Любительский перевод выполнен Elaine (читателем, влюбленным в творчество автора).

Стерва: существительное, сленговое уничижительное обозначение женщины, которая ведет себя воинственно, неразумно, злонамеренно, помешанная на контроле, грубо навязывает свое общество или агрессивна.

Я замечаю ее в тот момент, когда она переступает порог моего ресторана.

Как и мой член: он практически встает и умоляет.

— О нет, — говорит моя помощница Бейли, проследив за моим взглядом. — Пока нет, Паркер. Нам нужно сделать миллион дел сегодня вечером, прежде чем ты отправишься на поиски своей следующей жертвы. У нас почти закончилась икра и лосось, конфорки на второй плите не работают, а Кай возмущается по поводу качества трюфелей. Он говорит, что учился в Le Cordon Bleu не для того, чтобы работать на тебя и готовить блюда с дерьмовыми трюфелями, и угрожает уйти. Это было бы настоящей катастрофой, учитывая, что Дарси Лафонтен должна появиться с минуты на минуту…

Задыхаясь, Бейли хватает меня.

— О Боже, это она!

Я бы зарычал на Бейли, чтобы она перестала впиваться своими нарощенными когтями в мою руку, но я не могу отвести глаз от женщины, которая только что вошла в мой ресторан.

Она просто потрясающая.

— Великолепная брюнетка в белом — Дарси Лафонтен? Хм. Не то, что я себе представлял.

— Великолепная? — Фыркнув, Бейли отпускает меня. — Я бы не назвала ее великолепной.

Я усмехаюсь.

— Это потому, что у тебя нет члена.

Бейли поворачивается и сердито смотрит на меня. Поскольку это одно из ее любимых занятий, я игнорирую ее. Она много лет пыталась затащить меня в постель, но она слишком хороший работник, чтобы я заглотил наживку. Я, так сказать, не сру там, где ем.

Кроме того, она прилипчива. Я видел, какой она бывает со своими парнями, и я бы скорее отгрыз себе руку, чем согласился на это добровольно. Какими бы хорошенькими они ни были — а Бейли очень хорошенькая, в стиле Гвинет Пэлтроу, — навязчивые женщины всегда вызывали у меня отвращение.

Брюнетка в белом не выглядит такой. Несмотря на элегантную одежду, она почему-то кажется жесткой, резкой, умной и готовой тебя прикончить. На самом деле, судя по взгляду, который она только что бросила на меня, она готова перегрызть мне глотку.

Интересно.

— Серьезно, Паркер, что такого великолепного в этой женщине? — настаивает Бейли, явно недовольная. — Если не считать того убийственного наряда от Armani, который на ней надет — ладно, эти Louboutins тоже довольно крутые — она просто не такая уж красивая.

Перевод: Я завидую ей во всех отношениях. Я хочу быть на ее месте.

Вместо того, чтобы упрекнуть Бейли по этому поводу, я говорю: — Похоже, она любит трахаться.

У Бейли отвисает челюсть. Она поворачивает голову и смотрит на меня.

— Что?

Я все еще смотрю на брюнетку. Как и почти все остальные мужчины вокруг нее. Одетая в безупречно белое платье, в море темных костюмов и коктейльных платьев, она выделяется как звезда. Я знаю женщин и знаю, что они выбирают наряды обдуманно; ей нравится привлекать внимание. Все в ней говорит: «Посмотрите на меня».

И, черт возьми, я просто не могу остановиться.

— То, как она стоит, двигается, держит себя. Ее энергия. Я могу сказать, что она любит мужчин и обожает трахаться.

Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, Бейли заступается за таинственную женщину. Она огрызается: — Я вовсе не думаю, что она выглядит распутной, Паркер. Скорее… — Она мгновение подыскивает слово, а затем произносит: — Шикарной.

— Я никогда не говорил, что это не так. А теперь соберись и скажи Каю, что, если он меня бросит, я переломаю ему коленные чашечки. Потом позвони в Le Cirque и попроси Джованни прислать трюфелей и икры, он у меня в долгу. Что касается лосося, скажи официантам, что у нас его нет. Предложи морского черта. И намекни, что и он у нас почти закончился.

Бейли хмурится.

— Но у нас много морского черта.

— Да, но, если посетители подумают, что у нас почти все закончилось, они начнут заказывать его. Люди любят, когда им что-нибудь достается первым.

— Отлично. И, кстати, женщина в белом — это не Дарси Лафонтен. Женщина, которая обнимает женщину в белом, — Дарси Лафонтен.

Я поднимаю брови. В другом конце ресторана женщина, обнимающая женщину в белом, выглядит, за неимением лучшего слова, крупной. Как и ее прическа, украшения, сумочка и абстрактные красные цветы, разбросанные по всему платью. Платье, по сути, единственное, что ей не велико; с глубоким вырезом и облегающее, как колбасная оболочка, оно могло бы идеально сидеть на ней тридцать фунтов назад⁸.

Я не завидую швам. Даже с того места, где я стою, я вижу, как усердно они работают, чтобы сохранить платье в целости.

Внезапно она запрокидывает голову и смеется над чем-то, что только что сказала ей женщина в белом. Это раскатистый смех, громкий и непринужденный.

Удивленные шумом, несколько человек, ожидающих своего столика, поворачиваются и смотрят на них. Дарси не обращает на них внимания и продолжает смеяться, даже когда две худые, блондинки неподалеку хихикают и, склонив головы друг к другу, что-то шепчут.

Мне сразу понравилась эта необыкновенная Дарси Лафонтен. Совершенно очевидно, что ее не волнует, что о ней думают другие. Я восхищаюсь женщинами, которые не боятся быть самими собой.

Бейли поворачивается ко мне с ехидной улыбкой.

— Похоже ли, что она любит трахаться?

Эта язвительность раздражает меня. Мало что может быть менее привлекательным, чем женщина, которая является предательницей своего пола. Я огрызаюсь: — Не знаю, но она определенно выглядит так, будто любит поесть, что, на мой взгляд, ничуть не хуже.

Бейли, которая считает, что еда — это неизбежное зло, и предпочитает удовлетворять свои ежедневные энергетические потребности, поглощая человеческие души, снова бросает на меня сердитый взгляд.

Когда она открывает рот, чтобы заговорить, я резко обрываю ее.

— Двигай задницей, — тихо говорю я, выдерживая ее взгляд. — Не заставляй меня повторяться.

Ее лицо краснеет, но она не спорит. Бейли знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что, когда я замолкаю, лучше всего убраться подальше. Не сказав больше ни слова, она направляется на кухню. Головы поворачиваются ей вслед.

Будьте осторожны в своих желаниях, мальчики, — думаю я, замечая восхищенные взгляды, устремленные на ее изящную попку. Даже в самом блестящем яблоке могут быть червивые внутренности.

Этот урок я усваивал на собственном горьком опыте, причем слишком часто.

Я медленно пробираюсь к стойке администратора в передней части ресторана, кивая знакомым, пожимая нескольким руки, общаясь с толпой, но ни на секунду не упуская из виду интригующую женщину в белом. Ее и мисс Лафонтен подводят к овальному столу с банкеткой у дальней стены. Это лучший стол в заведении, от этого у меня начинает знобить под воротником. Сегодня вечером я специально попросил официантку усадить гостей «Лафонтен» за пятый столик у входа, хороший, но не самый лучший. Я отказываюсь быть одним из тех владельцев ресторанов, которые заискивают перед кулинарными критиками.

Независимо от того, насколько она мне нравится, если она не оставит нам хорошего отзыва, пока мы не потешим ее самолюбие, она может идти к черту.

Я подхожу к стойке администратора как раз в тот момент, когда возвращается Дженни, хостес.

— Мистер Максвелл! — За стеклами очков ее глаза кажутся огромными. Она моргает, как птенец. — Как поживаете, сэр?

У меня такое чувство, что она хотела бы сделать реверанс. Мне не нравится пугать персонал, но я признаю, что иногда это бывает полезно. Мои приказы редко подвергаются сомнению. Что делает эту ситуацию еще более странной.

— У меня все было хорошо, Дженни, пока я не увидел, как ты ведешь мисс Лафонтен к тридцатому столику.

Я смотрю на нее. Она сглатывает.

— О… я… да, мистер Максвелл. — Она снова начинает моргать, а затем торопливо говорит: — Я знаю, вы просили усадить мисс Лафонтен за пятый столик, но Виктория Прайс спросила, лучший ли это столик, и я ответила, что это очень хороший столик, а потом мисс Прайс сказала, что она настаивает на лучшем столике, иначе она скажет Глории Тартенбергер, что в ее салате был таракан, и тогда нас закроют, а вы по-настоящему разозлитесь…

— Прекрати.

Дженни захлопывает рот.

— Кто такая Виктория Прайс?

Дженни сглатывает.

— Дама с Дарси Лафонтен.

Мой взгляд падает на стол в задней части ресторана. Там сидит женщина в белом, пристально смотрит на меня, холодная как лед. Она поворачивает голову и подзывает официанта, но я успеваю заметить, как ее губы приподнимаются в легкой насмешливой улыбке, которая тут же исчезает.

— Ты хочешь сказать, что эта женщина угрожала позвонить начальнику отдела здравоохранения, если ты не предоставишь ей лучший столик в заведении?

Оглядевшись, Дженни наклоняется ближе ко мне и шепчет: — Она сказала, что Глория Тартенбергер была ее клиенткой, мистер Максвелл. Что они хорошие подруги.

Моя челюсть сжимается, когда я скрежещу зубами.

— И ты ей поверила?

На мгновение Дженни выглядит смущенной.

— Ну… да. Я имею в виду, она Виктория Прайс.

Она произносит это имя так, как будто оно говорит само за себя, но я понятия не имею, о чем она и кто эта женщина. Но я точно знаю, что никто не смеет давить на меня и моих сотрудников без последствий.

Независимо от того, насколько красивым и соблазнительным может быть этот человек.

— Я понимаю, что это новая должность для тебя, Дженни, но в будущем ты должна неукоснительно следовать моим инструкциям, иначе останешься без работы. Я понятно выразился?

Побледнев, Дженни кивает. Я оставляю ее, не сказав больше ни слова, и направляюсь обратно на кухню, на этот раз двигаясь быстро, проклиная себя за то, что поставил такую милую женщину на место хостес. Становится очевидно, что Дженни не обладает необходимой жестокостью. Если все, что нужно, — это несколько слов от какой-нибудь требовательной светской львицы, чтобы сбить ее с намеченного плана…

Я замираю на месте, увидев, как мой шеф-повар Кай, человек, который, как известно, ненавидит всё человечество, словно каждый из нас лично его оскорбил, подходит к столу Дарси Лафонтен, ставит тарелку с закусками на льняную скатерть перед ней и кланяется.

