Маленькой девочке, которая ненавидела Рождество.

В конце концов, что такое праздник без крови и убийств?

Этот мрачный праздничный рассказ содержит сцены, которые могут вызвать неприятные ассоциации у некоторых читателей, в том числе сцены жестокого насилия, пыток и жестокого обращения с детьми.

Также в рассказе присутствуют сексуальные сцены с использованием ножей, крови и удушения.

Моя жизнь всегда была полна призраков.

Прошлого, настоящего и будущего.

Как дочери печально известного греческого мафиози, Элиаса Чирилло, мне довелось расти в тени запятнанной кровью репутации семьи. Мы покинули родину, когда я еще была в утробе матери, следуя через весь континент по следам денег и алчности.

С каждым перерезанным горлом и экспортом, покрытым кокаином, преступное предприятие моего отца превращалось в грозную империю. Он был почти мифической фигурой, которая заражала сердца людей незнакомым вкусом страха. Никто не осмеливался связываться с греческим богом или его драгоценной семьей.

Меня назвали в честь богини войны Афины. Именно тогда началась неустанная амбиция папы в отношении моего будущего. Выросшая на бутылочном вскармливании среди автоматов и партий кристаллического метамфетамина, я с раннего возраста освоила искусство выживания. Он начал мою жестокую подготовку, как только я научилась ходить.

К тому времени, когда я покинула свою семью почти пятнадцать лет назад, я была смертоносным оружием, и каждая часть моей жизни тщательно контролировалась людьми, которые хотели использовать меня. Никто не мог проникнуть, дестабилизировать или нанести ущерб конкурирующим картелям так, как я. Казни были моей специальностью.

— Жюльен?

Сжимая в руках свой блокнот, я вздрогнула, почувствовав руку медсестры Сюзанны на своем плече. Я смотрела на инкубатор, погруженная в воспоминания о прошлом.

— Ты в порядке?

Я прочищаю горло.

— Да. У вас есть результаты компьютерной томографии малышки Х?

Медсестра Сюзанна открывает толстую папку с документами.

— Мы обнаружили ушиб, который вызвал кровоизлияние в мозг, и диастаз черепа.

Оглядываясь на инкубатор, я изучаю без сознания лежащего ребенка. Она крошечная, ей едва исполнился месяц. Ее маленькое тело покрыто синяками и кровоподтеками, и это заставляет мою кровь закипеть. За восемь лет, прошедших с тех пор, как я получила диплом педиатра, я не видела ни одного случая столь жестокого обращения с ребенком.

— Где мать? — устало спрашиваю я.

— Ее все еще допрашивают полицейские наверху. Социальный работник прибудет сюда в течение часа, чтобы забрать ребенка на время расследования дела.

— Она признала факты жестокого обращения?

Медсестра Сюзанна крепко сжимает документы.

— У нее сломана ключица и сотрясение мозга, Джульенна. Допрос — это стандартная процедура, но я бы предпочла допросить отца ребенка.

Проверяя центральный катетер и монитор сердечного ритма, я записываю последние показания в свой блокнот. Малышка Х — боец, даже с кровоизлиянием в мозг.

— Я уверена, что полиция так и поступит. Наша забота — благополучие нашей пациентки.

— Конечно, — громко заявляет медсестра Сюзанна. — Я позвоню в хирургическое отделение. Доктор Бриджерс готов к операции.

— Хорошо.

Она выбегает из палаты, чтобы подготовиться. Положив руку на инкубатор, я в последний раз смотрю на ребенка. Теперь она будет под присмотром хирургов.

— Удачи, малышка.

Когда медсестры уносят малышку Х, я возвращаюсь в свой тесный кабинет. Как только дверь за мной закрывается, я с трудом сдерживаю яростный вздох. Эта работа дала смысл моей жизни — или, вернее, жизни Джульенны. Я обернула ее личность вокруг себя, как брошенную куколку.

Раньше я причиняла людям боль. Ломала их. Разрывала на части, клеточка за клеточкой. В этой реальности я их исправляю. Теперь моя профессия — лечить, и это позволяет сохранять относительно нетронутой хрупкую границу между моими двумя "я". Но в такие дни, как сегодня, я хотела бы только одного — взять бензопилу и расправиться с тем, кто издевался над этим ребенком.

Дыши, Афина.

Ты прежде всего моя дочь.

Мама ненавидела извращенный, токсичный мир картеля. Но больше всего она ненавидела то, кем стал ее любимый муж. Жадный диктатор, который забрал их дочь и превратил ее в свою личную военную машину, движимый амбицией быть на вершине.

Сидя за столом, я опускаю голову на руки и повторяю слова. Я — Джульенна. Тридцать три года, преданная своей работе, простая и незаметная. Это личность, которую я приняла на себя. Я должна придерживаться сценария, даже в своей голове.

Звонит мой рабочий телефон, и его пронзительный звук режет мне мозг. Я вздыхаю и беру трубку.

— Доктор Телфорд слушает.

— Джульенна. Вам пришла посылка, — нетерпеливо говорит старшая медсестра. — Я вам не личный секретарь. Заказывайте свою кофейную доставку куда-нибудь в другое место.

— Вы очаровательны после полуночи, Пенни. Уверяю вас, что я не заказывала ничего личного в больницу. Что это?

— Откройте сами, доктор. Мне нужно составить график работы персонала.

Линия обрывается. Фыркнув, я встаю и поправляю белый халат. Пенни отправит все, что бы это ни было, в мусоросжигатель, если я не пойду сейчас. Она разочарованная, недооплачиваемая дракониха, которой действительно пора на пенсию.

В палате продолжается обычная суета больничной жизни. Мы работаем круглосуточно, поддерживая сердца наших маленьких пациентов. Я никогда не собиралась специализироваться в педиатрии после обучения на врача, но я считаю детей более умными — и часто менее невыносимыми — чем большинство взрослых.

У стойки регистрации Пенни сидит в соседнем кабинете, окруженная несколькими пустыми кофейными чашками, и разговаривает по телефону. Я салютую ей, пробираясь через груды беспорядочно разбросанных бумаг. На столе стоит большая картонная коробка с моим именем.

Джульенна Телфорд.

Лично и конфиденциально.

Я беру ножницы и готовлюсь разрезать толстую ленту, когда дверь палаты с грохотом открывается так сильно, что зазвенело стекло. Высокий, коренастый мужчина в испачканной рабочей форме шагает по коридору ко мне.

Он останавливается перед столом и хлопает руками, чтобы привлечь мое внимание. Полагаю, он думает, что выглядит устрашающе, нависая надо мной, когда в это позднее время никого больше нет рядом. От него исходит густое облако зловония алкоголя.

— Я требую увидеть свою жену и ребенка, — выпаливает он, разбрызгивая слюну. — Они здесь, так? Я должен увидеть их прямо сейчас.

Я кладу ножницы.

— Сэр, я не имею права разглашать конфиденциальную информацию. Пожалуйста, отойдите на шаг назад.

— Ты, блядь, меня не слышала?!

— Я вас прекрасно слышу.

— Она здесь! — кричит он мне в лицо. — Харриет здесь. Моя жена, блядь, избила нашего ребенка. Я должен ее увидеть!

— Повышением голоса вы ничего не добьетесь. Если ваша жена и ребенок здесь, вам как ближайшему родственнику сообщат об этом в установленном порядке. Идите домой.

Краем глаза я вижу, как Пенни встает из-за своего стола. Ее глаза расширяются, задавая беззвучный вопрос. Помочь? Я незаметно качаю головой в ответ.

— Кто ты, черт возьми, такая? — презрительно усмехается мужчина, его лицо становится багровым. — Уйди с дороги, или у нас будут проблемы.

— Продолжайте угрожать, сэр, и я буду вынуждена вызвать охрану.

В ярости он пытается перепрыгнуть через стойку регистрации, чтобы ударить меня. Я игнорирую крики Пенни, призывающей охрану, и беру дело в свои руки. Он доберется до ребенка только через мой труп.

Уклонившись от его неуклюжего удара, я наношу ему удар в солнечное сплетение. Потеряв равновесие, он спотыкается, пытаясь остаться на ногах. Я обхожу стойку, приближаясь к нему с поднятыми кулаками.

— Какой ты, черт возьми, доктор? — кричит он.

— Такой, который защищает своих пациентов. Охрана уже в пути. Я предлагаю вам успокоиться и подождать снаружи, пока ситуация не ухудшилась для вас.

— Хуже для меня? Я хочу увидеть свою чертову дочь! Она не переставала кричать. Я не хотел причинить ей такую боль... Я не хотел...

Я вижу красный цвет. Этот кусок дерьма признался, что нанес своему месячному ребенку самую тяжелую черепно-мозговую травму, которую я когда-либо видела. Любой страх перед профессиональными последствиями улетучивается. Пусть меня отстранят от работы.

Сделав финт влево, я хватаю его мускулистый бицепс и дергаю, выводя его из равновесия. Он пытается сопротивляться, но попадает прямо в мою ловушку, когда я зажимаю его руку под болезненным углом и прижимаю к стене.

— Одно движение, и я сломаю тебе запястье. С переломом лучезапястного сустава избивать жену и ребенка будет практически невозможно. Поверь мне, я врач.

К моменту прибытия охраны он уже рыдает во весь голос. Они бросают один взгляд на нашу ситуацию и достают наручники, предназначенные для особых случаев. Скоро сюда приедет полиция, чтобы забрать этого придурка.

Отряхиваясь, я поправляю одежду и смотрю, как его уводят. За моей спиной собралась небольшая толпа сотрудников, а из открытых дверей выглядывают несколько испуганных лиц.

— Здесь не на что смотреть, — говорю я им. — Просто небольшое недоразумение. Все возвращайтесь к работе. — Я указываю на двух детей. — Возвращайтесь в постель, пожалуйста.

Они уходят без возражений. Остается только Пенни, которая смотрит на меня с испуганным выражением лица. Мило улыбаясь, я беру свою посылку и возвращаюсь в свой кабинет. Это, безусловно, оживило ее скучный вечер.

Вернувшись за свой стол, я изучаю коробку в тусклом свете. Аккуратный почерк мне незнаком, а вес коробки немалый. Разрезав скотч, я открываю коробку, не обращая особого внимания.

Меня сразу же обдало сладковатым запахом гниющего мяса. Кислота жжет горло, когда я медленно отрываю края картона, чтобы увидеть содержимое. Мое поведение не меняется. Никаких драматических криков или обмороков.

На самом деле, я ничего не чувствую. Я больше не Джульенна, милая и чувствительная. Мое обучение берет верх, когда под кожей бурлят насилие и ярость, но они никогда не выходят на поверхность. Эмоции были ненужным отвлекающим фактором в моей прежней жизни.

В коробке, в окровавленном пластике, лежит опухшее, раздутое лицо. Несмотря на изменение цвета, я могу распознать, чья это обезглавленная голова. Эти глаза не встречались с моими в течение пятнадцати долгих лет.

— Папа, — шепчу я.

Рядом с головой лежит открытка. Я вынимаю ее из красного конверта, проводя пальцем по улыбке Санта-Клауса. Открывая открытку, я слышу знакомую рождественскую мелодию, а красный нос Рудольфа (Прим.: олень Санты-Клауса) загорается.

Внутри открытки — сообщение, написанное тем же почерком. И от этих слов у меня перехватывает дыхание. Окончательное доказательство того, что время Джульенн Телфорд на этой земле подошло к концу.

С Рождеством Афина Чирилло.

Открытка выпадает из моих рук, и я снова вижу разлагающиеся останки моего папы.

— Ну... черт.

— В качестве бойца этой недели мы вновь приветствуем нашу чемпионку, Афину! Выиграйте приличную сумму как раз к Рождеству. Это верная ставка!

Радостный голос Макса раздается из динамиков после его объявления, возбуждая нетерпеливую толпу. В дни боев ставки могут достигать десятков тысяч. Я здесь не ради денег или гордости, но моя репутация говорит сама за себя.

— Афина сразится с нашим новым участником, грозным Тайгером. Вы знаете правила — победитель получает все, а бой заканчивается смертью или ничьей.

Меня охватывают еще более яростные аплодисменты и смех. Я разогрелась и готова к бою. Мой белый халат остался в моей квартире в нескольких городах отсюда, вместе с моей поддельной личностью. В этой игре нужны только голые кулаки и уверенная гримаса.

Переехав в тихий пригород Англии, чтобы поступить в медицинский институт, я быстро поняла, что моя новая личность — всего лишь фасад, который требует огромных усилий для поддержания. Изгнание из себя потребности бить, избивать и ломать других людей стало для меня непреложным правилом самосохранения.

Под звуки барабанной дроби я завязываю свои длинные золотисто-блондинистые волосы в тугую косу и выхожу из раздевалки. Мое высокое худое тело покрыто рельефными мышцами и старыми шрамами, которые видны под спортивным бюстгальтером и шортами.

— А вот и героиня нашего вечера... Афина!

Подпольный бойцовский клуб погружен в темноту. В воздухе витают запахи пота и крови, перемежающиеся звуками пьяных ругательств и звоном пивных бокалов. Папе бы понравилось это место. Это настоящая клоака. Идеально подходит для распространения товара по городу.

Игнорируя свист и скандирование моего имени, я спускаюсь по металлической лестнице, чтобы войти в яму. Она утоплена в бетоне и обнесена забором из сетки-рабицы, который удерживает участников. Единственный способ спастись — это слава или смерть.

— Встречайте нашего темного жеребца, который выходит сегодня впервые... Тайгер!

Получив доступ в яму от вооруженного до зубов гангстера, мой соперник входит с важным видом. Он невысокий и сложенный как грузовик, его смазанная маслом кожа напряжена мускулами. На его лице несколько татуировок. Члены банды часто чествуют своих жертв с помощью татуировок.

