Как отметил Фей, «за время, прошедшее от тех давно минувших дней и до десятилетий, непосредственно предшествовавших мировой войне, когда сербские националисты начали мечтать снова расширить свои границы до пределов „старой Сербии“ или даже еще дальше, сербский народ долгие годы страдал от притеснений и лишений. В Витов день (28 июня. — В.М.) 1389 г. армия сербов, албанцев и хорватов понесла страшное поражение на Косовом поле и была сметена турецким ураганом. Но тут же, на поле сражения, сербский герой Милош Обилич проник в палатку победоносного султана Мурада и поразил его как ненавистного притеснителя славянских народов. Таким образом, косовская годовщина стала великим днем в сербском календаре: Витов день был днем скорби о национальном поражении 1389 г. и днем радости как память об убийстве жестокого иноземного притеснителя». В 1914 г. австрийского эрцгерцога убили именно в Витов день!

^{Король Петр Карагеоргиевич. Британская карикатура. 1913. Собрание В. Э. Молодякова}

В первые годы царствования Петра Карагеоргиевича политика Белграда повернула от Вены в сторону Петербурга, что отвечало интересам нарождавшейся национальной буржуазии и радикальной интеллигенции. Кризис в отношениях с Австрией начался с «таможенной войны» (Сербия, как и сейчас, не имела выхода к морю), в результате которой на сербских рынках усилились позиции русских и немцев, и закончился заключением таможенного союза с Черногорией и Болгарией. Правящие круги Петербурга увидели в этом шанс приблизиться к своей заветной мечте — контролю над Константинополем (исторический Царьград, нынешний Стамбул) и проливами Босфор и Дарданеллы, ведущими из Черного моря в Средиземное через Мраморное. Ответным ходом Австрии стало официальное присоединение к своей территории осенью 1908 г. Боснии и Герцеговины, включая город Сараево, и получение согласия России на эту акцию.

^{Книга Николая Полетики «Сараевское убийство» (1930) впервые приподняла завесу тайны над ним для русского читателя. Собрание В. Э. Молодякова}

«Что вызвало аннексию? — задал резонный вопрос Полетика. — Пока эти провинции находились под национальной властью турок, Сербия могла надеяться на присоединение их к себе в случае удачной войны с Турцией. Аннексия Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией клала этим надеждам конец: только распад Австро-Венгрии в результате революции или войны мог осуществить национальное объединение южнославянских народностей. Строго говоря, Австро-Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину не у Турции, а у Сербии. Австрия уже прекрасно отдавала себе отчет, что Сербия является послушным агентом России и в любую минуту по ее наущению может „обидеться“ и начать войну». Однако Вена получила две провинции, оставив Петербург с абстрактным обещанием посодействовать в решении вопроса о проливах. Министр иностранных дел Александр Извольский понял, что «сдал» австрийцам Боснию и Герцеговину в обмен на «журавля в небе», но было поздно.

В Белграде случившееся восприняли как национальную катастрофу и начали готовиться к войне с Австрией, рассчитывая привлечь на свою сторону великие державы. Сербское руководство заявило протест против аннексии, потребовало территориальных или экономических компенсаций и попыталось побудить к активным действиям Россию, куда отправились наследник престола принц Георгий и премьер-министр Никола Пашич, лидер умеренно русофильской Радикальной партии. Пашич сообщил в Белград слова царя: «Ваше дело правое, но сил недостаточно. Вопрос Боснии и Герцеговины может быть решен только войной». Однако Вена категорически отказалась удовлетворить любые претензии, а Париж и Лондон не собирались вмешиваться в конфликт на Балканах, который неизбежно превратился бы в общеевропейский.

^{Никола Пашич}

10 октября постоянный заместитель министра иностранных дел Великобритании сэр Чарльз Гардиндж заявил сербскому поверенному в делах Славко Груичу: «Австрийский посол просил меня повлиять на вас, чтобы вы перестали готовиться к войне. В продолжение этого, но исключительно по собственной инициативе, мы искренне рекомендуем вам проявить спокойствие и избежать авантюр, последствия которых могут быть непредсказуемы». Сделав предостережение, британский дипломат добавил, что не считает требования Белграда о компенсации чрезмерными, но «сомневается в том, что австрийские обещания или гарантии хоть чего-то стоят».

Пятью днями ранее сам Извольский предостерег сербского посланника в Париже Миленко Веснича: «Вам нечего и думать удалить Австро-Венгрию из Боснии и Герцеговины силою оружия. С другой стороны, мы, русские, не можем начать войну с Австрией из-за этих провинций… В действительности вы ничего не теряете, а кое-что приобретаете — нашу поддержку. Я уверен, что сербское население в Боснии и Герцеговине будет продолжать, как до сих пор, культурную работу во имя своего возрождения, и раз национальный дух в них пробужден, их никогда нельзя будет лишить национального облика». Через неделю в Лондоне Груич записал слова Извольского о том, что «аннексия дала новый импульс национальному духу у нас (в Сербии. — В.М.) и среди сербов за пределами королевства, по крайней мере, объединив нас морально».

«То есть антиавстрийская пропаганда в этих провинциях, руководимая из Белграда, пусть расширяется и растет!» — перевел Полетика речи русского министра с дипломатического языка на язык практической политики. «Сербам Извольский продолжал оказывать тайное поощрение, — писал Фей, — советуя им готовиться к более счастливому будущему, когда они смогут с русской помощью рассчитывать осуществить свои притязания. Он действительно никогда не рассматривал аннексию Боснии и Герцеговины как окончательное решение вопроса, но считал сам и побуждал сербов считать их сербской Эльзас-Лотарингией. Для освобождения этих провинций все сербы и в Сербии, и в Австро-Венгрии должны продолжать свои тайные приготовления». Сравнение с двумя провинциями, которые Франция была вынуждена уступить Германии в 1871 г., говорит само за себя — именно их возвращение лежало в основе французской мечты о реванше.

Поначалу ни Сербия, ни Россия не признали аннексию двух провинций. Когда кризис зашел слишком далеко, на стороне Австрии выступила ее главная союзница — Германия, ранее не вмешивавшаяся в действия Вены (этот сценарий, с намного худшим исходом, повторился в июле 1914 г.). В начале января 1909 г. Берлин предложил Петербургу признать «совершившиеся факты» и «использовать все имеющиеся в его распоряжении средства влияния на белградский кабинет». Французский посол в России вице-адмирал Шарль-Филипп Тушар рассказал своему будущему преемнику Жоржу Луи: «Германия не говорила России: „Если вы не уступите в сербском вопросе, я нападу“. Она лишь сказала: „Если вы не уступите, Австрия завтра вторгнется в Сербию“. Демарш Германии показал Извольскому, что он слишком сильно натянул веревку, и он уступил».

Любезный по форме, но уклончивый по содержанию ответ Петербурга — понимая свою неготовность к войне, правящие круги России решили соблюдать нейтралитет — был признан в Берлине неудовлетворительным. Рассчитывать на реальную помощь Англии и Франции не приходилось, поэтому Николай II и Извольский, ни с кем более не советуясь, сочли за лучшее принять германские требования. «Раз вопрос был поставлен ребром, — писал император матери, — пришлось отложить самолюбие и согласиться». 31 марта 1909 г. Белград, следуя совету из Петербурга, заявил, что аннексия двух провинций не нарушает его прав, и отказался от любых претензий и компенсаций.

Обошлось без войны, но часовой механизм будущего конфликта был запущен, и Сербия сыграла в этом важную роль. Говоря о ее политике, надо иметь в виду многообразие факторов и персонажей. Если в других странах путь к войне пролегал через кабинеты монархов, министров и послов (во Франции важную роль играла еще и пресса), то здесь в клубок сплелись действия правительства и его официальных представителей, офицеров, ведших свою игру за спиной кабинета и военного министра, пропагандистов великосербского национализма и заговорщиков-террористов на территории Сербии и Боснии. В интригах принимали участие русские дипломаты и военные, не всегда ставившие в известность собственное начальство. У дипломатов, работавших на Балканах, вообще была не лучшая репутация. Например, бельгийский посланник в Токио Альбер д’Анетан писал в апреле 1895 г. о своем русском коллеге Михаиле Хитрово: «Его прошлое в Болгарии и Румынии наводит на мысль, что он более всего полагается на интриги и политическую агитацию».

Что представляла из себя пансербская пропаганда, которую боялись в Вене и приветствовали в Петербурге? Кто стоял за ней и кто ее осуществлял? Внешним кругом можно считать движение «Омладина» (по-сербски «молодежь»), которое не было единой организацией с руководящим центром, но охватывало широкие круги учащихся, студентов, педагогов, священников, журналистов, создававших кружки и общества. С 1870-х гг. их целью стало объединение всех сербов в единое государство, независимое от Турции и Австрии. К концу XIX в. в движении наметился раскол на консервативных реформаторов и радикалов, вдохновлявшихся анархистскими идеями Бакунина, Кропоткина, Прудона и Бланки и выступавших за насильственные методы борьбы. Из этой среды вышли участники сараевского убийства: националистический агитатор из движения «Млада Босна» («Молодая Босния») Владимир Гачинович (кстати, знакомый Льва Троцкого и других революционеров-эмигрантов из России) и его юные подопечные, включая Гаврило Принципа.

^{Гаврило Принцип, «человек-детонатор»}

Рассмотрим организационную структуру пансербского движения в начале ХХ в. Его легальной «оболочкой» было созданное в 1902 г. в Белграде студенческое просветительское общество «Словенский Юг» («Славянский Юг»), ведшее ту самую «культурную работу во имя возрождения», о которой говорил Извольский. В 1908 г. австрийские власти обвинили это общество в причастности к террористической деятельности, но частично основанный на сфальсифицированных документах судебный процесс не дал ожидаемых результатов: 31 из 53 подсудимых получили различные сроки тюремного заключения, но остальных 22 человека пришлось оправдать.

Если «Словенский Юг» занимался агитацией и воспитанием активистов, то практическую работу взяла на себя «Народна одбрана» («Народная оборона»). В правление этого общества, легально созданного в Сербии сразу после аннексии Боснии и Герцеговины, входили министры и генералы, а его манифест составил капитан Милан Прибичевич, автор программы «Словенского Юга». «Народна одбрана» официально заявила, что будет готовить вооруженных добровольцев для защиты страны и формировать для борьбы с Австрией и Турцией отряды партизан-повстанцев, известных под названием «комитаджи» (это слово наводило ужас на все Балканы). Обучением комитаджей занимались офицеры сербской армии — правда, во внеслужебное время, но подробный рассказ об этом уведет нас в сторону от главной темы.

Признав аннексию Боснии и Герцеговины, Сербия обещала положить конец военно-партизанской деятельности «Народной одбраны», которая на словах занялась исключительно пропагандой и «физической подготовкой молодежи». На деле характер общества не изменился. Более того, оно расширило контакты с властями, конкретно — с министерствами иностранных дел, финансов и военным, что доказано опубликованными после войны документами. Иностранные дипломаты не закрывали глаза на настроения в Белграде и их возможные последствия. Например, 31 января 1913 г. британский посол в Вене сэр Фэрфакс Картрайт писал постоянному заместителю британского министра иностранных дел сэру Артуру Никольсону, бывшему послу в Петербурге: «Сербия когда-нибудь поссорит Европу и вызовет на континенте всеобщую войну. Я не могу вам даже сказать, до какой степени возмущаются здесь постоянным беспокойством, которое эта маленькая страна при поддержке России причиняет Австрии. Будет счастьем, если нынешний кризис не повлечет за собой войны в Европе. Если в следующий раз возникнет кризис из-за Сербии, то я убежден, что Австро-Венгрия откажется допустить какое-либо вмешательство со стороны России и пожелает во что бы то ни стало свести счеты со своим маленьким соседом». Прогноз оказался верным.

В Австро-Венгрии отделения «Народной одбраны» не могли существовать легально, но там были общества вроде боснийской «Просветы», в задачи которой входили: «национально-революционная пропаганда на тайных митингах, собраниях и лекциях, проводимых тайными агитаторами; шпионская служба и донесения о дислокации и передвижениях австро-венгерских гарнизонов, постройке крепостей и шоссейных дорог, казарм и провиантских складов. Православные священники, члены „Просветы“, разрешали сербов-солдат в местных австрийских частях от присяги „служить верой и правдой австрийскому императору“ и запрещали им под угрозой вечного проклятия стрелять в братьев-сербов. „Просвета“ вербовала добровольцев для школ комитаджей и воспитывала молодежь для террористических актов», — завершает этот перечень знаток вопроса Полетика.

Подготовкой боснийских комитаджей по другую сторону границы руководил капитан (позднее майор) сербской армии Войя (Воислав) Танкосич, один из ключевых фигурантов сараевского убийства. Среди его учеников был боснийский серб Милан Циганович, перебравшийся в 1908 г. в Сербию и устроившийся служить на железной дороге. Именно этот человек получил у Танкосича револьверы и бомбы — из арсеналов военного министерства — для исполнителей сараевского убийства, обучал их стрельбе, а затем обеспечил их переправку в Сараево. Его «исчезновение» (проще говоря, побег) после покушения устроил премьер Пашич, поскольку арестованные австрийской полицией заговорщики сразу назвали фамилии Цигановича и Танкосича.

Циганович хорошо знал наиболее вероятного вдохновителя заговора — начальника осведомительного отдела, т. е. разведки, сербского генерального штаба полполковника (позднее полковника) Драгутина Димитриевича, известного под конспиративной кличкой Апис. Именно Циго в июне 1917 г. выступил главным свидетелем обвинения на процессе против Аписа в Салониках (сербская территория в то время была оккупирована австрийскими войсками): полковник слишком много знал и мог пойти на любые отчаянные шаги, а потому стал опасен для собственного правительства и был приговорен им к смерти. На скамье подсудимых рядом с ним не случайно оказались группа офицеров и несколько участников покушения на Франца-Фердинанда.

^{Печать общества «Уедненье или Смрт» (неформальное название — «Черная рука»)}

«Народна одбрана» была слишком многочисленной для «точечной» работы вроде политического террора. Этим занялось тайное общество «Уедненье или Смрт» («Объединение или смерть»), существовавшее параллельно с ней и получившее неформальное название «Черная рука». Оно было создано в феврале — марте 1911 г. группой сербских офицеров и чиновников с целью объединения сербов в «неосвобожденных» землях путем «революционных акций», включая террор. Каждый член общества был обязан сообщать руководителям всю информацию, которая становилась известной ему частным путем или по службе. «Таким образом, для „Черной руки“ не существовало государственных тайн», — сделал вывод Полетика.

Душой организации стал Димитриевич, ключевая фигура дворцового переворота 1903 г. Официозный историограф Станое Станоевич, даже оправдывая его казнь, не мог скрыть восхищения этой незаурядной личностью:

^{Драгутин Димитриевич, он же Апис}

«Талантливый, культурный, лично храбрый и честный, полный честолюбия, энергии и охоты к труду, убедительный собеседник, Димитриевич имел исключительное влияние на окружающих его лиц, в особенности на товарищей и младших офицеров. Его доводы были исчерпывающими и убедительными. Он умел повернуть дело так, что самые ужасные деяния казались мелочью, а самые опасные планы невинными и безвредными. Будучи крайне честолюбив, он любил тайную деятельность и любил также, чтобы люди знали о том, что он занят тайной работой и все держит в своих руках. Сомнения о том, что возможно, что невозможно, о возможной связи между властью и ответственностью никогда не смущали его. Он не имел ясного представления о политической жизни и ее ограничениях. Он видел лишь одну цель перед глазами и шел прямо к ней, не колеблясь и не обращая внимания на последствия. Он любил опасность приключения, тайные козни и таинственные предприятия».

Среди «приключений» — переворот в Белграде, готовившиеся покушения на болгарского царя Фердинанда и греческого короля Константина, сараевское убийство, завершившее многолетнюю «охоту». Невиновен Димитриевич был, возможно, только в заговоре против собственного принца-регента Александра, в чем его обвинили на Салоникском процессе 1917 г. Тем не менее престарелый экс-король Петр послал сыну телеграмму: «Убей их, ибо, если ты не убьешь, они убьют тебя».

Преданные гласности после Первой мировой войны списки членов «Черной руки» содержат имена 10 генералов, 35 полковников, 26 подполковников, не говоря о майорах и капитанах. Рядом с ними — министры, дипломаты, крупные чиновники почти всех министерств, которые были поставлены на службу заговору. Здесь мы видим фамилии ключевых фигур не только довоенной Сербии, но и послевоенного Королевства сербов, хорватов и словенцев, как до 1929 г. называлась Югославия.

Только один пример. Рано утром 6 апреля 1941 г. в Москве был заключен советско-югославский договор о дружбе и ненападении. Десятью днями раньше в Белграде произошел антигерманский военный переворот, после которого глава МИД Третьего рейха Иоахим фон Риббентроп обронил странную, казалось бы, реплику о влиянии «Черной руки» на случившееся. Какая здесь связь? Возможно, самая непосредственная. Членами «Черной руки» были югославский посланник в СССР Милан Гаврилович, поставивший подпись под договором, и отставной полковник Божин Симич[4], откомандированный в Москву новым югославским правительством с чрезвычайными полномочиями для заключения пакта. В Европе факт принадлежности обоих к «Черной руке» известен с первой половины 1920-х гг., в СССР — с выхода книги Полетики. Странно, что мало кто обратил внимание на данное обстоятельство.

^{Договор о дружбе и ненападении между СССР и Королевством Югославия}

Членом «Черной руки» называли даже премьера Пашича. Доказать это не удалось, но Пашич был в курсе дел через своего доверенного человека — Милана Цигановича, которого бывшие соратники потом объявили «провокатором». Сербская политика начала века характеризовалась ожесточенной борьбой за власть — как тогда говорили, за приоритет — между военными, включая создателей «Черной руки», и политиками, прежде всего Радикальной партией Пашича. Евгений Матонин, автор интересной книги о Гавриле Принципе, полагает, что «„Черная рука“ стала серьезным конкурентом государственной власти». Ни одна из сил не могла одержать безусловную победу. Противоборство достигло апогея весной 1914 г. 2 июня Пашич подал в отставку, но оппозиция не смогла сформировать кабинет, и через восемь дней он вернулся в кресло премьера. 24 июня, за четыре дня до сараевского убийства, король Петр неожиданно отрекся от престола в пользу своего младшего сына Александра, назначенного регентом. Еще в марте 1909 г. — когда Сербия признала аннексию Боснии и Герцеговины — старший сын короля Георг отказался от престолонаследия в пользу Александра. Историки видят в этом влияние организаторов переворота 1903 г. и будущих членов «Черной руки» во главе с Димитриевичем.

У военных и у политиков были общие стратегические задачи, ради которых они могли на время забыть вражду, чтобы объединить усилия и действовать как два колеса на одной оси. Позже соперничество вспыхнуло вновь, став причиной казни Димитриевича и его соратников, хотя за них и лично за Аписа вступились сразу в Петрограде, Лондоне и Париже.

Я подробно пишу об этих фактах, поскольку знание их необходимо для ответа на главный вопрос: знало ли сербское правительство о готовящемся покушении? Советский историк Михаил Покровский в 1920-е гг. заметил, что прямого документального доказательства — записки Пашича Димитриевичу с приказом убить эрцгерцога — нет и быть не может. Однако, как писал Полетика, «о подготовке сараевского убийства знало слишком много лиц для того, чтобы тайна его действительно оставалась тайной». Роль Димитриевича в организации покушения на наследника австрийского престола окончательно подтвердилась в 1953 г., когда коммунистическое правительство Югославии реабилитировало его по салоникскому «делу» 1917 г. и фактически провозгласило национальным героем именно за Сараево, хотя у современных историков нет единого мнения относительно степени его участия. Можно задать вопрос: в каком качестве Димитриевич имел отношение к подготовке покушения — как начальник разведки генштаба или как частное лицо, патриот и член «Черной руки»? Но в свете последствий это уже не столь важно.

Сербское правительство, включая Пашича, знало о готовящемся заговоре, как минимум в общих чертах и из нескольких источников. Об этом во второй половине 1920-х гг. рассказали несколько бывших министров его кабинета, оговорившись, что не могут поведать всю правду. Но было ли нужно сербскому руководство это убийство, за которым последовало бы неотвратимое возмездие? Подобных загадок в истории, даже недавнего прошлого, много — а разгадок намного меньше. Премьер Пашич велел принять меры против возможного пересечения террористами сербско-боснийской границы, но пограничные власти на местах помогали «Черной руке», так что невнятные распоряжения из Белграда выглядели — по крайней мере, после убийства — как не слишком умелая попытка создать себе алиби. Потому что ответственность все равно возложили бы на него, вне зависимости от настоящей степени виновности.

«Правительство сделало все, что только возможно, чтобы показать нашим друзьям и всему остальному миру, как далеки мы были от сараевских преступников». Так в 1925 г. писал экс-министр просвещения Люба Иованович, первым из влиятельных белградских политиков признавший, что кабинет Пашича располагал сведениями о заговоре. Его признания поспешил дезавуировать… британский министр иностранных дел Остин Чемберлен, а занимавший этот пост в годы войны сэр Эдуард Грей многозначительно заметил: «Пожалуй, миру никогда не расскажут все, что стояло за убийством эрцгерцога». Роль англичан, прежде всего редактора иностранного отдела «Таймс» Уикхэма Стида и профессора Роберта Сетона-Уотсона, в поддержке Сербии и создании югославского государства — как противовеса русскому и австро-германскому влиянию на Балканах — очень велика, но к нашей теме это напрямую не относится. Остававшийся у власти Пашич долго отмалчивался, несмотря на призыв Чемберлена опровергнуть «клевету», потом вяло и неубедительно оправдывался, но запретил публиковать архивные документы для окончательного выяснения вопроса о том, кто прав. Югославия осуществила их официальную публикацию только в начале 1980-х гг.

Еще одним аргументом апологетов Сербии стало то, что ее посланник в Австрии Иован Иованович — «по собственной инициативе», как утверждали потом его коллеги, — пытался предупредить о возможности покушения министра по делам Боснии и Герцеговины Леона Билинского. Сразу после убийства Пашич говорил одному журналисту, что по его распоряжению посланник сообщил о заговоре австрийскому министру иностранных дел графу Леопольду Берхтольду, другому — что официальный Белград ничего об этом не знал и, соответственно, никого не мог предупредить. Взятые вместе эти признания, мягко говоря, не вызывали доверия к премьеру. По словам самого Иовановича, он в разговоре с Билинским лишь предположил, что во время маневров в Боснии, тем более вблизи сербской границы, во Франца-Фердинанда может выстрелить какой-нибудь недовольный серб, мобилизованный в австрийскую армию. Ничего более конкретного — например, о наличии заговора — он не сказал.

Билинский проигнорировал неконкретное заявление посланника, не пользовавшегося симпатиями в Вене, и не поставил МИД в известность о нем. Последнее обстоятельство — в сочетании со странной беспечностью в обеспечении безопасности столь высоких гостей, которую в день трагедии проявил боснийский губернатор генерал Оскар Потиорек, — породило версию о том, что покушение на эрцгерцога подготовили антиславянские круги двуединой монархии с провокационной целью — создать повод для нападения на Сербию. «Обстановка убийства, — писал живший тогда в Париже большевистский публицист Михаил Вельтман, он же „М. Павлович“, — бросает странную тень на австрийскую полицию. Все это наводит на мысль, что здесь мы имеем дело с провокацией. Мне кажется, что трагедия в Сараево является плодом комплота[5] — военного или полицейского — не знаю». Эти утверждения не подкреплены фактами, но остаются живучей конспирологической версией о том, что некие влиятельные силы позволили убить эрцгерцога. Добавлю, что подобная версия бытует и в отношении убийства в Харбине 1909 г. влияельнейшего японского сановника Ито Хиробуми, которое, как говорят, могли предотвратить, но не предотвратили.

^{Приезд эрцгерцога (наследника престола) Франца Фердинанда с супругой в Сараево. 25 июня 1914}

Запланированное на Витов день посещение эрцгерцогом Сараева как будто само подталкивало сербских радикалов к решительным действиям. Однако, как заметил Фей, «это не снимает с сербского правительства вины за сокрытие сведений, касавшихся заговора на убийство, заговора, в котором принимали участие его собственные офицеры. В частной жизни такое преступление называется укрывательством». Не случайно глава «Участие сербского правительства в покушении» занимает в книге Полетики «Сараевское убийство» почти сто страниц.

Чтобы правильно понять, как случившееся воспринималось тогда, послушаем мнение видного американского юриста-международника профессора Джона Бёрджеса, высказанное в начале 1915 г. Чтобы сделать ситуацию на далеких Балканах более понятной для соотечественников, он напомнил, как в 1914 г. Соединенные Штаты приняли участие в свержении мексиканского президента Викториано Уэрты, который, в свою очередь, пришел к власти в результате переворота и убийства своего предшественника. «Теперь представим, что американский вице-президент с супругой приехал в город Остин, штат Техас, и был там убит в результате заговора, спланированного в Мехико. Вскоре выяснилось, что к покушению причастны высшие чиновники мексиканского правительства, оружие для него получено из арсеналов мексиканской армии, убийцы с оружием в руках перешли границу с ведома мексиканских властей, и все это было частью заговора, организованного в Мексике руководителями страны как в правительстве, так и за его пределами, с целью отторгнуть от США Техас, Аризону, Нью-Мексико и Калифорнию и воссоединить их с Мексикой. Как поступили бы Соединенные Штаты? С учетом того, что они уже сделали, с уверенностью могу сказать, что они стерли бы Мексику с лица земли. Если бы какая-то третья держава попыталась вмешаться, Америка посоветовала бы ей отойти в сторону и заняться своими делами. Или ее бы тоже стерли с лица земли». Может, грубовато, но по существу — повторю, с точки зрения тогдашней политики.

С момента сараевской трагедии умы будоражил вопрос о причастности к ней России, а именно посланника Николая Гартвига и военного агента полковника Василия Артамонова, поскольку связь обоих с националистическими и офицерскими кругами Белграда, а не только с правительством, была очевидна. Роль Гартвига в принятии Сербией политических решений не подвергалась сомнению. В период «борьбы за приоритет» он поддерживал Пашича против военных. «Если событий не предвиделось, он, не стесняясь, начинал создавать их», — писал после войны в одном из европейских журналов осведомленный югославский источник из круга «Черной руки», укрывшийся под псевдонимом «Марко».

