Lord Dunsany

FIFTY-ONE TALES

Copyright © The Estate of Lord Dunsany, first published 1915

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK

and The Van Lear Agency

All rights reserved

© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 2015

© С. Б. Лихачева, перевод, 2025

© Г. Ю. Шульга, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Бродила Слава по большим дорогам и, беспечно распевая, заигрывала с бессовестными авантюристами, а поэта обходила стороной.

Поэт слагал для нее венки сонетов, дабы украсить чело ее в чертогах Времени, а она щеголяла в дешевых гирляндах, что швыряли ей по пути шумные толпы, – в гирляндах, свитых из всего того, что непрочно и бренно.

И всякий раз, как только увядали эти гирлянды, к ней возвращался поэт с сонетами и песнями, а она все смеялась над ним и щеголяла в дрянных венках, хоть все они и увядали к вечеру.

И однажды поэт горько упрекнул ее и молвил:

– О прелестница Слава, на больших дорогах и на проселочных тропах не брезгаешь ты хохотать, горланить и шутить с никчемными людишками, а я тружусь во имя тебя и грежу о тебе, но ты насмехаешься надо мною и обходишь меня стороной.

А Слава повернулась к нему спиною, но, уходя, оглянулась через плечо и улыбнулась ему так, как никогда не улыбалась прежде, и еле слышно шепнула:

– Я буду ждать тебя на кладбище за Работным домом через сотню лет.

Харон налег на весла. Он так устал, что ему было все равно.

Он давно утратил счет годам и векам: эти разливанные потоки времени, и неизбывное уныние, и натруженные плечи – все это давно стало для него неотъемлемой частью миропорядка, что порожден богами и неотделим от Вечности.

Если бы боги однажды послали ему встречный ветер, все время на его памяти поделилось бы на две равные глыбищи.

Вокруг него неизменно царила такая серость, что, если бы хоть малейший отблеск света задержался на миг среди мертвецов – скажем, на лице такой царицы, как Клеопатра, Харон бы его просто не разглядел.

Странное дело, мертвецов ныне здорово поприбавилось. Если раньше они приходили от силы по полсотне, то теперь – тысячами. Но Харон не имел обыкновения задумываться в серой и сумрачной душе своей, почему все так; это ведь не входило в его обязанности. Он снова налег на весла.

А теперь вот берег был пуст. Никогда такого не случалось, чтобы боги подолгу не присылали никого с Земли. Ну да богам виднее.

А потом пришел один-единственный человек. Бледная тень, трепеща, уселась на пустое сиденье, и вместительная ладья оттолкнулась от берега. Только один пассажир: что ж, богам виднее. Великий и усталый Харон все греб и греб, а рядом с ним дрожала бледная, безмолвная тень.

Шум реки был что тяжкий вздох – так Скорбь в начале начал вздыхала среди своих сестер; и не мог этот вздох угаснуть так же, как эхо человеческого горя затихает на земных холмах, – он был таким же древним, как время, как боль в натруженных плечах Харона.

И вот, неспешно скользя по серым водам реки, ладья подошла к берегам Дита[1], и бледная, безмолвная тень, все еще трепеща, сошла на берег, а Харон устало повернул ладью обратно в мир. И молвила бледная тень, что некогда была человеком:

– Я – последний.

Никому дотоле не удавалось вызвать улыбку на устах Харона, никогда прежде не рыдал он.

Достигнув Аркадии[2], прибывшие из Лондона путешественники принялись оплакивать смерть Пана.

И вскоре они увидели его – он лежал неподвижно и тихо.

Рогатый Пан лежал недвижим, роса сверкала на его мехе; в нем не было жизни. И они сказали:

– Действительно, Пан умер.

И, печально стоя над огромным распростертым телом, они долго смотрели на незабвенного Пана.

И настал вечер, и на небе появилась звездочка.

И вскоре из деревушки в одной аркадской долине, напевая протяжную песню, пришли аркадские девушки.

И вдруг, увидев в сумерках лежащего старого бога, они остановились и зашептались между собой. «Каким жалким он кажется», – сказали они и тихонько рассмеялись.

И, услышав их смех, Пан вскочил, так что камешки полетели из-под копыт.

И путешественники долго стояли и слушали, как скалы и вершины холмов Аркадии оглашались звуками погони.

Совсем недавно я стоял перед статуей Сфинкс.

Лицо ее было накрашено, она хотела пленить Время.

А оно не пощадило ни одного накрашенного лица в мире, кроме ее лица.

Далила[3] была моложе Сфинкс, но уже обратилась в прах.

Время не любило ничего, только это пустое накрашенное лицо.

Мне было не важно, что она безобразна, не важно, что она накрасилась, важно только то, что она хотела выманить у Времени его тайну.

Время бездельничало у ног Сфинкс, вместо того чтобы разрушать города.

Времени не надоедала ее глупая улыбка.

Кругом стояли храмы, которые Время забыло обратить в руины.

Я видел, как мимо прошел старик, и Время не коснулось его.

Время, которое стерло с лица земли семь врат Фив![4]

Сфинкс пыталась связать его путами из вечного песка, она надеялась, что Пирамиды устрашат его.

Время лежало на песке, обмотав свои дурацкие волосы вокруг ее лап.

Если Сфинкс когда-нибудь выведает тайну Времени, нам придется ослепить его, чтобы оно больше не видело прекрасные вещи, созданные людьми, – во Флоренции есть красивейшие врата[5], и я опасаюсь, что Время унесет их.

Мы пытались связать Время своими песнями и старинными обычаями, но этого хватило ненадолго, оно всегда побеждало нас и смеялось над нами.

Если Время ослепнет, ему придется танцевать для нас и забавлять нас.

Огромное неповоротливое Время станет, спотыкаясь, танцевать, Время, любившее убивать маленьких детей, больше не обидит и маргаритки.

И наши дети станут смеяться над тем, кто уничтожил вавилонских крылатых быков и погубил множество богов и фей, – теперь, когда Время лишится своих часов и дней.

Мы запрем его в пирамиде Хеопса, в огромном зале, где стоит саркофаг, и станем выпускать оттуда на наши празднества. Оно будет золотить наши нивы и всячески служить нам.

О Сфинкс, если ты предашь нам Время, мы покроем поцелуями твое накрашенное лицо.

И все-таки я боюсь, что Время, корчась в смертных муках, схватит на ощупь землю и луну, а последним рывком уничтожит род человеческий.

Ласточки, усыпав частокол фермы, тревожно щебетали, болтая друг с другом о разных разностях, но думали они только лишь о лете и о юге, ибо надвигалась осень; они ждали северного ветра.

И настал день, когда они улетели. И целый день все говорили только о ласточках и о юге.

– Пожалуй, на следующий год я тоже полечу на юг, – сказала курица.

Прошел год. Снова прилетели ласточки и, когда лето минуло, снова расселись на изгороди; а весь курятник обсуждал отлет курицы.

И вот однажды утром задул северный ветер. Ласточки взлетели все вдруг, и наполнились ветром их крылья; и пришла к ним сила, и чудесное древнее знание, и вера, что крепче людской. И высокий этот полет унес их далеко от дыма наших городов, от обжитых коньков крыш; и наконец под ними раскинулось огромное неприютное море. Держась седых морских течений, летели они к югу, гонимые ветром; летели сквозь пышные полосы тумана и видели старые острова, поднимавшие над туманом головы; видели медленные блуждания сбившихся с курса кораблей; и ныряльщиков – искателей жемчуга, и земли, охваченные войной. И вот их глазам открылись знакомые очертания вершин – то были горы, к которым они стремились; и они спустились в южную долину, а там было лето – то дремлющее, то поющее песню.

– Кажется, подул тот ветер, какой нужно, – сказала курица, растопырила крылья и, размахивая крыльями, помчалась с птичьего двора, добежала до дороги и по ней добралась до сада.

А вечером вернулась, задыхаясь от волнения и усталости.

И рассказывала всему птичьему двору, как летала на юг до самого шоссе и видела мощный поток машин, и долетела до полей, где растет картофель, и видела жнивье, и жилища людей; а в конце дороги нашла сад: в нем были розы – прекрасные розы! – и сам садовник там был, в подтяжках.

– Чрезвычайно интересно, – восхитился курятник. – А какие замечательные описания!

И кончилась зима, минули самые горькие месяцы; наступила новая весна, и снова прилетели ласточки.

– Мы были на юге, – сказали они, – в долинах за морем.

Но курятник никак не мог согласиться, что на юге есть море.

– Послушайте лучше нашу курицу.

– А ну, дорогу нам! – восклицал Северный Ветер, пролетая над морем с поручением от старца-Зимы.

Тут завидел он, что впереди над волнами стелется серый безмолвный туман.

– Дорогу нам! – приказал Северный Ветер. – Дорогу, о никчемный туман, я ведь полководец старца-Зимы в его вековой войне с кораблями. Я внезапно сокрушаю их всей своей мощью или швыряю в них громадные плавучие айсберги. Пока ты ползком преодолеваешь милю-другую, я пересекаю океан из конца в конец. Плач разносится по побережьям, ежели повстречался я с кораблями. Я гоню их на скалы и кормлю несытое море. Где появляюсь я, корабли склоняются пред владыкой нашим Зимой.

Ничего не сказал туман в ответ на надменную похвальбу Северного Ветра. Он медленно всколыхнулся и уполз с моря, и поднялся вверх по длинным долинам, и залег среди холмов; и вот настала ночь, и все замерло, и в тишине послышалось невнятное бормотание тумана. И слышал я, как туман пересказывает про себя злодейскую повесть о своей страшной добыче. «Сто пятнадцать галеонов старой Испании, караван судов, что вышел из Тира[6], восемь рыболовецких флотилий и девяносто линейных кораблей, двенадцать фрегатов, вооруженных карронадами[7], триста восемьдесят семь речных судов, сорок два торговых корабля, груженных пряностями, четыре квинквиремы, десять трирем[8], тридцать яхт, двадцать один современный броненосец, девять тысяч флагманов…» – бормотал он, мерзко хихикая. И вскочил я, и бежал от этой тлетворной скверны.

Все мы, люди пишущие, напоминаем матросов, спешно вяжущих плоты на обреченном корабле.

Когда, ослабнув под бременем лет, мы канем в вечность со всем, что в нас было, наши мысли, как затерянные плотики, закачаются на волнах моря Забвения. На них – лишь наши имена да фраза-другая; редко что-нибудь еще.

Те, чья профессия – писать на злобу дня, похожи на матросов, что вяжут плоты, только чтобы согреть руки, только чтобы отвлечься от мыслей о полной своей обреченности; их плотики развалятся раньше, чем корабль пойдет ко дну.

Смотрите – вокруг нас мерцает море Забвения, его спокойствие смертоносней, чем буря. Сколь мало волнуют его наши лодчонки. В его глубинах, как громадный кит, плывет Время; и, как кит, кормится мелочью – обрывками мелодий, безыскусными песенками давних золотистых вечеров, но вот повернется – и, подобно киту, опрокидывает огромные корабли.

Смотрите – вот лениво плывут обломки Вавилона, а вот – то, что некогда было Ниневией[9]; их цари и царицы уже в глубине, под грузом веков, что скрыли громаду пропитанного влагой Тира и окутали темнотой и мраком Персеполь[10].

Другие же… На дне моря, усыпанном венками, я смутно различаю очертания затонувших кораблей.

Все наши корабли непригодны к плаванию изначально.

А плотик, что сделал Гомер для Елены, – плывет.