— Уверена, что ты не ошиблась адресом, маленькая леди?

Я вздыхаю и откидываю плечи назад.

— Можешь оставить свои покровительственные мачо-бредни при себе. На дворе 21 век.

Тайгер ухмыляется, обнажая золотой зуб.

— Ладно, девчонка. Я сломаю тебе шею, уважая твои чертовы равные права. Так тебе лучше?

— Боже, он еще и феминист. Мне повезло, да?

Как только раздается сигнал, я нападаю, как гадюка — быстро и яростно, рассекая воздух с бритвенной скоростью. Тайгер пытается нанести удар, но я падаю и скольжу прямо между его раздвинутыми ногами.

Он ревет от удара, который я наношу ему по открытому паху. Прижимая руку к больному члену, он поворачивается, чтобы атаковать меня, не готовый к тому, что я впечатаю ему локоть в горло. Тайгер с грохотом падает на испачканный пол.

— Как тебе такое равенство, мудак?

Удар за ударом, кулак за кулаком, я обрушиваю ярость на его проклятую душу. Он больше и сильнее меня, но благодаря неожиданной скорости я теперь далеко опережаю его в этой гонке.

Толпа становится все громче, требуя крови. Мои костяшки расколоты и болят, а кожа пропитана алой кровью. В глубине сознания в голове крутится насмешливая песня. Эта музыкальная рождественская открытка была извращенной насмешкой.

Вокруг нас падает снег.

Челюсть Тайгера разбивается, прерывая его крики.

Дети играют, веселятся.

Кровь брызгает на мои губы горячей струей.

Это время любви и понимания.

Ударяя его по торсу, я чувствую, как ломается ребро.

С Рождеством всех!

Делая короткую паузу, чтобы вдохнуть воздух, я рискую оглядеться вокруг. Гром аплодисментов подбадривают жестокое животное, вырвавшееся из клетки в моей голове. Даже если мой папа мертв, то послание, которое он мне внушил, остается. Здесь я чувствую себя самой живой — вернувшись в свою старую кожу.

Оглядывая толпу, я замечаю что-то, что привлекает мое внимание. Не знаю, почему. Неприятное ощущение пробегает по моей спине, смешиваясь с горем и гневом. Я не знаю, когда я начала плакать, избивая Тайгера, оплакивая человека, который научил меня драться.

Пара темных глаз смотрит на меня, стоя в стороне от всех остальных. Его горло и выбритые виски покрыты густыми татуировками, подчеркивающими злобно острую челюсть, проколотый нос и полные, жестокие губы.

Я замираю, пойманная призраком в моем окружении. Прошлое и настоящее сталкиваются в беззвучном взрыве, разбитом цепной оградой, разделяющей нас.

— Афина, — произносит Дрейк. — Берегись.

Я реагирую слишком поздно, чтобы избежать рук, которые обхватывают мои лодыжки. Окровавленный Тайгер опрокидывает меня на пол, перекатываясь своим тяжелым телом на меня. Все, что я вижу, — это почти черный взгляд Дрейка, с удовольствием наблюдающего за происходящим.

С гортанным рыком Тайгер начинает избивать меня, превращая в мешок с костями и органами. Я отрешена от боли, довольная тем, что плыву по озеру огня, пока он не устанет. Его удары уже замедляются.

Когда он падает на мою грудь, ближе, чем насыщенный любовник, я наклоняюсь к его горлу. Мы оба пропитаны алой кровью, покрыты сущностью друг друга. Это то, что делает убийство таким интимным. Ты становишься единым целым со своей жертвой.

Он не может говорить с разбитой челюстью. Мне все равно, какими будут его последние слова, интимными или нет. Его жизнь принадлежит ему, а его смерть принадлежит мне. Я впиваюсь зубами в его плоть, пока пью его кровь из источника.

Медь пропитывает мое лицо, когда я разрываю ему горло, и рана брызгает кровью, как гейзер. Я выплевываю разорванную кожу на пол. Кусаю. Жую. Разрываю. Его тело становится безжизненным, лишенным прав силы из-за обнаженных артерий.

Толпа сходит с ума, так громко, что я боюсь, что город, процветающий над нами, услышит, какое зверство происходит под их ногами. Отбросив боль и страдания, я каким-то образом нахожу опору под ногами, не поскользнувшись.

В этом безумии Дрейк исчез.

Был ли он все это время призраком?

— Она сделала это снова! Дамы и господа, представляю вам... Афину, нашу любимую чемпионку!

Плетясь, я добираюсь до металлической двери и спотыкаюсь на лестнице. Аплодисменты не прекращаются, голодные стервятники празднуют свою победу. Интересно, сколько детских подарков будет куплено на эти кровавые деньги.

Вернувшись в раздевалку, прежде чем потерять сознание, я чувствую, как силы покидают мое тело. Я падаю на выцветший верстак и проверяю на ощупь свою ноющую грудь. Лопатки. Грудина. Реберный хрящ. Ничего не сломано.

— Чертовски хороший бой, кошечка.

Блядь.

Не могу в это поверить.

Моя голова с глухим стуком ударяется о скамейку.

— Знаешь, я надеялась, что ты — плод моего воображения. Видимо, мне не настолько повезло.

Дрейк выплывает из теней, что облегают его словно вторая кожа, и прислоняется к стене напротив, с сигаретой в зубах. Он выглядит иначе, не похож на того вспыльчивого восемнадцатилетнего парня, которого я когда-то оставила позади.

Он стал больше, крепче и выглядит агрессивно, излучая ощутимую власть. Он из тех людей, которых ты обходишь за три квартала, если не хочешь тихой смерти.

В безупречном костюме на заказ и расстегнутой белой рубашке, подчеркивающей бесконечные татуировки на его коже, он выглядит странно опрятно по сравнению с тем злодеем, каким я его знаю.

— Дрейк Хардрайт.

Он выдыхает кольцо дыма.

— Давно не виделись, Афина. Вижу, ты не изменилась. Помочь тебе с этой кровью?

— И когда мне вообще требовалась твоя помощь?

— Поверь, мой вечер был бы куда проще, если бы ты сдохла там. — Его отношение холодное. — Я поставил против тебя очень крупную сумму.

— Что ж, значит, Рождество у тебя будет скромным, да?

— Похоже на то.

Со стоном поднимаясь, я беру полотенце из брошенной сумки и приступаю к очистке крови с рук и лица. Дрейк докуривает сигарету, затаптывает окурок под своей итальянской кожаной туфлей.

— Это не дружеский визит, — процедил он.

— Я уже догадалась. Ты пришел забрать отрубленную голову моего отца? Она растворяется в чане с кислотой, пока мы здесь разговариваем.

Дрейк улыбается еще шире.

— Твоего собственного отца? Поздравляю.

— Я приложила огромные усилия, чтобы построить здесь свою жизнь. И не позволю никому разрушить покой, который я обрела. Это была явная угроза.

Он действительно смеётся. Это жестокий, скрежещущий звук, который возвращает слишком много воспоминаний. Дрейк всегда смеялся, пока я вскрывала глотки и танцевала в крови, купаясь в жестокости. Он хладнокровный психопат, безумный и безжалостный.

— Я горжусь тобой. Ты не раскисла тут, играя в серую мышку. Как так вышло, что педиатр стала чемпионкой подпольного бойцовского клуба?

Отбросив полотенце, я дотрагиваюсь до ушибленных рёбер.

— Не твоё, блять, дело. Мне не интересны посиделки со старыми знакомыми. Что тебе нужно?

— Месть, — безразлично бросает он. — Какой-то ублюдок убил моего patéras (Прим.: это греческое слово, которое переводится как «отец») и отрезал ему голову. Ты поможешь мне наказать того, кто это сделал.

— Этот человек не был тебе отцом. — Я впиваюсь в него ненавистным взглядом. — Он взял тебя и сделал из тебя монстра, как и из меня. Радуйся, что его нет.

— А ты рада, кошечка?

Я потрясена волной горя, которая накрывает меня при его вопросе. Элиас Чирилло был холодным ублюдком, но он все равно был моим отцом. Независимо от того, почему я убежала от него так быстро, как только смогла.

— Я на седьмом небе от счастья. Отвали, Дрейк. Я ненавижу тебя и не помогу тебе ни в чем.

Приблизившись со смертельной грацией, Дрейк возвышается надо мной. Я вздрагиваю, когда его рука гладит мою испачканную кровью косу, доходя до моей опухшей щеки. Его большой палец дразнит мою кожу, твердый и мозолистый.

— Нико собирается захватить империю твоего папы, — тихо произносит он. — Он уже объявил о своих намерениях.

Я отряхиваю его ядовитое прикосновение.

— Этот сукин сын двадцать лет ждал своего часа.

Улыбка Дрейка приобретает опасный оттенок.

— Сегодня Рождество. Вся семья собралась, чтобы скорбить. Одна из этих змей украла твое наследство и преподнесла его Нико на золотом блюде. Давай найдем его.

— Право, которое я никогда не хотела.

— Но оно все равно твое. По крайней мере, отдай его тому, кто достоин трона… — Рука Дрейка сжимает мою шею, его ногти впиваются в кожу. — Я тоже тебя ненавижу, Афина. Это бизнес, не более того.

— Бизнес? — Я смеюсь, игнорируя его сжимающуюся руку. — Нет ничего более личного, чем месть. Этого ты хочешь, Дрейк? Мести за то, что я ушла?

Вторгшись в последнюю часть моего личного пространства, его губы останавливаются в одном дыхании от моих. Я чувствую запах табака и дорогого лосьона после бритья, прилипшего к его коже, и это возвращает меня к поздним ночам, которые мы проводили, купаясь в сиянии друг друга.

Мы трахались. Убивали.

Сражались. Проливали кровь.

Все во имя семьи.

— Твоя жизнь никогда не будет в безопасности, пока убийца Элиаса на свободе. Они знают, кто ты на самом деле, — с улыбкой замечает Дрейк. — Эта вендетта должна закончиться, и именно ты должна опустить гильотину.

— Я больше этим не занимаюсь.

Он смотрит в сторону, где все еще кричит разъяренная толпа.

— Не занимаешься? Мне это показалось казнью. Вставай с дивана, Афина. У нас есть дела.

Болезненно сжимая мою шею, а затем отпуская, Дрейк выходит из комнаты. Я остаюсь в оцепенении, все еще покрытая свежей кровью, и смотрю вслед психопатическому убийце, чье сердце я разбила пятнадцать лет назад. Похоже, мои тихие планы на Рождество больше не актуальны.

Город такой же бездушный и мрачный, как я его помню. На протяжении многих лет я часто ловила себя на мысли, не изменился ли он. Там, где днем и ночью происходили наркосделки и убийства, теперь, возможно, играют дети или растут полевые цветы, пробиваясь сквозь трещины в фасаде общества.

Ничего не изменилось.

Мои призраки так и не покинули это кладбище.

Дрейк молча ведет свой тонированный автомобиль по глухим окраинам наших владений. Его покрытые татуировками руки с мертвой хваткой впились в руль. Мы почти не обмолвились, словом, за все часы пути домой — лишь годы общей истории да компактный пистолет, лежащий, между нами.

Я замечаю серебряное кольцо на его мизинце с гербом нашей семьи. Оно часто оставляло следы на лицах мужчин, которых мой отец забивал до смерти. Теперь оно досталось его любимому животному в клетке.

— Расскажи мне о трупе, — нарушаю я тишину.

Дрейк даже не вздрогнул.

— Мы нашли его в его офисе. Он был убит одним выстрелом в грудь, а голова отрезана мачете. Через час Нико сжег ближайший склад, принадлежащий семье Ангелос.

— Ты думаешь, это сделал Тобиас? После стольких лет?

— Вендетта продолжается с тех пор, как твоя мама погибла от их рук. — Дрейк останавливается у кованых ворот и набирает цифры на клавиатуре. — Элиас убил больше отбросов из семьи Ангелос, чем продал наркотиков.

— Я думала, что он, возможно, оставил прошлое в покое после моего исчезновения. Больше никаких напоминаний или чего-то в этом роде.

Он презрительно фыркает.

— Гнев Элиаса поглотил его, когда ты ушла. Он следил за тобой все эти годы, уважая твое решение, но в то же время ведя войну со всем миром в своем горе.

Глядя прямо перед собой на богатый оазис, высеченный в городе отчаяния и преступности, я вижу свой старый дом. Особняк Чирилло охраняет армия наемных головорезов, защищающих сердце нашей семьи. Его черные кирпичи и готические окна заключают в себе тьму.

— Тогда Тобиас Ангелос — первый подозреваемый. — Я прочесываю свою золотистую гриву волос, чувствуя себя неловко. — Он — очевидный выбор. Кто еще?

Дрейк паркуется между идеально отполированным Bentley и темно-синим Lamborghini. Здесь собралась вся семья. Я узнаю старинный Porsche моей тети за спортивной машиной Нико с энергией маленького члена.

— Кто больше всего от этого выиграет? — протягивает он.

— Как мой двоюродный брат, Нико — следующий в очереди на престол. Без меня он немедленно унаследует трон моего отца.

— Идеальная мотивация.

— Но зачем посылать мне голову? — размышляю я. — Чтобы похвастаться?

Поправляя лацканы своего безупречного угольно-серого костюма, Дрейк выключает двигатель.

— Или чтобы запугать Джульенну Телфорд и заставить ее держаться подальше отсюда.

Я не могу сдержать фырканье.

— Он явно плохо меня знает. Если кому-то и стоит бояться, то это ему. Я все еще Афина.

— Неужели? — холодно произносит он.