Находясь в конце января — начале февраля 1914 г. в Петербурге, Пашич попросил Николая II попросил продать Сербии 120 тысяч винтовок[6], обещая в случае необходимости выставить полумиллионную армию. Это было сделано после предварительных консультаций с Гартвигом, о чем мы знаем из письма русского посланника в Болгарии Александра Савинского, который в эти дни докладывал Сазонову: «Во время моей остановки в Белграде я имел несколько длинных бесед с Гартвигом, который, по-видимому, надеялся быть вызванным вами в Петербург к приезду туда сербского престолонаследника и Пашича. Видя, что неполучение от вас на это разрешения ему очень неприятно, я спросил его, о чем именно он собирался говорить в Петербурге. На это он мне ответил, что об очень многом — и главное о выдаче сербам ружей и патронов, для чего он предполагал видеться и с министром финансов, и с военным министром. Из дальнейшего разговора я убедился, что мысль Гартвига — натравить Сербию на Австрию. Конечно, не мне судить о степени опасности такой политики в настоящую минуту, и я считаю только долгом сообщить вам о вышеизложенном».

Пашич сослался на угрозу со стороны Вены, Константинополя и Софии, которые «постоянно ищут повода к тому, чтобы нарушить положение вещей», установившееся после поражения Болгарии во второй Балканской войне 1913 г. Сазонов поддержал просьбу, назвав продажу оружия «желательной по политическим соображениям». Военный министр генерал Владимир Сухомлинов «мариновал» ее более полутора месяцев, а потом отказал: «Принимая во внимание сложность политической обстановки в настоящее время, военное министерство считает себя обязанным прежде всего озаботиться снабжением нашей армии». Тем не менее Пашич вернулся «в полном упоении», поэтому Сазонов просил Гартвига выразить ему «самое искреннее сожаление в невозможности удовлетворить его просьбу и оказать Сербии дружескую услугу» и намекнуть на возможность пересмотра принятого решения, если отказ поставит Белград «в затруднительное положение». Премьер ответил «живейшей признательностью» и просьбой поторопиться. Решение о продаже винтовок было принято через два дня после австрийского ультиматума Сербии, когда война — как минимум на Балканах — стала неизбежной.

14 июня — за две недели до покушения в Сараево — Сазонов сказал румынскому премьеру Иону Брэтиану о возможности войны из-за Сербии, сделав странное по прозорливости предположение: «Что произойдет, если австрийский эрцгерцог будет убит?» В мемуарах министра об этом ни слова, но есть любопытная оговорка: «Мне лично представлялась особенно нелепой попытка венского кабинета связать убийство эрцгерцога с заграничным заговором после того, как политика Эренталя (австрийского министра иностранных дел в 1906–1912 гг. — В.М.) и рабски за ней следовавшего Берхтольда в течение многих лет накопляла, в самих пределах двойственной (т. е. двуединой. — В.М.) монархии, массу горючего материала, готового вспыхнуть при первой к тому возможности». Значит, информация о положении дел была. Добавлю, что 8 июля в Сараево приехал второй секретарь русского посольства в Вене князь Михаил Гагарин, сразу же взятый под тайное наблюдение местной полицией. Его послали туда — с ведома или по указанию министра? — «на всякий случай», чтобы на месте наблюдать за ситуацией и выяснить, что произошло и как идет следствие.

О связях «Черной руки» с Артамоновым говорили Димитриевич на суде в 1917 г., Микола Ненадович и скрывавшийся в Европе до начала 1930-х гг. Симич (на Салоникском процессе он заочно получил 15 лет тюрьмы). Наиболее сенсационными оказались послевоенные разоблачения Ненадовича, заявившего, что о сараевском убийстве, совершенном по приказу (!) Аписа, знали Артамонов, Гартвиг, Пашич и принц-регент. Бывший член «Черной руки», пожелавший сохранить инкогнито, утверждал, что Димитриевич рассказал Артамонову о готовящемся покушении и пожелал иметь гарантии того, что Россия не оставит Сербию один на один против Австрии, поддержанной Германией. Иными словами, речь шла о сознательном провоцировании европейской войны. Артамонов, согласно этому источнику, посовещался с Гартвигом, а затем попросил Аписа подождать, пока не придет ответ из Петербурга. Через несколько дней военный агент передал начальнику контрразведки телеграмму: «Действуйте, если на вас нападут, вы не останетесь одни», — и значительную сумму денег на подготовку заговора. Симич полностью подтвердил сказанное, включая текст телеграммы.

^{Николай Гартвиг}

Гартвиг скоропостижно скончался в самый разгар кризиса: смерть от сердечного приступа настигла его 10 июля в здании австрийской миссии[7] — и унес свои тайны в могилу. В опубликованных большевиками телеграммах из Белграда ничего подобного тому, о чем рассказывали Ненадович и Симич, нет. Обосновавшийся после войны в Югославии, Артамонов признал, что давал деньги Димитриевичу на ведение разведывательной работы и брал с него расписки, но в содержание деятельности особо не вникал. В адресованном суду рапорте Апис утверждал: «Я окончательно решился на это (покушение. — В.М.) только тогда, когда Артамонов заверил меня, что Россия не оставит нас без своей защиты, если мы подвергнемся нападению Австрии. Но я ничего не сообщил Артамонову о моих намерениях относительно покушения».

Сомневаться в том, что симпатии Гартвига и Артамонова были на стороне Сербии, не приходится. Будучи информированными людьми, они должны были знать, хотя бы в общих чертах, о готовящемся покушении, причем не обязательно от непосредственных организаторов. Об этом может свидетельствовать фраза из депеши посланника о реакции Белграда на сараевское убийство: «Здесь заранее (курсив мой. — В.М.) были уверены, что известные венские и будапештские круги не замедлят использовать даже столь трагическое происшествие для недостойных инсинуаций по адресу королевских политических обществ». Однако у нас нет оснований говорить об причастности Гартвига и Артамонова к заговору и, тем более, считать их инициаторами убийства. «После Октябрьской революции большевики опубликовали многие секретные документы из дипломатических архивов царского правительства. Но в них не было никаких намеков на причастность Петербурге к выстрелам Принципа, — отметил Евгений Матонин. — А если бы они были, то уж большевики-то, надо полагать, расстарались бы и устроили с их помощью настоящую пропагандистскую кампанию. Развязывание мировой войны — это был бы убойный аргумент, отправдывающий ликвидацию старого режима. Однако вышесказанное не означает, что российские дипломаты или военные в Белграде ни в коем случае не были осведомлены, что в Сараеве что-то могло произойти».

С началом войны российская пропаганда объявила Сербию безвинной жертвой австрийской агрессии, за которой стоял «тевтонский милитаризм» (эта тенденция давала знать о себе и позднее, когда Германия опять оказалась врагом СССР). После революции проблема потеряла политическую актуальность, став предметом изучения историков. Ведущий представитель проантантовской историографии в СССР академик Евгений Тарле воскресил версию о непричастности Белграда к выстрелам в Сараево. Глава официозной историографии Михаил Покровский, руководивший изданием дипломатических документов из архивов царского МИД, возложил вину на «империалистов всех стран». Точку в споре — хотя бы на время — поставил ленинградский журналист, позднее доктор наук и профессор Николай Полетика. В книге «Сараевское убийство» он впервые в нашей стране ввел в научный оборот важнейшие сербские источники и восстановил картину заговора.

^{Воспоминания Николая Полетики «Виденное и пережитое» (1982) с дарственной надписью Г. Я. Вайскопфу. Собрание В. Э. Молодякова}

Сараевское убийство не отпускало Полетику и после выхода книги. Фрагмент его мемуаров «Виденное и пережитое», которые не изданы в России, но легко доступны в Интернете, может служить хорошим завершением этой главы:

«Первой реакцией на выход книги и первой неофициальной рецензией на нее был телефонный звонок. Я подошел к телефону. „Это квартира товарища Полетики? — спросил по-русски чей-то нерусский голос. — Ах, это вы сами! Я хотел бы встретиться и поговорить с вами о сараевском убийстве“.

На мой вопрос, с кем я имею честь говорить, голос ответил: „С вами говорит один из участников сараевского убийства. Мое здешнее имя вам ничего не скажет, но я живу здесь по советскому паспорту. Я — югославский коммунист, эмигрировавший в вашу страну. Я увидел свое имя в вашей книге, но кто я, — сказать вам сейчас не могу“.

Я растерянно слушал эти слова, слова человека, бывшего одним из героев моей книги. Словно она была заклинанием, вызвавшим из могилы злого духа. Я пригласил „голос“ прийти ко мне на следующий день. Шура (жена Полетики. — В.М.), узнав о звонке, решительно заявила: „Я хочу быть при вашем разговоре!“

„Голос“, явившийся ко мне, оказался пылким брюнетом моих лет (Полетика родился в 1896 г. — В.М.), человеком невысокого роста, с густой копной черных курчавых волос. Он категорически отказался назвать имя, под которым он фигурирует в моей книге, и добавил: „А мое советское имя вам ничего не даст“. По-русски он говорил свободно, но с ярко выраженным сербским произношением.

Незнакомец заявил, что он сам и его сербские друзья, которые живут и работают („под фальшивыми именами“ — добавил он) в Москве, послали его в Ленинград сказать мне, что сербские эмигранты-революционеры недовольны моей книгой: „Вы слишком сурово и критично писали о нас“. Я ответил, что писал книгу по опубликованным сербским материалам и иностранным источникам, и показал ему источники своих характеристик и утверждений. Он очень заинтересовался только что вышедшей 9-томной публикацией австрийских дипломатических документов, в которых была опубликована масса протоколов австрийской полиции и расследований австрийских властей о борьбе южнославянской молодежи („омладины“) против Австрии за создание „Великой Сербии“. Незнакомец был взволнован и нервно оспаривал мое утверждение, что Гаврило Принцип и его друзья были членами организации „Черная рука“.

^{Николай Полетика}

У меня создалось впечатление, что незнакомец чего-то боится и смотрит на меня с тревогой и беспокойством. Наш разговор продолжался почти два часа. Наконец незнакомец собрался уходить и просил меня дать ему на несколько дней 8-й том австрийских документов и книжку деятеля хорватской революционной „омладины“ Герцигоньи, обязуясь честным словом вернуть их. Для меня это был нож в сердце. Я вообще не люблю давать свои книги, а разрознять восьмитомное издание уж совсем не хотелось. Но все же я в конце концов согласился и, скрепя сердце, дал ему эти книги.

Незнакомец встал, и я, согласно правилам вежливости, проводил его в переднюю. В передней, надевая пальто, он вынул из кармана пиджака маленький черный браунинг и переложил его в карман пальто. Дверь квартиры за ним захлопнулась, и я вернулся к Шуре.

— Знаешь что, — воскликнула Шура, как только я вошел в комнату, — мне кажется, что у него в кармане был револьвер!

— Совершенно верно. Ты права, — ответил я, — в передней он переложил браунинг из кармана пиджака в карман пальто.

Шура впала в истерику. Рыдая, она требовала, чтобы я пошел в милицию и к прокурору, подал заявление в ГПУ и пр. Я стал ее успокаивать: „Ведь он мне не угрожал. Пойми, он югославский коммунист, живет и работает в нашей стране под фальшивым именем и даже получил советский паспорт на это имя. Правительство и ГПУ это отлично знают, ибо именно они выдали ему фальшивый советский паспорт. Ведь это не какой-нибудь шпион, засланный в нашу страну, а ″свой″ для Советского Союза человек. Кому же жаловаться и на что?“

Через несколько дней незнакомец снова позвонил ко мне, и мы условились о новой встрече. Он вернул взятые у меня книги и рассыпался в уверениях, что после первого разговора со мной и после прочтения этих книг он убедился в том, что события сараевского убийства изложены в моей книге совершенно правильно, о чем он сообщит своим сербским друзьям в Москве. Он выражал радость по поводу знакомства со мной и благодарил за книги, которые я дал ему. Я проводил его, как и первый раз, в переднюю, но теперь револьвера из пиджака в пальто он не перекладывал. Больше мне с ним не приходилось встречаться.

Кто же был этот таинственный незнакомец? Мы пришли к выводу, что он, несомненно, был участником заговора об убийстве Франца-Фердинанда, возможно, членом омладинского кружка „Млада Босна“, которым руководил Гачинович и членами которого были Гаврило Принцип, Трифко Грабеч и другие исполнители сараевского убийства. Как историк я могу удостоверить, что незнакомец знал, и притом очень хорошо, в мельчайших подробностях и оттенках, о которых я не упоминал в своей книге, подготовку убийства и его исполнителей. По-видимому, он боялся каких-то разоблачений. Он мог думать, что я имею какие-то компрометирующие организаторов сараевского убийства, в том числе и его самого, материалы, и поэтому при первом разговоре со мной ухватился за книги, где могли быть, как ему казалось, напечатаны компрометирующие материалы. Но разговор со мной и просмотр документов показали ему, что никаких разоблачений, касающихся его лично, он может не бояться. Этим и объясняется его любезность при второй встрече, когда браунинг уже не демонстрировался».

С убийцами и теми, кто стоял за их спиной, мы более-менее разобрались. Теперь надо разобраться, кого поразили пули Гаврилы Принципа.

Убийство наследника престола было слишком дерзким вызовом, чтобы «не заметить» его и не отреагировать. «Проглотить» подобное оскорбление — значило расписаться в собственной беспомощности и поощрить сепаратистов. «Выступление против Сербии, — сделал вывод Фей, — было с точки зрения Австрии единственным шагом, который мог обеспечить ей дальнейшее существование как государству». Принцип и его товарищи в результате аннексии стали подданными Австро-Венгрии, так что случившееся формально было внутренним делом Двуединой монархии. Однако они сразу после ареста заявили о себе как о борцах за общеславянское дело, да и «сербские интриги» в Боснии и Герцеговине были секретом Полишинеля. Вена решила действовать, понимая, что «надо что-то делать». Именно такими словами мемуаристы позже определяли настроение, царившее в правящих кругах страны.

7 июля объединенный совет министров обсуждал возможность войны с Сербией. Берхтольд доложил Францу-Иосифу, что все участники, кроме венгерского премьера Тиссы, «разделяли защищаемый нами (Берхтольдом. — В.М.) взгляд, что нынешний повод должен быть использован для военных действий против Сербии, так как наше положение может лишь ухудшиться от длительного выжидания… Граф Тисса защищал ту точку зрения, что военные мероприятия против Сербии могут иметь место только в том случае, если предварительно не удастся привести Сербию к покорности дипломатическим путем. Граф Тисса опасается, что в настоящее время мы, в случае войны, должны будем иметь дело также и с друзьями и союзниками Сербии на Балканах».

Эти разногласия вкупе с необходимостью закончить следствие привели к тому, что только 23 июля, почти через четыре недели (!) после убийства, Австро-Венгрия представила Белграду ультиматум, которого с тревогой ожидали европейские политики. Некоторые его положения стали известны уже в середине месяца: Вена намеревалась потребовать официального осуждения правительством пансербской пропаганды, проведения следствия в самой Сербии, с участием австрийского чиновника, и наказания виновных. Рассмотрим итоговый вариант документа, считающегося одной из главных причин войны, подробно, чтобы ничего не упустить.

Напомнив, что декларацией от 31 марта 1909 г. Белград обязался поддерживать с Веной добрососедские отношения, нота констатировала «существование в Сербии революционного движения, имеющего целью отторгнуть от Австро-Венгерской монархии некоторые части ее территории» и то, что «сербское правительство не приняло никаких мер, чтобы подавить это движение». «Оно допускало, — говорилось далее, — преступную деятельность различных обществ и организаций, направленную против монархии, распущенный тон в печати, прославление виновников покушения, участие офицеров и чиновников в революционных выступлениях, вредную пропаганду в учебных заведениях; наконец, оно допускало все манифестации, которые могли возбудить в сербском населении ненависть к монархии и презрение к ее установлениям». Следует признать, что это были не пустые слова: к ноте прилагались выводы следствия, которое установило многие факты, приведенные в предыдущей главе. Многие — но не все!

Чего хотела Вена? Прежде всего, официального заявления сербского правительства (текст прилагался!) с осуждением антиавстрийской пропаганды, сожалением о ее «прискорбных последствиях» и об участии в ней офицеров и чиновников, которые предупреждались о недопустимости этого под угрозой «самых суровых мер». Иными словами, Белграду давалась возможность отмежеваться от «Народной одбраны». Далее следовали еще десять требований, которые я приведу с сокращением некоторых деталей:

«1) Не допускать никакие публикации, возбуждающие ненависть и презрение к монархии и проникнутые общей тенденцией, направленной против ее территориальной неприкосновенности.

2) Немедленно закрыть общество, называемое „Народна одбрана“, конфисковать все средства пропаганды этого общества и принять те же меры против других обществ и организаций в Сербии, занимающихся пропагандой против Австро-Венгерской монархии. Королевское правительство примет необходимые меры, чтобы распущенные им общества не могли продолжать свою деятельность под другим названием или в другой форме.

3) Незамедлительно исключить из области сербского народного образования, как в отношении личного состава учащих, так и в отношении способов обучения, все то, что служит или могло бы служить к распространению пропаганды против Австро-Венгрии.

4) Удалить с военной и вообще административной службы всех офицеров и должностных лиц, виновных в пропаганде против Австро-Венгерской монархии (Вена была готова сообщить имена и подробности. — В.М.).

5) Допустить сотрудничество в Сербии органов австро-венгерского правительства в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности монархии.

6) Произвести судебное расследование против участников заговора 28 июня, находящихся на сербской территории, причем лица, командированные австро-венгерским правительством, примут участие в розысках, вызываемых этим расследованием.

7) Срочно арестовать Войя Танкосича и Милана Цигановича, скомпрометированных результатами сараевского расследования.

8) Пресечь содействие местных сербских властей незаконной торговле оружием через границу и наказать пограничников, виновных в содействии покушению (этот пункт дан в изложении. — В.М.).

9) Дать объяснения по поводу недопустимых заявлений высших сербских чинов, как в Сербии, так и за границей, которые, несмотря на свое официальное положение, позволили себе после покушения 28 июня высказываться в интервью во враждебном по отношению к Австро-Венгерской монархии тоне.

10) Без замедления уведомить об осуществлении указанных мер».

На ответ давались двое суток.

Вместе с этим австрийским послам в Германии, Италии, России, Франции, Великобритании и Турции — странах, подписавших Берлинский трактат 1878 г. и признавших аннексию Боснии и Герцеговины, — поручалось передать министерствам иностранных дел перечисленных держав разъяснение позиции Вены, составленное в решительных выражениях вроде «заговорщический дух сербских политиков, оставивший кровавые следы в летописи королевства». Ссылки на то, что «Сербия стала очагом преступной агитации», а «сербское правительство не сочло нужным принять никаких мер» против нее, соседствовали с утверждениями о «бескорыстной и незлопамятной позиции» Австро-Венгрии, ее «дружелюбии» и «долготерпении». Известив, что он «оказался вынужденным предпринять новые и весьма настойчивые шаги», венский кабинет выражал уверенность, что «действует в полном согласии с чувствами всех цивилизованных наций, которые вряд ли допустят, чтобы цареубийство сделалось оружием, которым можно безнаказанно пользоваться в политической борьбе, и чтобы европейский мир постоянно нарушался действиями, исходящими из Белграда».

Как оценить этот ультиматум? Эдмунд фон Мах, германский ученый, живший и работавший в США, считал, что «ультиматум, составленный в более умеренных выражениях, мог привлечь симпатии мира на сторону Австрии вместо того, чтобы служить доказательством сербских утверждений о деспотизме Двуединой монархии». Баварский генерал-профессор Монтжелá признал, что документ «несовместим с достоинством независимого государства». Такой же точки зрения придерживались и в МИД Германии, получив предварительную информацию о содержании ультиматума через своего посла в Вене Генриха фон Чиршки. Иным было мнение… британской прессы. «Дэйли ньюс» заявила, что «возмущение Австрии естественно и оправданно», а ее требования «не содержат ничего реально нетерпимого», поэтому «Сербии лучше всего принять их». «Дэйли кроникл» оценила ноту как «решительную, но едва ли более решительную, чем того требует разумная самозащита». «Австрия не может стерпеть подобные вещи без угрозы не только своему достоинству, но и самому существованию», — подчеркнула газета. «Пэлл Мэлл газетт» добавила: «Невозможно отрицать то, что Белград — центр заговора против спокойствия соседнего государства».

Есть основания думать, что Берхтольд и Гойос составили ультиматум с сознательным расчетом на отказ Белграда и задержали его передачу внешнеполитическим ведомствам в других столицах так, чтобы предотвратить вмешательство третьих стран в конфликт между Австрией и Сербией. Досье с доказательствами причастности Белграда к сараевскому убийству было разослано только после объявления войны и к тому же без перевода, поэтому его никто не стал читать.

Вручение ультиматума решили отложить до отъезда французского президента Раймона Пуанкаре и премьера Рене Вивиани из Петербурга, чтобы затруднить сербам консультации с Россией, поскольку царь и его министры сразу обратились бы за помощью к Франции. О том, как это происходило, мы знаем со слов бывшего генерального секретаря сербского МИД (министром был сам премьер Пашич) Славко Груича.

23 июля Груич с удивлением увидел у подъезда МИД экипаж: служащие ходили пешком, иностранные дипломаты приезжали либо по назначению, либо в приемные часы — с 11 до 12. На лестнице он встретил секретаря австрийской миссии, который сообщил, что посланник Владимир Гизль хочет видеть Пашича сегодня в 16 часов. Тот ответил, что премьера нет в столице (это было известно из газет). На вопрос, с кем посланник может встретиться, Груич назвал себя и министра финансов Лазаря Пáчу, который официально замещал главу правительства, а затем осведомился о цели визита. «Для передачи важного сообщения», — коротко сказал секретарь.

Груич немедленно поехал к Пáчу. Сомнений относительно содержания разговора у них не было, а желание зафиксировать время наводило на мысль об ультиматуме с определенным сроком ответа. Они стали разыскивать оставшихся в Белграде министров (в стране шла избирательная кампания) и нашли только двоих — министра просвещения Любу Иовановича (который позже рассказал об осведомленности Пашича о заговоре) и министра внутренних дел Стояна Протича. Находившийся в деревне, премьер не был доступен по телефону, поэтому к нему послали жандарма с депешей и распорядились подготовить для него поезд на ближайшей станции.

Без пяти минут четыре в МИД, где уже собрались министры, явился бледный и взволнованный секретарь австрийской миссии и сообщил, что его шеф приносит извинения, но не может прийти раньше 18 часов (сейчас мы знаем, что он ждал отъезда Пуанкаре, который тоже задержался на час). В шесть вечера Гизль вручил ультиматум и, согласно его докладу в Вену, «прибавил, что ответ ожидается к шести часам вечера в субботу (25 июля. — В.М.), к какому сроку, если не будет ответа или будет дан неудовлетворительный ответ, я покину с персоналом миссии Белград. Пáчу заметил, не читая ноты (он не знал французского языка, на котором тогда составлялись международные документы. — В.М.), что сейчас выборы, часть министров отсутствует, и он опасается физической невозможности созвать своевременно совет министров в полном составе для принятия, по-видимому, важного сообщения. Я возразил, что возвращение министров в эпоху железных дорог, телеграфа и телефона является, учитывая размеры страны, делом нескольких часов». Берхтольд предписал Гизлю считать любые условия и оговорки при ответе отклонением ультиматума, а потому готовиться к отъезду.

Груич перевел коллегам текст ноты. Воцарилось напряженное молчание. Наконец, Люба Иованович встал, прошелся по комнате и сказал: «Не остается ничего другого, как погибнуть с честью». Сербским посланникам за границей были немедленно посланы телеграммы о том, что правительство не может принять требования полностью. Затем были извещены представители стран Антанты в Белграде. Правительство обратилось за помощью к России.

^{Принц-регент Александр I Карагеоргиевич}

Принц-регент Александр среди ночи лично явился в русскую миссию, чтобы, по словам поверенного в делах Василия Штрандтмана (преемника умершего Гартвига, позднее написавший интересные мемуары), «выразить мне свое отчаяние по поводу австрийского ультиматума, подчиниться которому в целом он решительно не видит возможности для государства, имеющего малейшее чувство собственного достоинства. Его высочество сказал мне, что он возлагает все надежды на государя императора и на Россию, только могучее слово коей может спасти Сербию. До возвращения Пашича завтра в пять утра он никаких решений не примет. Особенно оскорбительными он считает пункт четвертый и те, в которых заключаются настояния о допущении австрийских агентов в Сербию».

К утру все министры во главе с Пашичем собрались в столице. Премьер сообщил Штрандтману — с ним он советовался обо всем, как раньше с Гартвигом, — что ноту «ни принять, ни отклонить нельзя, нужно во что бы то ни стало выиграть время». Совещание шло весь день, но принятие решения оказалось чрезвычайно трудным. Военные требовали отвергнуть ультиматум и начать войну, угрожая переворотом в случае его принятия. Страны Антанты дали совет сохранять спокойствие и достоинство (легко сказать, когда Белград находился у тогдашней границы с Австро-Венгрией!), но не более. Конкретного ответа из Петербурга все не было, поэтому Пашич приказал начать эвакуацию правительственных учреждений из столицы, мобилизацию и переброску войск к границе. Не теряя времени, кабинет составил два варианта ответа — положительный и отрицательный, на всякий случай распустив слух о том, что конфликт можно уладить мирным путем. Услышав об этом от знакомого журналиста, австрийский посланник, деятельно упаковывавший чемоданы, испуганно закричал: «Ведь это же невозможно! Это исключено! Я просто не могу этому поверить. Это было бы неслыханно!» — чем выдал себя с головой.

По имеющимся свидетельствам, в первые часы после полудня 25 июля в Белград из Петербурга пришли две телеграммы: короткая с советом приступить к мобилизации и длинная с изложением позиции правительства. В результате принц Александр около 15 часов подписал приказ о всеобщей мобилизации. Телеграммы отправил посланник Мирослав Спалайкович после совещания с Сазоновым. Глава российского МИД осудил ультиматум, обещал Сербии поддержку, но посоветовал позволить австрийцам вторгнуться на ее территорию и не оказывать сопротивления ввиду недостаточности сил — в том числе для того, чтобы предстать перед всем миром в качестве невинной жертвы (о последнем, конечно, открыто не говорилось).

Ответ, в составлении которого в послеполуденные часы 25 июля принял участие весь кабинет министров, стал, по словам начальника канцелярии австрийского МИД Александра Музулина, «самым блестящим образцом дипломатического искусства, какой я только знал» — а уж он-то разбирался в подобных вещах. Его шеф Берхтольд в докладе Францу-Иосифу охарактеризовал документ как «очень ловко составленный, совершенно ничтожный по содержанию, но уступчивый по форме». «Такого искусного, такого мастерского в смысле объяснения позиции Сербии ответа австрийские дипломаты не ожидали, — писал Полетика. — И высокопоставленные чиновники министерства иностранных дел протирали себе глаза, читая сербский ответ, и удивлялись тому, откуда сербы набрались такого дипломатического мастерства». Возможным «источником вдохновения» французский историк Пьер Ренувен назвал внешнеполитическое ведомство своей страны: директор его канцелярии, искусный дипломат Филипп Бертело давал советы сербскому посланнику Весничу и чуть ли даже не набросал для него черновик ответа.