Он кланяется. Когда Кай выпрямляется, то улыбается, как клоун.

Что, черт возьми, происходит?

Я ловлю взгляд женщины в белом, Виктории Прайс, и взгляд, которым она одаривает меня, заставляет меня замереть на месте.

Боже. Я и не знал, что лед может обжигать так сильно.

— Тааак, — раздается голос у меня над ухом. Это Бейли, материализовавшаяся из воздуха, как Дракула. Она заглядывает мне через плечо на странную сцену за тридцатым столиком. — Похоже, ты ошибался насчет своей загадочной женщины.

Я не утруждаю себя ответом. Ее явно распирает от желания рассказать мне, так что я просто молчу и жду.

— Очевидно, ей все-таки не нравится трахаться. — Бейли вздергивает подбородок. — Твоя подруга, который сидит рядом с кулинарным критиком, — самая большая мужененавистница в стране. А может, и во всем мире. — Она улыбается. Ее голубые глаза сверкают. — Удачи в этом, босс!

Бейли поворачивается и уходит. Когда я снова смотрю на тридцатый столик, Кай склоняется над протянутой, украшенной драгоценностями рукой Дарси Лафонтен и целует ее.

А Виктория Прайс убивает меня взглядом.

Кто, черт возьми, эти женщины?

Стройный шеф-повар с татуировками и копной светлых волос, склоняющийся над рукой Дарси, очарователен в своей неловкой, застенчивой манере и, очевидно, сходит из-за нее с ума, но я слишком занята, потягивая мартини и борясь со своими личными демонами, чтобы обращать на это внимание.

Я должна уйти. Должна плеснуть выпивкой в лицо этому ублюдку. Должна немедленно позвонить Глории Тартенбергер и сказать ей, что в этом заведении не только тараканы в салате, но и в воздухе витает очень подозрительный химический запах. Возможно, произошла опасная утечка газа? Она была бы здесь с приказом об отключении ровно через пять минут. После того, как я помогла ей пережить ее последний развод, она поклялась, что бросится под поезд ради меня.

Но я не ухожу, не расплескиваю алкоголь и не звоню никому. Я сижу рядом со своей подругой и слушаю, как шеф-повар разглагольствует о том, какая это честь для него, и как замечательно, что Дарси обедает здесь, и как он ждет не дождется, когда она попробует треску с ароматом хиноки и мидии с кокосовым карри, а я притворяюсь кем-то другим, а не стаей бешеных волков и серийных убийц с бензопилами, которыми я внезапно становлюсь.

Один взгляд на человека, который разбил мою душу пятнадцать лет назад, и всё вспоминается с яркой, тошнотворной ясностью: месяцы черной депрессии, чувство полной никчемности, приступы слез, которые выжимали из меня все силы и приводили мою мать в панику, т. к. она не знала, что делать с дочерью-подростком, которая почти впала в кому.

Паркер Максвелл был моей жизнью. Моей первой — и последней — любовью. И он бросил меня самым трусливым способом: письмом.

Он отправил его по почте.

Через два дня я узнала, что беременна. Больше я его никогда не видела.

То есть до этого момента. Стоящий в дальнем конце шумной, суетливой комнаты, такой же высокий и сильный, каким он всегда был. Такой же гламурный богатенький мальчик-квотербек-мечта, каким он всегда был.

Я бы с удовольствием выковыряла ему глаза своей столовой ложкой и подожгла. Вместо этого я безмятежно улыбаюсь, ни к кому конкретно не обращаясь, и допиваю остатки мартини.

— Ну разве не прелесть? — Дарси застенчиво смотрит на шеф-повара, который представился как Кай. Она высвобождает свою руку из его хватки и серьезно оглядывает его. — Если я не ошибаюсь, вы начинали свою карьеру в Pó с Батали?

Кай энергично кивает и сияет: — Совершенно верно. Вы знаете своих поваров!

У него отчетливый немецкий акцент. Один из его передних зубов слегка искривлен. Под белым поварским халатом на нем надеты устрашающие фиолетовые брюки из леопардовой кожи и оранжевые кроксы. Он не самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела, но он очарователен в своей маниакальной манере мальчика-эльфа. Я могу сказать, что Дарси тоже так думает.

— Я знаю своих поваров, — мурлычет Дарси. Она наклоняется, скрестив руки на груди, так что из-за выреза платья ее декольте становится невероятно объемным, понижает голос и пронзает шеф-повара своим соблазнительным взглядом из-под длинных ресниц. — И, честно говоря, мистер Фюрст, я действительно с нетерпением ждала, когда вы меня накормите.

Бедный Кай чуть не падает в обморок.

Вот еще что я могу сказать о Дарси Лафонтен: она чувствует себя комфортно в своем теле. Несмотря на то, что она довольно крупная женщина, она держится так, словно она Мэрилин Монро, Холли Берри и Пенелопа Крус в одном лице. Откровенная красотка, Дарси не боится быть сексуальной, флиртовать или наслаждаться едой несмотря на то, что мы живем в обществе, которое требует, чтобы женщины морили себя голодом до приемлемого индекса массы тела, иначе они не достойны любви, а тем более мужского внимания.

У подруги огромный аппетит к жизни, еде и мужчинам, и то, что она принимает себя такой, какая она есть, вдохновляет меня. Каждый раз, когда я рядом с ней, то чувствую себя лучшей версией себя.

Исключая настоящий момент.

Дарси и Кай обмениваются любезностями еще несколько мгновений, а затем он гордо удаляется, улыбаясь от уха до уха.

Глядя ему вслед, Дарси издает звук «ммм-ммм» и облизывает губы, словно жалеет, что в меню не он, а треска с ароматом хиноки.

— Я так понимаю, тебе нравится шеф-повар?

Она берет свой бокал с вином и вертит его в руках, вдыхая аромат.

— Девочка, я бы разломила этот шницель пополам, но он такой милый. Ты видела эти ямочки на щеках? — Дарси снова издает аппетитный звук. — Ему повезло, что я завязала с шеф-поварами, иначе я бы заставила его тощую задницу петь сегодня вечером!

В моей голове всплывает тревожный образ его поющей задницы, на мгновение заставляющий волков замолчать, а серийных убийц — растеряться. Я быстро меняю тему.

— Итак, что мы знаем об этом заведении? Помимо того, что это новое популярное место.

Теперь, когда мы заговорили о еде, Дарси сразу переходит к делу: — Открылось три недели назад и получило восторженные отзывы. Я с большим подозрением отношусь к необходимости открытия еще одного ресторана японской кухни фьюжн, но у шеф-повара потрясающая родословная, а владелец за последние десять лет участвовал в открытии нескольких моих любимых заведений. По словам Чарлин из Фонда Джеймса Бирда, говядина вагю⁹, посыпанная трюфелем, была просто идеальной, так что…

Дарси аккуратно накалывает вилкой один из тонких, как вафля, ломтиков японской говядины, посыпанных трюфелями, которые Кай оставил нам в качестве своего первого угощения, отправляет в рот и закрывает глаза. Несколько мгновений она молчит. Я не перебиваю ее; я уже видела этот ритуал раньше. Он будет повторяться с каждым новым кусочком, который она съедает, на протяжении всего ужина. Мы могли бы торчать здесь часами.

Краем глаза я вижу Паркера, лавирующего между столиками. Кажется, он смотрит прямо на меня.

О черт, он направляется сюда?

Брови Дарси хмурятся. Она поджимает губы. Как и в случае с Мирандой Пристли, героиней Мерил Стрип в «Дьявол носит Prada», поджатые губы — недвусмысленный признак катастрофы.

И да — Паркер направляется прямо к нашему столику.

И да — он смотрит прямо на меня.

Волки рычат и скалятся. Бензопилы ревут.

Поморщившись, Дарси произносит: — Странные трюфели! — и выплевывает пережеванный кусок говядины на тарелку, стоящую перед ней. Он приземляется с неаппетитным звуком.

Паркер останавливается у нашего столика. Удивленный, он смотрит на кусок пережеванного мяса на тарелке Дарси и говорит: — Я вижу, мой шеф-повар был прав, трюфели дерьмовые.

Удар в живот, и из моих легких высасывается весь воздух. Этот голос, который я не слышала целую вечность, глубокий и сочный, спокойный и властный. Голос, который тысячу раз шептал мне: «Бель, моя милая Изабель, я буду любить тебя до самой смерти».

Меня охватывает тошнота, когда я понимаю, что он сказал «мой шеф-повар». Что означает, что он либо управляющий этого ресторана, либо владелец.

Это также значит, что он, скорее всего, живет в городе. В моем городе. И уже… сколько? Боже мой, сколько месяцев, а может, и лет я живу рядом с ним? Дышу тем же воздухом, что и он, хожу по тем же улицам, что и он, и нахожусь в блаженном, жалком неведении?

Стараясь не задыхаться, я остаюсь совершенно неподвижной, на моем лице ледяная улыбка, я оцениваю каждый вдох и выдох, как будто он мой последний.

Одно маленькое утешение: Паркер, кажется, не узнает меня. Он украдкой бросает на меня взгляды, но в его глазах нет узнавания. Я благодарю богов времени, денег и пластической хирургии за то, что они помогли мне превратиться из гадкого утенка в безымянного лебедя, потому что, если бы он произнес мое настоящее имя вслух в этот момент, произошел бы жестокий инцидент с моим ножом и его промежностью.

Паркер протягивает Дарси руку. Она загорелая и элегантная, как и весь он сам.

— Паркер Максвелл. Очень приятно.

Дарси пожимает ему руку: — Я бы сказала, что мне тоже, мистер Максвелл, но, судя по тому, что мне только что подали, боюсь, остаток ночи я проведу в поисках ближайшего рвотного заведения.

Она улыбается ему, обнажая все свои зубы. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не захихикать, как ведьма, помешивающая воду в котле.

Паркер, должно быть, чувствует, что у меня начинается нервный срыв, потому что снова смотрит на меня. Я поднимаю подбородок и встречаюсь с ним взглядом, сосредоточившись на том, чтобы держать руки подальше от столовых приборов. Не сводя с меня глаз, он говорит: — Первое впечатление может быть обманчивым, мисс Лафонтен.

С уничтожающим презрением я отвечаю: — Или оно может быть невероятно точным.

Его глаза темнеют. Я чувствую явную перемену в его настроении, от прохладного к горячему. Как бы про себя, он бормочет: «Я очень на это надеюсь».

Затем Паркер моргает, выпрямляется и поворачивается обратно к Дарси.

— Нет. Простите, я хотел сказать, что надеюсь, что нет.

Мы с Дарси обмениваемся взглядами. Он взволнован? Я чувствую, что здесь что-то не так, но пока не могу понять, что именно.