Гневно посмотрев на его бесстрастное лицо, я вылезаю из машины и с силой хлопаю дверью. К черту его. К черту это место. К черту мою семью и линию преемственности. Я пойду туда, надеру Нико задницу и обеспечу себе безопасное будущее как Джульенна Телфорд. Не как Афина.

Как раз к индейке.

Счастливого, блядь, Рождества.

Приглаживая обтягивающие кожаные брюки и майку с глубоким вырезом, я возвращаюсь к жизни, которую оставила позади. Мои каблуки вдавливаются в каменную дорожку, каждый щелчок объявляя о моем прибытии. Дрейк следует за мной, засунув пистолет в костюм.

Вооруженные до зубов охранники у входной двери склоняют головы, когда Дрейк дает им знак отступить. Нахмурившись, они смотрят на меня, но, похоже, не понимают, почему я им знакома. Я уехала очень давно.

Внутри особняка запахи сигарного дыма и потрескивающего пламени перебиваются горьким привкусом хранящихся здесь наркотиков. Толстые ковры с узорами лежат на лакированных черных полах, а на стенах висят семейные портреты.

Я останавливаюсь под огромной картиной, изучая свое молодое лицо. Обрамленная золотистыми волосами, я с любовью смотрю на своего папу, внушающего уважение своим ростом в шесть футов два дюйма. Он выглядел таким сильным — его волосы были коротко подстрижены, подчеркивая суровые черты лица, закаленные тяжелым трудом.

Тепло тела Дрейка соприкасается с моей спиной.

— Мы здесь не для того, чтобы прогуляться по аллее воспоминаний, кошечка.

— Я почти забыла, как он выглядел.

— Разве не этого ты хотела? — презрительно спросил он, его дыхание щекотало мою шею. — Ты бросила нас. Теперь это все, что у тебя осталось. Портрет и несколько дерьмовых воспоминаний.

Повернувшись, мы оказались почти вплотную друг к другу. Я все еще вижу в лице повзрослевшего Дрейка того жестокого мальчика, которого я когда-то обожала. Никто не пугал меня больше, чем он, даже враги, о которых мой папа рассказывал ужасающие истории. Только Дрейк мог разорвать человека на куски, улыбаясь при этом.

— Это то, чего ты хотел? — шепчу я, облизывая губы. — Увидеть, как я страдаю? Моя боль приносит тебе какое-то удовлетворение?

Почти черные зрачки Дрейка извиваются от эмоций. Я единственная, кто может вызвать в нем такие чувства: никто другой не способен снести его непробиваемую защиту. Когда в детстве вся его семья была убита в результате территориального спора, он отключил в себе остатки человечности.

— Да, — мрачно отвечает он. — Это именно то, чего я хотел. У тебя была жизнь здесь, и ты решила уйти. От семьи. От нас. От всего.

— У меня не было выбора.

Дрейк подходит еще ближе, сжимая мои плечи.

— Я ждал тебя в тот вечер в нашем месте, считая часы. Ты так и не появилась.

Я пытаюсь сдвинуться с места, но он не отпускает меня. Его пальцы впиваются в кожу, усугубляя синяки от недавней драки. Пульсирующая боль усиливает извращенное возбуждение, которое его прикосновения вызывают во мне вопреки моей воле.

— Ты оставила меня ждать в темноте, — обвиняет он.

— Я не хотела, чтобы ты мешал мне уйти.

— Если бы я знал, я бы вместо этого вонзил нож в твое сердце. По крайней мере, тогда у меня был бы труп, которому я мог бы поклоняться, а не пятнадцать лет пустоты.

Сжав руки в кулаки, я оцениваю расстояние между мной и кобурой под его дизайнерским пиджаком. Она достаточно близко, чтобы до нее дотянуться.

— Ты предпочитаешь видеть меня мертвой, чем счастливой?

Дрейк оскаливает зубы.

— Счастливой без меня? Черт, Афина. Ты вырвала мое сердце и унесла его с собой как трофей. С тех пор я мертв.

Прежде чем я успеваю задушить его, чтобы спасти себя, звук звона бокалов разрывает наш маленький пузырь. Дрейк, по-прежнему сжимая мою руку, как будто встряхивается и тащит меня глубже в особняк.

Из парадной гостиной, расположенной под двойной лестницей и старинными часами, доносится шум голосов и звуки выпивающих. Мы пробираемся в комнату, где нас встречают роскошные рождественские украшения и огромная, свежесрубленная елка.

— Сегодня вечером мы собрались всей семьей, чтобы почтить память нашего лидера, Элиаса Чирилло. Да упокоится его душа.

Голос Нико — мягкий, убаюкивающий тенор, который очаровывает его жертв. У него глубокий средиземноморский цвет кожи и черные как смоль волосы, как у моей мамы. Его мать, моя тетя по материнской линии, привезла подростка Нико в Англию, когда вся семья эмигрировала в конце девяностых.

Его черный траурный костюм подчеркивает его безупречные, угловатые черты лица и идеально подстриженную бороду. Стоя рядом с рождественской елкой, он поднимает в воздух хрустальный стакан с янтарной жидкостью.

— Мы пропустили вечеринку? — кричу я.

С несколькими шокированными вздохами вся семья поворачивается к нам. Я замечаю тетю Алиану и ее третьего мужа Ричарда, а также всех семерых братьев и сестер Нико. Также присутствуют ближайший доверенный человек моего папы, Хулио, и его сыновья.

Здесь даже маленькие дети — я слышала, что у Нико трое детей от жены, которую он быстро обманул и бросил. Все члены семьи одеты в черное, их опечаленные лица освещают блеск свечей и рождественские огни.

— Афина? — восклицает Нико.

Войдя в комнату, я оглядываю знакомые панельные стены и сверкающие люстры.

— Привет, кузен. Давно не виделись.

— Что ты здесь делаешь?

Игнорируя недоуменные выражения лиц окружающих, я провожу пальцем по каминной полке, проверяя, нет ли на ней пыли. Каждая поверхность покрыта венками из падуба, безделушками или фотографиями в рамках.

— Я пришла выразить свое почтение, — сухо отвечаю я. — Какая-то добрая душа решила послать мне ранний рождественский подарок. Боюсь, я не смогла привезти с собой голову своего отца.

Несколько женщин снова ахают, сжимая в руках украденные жемчужины или делая глубокие глотки красного вина. Нико не реагирует вообще. Ни малейшего намека на удивление или вину. Он довел до совершенства покерное лицо моего папы.

— Скажи, как продвигается расследование? — Я поворачиваюсь к ним всем. — Предполагаю, ты задействовал все возможные ресурсы, чтобы найти его убийцу.

Хулио прочищает горло.

— Ситуация немного сложнее, Афина. Ты долгое время была в отъезде.

— Говоришь как настоящий лучший друг моего отца, да? Ты всегда был бесполезным человеком.

— Афина, — упрекает Нико. — Ты не можешь просто так войти сюда и начать разбрасываться своим влиянием. Все изменилось.

Кивая, Хулио кладет руку на пистолет, пристегнутый к бедру. Угроза ясна. Его лояльность перешла к следующему упрямому мужчине в семье.

— А твое высокомерие осталось прежним. — Я подхожу к Нико. — Вся эта империя принадлежит мне. Пока не найдут убийцу моего папы, никаких решений о ее будущем принято не будет.

— Я был вторым после Элиаса.

Я беру стакан прямо из его руки и выпиваю его одним глотком. Алкоголь жжет горло, возвращая воспоминания о докладах в кабинете моего отца. После моего первого убийства он заставил меня выпить алкоголь, чтобы успокоить меня. Мне было всего тринадцать лет.

— Я его дочь, — мягко напоминаю я. — Ты начал делить его королевство, когда его тело еще не остыло. Как не стыдно.

— Пожалуйста, — глаза тети Алианы блестят от слез. — Давай оставим эти разногласия в стороне. Афина приехала домой на Рождество. Мы снова можем быть вместе, как семья.

Она раскрывает объятия, и я, подавив вздох, позволяю ей притянуть себя к груди. Она сжимает меня в тисках, и касается губами моего уха.

— Осторожно, дитя. Я не хочу видеть тебя мертвой.

Отпустив меня, она кивает. Я касаюсь ее сморщенной руки, прежде чем снова повернуться к моему хмурому кузену. Он быстро скрывает свое выражение лица.

— Рад, что ты вернулась, Афина. Завтра вечером мы устраиваем мемориальный бал в честь Элиаса. Для меня будет честью, если ты придешь.

— Теперь мне нужно приглашение?

Его улыбка становится шире.

— Я не хочу, чтобы охрана приняла тебя за постороннюю. Это было бы очень неловко. Никто тебя не узнает.

Сказав это, Нико поворачивается ко мне спиной, чтобы заменить украденный напиток. Я ставлю пустой стакан и ухожу, пока ножи, привязанные к моему телу, случайно не оказались в его глазах. Тогда мы поговорим о позоре.

— Пойдем. — Дрейк указывает на дверь. — Я отведу тебя в твою комнату. Никто не трогал ее годами.

Следуя за ним, я оставляю незнакомцев, которые когда-то были моей семьей, за их ночными напитками. Люди, которых я помню, кажутся далекими, их заменили пустые сосуды амбиций и жадности. Вот что папа сделал с людьми.

В некотором смысле я рада, что он мертв. Никто больше не будет страдать от мучительного перерождения, которое мы все пережили под его руководством. Наши жизни были легкой жертвой в его стремлении к власти и деньгам. Это его наследие.

Отель «Карлайл» — это сверкающее восьмиэтажное чудовище. Охраняемый лучше, чем Банк Англии, он принимает самые грандиозные мероприятия в календаре преступных картелей. Здесь мы собираемся, чтобы пить, танцевать и праздновать.

Я сижу на заднем сиденье старинного Porsche моей тети, а она едет впереди со своим новым мужем. Он — придурок в бархатном костюме, который слишком много болтает. Мне не нравится, что ему без возражений предоставили доступ к нашей семье.

— Больница? — Алиана хмурится, проверяя свое отражение. — Мне трудно представить, что ты работаешь там, Афина.

— Пятнадцать лет — это долгий срок, тетя. Мне нужно было устроить свою жизнь. В убийствах и побегах от преследования нет будущего.

— И это то будущее, что у тебя есть?

Позволь спросить, в этих планах есть место мужчине или женщине?

Доставая кроваво-красную помаду из инкрустированной бриллиантами сумочки, я заканчиваю наносить последние штрихи макияжа. Мои золотисто-блондинистые волосы распущены и уложены в гламурные волны, почти доходящие до середины спины.

— У меня нет времени ни на что, кроме работы, — наконец отвечаю я.

— Но я думала, что ты ушла из семьи ради этого так называемого будущего.

Озадаченная, я не могу найти подходящего ответа. Она права: мои причины ухода тогда были просто несовместимы с суровой реальностью становления новым человеком. Я не могла позволить себе никого подпускать близко, на случай если фасад рухнет. Это одинокое существование.

Выйдя из машины без ответа, я захлопываю дверь чуть сильнее, чем нужно. Ледяной зимний воздух кусает мою обнаженную кожу. Сегодня утром я поехала в центр города, чтобы купить подходящую одежду, благодарная за возможность сбежать из этого проклятого особняка.

Мое платье без бретелек с глубоким вырезом обнажает мою бледную кожу и выразительные ключицы, на которых лежит бриллиантовое колье моей мамы. Синяки от недавней драки видны всем, но я ношу их с гордостью.

Платье с широкой юбкой из тюля окрашено в глубокий темно-синий цвет и усыпано крошечными драгоценными камнями, похожими на созвездия.

С новым охотничьим ножом и пистолетом, спрятанными в сумочке, я игнорирую шепот гостей вокруг меня и иду по красной ковровой дорожке в отель. Для мемориала гангстера это место больше похоже на высококлассный показ мод.

Пройдя вглубь отеля, открытые двери манят меня в суматоху звенящих бокалов с шампанским, мягкой джазовой музыки и безупречных смокингов. Гости толпятся, сплетничают и восхищаются проявлением богатства. Я узнаю многих бизнес-лидеров и даже нескольких коррумпированных политиков.

— Афина.

Обхватив мою руку, Нико излучает уверенность и авторитет. Его смокинг сидит безупречно, подчеркивая его стройное тело и разбросанные по нему темные татуировки. Для мужчины средних лет он выглядит хорошо.

— Ты выглядишь восхитительно, как всегда. Так хорошо, что ты пришла.

Я сдерживаю желание закатить глаза.

— Хватит нести чушь, Нико. Еще одно едкое замечание, и я воткну нож тебе в почку. Мы договорились?

Он ухмыляется.

— О, все в порядке.

Отпустив мою руку, он поднимает бокал с шампанским в насмешливом тосте и снова смешивается с толпой. Один вид людей, осыпающих его соболезнованиями и похвалами, вызывает у меня рвотные позывы. Я всегда его ненавидела.

Вина написана на лице этой слизкой змеи, но все, что я могу сделать, — это стоять здесь и играть в эту игру, не имея доказательств его преступлений. Когда все это закончится, меня по-прежнему будет ждать моя тихая деревенская жизнь. Я не обязана быть такой.

Выхватив бокал шампанского у ближайшего официанта, я оглядываю толпу. Члены семьи равномерно распределены по залу, очаровывая ничего не подозревающих гостей, пришедших выразить свое почтение. Все это — деликатный танец, рекламная акция под видом траура.

Когда сильная рука обхватывает меня за талию, я чуть не роняю бокал. Густо покрытая татуировками кожа, шрамы на костяшках пальцев и запах мускусного лосьона после бритья не оставляют сомнений в его присутствии. Дрейк — это сила природы, он притягивает к себе внимание в любой комнате, в которую входит.