Верх лесов, в которых стоял огромный дом, рухнул, и вместе с лесами упал рабочий. Я увидел, что, падая, он пытается вырезать ножом на лесах свое имя. Время у него было – падать предстояло почти триста футов. И у меня все не шел из головы этот его бессмысленный жест – ведь не только сам он через три секунды разобьется в лепешку, но и стойка лесов, на которой он нацарапает, сколько успеет, букв своего имени, через месяц-другой непременно пойдет на дрова.

Я пошел домой – нужно было заняться работой. Но весь вечер мне не давали серьезно работать мысли о безрассудстве этого человека.

А поздно ночью – я еще работал – сквозь стену вплыл призрак рабочего и, смеясь, повис надо мной.

Я не слышал его смеха – лишь собственный голос, когда заговорил; но видел нечто расплывчато-серое, трясущееся от хохота.

Я спросил, над чем он смеется; тогда заговорил и призрак.

– Я смеюсь над тобой: ты сидишь и работаешь, – сказал он.

– Почему же, – спросил я, – ты смеешься над серьезной работой?

– Э-э, твоя прекрасная жизнь пролетит, как порыв ветра, – сказал он, – а через несколько веков и от всего твоего дурацкого мира следа не останется.

Он вновь залился смехом, на сей раз слышимым, и со смехом прошел сквозь стену и растворился в вечности, из коей явился.

В восемь вечера в фешенебельный лондонский ресторан вошел молодой человек.

Он был один, но столик зарезервировал на двоих. Меню он выбирал очень тщательно, письмом, еще за неделю.

Официант справился о втором госте.

– Думаю, он появится не раньше, чем принесут кофе, – объяснил молодой человек. Так что ужин подали только ему.

Посетители, сидевшие за соседними столиками, вероятно, заметили, что молодой человек то и дело обращается к пустому стулу, причем монолог этот продолжался на протяжении всего изысканного ужина.

– Сдается мне, вы знали моего отца, – промолвил юноша за супом. – Я послал за вами нынче вечером, потому что хочу, чтобы вы оказали мне услугу; собственно, я на этом настаиваю, – продолжал он.

В посетителе не было ровным счетом ничего эксцентричного, за исключением этого его обыкновения обращаться к пустому стулу; да и ужин он заказал отменный, от такого ни один здравомыслящий человек не отказался бы.

Когда подали бургундское, юноша сделался еще более разговорчив; впрочем, пил он умеренно – он знал толк в хорошем вине.

– У нас ведь есть общие друзья, – сообщил он. – Год назад я видел в Фивах царя Сети[11]. Думаю, с тех пор, как вы с ним познакомились, он почти не изменился. Мне показалось, лоб у него низковат для царя. А Хеопс[12] покинул дом, который выстроил в преддверии вашего визита; он, верно, готовился к встрече с вами долгие годы. Надо полагать, нечасто вас так принимают. Этот ужин я заказал всего с неделю назад. Я тогда надеялся, что со мной будет дама, но она ответила «нет», и я пригласил вас. В конце концов, ей до Елены Троянской далеко. А Елена и в самом деле была так уж хороша? Боюсь, к тому времени, как вы с ней познакомились, ее прелести уже увяли. Вот с Клеопатрой вам посчастливилось; ее вы застали в самую пору расцвета… Зато ни русалок, ни фей, ни чарующих богинь далекого прошлого вы не знали – здесь нам повезло больше!

Когда к столу приближались официанты, посетитель умолкал, но стоило им отойти, как молодой человек вновь принимался весело болтать как ни в чем не бывало, по-прежнему обращаясь к пустому стулу.

– А знаете, я ведь видел вас в Лондоне буквально позавчера. Вы ехали на автобусе вниз по Ладгейт-Хиллу[13] – он еще скорость превысил. Хорошее место Лондон. Но я буду только рад с ним распрощаться. Я ведь как раз в Лондоне и познакомился с той самой дамой. Если бы не Лондон, я бы, вероятно, никогда с нею не встретился, и однако ж, если бы не Лондон с его развлечениями, у нее, надо полагать, нашлось бы для меня время. Так что это палка о двух концах.

Молодой человек прервался, заказал кофе, вдумчиво поглядел на официанта и вложил ему в руку соверен.

– Только не цикориевый, – попросил он.

Официант принес кофе, и молодой человек бросил в чашку какую-то таблетку.

– Думаю, сюда вы нечасто захаживаете, – продолжал он. – Ну что ж, вам, наверное, пора. Надеюсь, я вам не слишком много хлопот доставил: ведь в Лондоне у вас всегда дел полно.

Молодой человек выпил свой кофе – и рухнул на пол рядом с пустым стулом. В зале случился врач; он склонился над лежащим – и сообщил перепуганному управляющему, что гость молодого человека, со всей очевидностью, прибыл.

В сонме богов Олимпа Любовь смеялась над Смертью, потому что та была уродлива и ничего не могла с этим поделать и потому что ни разу не совершила ничего значительного, а она, Любовь, – совершила.

Смерть терпеть не могла, когда над ней смеются, и думала только о нанесенных ей обидах, а еще о том, чтó сделать, чтобы эти насмешки прекратились.

И вот однажды Смерть появилась на Олимпе с важным видом, и все боги заметили это.

– Что ты задумала? – спросила Любовь.

И Смерть торжественно ответила:

– Я собираюсь напугать Одиссея.

И, завернувшись в дорожный плащ, вышла через дверь, предназначенную для ветра, а ее тяжелый подбородок был обращен к земле.

Вскоре она прибыла на Итаку[14], в зал, что известен Афине, распахнула дверь и увидела знаменитого Одиссея с седыми кудрями, который грел руки, наклонившись над очагом.

И ветер злобно подул на Одиссея сквозь открывшуюся дверь. А Смерть подошла, встала позади Одиссея и неожиданно вскрикнула.

Одиссей все так же грел свои бледные руки.

Смерть придвинулась еще ближе и стала что-то напыщенно говорить ему. Наконец Одиссей повернулся к ней. Он сказал:

– Ну что, старая служанка, хвалили тебя хозяева за ту работу, что ты проделала для меня под Илионом?[15]

А Смерть, представив, как станет смеяться Любовь, не могла произнести в ответ ни слова.

Потом Одиссей сказал:

– Теперь пошли, помоги-ка мне. – И, тяжело опираясь на костлявое плечо, вышел с ней вместе в открытую дверь.

Двое смуглых молодых людей в дальней южной стране сидели в ресторане за столиком вместе с дамой. На ее тарелке лежал маленький апельсин, внутри которого раздавался злобный смех.

Оба молодых человека не сводили глаз с женщины, они ели мало, а пили много.

А женщина улыбалась и тому и другому.

И маленький апельсин, внутри которого раздавался смех, медленно скатился с тарелки на пол. Оба молодых человека одновременно нагнулись за ним, и столкнулись под столом, и обменялись быстрыми словами. Ужас и бессилие победили здравый смысл каждого из них, здравый смысл, который и так был загнан в самый дальний уголок мозга. А внутри апельсина все раздавался смех, и женщина продолжала улыбаться. Тогда Смерть, сидевшая за другим столиком напротив старика, поднялась и подошла понаблюдать за ссорой.

Западный ветер, что дует ласково и лениво, западный ветер, что дует непрестанно и сонно, непрестанно и сонно дует в сторону Греции, донес голос цветов.

– Леса исчезли, леса сошли на нет, бросив нас; люди нас больше не любят; мы так одиноки под луной. По некогда прекрасным полям мчатся огромные машины, дороги тяжко и страшно пролегли по всей земле.

Поглотив траву, расползлась раковая опухоль городов; они неумолчно громыхают притонами, сверкают огнями, пятная позором ночь.

Леса исчезли, о Пан, леса исчезли. Как далека твоя песнь, о Пан, как далека.

Ночью я стоял между двух железнодорожных перронов на окраине Мидланд-Сити. Вдоль одного каждые две минуты проносился поезд, и вдоль другого каждые пять минут проносились два поезда. Рядом высились ярко освещенные фабрики, и небо над ними было зловещего цвета, каким бывает лишь в кошмарном сне.

Город наступал, правы были цветы; тогда-то я и научился слышать их плач. А однажды услышал в волнующей музыке ветра из Аркадии укоряющий ответ Пана: «Потерпите чуть-чуть, это ненадолго».

Время рыщет по миру, и волосы его белы не от старости, а от пыли разрушенных городов. Как-то случилось ему оказаться в мебельной мастерской, в антикварном отделе. Там мебельщик делал стул: морилкой темнил древесину, бил цепью и проделывал дырочки, якобы проеденные жучком.

Увидев, что человек делает его работу, Время приостановилось, глядя на него критически.

– Я работаю иначе, – наконец вымолвило Время; выбелило ему волосы, согнуло спину и избороздило морщинами хитренькое личико.

И поспешило прочь, ибо один могущественный город, мрачный и безрадостный, давно уже мучил собою поля – пора было им заняться.

На пути из Горажвуда в Дрохеду[16] я вдруг увидел город. Это был небольшой городок в долине; казалось, он окружен легкой дымкой, и солнце золотило эту дымку, как на старых итальянских картинах, где на первый план выступают ангелы, а дальше все тонет в сиянии золота. А в вышине – хочется так сказать, хотя на самом деле сквозь золотистую дымку ничего не видно, – но я почему-то знал, что там, в вышине, пролегают тропы блуждающих кораблей.

Склоны холмов сплошь покрывало лоскутное одеяло полей, и кое-где на них уже лег снег, и птицы с пустоши улетели в теплые края – примет осени становилось все больше. Вдалеке невысокие холмы сияли как золотой крепостной вал, разрушенный временем, как упавшая на землю ограда Рая. А в стороне темные горы равнодушно смотрели на море.

И, глядя на эти седые настороженные горы, высящиеся с тех времен, когда, как крокусы, вырастали города аравийской и азиатской цивилизаций и, подобно крокусам, увядали, я гадал, долго ли просуществуют дымка в долине и лоскуты полей на холмах.

Горы говорили: «Посмотри на нас, посмотри; мы, древние и седые, выдерживаем поступь Времени. Время споткнется и сломает свой посох о наши скалы, а мы пребудем, полны величия. Да, мы останемся такими же, как сейчас, – мы и шум моря, нашего ровесника и брата, что нянчит останки своих детей, оплакивая то, что совершил.

Высоко, высоко мы парим надо всеми; мы любим маленькие городки, пока они не постареют и не перейдут в область мифов.

Мы, горы, вечны и непреходящи».

Облака плавно приподнялись с места и, громоздя скала на скалу, хребет на хребет – словно Кавказ на Гималаи, – помчались на спине бури вслед за солнечным светом, лениво поглядывая вниз, на вершины гор, со своих золотых высот.

– Вы преходящи, – сказали им горы.

И отвечали облака (так приснилось мне или так я придумал):

– Мы преходящи, воистину мы преходящи, но на наших небесных полях резвится Пегас. На наших полях скачет Пегас и пасется среди песен, что каждое утро приносят ему жаворонки с далеких земных полей. На рассвете от ударов его копыт серебристо звенят наши склоны. И, раздувая ноздри, вдыхая утренний воздух, вскинув голову и трепеща крылами, застывает Пегас, и смотрит с наших головокружительных высот, и всхрапывает, видя в складках и сгибах тог, что покрывают колени богов, яростное великолепие будущих битв.

Червь, выползши из могилы, встретился с ангелом.

Стали смотреть они вместе на королей и королевства, на юношей с девами, на древние города людей. Увидели и старцев, неподвижно сидящих в креслах, и детей, поющих в полях. Увидели дальние битвы, воинов и крепости, мудрость и низость, пышность королевских дворов, увидели людей всех племен, что есть под солнцем.

– Смотри, это все – моя пища, – сказал червь ангелу.