Что было в этом пространном тексте? В почтительных фразах сербское правительство заявляло о своей «миролюбивой и умеренной политике», снимало с себя ответственность за «манифестации частного характера», называло «тягостной неожиданностью» утверждения о причастности своих граждан к трагедии в Сараево, изъявляло «готовность предать суду всякого сербского подданного, невзирая на его положение и ранг, в соучастии которого в сараевском преступлении ему были бы предъявлены доказательства». Белград согласился на публикацию декларации, которой желала Вена, и принял почти все пункты ультиматума. Отвергнуто было только требование об участии австро-венгерских чиновников в расследовании на сербской территории, «так как это было бы нарушением конституции и закона об уголовном судопроизводстве». Относительно требования «допустить сотрудничество в Сербии органов австро-венгерского правительства в деле подавления революционного движения, направленного против территориальной неприкосновенности монархии»[8] были запрошены дополнительные разъяснения с оговоркой, что Белград «допустит сотрудничество, соответствующее нормам международного права и уголовного судопроизводства, равно как добрососедским отношениям между обоими государствами». По справедливости, это нельзя было считать отказом.

В последнем абзаце сербское правительство, «признавая отвечающим общим интересам не спешить с разрешением настоящего вопроса», изъявило готовность передать его на рассмотрение международного трибунала в Гааге (что в условиях того времени было демагогией) или держав, признавших аннексию Боснии и Герцеговины и изменения Берлинского трактата (что делало двустороннюю проблему общеевропейской). С точки зрения дипломатии и пропаганды ответ был победой Белграда. Объявить его неудовлетворительным значило для Австро-Венгрии признать агрессивность своих намерений или как минимум неконструктивность позиции. Но в Вене решили не отступать.

В опустевшем здании МИД Груич «с листа» диктовал машинистке французский текст ответа. В последнюю минуту кто-то из министров потребовал новых исправлений, но дипломат умерил его пыл словами, что иначе они не успеют к указанному сроку. В довершение всего сломалась единственная в министерстве пишущая машинка, и окончание ноты было написано от руки. За десять минут до истечения срока Груич отвез ноту Пашичу, который сунул конверт под мышку, сел в приготовленный экипаж и отправился в австрийскую миссию, благо все было рядом. Свидание премьера с посланником Гизлем, в прямом смысле сидевшим на чемоданах, продолжалось не более двух минут. После обмена приветствиями Пашич вручил ноту и с характерным смешком пошел к выходу. Гизль быстро пробежал текст глазами, облегченно вздохнул (оговорки приравнивались к отказу), подписал заготовленные заранее ноты о разрыве дипломатических отношений и об отъезде миссии и велел грузить вещи. Уже через десять минут дипломаты на четырех экипажах выехали на вокзал, в половине седьмого сели в поезд и еще через десять минут были на австрийской территории, откуда посланник, как было заранее условлено, позвонил Тиссе в Будапешт (телефонная связь с ним из приграничной зоны была лучше, чем с Веной).

В тот же день 25 июля в Сербии была объявлена всеобщая мобилизация. Члены королевского дома, правительство и дипломатический корпус выехали в Крагуевац, где находились основные армейские арсеналы, а затем в Ниш. 27 июля Австрия объявила частичную мобилизацию против Сербии и Черногории, днем позже — когда мобилизация началась — войну Сербии. «Сараево сделало свое дело — повод для войны был создан и машина войны пущена в ход», — подвел итог Полетика. Предвидел ли это Гаврило Принцип, когда стрелял в эрцгерцога?..

^{«Урок географии мадам Европы». Немецкая карикатура по поводу конфликтов на Балканах. 1913. Собрание В. Э. Молодякова}

Ко времени составления ультиматума австрийское руководство хотело войны с далеко идущими последствиями, поэтому его последующие заявления о «незаинтересованности» в приобретении какой-либо части сербской территории были не более чем дипломатической уловкой. Премьер Штюргк выступал за смену династии в Белграде, заключение военной конвенции с новым, подконтрольным Вене правительством и за исправление границ в пользу Австрии. Берхтольд предложил вообще ликвидировать сербское государство, разделив его территорию между Болгарией, Грецией, Албанией и Румынией, привязав их таким образом к Центральным державам в качестве сателлитов. Наиболее откровенно изложил свою позицию начальник генштаба Гётцендорф, позднее едва ли не единственный, кто признавался, что желал войны:

«Две возможности резко противостояли друг другу: либо сохранение Австро-Венгрии в виде конгломерата различных национальностей, которые сплотятся в одно целое по отношению к внешнему миру и будут сообща строить свое благополучие под управлением общего монарха, либо образование отдельных и независимых государств, которые захватят австро-венгерские территории, заселенные представителями их наций, и таким образом разрушат монархию. Конфликт этих двух взаимно исключающих возможностей давно уже предвиделся и теперь обострился благодаря действиям Сербии. Нельзя было дальше откладывать решение. Вследствие этого, а не из мести за убийство, Австро-Венгрия должна была обнажить меч против Сербии. Тут прежде всего стоял практически чрезвычайно важный вопрос о престиже великой державы, и притом великой державы, которая своим постоянным терпением и уступчивостью (в этом была ее ошибка) создавала впечатление бессилия и делала своих внутренних и внешних врагов все более агрессивными. Новая уступка, особенно теперь, после террористического акта, совершенного Сербией, дала бы волю всем стремлениям, которые уже подтачивали здание империи. Сараевское убийство разрушило карточный домик, сооруженный дипломатией, в котором Австро-Венгрия считала себя в безопасности. Монархию схватили за горло, и ей приходилось выбирать между возможностью быть задушенной или попыткой сделать последние усилия для того, чтобы предотвратить свою гибель».

^{Конрад фон Гётцендорф}

Гётцендорфу принадлежит и такое откровенное признание насчет соотношения сил и упущенных возможностей: «В 1908–1909 гг. это была бы война с картами на столе, в 1912–1913 гг. — игра случая. Теперь это игра ва-банк». Но ни его, ни Берхтольда это не остановило.

Австрийцы стремились представить происходящее как локальный конфликт, не требующий вмешательства других держав, однако в условиях блокового противостояния это было как минимум легкомысленно. На что они рассчитывали? На повторение ситуации прежних балканских войн? Но в них не участвовала ни одна великая держава, включая Австрию. На то, что поддержка Германии удержит Россию от выступления на стороне Сербии, как это было во время боснийского кризиса 1908/09 г.? Это более вероятно, но не менее наивно. Российский посол в Константинополе Михаил Гирс писал 27 июля Сазонову:

«События балканской войны, поражение Турции славянскими государствами и усиление последних за ее счет привели к торжеству идеи славянства в ущерб интересам Австро-Венгрии, а следовательно к усилению престижа Тройственного согласия в ущерб Тройственному союзу и к нарушению таким образом существовавшего ранее политического равновесия. Не будучи в состоянии примириться с создавшимся за последнее время и столь невыгодным для нее положением, Австрия, а за нею, быть может, главным образом Германия, естественно старались найти выход из него и неминуемо должны были воспользоваться первым представившимся удобным случаем, чтобы вернуть себе прежнее положение и престиж на Ближнем Востоке и восстановить равновесие в пользу Тройственного союза. Таким удобным случаем и явилось убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда… Не может быть сомнения в том, что, будучи предоставлена сама себе, Сербия в конце концов будет раздавлена своей могущественной соседкой. Такое блестящее достижение Австро-Венгрией поставленной ею себе цели, торжество ее, а следовательно и торжество поддерживающего ее Тройственного союза, будет иметь своим неизбежным конечным результатом полное нарушение политического равновесия на Балканском полуострове в пользу последнего. Я считаю своим долгом обратить внимание на то, что успешное завершение предпринятого Австро-Венгрией шага будет иметь также результатом полное разрушение нашего престижа и добытого путем стольких жертв и усилий положения на Ближнем Востоке, самым пагубным образом отразится на всех наших экономических интересах и сведет на нет все достигнутые за последние годы результаты. Создастся такое невыносимое для нас положение, что недалеко, быть может, то время, когда мы сами, чтобы найти из него выход, будем вынуждены принять на себя инициативу войны».

В Петербурге это понимали. Должны были понимать и в других столицах.

«Проливы в руках сильного государства — это значит полное подчинение экономического развития всего юга России этому государству, — сделал вывод министр. — Тот, кто владеет проливами, получит в свои руки не только ключи от Черного и Средиземного моря — он будет иметь ключи для поступательного движения в Малую Азию и для гегемонии на Балканах». Отклонив как неудовлетворительные все предложения о демилитаризации и нейтрализации проливов, которые не давали России преимуществ по сравнению с другими державами, Сазонов настаивал на разработке программы политических и военных мер для успешного осуществления экспансии.

В этом либеральная оппозиция во главе с кадетом (конституционным демократом) Павлом Милюковым была едина с самыми агрессивными кругами правящей верхушки. «Черное море должно быть защищено от прохода туда иностранных судов, — категорически заявил Милюков уже после начала войны, — тогда как русские военные корабли должны иметь свободный выход» в Средиземное море. Думская «оппозиция Его Величества» и по большей части разделявшая ее взгляды петербургская и московская печать были настроены проантантовски: одним больше нравилась французская республика, другим британский парламент — и решительно против Германии.

Особый интерес представляет следующий фрагмент доклада Сазонова: «Повторяя высказанное пожелание о возможно более длительном поддержании status quo[12], приходится также снова повторить, что вопрос о проливах едва ли может выдвинуться иначе, как в обстановке общеевропейских осложнений». В переводе на язык практической политики это означает, что взять проливы под контроль Россия сможет только в результате европейской войны, но, несмотря на это, не отказывается от своего намерения. Государственные мужи — не только в России — вообще как будто не боялись войны, понимая, что не им воевать, и полагая, что она будет короткой.

Именно с такой точки зрения министр проанализировал существующий расклад сил: «Последние („общеевропейские осложнения“. — В.М.), если можно судить по нынешним условиям, застали бы нас в союзе с Францией и возможном, но далеко не обеспеченном союзе с Англией, или же при доброжелательном нейтралитете этой последней. На Балканах мы, в случае общеевропейских осложнений, могли бы рассчитывать на Сербию, а, может быть, и на Румынию». К союзникам можно было добавить Черногорию — две дочери короля Николая I были замужем за русскими великими князьями — поскольку эта небольшая страна имела важное стратегическое положение на побережье Адриатического моря. Главными противниками Сазонов назвал Австрию и Болгарию.

Одобрив доклад сразу по прочтении, царь велел созвать Особое совещание[13] по данному вопросу, которое однако состоялось только 21/8 февраля 1914 г., уже при новом главе Совета министров. 13 февраля / 31 января Николай II неожиданно для многих отправил в отставку осторожного и умного Владимира Коковцова, которому «ставил в вину постоянное подчинение общей политики и политики внешней финансовым интересам» (премьер был по совместительству министром финансов), и сделал его преемником престарелого консерватора Ивана Горемыкина, занимавшего этот пост в 1906–1908 гг. Перехваченные и расшифрованные в русском МИД донесения французского посла Жоржа Палеолога своему министру Гастону Думергу зафиксировали столичные слухи о том, что «в восточном кризисе понадобятся люди активные или, по крайней мере, решительные», что новый премьер «разделяет мнение великого князя Николая (Николаевича Младшего. — В.М.) и Гартвига» и «является одним из наиболее верных сторонников союза с Францией», а «положение министра иностранных дел будто бы поколеблено». «Придворные сплетни, скажете вы, — писал Михаил Покровский в предисловии к публикации этих документов. — Но ссылка на Николая Большого (прозвище великого князя, данное ему в том числе за огромный рост. — В.М.) и Гартвига, фактического руководителя сербской политики в это время, звучит чрезвычайно правдоподобно. Сазонов „исправился“ и удержался — Коковцов был неисправим и полетел».

«Исправляться» министру иностранных дел не пришлось — он выступал за силовое решение проблемы не менее активно, чем Николай Николаевич и Гартвиг, и царь одобрил его позицию. Предварительно прочитанный всеми участниками Особого совещания, на котором преобладали военные, доклад Сазонова возражений не вызвал, включая положение о том, что «борьба за Константинополь вряд ли возможна без общеевропейской войны». Разговор получился деловой, и его результатом стали конкретные предложения по подготовке к возможному захвату проливов. Для нас важнее другое: хотя такая перспектива обсуждалась не впервые, впервые ее обсуждение закончилось не только признанием желательности силового решения, но и выработкой мер по подготовке к нему.

Известие об убийстве Франца-Фердинанда было встречено в России со смешанными эмоциями. «Теперь, когда первое чувство ужаса улетучилось, — сообщал из Петербурга британский посол, — общим впечатлением является, по-видимому, чувство облегчения, что от престолонаследия устранена столь опасная личность». В донесениях российских послов из стран Тройственного союза звучали иные ноты. Не сговариваясь, Николай Шебеко в Вене, Сергей Свербеев в Берлине и Анатолий Крупенский в Риме назвали убийство «гнусным злодеянием», хотя последний отметил у итальянцев «чувство избавления от неопределенной опасности». Даже Гартвиг в депеше из Белграда употребил то же определение. Император Николай и его министры принесли приличествующие случаю соболезнования, но, судя по документам, их больше волновало другое.

Сазонов сразу посоветовал сербам проявлять «крайнюю осторожность», предупредил австрийцев, что предъявление Белграду жестких требований «произвело бы в России очень плохое впечатление», и уже к 30 июня добился согласия царя на продажу 120 тыс. винтовок, о которых просил Пашич, «чтобы поддержать на всякий случай и своеобразно поощрить сербское правительство», как заметил Полетика. «Ненависть к эрцгерцогу, — отметил он, — легко преодолела у представителей господствующих классов царской России те монархические чувства, которые могло у них вызвать покушение на члена царствующего дома. Царские сановники, хорошо знакомые с австро-сербскими отношениями последних лет, не сомневались, что покушение инспирировано сербскими националистическими кругами». Во всяком случае, так они думали и, исходя из этого, действовали.

Тем не менее до предъявления австрийского ультиматума позиция Петербурга была выжидательной, несмотря на периодические заявления о «решимости». Она радикально изменилась после визита в Россию французского президента Пуанкаре и премьер-министра Вивиани, по совместительству возглавлявшего МИД. Берхтольд задержал вручение ноты в Белграде до отъезда гостей из Петербурга вечером 23/10 июля, чтобы предотвратить возможность оперативных русско-французских консультаций, но перехитрил самого себя.

Опытный и прекрасно информированный президент не мог не понимать, куда идут события, а потому решил воспользоваться «визитом вежливости», даты которого были согласованы еще в январе, для обсуждения ситуации со своим главным союзником. «В Париже на первых же порах дали себе ясный отчет в общеевропейском характере зачинавшегося спора и не давали себя сбить с толку его балканским происхождением», — с неожиданной откровенностью проговорился Сазонов в своих многословных, но в целом бессодержательных мемуарах.

Понимали это и политические противники президента. Против визита выступили бывший посол в Петербурге Жорж Луи, которого Пуанкаре, в бытность премьером, отозвал с должности по просьбе Сазонова, и лидер социалистов Жан Жорес. Луи предупредил влиятельного экс-премьера Жозефа Кайо, что вояж будет иметь «большие последствия». Жорес в палате депутатов заявил, что, голосуя против дополнительного кредита на поездку, социалисты тем самым протестуют против системы тайных договоров. «Эти договоры тем более опасны, — записал его слова Вельтман, — что их тайные условия, неизвестные народным массам, могут не сегодня-завтра сыграть свою роль и повлечь за собою роковые последствия в связи с балканскими осложнениями».

О чем разговаривали французский президент и русский самодержец 20/7 июля в Кронштадте? Эту тайну они унесли в могилу, а свита почтительно стояла в стороне. Посол Палеолог зафиксировал лишь свои впечатления, потому что слов не слышал: «Видно, что они говорят о делах, друг друга спрашивают, спорят. Во-видимому, Пуанкаре направляет разговор. Вскоре говорит он один. Император только соглашается, но его лицо свидетельствует о том, что он искренне одобряет, что он чувствует себя в атмосфере доверия и симпатии». Царь и президент были людьми серьезными и вряд ли тратили время на обсуждение здоровья друг друга или красот Балтийского моря. Через год Николай сказал одному из французских министров, что «никогда не забудет столь твердых речей, которые держал тогда Пуанкаре». В тот же день Вивиани обсуждал с Сазоновым конфликт на Балканах и заявил, что Франция не допустит унижения Сербии.

После войны Пуанкаре признал, что, находясь в Петербурге, получил телеграмму от своего посла в Берлине Жюля Камбона о том, что Германия готова поддержать австрийский ультиматум, который, таким образом, превращается в общеевропейскую проблему. Это же он мог понять из бесед с иностранными дипломатами, включая австрийского посла и сербского посланника. После этого президент произнес фразу, которую записал Палеолог: «Необходимо, чтобы Сазонов был тверд и чтобы мы его поддержали». Можно согласиться с Феем и Полетикой, что она «лучше, чем все остальное, характеризует значение поездки Пуанкаре в Россию» и «выражает весь ее смысл и цель».

Россия рассчитывала на поддержку Франции против Австрии, которой державы Антанты решили «преподать совет умеренности». Однако Пуанкаре был известен не антиавстрийской, но антигерманской ориентацией: источник его беспокойства находился не в Вене, а в Берлине. Поэтому он с легким сердцем заявил, что Франция не возражает против обладания Россией Константинополем, а посол в Петербурге Теофиль Делькассе, один из творцов русско-французского союза в 1890-е гг., ранее прямо обещал поддержку в этом деле в обмен на помощь в возврате Эльзаса и Лотарингии. Идея давно носилась в воздухе. Предшественник Делькассе на посту посла Жорж Луи в августе 1910 г. занес в дневник: «В союзе (франко-русском. — В.М.) Константинополь и проливы являются противовесом Эльзасу и Лотарингии. Об этом не написано ни в каком соглашении, но это — главная цель, о которой думают, но не говорят». И добавил: «Я обнаружил ту же самую мысль в переписке Аното и Монтебелло» — французского министра иностранных дел в 1894–1895 и 1896–1898 гг. и его посла в российской столице.

Разговоры в Кронштадте, Петергофе, Петербурге и Красном Селе, где в честь гостей был проведен парад, касались не только конфликта на Балканах, но и возможных «осложнений» в масштабе континента. Великая княгиня Анастасия, дочь черногорского короля и жена Николая Николаевича, с восторгом говорила Палеологу: «Война скоро вспыхнет. От Австрии ничего не останется. Вы получите обратно Эльзас и Лотарингию. Наши армии встретятся в Берлине. Германия будет уничтожена». Сестер-черногорок Анастасию и Милицу при русском дворе мало кто принимал всерьез, но с их мужьями нельзя было не считаться: Николай командовал гвардией и столичным военным округом, а затем стал главнокомандующим; его брат Петр был генерал-инспектором инженерных войск.

Тут уже Франции были нужны гарантии поддержки со стороны России, и она их получила. Об этом мы знаем из телеграммы Палеолога о беседе с Сазоновым и Бьюкененом во французском посольстве 24/11 июля, на следующий день после отъезда президента и сразу по получении из Белграда текста ультиматума. Сазонов и Палеолог проинформировали собеседника об итогах визита: Россия и Франция подтвердили «полную общность взглядов на различные проблемы, которые забота о всеобщем мире и европейском равновесии ставит перед державами» и верность «обязательствам, которые союз налагает на обе стороны». Бьюкенен не был готов к каким-либо заявлениям, но подробно изложил услышанное в телеграмме Грею, отметив требование «объявить о нашей полной солидарности с ними».

Беседа состоялась в час дня. Чтобы в полной мере оценить ее значение, надо иметь в виду, что в 11 часов утра Сазонов принял австрийского посла графа Сапари, который официально сообщил ему текст ультиматума. Министр знал его содержание, так как уже получил телеграмму поверенного в делах Штрандтмана из Белграда, прочитав которую, воскликнул: «Это европейская война!» Поэтому он разговаривал с послом особенно жестко. «Относительно места, говорившего, что мы знаем, что все цивилизованные народы разделяют наши чувства, — докладывал Сапари, — он выразился, что это заблуждение». Апелляцию к монархической солидарности Сазонов оборвал фразой: «Монархическая идея здесь ни при чем». «Вы хотите войны и сожгли свои мосты», — суммировал министр, саркастически добавив: «Видно, как вы миролюбивы, раз вы поджигаете Европу».

Не дав ответа по существу, глава МИД поспешил на срочное заседание Совета министров, где сообщил об ультиматуме и предложил побудить Вену к отсрочке его исполнения, одновременно посоветовав Белграду «вручить свою судьбу решению великих держав». Предложения были приняты, но самые интересные решения последовали дальше: «Предоставить военному и морскому министрам испросить высочайшее соизволение на объявление, в зависимости от хода дел, мобилизации четырех военных округов — Киевского, Одесского, Московского и Казанского, Балтийского[14] и Черноморского флотов. Предоставить военному министру незамедлительно ускорить пополнение запасов материальной части армии. Предоставить министру финансов принять меры к безотлагательному уменьшению принадлежащих финансовому ведомству сумм, находящихся в Германии и Австро-Венгрии». Содержание решения не оставляло сомнений: в случае неуступчивости Австрии Россия была готова решиться на войну, причем допуская участие в ней Германии.

Вернувшись в столицу, Сазонов, как гласит «поденная запись» МИД, «преподал сербскому посланнику советы крайней умеренности», с германским послом говорил «весьма твердым языком и резко осуждал прием венского кабинета, настаивая на неприемлемости для Сербии врученной ей ноты». Приехавший в министерство французский посол, «не желая встречаться со своим германским сотоварищем», коротал время за беседой с начальником канцелярии Николаем Шиллингом (автором «поденной записи»), которому сказал: «Никогда мы не были в лучшем положении, так как между нами существует полное согласие». Наконец, Сазонов, взволнованный и раскрасневшийся после спора с Пурталесом, принял Палеолога и проинформировал его о происходящем.

^{Николай II}

Утром 25/12 июля царь «изволил начертать» на протоколе состоявшегося накануне заседания «Согласен» и собрал в Красном Селе Совет министров. После речи Сазонова, которая, по словам Сухомлинова, «сильно подействовала на наши солдатские чувства», было решено со следующего дня «ввести на всей территории империи положение о подготовительном к войне периоде». После заседания состоялся смотр войскам, в присутствии высшего света и дипломатов, на котором Николай II досрочно произвел в офицеры петербургских юнкеров. По городу поползли слухи о мобилизации, начались патриотические демонстрации. Министр иностранных дел подготовил для монарха проект письма английскому королю Георгу V с надеждой на то, что обе страны «окажутся вместе на стороне права и справедливости», телеграфировал в Лондон послу Александру Бенкендорфу: «При нынешнем обороте дел первостепенное значение приобретает то положение, которое займет Англия», — и дал последние инструкции возвращавшемуся в Париж Извольскому. Провожавший его на Варшавский вокзал Палеолог вспоминал: «На платформах большое оживление. Поезда донельзя нагружены офицерами и солдатами. Это пахнет мобилизацией. Мы быстро обмениваемся впечатлениями, делаем одинаковый вывод: на этот раз — это война».

Дипломатические перипетии следующих дней: кто, кому, когда вручил какую ноту или послал какую телеграмму — многократно описаны в литературе, так что подробности можно найти даже в Интернете. Нас интересует другое — логика событий и действия тех, кто непосредственно стоял за ними. Поэтому мы рассмотрим реальную подготовку к войне — прежде всего, мобилизацию русской армии, после которой, по мнению многих историков, мирное развитие событий стало невозможным.

Положение о том, что «мобилизация — это война», было аксиомой и для военных, и для государственных деятелей той эпохи. «Мобилизация — это объявление войны, — сказал начальник французского генерального штаба генерал Рауль-Франсуа де Буадефр Александру III, когда в 1892 г. вел в Петербурге переговоры о военной конвенции. — Мобилизоваться — это значит заставить своего соседа сделать то же самое. Позволить мобилизовать на своей границе миллионную армию, не сделав одновременно того же самого, — это значит лишить себя всякой свободы движений в дальнейшем и поставить себя в положение человека, который, имея в кармане револьвер, позволяет своему соседу приставить себе оружие ко лбу, не вынимая своего». Царь одобрил сравнение, заметив: «Я именно так понимаю дело». Он уже прочитал записку начальника Главного штаба генерала Николая Обручева: «Невозможность промедления в фактическом открытии войны указывает, что в минуту объявления мобилизации не может быть уже допускаемо никаких дипломатических колебаний. Все решения дипломатии должны быть установлены заранее».

Речь шла о всеобщей мобилизации, когда войска покидают гарнизоны и выдвигаются к границе с вероятным противником. Именно такую мобилизацию, направленную прежде всего против Германии и одновременную в обеих странах, предусматривала русско-французская конвенция. Раз начавшись, этот процесс уже не может быть остановлен без того, чтобы не ввергнуть армию и всю страну в хаос. Более того, конвенция предполагала начать боевые действия одновременно с мобилизацией, даже без объявления войны. Гаагская конвенция делала этот формальный акт необходимым, а уклонившаяся сторона считалась агрессором. Однако общественное мнение посчитало бы агрессором державу, которая первой объявила войну. Задача была двоякой: не опоздать с началом мобилизации (по крайней мере, фактическим), чтобы не ставить под угрозу безопасность своей страны, и не спешить с объявлением войны, чтобы не выглядеть агрессором. Иными словами, сделать так, чтобы на тебя напали, но не застали врасплох.

^{Генерал Николай Янушкевич}

Утром 24/11 июля — по прочтении телеграммы из Белграда с текстом ультиматума, но до встречи с австрийским послом и заседания Совета министров, Сазонов пригласил к себе начальника генерального штаба генерала Николая Янушкевича. Подробности их разговора неизвестны, но, вернувшись на службу, Янушкевич позвонил начальнику мобилизационного отделения генерал-майору Сергею Добророльскому и приказал «принести ему через час все документы относительно подготовки наших войск к войне, в которых предусмотрено в случае необходимости объявление частичной мобилизации против одной Австро-Венгрии. Эта мобилизация не должна дать повода Германии усмотреть в ней какое-либо проявление враждебности по отношению к себе». Добророльский попытался возразить, что «о частичной мобилизации не может быть и речи», но Янушкевич повторил приказ.