— Ты выглядишь по-другому.

Я делаю глоток шампанского.

— Убери от меня руку, пока не потерял ее. Я не твоя, Хардрайт.

Смеясь, он убирает руку и становится передо мной. Вместо смокинга он одет в костюм-тройку, чёрная рубашка контрастирует с его глубоким оливковым цветом кожи и тёмными волосами, оставленными длинными на макушке, скрывающими татуировку, которая ползет по его черепу.

— Маленькая Афина совсем выросла, — дразнит он.

Допивая шампанское, я сердито смотрю на него.

— Я здесь, чтобы расследовать, а не играть в твои детские игры. Помоги мне или оставь меня в покое.

Дрейк берет пустой бокал из моей руки и выбрасывает его, вместо этого переплетая наши пальцы. Его прикосновение ледяное, как будто сама Смерть обнимает меня. Я пленена его жгучим взглядом.

— Тобиас Ангелос — враг из прошлого, — объясняет он тихим голосом. — Нико? Он твой нынешний враг, и очень сильный. Но ты упускаешь одну важную деталь.

Ведя меня на ближайший танцпол, где в тени колонн рождаются шёпоты и сделки с самим дьяволом. Мы начинаем медленный вальс. Рука Дрейка касается моей спины, его пальцы рисуют круги на моем позвоночнике.

— Вон там, — указывает он.

Я следую за его взглядом. Танцующий с безупречной рыжеволосой женщиной, он своей внушительной внешностью не дает никому подойти к ним слишком близко. С седеющими волосами, подстриженными усами и поразительными серебристыми глазами, этот мужчина наблюдает за всеми, как рычащий хищник.

— Кто он? — шепчу я в ответ.

Дрейк поворачивает меня к себе, его руки скользят по моей коже, когда я прижимаюсь к его груди.

— Это Антонио Руссо. Сицилийская мафия, если быть точным. Он новый друг твоего кузена и будущее картеля.

У меня застыла кровь в жилах.

— Какого черта Нико делает с сицилийской мафией? Он что, совсем с ума сошел?

Мы продолжаем танцевать, сохраняя осторожную внешнюю видимость. Все наблюдают, как распространяется новость о возвращении домой пропавшей дочери Элиаса.

— Антонио контролирует доки и половину полиции города, — раскрывает Дрейк. — Нико уже несколько месяцев ведет с ним переговоры. Доля прибыли в обмен на доступ к одному из самых оживленных морских маршрутов Англии.

Я должна обратить внимание на это развитие событий, но все, что я чувствую, — это мозолистые прикосновения Дрейка к моей коже. Я знаю, что все это для показухи, но то, как его мускулистая грудь прижимается к моей, мучительно.

— Нико выходит на международный уровень, — предполагаю я.

— Именно. Элиас поддержал эту идею, увидев в ней способ наконец-то победить семью Ангелос и их экспортный бизнес. Даже если для этого придется пойти на сделку с сицилийцами.

— Очевидно, мой папа сошел с ума. — Я наблюдаю, как Антонио разговаривает со своими людьми в углу. — Этому сукину сыну нельзя доверять. Ты же знаешь, что сицилийцы причастны к смерти твоих родителей.

В глазах Дрейка клокочет ярость. От этого по моей коже пробегают мурашки. Я уже видела этот взгляд на его лице, обычно, когда он готовится без малейшего усилия расправиться с тридцатью людьми. Это меня пугает.

— Я прекрасно знаю, — рычит он. — Антонио Руссо получит по заслугам. Сицилийцы только выиграли от устранения Элиаса и передачи картеля Нико в качестве акта доброй воли.

— Ты предполагаешь, что они это вместе подстроили.

— Почему бы и нет?

В углу Антонио смотрит через танцпол. В тот момент, когда его серебристые глаза встречаются с моими, я чувствую невысказанную угрозу. Он улыбается, медленно и нарочито. Я смотрю на него с презрением, надеясь, что он почувствует всю глубину моей ненависти.

— Помоги мне доказать, что этот монстр причастен к смерти моего отца, и я отдам тебе его никчемную шкуру, чтобы ты поступил с ней, как захочешь.

Обдумывая мое предложение, Дрейк наклоняет голову.

— Думаю, было бы приятно вырезать мясо с его костей и скормить его его же собакам.

— Его семья убила достаточно наших.

Рука Дрейка все еще переплетена с моей. Он смотрит вниз, как будто осознавая, что мы соприкасаемся, и хмурится в месте соприкосновения. Это не первая резня, которую мы планируем вместе, и то, как правильно кажется снова это делать, вызывает отвращение.

— Все еще ненавидишь меня? — я тихо смеюсь.

Его губы искривляются в грустной улыбке.

— Прощение — не моя сильная сторона. Я ненавижу тебя за то, что ты оставила меня здесь одного.

— Ну, а я ненавижу тебя за то, что ты вернул меня в эту адскую дыру. Похоже, теперь мы квиты, не так ли?

Звон серебра о стекло заставляет комнату замолчать. Скрипки умолкают, танцы прекращаются, и все внимание обращается к Нико, стоящему впереди толпы. Он поднимает бокал в тосте, захватывая сердца и умы всех присутствующих.

— Элиас Чирилло был любимым отцом, дядей, братом и другом. Но более того, он был нашим лидером. Без него мир сегодня стал темнее.

Глаза Нико встречаются с моими. Он поднимает бокал, и все синхронно повторяют его действие.

— За Элиаса, — произносит он. — Дай Бог мне сил продолжить его дело. Я буду чтить тебя всей своей жизнью, дядя.

Клянусь, его губы дрогнули в едва заметной улыбке. Это личное послание, адресованное мне, его взгляд не отрывается от меня ни на секунду. Я выпрямляю спину, а по венам пробегает огонь. Я забываю план.

Если я смогу подойти поближе, мой нож пронзит его сердце. Но этого будет недостаточно. Я хочу, чтобы это было близко и лично, чтобы его кровь пропитала мою сущность, когда я отомщу за жизнь, которую он украл без разрешения. Этот ублюдок должен страдать.

— Афина, — бормочет Дрейк. — Пойдем, выпьем.

— Нет. Он должен умереть.

— Не здесь. Слишком много людей смотрят. У тебя будет полномасштабная война с сицилийцами и твоей собственной семьей.

— Мне на это насрать. — Я вырываю руку из его рук, кипя от ярости. — Он издевается надо мной. Я не собираюсь стоять здесь и терпеть это.

Дрейк снова хватает меня, на этот раз утаскивая с танцпола. Я шиплю и царапаю его руку, привлекая к себе удивленные взгляды, пока он не затаскивает меня в пустой коридор. Выходная дверь закрывается за нами.

— Отпусти меня, черт возьми!

— Это именно то, чего хочет Нико, — рычит Дрейк мне в лицо. — Он дразнит тебя, черт возьми. Ты единственное, что стоит между ним и троном.

— Мне плевать. Он стоит там, как чертов мученик, подкупая всех этих лохов. Меня это бесит!

Отпустив мою руку, чтобы с раздражением провести рукой по лицу, я пользуюсь его кратковременной оплошностью. Дрейк стонет от боли, когда мой кулак попадает ему в челюсть, отбрасывая его назад к стене.

— Я убью его, с тобой или без тебя.

— Черт возьми, Афина!

К тому времени, когда он начинает контратаку, я приставляю свой охотничий нож к его горлу, а он прижимает свой пистолет к моему виску. Мы оба замираем, оказавшись в безвыходной ситуации.

— Твой ход, — грохочет он.

— Ты первый. Давай, нажми на курок.

— Я не тот, кто первым вытащил оружие. Хватит смелости использовать этот нож, кошечка? Я весь твой. Давай.

— Это то, чего ты хочешь? — хохочу я ему в лицо. — Посмотри на большого, могучего Дрейка Хардрайта. Он умоляет о смерти.

Грудь его гудит, он еще сильнее прижимает пистолет к моему виску. Холодный поцелуй стали ощущается как дефибриллятор на моем сердце. Я могу дышать и думать более ясно, зная, что смерть находится в одном движении от меня.

Сопротивляться бесполезно.

Я никогда не смогу его убить.

Нож опускается с его горла. Мое тело приучено подчиняться Дрейку, даже когда мой мозг кричит об обратном. Он избивал и мучил меня до покорности столько раз, что теперь может контролировать орган в моей груди.

— Ты будешь умолять, — предупреждает он. — Двигай своей гребаной задницей, пока я не размазал твой мозг по этим красивым обоям.

Толкая меня по коридору, Дрейк приставляет пистолет к моей затылочной кости. Я не могу сдержать смех, когда он направляет меня в ближайшую ванную комнату и быстро запирает за нами дверь. Давление пистолета исчезает, когда боль пронзает мою голову.

— Ааа, блядь!

От удара по шее по мне растекается тепло. Мне удается не упасть, но я ударяюсь о ряд блестящих раковин. Дрейк смотрит с ухмылкой, наслаждаясь каждой секундой моей боли.

— За что это было, черт возьми? — кричу я ему.

— Ты ведешь себя как тупая сука.

— А ты нет?

Стиснув зубы, я перемещаю нож, который все еще держу в руке, и наступаю. Увидеть, как его внутренности разлетятся по полу ванной, будет лучше любого рождественского подарка, который я когда-либо получала.

— Ты не сможешь убить Нико без меня, — издевается он. — Кто поверит твоему слову? Они разорвут тебя на куски. Я единственный, кто за тебя поручится.

— Мне не нужна твоя помощь. Никогда не была нужна.

— Это откровенная ложь. — Он небрежно скрещивает ноги. — Помнишь дело Эмерсона, когда мы были детьми? Этот ублюдок-дилер трахнул бы тебя, если бы я не вмешался.

Я ставлю ноги в боевую стойку.

— У меня был план. Позволить ему подойти достаточно близко с опущенными штанами было частью этого плана. Тебе не нужно было вмешиваться.

— Ты заблуждаешься, если думаешь, что я позволил бы кому-то другому прикоснуться к тебе.

Мой первый удар блокируется, когда он быстро поворачивается, уклоняясь от клинка. Снова разрезая воздух, я цепляюсь за его пиджак и разрываю дорогую ткань. Дрейк останавливается, с раздражением осматривая повреждение.

На этот раз я ухмыляюсь.

— Извини.

— Ты можешь заплатить за ремонт, как только я преподам тебе урок. Ты, похоже, забыла, кому принадлежит твоя шкура.

Прыгая к нему, я готовлюсь к удару.

— Наоборот, придурок. Я владею каждой твоей извращенной частью.

Вместо того чтобы уклониться, Дрейк позволяет мне подойти к нему. Без защиты и ограды он ждет смертельного удара. В последнюю секунду я отступаю в сторону, позволяя ножу вонзиться в стену. Если бы я не изменила направление, он с радостью умер бы.

— Ты сумасшедший! — кричу я, слезы жгут глаза.

Его тело блокирует меня сзади, рука ложится на мое бедро и сжимает его. Я смотрю на стену, позволяя слезам мочить мои щеки. Я так злюсь, потерявшись в мире, который я годами пыталась забыть. Все в этом месте ядовито.

— Я всегда принадлежал тебе, — шепчет он мне на ухо. — С тех пор, как твой папа взял меня к себе и избил за то, что я плакал по своим умершим родителям. Ты пробиралась ко мне, чтобы очистить мои раны и зашить их.

Я смеюсь сквозь слезы.

— Не многие двенадцатилетние могут зашивать раны так, как я тогда.

— Не гордись. У меня остался уродливый шрам на память об этом.

Его дыхание горячее на моей коже, пропитанное запахом виски. Невольно я выгибаю спину, прижимая задницу к его паху. Я сразу чувствую давление его твердого члена. Вероятно, он был возбужден все это время.

Одной рукой все еще держа меня за бедро, Дрейк обхватывает мою шею. Я делаю последний вдох, прежде чем он перекрывает мне доступ к кислороду. Мое существование всегда было для него игрушкой, даже когда нас разделяли сотни миль.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, кошечка? Твоя киска мокрая и просит, чтобы я наполнил ее своей спермой?

Я не могу ответить ему, его хватка заставляет мою грудь гореть.

— Я не могу сказать, сколько раз я дрочил, думая о тебе. Убивал тебя, хоронил твое тело, избивал тебя, пока ты, блядь, не извинилась за то, что разбила мне сердце. Я мечтал об этом, пока дрочил.

Его другая рука скользит ниже, по моей груди, чтобы сжать одну из моих грудей. Я не могу сдержать стон желания, который вырывается из моих губ.

— Я трахну тебя, а потом мы решим, кто кого убьет. В любом случае, наши жизни обречены закончиться вместе, Афина.

Грубо толкнув меня, Дрейк кладет руки мне на плечи. Я опускаюсь на колени перед ним на пол в ванной. Расстегнув ширинку, он освобождает свой толстый член.

— Я очень давно не видел тебя такой, — дразнит он, поглаживая свою эрекцию. — Раскройся широко. Я буду использовать тебя, как ту ненавистную суку, которой ты и являешься.

— Иди на хрен, — рычу я ему.

Его глаза блестят от дьявольского удовольствия.

— О, я и планирую это. Мне самому тебя сломать? Ты знаешь, что я это сделаю.

На мгновение я подумываю откусить ему член. Это бы точно преподало ему урок. Затем он направляет на меня пистолет, все еще улыбаясь как маньяк.

Под тяжестью ствола, прижатого к моему лбу, я сдаюсь. Что касается Дрейка Хардрайта, я давно проиграла и битву, и войну. Его член входит в мой рот, бархатная оболочка ударяется о заднюю часть моего горла.

— Соси, Афина.