– «Be dakeon para Thina poluphloisboio Thalassaes»[17], – пробормотал ангел, ибо шли они по берегу моря. – И это ты тоже сможешь сожрать?

И червь побледнел от злобы так, что на него больно было смотреть, – ибо уже три тысячи лет он старался уничтожить эту строку, но ее мелодия все звучала у него в голове.

Поэт попал в большую страну, где не было песен, и проникся тихой жалостью к народу, у которого нет даже простенькой песенки, промурлыкать себе под нос вечерком.

– Сложу-ка я им немножко песенок, чтоб им веселей бежалось по тропинкам и счастливее сиделось у очагов, – решил он наконец. И сложил несколько песенок, полных бесполезной прелести, какие в старых добрых странах поют девушки на холмах.

И когда люди этого народа сидели, усталые от дневных трудов, он пришел к ним и сказал:

– Я сложил для вас несколько песенок-безделок по мотивам причудливых древних легенд; они в чем-то сродни ветру в долинах моего детства. Теперь вам будет что петь вечерами, если вдруг станет грустно.

А они ответили:

– Если ты думаешь, что у нас есть время на такую чепуху, ты ничего не знаешь о развитии современной коммерции.

И возрыдал поэт: «Увы! На них лежит проклятье».

По берегам Реки Времени ползал пожиратель отбросов. Вокруг простиралась счастливая земля цветов; фруктовые сады клонились под тяжестью яблок, высились огромные амбары, которые древние наполнили зерном, и солнце золотило четкие гребни далеких гор, обрамлявших равнину. Но пожиратель отбросов отворачивался от всего этого, припадая к земле и следя за рекой. И что бы река ни послала ему, бросался в воду и жадно хватал руками.

В те дни были, да и теперь остаются, на Реке Времени нечистые города, и от них плыли страшные бесформенные вещи без названия. Их появлению предшествовала вонь, и, едва учуяв вонь, пожиратель отбросов плюхался в грязную воду и застывал в ожидании. А когда открывал рот, эти вещи можно было разглядеть.

С верховьев реки иногда приносило и лепестки рододендрона, и даже розы; но пожирателя отбросов они не интересовали: увидев их, он рычал.

По берегу реки шел поэт – с высоко поднятой головой, со взором, устремленным ввысь; взору его, вероятно, открывались моря – и горы Судьбы, с которых текла река. А по пояс в этой дурно пахнущей реке стоял пожиратель отбросов.

– Смотри, – указал я поэту.

– Его смоет потоком времени, – ответил поэт.

– А города, что отравляют реку?

– Когда на горах Судьбы тают века, река страшно разливается.

У врат Рая случилось столкнуться демагогу и даме полусвета. Святой Петр смотрел на них с печалью.

– Зачем ты был демагогом? – спросил он первого.

– Потому что, – ответил демагог, – я придерживался тех принципов, исходя из которых мы стали тем, кто мы есть, и благодаря которым нам удалось внушить народу горячую любовь к нашей партии. Словом, я непоколебимо стоял на позициях утверждения нации и выражения ее интересов.

– А ты? – спросил святой Петр даму полусвета.

– За деньги, – сказала дама полусвета.

И, подумав минуту, привратник Рая сказал:

– Что ж, входи, хоть ты и не заслужила.

А демагогу он ответил:

– Мы испытываем глубочайшее сожаление по поводу того, что ограниченность пространства, находящегося в нашем распоряжении, и прискорбное отсутствие интереса к проблемам, которые вы столь глубоко разрабатывали и столь компетентно разрешали в прошлом, вынуждают нас отказать вам в вашей просьбе.

И захлопнул золотые врата.

Мне снилось, что я возвращаюсь к знакомым холмам, с которых в ясный день видны стены Илиона и ущелье Ронсеваля[18]. На вершинах тех холмов росли леса, и на полянах под лунным светом, когда никто не видел, танцевали эльфы.

Но вот я вернулся, и не было ни лесов, ни эльфов, ни Илиона с ущельем Ронсеваля вдалеке, лишь на ветру колыхался громадный мак и, качаясь, шелестел: «Не помни». Поэт, одетый пастухом, сидел, прислонясь к его стеблю, напоминавшему ствол дуба, и тихо наигрывал на дудочке старинную мелодию. Я спросил, куда делись эльфы и все остальное.

– Этот мак быстро разрастается и убивает богов и эльфов. Запахом своим он душит мир, корни его высасывают силу прекрасного, – ответил он.

Я спросил, зачем он сидит на этих холмах, наигрывая старинную мелодию.

– Потому что эта мелодия не нравится маку – иначе он стал бы разрастаться еще стремительнее. Если братство, к которому я принадлежу, перестанет играть на этих холмах, во всем мире люди собьются с пути, и конец их будет ужасен. Кажется, нам удалось спасти Агамемнона.

И он снова заиграл старинную мелодию, а ветер в снотворных лепестках мака шелестел свое «не помни, не помни».

Знаю я одну дорогу, где по обочине необыкновенно пышно цветет шиповник. Цветам его присуща особая, почти экзотическая красота: тот глубокий розовый оттенок, что шокирует цветы пуританского толка. Две сотни поколений назад (поколений роз, а не людей, понятное дело) здесь пролегала деревенская улица, когда же поселяне покинули немудреные свои жилища, цветы пришли в упадок и дикий шиповник из глуши заполонил людские сады.

От всех воспоминаний об этой маленькой деревеньке, от всех тамошних домиков, от всех мужчин и женщин, что там некогда жили, не осталось ничего, кроме этого необычного, нежного и прекрасного румянца на лепестках диких роз.

Надеюсь я, что, когда Лондон сгинет бесследно и вернутся к жизни разоренные поля, словно изгнанники, пришедшие назад после войны, они найдут что-нибудь прекрасное в память о Лондоне, ведь мы хоть немного, да любили этот зловредный город.

Может, мне это и приснилось. Знаю одно – однажды я ушел с шумных, запруженных машинами городских улиц и отправился в доки. Затянутые склизким зеленым илом причалы отвесно уходили глубоко в воду, а серая громадина-река текла себе мимо, крутя, вертя и швыряя туда и сюда забытый хлам. А я размышлял о народах и о безжалостном Времени и дивился на царственные корабли, недавно прибывшие с моря.

Тогда-то, если не ошибаюсь, заметил я человека с золотыми серьгами в ушах – он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на корабли. Смуглый оттенок кожи выдавал в нем южанина; иссиня-черные усы чуть припорошила соль; на нем была темно-синяя матросская куртка и высокие сапоги, но взгляд его был устремлен куда-то за корабли; казалось, он прозревает дальние дали.

Даже когда я заговорил с ним, взгляд его не утратил своей отрешенности: незнакомец отвечал мне словно бы в полузабытьи, неотрывно глядя в никуда, как если бы мысленно покачивался на волнах далеких и пустынных морей. Я спросил его, на котором из кораблей он прибыл – ведь у пристани суда теснились во множестве. Были там шхуны с убранными парусами, их прямые мачты застыли недвижно, точно зимний лес; были там пароходы и громадные лайнеры, вхолостую попыхивающие дымом в вечерних сумерках.

– Ни на одном из них, – покачал головой незнакомец.

Я полюбопытствовал, на какой из судоходных линий он плавает – он ведь, со всей очевидностью, был моряком; я назвал несколько широко известных компаний, но он их не знал. Тогда я спросил, где же он все-таки работает и кем. И ответствовал он:

– В Саргассовом море; я последний из пиратов, последний, оставшийся в живых.

Я пожал ему руку – дважды, и трижды, и сам не знаю сколько раз, – и воскликнул:

– А мы-то боялись, что вы мертвы. Боялись, что вас уже и на свете-то нет!

И он удрученно промолвил:

– Нет-нет, слишком много нагрешил я в испанских морях; мне умереть не дозволено.

Царь Карна-Вутра, всевластный владыка, молвил со своего высокого трона:

– Нынче ночью я воочию видел царственную Вейву-Нирью. И хотя ее отчасти застилали громадные облака, что беспрерывно проносились мимо нее и накатывали волна за волной, – однако ж лицо ее оставалось открыто, и в нем сиял лунный свет.

И сказал я ей:

«Ступай со мною – побродим у великих озер в бессчетных садах прекрасного Истрахана, где плавают лилии, дарующие усладительные сны; или отдернем ниспадающую завесу плетистых орхидей и проследуем вместе по тайной тропе через непролазные джунгли, заполонившие единственный проход в горах, со всех сторон заградивших Истрахан. Заградили горы Истрахан – и взирают на него с радостью по утрам и по вечерам, когда озера полнятся нездешним светом, и ликование это способно даже растопить смертоносные снега, кои убивают путников на пустынных высотах. Есть там долины древнее, чем щербинки на лике луны.

Уйдем отсюда вместе рука об руку, побудем там вдвоем, и либо доберемся мы до страны романтики, о которой караванщики рассказывают лишь в песне; или неспешно прошествуем по земле такой прекрасной, что даже порхающие над нею бабочки, приметив отражения свои в священных озерах, устрашаются собственной красоты; каждую ночь будем мы слушать, как мириады соловьев в едином созвучном хоре воспевают звезды, покуда не падут замертво. Скажи „да“, и я вышлю в дальние края глашатаев с вестями о красоте твоей; и помчатся они в Сендару, и узнают там о тебе пастухи бурых овец; а из Сендары слух распространится дальше, по обоим берегам священной реки Зот, пока люди, что плетут плетни на равнинах, не услышат и не споют о тебе; а гонцы мои отправятся дальше на север вдоль холмов и доберутся до самой Сумы, до златого города. Там поведают они королям, кои восседают в высоком алебастровом дворце, о твоих нездешних, нежданных улыбках. А купцы из Сумы станут рассказывать о тебе на чужеземных базарах, приманивая цветистыми байками покупателей к своему товару.

А глашатаи мои дойдут даже до Ингры – до Ингры, где танцуют и пляшут. Узнают о тебе и там, так что имя твое еще долго станут воспевать в том радостной городе. В Ингре наймут мои посланцы верблюдов, и пересекут пустыню, и, преодолев пески, доберутся до далекого Нирида, чтобы поведать о тебе нелюдимым монахам в горных монастырях.

Так пойдем же со мною, ведь ныне Весна».

Когда же договорил я, Вейва-Нирья еле заметно покачала головой. Тут-то и вспомнил я, что юность моя миновала, а она вот уже сорок лет как умерла.

Далеко в море завидели кораблик; звался он «Petite Espérance» – «Маленькая надежда». Сиротливый, с нескладной оснасткой, приплыл он не иначе как из неведомых земель, и говорили люди:

– Такому кораблю здесь не рады, такой корабль здесь не ждут – да и помогать ему не стоит, раз уж оказался он во власти моря.

И взыграло море, по обыкновению своему: маленький кораблик из дальних краев и впрямь был в полной его власти – какими непрочными, какими хрупкими казались его тонкие мачты с парусами причудливого кроя и его чужестранными флагами! А море взревело могучим торжествующим ревом, как за ним, за морем, водится. И вздыбился могучий вал, девятый сын урагана и прилива, и сокрыл от всех взоров кораблик и все дальние области моря. И сказали те, кто стоял на надежной и твердой земле:

– Это всего-навсего маленький никчемный чужеземный кораблик, затонул он – туда ему и дорога, ведь, по совести и справедливости, шторму причитается законная дань.

И отвернулись люди, и обратили взоры свои к торговым судам, груженным серебром и благодатными пряностями; год за годом радостно встречали их в порту и нахваливали их товары и их знакомые паруса. Так минуло много лет.