Паркер снова поворачивается ко мне. — Виктория Прайс, не так ли?

Когда его глаза встречаются с моими, мне приходит в голову ужасная мысль: он действительно узнал меня, и все это игра. Игра, в которую мы оба играем, потому что я притворяюсь, что тоже понятия не имею, кто он такой.

Я игнорирую его вопрос и смотрю через его плечо, как будто ищу помощи у какого-то другого, более интересного человека.

— Не будете ли вы так любезны попросить Кая вернуться за наш столик? Я бы хотела поговорить с ним о…

— Вы можете поговорить со мной обо всём, что вам нужно, — перебивает Паркер. Его взгляд опускается на мою грудь. Долю секунды спустя его щеки краснеют. Теперь я уверена, что здесь точно что-то не так.

Он хочет меня. Этот ублюдок хочет меня. Меня, женщину, которую он так бессердечно вышвырнул на обочину миллион лет назад.

Наши взгляды снова встречаются, и я тихо говорю: — Поговорить с вами? Всё, что мне нужно? Хм.

Я медленно оглядываю его с головы до ног, не торопясь, наслаждаясь моментом, ненавидя его и теперь уже точно зная по его едва заметному заигрыванию, что он понятия не имеет, кто я такая. И еще я точно знаю, что это уникальная возможность для кровавой, беспощадной, библейских масштабов мести.

Стервы не злятся. Они становятся злыми.

Всё, что бушевало и рвалось внутри меня, превращается в сталь. Моя улыбка становится медленной и смертоносной. Я почти чувствую, как удлиняются мои клыки.

— Я так понимаю, вы управляющий, мистер Максвелл?

Выражение его лица становится кислым.

— Я владелец. И зовите меня Паркер. Мистер Максвелл — мой отец.

Да уж я-то знаю, самодовольный ты сукин сын. А как поживает этот старый ханжа?

Я откидываюсь на мягкую кожу банкетки, скрещиваю ноги и отбрасываю волосы с лица. Он наблюдает за всем этим с сосредоточенностью хищника, готовящегося к трапезе.

— Ну, мистер Максвелл, как упомянула Дарси, ваши трюфели отвратительны. Я не могу представить себе шеф-повара, столь явно преданного делу, как Кай…

— Раз уж мы ведем себя так официально, то шеф-повар Фюрст…

— …поскольку наш новый друг Кай не может взять на себя ответственность за их приобретение. Это ваших рук дело?

С легкой улыбкой Паркер повторяет: — Отвратительны? Интересный выбор слов.

Моя собственная улыбка становится шире.

— Вообще-то, это всего одно слово. И вы не ответили на вопрос.

— И вы не ответили на мой вопрос.

Я выгибаю брови.

— О? Что это был за вопрос?

Мускул на челюсти Паркера напрягается. Он, очевидно, знает, что я его разыгрываю, и ему это явно не нравится.

Хорошо. Пусть помучается. Такой красивый мужчина, как он, несомненно, привык к тому, что женщины падают к его ногам; вызов пробудит в нем интерес. А я хочу, чтобы он заинтересовался. Я хочу, чтобы он так заинтересовался, что у него глаза на лоб полезли.

— Виктория, — медленно произносит он. — Правильно?

Я посылаю ему самую милую улыбку, на которую способна, и на вкус она сладкая, как долька лимона.

— Для моих друзей я — Виктория. Для вас, мистер Максвелл, я — мисс Прайс.

Медленно Паркер повторяет: — Мисс Прайс. — Уголок его рта приподнимается. — Ваша репутация опережает вас.

Один-ноль в пользу команды Паркера.

Моя улыбка со вкусом лимонной дольки сморщивается еще больше.

— Спасибо, — говорю я, отмахиваясь от подколки. — И раз уж вы здесь, может быть, вы могли бы предложить что-нибудь для нашего следующего блюда, которое было бы не таким отвратительным?

— Конечно, — отвечает он тем же ровным тоном, что и я. — Салат сегодня вечером превосходный. В заправке как раз столько тараканов, сколько нужно.

Дарси зачарованно переводит взгляд с меня на него, ее голова поворачивается туда-сюда, как будто она смотрит матч Уимблдона.

— Вот и я! — радостно восклицает Кай, появляясь у нашего столика. В руках у него две тарелки. Он собирается поставить их передо мной и Дарси, когда замечает кусок вагю, лежащий в печальном состоянии на тарелке Дарси с закусками. Он в ужасе отшатывается, а затем поворачивается к Паркеру. Покраснев, Кай рявкает что-то по-немецки.

Это не похоже на комплимент.

Паркер улыбается. Это убийственная улыбка, такой я у него раньше не видела, и определенно не та, которую я хотела бы увидеть.

Он говорит: — Шеф. Тебе нездоровится? Если да, Хавьер может заменить тебя. Он вполне способен сегодня вечером порулить на кухне. Или в любой другой вечер, если потребуется.

Лицо Кая багровеет от угрозы. Его глаза выпучиваются. Он начинает брызгать слюной, но Паркер спокойно забирает две тарелки у него из рук и ставит одну перед Дарси, а другую передо мной. Он берет первую тарелку Дарси и передает ее Каю, агрессивно тыча краем в грудь невысокого мужчины, так что тому приходится сделать шаг назад, сжимая тарелку руками.

Немного порычав и пробормотав еще несколько слов по-немецки, Кай разворачивается и уходит.

Опасная улыбка все еще находится на лице Паркера. Когда он смотрит на меня, в его глазах тоже есть опасность. Это вызывает быстрое, леденящее покалывание у меня по спине.

— Дамы. Простите за вспышку гнева. Мой шеф-повар может быть немного … темпераментным.

Дарси говорит: — Все самые лучшие из них такие! — Она смотрит на свою тарелку и радостно шевелит пальцами. — О-о-о! Устрицы с фуа-гра! Если они так же хороши, как выглядят, мистер Максвелл, то всё прощается.

Без лишних слов она принимается за дело. Мы с Паркером молча смотрим друг на друга.

Обжигающая, пещерная тишина.

Наконец он говорит: — Я оставлю вас наедине с вашими блюдами, дамы. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, дайте мне знать.

Последний удар тишины повисает между нами, а затем Паркер поворачивается и уходит.

С набитым ртом Дарси говорит: — Девочка, не пялься в глаза злобному близнецу Брэда Питта, пока я пытаюсь сосредоточиться на своих устрицах. Это дерьмо отвлекает.

Поскольку я уже прикончила свой мартини, я протягиваю руку, беру ее бокал вина, и осушаю его одним глотком.

Дарси откидывается на спинку банкетки, сглатывает и прищуривает глаза.

— О, так вот оно что, да?

Я невинно спрашиваю: — Что?

— Ты его знаешь? Красавчик — бывший или что-то в этом роде?

Лицо, будь каменным. Будь гранитной плитой.

— Я никогда в жизни его раньше не видела.

Она фыркает: — Правда? Ты собираешься солгать своей лучшей подруге?

Вместо того, чтобы отрицать это, я уклоняюсь.

— Почему ты думаешь, что я лгу?

— Потому что твое непроницаемое лицо такое же дерьмовое, как трюфели.

Иногда я забываю, что под бродвейским шоу скрывается потрясающая мисс Дарси Лафонтен, она такая же зоркая и скрытная, как охотница за головами. Думаю, это у нее от матери, креольской гадалки из Нового Орлеана, которая читает по ладоням и хрустальным шарам и может рассказать вам всё, что вы хотите знать о себе через две минуты после знакомства.

После того, как она положит в карман ваши пятьдесят баксов, конечно же.

Я делаю долгий прерывистый вдох.

— Давай просто скажем, что наши пути пересекались однажды, в прошлой жизни.

Дарси изучает мое лицо.

— И, как я понимаю, ничем хорошим это не закончилось.

— Да, это так.

— И, судя по всей его речи «Мисс Виктория Прайс», я полагаю, он тебя не узнал.

— Нет, не узнал.

Наступает долгая, неловкая пауза.

— И это все, что ты собираешься мне сказать, я так понимаю.

Я отвожу взгляд к окнам в передней части ресторана. Снаружи, холодным нью-йоркским вечером, начинает накрапывать мелкий дождь.

Чувствуя прикосновение к своей руке, я поворачиваюсь и вижу, что Дарси пристально смотрит на меня. Через мгновение она говорит: — Ты никогда не узнаешь, насколько ты сильна, пока быть сильной не станет единственным выбором, который у тебя есть. Верно?

— Знаешь, Глория, — отвечаю я дрожащим голосом, — иногда я думаю, что хотела бы жениться на тебе.

Она смеется, сжимает мою руку и делает знак официанту принести еще выпивки.

— Дорогая, я бы сама хотела жениться на себе. По крайней мере, тогда я бы точно знала, что каждую ночь буду получать горячую штучку.

Я не могу удержаться и смеюсь. Громко и не стесняясь, точно так же как это сделала Дарси, когда мы встретились у двери и я сказала ей, что это место выглядит так, словно здесь проходит съезд белых девушек, страдающих анорексией.

Когда я наконец перестаю смеяться и бросаю взгляд в сторону кухни, то вижу Паркера Максвелла, который стоит в дверном проеме в полутени и смотрит на меня серьезным взглядом, словно пытается вспомнить, где он меня видел, или, может быть, раздумывает, не пустить ли мне пулю в лоб.

Я одариваю его своей самой неискренней улыбкой.

Он не улыбается в ответ.

Я уже могу сказать, что дальше будет только хуже.

Арт выполнен переводчиком в порыве вдохновения. Изображение героев может не совпадать с вашим представлением их и представлением автора.

К тому времени, как мы с Дарси заканчиваем трапезу, уже почти полночь, легкий вечерний дождик превратился в яростный ливень, а мое лицо болит после трех часов натянутых улыбок.

И я более чем когда-либо уверена, что Паркер Максвелл проиграет.

Он думает, что ведет себя скрытно, но я знаю, когда за мной наблюдают. Он и его тощая светловолосая подружка не переставали бросать на меня украдкой взгляды весь вечер. Не раз я ловила их на том, что они перешептываются, глядя в мою сторону.

Я не могу не задаться вопросом, что происходит между ними. Если быть честной с самой собой, из них получилась бы великолепная пара. Кен и Барби, с золотистым загаром и идеальными волосами. Но я не могу обнаружить никакой химии между ними; нет явного флирта или случайных восхищенных взглядов. Если они и встречаются, то очень скрытно.

Шеф-повар Кай, однако, не стесняется демонстрировать свою растущую одержимость Дарси. Он уже в который раз подходит к нашему столику с потрясающим набором экзотических десертов и почтительно склоняет голову, как придворный шут перед королевой. Я почти вижу, как в его глазах сверкают звезды.