Его низкое рычание удовольствия — музыка для моих ушей. Я на коленях, отдавая свою душу его мозолистым прикосновениям, но власть остается в моих руках. Я втягиваю щеки, позволяя языку скользить по его члену.

Дрейк сжимает мои волосы в кулаке и направляет мои движения, пока не начинает грубо трахать мой рот. У меня слезятся глаза, а между бедрами собирается тепло. Это унизительно, но я все еще мокрая от возбуждения.

Когда кто-то стучит в запертую дверь, мы оба игнорируем. Дрейк больно сжимает мои волосы, а я все еще держу его член во рту. После нескольких стуков шаги наконец удаляются от двери.

— Я хочу чувствовать тебя вокруг себя, — стонет Дрейк.

Когда он вытаскивает свой член из моего рта, я опускаюсь на корточки. Он похож на ангела мести, так как он доминирует надо мной, сжимая татуированной рукой свой член. Когда он помогает мне встать, мои ноги дрожат от желания.

Я ненавижу это — зависимость, слабость.

Именно поэтому я его и бросила.

Придя в себя, я вытираю влагу изо рта и пытаюсь проскользнуть мимо него, чтобы сбежать. Он вскидывает руку, чтобы преградить мне путь. Я падаю на его тело, ругаясь, когда рука Дрейка снова сжимает мою горло.

— Убегаешь, кошечка?

— Отпусти меня, — хриплю я.

— Я уже сделал это однажды. Больше никогда.

Используя свою силу, он наклоняет меня над раковиной в ванной, а рукой держит меня за поясницу, чтобы я не сдвинулась с места. Он нависает надо мной сзади, поднимая слои платья, чтобы обнажить мою попку. Холодный воздух целует мою мокрую киску.

— Где твои трусики? — рычит Дрейк.

Мое горло пульсирует от боли после недавнего удушения.

— Кто-то не дал мне времени собрать чемодан.

— Боже. Ты меня до смерти доведешь.

Когда я бьюсь и пытаюсь вырваться из его рук, Дрейк шлепает меня ладонью по попке. Всплеск боли усиливает тепло, струящееся по моим венам, как мед. Я больше не могу контролировать свое тело: такая сила у него.

— Сопротивляйся, сколько хочешь, — говорит он.

— И доставить тебе удовольствие?

— Да.

Успокаивая боль легкой лаской, я прикусываю губу, когда его палец касается моей киски. Он кружит вокруг моего клитора, слегка щипая плотный пучок нервов, прежде чем погрузить палец глубоко в мою щель.

— Такая влажная и тугая. Моя идеальная маленькая шлюшка.

Сжимая края раковины, я сдерживаю стоны удовольствия. Он не заслуживает этого удовлетворения. Дрейк не впечатлен моим сопротивлением и вводит второй палец в мою влажную теплоту. Давно никто не трогал меня так, и удовольствие ослепляет меня.

— Надеюсь, мое лицо преследовало тебя в каждом парне, с которым ты спала с тех пор, как ушла, — шипит Дрейк мне на ухо. — Надеюсь, у тебя не было ни минуты покоя.

Его другая рука покидает мое бедро, и его пальцы скользят по свежей крови, все еще стекающей по моей шее с того места, где он ударил меня. Дрейк погружает их в липкую влагу, собирая мою сущность, прежде чем прикоснуться к моей киске.

Его пальцы исчезают из меня, заменяясь влажной смазкой крови на моей киске. Воздух вырывается из моих стиснутых зубов при знаке владения. Он отчаянно пытается проникнуть в мои вены и добраться до останков моего скелетного сердца.

Давление его члена на мой вход — это сбивающая с толку насмешка. Мое тело и разум сражаются друг с другом, оба ищут разные вещи. Все, что я могу сделать, — это смотреть на наше окровавленное переплетение в зеркале. Дрейк поднимает глаза, и наши взгляды встречаются в отражающей поверхности.

Он смотрит на меня, не произнося ни слова.

Его член отказывается войти в меня.

Желание обжигает все мои нервные окончания.

С покрасневшими щеками я поддаюсь жалкому голосу покорности в моей голове.

— Пожалуйста, Дрейк.

— Чего ты хочешь?

Чтобы вернуть хоть каплю контроля, я использую свое положение, чтобы оттолкнуться назад от его паха, вместо того чтобы ответить ему. Это движение впивается его длиной глубоко в мою киску, заставляя меня впервые вскрикнуть.

Быстро преодолев свое удивление, Дрейк впивается пальцами в мои бедра и начинает двигаться в ответ. Сначала он двигается медленно, почти нежно, и я вижу, как его глаза закатываются. Несмотря на ненавистные слова, которые он изрыгает, ему это нравится так же, как и мне.

Его движения становятся длиннее, он проникает все глубже. Мои стенки сжимаются вокруг его мощного члена, обнимая его крепко и не желая отпускать. Вызывающий голос в моей голове покинул здание в пламени славного поражения.

Когда напряжение накапливается в нижней части живота, взгляд Дрейка снова темнеет. В нем живут два человека — свет и тьма, ангел и дьявол. Он садистский монстр, черпающий силу из моего подчинения, и одновременно испуганный мальчик, ищущий замену семье.

— Это то, что у нас было, — задыхается он, оставляя синяки на моей коже от своих прикосновений. — Эта чертова связь. Ты все это бросила.

На грани того, чтобы позволить моему освобождению поглотить меня, Дрейк выбирает самый жестокий момент, чтобы выйти из меня. Это болезненная потеря, заставляющая меня кричать от разочарования. Его член покрыт кровью и нитями нашего желания.

— Эгоистичные шлюхи не кончают, — ругает он.

Я бью кулаками по зеркалу, все еще согнутая и связанная, как кусок мяса, для его осмотра. Унижение жжет мою кожу.

— Иди на хуй, Хардрайт!

Склонившись, я бью кулаком назад и вижу, как он летит прямо в его ухмыляющееся лицо в зеркале. Дрейк слишком медленно реагирует, и его нос хрустит, окрашивая все вокруг в красный цвет. Он спотыкается, прижимая ладони к лицу, давая мне драгоценную секунду, чтобы действовать.

К тому времени, когда он приходит в себя, я уже схватила нож, который был воткнут в стену, и приставила его к его яремной вене. Он моргает, а по его подбородку стекает кровавая струйка.

— Ты заставишь меня кончить, — приказываю я, тяжело дыша. — Или я, блядь, перережу тебе горло и оставлю тебя здесь умирать.

— У тебя не хватит смелости.

В ярости я перемещаю нож и режу ему руку с татуировкой. Тонкий порез едва заставляет его вздрогнуть, но его осанка напрягается. Скорее всего, боль только подбадривает его.

— Иди сюда и трахни меня как следует.

С ножом, снова приставленным к его горлу, Дрейк усмехается. Он подходит достаточно близко, чтобы схватить меня за бедра под платьем и поднять, чтобы мои ноги могли обхватить его талию. Каждое движение заставляет нож глубже врезаться в его кожу, но он не показывает ни малейшего дискомфорта.

Я спиной ударяюсь о стену ванной, когда его губы с яростью нападают на мои. Наши зубы сталкиваются, языки переплетаются, а его член погружается в меня еще глубже. Я стону, прижавшись к его горячему рту, чувствуя, как моя нервная система взрывается.

В буре ощущений я не замечаю, как он вырывает нож из моей руки, пока не становится слишком поздно. Его бедра так сильно ударяются о мои, что кажется, будто наши тела пытаются стать одним целым. Я не против раствориться под его кожей.

Мы оба покрыты кровью, наши две сущности смешиваются в общий эликсир. Белая ткань его рубашки забрызгана красным, красные пятна контрастируют с темными вихрями чернил, покрывающими каждый сантиметр его кожи. Эффект завораживающий.

Он похож на монстра.

Словно ангелоподобное, сломанное существо.

Схватив меня за левую руку, он прижимает меня к стене каждым жестоким толчком. Нож держится в его руке, как перьевая ручка, острие вдавливается в нежную кожу внутренней стороны моего запястья. Горячая кровь хлещет наружу.

— Дрейк, — стону я от боли. — Что ты...

— Молчи. Я не позволю тебе снова забыть меня.

Нож врезается в мою кожу, режет слишком глубоко, чтобы это было предупреждением. Он вырезает что-то на мне, и даже я, Афина Чирилло, слишком слаба, чтобы отказать Дрейку в том, чего он хочет. По сравнению с ним мы все просто смертные.

Боль охватывает меня, когда мое запястье начинает сильно гореть. Его движения ножом контролируемы, точны — проявление извращенного перфекционизма. Я сдерживаю стоны боли, пока он не заканчивает свою работу.

Беспощадные удары Дрейка достигают кульминации, когда он осматривает свое произведение искусства, дыша так тяжело, что я не понимаю, как ему удается держать нож ровно. Я застряла между криком боли и криком удовольствия.

— Кончай, — приказывает Дрейк, бросая нож.

Мой сломанный разум без вопросов склоняется перед ним. Я чувствую, как достигаю пика, как напряжение внутри меня разрывается. Я кричу так громко, что уверена, моя вероломная семья слышит меня.

Дрейк рычит, достигая собственной кульминации, и я чувствую, как его горячая сперма разливается во мне. Это так чертовски приятно — знать, что он отдал мне часть себя и покрыл самые сокровенные части моего существа своей идентичностью.

Мы таем друг в друге, задыхаясь от нехватки воздуха. Когда он больше не может удерживать мой вес, наши ноги подкашиваются. Мы падаем на пол в ванной комнате. Тепло стекает по моим внутренним сторонам бедер, и Дрейк улыбается с пониманием.

— Ни слова, — резко говорю я. — Я принимаю противозачаточные, чтобы ты знал. Миру не нужны дети серийного убийцы Хардрайта, бегающие по улицам.

Дрейк утыкается лицом в мою окровавленную грудь, как ребенок, ищущий утешения. Он ухом прижимается к моему сердцу, напряженно вслушиваясь в каждый удар, поддерживающий мою жизнь.

— У нас будут милые психопатичные дети, — шепчет он.

— Не заставляй меня кастрировать тебя. Может, я когда-нибудь захочу повторить. Будет жалко, если ты станешь евнухом.

— Я оставлю свой член, спасибо.

Я наблюдаю, как его веки закрываются, когда он прижимается ко мне. Это всегда будет пугающим — то, как его внутренний ребенок выскальзывает из своей безымянной могилы, отчаянно ища любви. Дрейк не может быть уязвимым перед кем-либо еще.

— Останься, — шепчет он.

У меня в горле появляется комок.

— На Рождество?

— Навсегда.

Сдерживая отказ, я провожу пальцами по темным прядям волос, прилипшим к его голове. От моего прикосновения из его тела уходит последнее напряжение, и слезы снова жгут мои глаза.

Когда у нас все было хорошо — черт возьми. Это было нечто невероятное. Я бы лучше умерла, чем потеряла Дрейка. Но плохие времена? Смерть, убийства и постоянная тьма? Это почти лишило меня человечности, и это напугало меня до такой степени, что пути назад уже не было.

Пока Дрейк отдыхает, я смотрю на свою пульсирующую руку. Греческие буквы, вырезанные им на моей коже, кровоточат обещая шрамы, которые будут видны всем.

Σε αγαπώ.

Перевод приходит ко мне, несмотря на то что прошло много лет с тех пор, как я в последний раз слышала эти слова на своем родном языке.

Я люблю тебя.

Рождество в семье Чирилло — это жаркое событие. Праздничные игры обычно заканчиваются угрозами смерти и обнаженным оружием, а подарки варьируются от новых званий до дополнительных обязанностей в картеле.

Когда мне было шестнадцать, мне выпала честь организовать на Рождество экспорт героина с нашими соседями и союзниками, безжалостной испанской мафией. Это было не совсем то же самое, что набитый подарками носок или ночной визит Санты-Клауса.

Стоя на улице в первых порывах зимнего снега, я смотрю на семейное кладбище в задней части участка. Мы всегда хороним наших умерших в почетном месте. Тело папы было тихо похоронено рядом с могилой мамы.

— С Рождеством, Афина.

Я затягиваю подол плаща, но дрожу по другой причине.

— Я вышла на улицу, чтобы побыть в тишине и покое. Это не было приглашением к общению.

Остановившись рядом со мной, Нико с торжественным выражением лица смотрит на отдаленное кладбище. Он одет в темно-красный бархатный костюм и черную рубашку. Я заставляю себя не обращать внимания на запонки моего папы на рукавах его рубашки.

— Сегодня, как никогда, мы не можем отложить в сторону наши разногласия?

— Папа должен быть внутри, праздновать вместе с остальной частью нашей семьи. — Я сердито смотрю на Нико. — Ты лишил его этого.

Он вздыхает, его выражение лица странно печально. Это первый проблеск настоящих эмоций, который я вижу у него за все дни с момента моего возвращения. Этот проблеск человечности почти выбивает меня из колеи.

— В течение многих лет твой папа хотел только одного — чтобы ты вернулась домой. — Нико зажигает сигарету. — Каждое Рождество он зажигал две свечи вместе с детьми. Они оставляли виски и морковку для Санты, а он просил, чтобы его семья вернулась.

Под падающим снегом он протягивает мне зажженную сигарету как знак примирения. Я с неохотой принимаю ее и делаю глубокую затяжку, чтобы сдержать слезы.

— Я не хочу ничего у тебя отнимать, Афина. — Глаза Нико встречаются с моими. — Элиас был для меня как отец, но эта земля — твое родовое право.

Дым сигареты витает, между нами, разрезая атмосферу недоверия. Я не могу сдержать сдавленный смех.

— Это часть твоего плана? Убить моего отца, послать свою боевую собаку, чтобы привести меня домой, а потом льстить мне, пока я не откажусь от своих прав на твое королевство?