И вот однажды вошел в порт галеон, заслонив солнце от торговых судов: его палубы и борта задрапированы были золотой парчой; древние как мир попугаи, что знавали еще трубадуров, распевали чудесные песни и, охорашиваясь, чистили клювом золотые перья; в трюме сверкали изумруды и рубины; блестели добытые в Индии шелка; убрав потрепанные чужестранные паруса, приближался галеон к причалу; и ло! – высоко взнеслись мачты его, и борта и палубы высились наравне с прибрежными утесами.

– Кто сей? – спросили люди. – Что за широкостранствующий дивный корабль к нам пожаловал?

– «Маленькая надежда», – отвечали им.

– О! – воскликнули люди на берегу. – А мы думали, «Маленькая надежда» затонула.

– Затонула? – пропели моряки. – Мы не можем затонуть: у нас на борту боги.

Слава, прогуливаясь ввечеру по городу, повстречала Популярность: та, с нарумяненным лицом, выставляла себя напоказ под газовым фонарем, и многие преклоняли перед нею колена в дорожной грязи.

– Кто ты? – спросила Слава.

– Я Слава, – заявила Популярность.

И Слава неслышно удалилась прочь, и никто о том не узнал.

Популярность же вскоре пустилась в путь, и все ее приверженцы поднялись и последовали за нею, и увела она их, как и следовало ожидать, в свою родную Преисподнюю.

Долгое время звери препирались и спорили и никак не могли решить, кто быстрее бегает – Заяц или Черепаха. Одни говорили, Заяц проворнее, потому что у него такие длинные уши, а другие возражали: Черепаха резвее, потому что у кого такой твердый панцирь, тот и душою тверд, и позиций не сдаст. И се, по причине всеобщей разобщенности и безалаберности решающее состязание все откладывалось да откладывалось до бесконечности.

Но когда в зверином царстве дело едва не дошло до войны, договоренность наконец-то была достигнута: постановили, что Заяц и Черепаха будут соревноваться в забеге на пятьсот ярдов и все увидят, кто прав.

– Что за нелепая чушь! – фыркнул Заяц, и его сторонники насилу уговорили упрямца выйти на старт.

– Я всей душой приветствую идею такого состязания, – заявила Черепаха. – И уклоняться от него ни в коем случае не намерена!

Как же ликовали ее сторонники!

Настал судьбоносный день. Страсти разгорелись нешуточные: гусь накинулся на лису и едва не заклевал ее. Вплоть до самого начала забега обе стороны громко разглагольствовали о скорой победе.

– Я ни на минуту не сомневаюсь в успехе, – промолвила Черепаха.

Заяц молчал: он скучал и злился. В ту пору несколько его сторонников переметнулись на другую сторону и разразились приветственными возгласами в ответ на вдохновляющие слова Черепахи. Но многие остались с Зайцем.

– Мы в нем не разочаруемся, – говорили они. – Такой длинноухий не может не выиграть.

– Беги что есть сил, – наставляли болельщики Черепаху.

«Беги что есть сил» стало своего рода лозунгом: его передавали из уст в уста.

– Твердый панцирь, твердые принципы. Вот чего не хватает этой стране. Беги что есть сил. – И всякий раз в ответ на эти слова бессчетные толпы разражались одобрительными кликами.

Бегуны стартовали – и внезапно все голоса смолкли и воцарилась тишина.

Заяц отбежал ярдов на сто и оглянулся посмотреть, где там его соперница.

– Ну не абсурд ли, бегать наперегонки с Черепахой! – фыркнул он, сел и почесался.

– Беги, беги что есть сил! – подбадривали одни.

– Пусть отдохнет! – кричали другие.

«Пусть отдохнет» тоже стало лозунгом. Спустя какое-то время вдали показалась вторая участница гонки.

– А вот и эта треклятая Черепаха, – промолвил Заяц, и поднялся, и бросился бежать со всех ног, чтобы только не дать Черепахе победить.

– Победит ушастый, – твердили его друзья. – Ушастый выиграет – и бесспорно и непреложно докажет, как мы были правы. – Кое-кто обернулся к сторонникам Черепахи и молвил: – Ну и где теперь ваша ставленница?

– Беги что есть силы, – отвечали они. – Беги что есть силы.

Заяц пробежал еще сотни три ярдов – собственно, почти до финишного столба, и тут его внезапно осенило: каким же дураком он себя выставляет, состязаясь в беге с Черепахой, которая осталась далеко позади! Заяц снова сел и почесался.

– Беги, беги что есть сил! – взывала толпа. А кое-кто добавлял: – Пусть отдохнет.

– Какой в этом смысл? – промолвил Заяц и на сей раз остановился окончательно. Прилег поспать, как уверяют некоторые.

Еще час-другой зрители изнывали от волнения – и наконец Черепаха победила.

– Беги что есть сил! Беги что есть сил! – кричали ее сторонники. – Твердый панцирь и твердые принципы – вот залог успеха!

А потом Черепаху спросили, что знаменует ее достижение, и Черепаха пошла посоветовалась с Водяной черепахой. И сказала Водяная черепаха:

– Это блистательный триумф скорости.

И победительница повторила ее слова друзьям. Много лет подряд все звери только и твердили эту фразу на все лады. И по сей день «блистательный триумф скорости» – девиз дома улитки.

Эта версия забега не так широко известна – по той простой причине, что мало кто из очевидцев уцелел в страшном лесном пожаре, приключившемся спустя несколько дней. Ночью поднялся сильный ветер и пригнал огонь через поля. Заяц, Черепаха и еще несколько зверей завидели пламя издалека, с высокого голого холма на опушке, и поспешно созвали совет, чтобы решить, кого послать гонцом предупредить лесных зверей.

Послали Черепаху.

Слыхал я, что далеко отсюда, по ту сторону пустынь Катая[19], в стране, посвященной зиме, пребывают все сгинувшие годы. Заперты они в некой долине и, по слухам, сокрыты от мира – но не от Луны и не от тех, кто грезит в ее лучах.

И сказал я: отправлюсь я туда дорогами сна, и доберусь до той долины, и войду, и восскорблю там о счастливых годах, ныне сгинувших. И сказал я: возьму я с собою венок – венок погребальный – и возложу его к их ногам в знак печали моей об их горестной судьбе.

И поискал я подходящие цветы – цветы для моего погребального венка, но лилии казались слишком громоздкими, а лавр – слишком мрачным, и не нашел я цветов достаточно хрупких и нежных для подношения сгинувшим годам. Наконец сплел я хрупкий и нежный венок из маргариток – такой, какой на моих глазах плели в один из тех годов, что ныне сгинули.

– Венок этот, – сказал я, – едва ли менее хрупок и недолговечен, нежели один из этих мимолетных позабытых годов.

И взял я в руки венок, и покинул здешние места. И пришел я таинственными тропами в романтическую землю, где вблизи горной луны лежит, по слухам, та самая долина, и поискал я в траве те жалкие скоротечные годы, для которых купил свое горе и свой венок. Но ничего не нашел я в траве и сказал:

– Время сокрушило их и смело c лица земли, и ни следа от них не осталось.

Но, поглядев ввысь в ослепительном сиянии Луны, я внезапно увидел, что возвышаются рядом исполины, и заслоняют звезды, и заполняют ночь непроглядной чернотой; а у ног этих идолов молятся и бьют поклоны короли, и дни сущие, и все времена, и все города, и все народы, и все их боги. Ни аромат благовоний, ни жертвенный дым не достигали исполинских голов, и восседали там колоссы – необъятные, несокрушимые, незыблемые.

И спросил я:

– Кто это?

И ответствовал мне некто:

– Единственно бессмертные.

И молвил я печально:

– Я пришел не того ради, чтобы увидеть грозных богов; пришел я пролить слезы и возложить цветы к ногам тех быстротечных лет, что сгинули и не возродятся более.

И сказал мне некто:

– Это и есть сгинувшие годы – единственно бессмертные; все грядущие годы суть Их дети – Они-то и создали улыбки и смех грядущих лет; всех земных королей короновали Они, всех богов Они сотворили; все события будущего струятся со стоп их точно река, миры – это только камешки, брошенные Их рукою, а Время и все века позади него опускаются здесь на колени и склоняют высокие плюмажи, принося вассальную клятву у Их могучих стоп.

Услышав это, ушел я со своим венком и возвратился в свою землю утешенным.

Жил некогда один ревностный пуританин, который считал, что танцевать – дурно. Во имя своих принципов трудился он не покладая рук, вся его жизнь была сплошным подвижничеством. Все те, кто ненавидел танцы, души в нем не чаяли, а те, кто потанцевать любил, тоже его уважали. Они рассуждали так: «Это чистый душою, добродетельный человек; он поступает сообразно своим убеждениям».

Он многое делал для того, чтобы воспрепятствовать танцам, и даже посодействовал отмене нескольких воскресных увеселительных мероприятий. Он уверял, что любит поэзию – в некоторых ее проявлениях, но только не тот причудливый вымысел, который способен развратить мысли юношества. Одевался он исключительно в черное.

Он неусыпно радел о нравственности, был искренен, и честное его лицо и развевающаяся белоснежная борода вызывали всеобщее уважение.

Однажды ночью явился ему во сне дьявол и похвалил:

– Хорошо поработал, молодчина!

– Изыди, – воскликнул ревностный пуританин.

– Даже и не подумаю, друг мой, – отозвался дьявол.

– Не смей называть меня другом, – храбро отвечал подвижник.

– Ну полно, полно тебе, друг мой, – молвил дьявол. – Разве не на меня ты работаешь? Разве не разлучаешь ты пары, которым так хотелось бы потанцевать? Разве не унимаешь ты их смех и их несносное веселье? Разве не носишь ты мою ливрею черного цвета? О друг мой, друг мой, не знаешь ты, как это мерзко – сидеть в аду и слушать, как радуются люди, как поют они в театрах и в полях и шепчутся под луною после танцев. – И дьявол принялся ругаться на чем свет стоит.

– Так ведь это ты вложил в сердца людские порочную тягу к танцам, – возразил пуританин, – а черный цвет – это ливрея самого Господа, но не твоя.

И дьявол презрительно расхохотался.

– Да Он сотворил только дурацкое многоцветье, – фыркнул дьявол, – и никчемные рассветы над южными склонами холмов, и бабочек, которые порхают там под полуденным солнцем, и глупых девчонок, которые сходятся на танцы, и теплый, пьянящий Западный ветер, а хуже всего – эту вредоносную силу под названием Любовь.

Когда же дьявол сказал, будто Господь сотворил Любовь, ревностный пуританин резко сел на постели и завопил:

– Кощунство! Кощунство!

– Но это правда, – возразил дьявол. – Не я же посылаю деревенское дурачье пошептаться и посекретничать в леса, разбившись на парочки, в ночь полнолуния перед осенним равноденствием, мне ведь и в танце-то их видеть невмочь!

– Выходит, я перепутал добро со злом, – промолвил пуританин, – но как только я проснусь, я с тобой еще поборюсь!

– О нет, не выйдет, – возразил дьявол. – От этого сна ты уже не очнешься.

Где-то в дальней дали распахнулись черные стальные врата Ада, и эти двое рука об руку повлеклись внутрь, и захлопнулись за ними створки врат, а дьявол и пуританин, по-прежнему рука об руку, брели все дальше и дальше, в самые глубины Ада. И вот какое наказание постигло пуританина: он обречен знать – те, о ком он радел на Земле, будут творить зло, как прежде он сам.

– Опять лебеди поют, – переговаривались боги.