Вечером того же дня царь вызвал в Красное Село великого князя Николая Николаевича, Сухомлинова и Янушкевича. Военные настаивали на всеобщей мобилизации, указывая, что частичная ввергнет страну в хаос, если в течение суток не перейдет во всеобщую. Кроме того, у России не было мобилизационного плана для войны с одной Австрией, поскольку выступление Германии на ее стороне считалось автоматическим. Однако политическое решение о начале войны еще не было принято: Николай II понимал опасность конфликта с Германией, а Сазонов, еще не получивший гарантий от Англии, уговаривал монарха не спешить. 25/12 июля царь согласился «объявить мобилизацию в случае перехода австрийскими войсками сербской границы, но не ранее, как через 24 часа после начала предмобилизационного периода», наступавшего в полночь 26/13 июля. Однако сомнений в том, кто будет главным противником, не было. Французский военный агент в Петербурге Пьер Лагиш сообщил в Париж: «Военный министр подтвердил нам свою волю предоставить Германии возможную инициативу нападения на Россию». «Война была уже предрешена, — утверждал Добророльский, — и весь поток телеграмм между правительствами России и Германии представлял лишь мизансцену исторической драмы. Отсрочка момента окончательного решения была, безусловно, весьма полезной для подготовительных мер».

Приведение в исполнение «подготовительных мер» началось немедленно, подгоняемое тревожными сообщениями из Австрии. Не перечисляя их, отмечу главное — приготовления велись не только на австрийской, но и на германской границе, а также на Балтийском море (Кронштадт был объявлен на осадном положении) и с явным прицелом на всеобщую мобилизацию. Разумеется, они тут же привлекли внимание немецких дипломатов и военных, причем для этого не требовались никакие «шпионы», о которых позже так много распространялась пропаганда. Не заметить подготовку к мобилизации было невозможно, поэтому посол граф Пурталес уже вечером 26/13 июля обратил внимание Сазонова «на серьезную опасность подобной меры, легко могущей вызвать контрмеры». Министр иностранных дел, ставший после совещания в Красном Селе неожиданно миролюбивым и готовым к диалогу, заверил посла, что приказа о мобилизации отдано не было, но признал, что «приняты некоторые военные меры для того, чтобы не быть застигнутыми врасплох». Аналогичное заявление Сухомлинов сделал германскому военному атташе, который заметил, что «мобилизация даже против одной Австрии будет считаться очень угрожающей».

^{Фридрих Пурталес}

28/15 июля гром грянул: Австрия объявила войну Сербии. Посланник Спалайкович выразил надежду, что «этот акт, нарушающий мир Европы, будет осужден цивилизованным миром и сурово наказан Россией, покровительницей Сербии». Николай телеграфировал Вильгельму: «Слабой стране объявлена гнусная война. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно». Кайзер напомнил о монархической солидарности: «Без сомнения, ты согласишься со мной, что наши общие интересы, твои и мои, как и интересы всех монархов, требуют, чтобы все лица, нравственно ответственные за это подлое убийство, понесли заслуженное наказание. В данном случае политика не играет никакой роли». Германский император в очередной раз ошибся.

Австро-Венгрия выступила агрессором, хотя ее армия была мобилизована лишь частично и против Сербии, а приготовления на российской границе в Галиции имели в основном оборонительный характер. Получив обнадеживающие сведения от союзников из Парижа и Лондона, Сазонов известил глав российских дипломатических миссий, что «непосредственные объяснения мои с австрийским послом, очевидно, нецелесообразны», а затем поинтересовался у Янушкевича, можно ли провести всеобщую мобилизацию тайно. Удивленный генерал ответил, что это совершенно невозможно, но министр все равно не согласился на ее объявление и уехал на доклад к царю.

Генеральный штаб заготовил два проекта высочайшего указа — о всеобщей и о частичной мобилизации, категорически рекомендуя первую. С ними Янушкевич утром 29/16 июля отправился в Петергоф к императору, но был настолько уверен в исходе поездки, что заранее разослал телеграммы командующим военными округами: «30/17 июля будет объявлено первым днем нашей общей мобилизации. Объявление последует установленною телеграммою». Николай II подписал оба указа. Вернувшись от него, Янушкевич встретился с германским военным атташе, которому поклялся честным словом офицера, что «все осталось в том же положении, о котором сообщил министр (Сухомлинов. — В.М.) два дня назад», а все прочее «ложная тревога». Тем не менее военный атташе заключил депешу в Берлин словами: «Учитывая многочисленные и положительные сообщения об имеющих место призывах (запасных. — В.М.), я должен считать разговор попыткой ввести меня в заблуждение об объеме принятых до сих пор мер».

Затем Янушкевич вручил Добророльскому указ о всеобщей мобилизации и отправил его к главам военного и морского ведомств, а также МВД, чтобы получить их необходимые по закону подписи под мобилизационной телеграммой. Министр внутренних дел Николай Маклаков сказал: «Война не может быть популярна у нас в народных массах, для которых революционные идеи более доступны, чем победа над немцами. Но нельзя избежать своей судьбы», — перекрестился и подписал. Морской министр Иван Григорович тревожно заметил: «Наш флот не в состоянии померяться с германским», — и поставил подпись лишь после телефонного разговора с военным министром. Тот колебаний не испытывал.

^{Владимир Сухомлинов}

Необходимое отступление о Сухомлинове. 12 марта / 27 февраля 1914 г. влиятельная столичная газета «Биржевые ведомости» опубликовала анонимную статью «Россия хочет мира, но готова к войне». В ней, со ссылкой на «безупречный источник», говорилось: «С гордостью мы можем сказать, что для России прошли времена угроз извне. России не страшны никакие окрики. Россия готова!» За этим шло информативное и выразительное перечисление военных приготовлений. Немецкие журналисты и дипломаты сразу обратили внимание на статью и переслали перевод в Берлин, поскольку слова об «окриках» и «угрозах извне» метили в Германию и Австро-Венгрию, а информированность автора наводила на мысль о причастности к делу военного министра. Собранные ими сведения подтвердили догадку. Текст был написан по указанию Сухомлинова в ответ на статьи в немецких газетах о том, что Россия готовится к войне, но будет готова лишь к 1917 г., и одобрен царем. Газета «Русское слово», куда статья предназначалась, отказалась ее печатать из-за «вызывающего» характера, а в «Биржевке» появился «разбавленный» вариант.

Пурталес немедленно отправился за разъяснениями к Сазонову. Министр отверг официозный характер публикации и причастность к ней Сухомлинова, но был вынужден проглотить реплику посла о том, что цель статьи — «порадовать французских шовинистов», а сама она написана «в тоне, подходящем для парижских бульваров». Однако 13 июня / 31 мая в «Биржевке» появился еще более провокационный текст на ту же тему под заглавием «Россия готова. Франция также должна быть готова». Тому, что Сухомлинов не имел к ней отношения, уже никто не верил. На следующее утро статья была перепечатана парижскими газетами, куда ее перевод был оперативно (или заранее?) доставлен по телеграфу.

Вернемся к событиям 16/29 июля. Получив необходимые подписи и следуя приказу «не заезжать больше никуда», Добророльский, по его словам, в девять вечера приехал на Центральный телеграф. Все было приготовлено для отправки исторического документа в военные округа, но в начале одиннадцатого туда позвонил Янушкевич и приказал срочно остановить процесс, поскольку вместо всеобщей объявлялась частичная мобилизация. По утверждениям мемуаристов, Николай II принял решение самостоятельно, ни с кем не советуясь, после получения в 21:29 телеграммы из Берлина. «Кузен Вилли» считал «вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта, не вовлекая Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть». Добавив, что «непосредственное соглашение твоего правительства с Веной возможно и желательно», он предупредил «кузена Ники», что военные приготовления России, «которые могли бы рассматриваться Австрией как угроза», лишат его возможности выступить в качестве посредника.

Не только генералы, но и министры встретили решение самодержца в штыки. Утром 30/17 июля Сухомлинов и Янушкевич уговорили Сазонова согласиться на всеобщую мобилизацию и убедить в этом царя, но глава МИД уже «убедился» сам. Генералы позвонили Николаю и, как гласит сделанная со слов Сазонова запись, «вновь старались убедить государя вернуться ко вчерашнему решению и дозволить приступить к общей мобилизации. Его Величество решительно отверг эту просьбу и, наконец, коротко объявил, что прекращает разговор», но согласился принять министра иностранных дел в три часа дня. Теперь дадим слово «поденной записи» как важнейшему источнику:

«Генерал Янушкевич просил министра (Сазонова. — В.М.), чтобы, если ему удастся склонить государя, он тотчас бы о том передал ему, Янушкевичу, по телефону из Петергофа для принятия немедленно надлежащих мер, так как необходимо будет прежде всего как можно скорее уже начатую частичную мобилизацию превратить во всеобщую и заменить разосланные приказания новыми. „После этого, — сказал Янушкевич, — я уйду, сломаю свой телефон и вообще приму все меры, чтобы меня никоим образом нельзя было разыскать для преподания противоположных приказаний в смысле новой отмены общей мобилизации“…

В течение почти целого часа министр (Сазонов. — В.М.) доказывал (царю. — В.М.), что война стала неизбежной, так как по всему видно, что Германия решила довести дело до столкновения, иначе она не отклоняла бы всех делаемых примирительных предложений и легко могла бы образумить свою союзницу[15]. При таком положении остается лишь делать все, что нужно для того, чтобы встретить войну во всеоружии и при наиболее выгодной для нас обстановке. Поэтому лучше, не опасаясь вызвать войну нашими к ней приготовлениями, тщательно озаботиться последними, нежели из страха дать повод к войне быть застигнутыми ею врасплох.

Сильное желание государя во что бы то ни стало избежать войны, ужасы которой внушали ему крайнее отвращение, заставляло Его Величество, в сознании принимаемой им в этот роковой час тяжелой ответственности, искать всевозможных способов для предотвращения надвигавшейся опасности. Сообразно с этим, он долго не соглашался на принятие меры, хотя и необходимой в военном отношении, но которая, как он ясно понимал, могла ускорить развязку в нежелательном смысле…

Наконец, государь согласился с тем, что при нынешних обстоятельствах было бы наиболее опасным не подготовиться вовремя к, по-видимому, неизбежной войне и потому дал свое разрешение приступить сразу к общей мобилизации. С. Д. Сазонов испросил высочайшее соизволение немедленно передать об этом по телефону начальнику генерального штаба и, получив таковое, поспешил в нижний этаж дворца к телефону. Передав высочайшее повеление ожидавшему его с нетерпением генералу Янушкевичу, министр, ссылаясь на утренний разговор, прибавил: „Теперь вы можете сломать телефон“». Начальник генштаба ответил: «Мой аппарат испорчен». Затем он отвез Добророльского на своей машине в Мариинский дворец, где заседал Совет министров, чтобы получить подписи под телеграммой, которая объявляла первым днем всеобщей мобилизации 31/18 июля.

Генерал снова оказался на Центральном телеграфе. «Все телеграфисты, — вспоминал он, — сидели у своих аппаратов, ожидая копии телеграммы, чтобы разослать во все концы Российской империи потрясающую весть о призыве русского народа. Спустя несколько минут после 6 часов в абсолютной тишине, царившей в зале, сразу застучали все аппараты». Через час стали поступать подтверждения о том, что телеграмма дошла. Непосредственно самой России в тот момент никто не угрожал. Даже Австрия не только не провела всеобщей мобилизации, но и заняла свои основные силы подготовкой нападения на Сербию. Бывший начальник генерального штаба генерал Федор Палицын позже заметил по этому поводу: «Это Господь Всевышний нас спасает… Они (австрийцы. — В.М.) долго не верили, что Россия объявит войну. Они обратили все свое внимание на Сербию в полной уверенности, что мы не двинемся. Наша мобилизация как громом их поразила. Но было уже поздно для них. Они связались с Сербией, и немцы тоже упустили первые дни. В общем, мы выгадали 12 дней».

«Дело было сделано. Отступление было невозможным. Начался пролог великой драмы», — завершил Добророльский свой рассказ. «Грандиозной войны, — подхватил Полетика, — цинично навязанной царизмом миллионным массам трудящихся России ради Константинополя и проливов и других колониальных захватов». Историк-эмигрант Александр Тарсаидзе, основываясь на тех же фактах, назвал эту оценку «несправедливой, неубедительной и циничной». Кто прав, судите сами.

В тот момент внешние факторы не угрожали существованию России как государства, но отказаться от «Царьграда» и проливов она уже не могла. «Мы должны вернуться с войны, — писал в декабре 1914 г. штаб-офицер Черноморской оперативной части морского генерального штаба, будущий „красный адмирал“ Александр Немитц, — с чем-нибудь, ясно говорящим всякому русскому сердцу и в то же самое время действительно важным для отечества, иначе эта чудовищная война родит внутри России не сплочение, а раздор». Русский посланник в Сербии князь Григорий Трубецкой напоминал Сазонову: «Вся Россия потребовала бы отчета в том, за что проливается кровь наших близких». Общественному мнению удалось внушить, что России необходимо именно это, но желаемого она так и не получила. «Одни мы захватить проливы не можем ни под каким видом», — признал в конце 1914 г. верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Англия и Франция вознамерились сами овладеть ими и взять их под «международный», т. е. фактически свой контроль, поставив Россию в равное с остальными державами положение, чего ее правящие круги как раз стремились избежать. «Ржавый турецкий засов, закрывавший Дарданеллы и Босфор, должен был быть заменен замком новейшего типа, ключи от которого, как предполагала Россия, будут находиться в руках Англии», — остроумно описал ситуацию Готлиб. Но это уже другая тема.

^{Великий князь Николай Николаевич Младший}

Вернемся к объявлению всеобщей мобилизации. Германские дипломаты в Петербурге узнали о ней примерно в десять часов утра на следующий день из расклеенных по городу афиш и тотчас сообщили в Берлин. Кайзер — не желая оказаться в роли «человека, который, имея в кармане револьвер, позволяет соседу приставить себе оружие ко лбу, не вынимая своего» — приказал объявить состояние «военной опасности» и предписал послу предъявить России ультиматум: если в течение 12 часов всеобщая мобилизация не будет прекращена, Германия объявит свою. Австрия объявила всеобщую мобилизацию только в этот день. В полночь с 31/18 июля на 1 августа / 19 июля Пурталес сообщил требование Берлина Сазонову. «На вопрос, равносильно ли это войне, посол ответил, что нет, но что мы к ней чрезвычайно близки». «Никто не может порицать нас за нежелание дать России более длинный старт в мобилизации», — добавил он.

Срок ультиматума истекал в полдень 1 августа / 19 июля. Уже к часу ночи Пурталес получил из Берлина два варианта ноты об объявлении войны и приказ вручить ее в 18 часов. Сомнений относительно ответа у кайзера не было, поэтому одновременно он приказал начать всеобщую мобилизацию, известив об этом «кузена Ники», но телеграмма запоздала и оказалась в российском МИД только ночью. После полудня в Берлине началось заседание бундесрата — собрания представителей государств, входивших в Германскую империю. Канцлер сообщил собравшимся об ультиматумах, предъявленных России и Франции, и о намерении императора в случае неудовлетворительного ответа объявить им войну одновременно со всеобщей мобилизацией. Мотивировка была проста — нельзя откладывать военные приготовления, когда противники уже ведут их по обе стороны от границ империи. В заключение Бетман-Гольвег сказал, что война была навязана Германии, которая будет бороться за свою честь, свободу и могущество. Бундесрат проголосовал единогласно — по конституции, кайзеру требовалась его санкция.

Около 19 часов Сазонов принял взволнованного германского посла, который трижды спросил его о возможности отмены мобилизации. После трех отрицательных ответов Пурталес вручил ему ноту. Затем посол «потерявший всякое самообладание, отошел к окну, и, взявшись за голову, заплакал, говоря: „Я никогда не мог подумать, что мне придется покинуть Петербург при таких условиях“. Он обнял министра и ушел». Позже так уже не прощались.

Германия первой объявила войну России, а затем Франции, соблюдя формальности, но выставив себя агрессором. Это была одна из многих ошибок кайзера. Бывший канцлер Бернгард фон Бюлов заметил: «Если до некоторой степени еще понятно, что после того, как мы оказались в войне с Россией, мы должны были как можно скорее нанести удар Франции, то уже совершенно неразумным и непонятным является, почему мы должны были объявить войну России. Это создало против нас в глазах всего мира хотя и несправедливое, но во всяком случае трудно опровергаемое обвинение в том, что мы явились поджигателями войны».

^{Раймон Пуанкаре}

Сыгравшие большую роль в оркестровке грядущей войны, парижские газеты нанесли сильнейший удар самому влиятельному противнику реванша — лидеру Радикальной партии Жозефу Кайо. Его можно назвать потомственным министром финансов, хотя, в отличие от отца, он занимал эту должность не один, а целых семь раз (1899–1902, 1906–1909, 1911, 1913–1914, 1925, 1926, 1935) или в общей сложности более семи лет. Вершиной карьеры Кайо можно считать пребывание во главе кабинета министров с конца июня 1911 г. по середину января 1912 г. О его бурной жизни, в которой были обвинение в государственной измене, тюремное заключение и триумфальное возвращение в Большую политику в качестве сенатора и министра, можно написать целую книгу (отчасти он сам сделал это в блестяще написанных мемуарах), но для нас важны лишь некоторые эпизоды.

Пуанкаре был юристом, Кайо — финансистом. Умея «считать деньги» в государственном масштабе, он выступал за прогрессивный подоходный налог (чем нажил себе немало врагов), развитие колониальной экспансии в Африке и нормализацию отношений с Германией. Кайо понимал, что торговать с Германией выгоднее, чем воевать, и что с ней при желании можно договориться даже в самой трудной ситуации. Он доказал это во время марокканского кризиса 1911 г., когда интересы Парижа и Берлина жестко столкнулись, чуть не поставив Европу на грань войны. Уступив Германии территории в бассейне реки Конго[21], Кайо добился ухода немцев из Марокко и отказа от претензий на него, сделав Францию хозяином этого государства. «Я горжусь тем, что вписал свое имя в историю нашей страны, — говорил он. — Я принес ей целый мир: Марокко».

Заключив соглашение с Германией, премьер не только отстоял интересы страны в конкретном вопросе, но и проявил независимость от партнеров по Антанте, что не прошло мимо их внимания. В следующем правительстве, которое возглавил его противник Пуанкаре, места для Кайо не нашлось, но он остался одним из вероятных кандидатов в премьеры, которые менялись по несколько раз в год. Это не устраивало Пуанкаре, который в 1913 г. стал президентом республики. Согласно тогдашней политической традиции, президент, формально обладавший немалыми полномочиями, почти не вмешивался в текущую политику, включая внешнюю, и выступал своего рода верховным арбитром между кабинетом министров, сенатом и палатой депутатов, которые принимали основные решения. Можно сказать, что это была должность для всеми уважаемого ветерана, далекого от партийных битв и страстей сегодняшнего дня. Пуанкаре решил изменить сложившийся порядок вещей и сосредоточить в своих руках фактическое управление политикой страны, в том числе внешней, благо ставший премьером и главой МИД в июне 1914 г. Рене Вивиани был фактически подконтролен ему.

^{Семейная идиллия. Жозеф Кайо со второй женой}

Для атаки на Кайо противники избрали его частную жизнь. Первый брак политика оказался неудачным, и у него появилась «связь на стороне». Во Франции «интрижки» считались в порядке вещей, даже для публичных персон. Однако в случае Кайо это оказалась настоящая любовь. К неудовольствию своей супруги Берты, браку с которой тоже предшествовал долгий роман, министр в марте 1911 г. развелся с ней. Осенью того же года, будучи премьером, Кайо женился на своей возлюбленной Генриетте Рейнуар. «Первая мадам Кайо», как называла ее пресса, выкрала нежные письма мужа к Генриетте и начала шантажировать его публикацией и неизбежным скандалом: одно дело, когда о любовном романе политика шепчутся в салонах, и совсем другое, когда его подробности смакуют бульварные листки. Кайо не собирался прощаться с карьерой и договорился с бывшей женой, которая за немалую сумму сожгла письма в его присутствии. Однако предприимчивая мадам оставила себе фотографии «компромата», за который дорого заплатили враги ее бывшего мужа.

Зимой 1913/14 г., когда Кайо был министром финансов в кабинете Думерга, копии писем попали к редактору ура-патриотической газеты «Фигаро» Гастону Кальметту, который начал травить его с подачи Пуанкаре и Делькассе. 30 января Извольский сообщал Сазонову последние новости: «Пожалование Делькассе ордена св. Андрея Первозванного произвело здесь наилучшее впечатление. Мы будем иметь в нем в здешних политических кругах весьма влиятельного сторонника. Политическая роль его далеко не закончена, и я не буду удивлен, если именно он сменит Думерга и Кайо». И рядом: «Не думайте, что страстная кампания Кальметта в „Фигаро“ наносит серьезный ущерб этому последнему. Его филиппики не достигают цели и весьма мало вредят положению как самого Кайо, так и всего кабинета». Однако дальнейшего хода событий не мог предвидеть даже опытный интриган Извольский.

^{Жозеф Кайо}

^{«Первая мадам Кайо» на суде — свидетельница}

13 марта 1914 г. Кальметт напечатал первое письмо Кайо к возлюбленной, снабдив его комментарием в духе оскорбленной невинности. «Клянусь моей честью, — писал он, — что в первый раз за тридцать лет моей газетной деятельности я публикую частное письмо очень интимного характера против воли его автора. Мое достоинство страдает от этого». Репутация редактора даже в кругах прессы была, мягко говоря, неважной, так что слова о «чести» и «достоинстве» воспринимались с понимающей улыбкой, а политический смысл акции был очевиден. Живший в Париже большевик Вельтман-Павлович писал: «Кальметт — продажный журналист, ведущий во Франции шовинистическую кампанию и наживший одновременно 13 миллионов франков на темных сделках с бандой финансовых космополитов, злейших врагов Франции (немецкие и венгерские банкиры и промышленники. — В.М.). Видя неудачу своей политической кампании против Кайо и возможность победы взглядов последнего в области реорганизации налоговой системы, он отбрасывает в сторону аргументы против прогрессивного подоходного налога и начинает травить министра, грозя опубликовать его частную переписку. Пресса не протестует против этого шантажа».

^{Книга М. Павловича (Вельтмана) «Французский империализм» (1926) с хроникой предвоенных дней}

Почему? Потому что для обывателей, «накачанных» реваншистской пропагандой, Кайо — «немецкий агент, орудие в руках Вильгельма» и «враг богатых людей». «Он уверяет, — пересказывал парижские толки Павлович, — и в частных беседах, и на заседаниях совета министров, что Германия — страшно сильная в военном отношении держава и что нужно все сделать, лишь бы избежать конфликта с этой могучей страной… Это он с помощью социалистов и немецких агентов занял пост министра финансов, чтобы привести в исполнение свой преступный план и ввести во Франции прогрессивный подоходный налог».

Кайо обещал «набить Кальметту морду», считая того недостойным вызова на дуэль. Генриетта, тяжело переживавшая травлю мужа, решила действовать сама. 16 марта она взяла браунинг, пришла в редакцию «Фигаро», добилась приема у Кальметта и выпустила в него шесть пуль, четыре из которых попали в цель. Редактор умер в тот же день; позже его назовут «первой жертвой мировой войны». Генриетту арестовали по обвинению в преднамеренном убийстве. Ее муж сразу же подал в отставку, собираясь защищать честь семьи и свое политическое будущее. Враги торжествовали: до окончания суда один из двух главных противников войны и реванша выведен из игры. Вторым был вождь социалистов Жан Жорес. «Жорес и Кайо, — пояснил Павлович, — два самых ненавистных человека во Франции в глазах правых партий. И трудно сказать, кого больше ненавидят некоторые правые элементы — Жореса или Кайо?»

^{Мадам Кайо стреляет в Кальметта. Обложка Le Petit Journal. 1914}

Процесс «второй мадам Кайо» расколол страну на две половины. Большинство сочувствовало ей как женщине, потому что поступок Кальметта был отвратителен с любой точки зрения, но все понимали, что дело не в ней, а в муже и в его политической позиции. Из-за этого даже австрийский ультиматум Сербии не имел большого резонанса, хотя биржа отреагировала на него резким падением котировок. Только отказ Белграда, известия об антирусских демонстрациях в Германии и тревога из-за отсутствия в стране президента и премьера составили конкуренцию сенсационному процессу на газетных страницах. В десять часов вечера 28 июля суд присяжных оправдал Генриетту. Манифестации сторонников и противников Кайо переросли в столкновения противников и сторонников войны, которые закончились массовым побоищем и вмешательством полиции. Кайо мог вступить в борьбу за кресло премьера, рассчитывая на поддержку Жореса, который всеми силами боролся за предотвращение войны.

^{«Вторая мадам Кайо» на суде — обвиняемая}

Читатель вправе задать вопрос: не слишком ли много места отведено амурным похождениям и скандальному процессу, хотя для других стран в центре внимания были политические и дипломатические интриги? «Дело Кайо» важно по многим причинам. Кампания против него имела политический характер, велась реваншистами и направлялась Пуанкаре и Делькассе. Ее целью было лишить Кайо поста министра финансов и вывести его из борьбы за пост премьера, который он мог занять при поддержке палаты депутатов и на котором он был бы практически независим от президента. Кайо предлагал социалистам сотрудничество, вплоть до создания коалиционного кабинета, пост министра иностранных дел в котором занял бы Жорес. Те отказались, ссылаясь на позицию Второго Интернационала[22], запрещавшую социалистам участие в «буржуазных» правительствах. Наконец, травля Кайо была организована с помощью газет, за которыми, конечно, стояли финансовые интересы, но которые во Франции играли несравненно большую роль, чем в других странах.

^{Книга Полет Удье «Дело Кайо… так закончилась прекрасная эпоха» (1977). Собрание В. Э. Молодякова}

Развязка скандала совпала с австрийским ультиматумом и реакцией Сербии на него, когда Франция, по замечанию Жоржа Клемансо, осталась «без правительства»: Пуанкаре и Вивиани возвращались из России на броненосце «Франс». В отсутствие президента, премьера и министра иностранных дел кабинет не принимал никаких решений. Оставшийся «за старшего» министр юстиции Жан Бьенвеню-Мартен, не имея четких инструкций, мог только выслушивать заявления послов и невнятно говорить о желательности «мирного разрешения» конфликта, что породило легенду о его «примиренческой позиции» и разногласиях в правительстве. Пуанкаре определил политический курс, находясь в Петербурге, согласовал его с союзником, и, получая по ходу следования телеграммы из европейских столиц, укреплялся в своем выборе. Военная сторона дела была решена известными нам — но не французским депутатам — конвенциями с Россией и договоренностями с Англией. По возвращении домой 29 июля Пуанкаре и Вивиани немедленно собрали совет министров и отчитались о поездке — фактически о решениях, которые они приняли единолично. Министры не возражали. «Приезд Извольского, — добавил Полетика, — мог только усилить позиции сторонников войны».