— Я не приказывал Дрейку привести тебя. Этот ублюдок никому не подчиняется, даже твоему отцу. Он сам придумал привести тебя домой.

— Почему я должна тебе верить?

Нико хватает меня за плечи и трясет.

— Потому что мы кровь от крови, черт возьми! Хватит подозревать. Я не убивал Элиаса Чирилло.

— А как же твои дорогие друзья из сицилийской мафии? Готова поспорить, ты щедро заплатил за их услуги, чтобы твои руки остались чистыми.

Он презрительно фыркает.

— Ты видишь только то, что хочешь видеть — врагов вокруг себя. Мне интересно, Афина, не внутри ли твой настоящий враг.

Я отталкиваю его от себя, бросая сигарету на заснеженную траву. Нико отступает, как будто обожгся.

— Вместо того чтобы пытаться копаться в моей голове, почему бы тебе просто не признаться? Скажи мне, что ты его убил. Признай правду, и я уйду.

— Это и есть правда! — кричит он. — У нас с Элиасом была встреча с Антонио Руссо в день его смерти. Твой отец так и не появился.

— Встреча с ним? Зачем?

— Мы собирались убедить Элиаса отказаться от борьбы с семьей Ангелос и подумать о будущем картеля.

Я останавливаюсь.

— Что?

— Элиас потратил годы и миллионы фунтов на эту глупую вендетту. Они признались в убийстве твоей мамы много лет назад и поклялись прекратить борьбу. Но Элиас продолжал убивать и наказывать их.

— Так ты говоришь, что это сделал Тобиас?

Изнутри особняка доносится возбужденный смех детей, открывающих подарки. Мы оба отодвигаемся от сияния рождественских огней, погружая наш разговор в тень.

— Тобиас никогда бы не возобновил месть, — утверждает Нико. — У него больше нет возможности сражаться с нами. Все его люди мертвы, а он сам — старый, слабый человек.

Сжимая в кулаке свои длинные светлые волосы, я смотрю на раздутые облака. Нико наблюдает за мной, его темный силуэт освещен мерцанием огней из дома.

— Ты лжешь.

— Зачем мне это? — устало отвечает он. — Я только хочу защитить свою семью, Афина. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал.

Задняя дверь дома распахивается, прерывая наш спор. Алиана высовывает голову, на ушах у нее висят серьги в виде оленьих рогов, и она сердито смотрит на нас.

— Мы все ждем вас внутри. Пойдемте, ужин готов.

Кивая, Нико предлагает мне руку. Это как кобра, приглашающая меня подойти ближе и сдаться ее клыкам. Надев дипломатическую улыбку, я беру его под руку и позволяю ему провести меня в парадную столовую.

Под внушительной рождественской елкой цунами из завернутых подарков ждет своих новых владельцев. Дети Нико все смотрят на посылки, ворча по поводу правил. Всегда один подарок перед ужином, а остальные после.

— Садитесь, садитесь, — Алиана приглашает нас сесть, отпуская обслуживающий персонал. — Давайте поговорим, пока не принесли индейку. Афина, садись рядом с Ричардом.

Вся семья занимает места за длинным столом. Мы купаемся в тепле от потрескивающего камина, а в воздухе витают ароматы ели, свежей корицы и запеченной индейки.

Мое сердце колотится в груди. Давно я не чувствовала знакомый запах дома в Рождество. Обычно это одинокая еда из микроволновки и день, когда я пью прямо из бутылки, хотя часто беру ночную смену, чтобы отвлечься.

Взяв на себя роль главы семьи, Алиана встает и смотрит на всех нас. Даже дети замолкают, вместе с моими другими двоюродными братьями, их женами и последней любовницей Нико.

— Я не была уверена, что будет уместно праздновать, учитывая нашу недавнюю утрату. — Ее глаза блестят от сдерживаемых слез. — Но если и есть время, когда семья должна собраться вместе, чтобы скорбеть как одно целое, то это Рождество.

Слышен тихий гул согласия.

— Когда Элиас женился на моей сестре, я пригрозила убить его, если он когда-нибудь разобьет ей сердце. Прошли десятилетия, и он каждый день любил ее. — Алиана поднимает глаза на меня. — Он так сильно любил вас обоих.

Глядя через стол, рассматривая знакомые лица, я чувствую тепло любви в своей груди. После стольких лет, проведенных в одиночестве, это ощущение кажется мне чуждым.

— Мы хотим, чтобы ты осталась, Афина, — вставляет Нико. — Элиас построил этот бизнес для своей семьи. Теперь это твое наследие. Я не буду позорить его, забирая это у тебя.

Выпив виски, Хулио неохотно кивает. Один за другим, все взрослые за столом кивают, отдавая свои голоса. Ближайшие соратники моего отца распахивают объятия.

— У меня... есть своя жизнь, — выдавливаю я из себя.

Голос прерывает меня.

— Это твоя жизнь.

Входя в комнату в элегантном черном костюме, Дрейк несет охапку подарков. Дети вскакивают, игнорируя своих матерей, и бросаются к нему, чтобы забрать подарки. Он поглаживает их по головам.

— Дрейк? — шепчу я.

Его почти черные глаза встретились с моими.

— Мы твоя семья, Афина. Твоя жизнь здесь, она всегда была здесь. Ничто другое не имеет значения.

Окруженная теплом любящей семьи, я чувствую, как моя решимость начинает слабеть. Мысль о моей бездушной квартире и пустой жизни никогда не казалась мне менее привлекательной.

Все, что я искала — признание, принадлежность, любовь — все это здесь. Прямо там, где я оставила это. Я сбежала, чтобы убежать от того, кем я становилась, но папа теперь ушел. Он больше не может контролировать меня.

Это шанс.

Я могу переделать картель.

— Ты останешься, — твердо заявляет Дрейк.

Нико кивает в знак согласия, а Алиана пристально смотрит на меня. Все ждут моего ответа. Моя семья хочет, чтобы я осталась. У меня снова есть дом. Правда вырывается из моих уст, когда я чувствую проблеск безумной надежды.

— Все должно быть по-другому. Я не могу... Я не буду делать то, что делала раньше. Войны моего отца должны остаться в прошлом.

Из всех людей я меньше всего ожидаю, что заговорит Хулио.

— Нам нужен лидер для будущего, — неохотно говорит он. — А не для прошлого. Мы не можем продолжать сражаться с призраками.

— Вендетты должны закончиться.

Уголок его рта поднимается.

— Я думаю, они только что закончились.

Оглядываясь по комнате, я чувствую всю тяжесть предстоящего решения. Я пришла сюда не для воссоединения. У меня есть жизнь. Работа. Цель. Месть была моим единственным мотивом.

Но, возможно, именно из тьмы рождаются самые яркие звезды. Все, что я отчаянно искала, находится прямо здесь, в этой комнате. Может быть, мы сможем начать все сначала.

Я могу стать той, кто обеспечит этим детям будущее, не омраченное насилием и гневом, как мое. Они познают свободу. Но это можно сделать только изнутри. Я должна быть здесь, чтобы внести эти изменения.

Поднимая бокал с вином, я чувствую, как Дрейк подходит ко мне, когда я готовлюсь произнести тост. Его холодная внешность смягчилась, и я чувствую поддержку его руки на своей спине. Я не одинока в этот момент, который изменит мою жизнь.

— Я не буду чтить наследие своего отца, — говорю я всем. — Это время прошло. Если я соглашусь на это, мы будем действовать по-моему.

Нико поднимает бокал.

— Мы подчиняемся твоим приказам, Афина. — Его губы скривились в грустной улыбке. — Никогда не думал, что доживу до этого дня.

— Да... я тоже.

После тоста и выпитых бокалов за столом раздаются аплодисменты. Я смотрю на них, не совсем понимая, что только что произошло. Тетки, дяди и кузены. Семья, которую я давно отбросила в прошлое.

Алиана, все еще широко улыбаясь, дает знак обслуживающему персоналу начать подавать еду. Когда все бросаются наполнять тарелки и бокалы, я беру ее за руку, и мы встаем и направляемся к рождественской елке.

— О, Афина. Я так рада, что ты сделала правильный выбор.

— Спасибо. — Оглядываясь через плечо, я понижаю голос. — Когда я впервые пришла домой, ты предупредила меня.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Сегодня особенный день. Мы не должны говорить о таких неприятных вещах на Рождество.

— Пожалуйста. Просто скажи мне, почему.

Алиана колеблется, опустив глаза.

— Все были так сосредоточены на наших врагах и на том, кто мог приблизиться к Элиасу. — Она натягивает на лицо фальшивую улыбку для всех, кто смотрит. — Только семья могла приблизиться настолько.

— Семья?

— Я рада, что ты останешься, — шепчет Алиана, сдерживая слезы. — Но кто-то за этим столом хотел, чтобы ты взяла на себя управление. Все это было запланировано.

Отпустив мою руку, она возвращается к шумным детям, пожирающим индейку и запеченный картофель. Меня охватывает страх, когда я смотрю на всех остальных, наслаждающихся красным вином и дурацкими праздничными шутками.

Мое возвышение было инсценировано.

Кто-то хотел, чтобы я приняла это решение.

Вернувшись на свое место, я обнаруживаю, что все сдвинулись на одно место, чтобы Дрейк мог сесть рядом со мной. Темные вихри чернил, покрывающие все его тело, смягчаются блеском свечей. Я почти могу представить, как он выглядел раньше.

Раньше на его коже не было татуировок, на костяшках пальцев не было шрамов, а на лице не было глубоких морщин от многолетних трудностей и борьбы. Тогда он был просто молодым, невинным мальчиком, отчаянно желающим быть любимым.

— Это еще не конец, — шепчу я ему на ухо. — Кто-то все это спланировал. Я не думаю, что Нико убил моего папу, но это мог быть кто-то из семьи.

Под столом его рука скользит под мое черное бархатное платье и ложится на мое бедро. Я резко вдыхаю.

— Это большая семья, — мурлычет он, гладя мою кожу. — Теперь у тебя есть сила, чтобы найти того, кто это сделал.

— Мы, — тихо поправляю я. — Теперь у нас есть сила. Я не буду делать это в одиночку, Хардрайт.

Его пальцы танцуют вверх, дразня кусочек красного кружева, покрывающего мою киску. Я кусаю язык, когда его ногти скользят по моему закрытому клитору, даже несмотря на то, что мы окружены семьей.

— Твой ближайший союзник не должен быть тем, кого ты ненавидишь.

— Именно поэтому я держу тебя рядом, — шепчу я в ответ. — Враги всегда становятся лучшими союзниками.

Его рука покидает мою дрожащую киску, чтобы схватить меня за руку. Несмотря на то, что она покрыта длинными рукавами, свежий след на моем запястье все еще жжет от боли.

— Но я не ненавижу тебя, — тихо отвечает Дрейк.

Я смотрю ему в глаза, и наша аудитория исчезает. На первый взгляд, все, что можно увидеть, — это презрение к миру. Большинство не уделяют времени, чтобы заглянуть глубже.

— И я не ненавижу тебя, — признаюсь я.

Его холодность улетучивается, становясь жертвой огня владения. Улыбка Дрейка интимная, обещающая больше, чем я когда-либо смела надеяться. Правда врезалась в меня, и ни один из нас больше не может ее отрицать.

Может быть, я не потеряла все, что у меня было.

Может быть, я все-таки принадлежу этому миру.

Может быть, это то, чего я ждала.

Когда дети уснули, а взрослые погрузились в пищевую кому, я воспользовалась возможностью, чтобы передохнуть. Обслуживающий персонал убирал следы нашего многочасового праздника, готовясь к окончанию рабочего дня.

Выйдя из парадной гостиной, где у камина дегустируют виски и курят сигары, я пробираюсь в комнату, которую избегала с момента возвращения домой. Дверь зловеще скрипит, когда я проскальзываю внутрь и тихо закрываю ее за собой.

Кабинет моего отца.

Плотные шторы закрывают окна от сильного снега, окутывая просторное помещение тенью. Глянцевые половицы, ковры из овечьей шерсти и плотно заставленные книгами полки обрамляют его огромный стол.

Включив одну из ламп Тиффани, я провожу пальцами по поверхностям. Его кабинет остался точно таким же, каким был, когда я уезжала. Я чувствую призрак отца в пыльном воздухе.

— Папа. — Я опускаюсь в его кресло. — Я так долго злилась на тебя за все, что ты мне причинил. Но я знаю, что ты любил меня и хотел, чтобы я была достаточно сильной, чтобы выжить в этом мире.

В ответ — тишина.

— Я просто не думаю, что ты понимал, как сильно твоя любовь ранила меня. — Беру в руки фотографию в рамке и смотрю на своих родителей, обнимающих друг друга. — Мне было слишком больно, чтобы остаться.

На фотографии они выглядят такими счастливыми. Молодыми, полными надежды и стремящимися к лучшей жизни. Это было до того, как богатство и власть развратили невинные амбиции моего отца. Он стал другим человеком, но в глубине души он заботился обо мне единственным способом, который знал.

— Ты готовил меня к этому. — Я провожу пальцем по его молодому лицу. — Ты сделал все, что мог. Я могу с этим жить. С Рождеством, папа.

Дверь снова скрипит, открываясь, и я вздрагиваю, чуть не уронив рамку. Знакомая, громоздкая фигура Дрейка появляется в темноте. Его шаги заглушаются биением моего сердца, которое стучит в ушах.

— Что ты здесь делаешь одна?

Я пожимаю плечами, ставя рамку на место.

— Думаю.

— О чем? — протягивает он.

— О прощении.