— Häschen¹¹, — умоляет он, — пожалуйста, попробуйте пирожное. Или четыре. Вы должны это сделать!

Дарси говорит: — Почему бы вам просто не оставить все блюдо целиком, шеф? Я, наверное, съем больше четырех.

Улыбка Кая ослепительна. После того, как он поставил блюдо на стол и откланялся, я поворачиваюсь к Дарси, вопросительно нахмурившись.

— Как он тебя назвал?

— Не знаю. Давай посмотрим. — Она достает из сумочки сотовый телефон и набирает несколько слов. Через мгновение она говорит: — Согласно Google Translate, он назвал меня «маленьким зайчиком». — Она морщится. — Предполагается, что это сексуально? Зайцы и кролики не очень сексуальны.

— Багз Банни в некотором роде сексуален.

Дарси игнорирует меня.

— А «маленькая»? — хмыкает она. — Я не была маленькой с самого рождения.

— Я думаю, это милое прозвище, Дарси.

Она смеется, качает головой, выбирает блюдо и отправляет в рот. Некоторое время жует, а затем стонет в экстазе.

— Смотреть, как ты ешь, почти порнографично. — Я потягиваю свой эспрессо. Когда Дарси хватается за край стола и начинает тереться о него, я стараюсь не подавиться.

— Я кончаю, детка! — кричит она, ударяя кулаком по столу. — Кончаю!

Я начинаю смеяться, она запрокидывает голову и вскрикивает в притворном оргазме, а затем веселый голос произносит: — Надеюсь, я не помешал.

Дарси замирает. Она смотрит на Паркера, стоящего у нашего столика. Без тени огорчения она говорит: — Мистер Максвелл. Боюсь, вы застали меня на месте преступления с пирожным. — Она улыбается ему. Сахарная пудра подчеркивает изгиб ее губ. — Мои комплименты шеф-повару.

— Он будет взволнован, услышав это. Я думаю, что вы сегодня украсили весь его год. Я никогда не видел его таким… — Паркер бросает на меня взгляд. Его голос понижается. — Влюбленным.

Я смотрю на него поверх края своей чашки эспрессо. Никто из нас не отводит взгляд. Все волоски у меня на затылке встают дыбом.

Дарси деликатно промокает рот салфеткой.

— Я действительно произвожу такой эффект на людей. И если вы пришли узнать, что я собираюсь написать о еде, мне жаль, но вы будете разочарованы. Вам придется подождать моей статьи, как и всем остальным.

— Меня интересует не ваша статья, — бормочет Паркер. Он посылает мне улыбку с таким чувственным намеком, что у меня сводит желудок.

Или всё в нем переворачивается? Я не могу понять, что именно происходит с ним. Что бы это ни было, это странно, и мне это не нравится.

Паркер не смотрит на Дарси, поэтому не замечает возмущенного взгляда, который она бросает на него с выражением «О нет, только не это!». Она защищает меня. Я знаю, что дело не в том, что он ее оскорбил, а в том, что она меня защищает.

Возможно, она права. Либо Паркер выяснил, кто я такая, и вынашивает какой-то гнусный план, либо он распутник. Кто был бы больше озабочен флиртом, чем произведением хорошего впечатления на кулинарного критика, который потенциально может написать крайне нелестную статью о его ресторане и стоить ему денег?

Распутный мерзавец эпических масштабов, вот кто.

Я благодарна судьбе, что я не из тех женщин, которые безудержно краснеют или хихикают в неудобных ситуациях. Нет. Я женщина, которая превратила зрительный контакт в контактный вид спорта. Я выдерживаю взгляд Паркера. Жестокая улыбка появляется в уголках моих губ. Что-то потрескивает между нами, яркое, как опасность.

Я говорю: — Мы готовы оплатить счет, мистер Максвелл.

Паркер приподнимает бровь.

— Так скоро уезжаете?

Мне не нужно оглядываться по сторонам, чтобы понять, что мы с Дарси занимаем здесь одни из последних столиков. Я просто расплываюсь в своей убийственной улыбке и храню молчание.

Через некоторое время он говорит: — Что ж, для меня было честью принимать вас. Ужин за счет заведения.

— О, мы никак не можем позволить вам сделать это, — говорю я.

Теперь Паркер улыбается.

— Конечно можете. Мне это доставит удовольствие.

Дарси хлопает ресницами.

— Вы же не пытаетесь купить хорошую рецензию, Паркер?

Улыбка Паркера гаснет. Он натянуто поворачивается к ней.

— Потворствовать не в моем стиле, мисс Лафонтен. — И не сказав больше ни слова, уходит.

Ошеломленная Дарси смотрит ему вслед.

— Гордишься собой, Капитан Америка?

Я хочу сказать «да». Он всегда был таким. Даже когда ему было семнадцать лет, Паркер был гордым, упрямым и легко оскорблялся. Если бы эго было животным, у него был бы сиамский кот.

Однако он никогда не был тщеславным. Или претенциозный, или высокомерный, хотя он был самым богатым и красивым парнем в городе.

От всего этого погружения в воспоминания у меня разболелась голова.

— Что ж, если нам не нужно оплачивать счет, думаю, я пойду, Дарси. Я устала.

Она внимательно рассматривает меня краешком глаза, делая вид, что перебирает десертное блюдо.

— Хм.

Я вздыхаю.

— Я в порядке. Честно. Но чем скорее я выберусь отсюда, тем скорее смогу забыть о встрече с ним, и тем скорее пройдет моя головная боль. Не беспокойся обо мне. Ты же знаешь, что у меня кожа как нержавеющая сталь.

Дарси бросает на меня многозначительный взгляд.

— Даже нержавеющая сталь рано или поздно ржавеет.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку, вдыхая сладкий аромат органического кокосового масла, которое она использует для смягчения кожи.

— Спокойной ночи, бабушка.

Она смеется.

— Спокойной ночи, Джон Бой¹².

Я отправляю водителю сообщение о том, что готова ехать, выхожу из кабинки, беру сумочку и кашемировый шарф, а затем медленно иду через ресторан к входной двери, высоко подняв голову, покачивая бедрами, и не оглядываюсь.

Я не знаю, каким человеком стал Паркер за последние пятнадцать лет, но, зная мужчин так, как их знаю я, могу предположить, что он не привык к тому, что женщины остаются равнодушными к его ухаживаниям. Еще я подозреваю, что его гордость не потерпит такого отношения. Если я права, он сделает что-нибудь, чтобы привлечь мое внимание, прежде чем я сяду в машину.

Я стою прямо за дверью, глядя на проливной дождь, притворяясь погруженной в свои мысли, в то время как на самом деле считаю от десяти.

Четыре. Три. Два.

— Надеюсь, вам понравился ужин, мисс Прайс.

Одна из самых сложных вещей, которые я делала за свои тридцать три года: не ухмыляться в этот момент.

Я поворачиваюсь и смотрю на Паркера через плечо. Я забыла, какой он высокий.

— Это было … интересно. — Я пренебрежительно отворачиваюсь к окну.

Паркер подходит на шаг ближе. Он становится рядом со мной. Его плечо почти касается моего. Я остро ощущаю расстояние между нами, почти-но-не-совсем-его-близость. Мне невероятно трудно стоять неподвижно, еще труднее сдерживать язык и кулаки.

Он все еще находится в такой же невольной опасности, как и весь вечер. Нет никакой гарантии, что я в любой момент не сорвусь, не повернусь и не воткну большие пальцы ему в глазницы.

Стоя рядом со мной, Паркер молча смотрит на дождь. Я вздрагиваю, когда он говорит тихим, меланхоличным голосом: — Я всегда любил дождь. Некоторые из моих лучших воспоминаний связаны с дождем.

Эта фраза повисает между нами. Я не могу понять, дразнит ли он меня или просто поддерживает разговор. Я сейчас с трудом понимаю, где верх, а где низ.

Потому что я потеряла девственность с этим мужчиной во время грозы, когда мне было шестнадцать лет. В сарае, где же еще. Я до сих пор чувствую запах сена и лошадей, слышу гром, вижу, как короткая яркая вспышка молнии озаряет ночь. Я до сих пор вижу его надо мной, он смотрит на меня сверху вниз с удивлением в глазах.

Я все еще чувствую его губы на своей коже.

Внутри меня зарождается какое-то новое чувство. Оно смягчает мою враждебность и вызывает жгучие слезы. Я не узнаю это чувство, но надеюсь, что больше никогда его не испытаю.

Я сглатываю комок, образовавшийся у меня в горле.

— Я ненавижу дождь. Он шел во все худшие ночи моей жизни.

Я чувствую его пронзительный косой взгляд. Мне бы хотелось, чтобы на земле произошло событие уровня вымирания, и я была бы избавлена от мучительных переживаний этого момента. Гигантский астероид подошел бы для этого как нельзя лучше.

Затем — к счастью — из-за угла выезжает элегантный черный Mercedes. Он останавливается перед бордюром.

— Это за мной. — Благодарная за передышку, я поворачиваюсь к Паркеру и протягиваю ему руку. — Спасибо за ужин. Я ценю вашу щедрость.

Еще одна черта характера, присущая ему с подросткового возраста. И еще одна вещь, о которой я до сих пор не вспоминала: он всегда был таким щедрым, таким заботливым, таким внимательным ко всем остальным.

Пока не перестал.

Паркер берет меня за руку и не отпускает. Его глаза впиваются в мои.

— Мисс Прайс. Было исключительно приятно познакомиться с вами.

Его рука большая и теплая. Мне слишком нравится ощущать ее. Я спокойно отстраняюсь: — Мистер Максвелл. Хорошего вечера.

Я поворачиваюсь к двери. Паркер открывает ее для меня прежде, чем я успеваю взяться за ручку. Увидев, что я выхожу из ресторана, мой водитель выскакивает из машины и открывает заднюю дверь.

Паркер провожает меня из ресторана до машины с зонтиком, который он волшебным образом откуда-то достал, и держит над моей головой, защищая от дождя. Я осторожно переступаю лужу. Загораживая дорогу водителю, Паркер берет меня за руку, когда я сажусь в машину.

Он наклоняется, чтобы посмотреть на меня. Дождь стекает по зонтику, промокая его голени, брюки и ботинки. Он не обращает на это внимания. Заглядывая глубоко в мои глаза, он говорит низким голосом: — Я хочу увидеть вас снова. В следующую пятницу вечером я иду на благотворительный вечер. Пойдете со мной?

Должно быть, я чем-то больна. Я уже много лет не чувствовала такой лихорадки и дрожи.

— Откуда вы знаете, что я не замужем?

Улыбка мелькает на его губах. Его большой палец касается костяшек моих пальцев, оставляя за собой дорожку искр.