За дело взялись военные. 24 июля, после получения австрийского ультиматума и его обсуждения советом министров, глава военного ведомства Адольф Мессими предупредил начальника генштаба и главнокомандующего на случай войны Жака Жоффра о возможности вооруженного конфликта. 25 июля начались приготовления к мобилизации; два дня спустя вступило в силу «положение об угрожающей опасности». 29 июля британский военный атташе Генри Ярд-Буллер подвел итог: «Все предварительные меры, предшествующие мобилизации, выполнены, и теперь остается лишь нажать кнопку, чтобы были призваны необходимые запасные. Все офицеры и солдаты, находившиеся в отпуску, вернулись или возвращаются к своим воинским частям так быстро, как только возможно. Офицеры генерального штаба завалены работой и не могут отлучиться со своих постов».

Немцы тоже не спускали глаз с французов, но их впечатления были иными. Сводка за 28 июля — день, когда был оглашен вердикт суда по делу мадам Кайо, — гласила: «Париж совершенно спокоен, печать поразительно умеренна. О мобилизации нет и помину». 29 июля в Берлине заволновались, предупредив, что Германии придется объявить «состояние угрозы войны». Вивиани заверил немецкого посла в том, что «до мобилизации еще далеко», а Извольского — «в решимости действовать в полном единении» с Россией. Через несколько часов, т. е. в ночь с 29 на 30 июля, посол проинформировал Вивиани, а военный агент Алексей Игнатьев — военного министра, что Петербург отверг германское требование о прекращении военных приготовлений и потому «нам остается только ускорить вооружения и считаться с вероятной неизбежностью войны», как телеграфировал ему Сазонов.

Речь шла о всеобщей мобилизации. После совещания Пуанкаре, Вивиани и Мессими в Петербург полетела телеграмма на имя Палеолога (копия в Лондон) о том, что «французское правительство готово выполнить все союзнические обязательства». Сазонов успел узнать о ней от посла перед поездкой к царю 30 июля. Получив согласие монарха на всеобщую мобилизацию, он известил об этом Янушкевича и посоветовал тому «сломать свой телефон». Отдавая вынужденную дань идеологической риторике, Полетика сделал вывод: «Телеграмма Палеологу является важным моментом в истории вступления империалистической Франции в войну. По существу она означала решение французского империализма ввязаться в войну во что бы то ни стало. Поэтому все события, происходившие в Париже после принятия решения, зафиксированного в телеграмме Палеологу, являются событиями скорее технического, чем принципиального характера». В тот же вечер были мобилизованы войска прикрытия — пять армейских корпусов, или четверть всей армии. Приказ расположить их в 10 км от германской границы трактовался как проявление миролюбия и стремление избежать провокаций, однако за ним стояло давление… промышленников-металлургов, боявшихся за сохранность своих заводов в приграничной зоне.

^{Жак Жоффр}

31 июля Жоффр потребовал объявления хотя бы частичной мобилизации. Министры согласились, получив сведения о состоянии «угрозы войны» в Германии и вступлении австрийских войск в Белград. В 7 часов вечера к Вивиани явился немецкий посол Вильгельм фон Шён с ультиматумом. Правительству предлагалось в течение 18 часов дать ответ, «намерено ли оно остаться нейтральным в русско-германской войне», поскольку Берлину «придется» объявить мобилизацию, а это «неизбежно будет означать войну». Премьер заявил, что не имеет сведений о всеобщей мобилизации в России, а только о «мерах предосторожности», поэтому «не хотел бы совершенно отказаться от надежды избежать крайностей» и обещал ответ к следующему утру.

Если бы Вивиани сразу заявил о намерении сохранять нейтралитет (что, впрочем, в Берлине считали нереальным), Германия намеревалась потребовать у Франции… «передачу крепостей Туль и Эпиналь в качестве залога нейтралитета, которые мы оккупируем и вернем обратно по окончании войны с Россией». Как могла появиться столь бредовая идея, мы рассмотрим в следующей главе. В случае ее оглашения призрачные шансы на компромисс или взаимопонимание между Берлином и Парижем испарились бы моментально.

Вечерние часы 30 июля были насыщены событиями. Из Петербурга пришло сообщение о всеобщей мобилизации. Из Рима — о том, что итальянское правительство считает войну Австрии против Сербии агрессивной, а потому, несмотря на участие в Тройственном союзе, не выступит на ее стороне, сохранив нейтралитет. Около полуночи французское правительство дало добро на всеобщую мобилизацию, о чем военный министр телеграфировал командирам корпусов и «в приподнятом и сердечном тоне» сказал русскому военному агенту о «твердом решении правительства на войну».

Пока совет министров заседал, произошло еще одно чрезвычайное событие: в 21 час 40 минут в парижском кафе был застрелен Жорес. Накануне он вернулся из Брюсселя с международного социалистического конгресса, где вместе с Розой Люксембург призвал не допустить войну с помощью всеобщей забастовки. Неудивительно, что националистическая пресса давно называла его, как и Кайо, «германским агентом». По приезде Жорес отправился к Вивиани и предостерег премьера от провоцирования конфликта. В день смерти он предупредил его заместителя по внешнеполитическому ведомству Абеля Ферри, сторонника войны с Германией, что не изменит своей позиции. «Вас убьют на первом же перекрестке», — ответил Ферри.

^{Жан Жорес}

Через два часа предсказание сбылось, тем более что угрожали Жоресу давно. Убийцей оказался 28-летний Рауль Виллен, член реваншистской «Лиги молодых друзей Эльзаса и Лотарингии», немедленно взятый под стражу[23]. По некоторым сведениям, сначала он собирался убить Кайо. Учитывая популярность убитого, пресса дружно писала о «национальном горе», но многие вздохнули с облегчением. Пуанкаре выразил соболезнования вдове. Вивиани заявил: «От своего имени и от имени моих коллег я преклоняюсь перед преждевременной открытой могилой республиканца-социалиста, который боролся за столь благородное дело и который в эти трудные дни в интересах сохранения мира поддерживал всем своим авторитетом патриотическую деятельность правительства». Последние слова были ложью, как и утверждение Извольского, что «даже Жорес» выступает за солидарность с Россией. Посол и трибун ненавидели друг друга. Весь Париж облетели слова Жореса, произнесенные за несколько часов до смерти в приемной Ферри, где он столкнулся со своим врагом: «Вот идет негодяй Извольский, который добился своей войны».

Гибель вождя социалистов парализовала противников войны. «Жорес убит, — записывал Вельтман-Павлович, — убит в ту минуту, когда вся Европа охвачена пароксизмом военной лихорадки… Убит в тот момент, когда его мощный голос должен был громче, чем когда-либо, раздаться по всей Франции… Жорес убит, надвигается всеобщая бойня».

Дальнейшее было делом техники. Утром 1 августа Жоффр потребовал объявления мобилизации, заявив, что не может нести «тяжкую ответственность по должности, доверенную мне правительством». Кабинет принял декрет о всеобщей мобилизации, но отложил его обнародование до выяснения всех обстоятельств. Вивиани сказал германскому послу: «Франция будет делать то, что повелевают ей ее интересы». Шён ушел ни с чем, поскольку срок ультиматума еще не истек. В 15 часов 40 минут мобилизация была объявлена (первый день — воскресенье 2 августа); в течение трех часов сообщение облетело всю страну. Через несколько минут премьер попросил военного министра задержать телеграмму, но тот ответил, что поздно: «машина запущена». Второй визит Шёна тоже был безрезультатным: он услышал, что «мобилизация никоим образом не означает агрессивных замыслов» и, не имея инструкций из Берлина, по своей инициативе попросил приготовить паспорта для предстоящего отъезда посольства.

Счет пошел на часы. В 11 часов вечера Извольский получил телеграмму Сазонова о том, что Германия объявила войну России. «Я немедленно сообщил ее лично президенту республики, — отвечал посол, отправив копию в Лондон, — который тотчас созвал совет министров. Пуанкаре самым категорическим образом заявил мне, что, как он сам, так и весь совет министров имеют твердую решимость самым точным образом выполнить обязательства, налагаемые на Францию союзным договором». Однако, добавил президент, для объявления войны ему необходимо решение парламента, на созыв которого потребуются как минимум два дня. Кроме того он опасался вопросов относительно секретных договоров с Петербургом, которые могли задать социалисты или Кайо. Поэтому, заключил Пуанкаре, «было бы лучше, если объявление войны последует со стороны не Франции, а Германии».

2 августа на франко-германской границе произошли несколько мелких стычек, в которых стороны обвинили друг друга, но война еще не была объявлена. Извольский сообщил Сазонову: «Это даст возможность правительству заявить палатам (парламенту. — В.М.), созванным на вторник (4 августа. — В.М.), что на Францию сделано нападение, и избежать формального объявления войны». Только вечером 3 августа Шён получил сильно искаженную при пересылке телеграмму: Германия объявила войну Франции «по вине последней», сославшись на нарушения границы. Нарушения были, но, как выяснилось позже, не те, о которых заявил Берлин.

Кайзер «выручил» Пуанкаре. На следующий день парламент почти единодушно проголосовал за военные кредиты. В портфеле Вивиани лежали тайные договоры с Россией на случай возможных вопросов, но их не последовало, и документы стали достоянием гласности лишь через несколько лет. «Общий подъем духа высочайший», — сообщал в Петербург военный агент Игнатьев. В этот же день хоронили Жореса. Французские социалисты, как и их немецкие товарищи, поддержали правительство, а затем приняли министерские портфели.

Перед смертью вождь социалистов предостерегал от вступления Франции в войну «за русские интересы», догадываясь о секретных соглашениях и считая, что кабинет утратил самостоятельность и идет на поводу у Петербурга. В свою очередь, официальная советская историография с подачи Сталина утверждала, что царская Россия находилась в «полуколониальной зависимости», прежде всего экономической, от Франции и Англии, а потому не имела иного выбора, кроме вступления в войну на их стороне. В смягченном варианте такая точка зрения порой встречается и сегодня.

Наше историческое расследование показывает, что в руководстве обеих стран были люди, считавшие войну не только приемлемым, но и единственным путем к достижению глобальных политических целей. Россия не приказывала Франции, Франция не приказывала России. Пуанкаре и Извольский, Сазонов и Делькассе (26 августа 1914 г. он снова возглавил МИД), Жоффр и Сухомлинов понимали, что возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии и контроль России над Константинополем и проливами возможны в результате не просто некоей общеевропейской войны, но одной и той же войны, с неизбежным участием Германии, которую надо разгромить общими усилиями. Они сознательно шли к войне, подгоняя и подбадривая друг друга. Тем более политика Берлина сама способствовала этому.

Бюлов утверждал, что оставил им блестящее политическое наследство, которым те не смогли воспользоваться. Однако именно за годы его пребывания у власти Франция договорилась с Англией, Англия договорилась с Россией, Россия повоевала, а затем договорилась с Японией, что в сочетании с франко-русским и англо-японским союзами составило Антанту. Против кого они дружили, сомнений не вызывало. Русско-германское сближение против Великобритании, намеченное договором двух императоров в Бьёрке в 1905 г.[26], было сорвано усилиями премьера Сергея Витте и министра иностранных дел Владимира Ламздорфа, боявшихся конфликта с Францией. Бетман-Гольвег считал это «черной неблагодарностью за наше отношение к России во время войны с Японией». Решительная и не слишком тактичная поддержка австрийской аннексии Боснии и Герцеговины усилила напряженность между Берлином и Петербургом. Улучшению отношений между Францией и Германией постоянно мешал Делькассе. Его устранение с поста министра иностранных дел можно считать главной победой Бюлова, но и оно было подготовлено противоречиями внутри французского кабинета. В Токио помнили речи кайзера о «желтой опасности» и его участие в Тройственном вмешательстве 1895 г., когда Германия, Россия и Франция лишили Японию части трофеев в победоносной войне против Китая. Об Англии мы поговорим в следующей главе, но и там Берлину было не на что рассчитывать. Австрийцев Бюлов, как многие германские политики, недолюбливал, но других союзников у империи не осталось. Поэтому считать князя гением дипломатии едва ли стоит — даже с учетом промахов его преемников.

В этой связи стоит привести наблюдение Фабр-Люса. «Отсутствие единства цели больше, чем что-либо другое, способствовало ошибкам Германии. Конституция империи, казалось, содержала все условия, необходимые для обеспечения стабильной политики, но Бисмарк ушел, император стал слишком могущественным, а он был самой переменчивой личностью в мире. К тому же у импульсивного монарха не было в советниках министра иностранных дел с твердыми традициями и определенной политикой. В 1905 г. Эдуард VII, пораженный внезапными переменами курса Германии (в связи с первым кризисом в Марокко. — В.М.), спросил Экардштейна (советник посольства в Лондоне. — В.М.): „Так кто же командует в Берлине?“ В 1912 г. лорд Холден (военный министр Англии. — В.М.) нашел, что позиции кайзера, Бетмана и Чиршки открыто расходятся друг с другом. В 1914 г. германская дипломатия являла собой картину полной анархии: от Чиршки, приближавшего войну, до Лихновского (посол в Лондоне. — В.М.), который пытался сохранить мир, от Шёна, обманутого собственным правительством, до Пурталеса, обманутого противниками. Кроме того, Вильгельмштрассе[27] не имела полного контроля над дипломатией. Бетман-Гольвег и Шён поведали нам, как морское министерство вмешивалось в малые и большие вопросы, определяя как общее направление политики, так и выбор консулов».

Анализ политики империи Гогенцоллернов после Бисмарка приводит к неожиданному выводу: в отличие от более слабой Вены, Берлин не шел напролом, а постоянно лавировал. «Никуда не годный стратег князь Бюлов был почти гениальным тактиком, — писал историк Владимир Хвостов. — Он старался не преодолевать, а обходить трудности». Похожую оценку дал его преемнику политический аналитик Владимир Гурко-Кряжин: «В ответственный период истории Германии во главе ее оказываются совершенно неспособные политики. Бетман-Гольвег дрожащими руками строит и поддерживает, по его собственному выражению, „карточные домики“ европейского равновесия, однако мощное дыхание империализма беспощадно валит эти хрупкие постройки. Пацифистски настроенный канцлер и его единомышленники в трагические годы и месяцы, предшествовавшие мировой войне, напоминали растерявшихся людей, которые, боясь наступления неизбежного рокового часа, пытаются обмануть себя тем, что безостановочно переводят назад стрелку на своих карманных часах». Это написано до выхода мемуаров Бюлова, который не пожалел бранных слов для «жалкого» курса своего преемника. Гурко-Кряжин назвал его «трусливой политикой выгадывания времени, быстро переходящей от угроз к половинчатым компромиссам, преследующей единственную цель отогнать хотя бы на короткое время тот призрак войны, тень от которого уже покрывала всю Европу». Сказанное в равной мере можно отнести и к Бюлову.

Эти черты германской дипломатии отчетливо видны в ее действиях по отношению к Вене. Как отметил Гурко-Кряжин, «совершенно нелепо и исторически неправильно живописать Австро-Венгрию в виде какой-то приживалки, мирно прозябающей под защитой Германии. Разоблачения, появившиеся в последние годы (написано в 1925 г. — В.М.) в Австрии, рисуют яркую картину венского милитаризма, ничуть не уступающего по своей интенсивности берлинскому, парижскому или петербургскому. Если Германии и приходилось защищать Дунайскую монархию, то это вызывалось не беспомощностью последней, а наоборот — ее чрезвычайной агрессивностью. Германия, начиная с 1908 г., плыла в фарватере австрийской политики и часто принуждена была ввязываться в те конфликты, которые создавались последней».

Во время обоих марокканских кризисов Вена весьма умеренно поддерживала Берлин, давая понять, что ничем рисковать не будет. О дате аннексии Боснии и Герцеговины кайзер был извещен одновременно с другими монархами. Тогда Германия решительно заступилась за Австрию, но Вильгельм заявил Николаю, а Бетман — Сазонову, что если Двуединая монархия начнет агрессивную войну на Балканах без их санкции, то помощи она не получит. В ноябре 1912 г. Австрия хотела вмешаться в Первую Балканскую войну, но кайзер, поддержанный Римом, прямо сказал Францу-Фердинанду, что в таком случае рассчитывать на содействие Тройственного союза не придется. Повторенные в январе и феврале 1913 г. заявления удержали Вену от вооруженного конфликта, участие России в котором стало бы неизбежным. Именно на этот прецедент позже ссылались те, кто осуждал кайзера за его действия после сараевского убийства.

«Нам нужно было лишь заявить Вене, — утверждал после войны Бюлов, — что мы ни при каких обстоятельствах не допустим разрыва отношений между Австро-Венгрией и Сербией, прежде чем сами основательно не изучим сербский ответ. Если бы Австро-Венгрия без нашего согласия совершила военное выступление против Сербии, она сделала бы это на собственный риск и страх; мы в этом случае не пришли бы на помощь, предоставив ее собственной судьбе». «Могущественный союзник, — вторил ему Сазонов, — который мог бы одним словом остановить это безумное решение, как он сделал не далее как во время Второй Балканской войны, на этот раз не захотел произнести сдерживающего слова. Из Берлина вместо запрета раздавалось прямое поощрение». Насколько это верно и что этому предшествовало?

Историки отмечают, что во второй половине 1913 г. в балканской политике Берлина произошел поворот. Одним из документов, фиксирующих его, можно считать секретную инструкцию кайзера статс-секретарю по иностранным делам от 16 августа 1913 г., обнаруженную югославским историком А. Митровичем в фондах германского политического архива иностранных дел в Бонне. «Ныне, — говорилось в ней, — может быть отодвинута на задний план важнейшая задача нашей политики: сохранить в Европе мир». В документе ставилась задача создать на Балканах блок под эгидой Германии в противовес проантантовской Балканской лиге, центром которой выступала Сербия, а в случае неосуществимости этого — добиться гегемонии в регионе, не останавливаясь перед применением силы. Однако готовность воевать еще не есть решение о войне.

Поворот заметили и современники, ничего не знавшие об инструкции. Фабр-Люс считал его главным мотивом желание укрепить распадающийся Тройственный союз перед лицом консолидации Антанты. Этой цели служили и воинственные высказывания кайзера, которые он периодически делал как по своей воле, так и по совету канцлеров и морского министра гросс-адмирала Альфреда фон Тирпица. К середине 1913 г. Вильгельм II окончательно поверил в «окружение» Германии и неизбежность нападения на нее Франции и России. Эту уверенность в нем укрепляли неудача или как минимум безрезультатность компромиссной политики Бетмана, избрание Пуанкаре на пост президента, печальные для Тройственного союза итоги Второй Балканской войны, известия о строительстве стратегических железных дорог в западных губерниях России, воинственные заявления парижской и петербургской прессы. Кайзер заметно нервничал. Попавший под влияние пангерманистов, кронпринц Вильгельм призывал отца переходить к активным действиям, не дожидаясь нападения, — пока не поздно.

Начиная с аннексии Боснии и Герцеговины, в тандеме Берлин-Вена Австрия играла более активную роль, но это не значит — более влиятельную или определяющую. Ее правящие круги стали рассматривать внешнюю экспансию как средство не только поддержания международного престижа (так поступали все великие державы), но и решения внутренних проблем, а это опасный курс. В последнем Германия не нуждалась, но кайзера и его окружение преследовало то, что Бисмарк называл «кошмаром коалиций». В такой ситуации приходилось считать не только крупных, но и мелких союзников. Именно об этом в первой половине 1914 г. шли переговоры между Берлином и Веной, вокруг которых нагромождено столько вымыслов.

Самый впечатляющий среди них — «Конопиштский пакт», якобы заключенный Вильгельмом II и Францем-Фердинандом, когда кайзер любовался знаменитыми розами в имении Конопиште 12–13 июня 1914 г. Его придумал обозреватель лондонской «Таймс» Уикхэм Стид, друг южных славян. В феврале 1916 г. он опубликовал статью о том, что император и эрцгерцог договорились спровоцировать Россию на войну с целью разгромить ее и радикально перекроить карту Восточной Европы: создать польское королевство для Франца-Фердинанда и его старшего сына, славянско-венгерское королевство — для младшего, оставив Францу-Иосифу только германские земли Австрии. Стид намекнул, что убийство наследника престола было организовано венским двором, узнавшим об этих планах. По другой версии, в Конопиште было окончательно спланировано нападение на Сербию.

Сенсация оказалась громкой, но недолговечной. Уже в 1920 г. была опубликована запись о переговорах, сделанная дипломатом Карлом фон Тройтлером, который сопровождал кайзера. Ни о чем подобном собеседники не говорили. Их занимали более насущные проблемы: слабость Турции и ее возможный конфликт с Грецией; австро-итальянское соперничество в Албании; реваншистские планы Болгарии; позиция Румынии, склонявшейся в сторону Антанты, хотя на ее престоле находился представитель дома Гогенцоллернов. Эрцгерцог раздраженно говорил о венгерской аристократии, которая притесняла славянское и румынское население. О Сербии, похоже, не было произнесено ни слова. О России только то, что ее нечего опасаться. «Ее внутренние трудности слишком велики, — заметил хозяин, — чтобы позволить ей вести агрессивную внешнюю политику». Он также сообщил о предстоящей замене австрийского посла в Берлине — пожилого графа Ладислауса Сегени.

О России и Сербии кайзер беседовал с Францем-Иосифом, Берхтольдом и Тиссой в конце марта 1914 г., когда находился в Вене, но их больше волновала Румыния. Говоря о военных приготовлениях Петербурга, гость заметил: «У нас есть все основания пристально наблюдать за ними, однако я не думаю, что их главной причиной являются воинственные намерения против Австрии или Германии». «Россия побуждаема к этому Францией, — отметил он, — потому что иначе не получит от нее денег»: на строительство стратегических железных дорог у западных границ. Тисса отметил, что в интересах Австрии не давать Сербии выход к Адриатике (на этом не первый год настаивал Петербург), и предупредил, что в случае большой войны Австро-Венгрия увязнет на Балканах и вряд ли сможет прийти на помощь Германии.

«Пожалуй, главным результатом свидания в Конопиште, — заметил Фей, — было влияние, оказанное им на психологию императора. Убийство эрцгерцога сильно подействовало на его впечатлительную и склонную к неожиданным вспышкам натуру еще и потому, что здесь был убит друг, которого он посетил в домашней обстановке всего за несколько дней перед этим. Револьверные выстрелы в Сараеве прогремели, когда еще свежо было воспоминание о розах в Конопиште, и это особенно усилило тот ужас, с которым Вильгельм всегда относился к террористическим убийствам. Если до того он удерживал Австрию от резких выступлений против Сербии, то теперь Сербия стала представляться ему каким-то гнездом убийц, и он неблагоразумно предоставил графу Берхтольду полную свободу действовать против нее так, как это сочтут уместным в Вене».

30 июня германский посол Генрих фон Чиршки телеграфировал из австрийской столицы в МИД: «Я часто слышу здесь, в том числе и от серьезных людей, пожелание, чтобы были, наконец, основательно сведены счеты с Сербией». Кайзер оставил на полях депеши одну из своих знаменитых помет: «Теперь или никогда». Как заметил Фей, «со свойственной ему необузданностью он желал, чтобы Австрия как можно скорее предприняла решительные шаги против Сербии, пока еще весь цивилизованный мир находился под живым впечатлением убийства и сочувствовал Австрии». «Я пользовался, — продолжал посол, не имевший инструкций из Берлина, — каждым таким поводом, чтобы спокойно, но очень убедительно и серьезно предостерегать от слишком поспешных шагов». «Кто его уполномочил на это? — отреагировал монарх. — Это его вовсе не касается, так как дело исключительно Австрии, что она думает предпринять дальше. Потом, если дело пойдет неладно, то будут говорить, что Германия не захотела (помочь Австрии. — В.М.). Пусть Чиршки изволит бросить эти глупости. С сербами надо покончить и именно теперь».

Записи Вильгельма II на полях депеш, не предназначавшиеся для чужих глаз, но опубликованные вскоре после войны, дали обильную почву для суждений. Нелишне привести подкрепленный глубоким знанием ситуации вывод Фея: «Для того чтобы судить о позиции кайзера в июле 1914 г., нет лучшего материала, чем пометки, которые он делал на полях представляемых ему телеграмм. Этот прием он усвоил уже давно, подражая Бисмарку, который ради экономии времени указывал свои пожелания пометками на полях вместо того, чтобы писать или диктовать длинные инструкции. Но в то время как пометки Бисмарка тщательно взвешены и обыкновенно призваны служить в качестве инструкций, пометки кайзера большей частью являются поспешной эмоциональной реакцией на лежащий перед ним документ. Пользуясь этими пометками, надо помнить, что они часто отражают только первое впечатление, а не являются заключением, основанным на зрелом размышлении. В них часто встречаются противоречия и преувеличения, они часто не оказывали никакого влияния на действительный ход событий, потому что, как правило, делались несколько дней спустя после того, как министерство иностранных дел уже принимало решение по данному вопросу (обратим внимание! — В.М.). Тем не менее они дают некоторое представление о направлении ума кайзера и о том решающем впечатлении, которое на него произвело убийство его друга».

^{Опровержение легенд. Книга «Кайзер под судом» (1937), написанная его кузеном Джорджем Сильвестром Виреком. Собрание В. Э. Молодякова}

«Решительных» инструкций Чиршки не получил[28]. Статс-секретарь Ягов был в отпуске, а его помощник Альфред Циммерман посоветовал австрийцам «не предъявлять Сербии унизительных требований». Тогда посол счел себя вправе действовать самостоятельно. 4 июля журналист газеты «Франкфуртер цайтунг» Гуго Ганц пересказал в венском министерстве иностранных дел слова Чиршки о том, что «Германия при всех условиях поддержит монархию, если последняя решится выступить против Сербии» и что «чем скорее начнет Австрия, тем лучше. Вчера лучше, чем сегодня, но сегодня лучше, чем завтра». «Оставалось выяснить, — заметил Полетика, — разделяет ли германское правительство точку зрения своего посла в Вене, что свести счеты с Сербией было бы „очень хорошо“, или же это всего-навсего личная точка зрения Чиршки».

Политический секретарь министра Берхтольда граф Гойос отправился в Берлин, везя с собой собственноручное письмо Франца-Иосифа кайзеру и обстоятельный доклад своего шефа о положении империи и «пансербских интригах», законченный до сараевского убийства. Порой считают, что он должен был послужить оправданием агрессии против Сербии, не только задуманной, но и подготовленной. Из документов сербского военного министерства, опубликованных в начале 1980-х гг., следует, что Австро-Венгрия в апреле — мае 1914 г. начала концентрировать войска на границе, преследуя цель захватить Сербию и Новопазарский санджак[29]. По этим данным, 30 мая австрийским генеральным штабом был утвержден оперативный план нападения на Сербию, а 2 июня командующий войсками в Боснии генерал Потиорек издал секретный приказ о непосредственной подготовке вторжения. Из австрийских документов не следует, что подготовка зашла так далеко и что в Вене приняли решение воевать, хотя такой вариант соответствовал устремлениям Гётцендорфа.

