах уже не было гнева — только животный, панический испуг. Она понимала, что любое её движение или крик приведут к катастрофе.

— Что такое? — тихо прошептал я прямо ей в ухо, пока парень за ширмой начинал зачитывать пункты какого-то доклада. — Где твои угрозы?

— Я… я виновата. Извини. Только… тссс… не надо, — её шепот был полон мольбы, унизительной и искренней.

— Ладно, — сказал я громче, нарочито небрежно. — Пошли, выйдем к нему. Чего прячемся?

Кейси замотала головой, её глаза стали огромными от ужаса. «Не надо», — беззвучно прошипели её губы.

Парень за ширмой продолжал бубнить о необходимости увеличения финансирования для клуба магической каллиграфии.

Кейси зажмурилась, её лицо исказила гримаса отчаяния и ярости. Она тихо, так что слышно было только мне, выдохнула:

— Я тебя потом убью! Понял⁈

И затем, стиснув зубы, она сама, почти незаметно, раздвинула бёдра, подставляя мне свою тугую, неготовую киску.

Я не стал медлить. Опираясь на её сопротивление и собственное чёрствое желание доказать что-то — себе, ей, всему миру, — я одним резким, жестоким движением вошёл в неё. Она вздрогнула всем телом, подавив крик в кулак, который прижала ко рту. Её ногти впились в ширму, а спина выгнулась в немом, судорожном стоне. Она стояла, прижатая к ширме, слушая скучный доклад своего подчинённого, и тихо, конвульсивно дрожала от боли, унижения и ярости, в то время как я медленно, насмешливо начинал двигаться внутри неё.

Кейси держалась из последних сил. Её ладони, прижатые к деревянной ширме, побелели от напряжения. Каждый мой неспешный, насмешливый толчок заставлял её тело вздрагивать, но она издавала только прерывистое, шипящее дыхание, заглушаемое монотонным бубнёжом за ширмой. Она была идеальным, молчаливым сосудом для моего гнева и презрения.

Парень за ширмой наконец закончил: «…так что я займусь основными вопросами, согласуй потом». Послышались шаги, щелчок открывающейся и закрывающейся двери. Тишина, густая и тяжёлая, снова заполнила комнату.

Я перестал двигаться и вытащил из неё свой член с влажным, неприятным звуком.

— Всё. Свободна, — бросил я, отступая на шаг.

Кейси медленно, как автомат, развернулась. Её лицо было бледным, губы подрагивали, но глаза… в них пылала такая лютая, концентрированная злоба, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой.

— Доводи дело до конца, — выдохнула она хрипло, и её голос звучал не как просьба, а как приказ, сорвавшийся с самого дна её гордости.

— Не хочу, — пожал я плечами, но взгляд мой упал ниже её талии. Её бёдра были влажными, между ног блестела смесь её собственных соков и моей смазки. Она вся буквально текла, предавая её тело, которое откликнулось на насилие против её воли.

— Пожалуйста… — прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в этом слове была вся унизительная агония её положения. Она ненавидела это. Ненавидела меня. Но её плоть требовала завершения.

Я подошёл ближе. Мои пальцы нашли застёжки её корсета. Ловкими, почти нежными движениями я расстегнул их одну за другой. Ткань ослабла, и я стянул корсет и топ вниз, обнажив её грудь — идеальную, высокую, с твёрдыми, напряжёнными сосками. Она вздрогнула, но не попыталась прикрыться.

— Может, напомнить принцессе, что Эклипсы… — начал я.

— Не надо! — она перебила меня, её голос сорвался. — Чего ты хочешь от меня⁈

— Чтобы ты вела себя не как сука, — тихо ответил я. — А как умный союзник.

Моя рука скользнула между её ног. Пальцы коснулись её влажной, горячей плоти. Она ахнула, и её колени подкосились. Я начал ласкать её, медленно, методично, наблюдая, как противоречивые эмоции борются на её лице: отвращение, стыд, предательское наслаждение.

— Мы же можем быть союзниками, — повторил я, продолжая движения. — Зачем ты идёшь против меня? Зачем тогда отправила тень за мной?

Кейси вздрогнула, как от удара током. Её глаза, полные слез от смеси ощущений, расширились в чистом, неконтролируемом ужасе. Она не ожидала, что я знаю. Или не ожидала, что я заговорю об этом здесь и так.

— Дом Эклипс на моей стороне? — настаивал я, вводя в неё палец глубже.

Она застонала, её голова откинулась назад. Она замешкалась, пытаясь собрать мысли в кучку, разлетающиеся от двойного воздействия — физического и психологического.

— Мм… да… — наконец вырвалось у неё, сдавленно.

— Не слышу.

— Ска… да! — она почти крикнула, её тело выгнулось навстречу моей руке. — Я сказала да!