Я поглядел вниз – ибо в грезах своих я перенесся в некую прекрасную, далекую Вальгаллу[20] – и увидел радужный пузырь немногим больше звезды, что сиял и переливался дивным светом, но неярко, словно бы угасая, а от него все выше и выше поднималась бессчетная стая белоснежных лебедей – они все увеличивались в размерах и пели, и пели, и пели, и вот уже казалось, что сами боги плывут по волнам музыки, словно неприкаянные корабли.

– Что там такое? – спросил я у самого неприметного из богов.

– Да просто один из миров закончился, – объяснил тот, – и лебеди летят обратно к богам – чтобы вернуть подаренную песню.

– Целый мир сгинул! – охнул я.

– Сгинул, – подтвердил самый неприметный из богов. – Миры ведь не вечны, бессмертна лишь песня… Смотри! Смотри же! – вдруг воскликнул он. – Вот-вот народится новый мир.

И посмотрел я, и увидел, как от обители богов вниз летят жаворонки.

На углу улицы сидел и поигрывал с ветром безутешный старец-Зима.

У прохожих все еще мерзли пальцы, изо рта все еще шел пар, все еще прятали они подбородки в воротники пальто, когда сворачивали за угол и опять налетал ветер; окна по-прежнему зажигались рано, и улица полнилась мыслями о романтическом уюте у вечернего очага; все было так, однако ж трон Зимы пошатнулся, и каждое дуновение несло вести о том, что на озерах или на северных склонах холмов пала еще одна крепость. Старец-Зима уже не чувствовал себя здесь королем, как в ту пору, когда город, разубранный искристой белизной, приветствовал в нем победителя, а он ехал верхом, увенчанный сверкающими сосульками и в сопровождении своей надменной свиты – мятущихся ветров; теперь старец-Зима с легким ветерком сидели на углу улицы, точно старый слепой нищий с голодным псом. И как к нищему старику приближается Смерть и чуткие уши слепца издалека пророчески слышат роковую поступь, так и здесь до слуха Зимы донесся из соседнего сада звук, возвещающий о приходе Весны – шла она по маргариткам. И приблизилась Весна, и поглядела на съежившегося, жалкого старца-Зиму.

– Прочь! – сказала Весна.

– Нечего тебе тут делать, – заявил ей старец-Зима. Однако ж запахнулся в серый истрепанный плащ, и поднялся, и кликнул свой злющий, кусачий ветерок, и по боковой улочке зашагал на север.

За ним по пятам летели обрывки бумаги и клубы пыли – до самых городских ворот. Там старец-Зима обернулся и крикнул Весне:

– Ничего ты не сможешь сделать в этом городе! – и зашагал домой через равнины и моря, слыша, как завывают вокруг древние ветра.

А позади него трещал и ломался лед, и шел ко дну, как корабельные флотилии. По левую и по правую руку Зимы летели стаи морских птиц, а далеко впереди звенел торжествующий трубный клич гусей.

Все выше и выше ростом становился старец-Зима, удаляясь на север; все более царственный вид обретал. Шаг за шагом захватывал он баронские вотчины и графства и вот наконец возвратился в заснеженные, оледенелые земли; волки вышли ему навстречу, а король, снова задрапировавшись в вековые серые тучи, вступил в ворота своей несокрушимой крепости – две древние ледяные створки, раскачивающиеся на ледяных столпах, что никогда не знали солнца.

А город достался Весне. Огляделась Весна по сторонам, прикидывая, что бы такое с ним сделать. Но вот заметила она – бредет по дороге понурый пес, и спела ему Весна, и тот запрыгал и заскакал, как щенок. На следующий день этот пес повстречался и мне – он шествовал важно, задрав нос. И подступила Весна к деревьям, и пошепталась с ними, и запели они древесную песнь – песнь, услышать которую дано только деревьям, – и потихоньку, одна за одной, проклюнулись зеленые почки – точно звезды в сумерках. И вошла Весна в сады, и пробудила ото сна теплую родимую землю. На голых, безотрадных прогалинах выманила она золотистые крокусы, подобные язычкам пламени, а также их пурпурных собратьев – точно тень императора. Обрадовала она неказистые задворки неряшливых домов – тут травинкой-другой, там зеленым листком. И приказала воздуху:

– Радуйся!

И прознала детвора, что в укромных уголках расцвели маргаритки. И петлицы юношей украсились бутоньерками. Труды Весны завершились.

Издревле было предсказано и предречено, что враг придет в Тлунрану. Известны были и день ее погибели, и ворота, которыми тот войдет, но о самом враге пророчества молчали – говорилось лишь, что он послан богами, но живет среди людей. А между тем Тлунрана, эта тайная цитадель, верховный храм чернокнижников, наводила ужас на долину и все окрестные земли. Казалось, ее высокие стрельчатые окна, странно светящиеся по ночам, глядят на людей недобрым дьявольским взглядом, скрывая мрачную тайну. Никто не знал, кем были маги, и помощники магов, и сам верховный маг загадочной обители, ибо их лица и фигуры скрывало черное облачение – длинные черные плащи и черные капюшоны.

Хотя час гибели Тлунраны неотвратимо близился и этой ночью враг, о котором твердили пророчества, должен был войти через открытые южные ворота, названные Вратами Судьбы, ее темная каменная громада оставалась на удивление спокойной, неколебимой и внушающей трепет даже в грозном венце своего проклятья. И раньше немногие отваживались бродить близ Тлунраны ночью, когда из внутренних покоев, вспугивая нетопырей, еле слышно доносились стоны магов, взывающих к Неизвестному. Но в самую последнюю ночь к ее стенам пришел человек из хижины у пяти сосен с черной соломенной крышей: ему захотелось взглянуть на Тлунрану в последний раз, прежде чем нагрянет и уничтожит ее божественный враг, живущий среди людей. Человек вступил в долину, окутанную мраком, как храбрец, но на него навалились страхи, и под их тяжестью храбрости у него поубавилось. Он вошел через южные ворота, названные Вратами Судьбы. Проник в темный холл и поднялся по мраморным ступеням, чтоб увидеть конец Тлунраны. Отдернул черный бархатный занавес и оказался в задрапированной тяжелыми тканями комнате, где царил непроглядный мрак. Сквозь сводчатый проем он увидел другую темную комнату, в которой чернокнижники с зажженными свечами свершали магические обряды и шептали заклинания. Все крысы, жившие во дворце, с писком бежали вниз по мраморной лестнице. Человек из хижины с черной соломенной крышей пересек вторую комнату, но маги шептали заклинания и даже не взглянули на него. Тогда он откинул тяжелый занавес из черного бархата и очутился в черной мраморной комнате, где царила тишина.

В третьей комнате без окон горела одна свеча. На гладком полу у гладкой стены возвышался шелковый шатер с плотно задернутым входом – самое святое, самое тайное этого зловещего места. По обе стороны от входа застыли, скорчившись, две темные фигуры – то ли мужчины, то ли женщины, то ли накрытые тканью камни, то ли звери, приученные хранить молчание. Не в силах более выносить зловещее безмолвие тайны, человек из хижины с черной соломенной крышей приблизился к шелковому шатру, одним отважным и испуганным рывком отдернул занавес, увидел тайное тайных и рассмеялся. И исполнилось пророчество, и Тлунрана больше никогда не наводила ужас на долину, а маги покинули грозные стены и бежали в поля, стеная и бия себя в грудь, ибо врагом, погубившим Тлунрану и пришедшим через южные ворота (названные Вратами Судьбы), оказался смех, что послан богами, но живет среди людей.

Как-то в таверне Человек – лицом к черепу – столкнулся со Смертью. Человек весело поздоровался, но Смерть не ответила на приветствие – подперев челюсть, мрачно сидела над зловещим вином.

– Ну-ну, – сказал Человек. – Мы так долго были противниками, что, если бы я проиграл, я бы так не злился.

Но Смерть оставалась враждебной – уткнулась в чашу с вином и не сказала ни слова в ответ.

Тогда Человек заботливо придвинулся к ней и все так же ласково сказал:

– Ну-ну, не стоит так сердиться из-за проигрыша.

Смерть, все так же угрюмо кривясь, отхлебнула своего отвратительного пойла, даже не взглянув на него.

Но Человек ненавидел мрачность даже в зверях и богах; ему неприятно было видеть противника несчастным, особенно если причиной был он сам; и он снова попытался развеселить Смерть.

– Не ты ли погубила дейнотериев?[21] – сказал он. – Не ты ли погасила Луну? Так ты меня еще настигнешь!

Смерть ничего не сказала, только взрыднула сухо и лающе. И тогда Человек встал и ушел в чрезвычайном удивлении. Ибо не знал он, что, если Смерть заплачет – от жалости ли к противнику, или оттого, что больше такой забавы у нее не будет, раз игра закончена и Человек ушел, или еще по каким-то причинам, – ей никогда уже не удастся повторить на Земле свою победу над Луной.

Гуляя по Пикадилли и, если память мне не изменяет, приближаясь к Гровенор-Плейс, я увидел рабочих с ломиками в руках. Кажется, они были без пальто, в вельветовых штанах, перехваченных под коленом кожаным ремешком, который почему-то называется «Йорк-Лондон».

Они трудились с таким увлечением, что я остановился и спросил, чем они заняты.

– Разбираем мостовую, – ответил один.

– В это время года? – удивился я. – Обычно это делается в июне.

– Мы – не те, кем кажемся, – сказал он.

– Понятно: вы так шутите.

– Ну, не вполне.

– Значит, на пари?

– Не совсем.

Тут я заглянул под уже поднятые ими плиты и увидел тьму, густо усеянную южными звездами, хотя над моей головой светило солнце.

– Здесь так шумно и плохо, что нам это надоело, – сказал тот, что в вельветовых штанах. – Мы ведь не те, кем кажемся.

Они действительно разбирали Пикадилли.

Когда случилось наконец то, что предрешено было давным-давно, и мир столкнулся с черной, неизвестной науке звездой, явились на пепелище гигантские твари, пришельцы из иного мира, и заозирались среди золы и праха, высматривая, нет ли здесь чего-то такого, что стоило бы запомнить. Они говорили о великих творениях, которыми, по слухам, славился этот мир; они упомянули мамонта. Вскоре увидели они людские храмы, немые и без окон, что слепо глядели в никуда точно мертвые черепа.

– А ведь было тут нечто великое, в этих громадных постройках, – заметил один из пришельцев.

– Не иначе, мамонт, – предположил другой.

– Нет, что-то еще более великое, нежели даже мамонт, – возразил третий.

И выяснилось наконец: самое великое, что только было в мире, – это грезы людские.

Фантазия моя устремляется далеко отсюда – во времени и в пространстве. Однажды она привела меня к самому краю невысоких красных утесов, что взнеслись над пустыней; невдалеке среди песков стоял город. Вечерело; я уселся и стал смотреть вниз.

Вскоре увидел я, как из городских врат крадучись выходят люди – по трое и четверо; всего их набралось около двадцати. И слышал я в вечерней тишине гул людских голосов.

– Вот и славно, что ушли. Скатертью дорожка! Теперь можно и делом заняться. Ушли – оно и к лучшему.

А люди, покинувшие город, поспешили прочь через пески и скрылись в сумерках.

– Кто эти люди? – спросил я свою лучезарную провожатую.

– Поэты, – отвечала моя фантазия. – Поэты и художники.

– А почему они скрылись? – спросил я. – И почему горожане так радуются их уходу?

– Верно, на город вот-вот обрушится рок, а они предупреждены – и тайком ускользнули прочь. Но всех жителей предупредить нельзя.

Слышно было, как горожане пререкаются и торгуются, радуясь купле-продаже. Тогда я тоже ушел, ведь в небесах ощущалось нечто зловещее.