^{«Сербы должны умереть!» Австрийская карикатура. 1914}

Как верно отметил известный британский историк Алан Тэйлор, «опасно выводить политические намерения из военных планов». Наличие в генштабе в мирное время регулярно уточняемых и обновляемых планов как оборонительной, так и наступательной войны против всех вероятных противников говорит лишь о хорошей работе военных, а не об агрессивных устремлениях руководства страны. Что касается «плана войны» в широком смысле — плана, который «охватывает все элементы подготовки к ней, обеспечивающие достижение ее целей путем применения вооруженных сил, подкрепленных всеми благоприятствующими экономическими и политическими мероприятиями», — то его, по оценке генерала Зайончковского, которому принадлежит данная характеристика, в 1914 г. не было ни у одной державы.

В воскресенье 5 июля Гойос и посол Сегени вручили оба документа кайзеру[30], который немедленно прочитал их. После сараевского убийства доклад произвел на него сильное впечатление. Вильгельм II принял всерьез слова австрийского собрата: «Усилия моего правительства должны быть направлены отныне к изолированию и умалению Сербии». Император сказал гостям, что Вена может «рассчитывать на полную поддержку» Германии, особенно в отношении Сербии, с выступлением против которой нельзя медлить. «Позиция России, — сообщил Сегени, — будет во всяком случае враждебной, но он (кайзер. — В.М.) к этому готовился в течение ряда лет, и если даже дело дойдет до войны между Австро-Венгрией и Россией, то мы можем не сомневаться в том, что Германия, верная своему союзному долгу, выполнит его и будет стоять на нашей стороне. Впрочем при существующем в настоящий момент положении вещей Россия еще не готова к войне и, наверное, серьезно подумает, прежде чем обращаться к оружию».

Вильгельм предупредил, что не может принять окончательное решение без канцлера. На следующее утро он уехал в Киль, откуда отправился в плавание на своей яхте, успев перед отъездом переговорить с Бетман-Гольвегом и военными. Канцлер телеграфировал Чиршки, что кайзер «естественно не может занимать какую-либо позицию в вопросах, стоящих между Австро-Венгрией и этой страной (Сербией. — В.М.), так как они выходят из его компетенции, однако император Франц-Иосиф может полагаться на то, что его величество в соответствии со своим союзническим долгом и со своей старой дружбой будет верно стоять на стороне Австро-Венгрии».

Это обещание известно как «карт-бланш», выданный Берлином Вене. Берхтольд и Гётцендорф приняли его с восторгом, надеясь, что оно поможет преодолеть сопротивление Тиссы и окончательно убедить старого императора. «После столь многих отказов надо было укрепить альянс демонстрацией верности», — писал после войны Фабр-Люс. Когда страсти еще кипели, фон Мах утверждал: «Если бы Германия покинула Австрию в июле 1914 г., она, несомненно, отсрочила бы роковой день. Но когда этот день, наконец, наступил бы, Германии пришлось бы сражаться в одиночку, поскольку Австрия не простила бы ее дезертирство». И еще одно мнение: «Оставшись в стороне, мы оказались бы изолированными и опозоренными. Нас ненавидели бы те, кому мы отказали в помощи, и презирали все остальные». Неплохо подходит к данному случаю, но эти слова принадлежат… британскому министру иностранных дел Грею и объясняют, почему его страна столь решительно поддержала Францию во время первого марокканского кризиса в начале 1906 г.

Существовал еще один фактор, о котором Ягов 18 июля откровенно писал в Лондон Лихновскому: «Австрия, все более и более теряющая престиж из-за отсутствия силы к действию, вряд ли уже сейчас может считаться полноценной великой державой. Она отлично понимает, что упустила много возможностей, но что сейчас она еще в состоянии действовать, спустя же несколько лет — быть может, уже нет. Сохранение Австрии, и при том возможно более сильной Австрии, и по внутренним, и по внешним мотивам, — для нас необходимость. Чем более решительной покажет себя Австрия, чем энергичнее мы ее поддержим, тем скорее останется спокойной Россия». Расчет понятный, но неверный.

Люди, придерживавшиеся самых разных взглядов, считали «карт-бланш» роковой ошибкой кайзера. Благожелательный к нему Монжелá указал на следующие причины: переоценка монархической солидарности со стороны Николая II; недооценка военных приготовлений Франции и России; уверенность, что Англия останется в стороне от конфликта на континенте. По мнению нейтрального Фабр-Люса, император был уверен в том, что Антанта смирится с локальным «наказанием» Сербии, а если нет, то Германия сможет удержать Австрию от рокового шага. Объективный, но не симпатизировавший Вильгельму, Гуч констатировал: «Он понимал, что поддержка австрийских требований может привести лавину в движение, но в судьбоносные дни не предпринял действенных шагов, чтобы ее остановить. Вильгельм II и Бетман были недальновидными людьми, поощрявшими союзника вступить на опасный путь и не потребовавшими для себя участия в выработке ультиматума, от которого зависела судьба мира». Наиболее непримиримым оказался Бюлов: «Руководители германской политики не желали мировой войны, но они самым глупым образом вообразили себе, что им удастся осуществить австрийскую карательную экспедицию, чтобы „проучить“ Сербию, не доводя дела до европейской войны».

12 июля посол Сегени отправил Берхтольду депешу, которая занимает важное место в книгах по предыстории Первой мировой войны. Приведу наиболее часто цитируемые фразы из нее. «Император Вильгельм, равно как и все другие руководящие здесь лица, не только твердо стоят как верные союзники за монархию (Австро-Венгрию. — В.М.), но и самым решительным образом подбодряют нас не упустить нынешний момент и в высшей степени решительно выступить против Сербии, чтобы раз навсегда навести порядок в тамошнем гнезде революционных заговорщиков… Руководящие германские круги — и не на последнем месте сам император Вильгельм — можно сказать, почти нажимают на нас в том смысле, чтобы мы предприняли решительное, даже военное выступление против Сербии… Германское правительство считает нынешний момент наиболее подходящим в политическом отношении». Далее посол привел известные нам расчеты кайзера на неготовность России и на нейтралитет Англии.

Эта депеша считается одним из главных доказательств агрессивных намерений Берлина. Однако исследователи уже в середине 1920-х гг. обратили внимание на детали, которые корректируют картину. Во-первых, после 5 июля австрийский посол с кайзером не встречался, а Чиршки в Вене с 6 июля не получал новых инструкций — более «воинственных», чем телеграмма Бетмана о «союзническом долге» и «старой дружбе». Во-вторых, есть показания независимых свидетелей, что 73-летний Сегени, находившийся на посту уже 22 года, в силу возраста был, мягко говоря, не вполне адекватен и преувеличил настроение Берлина. Вопрос о его отставке был уже решен, о чем эрцгерцог говорил кайзеру в Конопиште.

К 18 июля в Берлине стало известно общее, но не полное содержание австрийского ультиматума. Участвовать в его составлении или редактировании Германия отказалась. Бетман-Гольвег вернулся в столицу из имения только 25 июля, император — еще через два дня. Начальник генерального штаба Мольтке уехал на воды в австрийский Карлсбад (ныне Карловы Вары в Чехии), зная, что во вверенном ему ведомстве полный порядок. Гросс-адмирал Тирпиц проводил лето в Швейцарии. Позднее их отсутствие в столице расценивалось как коварный маневр. Но даже суровый к Германии Полетика отметил, что «Вильгельму переотправлялись далеко не все (многие в укороченном виде) и получались им со значительным опозданием телеграммы германских дипломатических представителей за границей. Если судить по опубликованным документам, Вильгельм получал информацию о развитии политической ситуации с большим запозданием. Канцлер, судя по количеству отправленных ему министерством иностранных дел телеграмм, был осведомлен немногим больше». «На хозяйстве» остались Ягов, Циммерман и Чиршки, которые ориентировались на «наказание» Сербии и «локализацию» конфликта. Отсутствие высшего начальства, по мнению Полетики, большой роли не играло, поскольку главные решения были приняты 5–6 июля.

Итоговый текст ультиматума оказался для Берлина сюрпризом. 20 июля Ягов попросил Вену сообщить его заранее, но Берхтольд приказал не делать этого. Он также пренебрег советом коллеги поставить в известность Италию. Получив документ от Сегени вечером 22 июля, накануне предъявления, министр, согласно его позднейшему свидетельству, сказал, что «форма и содержание ноты кажутся излишне резкими», но посол ответил, что «слишком поздно что-либо сделать». Можно предположить, что Ягов задним числом преувеличил свою неспособность вмешаться и заставить австрийцев смягчить ультиматум или хотя бы увеличить срок, данный для ответа. Но очевидное стремление Вены действовать самостоятельно вряд ли согласуется с тезисом о ее «вассальной зависимости». Находившийся у себя в имении, канцлер узнал о нем, видимо, утром 23 июля, а император, путешествовавший на яхте «Гогенцоллерн» в открытом море, и вовсе по радио.

Первым «резким движением» кайзера стал приказ флоту вернуться в Балтийское море из Северного, который он отдал с борта яхты 25 июля, узнав о сербской мобилизации и разрыве отношений с Австрией. Канцлер пытался отговорить его, но получил ответ, что мобилизация в Белграде «может вызвать мобилизацию в России и наверняка вызовет мобилизацию в Австрии. В таком случае я должен собрать мои боевые силы на суше и на море. В Балтийском море нет ни одного корабля!» 27 июля руководство страны было в Берлине и вечером собралось у императора в Потсдаме чтобы обсудить перспективы возможного посредничества: одни считают, что искренне, другие — что для отвода глаз. 28 июля Австрия — без предварительного согласования с союзником — объявила войну Сербии, попутно отвергнув переданное через Берлин очередное мирное предложение Англии.

Вильгельм II получил сербский ответ на ультиматум только утром того же дня и написал на полях: «Блестящее произведение за срок всего в 48 часов. Это больше, чем можно было ожидать. Большой моральный успех для Вены, но с этим отпадает всякий повод для войны. После этого я никогда не отдал бы приказа о мобилизации». В инструкции Ягову в тот же день император отметил, что «пожелания дунайской монархии в целом выполнены. Несколько оговорок, сделанных Сербией к отдельным пунктам, вполне возможно уладить путем переговоров. Но здесь объявляется на весь мир самая унизительная капитуляция, и в результате отпадает всякий повод для войны. Однако это только кусок бумаги, ценность которого весьма ограничена, пока ее содержание не претворено в жизнь. Для того чтобы эти красивые обещания стали действительностью и фактом, необходимо применить мягкое насилие. Это следовало бы осуществить так, чтобы Австрия, с целью побудить сербов выполнить обещания, оккупировала Белград и удержала его до тех пор, пока требования не будут действительно выполнены. На этом базисе я готов сотрудничать вместе с Австрией в пользу мира. Предложения, идущие против, или протесты других государств я буду безоговорочно отклонять».

Экстравагантная идея Вильгельма, известная в литературе как «план залога» или «Стоп в Белграде!», сегодня кажется либо глупостью, либо провокацией. Кайзер основывался на прецеденте частичной оккупации Франции в 1871 г. германскими войсками для гарантии того, что она заплатит контрибуцию. Однако Сербия, не говоря о ее союзниках, не была разгромлена, да и методы мировой политики заметно изменились. Среди немногих, кто воспринял идею всерьез, был британский министр иностранных дел Грей, но он вел собственную многоходовую игру в «посредничество», о которой — в заключительной главе.

Бетман-Гольвег начал засыпать Австрию телеграммами, требуя ответ на «план залога». «Мы, конечно, готовы исполнить наш долг согласно союзному договору, но мы не можем допустить, чтобы Вена легкомысленно и без внимания к нашим советам втянула нас в мировой пожар», — говорилось в одной из них. Потянув до предела время, Берхтольд отверг предложение, сославшись на то, что боевые действия уже идут вовсю. Дальше была волна мобилизаций, разрывов дипломатических отношений, деклараций о состоянии войны, благородного негодования и заявлений о своей правоте. К этому мы подробнее обратимся в последней главе, говоря о роли Англии.

Роль Двуединой монархии в развязывании конфликта очевидна, хотя ее сановники, дипломаты и военные попытались «перевести стрелки» на Германию, что вполне совпадало с позицией Антанты. Ревизионисты сосредоточили огонь критики на этом тезисе, пытаясь доказать, что Берлин вмешался исключительно из чувства «нибелунговой верности». Фактор союза — точнее, смертельная боязнь остаться без союзников, один на один с враждебным окружением — сыграл важную, если не решающую роль в принятии решений Вильгельмом II и Бетман-Гольвегом. Конечно, они руководствовались не только идеалистическими побуждениями (хотя совсем отрицать таковые я бы не стал), но политическими и стратегическими расчетами, которые оказались фатально неверными, — прежде всего, в отношении нейтралитета Англии и возможности «локализовать» войну, ограничив ее востоком Европы. А ведь еще в январе того же года российский посол Бенкендорф писал из Лондона Сазонову: «В Берлине прекрасно знают, что Франция, кажется, всегда готовая сражаться с Германией, пойдет с нами». Вспомним фразу, приписываемую Наполеону: «Это хуже, чем преступление, — это ошибка».

Дальнейшая оценка действий германских руководителей зависела от политической конъюнктуры. Версальский вердикт 1919 г. мы знаем. В 1925 г. Гурко-Кряжин говорил о «растерявшихся политиках, напоминающих героя сказки, который испугался им же самим вызванных духов». В 1930 г. Полетика сравнил Центральные державы с «жирным и глупым карасем, клюнувшим на приманку». В 1935 г., отказавшись от своих слов, он заявил: «Сама Германия в лице ее правящих классов хотела развязать войну и сделала с этой целью все, что было в ее силах». Об этом, по мнению ученого, «следует помнить особенно сейчас, когда германский фашизм пропагандирует среди широких масс Германии идею реваншистской войны за новый передел мира». Наконец, в 1964 г., выразив «сожаление», что ревизионистская точка зрения нашла отражение в советской историографии, Полетика утверждал: «Германия решила навязать и навязала Антанте мировую войну, но сделала это настолько грубо, что оказалась не в состоянии замаскировать свое участие в развязывании войны». Три цитаты из одного и того автора показывают, как менялась ситуация не только в историографии, но и в политике. И еще одна цитата. В июле 1972 г. Белорусский государственный университет, где преподавал Николай Павлович, выдал ему, как полагалось, отрицательную характеристику в связи с решением эмигрировать из СССР. Среди прегрешений историка значилось то, что он «преувеличивал вину России и умалял роль германского империализма в развязывании войны».

^{Турция в Европейской войне. Американская карикатура. 1914. Игра слов: Turkey по-английски также означает индейку. Собрание В. Э. Молодякова}

Младотурки считали, что путь к ослаблению экономической зависимости лежит через дипломатические и военные успехи, а для этого необходима мобилизация населения с помощью новой национальной идеи. В 1908 г. таковой был провозглашен «оттоманизм», призванный объединить все народы империи, однако, как заметил В. В. Готлиб, «нетурецкие элементы не шли на льстивые уговоры. Балканские войны, во время которых греки, болгары, сербы, албанцы и македонцы — подданные Порты — показали свою преданность ее врагам, развеяли доктрину оттоманизма. Эта доктрина была заменена новой — тюркизмом, провозгласившим превосходство турецкой расы». Триумвират сделал ставку на воинствующий национализм, что вскоре после начала войны привело его к одному из страшнейших преступлений ХХ в. — геноциду армян. В 1921–1922 гг. его главные виновники Талаат и Энвер, а также бывший великий визирь Саид Халим были убиты армянскими патриотами.

Если финансы, налогообложение и образовательная система Турции находились под контролем французов и англичан, немцы укрепляли свои позиции в транспорте, промышленности, политической и военной сферах. Готлиб удачно описал сложившуюся ситуацию:

«Влияние кайзера было велико еще при Абдул-Хамиде. Оно было велико не потому, что кайзер воздерживался от присоединения к другим державам в навязывании султану реформ (в основном касавшихся улучшения положения христианского населения Турции. — В.М.), а потому что он обеспечивал обучение турецких офицеров (обратим внимание! — В.М.), предоставлял Порте субсидии и оказывал ей дипломатическую поддержку. События 1908 г. не только не уменьшили, а, наоборот, усилили доминирующее влияние рейха[31]. Западные финансисты и коммерсанты, начавшие проникать в Турцию, выбирали себе основных помощников (компрадоров) главным образом из числа местной греческой и армянской средней буржуазии. Более поздние пришельцы — немцы — поддерживали и опирались на компрадоров из среды нарождавшейся турецкой буржуазии. Младотурки, получившие власть в результате буржуазной революции, в свою очередь также начали оказывать поддержку национальным компрадорам. Благодаря этому они оказывались связанными с Берлином и не только не могли, но и не хотели изменить это положение… Рейх мог сказать, что только он один среди европейских держав не захватил никакой территории Оттоманской империи… Более того, с тех пор как Антанта начала проводить политику, конечной целью которой был раздел Турции, Германия вынуждена была прилагать усилия, чтобы сохранить прежнее положение».

Остается добавить немногое. Во-первых, по оценке американского ученого Эдварда Эрла, «экономические перспективы Турции никогда не были лучше, чем непосредственно перед началом войны», прежде всего благодаря Багдадской железной дороге. Во-вторых, турецкое офицерство во главе с Энвером восхищалось германской армией. Это привело к «инциденту с Лиманом», который серьезно омрачил международный горизонт в канун нового 1914 г.

^{Генерал Отто Лиман фон Сандерс}

Весной 1913 г., после переворота в Константинополе, младотурки попросили Германию помочь им в реорганизации армии. Кайзер согласился и еще летом сообщил о своем намерении «августейшим кузенам» «Ники» и «Джорджи», т. е. Николаю II и Георгу V. В ноябре в Турцию отправилась военная миссия — 42 офицера во главе с генералом Отто Лиманом фон Сандерсом, который был назначен командиром расквартированного в столице 1-го корпуса, членом военного совета и начальником военных училищ. На аудиенции перед отъездом император сказал генералу: «Вы должны иметь дело только с армией. Изгоните политику из турецкого офицерского корпуса. Вмешательство в политику — это их величайшая ошибка. В Константинополе вы встретитесь с адмиралом Лимпусом, который стоит во главе английской морской миссии. Сохраняйте с ним хорошие отношения. Он работает во флоте, вы в армии. Каждый из вас имеет свой отдельный круг деятельности». Тем не менее Сазонов немедленно заявил протест, увидев в действиях Берлина посягательство на проливы. В российской прессе началась антитурецкая и антигерманская кампания.

Однако Лиман был лишь одним из многих иностранных советников, приглашенных младотурками. Немецкий генерал Кольмар фон дер Гольц находился на службе у Порты с 1909 г.; французы пытались привести в порядок ее финансы, жандармерию и суд. Английский адмирал Артур Лимпус успешно руководил модернизацией флота. Весной 1914 г. это вызвало тревогу у Сазонова, который, опасаясь «утраты господствующего положения на Черном море», попросил англичан не слишком усердствовать, пока Черноморский флот не усилен должным образом. Выждав время, британское правительство ответило, что не разрешило бы своим офицерам «вступить на службу оттоманского правительства, если бы считало, что турецкий флот предназначается для действий, враждебных России». За этим следовал более существенный аргумент, что в противном случае «преобразование турецкого флота было бы, несомненно, поручено Германии». Миссия Лимана прибыла в Константинополь в разгар работы англичан, поэтому Лондон предложил — к неудовольствию Сазонова — ограничиться «устным запросом» со стороны трех послов, что и было сделано 15 декабря.

Демарш был вмешательством во внутренние дела Османской империи и вызовом Германии. Под новый год глава ее внешнеполитического ведомства Ягов вызвал в Берлин из Константинополя посла Ганса Вангенгейма, чтобы обсудить ситуацию с ним и с российским послом Сергеем Свербеевым, не разделявшим воинственных настроений своего начальника Сазонова. Общими усилиями дипломаты подготовили текст ответа в Петербург, сообщив, что назначение Лимана командиром корпуса имеет временный характер и служит лишь для его ознакомления с положением дел. Согласованный с младотурками, документ был составлен в примирительном, если не извиняющемся тоне. 10 января / 28 декабря Пурталес вручил его Сазонову, но министр продолжал демонстрировать недовольство. Через несколько дней генерал сдал командование, но под именем Лиман-паша был назначен генеральным инспектором в чине фельдмаршала. Он честно сделал свое дело, что показал торжественный смотр турецкой армии полгода спустя. «То, что в январе 1914 г., — писал американский посол Генри Моргентау, — было недисциплинированной рваной толпой, маршировало теперь гусиным шагом, одетое в защитную серую форму». Представители стран Антанты дружно бойкотировали смотр.

«История с фон Сандерсом, — сделал вывод Фей, — представляет яркий пример того, каким образом при добром желании обеих сторон может быть найден выход даже из критического положения. Его удовлетворительное разрешение есть доказательство того, что войны не неизбежны». «Виновником кризиса является не Германия, — писал Сазонову в январе из Лондона посол Бенкендорф, предостерегая от поспешных действий, — еще менее, быть может, Турция. Причина его коренится в германо-турецком соглашении. Это соглашение создает между этими двумя державами величайшую солидарность. В случае конфликта для Германии было бы делом чести и достоинства взяться за оружие в защиту Турции. Из этого я заключаю, что предпринимать меры против Турции — это значит идти прямо к войне».

Опытный посол преувеличил близость между Константинополем и Берлином: младотурки, помня о французских займах и британском флоте, еще не сделали окончательный выбор, взвешивая, какой из противоборствующих блоков даст им больше. Но российские дипломаты воспринимали происходящее очень серьезно, о чем говорит, например, следующий пассаж из донесения в МИД поверенного в делах в столице Порты Константина Гулькевича, датированного 31/18 января 1914 г.:

«Я не могу взять на себя ответственность в том, что даже за такой непродолжительный период времени, как две недели (речь шла о приведении Черноморского флота в боевую готовность. — В.М.), не мог бы возникнуть какой-либо новый инцидент, могущий, против нашей же воли, вынудить нас к активным выступлениям. Так, например, нынешний режим в Турции держится силою, направляемою исключительно энергиею десятка лиц. Внезапный террористический акт, который устранил бы Талаата, Халила, Джемаля, Энвера и т. д., — и в столице может возникнуть анархия, требующая немедленного появления в Константинополе нашего флота. При таких условиях и двухнедельный срок мог бы быть чрезмерно длинным».

Что стояло за этими словами, не знаю. Но звучат они пугающе — особенно когда вспоминаешь историю сараевского убийства.

Лидеры младотурков понимали, что европейская война приближается и их страна может окончательно превратиться в объект Большой политики. В июле 1914 г. в Париж приехал экс-министр финансов Джемаль, считавшийся франкофилом. Турция предложила свои услуги, вплоть до вхождения в Антанту, взамен потребовав возвращения Эгейских островов, перешедших к Греции, но получила отказ. В это же время Энвер привез из Берлина проект договора: Германия обещала Порте поддержку в отмене режима капитуляций, достижении соглашения с Болгарией «при разделе территорий, которые будут завоеваны на Балканах» и возвращении Эгейского архипелага, если Греция выступит против Центральных держав. От Турции требовалось участие в войне с Россией. 2 августа тайный договор был подписан; через четыре дня его дополнило соглашение с Болгарией.

С началом конфликта Турция, с согласия Берлина, объявила «строгий нейтралитет» и… военное положение, начав всеобщую мобилизацию. Однако при отсутствии состояния войны путь к компромиссу не был закрыт окончательно. Министр финансов Джавид просил французского посла Мориса Бомпара дать Порте гарантии территориальной неприкосновенности на 15–20 лет и отмены режима капитуляций, чтобы противопоставить их немецким обещаниям. Великий визирь говорил его британскому коллеге сэру Льюису Маллету о том, что он боится России и «мечтает» о покровительстве Антанты, а Джемаль передал послу список возможных условий этого. Даже русскому военному агенту Энвер предложил союз на 5–10 лет и помощь против Австрии на Балканах, обещая отвести войска с границ Кавказа и удалить немцев из армии.

В Петрограде туркам не верили, считая, что они просто тянут время и пытаются поссорить Россию с балканскими славянами, но и воевать с ними не спешили, чтобы не распылять силы. Сазонов предписал продолжать переговоры «в благожелательном смысле, хотя бы только для известного выигрыша времени, избегая каких-либо связывающих заявлений». Генеральный штаб поначалу исключал параллельные операции против Центральных держав и Турции. Осторожность диктовалась неготовностью к захвату проливов, а также тем, что Болгария, Румыния и Греция еще не определились.

Англия и Франция тоже не возражали против нейтралитета Турции, но не собирались платить за него ни отказом от капитуляций, ни территориальными компенсациями, которыми можно было привлечь более перспективных союзников. Более того, 31 июля первый лорд британского адмиралтейства (морской министр) Уинстон Черчилль приказал реквизировать два линкора, построенных для Турции на английских верфях и уже оплаченных. Инициатор акции откровенно писал: «Мы не могли позволить себе действовать без этих двух превосходных кораблей. Еще меньше мы могли бы позволить себе видеть их используемыми против нас. Таким образом, число британских кораблей сократилось бы на два вместо того, чтобы увеличиться на два». Незаконность действий с юридической точки зрения Черчилля не смущала: как известно, «международное право — это то, что нарушают другие». Но даже он признал, что у прогерманской партии в Константинополе появился мощный козырь. Готлиб сделал вывод: «Если бы Англия заведомо хотела привести турок в ярость и толкнуть их в лагерь кайзера, то она не смогла бы выбрать более эффективного пути».

На грань войны Турцию поставил эпизод с германскими крейсерами «Гебен» и «Бреслау», которые в первой декаде августа прошли из Средиземного моря в Мраморное через Дарданеллы. Английские и французские корабли следовали за ними, но не попытались остановить, хотя об этом просил Сазонов, беспокоившийся за Черноморский флот. «Так как братство по оружию, — заметил Готлиб, — не уничтожило ни одного из основных противоречий, существовавших между союзниками, оно в сущности не ослабило противодействия западных держав стремлению осуществить вековую мечту царского правительства. Именно поэтому „Гебену“ и „Бреслау“ позволили достигнуть берегов Золотого Рога»[32]. Корабли были объявлены «купленными» у Германии и получили новые названия, экипаж был переодет в турецкую форму и даже частично заменен. Но это никого не вводило в заблуждение.