— Вы не носите кольцо.

— У меня могут быть серьезные отношения.

— Это не так.

— О нет? И откуда вы это знаете?

Его улыбка становится шире. В тусклом свете его глаза блестят, как будто у него тоже жар.

— Потому что, если бы это было так, мисс Прайс, вы бы так на меня не смотрели.

Вот это наглость. Вот это самовлюбленное, заносчивое, эгоистичное нахальство!

То, что я подозреваю, что он прав, делу не помогает.

— Возможно, вам нужно осмотреть глаза, мистер Максвелл, — ледяным тоном говорю я. — Или голову.

Он усмехается.

— Это «да» или «нет»?

Я высвобождаю руку из его хватки и показываю ему свой профиль.

— Ни то, ни другое. Удачи, мистер Максвелл.

Я говорю водителю, что готова. Паркер снова усмехается, а затем выпрямляется.

— Вам того же, мисс Прайс.

Он закрывает дверь.

Машина отъезжает от тротуара. Я не оглядываюсь, но все же жду несколько мгновений, прежде чем открыть сумочку, достать зеркальце-пудреницу и поднести его к лицу. Через заднее стекло мне открывается прекрасный вид на ресторан, исчезающий в ночи, и на Паркера Максвелла, стоящего на залитом дождем тротуаре под тенью зонтика и провожающего меня взглядом.

Впервые за несколько часов я могу дышать. Я жду, пока легкая дрожь не уйдет из моих рук, а затем откидываюсь на спинку сиденья и начинаю составлять план.

Да начнутся игры.

На следующий день ровно в полдень Табби стучится в дверь моего кабинета, а затем просовывает внутрь свою голову с конским хвостом. Когда она видит, что я разговариваю по телефону, и начинает пятиться, я машу ей рукой, приглашая войти. Я почти закончила свою еженедельную встречу, назначенную на десять тридцать, и хочу приступить к проекту, который я дала Табби вчера вечером, вернувшись с ужина.

— Мы уже обсуждали это, Кэти. Ты знаешь, что делать, когда эти мысли парализуют тебя.

Следует короткое молчание. Тогда мой клиент говорит: — Знаешь, Виктория, я бы хотела, чтобы ты хоть раз просто сказала мне, что делать, вместо того чтобы заставлять меня думать самой.

— Моя цель как твоего лайф-коуча — развивать, а не навязывать. Помнишь, в какую ярость ты приходила, когда Брокау пытался указывать тебе, что делать на NBC?

Она вздыхает.

— Хотела бы я знать тебя тогда. Ты бы избавила меня от пятнадцати лет борьбы с язвой.

— Просто доверьтесь процессу. Задай себе основные вопросы и переоцени ситуацию. Затем реши, что делать.

— Ты даже не собираешься мне намекнуть?

Я смеюсь.

— Ни капельки. Я полностью уверена в твоей способности справиться с этим. И удачи тебе с интервью для Клинтона. Я знаю, ты будешь великолепна.

— Спасибо, Виктория. В это же время на следующей неделе?

— В это же время на следующей неделе. Пока.

— До свидания.

Я кладу трубку и, подняв глаза, обнаруживаю, что Табби смотрит на меня с кривой улыбкой.

Она говорит: — Я уверена, что Хиллари Клинтон выступит в своем интервью намного лучше, чем Сара Пэйлин в 2008 году.

Я улыбаюсь, откидываясь на спинку стула.

— Лом сработал бы лучше. Ты баллотируешься в вице-президенты и не готовишься к интервью с любимицей Америки? — Я качаю головой. — Пэйлин должна была нанять меня.

— Ты бы согласилась работать с ней?

Табби, кажется, удивлена, что удивляет меня.

— Конечно. А почему бы и нет?

— Она просто такая… республиканка.

Я поднимаю брови.

— И что?

— А ты нет.

— Ты прекрасно знаешь, Табби, что я не состою ни в какой политической партии. Или религиозной партии, если уж на то пошло. Все эти разногласия вредны для бизнеса. А теперь хватит болтовни. Садись и расскажи мне, что ты нашла.

Помощница послушно опускает свою хрупкую фигурку на стул напротив моего стола. Она открывает айпад, который носит с собой, касается экрана, а затем начинает читать вслух.

— Паркер Джеймсон Максвелл, тридцать четыре года. Американский ресторатор и филантроп, владелец более двадцати ресторанов в США, в том числе своего экстравагантного флагмана в Лас-Вегасе, Bel…

— Филантроп? — Перебиваю я. — Пожалуйста, не говори мне, что он основал кофейную организацию под названием Maxwell House.

Табби смеется, поправляя челку.

— Нет. Он основал The Hunger Project, благотворительную организацию, которая обеспечивает школьным питанием сорок тысяч обездоленных детей на Юге. Он также ежегодно жертвует миллионы в Ассоциацию по борьбе с мышечной дистрофией.

Под моей грудиной появляется узел боли. Затем, подобно цветку, он начинает медленно распускаться.

— Мышечной дистрофией?

Табби поднимает на меня взгляд и кивает. В свойственной ей манере она дает словарное определение, которое, без сомнения, запомнила с первого взгляда: — Это группа заболеваний, которые вызывают прогрессирующую слабость и потерю мышечной массы, что в конечном итоге приводит к отмиранию мышечной ткани и, возможно, к потере способности ходить, проблемам с дыханием, сердцем и, в тяжелых случаях, даже к смерти. Я уверена, что ты это знаешь.

О, я действительно знаю это. Я знаю об этом все. Я знаю MD, как собственное лицо в зеркале. Не в силах больше сидеть, я встаю и подхожу к окнам, которые образуют восточную стену комнаты. В стекле мое отражение бледное, как привидение.

Привыкнув к моей неспособности долго усидеть на месте, Табби продолжает читать. Если она и заметила мою внезапную бледность и напряжение, то виду не подала.

— Паркер родился в Ларедо, штат Техас, в семье Билла Максвелла, импортно-экспортного магната, и его жены Дороти, домохозяйки, и был назван в честь великого джазового музыканта Чарли Паркера, одного из кумиров его матери.

Но не его отца.

В отличие от отца Паркера, его мать не имела предубеждений против кого-либо из-за цвета его кожи. У нее было щедрое, открытое сердце, но в то же время она была жесткой, как гвоздь. Если она говорила, что ее ребенка назовут в честь чернокожего музыканта, то так и будет, сколько бы ни кричал ее муж.

А он кричал. И отомстил по-своему мелочно. Билл Максвелл ни разу не назвал своего сына по имени. Это всегда было «Мальчик».

Я безжалостно вытесняю из памяти то, как Билл Максвелл всегда называл меня.

— Хотя семья была богатой, его мать настояла, чтобы Паркер ходил в государственную школу, что он и делал до выпускного класса. Затем он переехал в Англию и поступил в Оксфордский университет. Учился так хорошо, что получил степень на год раньше.

Воздух становится отчетливо холодным. Я закрываю глаза и обхватываю себя руками.

Англия. Так вот куда ты уехал.

Табби размышляет: — Странный выбор. Сын техасского бизнес-магната, получивший образование в государственной школе, поступает в колледж в Англии? Знают ли техасцы, где находится Оксфорд?

Старый ублюдок Билл был фанатиком, но он не был тупым.

— Что, прости? — спрашивает Табби.

Я понимаю, что последняя мысль была высказана вслух. Я отворачиваюсь от окна и машу рукой.

— Ничего. Извини. Продолжай.

Странно посмотрев на меня, Табби мгновение колеблется, прежде чем продолжить.

— После окончания университета Паркер переехал во Францию, где в результате автомобильной аварии познакомился со всемирно известным шеф-поваром Аленом Жераром. Паркер ехал в такси, которое врезалось в машину Жерара, и, хотя он сам был ранен в аварии, он пришел на помощь пожилому мужчине и сделал искусственное дыхание. Они стали очень близкими друзьями, и Жерар даже пригласил Паркера пожить с ним в его доме в Париже, что он и делал в течение года, пока ухаживал за выздоравливающим шеф-поваром.

Я закатываю глаза в сторону окна.

— Фу.

— Что?

— Кормит бедных детей? Выделяет миллионы на борьбу с мышечной дистрофией? Спасает жизнь пожилого человека, когда он был ранен, а потом еще год нянчиться с ним? — Я качаю головой. — Он слишком идеален. Эта биография явно фальшивая.

Я слышу веселый смех, оборачиваюсь и вижу, что Табби ухмыляется мне, ее голова наклонена так, что челка спадает на бок, и на этот раз отчетливо видны ее ярко-зеленые глаза.

— Значит, у вас двоих есть что-то общее.

Я свирепо смотрю на нее.

— Я наняла тебя не из-за твоего чувства юмора, Табита.

— Нет, ты наняла меня, потому что я очень талантливый хакер, специализирующийся на уничтожении неудобной личной информации, потому что я незаменимая помощница, и потому что я могу держать рот закрытым крепче, чем монашка свою вагину. — Она улыбается. — Также, вероятно, из-за моего превосходного чувства стиля.

Я фыркаю.

— О, определенно это.

Стиль Табби можно описать как смесь образа девушки из Харадзюку и гарлемской проститутки. Сегодня на ней ярко-розовые чулки до бедра в сочетании с черными ботинками на платформе в стиле гладиаторов, мини-юбкой в клетку и обтягивающей футболкой без рукавов с логотипом Philadelphia Eagles, которая оголяет ее живот и никак не скрывает отсутствие бюстгальтера.

И давайте не забудем о черных кожаных перчатках без пальцев.

У нее множество татуировок, пирсинг в неприличных местах и весьма сомнительная любовь к аксессуарам Hello Kitty, а также она самый умный человек, которого я когда-либо встречала. Табита бросила Массачусетский технологический институт, потому что это было слишком просто, и ей стало скучно.

— Мне продолжать? — спрашивает она.

Вздыхая, я возвращаюсь на свой стул.

— Перейдем к самому пикантному. Есть компромат? Аресты? Судимости за тяжкие преступления?

Ее спокойный зеленый взгляд впивается в мой.

— Разве ты не хочешь узнать о его жене?

Я бледнею.

— Он женат?

Довольная улыбка расплывается по лицу Табби.

— Нет. Но теперь я точно знаю, что речь идет не о том, что ты, возможно, инвестируешь в Xengu, как ты сказала мне вчера вечером. В этом парне есть что-то еще, что тебя интересует. Это личное, не так ли?

Взволнованная такой перспективой, она наклоняется вперед, ее глаза блестят от любопытства.

Я смотрю на нее, не моргая.

— Как долго ты работаешь на меня, Табита?