Остановившись передо мной, Дрейк задумчиво смотрит на меня. Он стоит так близко, что я чувствую запах тлеющих углей на его одежде, смешанный с ароматами рождественского пудинга и выдержанного ликера. Он пахнет домом.

— Ты можешь меня простить? — выпаливает Дрейк.

Я смотрю на него.

— За что?

Вместо ответа он качает головой. Я встаю и хватаю его за бицепс, прежде чем он успевает отвернуться, и толкаю его на мое свободное место. Он падает с глухим стуком.

— Афи...

— Заткнись уже. Я хочу свой рождественский подарок.

— В кабинете твоего папы?

Поднимая свое черное платье, я забираюсь на колени Дрейку, расставляя ноги по обе стороны от его талии. Даже когда он смотрит на меня с удивлением, его член твердеет.

— Он ушел, — шепчу я, с трудом сглатывая. — Теперь это мой кабинет. Ты поможешь мне править, Хардрайт? Поэтому ты привез меня домой?

Тяжело дыша, Дрейк обнимает мою щеку одной рукой. Я вздыхаю, когда его большой палец скользит по моей нижней губе.

— Я привел тебя сюда, потому что это твое место, — грубо отвечает он.

— А где твое место?

Я начинаю двигаться у него на коленях, прижимаясь к его твердеющему члену. Дрейк сжимает мои бедра, ткань моего платья собирается вокруг талии. Я чувствую себя сильной, находясь сверху, словно дрессировщик, усмиряющий дикого льва.

Руки Дрейка скользят под хрупкий пояс моих кружевных трусиков. Ткань легко рвется, и он подносит влажное кружево к носу, глубоко вдыхая его запах.

— Я принадлежу тебе, — отвечает он, пряча кружево в карман. — Ты всегда была моей королевой, Афина. Но я никогда не бываю снизу.

Я обнимаю его татуированную шею, наслаждаясь ощущением его грубых брюк на моих обнаженных половых губах. Его эрекция давит прямо на то место, где я этого хочу, сдерживаемая тканевой тюрьмой.

— Сегодня ночью ты будешь. Ты будешь молчать и служить своей королеве. Сейчас она на вершине.

Он тихо ругается, когда я расстегиваю его пряжку ремня и запускаю руку в его брюки. Его член в моей ладони кажется стальным. Дрейк наклоняется, чтобы поцеловать мою шею, а я ласкаю его член, двигаясь от основания к кончику.

Его губы скользят по моему уху, он кусает мою мочку. Я задыхаюсь, сжимая его член, пока между моими бедрами накапливается все больше тепла. Я легко могу заставить себя кончить так: ожидание так сладко.

— Сдавайся, кошечка. Позволь мне трахнуть тебя как следует.

Рыча на него, я быстро развязываю алый галстук на его шее. Дрейк пытается отстраниться, когда я накидываю его через его голову, но я сжимаю бедра вокруг его талии, прижимая его к себе.

Сдвигаясь на его эрегированном члене, я умудряюсь совместить его с моей щелью. Дрейк стискивает зубы, пытаясь сопротивляться галстуку, который я завязываю у него на затылке. Приподнимаясь, я с такой силой опускаюсь на его член, что его рот открывается.

— Подчинись, — стону я в экстазе.

Всунув галстук ему в рот, я затягиваю узел, пока он не задыхается. Дрейк кусает шелковую ткань, его взгляд горит яростью. Я не даю ему времени вырваться из моих объятий.

Его член погружен в меня под восхитительным углом, касаясь нежного места, до которого я никогда не могла дотянуться сама. Приняв удобное положение, я приподнимаю бедра и начинаю медленно двигаться.

Видеть его связанным под собой, его стоны удовольствия, заглушенные кляпом, очень возбуждает. Дрейк никому не сдается, и уж тем более не в спальне. Он предпочитает избивать, оставлять синяки и вырезать свою любовь на коже людей.

— Так и будет, Дрейк. Я вернулась не для того, чтобы снова стать твоей игрушкой. Я не буду обливать себя кровью для твоего удовольствия.

Начав двигаться на нем сильнее, я хватаю его за подбородок, чтобы он посмотрел мне в глаза. Мы подходим друг другу, как замок и ключ. Его тьма создана для меня, но мне нужно больше, чтобы выжить. Мне нужна и его любовь, и его нежность.

— Ты поможешь мне, — умоляю я с каждым толчком. — Все должно измениться. Мы не можем продолжать править с помощью насилия. Я не позволю ему поглотить тебя снова.

Его ответ заглушается кляпом, но его рука на моих бедрах сжимается до боли. Я продолжаю насаживаться на его член, доводя себя до оргазма, зная, что никто никогда не владел Дрейком так, как я.

— Ты можешь быть лучше, чем он сделал тебя, Хардрайт.

Что-то оседает в его глазах. Атмосфера меняется. Покорность сменяется неповиновением, и его руки перемещаются на мою талию, поднимая меня с его колен.

Когда я протестую, Дрейк кладет меня на стол моего отца, заваленный бумагами. Он одной рукой вырывает галстук из своего рта, а другой раздвигает мои ноги.

Он толкает меня назад, пока моя спина не касается деревянной поверхности, я раздвигаю ноги так широко, что Дрейк может видеть каждый сантиметр моего тела. Его глаза жадно пожирают меня, а холодный воздух обдувает мою обнаженную киску.

Мои ноги дрожат, а кульминация оргазма все еще просит последнего толчка, чтобы рассыпаться. Я была так близка к этому, пока его терпение к моей игре не иссякло.

— Я именно тот, кем должен быть. — Дрейк хватает меня за запястья и прижимает их к столу. — Я родился, чтобы трахать тебя именно так, Афина. Родился, чтобы владеть тобой. Доминировать над тобой. Разбивать тебя на кусочки, которые поместятся в мое гнилое сердце.

— Я человек! А не игрушка.

— Ты моя чертов человек.

Он одним толчком входит в меня, все еще прижимая меня к столу. Бумаги разлетаются, а фоторамки разбиваются при каждом толчке его члена. Я не могу пошевелить ни одним мускулом, пока он трахает меня до потери сознания.

Сжимая его, я чувствую, как волна моего освобождения наступает на полной скорости. Я хочу лишить его удовольствия дразнить меня таким подчинением, тем более что я хотела быть той, кто заставит его кончить.

Мои запястья болят от силы его хвата, и я кричу, надеясь, что дверь офиса поглотит мои крики восторга, прежде чем семья нас услышит. Дрейк двигается все более неровно, приближаясь к своей кульминации.

— Так чертовски красиво, — хрипит он, быстро выходя из меня. — Я хочу видеть, как моя сперма стекает по тебе. Открой рот, кошечка.

Опустив меня на стол, так что я сижу на краю, Дрейк хватает меня за волосы и прижимает мою голову к своему паху. Кончик его члена проталкивается между моих губ, и соленая теплота ударяет мне в горло.

Я проглатываю первые капли его спермы, поднимая голову, чтобы посмотреть на него сквозь густые ресницы. Он тяжело дышит, наблюдая, как я ублажаю его член, с выражением благоговения на лице.

Его бедра дергаются от взрывов удовольствия, и когда я снова наклоняюсь, сперма брызгает на мои губы, покрывая мое лицо горячими, липкими нитями.

— Блядь, Христос, — ругается Дрейк.

Он кончает на меня, его сперма стекает по моей шее и просачивается на ключицы. Я чувствую себя грязной. Я покрыта Дрейком — его запахом, его спермой, синяками и следами его владения моей душой.

Контроль — это воздух, которым он дышит, но даже с его семенем, стекающим с моих ресниц, я контролирую его. Он всегда будет падать передо мной, умоляя о еще одном вкусе.

Натягивая брюки на место, он хватает горсть салфеток из коробки на столе. Я пытаюсь взять их, но Дрейк обхватывает мою голову и сам аккуратно вытирает грязь.

Я смотрю на него с недоверием. Этот душевный человек не тот, кого я знаю, но я останусь с ним. Даже если это будут лишь небольшие проблески среди мучений его дьявольского альтер-эго.

— Посмотри на себя, — шепчет он. — Я так чертовски благодарен, что ты останешься. Твое место здесь, со мной.

— Ты даешь мне еще одну причину остаться?

Дрейк бросает салфетки в корзину и поднимает меня. Я устраиваюсь у него на коленях, когда он садится, прижимаюсь к нему так близко, что почти могу проникнуть в его кожу. Его сердце бьется так быстро.

— К черту причины, — шепчет он мне на ухо. — Я отдам тебе весь чертов мир, если ты этого хочешь.

Он обнимает меня, чтобы залезть в карман, и его пальцы появляются, сжимая блестящий золотой предмет. Мои легкие сразу перестают работать, когда меня накрывает воспоминание о прошлом.

Правда в том, что Дрейк был не только моей правой рукой и случайным любовником. Он был гораздо больше, чем жестоким монстром, которого создал мой отец и послал на войну, поклявшись защищать свою единственную дочь.

Дрейк был едва ли взрослым, но папа одобрил его план жениться на мне. Предложение было полной неожиданностью. Я любила каждую испорченную часть этого животного, но мысль о том, что я буду прикована к нему на всю оставшуюся жизнь, была ужасающей.

— Ты сказала, что подумаешь об этом. — Дрейк рассматривает обручальное кольцо. — Я часами ждал в нашем месте, надеясь, что, когда ты придешь, чтобы дать мне ответ, что он будет положительным.

— Дрейк... Прости.

— Я не прошу ответа сейчас. Черт, это даже не предложение. Назови это рождественским подарком.

— Нормальные люди не дарят обручальные кольца на Рождество.

— Мы далеки от нормальных, Афина. — Дрейк наклоняет мою голову, чтобы наши глаза встретились. — Я не пытаюсь снова отпугнуть тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала, что ты — моя единственная. Ты всегда была ею.

— Даже когда я разбила тебе сердце и исчезла?

— Я приходил и проверял, как ты, раз или два, — признается он. — По приказу твоего папы, конечно. Ты выглядела счастливой. Я мог отпустить тебя, пока знал, что ты в порядке.

Он засовывает руку в низкий вырез моего платья и прячет кольцо в левой чашке бюстгальтера. Тяжелый вес холодного золота прижимается к моей коже. Кивнув, я смотрю на разгромленный кабинет отца.

— Нам, наверное, стоит здесь прибраться.

— Зачем? — Дрейк улыбается мне. — Ты сама сказала — теперь все это место твое. Делай, что хочешь.

— Я хочу сжечь этот особняк дотла.

Он хмурится.

— Почему?

Я указываю на кабинет.

— Посмотри на это место. Он умер здесь, в одиночестве. Тот ублюдок, который убил моего папу, сделал это в единственном месте, где он должен был быть в безопасности.

— Ты не чувствуешь себя здесь в безопасности? — догадывается Дрейк.

— Как я могу чувствовать себя в безопасности? Если кто-то, кто ненавидел папу, смог подобраться к нему так близко, никому из нас не может быть безопасно. Пока мы не найдем виновного.

Нахмурившись, Дрейк прочищает горло и снимает меня с колен. Я встаю на ноги, а он оглядывает комнату.

— Я здесь уберусь. Иди найди остальных членов семьи.

— Ты уверен? — Я поправляю платье.

Дрейк наклоняется и прижимается губами к моим. Я углубляю поцелуй, позволяя нашим языкам танцевать в общем дыхании. Его руки скользят по моим закрытым рукам, задерживаясь на клейме.

Прервав поцелуй, Дрейк толкает меня к двери. Я вытираю губы, прежде чем выскользнуть, стараясь не улыбаться как чертов подросток. Обручальное кольцо в моем лифчике может подождать, чтобы испортить мне настроение после секса позже.

— Афина?

Я замираю на полпути к остальным, проклиная про себя. Нико спускается по двойной лестнице, все еще с зажженной сигарой в руке.

— Я даже не буду спрашивать. — Он смотрит на мое смятое платье и все еще растрепанные волосы. — Ты должна быть осторожнее с Хардрайтом.

— Не понимаю, о чем ты, — отвечаю я жестко.

Смеясь, он подходит ко мне с легкостью уверенного в себе продавца. Что бы он ни говорил, Нико всегда будет преследовать свои интересы. Он сдался мне, но это не значит, что я могу ослабить бдительность.

— Я не хочу, чтобы тебе причинили боль.

— Дрейк никогда бы не причинил мне вреда.

Нико вдыхает сигарный дым и выдыхает его в мою сторону.

— Охранные собаки все равно кусают руку, которая их кормит. Если им угрожают достаточно сильно.

— Хватит говорить загадками, черт возьми, и скажи прямо, что ты имеешь в виду. Я не собираюсь тратить следующие пятнадцать лет на то, чтобы разгадывать твою чушь.

Он останавливается в нескольких сантиметрах от меня.

— Кому выгодно, чтобы ты заняла место главы этой семьи? Кто больше всех хотел твоего возвращения? Кто был ближе всего к твоему отцу?

Грудь горит от ярости, я хватаю Нико за руку. Мы попадаем через прихожую в соседнюю комнату. Я хлопаю дверью за нами, готовая высказать ему все, что думаю.

В прачечной пахнет цветочным моющим средством, машины стирают скатерти и использованные салфетки после ужина. Сигара висит у Нико во рту, он улыбается.

— Не нравится правда, Афина?

— Я должна была догадаться, что это все было притворством, — шиплю я ему. — Ты хорошо сыграл перед семьей. А теперь пытаешься изгнать меня.

— Напротив, я счастлив видеть свою любимую кузину на троне. Просто думаю, что тебе пора начать указывать пальцем в правильном направлении.

— Любимая, ага, черт возьми.

Нико прислоняется к стиральной машине, все еще хихикая.

— Твой отец любил Дрейка как сына, иногда даже больше, чем членов своей семьи.