Союзники понимали, что чаша весов в Константинополе клонится в сторону войны и решили дать туркам возможность проявить инициативу. Младотурки продолжали делать авансы странам Антанты, но те брались гарантировать целостность Турции только на время конфликта, давая понять, что потом она может подвергнуться разделу. Союз с Портой, слабой в военном отношении, им был не нужен. 9 сентября турецкое правительство под бурное ликование местной прессы объявило об отказе от режима капитуляций. Послы великих держав поспешили заявить формальный протест, но Берлин и Вена в тот же день признали совершившийся факт. Англия отозвала военную миссию. 27 сентября Турция закрыла Дарданеллы, поставив мины и заградительные сети. 11 октября Германия предоставила ей заем в 100 млн золотых франков. 29 и 30 октября турецкая эскадра, включая свежепереименованные «Гебен» и «Бреслау», без объявления войны обстреляла Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск.

Это было сделано под давлением Берлина и Вены, чтобы перекрыть путь к возможному отступлению. 1 ноября российский, английский и французский послы в Константинополе сообщили о разрыве отношений и потребовали свои паспорта. В Петрограде Сазонов заявил турецкому поверенному в делах: «Теперь уже слишком поздно вести какие-либо разговоры». «Триумвират» пошел ва-банк, приняв отставку несогласных министров, к которым чуть было не присоединился сам великий визирь. Правительство проигнорировало предостережение своего же посла в Париже, писавшего: «Обманчивая привлекательность возможных военных успехов может привести только к нашей гибели. Антанта готова уничтожить нас, если мы выступим против нее. Германия не заинтересована в нашем спасении. В случае поражения она использует нас как средство для удовлетворения аппетитов победителей; в случае победы она превратит нас в протекторат».

Воззвание к нации, извещавшее о вступлении в войну, было велеречивым: «Идеал нашей нации ведет нас к уничтожению нашего московского врага для того, чтобы благодаря этому установить естественные границы нашей империи, которые включат и объединят все ветви нашей расы». Манифест Николая II от 2 ноября / 20 октября об объявлении войны гласил: «Безрассудное вмешательство Турции в военные действия только ускорит роковой для нее ход событий и откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря».

^{Адриатическое море на карте Австро-Венгрии. 1905}

Италия была членом Тройственного союза с момента его создания в 1882 г., хотя представить ее искренним союзником Австро-Венгрии было, мягко говоря, проблематично. Объединение Италии, завершившееся в 1870 г., проходило в непрерывной борьбе с Австрией, потерявшей в результате этого часть территорий. Однако и к 1914 г. в ее составе оставались земли, населенные итальянцами, прежде всего Трентино и Триест, которые в Италии называли «ирредента» или «неосвобожденные территории». Расставаться с ними Австрия не собиралась ни при каких условиях. В области внешней политики Вена стремилась не допустить экспансии Рима на Балканах. Итальянцы хотели видеть Адриатическое море своим «внутренним озером», а в перспективе мечтали о господстве и над Средиземным. «Было бы гибельным для Италии, — сделал вывод Готлиб, — способствовать возвеличению Австрии. Подлинные интересы Италии требовали поражения Австрии».

С весны 1914 г. правительство Италии возглавлял националист Антонио Саландра. Его позиция в отношении противоборствующих блоков была очень простой: выбирать следовало тот, союз с которым даст больше возможности для внешней экспансии. Несмотря на формальное членство в Тройственном союзе, Италия еще в начале 1900-х гг. заключила два тайных соглашения с Францией, по которым стороны гарантировали друг другу нейтралитет в случае войны. В Берлине и Вене, видимо, не знали об этом, но догадывались, что рассчитывать на помощь Италии, видимо, не придется. Главное чтобы она оставалась нейтральной.

^{«Ни туда ни сюда». Король Италии Виктор-Эммануил III (в центре) между Вильгельмом II и Францем-Иосифом I (слева) и Николаем II и Пуанкаре (справа). Карикатурная скульптура на открытке. 1914. Собрание В. Э. Молодякова}

Реакция Рима на сараевское убийство была сдержанной. «К негодованию об этом злодеянии примешалось и чувство избавления от неопределенной опасности, — сообщил Сазонову 30/17 июня посол Анатолий Крупенский. — Его (эрцгерцога. — В.М.) недружелюбные чувства к Италии и воинственные наклонности считались установившимся фактом, и с его кончиной шансы мира увеличились. Сан-Джулиано (глава МИД. — В.М.) мне сказал: „Преступление ужасно, но дело мира от этого не пострадает“. Но что хуже и бессердечнее, это своего рода демонстрация в большом кинематографе Рима, где публика, узнав о сараевской трагедии, потребовала королевский марш. Оркестр исполнил его при аплодисментах зрителей. Вот как народ любит здесь Габсбургов», — подытожил посол.

Вена предъявила ультиматум Белграду, не проконсультировавшись с Римом и поставив его в известность одновременно с другими странами. Взявший курс на войну, Берхтольд сделал это совершенно сознательно — чтобы Италия не вмешалась с «мирным посредничеством». Австрийцы видели в ней не союзника, но соперника, если не врага. В Берлине тоже промолчали. Саландра и Сан-Джулиано предпочли «ничего не знать», тем самым избежав ответственности, хотя как минимум догадывались о готовящихся решительных шагах.

^{Непрочный союз. Министры иностранных дел Италии Антонио ди Сан-Джулиано (слева) и Австро-Венгрии Леопольд фон Берхтольд (справа). 1913}

Австрийская «игра в молчанку» дала итальянцам еще один козырь. Статья I договора о Тройственном союзе гласила: «Стороны обязуются обмениваться взглядами относительно могущих возникнуть политических и экономических вопросов общего характера». По статье VII Вена и Рим обещали в случае изменения «статус-кво в области Балкан или оттоманского побережья и островов в Адриатике или Эгейском море» путем «временной или постоянной оккупации» делать это лишь по предварительному взаимному соглашению. Более того, соглашение должно быть «основано на принципе взаимных компенсаций за всякую территориальную или иную выгоду», полученную другой стороной. Одним словом, Австрия не собиралась ни предупреждать Италию, ни делиться с ней.

На этом основании римский кабинет посчитал австрийский ультиматум нарушением договора, а объявленную Сербии войну — агрессивной. «Учитывая оборонительный и предохранительный характер Тройственного союза, Италия не обязана приходить на помощь Австрии, если она окажется в состоянии войны с Россией», — телеграфировал Сан-Джулиано 24 июля своим послам в Берлине и Вене для передачи дальше. «Однако, — добавил он, — тот факт, что мы не несем никаких обязательств в этом вопросе, не исключает возможности, что мы, быть может, сочтем необходимым принять участие в могущей разразиться войне, если это будет соответствовать нашим жизненным интересам». Как верно заметил Готлиб, «Италия ухитрилась в одно и то же время отказаться от своих обязательств по договору и требовать для себя вытекающих из него выгод».

3 августа Италия заявила о своем строгом нейтралитете. Получив от короля Виктора-Эммануила III телеграмму об этом, кайзер сделал напротив его имени пометку: «Негодяй». Нет, Вильгельм не ждал активного участия августейшего собрата в войне, но понимал, какую политику избрали в Риме. Более жесткая по отношению к Антанте позиция Италии могла как минимум связать какое-то количество французских дивизий на границе с ней, что было особенно важно в первые недели войны. «История отомстит Италии за ее измену, — писал 5 августа начальник германского генштаба Мольтке своему австрийскому коллеге. — Да дарует вам Господь ныне победу, чтобы вы впоследствии смогли свести счеты с этими негодяями». Официальная и полуофициальная пропаганда подобных выражений избегала, но могла говорить о «номинальном участии» Рима в Тройственном союзе.

^{Портрет Виктора-Эммануила III. Эдоардо Джоха. 1913}

Объявив о нейтралитете, Италия немедленно начала торговаться с обеими коалициями. И та, и другая дали ей понять, что оплачено будет только участие в войне. Начало конфликта складывалось успешно для Германии. «Если бы счастье и дальше не изменяло кайзеру, — иронизировал Готлиб, — Рим, вероятно, сделал бы открытие, что данная война представляет собою крестовый поход европейской цивилизации против русского варварства и французской безнравственности. Но полководец в ранге императора споткнулся на Марне». Уже 30 сентября в докладе королю Саландра исключал возможность выступления на стороне Тройственного союза, а из оставшихся вариантов предлагал присоединиться к Антанте, но не раньше весны, чтобы успеть подготовиться.

Франция и Россия не возражали против того, чтобы Италия отвоевала у Австрии Трентино и Триест, но Саландра хотел получить что-то и без войны — например, Савойю, ставшую французской в 1859 г. Итальянцы хотели гарантий, прежде чем откажутся от нейтралитета, союзники настаивали на обратном порядке. После битвы на Марне, в которой немцы не победили — что было равносильно проигрышу, — акции Италии в союзных столицах поползли вниз. Торговый атташе посольства в Париже граф Сабини, доверенное лицо премьера Саландры, все это время вел конфиденциальные переговоры с французскими политиками, включая Клемансо, который не был членом кабинета, а потому имел полную «свободу рук». Никаких результатов они не дали, поэтому обойдемся без подробностей.

^{Антонио Саландра}

После смерти Сан-Джулиано 16 октября Саландра реформировал кабинет министров, введя в него несколько сторонников Антанты, включая нового главу МИД Сиднея Соннино. Свою политику премьер назвал «священным эгоизмом для Италии». На языке тогдашней дипломатии это было посланием заинтересованным сторонам о том, что торг уместен, но будет трудным. В Берлине намек поняли и отправили послом в Рим князя Бернгарда фон Бюлова, бывшего канцлера и министра иностранных дел, признанного мастера Большой политики. За «сожжение мостов» — если не участие в войне, то хотя бы открытое проявление враждебности к Антанте — он готов был обещать итальянцам не только долю трофеев, но и австрийский Трентино. «Мы должны добиться сотрудничества Италии, а это недостижимо без ваших территориальных жертв», — сказал Бюлов австрийскому послу в Риме при первом же свидании.

Следующие месяцы, прошедшие в бесплодных дипломатических баталиях (они исчерпывающе описаны в книге Готлиба) между Берлином, Римом и Веной, показали, что Тройственный союз приказал долго жить. По мере ухудшения положения Австро-Венгрии на Восточном фронте итальянцы все настойчивее требовали территориальных «компенсаций» прежде чем предпринять какие-либо действия. Германия призывала Австрию к компромиссу. Наконец, 8 марта 1915 г. Коронный совет под председательством Франца-Иосифа постановил принять итальянские требования и начать обсуждение вопроса о компенсациях за счет австрийской территории. Но было поздно: пятью днями раньше по поручению Соннино посол в Лондоне маркиз Гульельмо Империали начал официальные переговоры с Греем. О французских Ницце и Корсике речь уже не шла, но колониями предлагалось поделиться.

^{Сидней Соннино}

Первые семь месяцев войны принесли всем сторонам огромные потери. И Тройственный союз, и Антанта присматривались к «свежим» армиям, даже если те невысоко котировались в военном отношении. Итальянцы, конечно, были куда более серьезным союзником, нежели румыны, болгары или греки. Франция, выдержавшая особенно сильный удар, была готова «покупать новые жизни» где только можно. Россия не хотела чрезмерного усиления Италии на Балканах, где планировала создать южнославянское государство под эгидой Сербии и своим покровительством. Торг за земли на восточном побережье Адриатики и за острова около него оказался жестким, но 26 апреля 1915 г. увенчался Лондонским договором между Римом, с одной стороны, и державами Антанты, с другой. Италия согласилась вступить в войну на условиях различных территориальных «компенсаций» по завершении конфликта. Большей их части она, правда, так и не получила.

«В Духов день 23 мая 1915 г., — завершил Готлиб свое исследование, — когда австро-венгерскому послу было сообщено об объявлении войны, в Риме, не считая нескольких демонстраций, организованных перед дипломатическими миссиями стран Антанты, царило спокойствие усталости и дурных предчувствий. Зато в правительственных канцеляриях Европы царило возбуждение. Десятимесячная дипломатическая борьба нанесла серьезный и непоправимый ущерб союзу между Веной и Берлином. Отношения между Россией и Западом, уже подорванные турецкой неразберихой, стали еще более напряженными. Италия стала союзником Антанты на условиях, которые не сделали ее дружественной Франции и России державой».

Посол просил не подгонять Грея к заключению формального альянса с Россией, который пришлось бы представить на рассмотрение парламента, не согласного даже на союз с Францией. Петербург хотел гарантий, поэтому 15 апреля 1914 г. Сазонов писал Бенкендорфу:

«Само собой разумеется, что при настоящих условиях не может быть речи о союзе между нами и англичанами наподобие существующего между Россией и Францией, но из этого еще не следует, что никакое соглашение, заключенное в целях совместной защиты наших жизненных интересов, которые подвергаются опасности от установления германской гегемонии в Европе, не является желательным или возможным. Надо чтобы англичане, пропитанные своим старым островным недоверием, не теряли из виду непреодолимой необходимости, которая заставит их принять активное участие в борьбе против Германии в тот день, когда эта последняя предпримет войну, целью которой будет лишь нарушение, к своей выгоде, европейского равновесия.

Не лучше ли будет со всех этих точек зрения предохранить себя раз навсегда против бесконечного числа опасностей, связанных с подобной возможностью, актом политической предусмотрительности, который пресечет в корне растущее честолюбие Германии. Этот акт, который, по моему мнению, много выиграет, если не будет секретным, Англия могла бы предусмотрительно снабдить всеми теми гарантиями, которых потребует ее общественное мнение, а также традиции ее дипломатии. Риск, заключающийся в подобной политике, равен нулю, преимущества же очевидны. Предстоящие переговоры короля Георга с французскими государственными деятелями послужат, может быть, к тому, чтобы наметить первые вехи на пути будущего англо-русского соглашения».

^{Георг V}

21 апреля 1914 г. британская королевская чета прибыла в Париж. Грей изменил своему обычаю и поехал с ними, что говорило о важности визита. Об «обмене мыслями между французскими и английскими государственными людьми» мы знаем из первых рук. В официальном сообщении о переговорах Грея с премьером и главой МИД Гастоном Думергом говорилось, что, «устанавливая результаты политики, проводимой обоими правительствами совместно с Россией», они «пришли к соглашению о необходимости для этих трех держав по-прежнему направлять свои постоянные усилия к сохранению мира и поддержанию равновесия». По просьбе Извольского президент Пуанкаре настойчиво склонял гостей к заключению с Россией хотя бы морской конвенции, которая позволит «освободить часть английских сил для энергических действий не только в Балтийском и Северном морях, но и в Средиземном море», защита которого возлагалась на Францию. Грей согласился с предложением сообщить в Петербург тексты секретных франко-британских соглашений и признал желательной морскую конвенцию.

Французские дипломаты доверительно сказали Извольскому, что «поражены выраженной Греем ясной и определенной готовностью вступить на путь более тесного сближения с Россией. По их убеждению, высказанные им оговорки относительно Асквита и других членов кабинета имеют лишь формальный характер, и, если бы он не был заранее уверен в их согласии, он воздержался бы от столь конкретных предложений». В согласии Асквита, Холдена и Черчилля Грей был уверен, а остальные его не беспокоили. Вернувшись в Лондон, он несколько недель (!) ничего не сообщал коллегам об итогах поездки, хотя правительство собиралось ежедневно для обсуждения бюджета и ситуации в Ирландии, где не прекращались кровопролитные антибританские выступления (потому Берлин считал вступление Англии в войну маловероятным). Грей отчитался только перед Асквитом, который «не связывая пока кабинета, ответил, что он не видит никаких непреодолимых препятствий для осуществления проектов, о которых шла речь в Париже». Эти слова были переданы русскому и французскому послам.

Как говорится, умному достаточно. «Дело идет о предполагаемых военных соглашениях между Россией и Англией наподобие существующих между Англией и Францией, — писал Бенкендорф. — Эти последние будут нам строго секретно сообщены обоими правительствами, после чего императорскому правительству надлежит сделать английскому правительству аналогичное предложение. Трудно предполагать, что все (британские. — В.М.) министры сразу подпишутся под этим без всякого сопротивления. Однако твердое мнение истинных лидеров кабинета (курсив мой. — В.М.) одержит верх, в чем я не сомневаюсь». «Я сомневаюсь, — продолжал посол, — чтобы возможно было найти более солидную гарантию для совместных военных действий в случае войны, чем сама идея Согласия в том виде, в каком она обнаружилась, подкрепленная существующей договоренностью по военным мероприятиям».

Умному достаточно, но Сазонов продолжал настаивать. Посол, который был намного старше и опытнее, осторожно поправлял министра, успокаивал его и просил не торопиться. Таким «успокоительным средством» можно считать фразу в одном из летних писем: «В глазах рядового обывателя единственная война, которая была бы и осталась бы популярной, — это война с Германией. Вот анализ той базы, на которой Грей располагает свои батареи. Он в ней уверен, и именно потому мы, безусловно, заинтересованы помочь ему, когда нам это возможно».

Только 13 мая Грей проинформировал правительство о парижских договоренностях, заодно рассказав о своем соглашении 1912 г. с Камбоном, и получил согласие на переговоры с Россией. Через шесть дней Сазонов представил царю записку о том, что британское адмиралтейство уполномочено «вступить в переговоры с французским и русским военно-морскими агентами в Лондоне с целью выработать технические условия возможного взаимодействия морских сил Англии, России и Франции». «Очень важное известие», — пометил на полях Николай. 19 мая Грей и Камбон вручили Бенкендорфу копии своих писем. «Несмотря на эластичность формул и малую точность терминов, дело идет об активном сотрудничестве, — подчеркнул посол в докладе Сазонову. — Я придерживаюсь того мнения, что железо следует ковать, пока оно горячо, и адмиралтейства должны вступить в контакт как можно скорее, без промедления».

В Петербурге опасались, что Грей не выполнит данных в Париже обещаний, сославшись на невозможность убедить коллег. Британский министр, с одной стороны, заверял партнеров, что все в порядке, с другой — ждал удобного случая, чтобы «протолкнуть» проект в правительстве, когда его члены будут заняты другими, более важными для них вопросами. Морская конвенция осталась неподписанной, потому что информация о ней просочилась в прессу уже в середине июня, вызвав тревогу в Лондоне и раздражение в Берлине. В палате общин Грей повторил сделанное годом раньше заявление Асквита, что «в случае европейской войны у Англии не имеется никакого соглашения, которое связывало бы свободу ее решения относительно участия в войне». Германскому послу Лихновскому он сказал: «Между Англией, с одной стороны, и Францией и Россией, с другой, не существует никакого союза и никакой военной или морской конвенции». Но счел нужным добавить, что «отношения трех правительств были все же до такой степени близки, что в течение этих последних лет они постоянно „беседовали обо всем“, и что связь между правительствами была так тесна, как если бы они были в союзе». Умному достаточно.

О конвенции пришлось забыть, но большого значения это уже не имело. Политические отношения держав вышли на новый уровень, несмотря на обострение вопроса о сферах влияния в Афганистане и Персии. Британские дипломаты не забывали о конкретике даже на переговорах по глобальным проблемам. Ход событий фатально ускорили выстрелы в Сараево, хотя, как заметил Фей, «вряд ли кто-либо в Англии понимал, какую серьезную угрозу представляло для Европы убийство двух людей, совершенное в далекой Боснии».

Грей понимал. В мемуарах он утверждал, что его симпатии были на стороне Австрии, но позиция Вены вызывала тревогу. 9 июля он сказал Бенкендорфу, что известия оттуда ему «не нравятся». «Впечатления относительно намерений Берлина» министр тоже оценил как «не особенно благоприятные», поэтому «было бы важно соблюдать в отношении Германии величайшую осторожность в повседневных сношениях и избегать малейшего инцидента». «В итоге вы находите положение серьезным?» — спросил посол. «Грей ответил, что волосы становятся дыбом при мысли о том, что из этого ужасного преступления может внезапно (курсив мой. — В.М.) возникнуть всеобщая война со всеми ее потрясениями, тогда как мы избежали ее в прошлом году с таким трудом». Британский министр имел в виду совещания российского, французского, германского, австрийского и итальянского послов под его председательством в конце 1912 г. и в начале 1913 г., которые не допустили перерастания Первой Балканской войны в общеевропейскую.

Роль верховного арбитра в «континентальных» распрях нравилась Грею. 25/12 июля, в день истечения срока австрийского ультиматума Сербии, Сазонов телеграфировал Бенкендорфу: «При нынешнем обороте дел первостепенное значение приобретает то положение, которое займет Англия. Пока есть еще возможность предотвратить европейскую войну, Англии легче, нежели другим державам, оказать умеряющее влияние на Австрию, так как в Вене ее считают наиболее беспристрастной и потому к ее голосу более склонны прислушиваться. Поэтому весьма желательно, чтобы Англия ясно и твердо дала понять, что она осуждает не оправдываемый обстоятельствами и крайне опасный для европейского мира образ действий Австрии». «В случае дальнейшего обострения положения, могущего вызвать соответствующие действия великих держав, — заключил министр, имея в виду войну, — мы рассчитываем, что Англия не замедлит определенно стать на сторону России и Франции».

Грей и на этот раз был не против роли посредника, но не собирался читать Австрии нотации, как хотел бы Сазонов. Он лишь призвал Белград дать максимально удовлетворительный ответ, а Вену — предоставить больше времени для ответа. Французский посол Камбон пытался настроить министра на посредничество между Австрией и Сербией, которые принадлежали к разным «весовым категориям» Большой политики, поэтому даже обоюдные уступки обернулись бы для Вены потерей престижа. В случае компромисса Австрии и России — как двух великих держав — ситуация была бы иной. Поэтому 25 июля Грей сказал Бенкендорфу, что «пока осложнения происходят между Австрией и Сербией, английские интересы затронуты лишь косвенно, но что он должен предвидеть, что австрийская мобилизация вызовет мобилизацию России и что с этого момента возникнет положение, в коем заинтересованы будут державы». То есть, называя вещи своими именами, возникнет опасность большой войны.

Грей предлагал прибегнуть к посредничеству держав только тогда, когда Австрия нападет на Сербию, а Россия объявит мобилизацию, но не ранее. Это удивило французского посла, заметившего, что «после вторжения Австрии в Сербию будет слишком поздно» — как и произошло. Министр остался при своем мнении и продолжал беседы с послами, не предпринимая активных действий. Даже такой апологет Антанты как американский историк Бернадот Шмитт признал: «Его (Грея. — В.М.) публичные заявления о том, что он ничем не связан, с одной стороны, и его частные заверения в адрес Франции, с другой, побуждали обе континентальные группировки делать ставку: одну — на британский нейтралитет, другую — на британскую поддержку».

«Грей мне сказал также, — телеграфировал Бенкендорф в Петербург 25 июля, — что он с полной ясностью установил, что Англия в этом случае (нападение Австрии на Сербию и объявление мобилизации в России. — В.М.) сохранит за собой полную свободу действий». В личном письме Сазонову в тот же день посол высказался более оптимистически: «Хотя я не могу представить вам никакого формального заверения в военном сотрудничестве Англии, я не наблюдал ни одного симптома ни со стороны Грея, ни со стороны короля, ни со стороны кого-либо из лиц, пользующихся влиянием, указывающего на то, что Англия серьезно считается с возможностью остаться нейтральной».

24 июля Грей объяснил германскому послу Лихновскому, что в австро-сербский спор Англия вмешиваться не желает и не берется судить, кто прав, но австро-русский спор касается всех, поскольку чреват войной. Посол просил оказать «умиротворяющее воздействие» на Петербург. Как отметил Фей, министр «не склонен был исполнить желание Лихновского и оказать давление на Россию, так как знал, что это вызовет недовольство как у России, так и у Франции. Вместе с тем он не хотел исполнить желание России и оказать давление на Австрию, опасаясь, что это в одинаковой мере вызовет недовольство в Вене и в Берлине. Поэтому Грей выбрал более осторожный средний путь». 25 июля он изложил Бенкендорфу такой план: «в случае мобилизации Австрии и России, Германия, Франция, Италия и Англия, воздерживаясь от немедленной мобилизации, тотчас предложили бы Австрии и России свои дружеские услуги» по урегулированию конфликта. После войны министр утверждал, что Центральные державы отказались от всех его предложений, но это не совсем верно.

^{Сэр Джордж Уильям Бьюкенен}

Через посла в Петербурге Бьюкенена Грей предложил России и Австрии «вступить в непосредственные объяснения», хотя Бенкендорф заметил, что «в настоящее время они не имеют никаких шансов на успех». Идею отверг Пуанкаре, заявивший, что такие переговоры «весьма опасны». «В каком смысле „весьма опасны“? — задал вопрос Фей и сам же ответил на него. — Во всяком случае не для мира в Европе. Но, может быть, для политики Пуанкаре, которому нужно было, чтобы Тройственное согласие стояло единым фронтом против Германии и Австрии, не шло ни на какие мирные соглашения ни с одной из них и готовилось к тому, чтобы нанести им дипломатическое поражение или навязать войну с превосходными силами союзников? В течение двух лет он всячески старался укрепить Тройственное согласие и предупреждать сепаратные соглашения кого-либо из членов Антанты с Германией или с Австрией». Переговоры, которые 25–28 июля шли в Петербурге между Сазоновым и австрийским послом Сапари, начались по инициативе германского посла и результатов не дали.

Идея посредничества четырех держав ни у кого не вызвала энтузиазма. Уверенное в ненадежности Италии, германское правительство понимало, что соотношение сил будет 1:3, но тем не менее дало согласие. В субботу 25 июля Грей отдыхал в деревне, поэтому Лихновский послал ему записку с курьером, чтобы сообщить о принятом решении. Находившийся в открытом море, кайзер не одобрил шага своих министров, но оказался поставлен перед фактом. Вернувшись в столицу, он согласился на посредничество при условии «Стоп в Белграде!», однако ситуация успела радикально измениться. Против выступления четырех высказался Бенкендорф, выразив опасения, что в Берлине решат «будто Франция и Англия не поддерживают Россию». Сазонов тоже признавал только посредничество между Веной и Белградом.

В воскресенье 26 июля, когда Австрия разорвала отношения с Сербией, Сербия объявила мобилизацию, а Россия вступила в «подготовительный к войне период», Грей отправил в Париж, Берлин и Рим телеграммы с предложением созвать новую конференцию послов, на время которой Австрия, Сербия и Россия должны воздержаться от военных действий. Лихновский поддержал предложение, но Бетман-Гольвег и Ягов отвергли его как «третейский суд», на котором Германия останется в меньшинстве и решения которого скорее всего будут неприемлемы для ее единственного союзника — Австрии, честь которой была поставлена на карту. Кроме того, как отметил Фей, переговоры «могли затянуться на несколько недель, а тем временем Россия деятельно готовилась к войне. Если бы потом конференция сорвалась и в конце концов началась война, то Германия лишилась бы в военном отношении многих преимуществ, которыми она пользовалась благодаря возможности быстрее мобилизовать свои войска. Между тем на этом она строила свои расчеты, надеясь таким образом частично компенсировать численное преобладание французской и русской армий». На решение Бетмана и Ягова могла повлиять и поступившая в МИД с опозданием телеграмма с пометами кайзера, в которых он высказался против посредничества.