— Пять лет, шесть месяцев, четырнадцать дней, — приходит немедленный ответ. Она смотрит на свои часы, розовую пластиковую штуковину с логотипом Hello Kitty, разбрызганным по всему корпусу. — И три часа.

— Пять лет, — холодно повторяю я. — И за все это время ты хоть раз видела, чтобы я проявляла личный интерес к мужчине?

Она колеблется, ее улыбка гаснет.

— Ну… нет.

— Вот тебе и ответ.

Табби поворачивает айпад ко мне лицом. Над списком фактов, которые она собрала в ходе своего исследования, показаны две фотографии. На одной из них Паркер изображен в официальной деловой позе, в костюме и галстуке, стоящим, скрестив руки на груди и расставив ноги, и неулыбчиво смотрящим в камеру. Команда шеф-поваров в униформе стоит в шеренге позади него. Очевидно, это рекламный кадр. Он выглядит красивым, но отстраненным, воплощением целеустремленного успешного предпринимателя.

На другом снимке крупным планом изображено его лицо. Снимок сделан на открытом воздухе; солнце поблескивает в его волосах. Его глаза полузакрыты от яркого света. Голова немного откинута назад, на лице мальчишеская, непринужденная улыбка, он смотрит на того, кто сделал снимок, с мечтательным блеском в глазах.

Его великолепные, манящие глаза. Орехового цвета.

Какое скучное слово для описания золотого, коричневого и изумрудного цветов, смешанных на одном постоянно меняющемся холсте, словно солнечные блики на листьях.

Табби говорит: — Ты хочешь сказать, что это лицо тебя не возбуждает? Святая мать всех вибраторов! От этого лица растаяли бы сосульки даже в твоей вагине!

Мне приходится сжать губы, чтобы не улыбнуться. Она знает многие мои секреты, но о том влиянии, которое Паркер Максвелл оказывает на мою вагину, она никогда не узнает.

— Табита. Пожалуйста. Продолжай, пока я не передумала повышать тебе зарплату в последний раз.

Она приподнимает одно плечо и небрежно говорит: — Хорошо. Сосульки остаются ледяными.

— Такова природа сосулек.

— Нет, природа сосулек в том, чтобы таять.

— Табита.

Она крутит кончик своего хвостика между пальцами и улыбается мне.

— Так мило, что ты называешь меня Табитой, когда злишься на меня. Как будто ты моя мама или что-то в этом роде.

— Если бы я была твоей матерью, я бы родила тебя, когда мне было девять лет. Не все, кому за тридцать, готовы жить в доме престарелых, гениальная девочка.

Табби, которой еще нет двадцати пяти, не выглядит убежденной.

— Паркер Максвелл, — подсказываю я тоном, не терпящим возражений.

Она поворачивает айпад со вздохом, в котором отчетливо слышится недовольство.

— Верно. Паркер Максвелл. На чем я остановилась? О, теперь начинается самое интересное. Когда он вернулся в Штаты после своего пребывания во Франции, он исчез на два года. Просто исчез с лица планеты. Ни истории работы, ни известного адреса, ничего. Затем, как гром среди ясного неба, в один прекрасный день он открывает свой первый ресторан, получивший огромное признание. Затем еще один. И еще один и так далее, повторяясь до тошноты в течение десяти лет. Что подводит нас к настоящему моменту. Двадцать три успешных ресторана, более четырехсот сотрудников, многомиллионная империя, дома в Нью-Йорке, Аспене и на Карибах, список бывших подружек, который читается как каталог купальников Victoria's, пара благотворительных фондов и ни одного друга в мире.

Я рассматривала свой маникюр, пока она перечисляла список его достижений, но теперь поднимаю глаза, пораженная.

— Что значит «ни единого друга в мире»?

— Именно то, что я и сказала. Этот парень — настоящий одиночка. Можно было бы подумать, что богатый плейбой в свободное время тусуется с другими богатыми плейбоями, но мистер Максвелл в свободное время занимается только работой.

Мои губы кривятся.

— И встречается с супермоделями.

Табби бросает на меня взгляд.

— Из того, что я могу понять, его требования к «свиданию» в точности совпадают с твоими: хорошо выглядеть, вести себя тихо, сделать минет и убраться к чертовой матери.

— Мне действительно нравятся эти твои очаровательные маленькие наблюдения. Что-нибудь еще?

Она снова обращается к айпаду.

— Хобби включают гонки на его коллекции винтажных Porsche, разбивание его коллекции винтажных Porsche … и работу.

Я улыбаюсь про себя. Он никогда не был хорошим водителем. Его всегда было слишком легко отвлечь, чаще всего из-за его руки на моей ноге или моего рта на его шее.

Табби прочищает горло.

Я вскидываю голову.

— Да? Что?

Она делает паузу, которая, кажется, длится очень долго.

— Ты в порядке? — говорит она.

— Конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты выглядишь немного раскрасневшейся. А ты не краснеешь. Никогда. Я не думала, что это вообще физически возможно.

О черт. Умные люди могут быть такими неудобными.

— Я в порядке, Табита.

— И мы возвращаемся к Табите, — бормочет она.

Я проверяю свои часы Rolex.

— У меня еще один звонок через пять минут. Ты нашла что-нибудь еще?

Табби бросает на меня взгляд, который говорит, что она знает, что я отшиваю ее, знает, что я знаю, что она это знает, и она собирается оставить это в покое. Она встает.

— Ничего по-настоящему интересного. Безупречная кредитная история, отсутствие судимостей, банкротств, судебных разбирательств, отсутствие известных татуировок, аллергий, проблем со здоровьем или извращенных фетишей.

Когда она видит мои приподнятые брови, то пожимает плечами.

— Ты же сказала искать все.

— ХОРОШО. Спасибо. Ты составила список, о котором я просила?

— Из всех благотворительных мероприятий в городе в следующую пятницу? Да, сделала. Короткий список. Я отправлю его тебе по электронной почте.

— Отлично. Спасибо, Табби.

Она встает, чтобы уйти. Я листаю свою записную книжку в поисках номера следующей встречи. Как раз перед тем, как она собирается переступить порог, на моем столе звонит телефон. На дисплее написано, что это консьерж внизу. Я нажимаю кнопку громкой связи, чтобы ответить.

— Алло?

— Мисс Прайс, это консьерж Карлтон. Тут для вас посылка. Можем мы отправить ее наверх?

— Я не ожидаю доставку.

— Это цветы, мэм.

Я поднимаю глаза и вижу, что Табби смотрит на меня из дверного проема с довольным выражением лица. По какой-то причине у меня такое чувство, будто меня поймали с рукой в банке из-под печенья.

— Отправьте их наверх, Карлтон. Спасибо. — Я отключаю звонок. Затем игнорирую ухмылку Табби.

Несколько минут спустя, когда двери лифта открываются и я вижу четверых сотрудников ресепшена с огромными букетами белых роз, я не обращаю внимания на веселое замечание Табби: — Ого, интересно, это от мистера Ничего личного?

— Поставьте их, пожалуйста, на обеденный стол, — приказываю я ребятам.

— Конечно, мисс Прайс. Где вы хотите разместить остальные?

— Остальные? Есть еще?

Молодой человек в темно-синем костюме, который работает менеджером на стойке регистрации, кивает.

— Их гораздо больше. Думаю, еще одиннадцать.

— Вау, — протягивает Табби, разглядывая один из экстравагантных букетов. — Этот парень не шутит.

Я снова игнорирую ее и говорю менеджеру: — Хорошо, разместите остальные букеты там, где сможете найти место в гостиной и офисе. Я перенесу их позже.

Он кивает и провожает остальных троих мужчин к выходу. К одному из букетов прикреплена карточка, которую Табби достает и протягивает мне. На ней написано: «Дюжина роз за каждый час, который я думал о тебе с тех пор, как мы встретились». Затем его инициалы, номер телефона и два последних слова: «Позвоните мне».

Это играет мне на руку… так почему же последние слова так сильно меня беспокоят?

Затем меня осеняет: потому что Паркер ожидает, что этот приказ будет выполнен. Он думает, что он контролирует ситуацию.

— Властный сукин сын, — бормочу я и рву открытку на мелкие кусочки.

— Осторожнее, Сосульки! — бодро говорит Табби, выходя из комнаты. — Это подозрительно похоже на эмоцию.

Я кричу ей вслед: — Ты уволена!

Она смеется и уходит.

Конечно, Табби знает, что ее не уволили.

Кто же тогда спрячет все мои скелеты?

Шесть дней спустя — с опозданием на три часа — я прихожу на ежегодный гала-концерт Нью-йоркского отделения Ассоциации мышечной дистрофии, одетая в бриллианты Bulgari стоимостью десять тысяч долларов и длинное, облегающее белое платье от Armani, которое обнажает всю мою спину, вплоть до ямочек над копчиком.

Входной билет стоил дороже, чем мои бриллианты. Этому сукиному сыну лучше быть здесь сегодня вечером, или я анонимно отправлю ему мешок свежего лошадиного навоза.

Табби заверила меня, что у нее есть для этого источник в Интернете.

Мой приезд — это просчитанный риск. Хотя Паркер не уточнил, на какое благотворительное мероприятие он собирается сегодня вечером, другие варианты, которые Табби прислала мне по электронной почте, казались мне и близко не такими вероятными, как тот, на который он ежегодно жертвует миллионы. Наверное, я могла бы провести некоторую разведку, может быть, попросить Табби позвонить в офис Паркера и притвориться ассистентом из благотворительной организации, подтверждающим его бронирование, но, честно говоря, мне захотелось поиграть.

Двенадцать тысяч баксов кажутся неплохой сделкой, если дело заканчивается тем, что я отправляю мешок какашек своему смертельному врагу.

Но, увы, навозу придется подождать до другого раза, потому что я замечаю его, как только переступаю порог.

Вечеринка в самом разгаре. В этом году гала-концерт проходит в знаменитом ресторане Cipriani Wall Street, роскошном месте для проведения мероприятий с монолитными колоннами в стиле греческого возрождения и семидесятифутовым потолком с впечатляющим куполом, созданным знаменитым английский брендом Wedgwood¹³. Зал заполнен элегантно одетыми людьми, которые едят, смеются и пьют. Оркестр из десяти человек играет на возвышении с одной стороны танцпола, заполненного парами. Атмосферу вечеринки усиливает яркое фиолетовое освещение на стенах и огромные композиции из розовых орхидей, которые расставлены повсюду.

А там, в дальнем конце комнаты, у искусно расставленной подставки с пальмами в горшках, стоит Паркер. Он держит в руке бокал, выглядя как супермодель-убийца в идеально скроенном черном костюме и с зачесанными назад волосами.