Я другой рукой шлёпнул её по мокрой от пота и её же влаги попе. Звонкий звук заставил её вздрогнуть, но затем, к моему удивлению, она не отпрянула, а, наоборот, прижалась ко мне спиной, её тело искало контакта.

— Дарквуд… — её голос прозвучал уже иначе — сломлено, но без прежней ненависти.

— Нагнись, — приказал я.

Она послушно нагнулась, оперевшись руками о ту же злополучную ширму, подставив мне свой округлый, уже покрасневший от шлепков зад. Я вошёл в неё снова, на этот раз без церемоний, глубоко и резко. Она вскрикнула — громко, уже не скрываясь. Мои руки скользили по её телу — то сжимая и лаская обнажённую грудь, то снова шлёпая по ягодицам, оставляя на белой коже красные отпечатки пальцев.

Её сопротивление окончательно испарилось. Оно превратилось во что-то иное. Её стоны стали громче, отрывистее, в них прорывалось моё имя — не как проклятие, а как признание.

— Ро… Роберт… да… вот так…

Она начала двигаться навстречу, её тело само искало свой ритм, свою долю в этом грубом акте, который стал странной формой капитуляции и договора одновременно. Я чувствовал, как внутри неё всё сжимается, приближаясь к кульминации.

В последний момент, прежде чем кончить, я вытащил и резко развернул её к себе. Её глаза были мутными от страсти, губы полуоткрыты. Я приставил свой член к её рту. Она на мгновение замерла, наш взгляды встретились. В её взгляде не было больше ни злобы, ни страха — только глубокая, животная покорность и ожидание.

Я вошёл ей в рот. И когда волна накатила, я кончил, глубоко в её горло. И она… она не отпрянула. Её глаза закрылись, её горло сглотнуло конвульсивно, а затем она начала глотать — медленно, почти с наслаждением, её руки обхватили мои бёдра, удерживая меня близко, пока последние спазмы не прошли.

Когда это закончилось, она опустилась на колени, тяжело дыша, сперма стекала по её подбородку на обнажённую грудь. Она не смотрела на меня. Она смотрела в пол, а её тело ещё мелко тряслось. Но в этой тишине, пахнущей сексом и властью, было заключено новое, невысказанное соглашение. Страшное и нерушимое.

Всё это время, с самого начала сцены за ширмой, в самом дальнем и тёмном углу комнаты, на резной деревянной панели, неподвижно сидела бабочка. Не живая, а магическая — её крылья были из тончайшего дымчатого топаза, а тельце — из черненого серебра. Она была совершенным, почти невидимым инструментом наблюдения.

Когда между мной и Кейси было достигнуто новое, немое соглашение, бабочка шевельнула крыльями. Её тело начало терять форму, расплываясь, как дым на ветру. Через мгновение от неё не осталось и следа — лишь слабый запах озона, затерявшийся среди более сильных ароматов в комнате.

Одновременно, в пустом коридоре неподалёку, в клубе пыли, освещённом косым лучом закатного солнца, материализовалась та же дымчатая бабочка. Она трепетала на месте пару секунд, словно ориентируясь, а затем плавно полетела в сторону главного зала.

Она нашла Изабеллу там, где та раздавала призы за конкурс «Самый страшный вскрик». Изабелла, смеясь, протягивала мешочек с конфетами первокурснику, когда бабочка бесшумно спустилась и села ей на указательный палец. Девушка замолкла на полуслове. Её весёлое выражение лица сменилось на сосредоточенное и холодное. Она поднесла палец к самым глазам, внимательно рассматривая магическое создание, будто читая невидимый отчёт в мерцании его крыльев.

Затем её губы растянулись в улыбке. Не той наигранно-восторженной, что была раньше, а тонкой, хитрой и полной глубокого удовлетворения. Она легонько встряхнула пальцем, и бабочка растворилась в воздухе.

Изабелла отошла в сторону от толпы, к колонне. Достала из складок платья маленький, элегантный коммуникатор. Её пальцы быстро пробежали по клавишам, набирая короткое сообщение:

«Эклипсы на стороне Р.»

Она отправила его и замерла в ожидании, её взгляд скользил по веселящимся студентам, но видела она уже совсем другую картину.

Почти мгновенно пришёл ответ. Сообщение было ещё короче, отправитель скрыт, но Изабелла знала, от кого оно.

«Отлично.»

Улыбка на её лице стала ещё шире. Она сунула коммуникатор обратно, провела руками по розовым волосам, снова приняв выражение беззаботной праздничной помощницы.

— Кто следующий? Призы ещё есть! — весело прокричала она, снова погружаясь в хаос Хэллоуина, теперь уже с твёрдым знанием, что одна из ключевых фигур на доске только что перешла на нужную им сторону.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.