Каких-нибудь тысячу лет спустя проходил я тем же путем, и ни следа там не осталось от города среди бурьяна.

Смерть была больна. Но ей принесли хлеба, отбеленного квасцами, какой теперь пекут булочники, и мясных консервов из Чикаго со щепоткой теперешнего заменителя соли. Ее вкатили в столовую большого отеля (там, в затхлой атмосфере, Смерти сразу стало легче дышать) и напоили дешевым индийским чаем. Принесли ей бутылку вина, которое именовалось шампанским. Смерть выпила его. Купили газету с рекламой патентованных лекарств и накормили едой, какую газета рекомендовала инвалидам, и дали легкое лекарство, разрекламированное газетой. Дали молока с содой, точно так, как дают в Англии детям.

И Смерть встала, сильная, голодная как волк, и снова принялась шагать по городам.

От друга мне достался старый диковинный камешек – маленький свиномордый идол, которому никто не молился.

Когда же увидел я, сколь печальна его участь – божок сидел, поджав ноги, в ожидании молитв и держал в руках крохотный кнутик, обломившийся с годами (и никто не обращал на кнут никакого внимания, и никто не молился, и никто не тащил на заклание похрюкивающую жертву; а ведь камешек этот некогда был богом!), – сжалился я над позабытым маленьким идолом и помолился ему, как, верно, молились люди давным-давно, до прихода зловещих чужеземных кораблей, и смиренно молвил:

– О идол, идол из твердого бледного камня, неуязвимый для годов и дней, о кнутоносец, внемли, ибо се, молюсь я тебе!

О бледно-зеленый божок, забредший сюда издалека, узнай же, что здесь, в Европе, и в других окрестных землях слишком скоро уходят от нас услады, и песни, и львиная сила юности; слишком скоро бледнеют щеки, седеют волосы, и умирают те, кого мы любим; слишком хрупка красота, слишком далека и недосягаема слава, а годы умножаются слишком быстро; опадают листья, опадают везде и всюду; осень приходит к людям, осень и пора жатвы; упадок, и борьба, и смерть, и плач; все, что только есть прекрасного, преходит – как отблеск сияющего утра на воде.

Вот так сбирают в закрома и воспоминания наши вместе со звуками древних голосов – тех отрадных былых голосов, что более не слышны нам; даже сады нашего детства отцветают и вянут, даже мысленный взор меркнет с ходом лет.

О, не води больше дружбу со Временем, ведь его неслышная стремительная поступь неумолимо растаптывает все, что радует взор; я почти слышу, как хищные лета, поскуливая, бегут за Временем как гончие: нескольких довольно, чтобы разорвать нас на куски.

Всю красоту земную сминает и сокрушает Время – все, что только есть отрадного для взора! – как дюжий увалень бездумно топчет маргаритки. До чего же хороши малые дети! Но осень приходит в мир, и при виде ее плачут звезды.

Потому не води больше дружбу со Временем, которое не оставляет нас в покое, не будь к нему добр, но пожалей нас – пусть, во имя наших слез, прекрасное живет в веках.

Так одним ветреным днем молился я из сострадания к свинорылому идолу, пред которым никто не преклонял колен.

В городе с высокими зданиями жила женщина, у которой было все, что можно купить за деньги, у нее было золото, и дивиденды, и поезда, и дома, у нее были домашние животные, с которыми она играла, ей не хватало только сфинкс.

И она попросила найти ей живую сфинкс; но ни в бродячих зверинцах, ни в лесах, ни в пустынях не было сфинкс.

Возможно, эта женщина удовольствовалась бы львенком, но львенок уже был у одной ее знакомой; поэтому поиски по всему миру продолжались.

А сфинкс все не попадалась.

Но люди, которые занимались поисками, были не из тех, кто опускает руки, в конце концов они обнаружили сфинкс в пустыне. Она созерцала на закате руины храма, боги которого были съедены ею сотни лет назад, когда она проголодалась. На сфинкс набросили цепи – она перенесла это с обманчивой кротостью – и повезли ее на запад, и доставили домой.

Так сфинкс появилась в городе с высокими зданиями.

Женщина очень обрадовалась, что у нее теперь есть сфинкс, но однажды сфинкс пристально поглядела ей в глаза и тихим голосом загадала ей загадку.

Женщина не сумела ответить, и ей пришлось умереть.

А сфинкс снова замолчала, и неизвестно, что она еще захочет сделать.

Во сне человеческая душа уносится дальше, чем днем. Однажды ночью и я, отправившись в странствие, покинул пределы индустриального городка и достиг границ Ада.

Все здесь было завалено шлаком и мусором; из земли торчали наполовину засыпанные предметы неопределенной формы и с зазубренными краями, и огромный ангел с молотом в руках сооружал что-то из стали и гипса. Мне стало любопытно, что он делает в этом ужасном месте. Немного поколебавшись, я спросил, что это он строит.

– Мы расширяем Ад, – ответил ангел. – Приходится идти в ногу со временем.

– Прошу вас, не будьте так суровы, – сказал я, потому что только что явился из века компромиссов, из страны упадка.

Но ангел ничего не ответил.

– Надеюсь, – сказал я, – эта пристройка не будет такой ужасной, как прежний Ад?

– Она будет еще хуже, – сказал ангел.

– Но как увязать столь тяжкое наказание с вашей природой, – сказал я, – ведь вы – Служитель Добра! – (Так выражались в городе, откуда я прибыл, и мне нелегко было справиться с давней привычкой.)

– Люди изобрели новые, дешевые дрожжи, – объяснил ангел.

Я взглянул на рекламу на стенах Ада, которые возводил ангел; она была начертана огненными буквами и каждые пятнадцать секунд меняла цвет. «Дрожжи, великолепные новые дрожжи, которые укрепляют тело, мозг и кое-что другое», – прочел я.

– Им суждено смотреть на это до скончания веков, – сказал ангел.

– Но ведь они занимались совершенно законным бизнесом, – возразил я, – и не совершили никакого преступления.

Но ангел продолжал забивать в землю огромные стальные опоры.

– Вы очень мстительны, – сказал я. – Неужели вы никогда не отдыхаете от своей страшной работы?

– Однажды в Рождество я отдыхал, – ответил ангел, – но, взглянув на Землю, увидел детей, которые умирали от рака. Нет, я должен продолжать, пока адский огонь еще горит.

– Трудно доказать, – сказал я, – что новые дрожжи действительно так плохи, как вам кажется.

– В конце концов, – сказал я, – люди как-то должны жить.

Но ангел ничего не ответил и продолжал строить свой Ад.

Однажды она пошла в лавку идолов на Кротовую Горку, где торгует беззубый старик, и сказала:

– Мне нужен бог, чтобы поклоняться ему в сырую погоду.

Старик напомнил ей о тяжких карах, которые, как справедливо утверждают, ожидают всякого, кто поклоняется идолам, и когда он перечислил их все, она, как и следовало ожидать, повторила:

– Дайте мне бога, которому можно было бы поклоняться в дождливый день.

И старик ушел в глубину лавки, и долго там копался, и наконец показал ей бога. Упомянутый бог был вырезан из серого камня; выражение его лица было довольно благожелательным, а звали его, как, шамкая, объяснил старик, Бог Радости в Дождь.

Возможно, долгое сидение в четырех стенах действительно скверно влияет на печень, а возможно, подобные вещи идут из души, но в один дождливый день ее настроение так упало, что она почти узрела Ад; тогда, выкурив без толку несколько сигарет, она вспомнила о беззубом торговце с Кротовой Горки.

И он снова вынес ей серого идола и что-то прошамкал о гарантиях, однако никакого обязательства не написал; и не сходя с места она уплатила ему непомерно высокую цену и забрала покупку с собой.

И в следующий же дождливый день она помолилась идолу из серого камня, помолилась Богу Радости в Дождь (кто знает, что за обряд она совершила или не совершила) и тем самым навлекла на себя – а жила она на улице Зеленых Листьев, в нелепом домике на углу, – такую судьбу, о которой говорят теперь все мужчины.

Cказал сам себе туман:

– Давай поднимемся в Холмы[22]. – И, стеная, стал подниматься. Он затянул вершины и заполнил низины.

И древесные рощи вдали стояли в дымке, как призраки.

Но я отправился к прорицателю – к тому, который любил Холмы, – и спросил:

– Почему туман плачет в Холмах, когда заволакивает склоны и собирается в долинах?

И прорицатель ответил:

– Туман – это души множества людей, которые никогда не видели Холмов, а теперь мертвы. Поэтому-то они и плачут в Холмах – те, кто умер и никогда их не видел.

Он был полностью одет в черное, его друг – в коричневое, и оба принадлежали к двум почтенным семействам.

– Вы по-прежнему строите дома старым, испытанным способом? – спросил черный.

– Разумеется, – отозвался коричневый. – А как насчет вас?

– Мы не меняемся, – сказал его приятель.

Тут вдалеке проехал на велосипеде какой-то человек.

– А вот он постоянно меняется, – сказал тот, что был в черном. – В последнее время он меняется почти каждое столетие. Он не знает покоя. Сплошные перемены!

– Он теперь строит дома по-другому? – поинтересовался коричневый.

– Так утверждают мои родичи, – ответил черный. – Говорят, в последнее время Человек сильно изменился.

– Я слышал, он полюбил города, – заметил черный.

– Мой кузен, который живет на колокольнях, говорит, что да, – кивнул черный. – Он утверждает, в города теперь перебрались многие.

– И там люди худеют?

– Да, там они становятся совсем худыми, прямо-таки тощими.

– А это правда? – уточнил коричневый.

– Ка-рр! – сказал черный.

– А верно, что человек не может жить несколько столетий?

– Нет, нет, – быстро отозвался черный, – пахарь никогда не вымрет. Мы не можем себе позволить его потерять. В последнее время он наделал много глупостей, он играл с дымом и заболел. Машины и механизмы ослабили Человека, а его города – это само зло. Да, он очень болен. Но через несколько столетий он забудет свои глупые причуды, и мы не потеряем нашего пахаря. С незапамятных времен он прокладывал свои борозды, а мои родичи добывали себе пищу из разрытой земли. Нет, он не вымрет!

– Но ведь говорят же, – возразил коричневый, – что в городах чересчур шумно, что человек там становится болезненным и слабым и что он долго не протянет, ибо с ним происходит то же, что и с нами, когда нас становится слишком много; в дождливое лето трава горька, так и наша молодежь хиреет и умирает.

– Кто это говорит? – уточнил черный.

– Голубь, – сказал коричневый. – Он побывал в городе и вернулся грязным с головы до ног. И Заяц как-то раз тоже бегал к границам городов. Он утверждает то же самое. Он сказал, что Человек чересчур ослаб, чтобы гоняться за ним. Заяц думает, что он скоро вымрет и вместе с ним исчезнет его страшный друг Пес. Пес тоже вымрет. Этот негодный, отвратительный Пес… Он тоже перестанет существовать, это мерзкое отродье.

– Голубь и Заяц!.. – пробормотал черный. – Нет, мы не потеряем нашего пахаря.

– Но кто вам сказал, что он не исчезнет? – удивился его коричневый приятель.

– Кто мне сказал?! – воскликнул черный. – Мои родичи и Человек знают друг друга испокон века. И нам, и ему хорошо известно, что может погубить другого, а что мы в состоянии пережить, поэтому я и говорю – пахарь никогда не исчезнет.

– Он вымрет, – сказал коричневый.

– Кар! – возразил черный.

А Человек думал: «Еще только одно изобретение! Вот придумаю что-нибудь с этим бензином, а потом брошу все и вернусь в лес…»

Я карабкался вдоль опасной наружной стены дворца Колькиномброс. Внизу подо мной – так далеко, что я едва мог разглядеть их в мягких сумерках и чистом прозрачном воздухе этой страны, – щерились скалистые горные вершины.