— И что? Ты завидуешь?

— Вряд ли, — рычит он. — Я в два раза больше мужчина, чем этот социопат-псих. Мы все работали до седьмого пота, чтобы построить эту империю. А Элиас заботился только о своих маленьких отчетах, когда посылал Дрейка шпионить за тобой.

— Перестань пытаться натравить меня и Дрейка друг на друга. — Я смеюсь над ним. — Он уже рассказал мне, что следил за мной раз или два. Я знаю.

— Пару раз? — выпаливает Нико. — Афина, он следил за тобой пятнадцать лет. За каждым твоим шагом. Дрейк был твоей постоянной тенью. День за днем.

Застыв на месте, я смотрю на него с открытым ртом.

— Это неправда. Я бы знала. Ты лжешь.

— Но ему этого было недостаточно, верно? — без колебаний продолжает Нико. — Одержимость больше не удовлетворяла его. Ему нужен был повод, чтобы вернуть тебя домой, на этот раз навсегда.

— Прекрати! — Я хватаю его за лацканы и бью его головой об стиральную машину. — Ты злобный мудак. Я никогда не отдам тебе империю папы, какие бы игры ты ни играл.

— А что может быть лучше для возвращения его драгоценной кошечки домой, чем расследование убийства и заманчивое наследство? — Нико качает головой. — Я пытался взять все на себя и дать тебе шанс уйти. Ты им не воспользовалась.

— Ты предложил мне остаться сегодня утром!

— Мои права никогда не были надежными, — отвечает Нико. — Картели действуют по строгим принципам. Единственный способ завоевать лояльность семьи — это передать мне трон. Тогда никто не сможет бросить мне вызов.

Отпустив его пиджак, я делаю несколько шагов назад. Мне кажется, что меня ударили прямо в грудь. Для Нико все это было игрой в шахматы, способом законно получить ключи от королевства.

— Почему я должна сдаться тебе сейчас? — дрожащим голосом спрашиваю я.

— Потому что ты знаешь правду, — настаивает Нико, делая шаг ближе. — Кто убил твоего отца, Афина? Кто преследовал тебя последние пятнадцать лет?

— Это был не он. Перестань!

— Кто знал, куда именно отправить голову Элиаса? — настаивает Нико. — Кто забрал тебя, привез сюда и подтолкнул к тому, чтобы ты взяла власть?

— Лжец! — кричу я ему. — Я вырежу тебе язык, а потом убью всех остальных. Мой папа не будет единственным членом семьи, который умрет в этом месте, но ты будешь последним.

Нико колеблется, наклонив голову.

— Интересно. Полагаю, вполне логично, что он солгал о том, где нашли Элиаса. За это я ему отдам должное.

— Продолжай. Скажи мне, что его не убили в его кабинете. Продолжай врать. Ты копаешь себе могилу. Твои люди теперь подчиняются мне.

Нико смеется мне в лицо.

— Ты глупая девчонка. Я честно думал о тебе лучше. В кабинете? Серьезно?

— Посмейся еще раз и посмотри, что будет.

— Я знаю, что ты сняла немало голов, — продолжает он, не обращая внимания на мою угрозу. — Скажи мне, дорогая кузина. Есть какие-нибудь улики? Кровь? Какой беспорядок это бы создало.

— Беспорядок можно убрать, — рассуждаю я.

— Без срывания ковров и переделки интерьера?

Я останавливаюсь, на губах у меня висят новые угрозы. Семя сомнения в моей голове начинает прорастать, пуская корни и обвивая ветвями мое здравомыслие. Кабинет остался нетронутым.

— Идем, маленькая Афина. Догоняй.

Затушив сигару в хрустальной тарелке, Нико поправляет пиджак. Мой ум работает на полную мощность, ища объяснение. Я упираюсь в непробиваемую кирпичную стену.

— Элиас был найден садовником на самом краю участка, — сообщает Нико. — В двух милях за садом есть мост, ведущий к...

— Старой скотобойне.

Его глаза блестят от озорства.

— Кто знал, что она там? Я точно не знал, а я вырос на этой территории. Идеальное место для жестокого убийства.

Меня тошнит. Внезапно расстояние между нашим нынешним укрытием и офисом кажется огромным. Все мое тело начинает дрожать, покрываясь мурашками.

— Вы двое часто ускользали, чтобы потренироваться и навести хаос в одиночестве, — размышляет Нико. — Куда вы ходили? Мы все знали, что вы занимались не только тренировками.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит. Ни одного слова. Нико смотрит на меня с торжествующим видом, а я начинаю отступать. Меня мучает желание сбежать, и я снова чувствую себя как в детстве.

— Ты можешь уйти отсюда, Афина. Просто скажи слово, и я все улажу. Дрейк будет казнен за свои преступления, и ты сможешь вернуться домой.

— Я думала... что это мой дом, — хриплю я.

Он пытается положить руку мне на плечо, но я уклоняюсь.

— Не трогай меня, черт возьми.

— Позволь мне помочь тебе, — утешает Нико. — Все здесь. Мы можем исправить то, что было сделано. До полуночи ты будешь в вертолете.

Покачав головой, я бросаюсь к двери. Нико пытается схватить меня, но я в мгновение ока ускользаю из его рук. Он шипит мое имя, когда я бегу обратно в коридор, оглядываясь в ужасе.

Дверь в кабинет широко открыта, внутри никого нет. Прежде чем кто-нибудь заметит меня, я хватаю пальто и выбегаю на улицу. Яркий блеск рождественских украшений особняка исчезает, когда я бегу в ночь.

Лунный свет бросает стробоскопические блики на покрытую инеем траву. Кровь с моих босых ног смешивается со свежим снегом, оставляя за мной алый след, протянувшийся на многие километры в кромешной тьме.

Хромая по зимнему саду, я следую за луной и каждым облаком пара, вырывающимся из моего рта. Температура ниже нуля. Скоро наступит переохлаждение, но я уже не чувствую холода.

В одной руке я держу будущее. Золотое обручальное кольцо крепко сжимается в кулаке. В другой руке тяжело лежит прошлое в виде твердого пистолета. Два пути ведут меня прочь от этой темной ночи.

Когда я дохожу до заброшенной скотобойни, я стараюсь не поддаться ностальгии. Мы провели здесь столько часов, скрываясь от людей папы. Сражались, чистили оружие... ласкались, целовались, исследовали.

Здесь я стала женщиной.

Здесь Дрейк похитил мое сердце.

Здесь он ждал меня, когда я убежала.

Здесь умер мой папа.

Остановившись на месте, я не смею подойти ближе. Место, которое когда-то символизировало для меня свободу и надежду, теперь вызывает необъяснимое чувство страха. Теперь здесь обитают только призраки, вне времени.

Увязая в снегу, я сижу, скрестив ноги, держа в руках кольцо и пистолет. Жизнь и наказание. Будущее и смертный приговор. Луна — мой единственный спутник.

Спустя долгое время, прежде чем я поддаюсь холоду, слышу приближающиеся шаги. Он тихий, как сам дьявол, проникающий в невинные умы, чтобы сеять разврат и грех. Мне он для этого не нужен. Тьма и так живет во мне.

Он останавливаются рядом со мной. Мы оба смотрим на заброшенное здание, едва удерживаемое вместе разваливающимися кирпичами и стропилами, птичьими гнездами.

— Какие ощущения? — спрашиваю я роботизированным голосом.

Дрейк падает на колени на замерзшую землю, почти в позе молитвы. Он не смотрит на меня, а смотрит прямо перед собой.

— Это было как спасение, — грубо отвечает он. — Это было... как будто я был ближе к тебе, чем когда-либо за долгое время. Я почти чувствовал тебя в воздухе, когда он умирал.

Мои слезы тихо капают, как душные ленты.

— Он страдал?

— Один выстрел в голову. Другой в сердце.

— Он страдал? — повторяю я с силой.

Дрейк опускает голову.

— Он умолял о пощаде. Смерть была быстрой и безболезненной. Я сам доставил его голову в твой отдел.

Глядя на кольцо в своей руке, я глубоко вздыхаю.

— Потребовалось ли столько убеждений, сколько ты думал, Хардрайт?

Он не отвечает.

Я снимаю пистолет с предохранителя и направляю его прямо в его голову. Он по-прежнему не отрывает взгляда от заснеженной земли.

— Ответь на вопрос.

— Ты была самой легкой частью, — признает Дрейк шепотом.

— Так все пошло по плану, да?

Наконец он поднимает глаза и смотрит мне в глаза. Я не могу разобрать эмоции, искажающие его черты. Их слишком много, чтобы сосчитать, и все они сталкиваются в бурных взрывах.

— Идеально, — хрипит он.

Вставая на ноги, я продолжаю держать на нем прицел. Дрейк не шевелится. Под светом луны мы оба изучаем друг друга, оказавшись на перепутье.

— Я все это время искала того, кто мог убить моего отца, — говорю я сквозь слезы. — А все это время это был ты. Призрак Рождества прошлого, настоящего и будущего.

Лицо Дрейка сжимается от боли.

— Я не буду извиняться, Афина. Не за это. Это был единственный способ вернуть тебя.

— С помощью гребаной лжи! — кричу я ему. — Ужасной, чудовищной лжи. Я доверяла тебе все эти годы.

— Потому что ты меня любишь.

Его слова бьют меня как пуля в колено. Я рычу от животной ярости и бью его по лицу пистолетом. Дрейк не издает ни звука, опустив голову, из которой капает кровь.

— Кто может любить такого монстра, как ты?

— Ты, — отвечает он хрипло.

— Это не любовь. Никогда ею не было. — Я бросаю обручальное кольцо в окровавленный снег перед ним. — Эта больная, ядовитая вещь между нами — причина, по которой я сбежала.

— Пожалуйста, Афина.

— Не произноси мое имя. Даже не думай об этом. Ты утратил право дышать одним воздухом со мной, Дрейк Хардрайт.

Он поднимает глаза и умоляюще смотрит на меня своими черными как смоль зрачками. Любой оттенок голубого исчез в тени ночи. В них больше нет блеска, только поглощающая душу тьма, которая манит меня утонуть в его взгляде.

— Пожалуйста, — шепчет он.

— Знаешь, я думаю, это, наверное, первый раз, когда ты произнес это слово.

Он пытается приблизиться, но я взвожу курок в знак предупреждения, направляя прямо между его глаз.

— Еще один сантиметр, и я окрашу рождественский снег в красный цвет.

Дрейк, кажется, кивает себе.

— Все, что я хотел, — это снова обрести семью, — говорит он, поднимая брошенное кольцо. — Я наблюдал, как ты жила в одиночестве в течение пятнадцати лет, зная, что ты была бы счастлива рядом со мной.

— Не оправдывай свои поступки, виня меня в моих решениях. Я была счастлива своей жизнью. Я была счастлива! — кричу я в ответ.

— Правда? — бесстрастно спрашивает Дрейк.

— Ты мне не нужен.

— Мы всегда будем нужны друг другу, Афина. Жить порознь — это не жизнь, это просто... существование. Я больше не могу существовать в одиночестве.

— Ты не заслуживаешь ничего большего.

Подойдя ближе, я прижимаю ствол пистолета к его лбу. Дрейк с чувством окончательности сжимает кольцо в ладони.

— Тогда стреляй, — приказывает он. — Стреляй, черт возьми, потому что я не уйду. Я не оставлю тебя одну.

Моя рука дрожит на зимнем воздухе, а в голове идет борьба, разрывающая меня на части. Дрейк улыбается, несмотря ни на что.

— Беги, и я буду преследовать тебя.

Я подношу другую руку к пистолету, удерживая его.

— Нет. Ты не будешь. Наша история заканчивается здесь.

— Тогда стреляй, — повторяет он.

Глядя вниз на разбитый осколок моего сердца, я вижу его лицо размытым слезами. Эмоции сдавливают горло. Гнев, горечь и отчаяние сливаются в один смущающий водоворот.

Он должен умереть.

Даже если я не могу жить без него.

Все, что я могу сделать, — это... существовать.

— Сделай это! — кричит Дрейк, прижимая голову к пистолету. — Давай, Афина. Сделай этот чертов выстрел. Я никогда не перестану тебя любить!

— Ты должен! Просто перестань!

— Я пойду за тобой на край гребаной земли, если понадобится. Я никогда, слышишь, никогда не остановлюсь.

— Нет!

— Сделай это, черт возьми!

Его крики пронзают мой череп, и я кладу палец на курок. Один небольшой нажим — и все будет кончено. Он умрет в темноте, как мой папа. Он должен заплатить за то, что наделал. За все.

С рыдающим криком я направляю пистолет на его левое бедро и нажимаю на курок. Кровь брызгает из раны над коленом, разбрызгиваясь по снегу, а Дрейк воет от боли.

Не колеблясь, я пускаю пулю и в его правую ногу. Его крики боли — как музыка для моих ушей, они доставляют мне большее удовольствие, чем его смертельная тишина. Я прячу пистолет, наблюдая, как он борется за сознание.

— Удачи тебе в погоне за мной, — говорю я с грустью. — Ты спросил меня, смогу ли я простить тебя. Если мы когда-нибудь встретимся снова, я, возможно, дам тебе ответ.

Я поворачиваюсь и ухожу, оставляя скотобойню и ее внутреннего мясника истекать кровью на снегу. Дрейк даже не кричит мое имя, наблюдая за моим уходом из своего падшего положения.

Меня манит фруктовый сад, а за ним — жизнь без Дрейка Хардрайта. Существование, пусть даже самое простое и безрадостное. Но на этот раз я буду бежать. Дьявол наступает мне на пятки, ища моего прощения.

Возможно, я ему его дам.

Но сначала он должен меня догнать.

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