Две молодые женщины стоят по бокам от него. Одна, чувственная блондинка, наклонилась так близко, что ее груди практически упираются в его руку. Другая, брюнетка, одетая в красную юбку, достаточно короткую, чтобы сойти за пояс, многозначительно хлопает ресницами, посасывая соломинку в своем напитке.

Паркер случайно поворачивает голову и смотрит в мою сторону. Наши взгляды встречаются. Он медленно и тепло улыбается. Я вздергиваю подбородок и принюхиваюсь, как будто почувствовала неприятный запах, а затем отвожу взгляд, мысленно потирая руки от радости.

— Виктория.

Я поворачиваюсь на голос. Мое ликование улетучивается. Без всякого энтузиазма я говорю мужчине, стоящему передо мной: — Привет, Майлз.

Также известен как мистер Сорок секунд ярости.

Дерьмо.

Он высокий, красивый и потрясающе одевается. Надо отдать ему должное. Но от непристойного, облизывающего взгляда, которым он одаривает меня, у меня по рукам бегут мурашки. Не могу поверить, что у меня был секс с этим парнем. В нем есть все очарование открытой могилы.

Майлз подходит ближе, его глаза полуприкрыты.

— Ты не отвечала на мои звонки.

От него пахнет пивоварней. Я натянуто улыбаюсь, отодвигаясь.

— О, я просто была занята. Ты же знаешь, как это бывает. Тем не менее, рада тебя видеть. Приятного вечера.

Я поворачиваюсь, но он хватает меня за руку так внезапно, что я застигнута врасплох. Майлз грубо прижимает меня к своей груди и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

— Ты была занята? Знаешь, когда меня в последний раз отшивали?

Я напрягаюсь и огрызаюсь: — Отпусти меня, Майлз! — Я пытаюсь вырваться, но не могу; он слишком силен.

Игнорируя мою просьбу, он сам отвечает на свой вопрос.

— Никогда. Никто не отшивает меня. Я, черт возьми, глава корпорации стоимостью в миллиард долларов! Никто не трахает меня, а потом оставляет в постели и уходит не оглянувшись, как будто я пятидесятидолларовая шлюха. Кем, черт возьми, ты себя возомнила?

Майлз смеется. Это уродливый, неустойчивый звук, который убеждает меня, что он пьян. Затем он ухмыляется.

— О, точно. Ты же стерва.

Мне хочется выдернуть руку и выцарапать ему глаза, но стоящая неподалеку пожилая пара пристально смотрит на нас, и я не хочу устраивать сцену. Здесь есть репортеры. Фотографы. Слухов о моей личной жизни и так достаточно в газетах.

Я говорю тихим голосом, предназначенным только для него: — У тебя есть две секунды, чтобы отпустить мою руку, прежде чем я ударю коленом по твоему крошечному, бесполезному члену. А теперь отвали.

Его пальцы так сильно сжимают мою руку, что я задыхаюсь от боли. Он рычит: — Ты фригидная пизда.

Затем внезапно Майлз оказывается распластанным задницей на полу.

Ощетинившийся, руки сжаты в кулаки, Паркер нависает над ним, свирепо глядя сверху вниз. Он говорит: — Еще одно слово, и ты очнешься в больнице. Или в аду.

Его голос спокоен. Лицо ничего не выражает. Но, о Боже, его глаза. В его глазах смерть. От этого у меня мурашки пробегают прямо по пальцам ног.

Не трепет страха. А трепет возбуждения, как будто я нахожусь на вершине безумно высоких американских горок, вот-вот перевалюсь через край и раскину руки в воздухе.

Почему? Потому что он заступился за меня.

Паркер думает, что только что спас девушку, попавшую в беду, но на самом деле он недвусмысленно доказал, что у него комплекс героя, вспыльчивый характер и полное пренебрежение к общественным условностям. Очевидно, ему было наплевать, что десятки людей сейчас стоят вокруг и глазеют на нас, захваченные нашей маленькой мелодрамой. Он слишком озабочен защитой моей добродетели.

И теперь я точно знаю, как я собираюсь зацепить его: рыцари в сияющих доспехах — самые большие идиоты из всех.

Это будет детская забава.

Я так взволнована мыслью о своей предстоящей победе, что испытываю физическое возбуждение. Не думаю, что мои соски когда-либо в жизни были такими твердыми.

Майлз, шатаясь, поднимается на ноги и бросает в мою сторону еще одно мерзкое оскорбление, прежде чем, спотыкаясь, пробираться сквозь толпу.

Глядя ему вслед, я подношу дрожащую руку ко рту и сдерживаю притворный крик отчаяния. Паркер тут же поворачивается ко мне, протягивая руку.

— Пойдемте.

Не дожидаясь ответа, он берет меня за руку и уводит прочь от перешептывающейся толпы на танцпол. Я следую за ним, пытаясь изобразить на своем лице подобие травмы. Я надеюсь, что это не то лицо, которое у меня бывает, когда я выпиваю слишком много алкоголя и слишком мало сплю, потому что то лицо глубоко непривлекательно. Но без зеркала я не могу быть по-настоящему уверена.

Потом мы танцуем. Я на самом деле не понимаю, как это произошло, потому что я так сильно сосредоточилась на составлении плана и пыталась выглядеть расстроенной, но Паркер прижимает меня к своему телу, его рука на моей обнаженной пояснице. Мы плавно двигаемся сквозь море других пар, как будто танцевали вместе всю свою жизнь.

После нескольких молчаливых поворотов он говорит: — Мисс Прайс.

— Мистер Максвелл.

— Рад видеть вас снова. Вы выглядите чудесно. Это платье потрясающее.

Я шмыгаю носом, но поднимаю подбородок, изображая, что я травмирована произошедшим, но не хочу, чтобы ты об этом знал.

— Благодарю вас.

Я чувствую на себе его пристальный взгляд. Я смотрю через его плечо, делая вид, что мне слишком трудно встретиться с ним взглядом.

— Он был вашим кавалером?

Я качаю головой.

— Хорошо. — Пауза. — Бывший, я так понимаю?

Я шепчу: — Просто ошибка, — и нервно смеюсь. — В бизнесе я никогда не совершаю подобных ошибок, но в моей личной жизни… — Я совершаю долгий, прерывистый вдох, а затем делаю паузу, как будто пытаюсь подобрать слова. — Не обращайте внимания. Спасибо, что пришли мне на помощь. А теперь давайте никогда больше не будем вспоминать об этом.

Его руки сжимаются вокруг меня, словно для дополнительной защиты. Он бормочет: — Конечно, — и мы оба замолкаем.

Ну, снаружи я молчу, а внутри происходит что-то вроде рейв-вечеринки с большим количеством галлюциногенных наркотиков и дэт-металлической музыки.

Я очень уверена в пути, по которому собираюсь пойти, в своем намерении заставить Паркера Максвелла страдать за то, что он сделал со мной, но трудно совместить мою жажду мести с моей гормональной реакцией на его близость. Он просто такой … мужественный. Да, он мужественный в том смысле, что этому нельзя научиться, или подделать, или даже должным образом объяснить. То, как он двигается, говорит и держится, даже его чертов запах — всё, кажется, создано для того, чтобы заставить женские яичники начать производить яйцеклетки сверхурочно.

Поскольку я не могу отрицать, что меня всё еще сильно физически влечет к нему, что электрическая связь, которую я чувствовала, когда была невежественной маленькой девочкой, все еще сохраняется, я ненавижу его еще больше.

Я закрываю глаза. Когда открываю их снова, Паркер улыбается мне сверху вниз.

— Что? — спрашиваю я.

— Вы загадка, мисс Прайс. Головоломка.

— Вот как?

Он кивает, но не вдается в подробности. Я подсказываю: — В каком смысле?

Его улыбка исчезает. От интенсивности в его глазах захватывает дух.

— Во всех. Я никак не могу вас понять.

— Здесь нечего понимать, мистер Максвелл. Что видите, то и получаете.

— Нет. Вы очень хорошая лгунья, мисс Прайс, и то, что я вижу, определенно не то, что я получаю.

У меня перехватывает дыхание. Что Паркер знает обо мне? Он что-то обнаружил, кто я на самом деле?

Он не мог. Я была слишком осторожна. Я замела все следы. Пятнадцать лет, новый гардероб, новые зубы, новый нос, новое имя, биография, вычищенная до мельчайших деталей… Я больше не та бесхитростная деревенская девушка, которая любила всем сердцем и душой.

Та девушка мертва. Осталась только эта девушка, та, что сделана изо льда и мести.

— Вам нравятся головоломки? — тихо спрашиваю я, выдерживая его пристальный взгляд.

Паркер опускает голову и шепчет мне на ухо: — Это моя самая любимая вещь в мире.

Кончик его носа касается края моего уха. На этот раз, когда я вздрагиваю, это не притворство.

— Вы получили мои цветы? — спрашивает он.

Я должна сделать глубокий вдох, прежде чем ответить. То, как его рука скользит по моей спине, в высшей степени отвлекает.

— О … так они были от вас?

Посмеиваясь, Паркер поднимает голову.

— И она снова вернулась.

— Кто? — невинно спрашиваю я.

— Зена, королева воинов.

Самым кокетливым движением, на которое я только способна, не вызывая у себя рвоту от переизбытка приторности, я запрокидываю голову и смотрю на него из-под трепещущих ресниц. Это гораздо сложнее, чем описывают в любовных романах. Я боюсь, что он подумает, будто я сейчас упаду в обморок. Я уверена, что выгляжу совершенно нелепо, но всё равно продолжаю.

— Мистер Максвелл, я не имею представления, о чем вы говорите.

Он запрокидывает голову и смеется, заставляя несколько пар поблизости испуганно посмотреть на нас.

— Это было ужасно. Вам никогда не следует пытаться быть застенчивой. Зена намного лучше, чем Скарлетт О'Хара.

Я хлопаю его по лацкану сшитого на заказ пиджака.

— Невежливо указывать леди на ее недостатки.

— Тогда хорошо, что вы не леди, не так ли? — Его улыбка настолько ослепительна, что женщина, проходящая мимо со своим партнером, спотыкается о собственные ноги.

Мой рот вот-вот тоже расплывется в широкой улыбке, такой же, как у него, но я не хочу, чтобы он знал, что мне весело, поэтому вместо этого хмуро смотрю на него.

— А вы, Ретт Батлер, не джентльмен.

Паркер смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ. После паузы мы оба начинаем смеяться.

— Хорошо, теперь, когда мы это установили, давайте двигаться дальше. Что вы здесь делаете?

Я пожимаю плечами.

— То же, что и вы. Поддерживаю достойное дело.

— Какое разочарование. Я подумал, что вы, возможно, пытаетесь столкнуться со мной, создавая впечатление, что это было случайно.