В тот же день из Лондона пришли более обнадеживающие известия. Германский морской атташе телеграфировал: «Английский король заявил принцу Генриху (брату кайзера. — В.М.), что Англия сохранит нейтралитет, если между континентальными державами вспыхнет война». Император ухватился за эту соломинку. Даже 29 июля он говорил Тирпицу, указавшему на двойную игру Лондона: «Я имею слово короля, этого мне достаточно». Вера в «пурпурный интернационал» снова подвела монарха. То, что эти слова ничего не значили, он осознал лишь 30 июля, получив отказ Грея от «торга», о чем ниже.

27 июля в Берлине поняли, что, по словам канцлера, «отклонением всех посреднических актов мы были бы всем миром признаны ответственными за пожар и были бы поставлены в положение действительных подстрекателей к войне. Этим создалось бы для нас невозможное положение и в нашей собственной стране, где мы должны сохранить вид, что нас вынудили к войне». Однако Германию британские предложения не устраивали, а Вена вовсе ничего не хотела слушать, сославшись на то, что война Сербии уже объявлена. 29 июля Никольсон записал: «Возможности дипломатии на настоящий момент исчерпаны». «Разговоры Грея с Лихновским и Бенкендорфом 27 июля, — считал Полетика, — едва ли не последние значительные события в процессе той работы, какую провел Грей по развязыванию войны. С 27 июля все переговоры Грея и его предложения об улаживании конфликта неинтересны». Министр мог умыть руки, поскольку его предложение провалилось. Однако возникает вопрос: насколько искренним оно было?

Одним из первых, еще во время войны, в искренности Грея усомнился профессор Бёрджес, видевший в его действиях с самого начала кризиса единый четкий план. Он преувеличивал, поскольку стратегия британского министра как раз предусматривала невмешательство в события и следование за ними, пока узел конфликта не завяжется намертво — чему вольно или невольно, но активно содействовали остальные державы — и пока решающее слово не останется за Англией. Лютц верно указал, что ситуацию могли изменить только немедленные решения на высшем уровне — например, решительное заявление об участии в войне на стороне Антанты, которое могло остановить Германию.

Грей же, по словам Полетики, в эти дни «по-прежнему сыплет „мирными“ предложениями направо и налево, непрестанно говорит о мире, имея при этом целью до поры до времени еще скрывать от противника подлинную позицию Англии, создать впечатление того, что он прилагает неслыханные усилия для мирного урегулирования конфликта, чтобы скрыть от масс надвигающуюся опасность, поставить Англию в положение страны, подвергающейся нападению, и, наконец, по возможности оттянуть выяснение позиции Англии до получения „твердых решений“ кабинета. Начиная с 27 июля задача добиться „твердых решений“ кабинета, иными словами, добиться его согласия на войну, становится для Грея самой главной и самой щекотливой, и он отдает ей все свои силы».

Сторонниками войны с Германией были консерваторы, находившиеся в оппозиции, и «либералы-империалисты» — меньшинство правящей Либеральной партии. Однако это «подавляющее меньшинство» в лице Асквита, Грея, Холдена и Черчилля занимало ключевые посты в правительстве и в Совете имперской обороны, члены которого, в отличие от других министров, были своевременно оповещены о соглашении Грея-Камбона и о «беседах» генштабистов. Большинство парламентариев выступало против войны, отражая мнение избирателей: с момента прихода к власти в 1906 г. либералы пользовались поддержкой рабочих и мелкой буржуазии. Противники насмешливо прозвали их «малоангличанами» (Little Englanders) в противоположность империалистически настроенным «великобританцам» (Great Britishers). На «защиту маленькой невинной Сербии» и даже на «борьбу с тевтонским милитаризмом» не собирались вставать не только рядовые англичане, но и министры.

Не было единого мнения и у деловых кругов: устранение Германии в перспективе сулило большие выгоды, но война могла нанести серьезный и быстрый урон внешней торговле и снабжению метрополии. Сильные мира сего имели серьезные основания опасаться — в случае войны и связанных с ней «чрезвычайных мер» — социального взрыва со стороны недовольных, от городской бедноты до ирландцев. Либералы развернули в стране масштабную программу социальных реформ, надеясь в этой области превзойти Германию, но из-за начала войны от нее пришлось отказаться. Позднее радикальные сторонники этих преобразований утверждали, что «либералы-империалисты» и консерваторы сознательно втянули Англию в конфликт, чтобы сорвать ненавистные им реформы.

Грей мог рассчитывать на санкцию парламента в случае соглашения с консерваторами и демонстрации правительством единой позиции. 27 июля на заседании правительства он предложил коллегам быстро и определенно «решить, примем ли мы активное участие в общеевропейском вопросе рядом с двумя великими державами Антанты или останемся в стороне и сохраним абсолютный нейтралитет». В случае второго варианта министр пригрозил отставкой. Об этом мы знаем из записей лорда Морли — председателя Тайного совета (заместителя премьер-министра) и лидера либералов-пацифистов. Грея открыто поддержал только его друг Черчилль; даже Асквит и Холден не спешили раскрывать карты. 11 министров выступили против войны, еще трое заняли нейтральную позицию, выжидая, какая сторона возьмет верх. Министр финансов Дэвид Ллойд Джордж уверял обе стороны, что он «всей душой» с ними, но и с его участием «военная партия» насчитывала лишь 5 человек.

^{Дэвид Ллойд Джордж (слева) и Уинстон Черчилль (справа) перед войной}

Дискуссии шли до 3 августа и чуть не привели к правительственному кризису. Кабинет разбился на фракции, которые совещались отдельно друг от друга перед общими заседаниями. Но если «штатские» теряли время в разговорах, «военные» начали действовать. Уже 24 июля, после заседания, на котором Грей без каких-либо комментариев огласил австрийский ультиматум, Черчилль заявил, что «может возникнуть война». Флот в полной боевой готовности находился в Портленде, поскольку в 1914 г. большие маневры были заменены пробной мобилизацией. «Ни в одну минуту за последние три года мы не были так полностью готовы», — утверждал Черчилль. Но он, по словам Полетики, «претендовал на большее»:

«Одной мобилизации ему было мало. В разыгравшемся кризисе он считал своей главной задачей „добиться уверенности, что дипломатическая ситуация не опередит морскую и что Большой флот[35] окажется в своей военной базе еще до того, как Германия будет в состоянии узнать, вступим мы или не вступим в войну, и, следовательно, по мере возможности еще до того, как мы решимся сами“ (слова Черчилля. — В.М.). Фактически это значило, что, пока сэр Эдуард Грей будет внушать Германии надежду, что Англия сохранит нейтралитет, Черчилль постарается поставить уже мобилизованный английский флот в исходное стратегическое положение для нанесения удара. Все меры, принятые Черчиллем в эти дни, — концентрация боевых эскадр Средиземного моря[36] и китайских вод, патрульных и тральных флотилий, усиление охраны побережья, нефтехранилищ, военных складов и т. п., сосредоточение гидроавиации и перевод Большого флота из Портленда в военную базу на Оркнейских островах — преследовали именно эту цель. В переводе на сухопутные масштабы они были бы равносильны, например, всеобщей мобилизации и сосредоточению армий на границе». Петербург был оперативно проинформирован об этих действиях военным агентом в Лондоне.

^{Уинстон Черчилль}

Черчилль ставил себе в заслугу оперативное принятие мер без санкции палаты общин, которая «едва выскочив из опасности, конечно, действовала бы дальше исходя из допущения, что участие Британии в войне на континенте было бы преступным безумием». Такой тактики он придерживался и позднее. Черчилль преувеличивал германскую военную мощь и преуменьшал английскую, требуя увеличения ассигнований на оборону, а с началом Второй мировой войны не уставал напоминать о своей правоте: дескать, я предупреждал. Задумывался ли он о том, что сам приближал новый конфликт, поддерживая непрерывное состояние «военной тревоги», чем разрушал остатки доверия в международных отношениях и побуждал Гитлера к ответному блефу и авантюрам.

В борьбе с собственным правительством британским «либералам-империалистам» опять помог Берлин. Утром 30 июля Грей получил оттуда депешу с заявлением Бетман-Гольвега: «Мы можем заверить английский кабинет, исходя из предпосылки, что его позиция будет нейтральной, что в случае победоносной войны мы сами не стремимся к территориальным обогащениям в Европе за счет Франции. Мы можем далее заверить его, что нейтралитет и неприкосновенность Голландии будут соблюдаться нами до тех пор, пока они будут соблюдаться нашими противниками. Что касается Бельгии, мы не знаем, к каким контр-операциям нас могли бы вынудить действия Франции в возможной войне. Но при условии, что Бельгия не займет враждебной нам позиции, мы также были бы готовы в этом случае дать заверение о том, что после окончания войны целость Бельгии не может быть затронута». Британскому послу Гошену канцлер разъяснил, что в отношении французских колоний он подобную гарантию дать не может.

В Лондоне ждали подобного демарша, но заявление Бетмана оказалось одной из тех ошибок, которые хуже преступления. Грей, как и следовало ожидать, ответил исполненной благородного негодования телеграммой на имя посла для передачи канцлеру — и для истории: «Предложение о том, чтобы мы взяли на себя обязательство нейтралитета на таких условиях, не может быть поддержано ни одной минуты. В то время, когда будут отбираться французские колонии и когда Францию будут бить, он просит нас дать обязательство остаться в стороне до тех пор, пока Германия не начнет отбирать помимо колоний французскую территорию. С материальной точки зрения подобное предложение неприемлемо, так как Франция могла бы быть настолько разбита, что потеряла бы свое положение великой державы и могла бы попасть в подчинение германской политике без того, чтобы у нее была отнята какая-либо территория в Европе. Но независимо от этого заключать такой торг с Германией за счет Франции было бы для нас позором, от которого доброе имя нашей страны не освободилось бы никогда». На следующий день Сазонов через Бьюкенена поблагодарил министра «за дружественный и твердый тон, усвоенный им в переговорах с Германией и Австрией, благодаря коему не утрачена еще надежда на мирный выход из нынешнего положения». «Дружественным» тон, конечно, был по отношению к Антанте.

На что рассчитывал Бетман-Гольвег, если он всерьез на что-то рассчитывал, сказать трудно. Зато Грей получил в руки отличный козырь. 31 июля он сказал Лихновскому, что «если война станет более общей и Франция будет в нее вовлечена, Англия не сможет остаться незаинтересованной». Это предупреждение было сделано без санкции правительства, которое, как министр сообщил Бенкендорфу, еще «не готово взять на себя формальные обязательства». Одновременно в генеральный штаб полетела телеграмма российского военного агента в Лондоне генерал-лейтенанта Николая Ермолова: «Ночью призваны двадцать пять тысяч резервистов флота. Эскадры вышли из Портленда к восточным берегам».

Утром 1 августа Грей позвонил германскому послу Лихновскому и «спросил, считаю ли я (посол. — В.М.) возможным дать ему заверение, что, в случае если Франция останется нейтральной в русско-германской войне, мы (Германия. — В.М.) не нападем на Францию». Ухватившись за этот призрачный шанс, Лихновский немедленно телеграфировал в Берлин. Вечером Грей повторил ему сделанный накануне запрос, намерена ли Германия уважать нейтралитет Бельгии (Франция — обещала), на который не было получено четкого ответа.

Полетика, строгий критик дипломатии Грея, считал это предложение — опять сделанное без санкции кабинета — «торгом» и даже потенциальным «предательством». Думаю, министр просто хотел выяснить, как далеко заходят германские требования, точнее, насколько в Берлине потеряли голову, а заодно получить оттуда еще один ответ с неприемлемыми условиями. Вдобавок он тянул время, чтобы «либералы-империалисты» успели договориться с консерваторами.

^{Обвинительный акт. Книга Германа Лютца «Лорд Грей и мировая война» (1928). Собрание В. Э. Молодякова}

Грей не ошибся в расчете, ибо в ответ Бетман-Гольвег прислал очередной дипломатический «шедевр»: «Германия готова пойти на английское предложение, если Англия гарантирует всей своей вооруженной силой (!) безусловный нейтралитет Франции в германо-русском конфликте, притом нейтралитет вплоть до окончательного разрешения этого конфликта. Вопрос о том, считается ли конфликт ликвидированным, решает одна Германия. Продвижение наших войск к французской границе уже не может быть изменено. Мы гарантируем, однако, что не перейдем французскую границу ранее 7 часов понедельника, 3 августа, если до тех пор будет получено согласие со стороны Англии».

За неучастие Англии в войне Лихновский готов был обещать сохранение нейтралитета Бельгии и неприкосновенность французских колоний. Грей ответил, что «окончательно отказывается дать обещание о сохранении нейтралитета на подобных условиях и может лишь сказать, что мы (Англия. — В.М.) должны сохранить свои руки свободными». Это означало, что условия нейтралитета Англия будет диктовать сама, причем тогда, когда сочтет нужным. Точки над i расставили две телеграммы, пришедшие в Берлин поздно вечером: одна — кайзеру от короля Георга о том, что произошло «недоразумение» и Лихновский неправильно понял Грея; вторая — от самого Лихновского о том, что Грей так и не сделал никакого положительного предложения. Вильгельм написал на ней: «Господин Грей, лживый пес, боящийся своей собственной подлости и лживой политики, все же не хочет открыто выступить против нас, но хочет, чтобы его вынудили к этому», — и отдал приказ перейти люксембургскую границу.

^{Макс фон Лихновский}

Тем временем запаниковали французы. Камбон требовал от Грея «формальных обязательств» еще решительнее, чем Бенкендорф, и встречал тот же самый прием. 31 июля начальник оперативного отдела генштаба Генри Вильсон, один из главных разработчиков военных планов против Германии, посоветовал французскому военному атташе генералу Луи Панузу «воздействовать на Камбона, чтобы он сегодня же вечером пошел к Грею и сказал ему, что прервет дипломатические сношения и уедет в Париж, если мы не присоединимся к ним (французам. — В.М.)». Эти слова взяты из дневника самого Вильсона.

Кроу подал шефу меморандум: «Аргумент, что нет письменных уз, связывающих нас с Францией, строго говоря, правилен. У нас нет договорного обязательства. Но Антанта была создана, укреплена, подвергнута испытанию и возвеличена в тоне, оправдывающем уверенность, что выкованы моральные узы. Вся политика Антанты не имела бы никакого смысла, если бы она не означала, что в справедливой ссоре Англия станет на сторону друзей. Этого от нас добросовестно ждали. Мы не можем теперь отказаться, не подвергнув наше доброе имя суровой критике». Грей не нуждался в напоминаниях, но трудно было ссылаться на «обстоятельства чести» и военные конвенции перед министрами и депутатами, которые не знали об их существовании или не в полной мере представляли себе их содержание и масштаб обязательств.

Первого августа влиятельная газета «Лондон дэйли ньюс» назвала главным виновником войны русского императора, представленного как покровитель погромщиков. «Объявим наш нейтралитет всему миру, — говорилось в статье. — Это единственная надежда, другой нет. Заявим, что, пока на нас не нападут, мы не примем участия во всемирном безумии и не отдадим ни капли крови за царя или Сербию. Мы можем спасти Европу от войны даже в последний момент. Но сделать это мы можем, лишь сказав царю, что он будет сам вести свою войну и отвечать за последствия собственных действий. Если британское правительство поступит таким образом, оно сослужит человечеству величайшую службу в истории. Если нет, оно совершит величайшее в истории преступление против человечества».

В тот же день, после заседания кабинета, Грей окатил Камбона ледяным душем: «Ныне положение таково, что Германия соглашается не нападать на Францию, если Франция останется нейтральной в войне между Россией и Германией. Если Франция не может извлечь выгод из этого положения, то потому, что она связана союзом (русско-французским. — В.М.), участниками которого мы не являемся и условий которого не знаем. Это не значит, что мы ни в коем случае не захотим помочь Франции. Это значит, что Франция должна принять в настоящий момент свое собственное решение, не рассчитывая на нашу помощь, которую ныне мы не в состоянии обещать. Что касается вопроса об обязательстве помочь Франции, я (Грей. — В.М.) указывал, что у нас нет никаких обязательств. Я не раз заверял парламент, что наши руки свободны».

Это был уже верх цинизма, чтобы не сказать хуже. Камбон заявил, что отказывается передавать сказанное в Париж, и просил позволения сообщить, что ответа еще нет. Грей сказал, что во всяком случае об отправке экспедиционного корпуса на континент речи быть не может. «Честь! Да знает ли Англия вообще, что такое честь?» — зло воскликнул посол после этого разговора.

Сохранить Антанту помогли консерваторы и немцы. Утром 2 августа лидеры оппозиции собрались в Лондоне и обратились к Асквиту с письмом, в котором предложили безоговорочную поддержку «во всех мероприятиях, которые будут сочтены необходимыми вследствие вмешательства Англии в войну», поскольку «было бы роковым, гибельным для чести и безопасности в настоящих условиях колебаться относительно поддержки Франции и России». Кабинет в этот день согласился, и то после жестоких споров, только на обещание защищать французские берега Ла-Манша от немцев. Оставалось обратиться к парламенту. «Ночь со 2 на 3 августа, — писал Полетика, — прошла, насколько можно судить, в частных переговорах Асквита с „пацифистами“. Им дали понять, что, если либеральный кабинет распадется, будет сформировано коалиционное правительство и что без них могут обойтись, так как благодаря поддержке консерваторов большинство в парламенте в пользу войны обеспечено». Четыре министра, включая лорда Морли, подали заявления об отставке. На заседании 3 августа Асквит принял ее.

^{Герберт Генри Асквит}

Утром того же дня в Лондон пришло известие о германском ультиматуме Брюсселю. Ссылаясь на продвижение французских войск вдоль реки Маас как на подготовку к вторжению в Бельгию, Берлин выразил «опасения», что эта страна не сможет себя защитить, и известил о неизбежности вступления своих войск на ее территорию. В течение 12 часов Бельгии предлагалось «по-хорошему» согласиться или считаться врагом. Король Альберт и его министры отказались следовать диктату и обратились за помощью в Лондон. Лихновский просил больше не требовать от Германии соблюдения бельгийского нейтралитета. Грей отказался. Асквит объявил мобилизацию.

Через несколько часов Грей выступил в палате общин. «В чрезвычайно ясной и обоснованной речи, — писал Бенкендорф, — он сказал, что два весьма важных вопроса в кризисе затрагивают непосредственно достоинство и жизненные интересы Англии и что он ограничится трактовкой этих двух вопросов». Первый — Франция. Министр зачитал свое письмо Камбону 1912 г., но опустил последний — самый важный — абзац о военном сотрудничестве. «На Англии, — излагал посол его слова, — лежит долг чести защищать с оружием в руках французское побережье ввиду того, что Франция, считая свое побережье со времени соглашения с Англией (соглашение штабов флота от 10 февраля 1913 г. — В.М.) в совершенной безопасности, перебросила весь свой флот в Средиземное море, вследствие чего французские берега остались без всякой защиты. Англия не может позволить и не позволит напасть на них». Бельгия оказалась только на втором месте. Грей «сказал, что допустить нарушение нейтралитета Бельгии — значит скомпрометировать ее независимость. В последний момент ему были сделаны предложения, имевшие целью купить английский нейтралитет за компенсации. Он отверг это предложение как не допускающее обсуждения».

«Речь была встречена с почти единодушным энтузиазмом», — продолжал российский посол. Лидер консерваторов и будущий премьер Эндрю Бонар Лоу «заверил правительство от имени своей партии в полном доверии и в полном одобрении принципов и выводов речи». Лидер лейбористов и тоже будущий премьер Рамсей Макдональд «заявил, что правительство не право и что интересы Англии требуют нейтралитета», но «отказался от голосования, сознавая, что очевидное большинство против него». Голосования не было — его заменили дружные аплодисменты депутатов.

«Уверенный в вотуме консерваторов, — пояснил Бенкендорф, — он (Грей. — В.М.) должен был стремиться получить голоса либералов или, по крайней мере, добиться, чтобы они прекратили активную оппозицию. Он воздержался также говорить об интересах России, нарисовав, однако, неизбежные результаты возможной германской победы. Отсюда получился самый свирепый вызов Германии. Речь была произнесена твердым тоном, ясно свидетельствовавшим о мысли о войне, но о войне, вступить в которую Англия была бы вынуждена не силою обстоятельств, а в силу занимаемого ею в мире положения и ее интересов (курсив мой. — В.М.)». Последние слова заслуживают особого внимания. Посол прямо сказал, что Англию привела в войну драма глобализма, а не необходимость защищаться.

После германского ультиматума Бельгии и речи Грея в парламенте два министра забрали назад заявления об отставке, но Морли и министр торговли Джон Бёрнс оказались непримиримы. 4 августа в половине десятого утра Грей телеграфировал в Берлин требование дать ответ, намерены ли там уважать нейтралитет Бельгии. Вскоре пришло сообщение, что немецкие войска вступили на ее территорию. Германия могла эффективно наступать на Францию только через Бельгию, в обход короткой и тщательно укрепленной франко-германской границы[37]. Грей послал вторую телеграмму, обозначив срок ответа — к полуночи по берлинскому времени или 23 часам по лондонскому, — и велел заготовить ноту об объявлении войны.

Вечером произошел трагикомический случай. В британский МИД поступила непроверенная информация о том, что Германия объявила Англии войну. Ноту срочно перепечатали и отвезли Лихновскому вместе с паспортами дипломатов. Как только чиновник вернулся от него, из Берлина пришла незашифрованная телеграмма: Бетман-Гольвег сказал британскому послу, что ответа на ультиматум не будет, но войну не объявил. Дипломаты решили соблюсти приличия — забрать у Лихновского неправильный документ и заменить на правильный. Неприятную миссию возложили на Гарольда Никольсона, сына постоянного вице-министра, в будущем — известного дипломата. Около полуночи он приехал к послу, который уже лег спать, категорически запретив, чтобы его будили. Добившись приема, младший Никольсон заговорил о «маленькой ошибке, вкравшейся в текст». Лихновский молча указал ему на полуоткрытый пакет с паспортами — он даже не читал ноту, понимая о чем в ней говорится.

Последний разговор британского посла Гошена, судя по его записи, с канцлером был более драматичным. Бетман «сказал, что шаг, предпринятый правительством его величества, ужасен до последней степени. Из-за одного только слова „нейтралитет“, на которое в военное время так часто никто не обращает внимания, — ради какого-то клочка бумаги Великобритания собирается воевать с дружественной державой, которая имеет одно желание — оставаться с ней в дружбе. Этот последний ужасный шаг сделал бесполезными все его усилия в этом направлении, и его политика рассыпалась как карточный домик». Англичане сразу же предали гласности вырвавшиеся в минуту отчаяния слова о «клочке бумаге», представив их как отношение «тевтонов» к любым международным договорам и обязательствам.

«Германский ультиматум Бельгии, — отметил Полетика, — спас „миротворческое“ лицо Грея в последнюю минуту». Значение нарушения ее нейтралитета сильно преувеличено. Оно стало лишь предлогом для вступления Англии в войну, подействовав на министров, парламент и газеты. Это избавляет нас от необходимости рассматривать вопрос о том, насколько серьезным с точки зрения международного права в 1914 г. было нарушение договора 1839 г., который никогда не представлялся на рассмотрение английского парламента, не был им ратифицирован и, следовательно, не имел для Лондона законной силы. Грей сослался на него, потому что ему это было нужно. Он сказал Бенкендорфу: «В Англии мы верим в святость трактатов (договоров. — В.М.). Если мы позволим нарушить хоть один там, где может действовать наше оружие, все здание рухнет. Европа существует на основе договоров». На это Лютц резонно заметил, что Англия при Грее в одностороннем порядке не раз нарушала международные договоры, начиная с Мадридской конвенции 1880 г. о Марокко, причем без предварительного оповещения других участников.

«Он не считает себя лицемером, — писал Лютц еще при жизни Грея. — Ни в малейшей степени. Он будет честно возмущен столь несправедливым предположением. Он лишь живет под властью необычайно тонкого самообмана, который периодически позволяет ему видеть черное белым, а белое черным, с чистой совестью и незамутненным зрением, поскольку он хочет так видеть. Нет! Субъективно Грей не лицемер, субъективно он искренен. Он лишь производит на окружающий мир впечатление лицемера». Его фигура не лишена трагизма. Как отметил Бенкендорф в письме Сазонову 6 апреля 1915 г., «Грея почти никогда не покидает до известной степени обоснованное сознание того, что в момент колебания английского общественного мнения и всех министров главным образом он вовлек Англию в войну».

Отбросив идеологические схемы и лозунги, британский историк и публицист Фредерик Конибир в первые месяцы войны провел собственное расследование, опираясь лишь на официальные публикации. Причины вступления Англии в мировой конфликт он сформулировал так: «Грей, без сомнения, был таким же лицемером в последнюю неделю перед войной, как и все предыдущие восемь лет. Он напал на Германию с тремя целями: 1) уничтожить ее флот, пока тот не стал больше; 2) захватить ее внешнюю торговлю; 3) отобрать ее колонии». Под словом «Грей» здесь, конечно, надо понимать «британский империализм».

4 августа заседал рейхстаг. Канцлер заявил, что Германию вынудили вступить в войну, и попросил депутатов проголосовать за необходимые меры и кредиты. Много шума за границей вызвали его слова о Бельгии и Люксембурге, протестами которых «пришлось пренебречь»: «Мы постараемся исправить сделанную нами несправедливость, как только наши военные цели будут достигнуты. Однако тот, кто, как мы, ведет бескомпромиссную войну, должен думать лишь о том, как прокладывать себе путь вперед». Бюлов считал речь «чудовищной» и «неописуемо глупой», но парламент без обсуждения и единогласно одобрил все правительственные предложения.

Слово попросил только представитель социал-демократов Гуго Гаазе, будущий деятель революции 1918 г. Заявив, что война является «следствием империалистической политики» всех стран, против которой социалисты боролись и за которую они отказываются нести ответственность, он сказал: «Сегодня мы принимаем решение не за войну или против войны, а только о мерах, необходимых для защиты нашей страны». Социал-демократы поддержали правительство с условием, что «когда цель самообороны будет достигнута и наши враги принуждены к миру, война закончится договором, который сделает возможными дружественные отношения с соседними народами. Мы требуем этого, — подчеркнул Гаазе, — не только в интересах международной солидарности, за которую всегда выступали, но и в интересах самого германского народа».

В те дни никто не предполагал, что война продлится так долго и унесет столько жизней.