Я пробирался не по зубцам бастиона и не вдоль балкона или террасы, а лез прямо по отвесной стене, нащупывая ногами малейшие выбоины и швы каменной кладки.

Будь я босиком, мне бы пришел конец, но, хоть я и был в одной ночной рубашке, на мне оказались надеты крепкие кожаные башмаки, ранты которых как-то держались в этих узких щелях. Мои пальцы и запястья ныли от усилий.

Если б было возможно на мгновение остановиться, я бы, наверное, не удержался и бросил еще один взгляд на тонущие в сумерках вершины внизу – и этот взгляд, несомненно, стал бы для меня роковым.

Разумеется, все это происходило со мной во сне. Нам всем не раз случалось куда-то проваливаться, падать в наших ночных кошмарах; общеизвестно, однако: тот, кто, падая во сне, достигнет дна – умрет. И, глядя на опасные скалы внизу, я понимал: грозящее мне падение может закончиться именно так. Поэтому я продолжал карабкаться дальше.

Удивительно, как несхожи между собой камни стены (а ведь каждый из них мерцает одинаковым бледным светом, каждый подобран слугами древних королей, чтобы как можно меньше отличаться от остальных), если твоя жизнь зависит от того, за какой край ты ухватишься. Кромки камней казались на ощупь совершенно разными. Не стоило, впрочем, слишком долго раздумывать о надежности попавшегося под руку камня, так как соседний мог дать тебе лучшую опору – или подвести и предать смерти. Края одних камней были слишком остры, чтобы за них можно было схватиться; другие были утоплены в стену слишком глубоко; камни, держаться за которые было удобнее всего, крошились и осыпались первыми… иными словами, каждый таил в себе ту или иную опасность. Кроме того, были еще твари, которые преследовали меня.

Наконец я достиг широкого пролома в стене, проделанного давным-давно землетрясением, ударом молнии или войной; чтобы обогнуть его, мне пришлось бы спуститься на тысячу футов вниз, и тогда твари, несомненно, настигли бы меня, ибо некие черные приматы, о которых я еще не упоминал, – существа с клыками, как у тигров, которые родились и выросли на этой стене, – преследовали меня на протяжении всего вечера. Как бы там ни было, двигаться дальше было невозможно; не знал я и того, как встретит меня король, по чьей стене я взбирался. Оставалось либо разжать руки и покончить с этим, либо дождаться, пока твари нагонят меня.

И тогда я вспомнил о булавке, которая в другом мире случайно выскользнула из вечернего галстука и попала в мир, где высилась мерцающая стена, и которая – если не вмешался никакой злой случай – должна была валяться на комоде подле моей кровати. Чудовища были уже совсем близко, они торопились, зная, что мои пальцы вот-вот соскользнут с узкой каменной кромки; впрочем, острые вершины дьявольских скал внизу выглядели так, словно были уверены – добыча достанется им, а не обезьянам.

И отчаянным усилием воли я потянулся туда, где на комоде лежала булавка. Несколько мгновений я нащупывал ее. Наконец я нашел ее… и вонзил себе в руку.

Когда я поднялся на холм, при дороге сидели старик с молотом и другой, одноглазый с копьем, и разговаривали.

– Не то чтобы нас не приглашали… – говорил тот, который был с молотом.

– Об этом известно всего-то двадцати, не больше, – отвечал второй.

– Двадцать есть двадцать, – заметил первый.

– После всех этих лет… – вздохнул одноглазый с копьем. – После стольких лет!.. Мы могли бы побывать там хоть разок!

– Конечно могли, – согласился другой.

Их одежда была слишком старой даже для работников. На том, кто держал молот, был обгорелый, продырявленный во многих местах фартук кузнеца, а их руки и лица походили на старую, потрескавшуюся кожу. Но кем бы они ни были, они, по крайней мере, были англичанами, и встретить их мне было приятно, ибо на протяжении всего дня меня то и дело обгоняли автомобили, в которых сидели какие-то многочисленные личности неопределенной национальности.

Когда старики заметили меня, тот, что был с молотом, притронулся к своему засаленному картузу.

– Не будет ли слишком дерзко с нашей стороны, – сказал он, – спросить у вас, как добраться до Стоунхенджа?[23]

– Нам вообще не следовало туда ходить, – жалобно пробормотал второй. – Об этом знает не больше двадцати, но…

Я сам направлялся в Стоунхендж, поэтому я указал им дорогу и нажал на педали велосипеда, ибо в манерах этих двоих было что-то слишком подобострастное, чтобы мне хотелось иметь таких попутчиков. Судя по жалкому выражению их лиц, они много страдали и совершенно махнули на себя рукой, и я решил, что у обоих за плечами долгий срок каторжных работ.

Когда я приехал в Стоунхендж, то увидел человек двадцать, стоявших меж камней. Они довольно церемонно осведомились, ожидаю ли я кого-нибудь, и, когда я ответил «нет», больше со мной не разговаривали. Я думал, что оставил странных стариков милях в трех позади, но после того, как я немного побродил внутри каменного круга, они появились на дороге, широко и быстро шагая. Завидев их, все двадцать человек обнажили головы и стали вести себя очень странно, а я заметил, что у них с собой была коза, которую они подвели к древнему каменному алтарю. Два старика – один с молотом, другой с копьем – стали плаксиво извиняться за ту вольность, которую себе позволили, вернувшись на это место, и все двадцать опустились перед ними на колени в траву. Не вставая с колен, они убили козу перед алтарем, и, увидев это, два старика со многими извинениями и оправданиями приблизились и стали с жадностью нюхать кровь. И поначалу оба выглядели вполне довольными, но очень скоро тот, что был с копьем, снова принялся жаловаться и причитать.

– Когда-то это были люди, – приговаривал он. – Когда-то это были люди!..

И двадцать человек смущенно переглянулись, а одноглазый все причитал и причитал на одной плаксивой ноте, и вдруг все они посмотрели на меня.

Я не знаю ни кто были эти два старика, ни чем они занимались, однако мне вдруг стало ясно, что мне пора откланяться, – и я поспешил их оставить. И когда я вскочил на велосипед, до меня снова донесся жалобный голос старика с молотом, который извинялся за дерзость, которую он позволил себе, вернувшись в Стоунхендж.

– Но после стольких лет… – услышал я его всхлипывание. – После стольких лет!..

А тот, что был с копьем, добавил:

– Да, после трех тысяч лет…

Однажды зимней ночью по улицам Ковентри шагал ликующий дух. За ним, – сутулая, неряшливая, одетая в лохмотья, с лицом, какие бывают только у бродяг и бездомных, – хныча, всхлипывая и жалуясь, торопилась несчастная душа. Она все норовила схватить духа за рукав и, отдуваясь на ходу, осыпала его упреками, но он продолжал шагать дальше и не останавливался.

Ночь была морозной, но, похоже, вовсе не холода страшилась душа, хотя и была она скверно одета; гораздо больше пугали ее трамваи, ужасные магазины и огни фабрик, от которых она то и дело шарахалась, раня ноги о камни мостовой.

А тот, кто шел впереди, казалось, ничего не замечал; ему было как будто все равно, жарко вокруг или холодно, тихо или шумно, трава у него под ногами или мостовая, словно только и забот было у него, что шагать да шагать.

Наконец душа нагнала его, схватила за локоть, и я услышал, как она заговорила печальным голосом, едва слышным за шумом уличного движения.

– Ты забыл меня, – жаловалась она. – Ты бросил меня здесь.

И широким жестом она указала вокруг, словно имела в виду не только Ковентри, но и все близкие и далекие города. А дух грубо приказал ей не отставать и добавил, что он ее вовсе не бросал. Но она продолжала причитать на ходу:

– Уже на мили вокруг не увидишь ни одной анемоны, мои леса вырублены, а города все растут. Мое дитя – Человек – несчастен, остальные мои дети умирают, а города продолжают расти, и ты забыл меня!

И тогда дух сердито повернулся к ней, едва не остановив свой бег, который начался, когда были созданы звезды.

– Разве я когда-нибудь забывал про тебя? – спросил он. – Разве когда-нибудь оставлял тебя? Не для тебя ли разрушил я Вавилон? Разве не исчезла Ниневия? Где Персеполис, который так тебе не нравился? Где Тир и Фарсис?[24] И ты утверждаешь, будто я о тебе забыл!

Но и это, похоже, нисколько не утешило душу. Я услышал, как она снова заговорила, с тоской глядя на своего спутника:

– Когда же мои дети снова увидят поля и траву?

– Скоро, скоро, – ответил дух, и оба замолчали.

Потом дух зашагал прочь, душа повлеклась следом, и, когда он проходил мимо, все часы на башнях начинали бить.

Когда поэт проходил мимо тернового куста, в ветвях запел дрозд.

– Как это у тебя получается? – спросил поэт, ибо он знал птичий язык.

– Все очень просто, – ответил дрозд. – Хотя, с другой стороны, случай поистине удивительный. Я придумал эту песню прошлой весной, вернее – она сама внезапно пришла ко мне. Все дело было в самой прекрасной самочке дрозда, какую когда-либо видел свет. Ее глаза были темнее, чем ночные озера, перья были чернее, чем сама ночь, и ничто не могло быть желтее ее клюва; летала же она быстрее молнии. Иными словами, она выделялась среди прочих самок буквально всем, и другой такой никогда не было. Я не осмеливался даже приблизиться к ней – так прекрасна она была. Но однажды прошлой весной, когда снова потеплело, – а до этого было холодно, мы питались оставшимися на ветвях ягодами, и все обстояло совершенно иначе, но настала весна, и опять стало тепло, – я размышлял о том, как она хороша и как чудесно, что мне довелось лицезреть ее – самую прекрасную самочку в мире, и в конце концов я раскрыл клюв, чтобы прокричать об этом; вот тогда ко мне и пришла песня, какой еще не бывало, и я, к счастью, сумел ее запомнить; ее-то я и пою сейчас. Но что самое поразительное, – и самое чудесное, что случилось со мной в тот волшебный день, – это то, что, как только я запел, самая лучшая и самая прекрасная самочка в мире слетела ко мне и села совсем рядом на том же дереве. И более счастливого времени я не могу и припомнить… Да, песня сложилась почти мгновенно, и когда я пел о…

Но мимо проходил старый бродяга с палкой, и дрозд улетел, а поэт рассказал страннику эту удивительную историю.

– Новая песня? – переспросил старик. – Как бы не так!.. Бог придумал ее много лет назад. Когда я был молод, ее пели все дрозды – вот тогда она была новой.

Прогуливался некто неподалеку от Парнаса, гоняя зайцев, и вдруг услышал голос вышних Муз.

– Отнеси от нас послание в Златой град, – так пели Музы.

Но молвил прохожий:

– Не ко мне они взывают. С такими, как я, Музы не говорят.

И Музы окликнули его по имени.

– Отнеси от нас послание в Златой град, – твердили они.

И опечалился человек, ведь ему больше хотелось гоняться за зайцами.

Но Музы не отступались.

В долинах и на высоких кручах этот человек по-прежнему слышал голоса Муз, и наконец отправился он к Музам и выслушал их послание, хотя охотнее предоставил бы эту честь другим, а сам по-прежнему гонялся бы за резвыми зайцами в благословенных долинах.

И вручили ему лавровый венец, и каждый лист его был вырезан из изумрудов, – сработать такой могут только Музы.

– По этому знаку поймут в городе, что ты – вестник Муз, – наставляли они.

И ушел человек, и облекся в алые шелка, как подобает вестнику вышних Муз. И вбежал он в ворота Златого града, и зычным голосом прокричал свое послание, и плащ развевался за его плечами. Но безмолвствовали мудрецы и старейшины Златого града: сидели они, скрестив ноги, у дверей домов своих и читали послание от Муз, начертанное на пергаментах, кои доставили давным-давно.

А молодой вестник прокричал послание от Муз.

И воспрянули мудрецы и старейшины, и рекли:

– Ты пришел не от Муз. Музы говорили иное.

И они забили вестника камнями до смерти.

А после награвировали они послание на золоте и зачитывали его в храмах в священные дни.

Когда уже Музы уймутся? Когда угомонятся? Музы послали в Златой град еще одного вестника. И вложили ему в руку жезл слоновой кости, на котором были чудесным образом вырезаны все прекрасные предания мира. Одним лишь Музам такое под силу.

– По этому знаку в городе поймут, что тебя прислали Музы, – наставляли они.

И вошел вестник в ворота Златого града с посланием для его жителей. И вновь воспрянули люди на Златой улице – воспрянули, отвлекшись от чтения послания, награвированного на золоте.

– Тот, что явился последним, пришел в лавровом венце, вырезанном из изумрудов, – сработать такой могут только Музы, – заявили горожане. – Ты послан не Музами.

И забили они камнями этого вестника, так же, как и его предшественника. А после награвировали его послание на золоте и возложили драгоценные скрижали в храмах.

Когда уже Музы уймутся? Когда угомонятся? Вдругорядь послали они вестника к воротам Златого града. И несмотря на то, что был он в золотом венке, каковой вручили ему вышние Музы, в венке из хрупких желтых калужниц, сработанных из чистого золота не кем иным, как Музами, однако ж и его забили камнями в Златом граде. Но послание было доставлено, а до остального Музам что за дело?

И однако ж никак не уймутся они, ведь спустя какое-то время услышал я, как Музы взывают ко мне.

– Ступай отнеси наше послание в Златой град.

– Не пойду, – сказал я.

И второй раз заговорили они:

– Ступай отнеси послание наше.

А я опять отказался. И в третий раз воззвали они:

– Ступай отнеси послание наше.

Но и на третий раз отказался я. А Музы все взывали и взывали ко мне, по утрам, и по ночам, и долгими вечерами.

Когда уже Музы уймутся? Когда угомонятся? Видя, что они так и не перестанут взывать ко мне, пошел я к ним и сказал:

– Златой град уже не тот, что прежде. Колонны его проданы за медяки, храмы пошли с молотка, золотые двери переплавили на монеты. Теперь это мрачный город, вместилище тревог и бед, нет покоя на улицах, красота его покинула и не звучат более старые песни.

– Ступай отнеси наше послание, – требовали Музы.

И сказал я вышним Музам:

– Вы не понимаете. Нечего вам сказать Златому граду, ибо священного города нет более.

– Ступай отнеси наше послание, – не унимались Музы.

– И что же у вас за послание? – спросил я у вышних Муз.

Выслушав их послание, я принялся оправдываться: мне, мол, страшно говорить такие слова в Златом граде; но Музы снова и снова гнали меня в путь.

И сказал я:

– Не пойду. Мне никто не поверит.

Но Музы по-прежнему взывают ко мне всю ночь напролет.

Ничего-то они не понимают. Да и откуда им знать?

И вот наконец человек воздвиг итоговый памятник своей цивилизации – исполинскую громаду величайшего из городов.

В глубинах земли тихо урчали машины, удовлетворяя все потребности человека; отпала нужда в тяжком труде. И сидел человек в покое и праздности, и обсуждал Проблему Пола.

Но порою от позабытых полей с трудом добредала до внешних врат, до самого дальнего бастиона наивысшей славы человека, бедная старая нищенка. И всякий раз ее прогоняли прочь. Это достославное свершение человеческого гения, этот город был не для нее.

То сама Природа приходила попрошайкой от позабытых полей, и всегда гнали ее от порога.

И неизменно возвращалась она одна-одинешенька в свои поля.

И вот однажды снова пришла она, и снова не впустили ее. Но с нею пришли трое ее статных сынов.

– А вот они войдут, – заявила нищенка. – Уж они-то, трое моих сынов, войдут в ваш город!

И трое статных сынов вошли в ворота.

А сыны Природы – грозные дети жалкой побирушки – это Война, Глад и Чума.

Да-да, вошли они в город и застали человека врасплох – тот по-прежнему размышлял над своими Проблемами, одержимый цивилизацией, и не услышал он шагов: эти трое подкрались сзади.

И возвели люди свой роскошный дом, свой достославный город, над логовищем землетрясения. Отстроили его из мрамора и золота в пору сияющей юности мира. Жители его пировали и сражались, и называли свой город бессмертным, и танцевали, и пели песни богам. Никто не вспоминал о землетрясении на радостных тех улицах. А в глубинах земли, у черного подножия бездны, те, что хотели бы одолеть человека, долго бормотали что-то в темноте, бормотали и подзуживали землетрясение помериться силами с этим городом, ликующе выступить в ночи и подгрызть столпы города словно кости. Из бессветной бездны отвечало им землетрясение: никак не соглашалось оно оказать им любезность и покинуть свое укрывище, ведь как знать, кто такие те, что танцуют целыми днями напролет под грозный рокот; чего доброго, хозяева города, которые не боятся гнева землетрясения, и есть сами боги!

Медленно тянулись века, снова и снова обращаясь вокруг земли, и однажды те, что танцевали и пели в том городе, вспомнили про логово землетрясения в недрах у себя под ногами и, посовещавшись друг с другом, стали строить планы – как бы отвратить опасность, как бы умилостивить землетрясение и утишить его гнев.

И отослали вниз, под землю, девушек-певиц, и жрецов с овсяными лепешками и вином, отослали вниз венки и отборные ягоды в надежде на снисхождение; вниз по черным ступеням в черноту глубинных недр отправили только что забитых павлинов, и мальчиков с курящимися благовониями, и изящных белых священных кошек в ошейниках из жемчуга, только что выловленного со дна моря; отправили огромные бриллианты в ларчиках из тикового дерева, и благовонные масла, и невиданные восточные краски, и стрелы, и доспехи, и перстни своей королевы.

– Эге, – промолвило землетрясение в стылых глубинах, – выходит, никакие они не боги!

Завидев вдали за холмами высокие шпили собора, рекламодатель разрыдался.

– Эх, будь это реклама «Мясико» – «вкусно, питательно, только разогреть, все дамы в восторге»!

– В виду того, что древний Пан мертв, давайте же построим для него гробницу и воздвигнем памятник, дабы чудовищный культ далекого прошлого не забывался – и дабы все его чурались.

Так говорили жители просвещенных земель. И возвели они величественную беломраморную гробницу. Медленно вырастала она под руками строителей, и каждый вечер после заката все дольше блистала в лучах заходящего солнца.

А пока ваяли ваятели, многие скорбели о Пане, а многие его поносили. Одни призывали строителей прерваться и поплакать о Пане, а другие возмущенно твердили, что не нужно никаких памятников такому одиозному божку. Но ваятели неуклонно продолжали труды свои.

И вот наконец строительство завершилось: и воздвиглась гробница словно крутой прибрежный утес. И был на ней вырезан Пан со смиренно склоненной головой, и ангелы попирали ногами его выю. Когда же гробница была закончена, солнце уже село, но розоватый отблик вечерней зари еще играл на громадной фигуре Пана.

И вот сошлись все просвещенные люди, и увидели гробницу, и вспомнили Пана, который, несомненно, умер, и все в один голос порицали и Пана, и его порочный век. Лишь несколько человек плакали в стороне, сокрушаясь о смерти Пана.

Но вечером Пан вышел крадучись из леса, и неслышной тенью проскользнул вдоль холмов, и увидел гробницу, и рассмеялся.

Дит – латинское имя Аида, верховного бога смерти и подземного царства мертвых в древнегреческой мифологии; также название подземного царства как такового или его части (так, в «Божественной комедии» Данте город Дит включает в себя Нижний ад). – Здесь и далее примеч. перев., если не оговорено иное.

Аркадия – область в Древней Греции, давшая название поэтическому образу страны, где все живут счастливо и беззаботно.

Далила – филистимлянка, обольстившая и предавшая богатыря Самсона в Ветхом Завете.

Фивы – греческое название столицы Верхнего Египта, разрушенной в эпоху правления греческих царей Птолемеев.

Вероятно, имеются в виду двери флорентийского баптистерия, украшенные многофигурными позолоченными рельефами со сценами из Ветхого Завета.

Тир, современный город в Ливане, в древние времена был столицей Финикии и финикийских колоний, господствовал на море и основал процветающие колонии, такие как Кадис и Карфаген.

Карронада – гладкоствольное артиллерийское орудие с относительно коротким, облегченным стволом, стреляющее тяжелыми ядрами с малой скоростью на близкие дистанции. Карронады впервые появились в английском флоте в конце XVIII в., а затем были приняты на вооружение и в береговой артиллерии.

Квинквиремы, триремы – классы боевых кораблей у античных цивилизаций Средиземноморья (в частности, финикийцев, древних греков и древних римлян). Квинквирема – боевой корабль с пятью рядами весел, трирема – с тремя рядами весел.

Ниневия – столица Ассирии, разрушенная в 612 г. до н. э. объединенным войском вавилонян, мидян и армян.

Персеполь – город в древней Персии, с V в. до н. э. столица империи Ахеменидов.

Сети I – фараон из XIX династии Древнего Египта, сын Рамсеса I; правил ок. 1290–1279 гг. до н. э. Покровитель искусств, особое внимание уделял Фивам. В Фивах находится поминальный храм Сети I.

Хеопс – фараон Древнего Египта (правил ок. 2589–2566 гг. до н. э.), предположительно строитель Великой пирамиды (пирамиды Хеопса) в Гизе, крупнейшей из египетских пирамид (ей ок. 4500 лет), но похоронен он не в ней. Мумия Хеопса не обнаружена до сих пор.

Ладгейт-Хилл – улица и окрестности небольшого холма в лондонском Сити; сам холм носит то же название.

Итака – остров в Ионическом море, царство Одиссея.

Илион – другое название Трои.

Горажвуд – станция пригородной железнодорожной сети Дублина. Дрохеда («мост у брода», ирл.) – портовый город на восточном побережье Ирландии, в 56 км к северу от Дублина.

«Идет, безмолвный, по брегу немолчношумящей пучины» (Гомер. Илиада. 1–34. Перев. Н. Гнедича).

Ронсеваль – ущелье в Пиренеях на границе Франции с Испанией; здесь в 778 г. баски разбили армию Карла Великого под командованием Роланда (что описано в средневековой поэме «Песнь о Роланде»).

Катай – название Китая в средневековой Западной Европе; устаревшее и поэтическое название Китая.

Вальгалла – в германо-скандинавской мифологии небесные чертоги в Асгарде, обители богов; в Вальгаллу отправляются после смерти павшие в бою воины: там они проводят свои дни, сражаясь и пируя, как некогда при жизни.

Дейнотерий («ужасный зверь», др. – греч.) – вымерший представитель отряда хоботных с загнутыми вниз бивнями на нижней челюсти, третий по величине среди наземных млекопитающих.

В оригинале: Даунс (Downs) – невысокие меловые холмы в южной Англии.

Стоунхендж – каменный мегалит на Солсберийской равнине, внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Тир – см. с. 15. Фарсис – в Ветхом Завете город, откуда экспортировалось серебро; Иосиф Флавий предполагал, что это киликийский Тарс.