Прощай, Капитан Америка, здравствуй, наглый ублюдок. Хуже всего то, что он попал в точку.

— Даже вы не стоите двенадцати тысяч долларов за билет, мистер Максвелл, — едко говорю я.

Он ухмыляется.

— О, уверяю вас, сто́ю.

— Ха! Не много ли в вас самомнения? Вы всегда такой самодовольный?

Кажется, Паркер серьезно об этом задумался.

— Нет. Иногда я просто прав.

Я снова смеюсь. Он кружит меня, ловко уводя с пути мужчины, который весит больше, чем мы оба вместе взятые, и его партнерши, вспотевшей, раскрасневшейся вдовы, которой, похоже, срочно нужен врач. Спасена в очередной раз.

— Итак, скажите мне, мистер Максвелл…

— Пожалуйста, зовите меня Паркер.

По какой-то причине он выглядит огорченным. Я вспоминаю, как он сказал в ресторане, что мистер Максвелл — его отец. Я помню его лицо тогда. Такое же выражение у него и сейчас, почти… пристыженное. Я чувствую краткую вспышку жалости к нему, но подавляю ее.

— Хорошо. Паркер. Скажите мне, ваша девушка не рассердится из-за того, что вы танцуете со мной, а не с ней?

Его брови выгибаются.

— С чего вы взяли, что у меня есть девушка?

— Простите. Девушки, во множественном числе.

— Если бы я хоть немного понимал, о чем вы говорите, я бы с радостью ответил, но, к сожалению, я не понимаю.

— Нет? Потому что ваша подруга-брюнетка, которая стоит там, у пальм в горшках, смотрит на меня так, будто я ее заклятый враг из школы красоты, а другая ваша подруга, блондинка с пугающе большими сиськами, только что в третий раз одарила меня обжигающим взглядом. Думаю, она собирается пойти в дамскую комнату и сделать мою восковую фигурку, чтобы воткнуть в нее булавки.

Смеясь, Паркер разворачивает меня, а затем снова прижимает к своей груди. Он крепче обнимает меня за талию и кладет свою большую ладонь мне на поясницу. Эта рука обжигает еще сильнее, чем взгляд блондинки. Мы кружимся и кружимся, пока у меня не начинает кружиться голова.

— Я пришел сюда один, мисс Прайс. Это всего лишь две ошибки, которые я увидел за милю.

К моим щекам приливает жар. Мне стыдно, что я сказала ему, что Майлз был ошибкой. Это была правда, пусть и продуманная, направленная на то, чтобы он пожалел меня, но теперь мне неловко. Я испытываю самое ужасное, пугающее чувство на свете, которое, как я думала, больше никогда не испытаю: Уязвимость.

Видя мой дискомфорт, его взгляд становится острее.

— Я не осуждаю вас. Я знаю, что женщине труднее, чем мужчине … особенно такой знаменитой, как вы, такой успешной… Вам, должно быть, нелегко заводить отношения …

Когда я моргаю, в равной степени удивленная тем, что Паркер не только не осуждает, но и понимает, он вздыхает и качает головой.

— Господи, я все испортил. Простите. В мои намерения не входило бросать это вам в лицо. Иногда я говорю, не подумав.

— Что ж, я вам завидую. Не могу вспомнить, когда в последний раз говорила, не подумав.

Я останавливаюсь, потрясенная. На самом деле, я могу вспомнить, потому что только что вспомнила.

Паркер смотрит на меня долгим молчаливым взглядом, а затем бормочет: — Значит, она все-таки может говорить правду.

Какое-то чувство зарождается у меня в животе, сначала медленно расползаясь, затем распространяясь повсюду сразу. Отчасти от страха, отчасти от изумления, отчасти от чистой, неподдельной радости все мои конечности становятся невесомыми, а сердце колотится со скоростью миллион миль в час.

Меня только что заметили. Не взглянули, а заметили.

Я отвожу взгляд, пытаясь восстановить контроль над собой, отчаянно желая спрятаться. Паркер замедляет шаг, а затем останавливается, пока мы не застываем посреди моря танцующих людей. Когда он берет мое лицо в свои ладони, это так неожиданно, что я замираю.

Голосом необъяснимо грубым и мрачным он говорит: — Вам не нужно прятаться от меня. — Его взгляд опускается на мой рот. Он наклоняет свою голову к моей.

О Боже. Что происходит?

Паркер целует меня. Меня целует мужчина, которого я ненавижу больше всех на свете, и, черт возьми, как же это приятно.

Это так приятно, что я отстраняюсь, затаив дыхание, и утыкаюсь лицом в промежуток между его шеей и плечом. Я вдыхаю его запах — кожу, мускус и легкий привкус пряного одеколона, аромат воспоминаний.

Запах давно потерянного дома.

Секунду или сто лет спустя я слышу шквал быстрых механических щелчков. Под моими закрытыми веками вспыхивает свет. Когда я открываю глаза и оглядываюсь вокруг, я смотрю на группу фотографов.

Я прихожу в себя так, словно мне на голову вылили ведро ледяной воды.

Я вырываюсь из объятий Паркера. Он просто смотрит на меня, его глаза сияют. Щелчки камер похожи на стрельбу. Фотографы толкаются и роятся. Я делаю единственное, что приходит мне в голову.

Я бью Паркера по лицу. Сильно.

Затем поворачиваюсь и неуклюже ухожу с танцпола, умудряясь не сорваться на бег, но и только.

Плейбой и Ледяная принцесса перешли к решительным действиям на благотворительном гала-концерте

Звонок раздается как раз в нужный момент. Если мне придется еще минуту выслушивать, как Эллиот Розенталь нудит о текущей марже в сравнении с историческими данными о продажах, я вынужден буду перерезать себе вены.

Я достаю свой мобильный из кармана пальто. Звонящий номер мне незнаком, что заставляет меня нахмуриться. Этот мой номер телефона есть только у тех, кому я его дал лично.

— Паркер Максвелл.

— А я ваша партнерша по танцам.

Хриплый голос застает меня врасплох настолько, что я встаю, не задумываясь. Все мои руководители, сидящие за столом переговоров в штаб-квартире моей корпорации в Вегасе, смотрят на меня. Даже Эллиот Розенталь останавливается, чтобы посмотреть, что происходит.

— Извините, я на минутку, — говорю я Виктории Прайс, а затем прижимаю телефон к груди. — Продолжайте без меня.

Я выбегаю из зала заседаний так быстро, что у них, должно быть, кружится голова.

Я иду по коридору, нахожу пустой кабинет, захожу внутрь, закрывая за собой дверь, и прижимаю телефон к уху.

— Извините за это. Я вернулся.

— Сейчас подходящее время? Я могу перезвонить позже…

— Нет, вы выбрали идеальное время. Я был на самом скучном собрании, которое когда-либо проводилось. На самом деле, вы только что спасли меня от вскрытия вены и порчи старого и дорогого турецкого ковра ручной работы.

От ее хриплого смеха у меня мурашки по коже. Господи, эта женщина звучит сексуально, даже когда смеется.

— Что ж, отлично. Тогда мы квиты.

— Каким образом?

— Вы спасли меня от нападения гориллы, теперь я спасла вас от самоубийства.

— Я бы предпочел, чтобы вы все еще были у меня в долгу.

— Почему?

— Потому что тогда я мог бы договориться с вами о том, как вы мне отплатите.

Я немного удивлен тем, насколько убедительно это прозвучало; судя по короткому молчанию на другом конце линии, Виктория тоже.

Наконец она говорит: — О, я более чем готова отплатить вам тем же. На самом деле, формально я все еще в долгу перед вами, ведь наша последняя встреча закончилась на такой… странной ноте. — Чтобы окончательно меня обезоружить, она тихо добавляет: — Мне очень жаль, что я это сделала. Я имею ввиду пощечину. Просто это был, наверное, самый страстный поцелуй в моей жизни. — Ее голос становится кокетливым. — И, знаете, мне нужно беречь свою репутацию. Королеву Стерв нельзя увидеть без трусиков, которые она сняла, поддавшись на уговоры красивого незнакомца. Или все-таки можно?

В быстрой последовательности происходят две вещи. Первая: я смеюсь. Я уже могу сказать, что Виктория отплатит мне той же монетой, и мне это нравится. Вторая: я представляю ее обнаженной, стоящей передо мной в мокрых от возбуждения трусиках, и мой член ведет себя так, будто только что услышал призыв к оружию, и встает по стойке смирно.

Я медленно подхожу к окнам офиса и смотрю на подернутый дымкой горизонт пустыни, пытаясь не обращать внимания на пульсацию под молнией. К настоящему моменту я мог бы наплевать на заседание правления, на которое в идеале не вернусь, потому что не хочу, чтобы этот звонок заканчивался.

Я подхватываю ее кокетливый тон.

— Самый страстный поцелуй в вашей жизни, хм?

Виктория издает девчачий звук, похожий то ли на застенчивый смешок, то ли на смущенный стон, и это так неожиданно эротично, что я сам едва не стону. Что, черт возьми, она со мной делает?

Она действует мне на нервы, вот что она со мной делает. Я не мог перестать думать о ней с того момента, как впервые увидел ее. А потом этот поцелуй. Господи. Это, наверное, самый горячий поцелуй, который у меня когда-либо был.

Он определенно стоил пощечины. На самом деле, если бы Виктория сказала, что я смогу поцеловать ее снова, только если она свяжет меня и сыграет со мной в «Пятьдесят оттенков серого», хлеща меня кожаным ремнем по заднице, я бы взмолился: «Да. Сейчас, пожалуйста».

У меня так долго стоял после того, как она бросила меня на танцполе, что я подумал, не стоит ли мне обратиться к врачу.

— Кто-то напрашивается на комплимент? — дразнящим голосом спрашивает Виктория.

— Определенно. Вы попали в точку.

— Ну… ладно. — Ее голос становится хриплым. — Мне действительно нравится ваш вкус.

Ч-ч-ч-ерт.

Я тяжело выдыхаю и настраиваюсь.

— Вы играете нечестно. Знаете, в какой-то момент мне действительно придется покинуть этот пустой офис, в котором я нахожусь, и вернуться в реальный мир. Я бы предпочел не делать этого с заметной выпуклостью в штанах.

— Кстати, о выпуклостях: что это было у вас в кармане в прошлую пятницу вечером — чуррос или вы просто были рады меня видеть?

— Я не знаю, что такое чуррос. Надеюсь, это что-нибудь огромное.

Виктория смеется.

— О, так и есть. Это вкусная, толстая, длинная жареная выпечка, посыпанная сахаром. — Она делает паузу. — Это мое любимое блюдо.

Я не могу сдержаться и начинаю смеяться. Глубокий, сотрясающий все тело смех, который я не могу припомнить, когда в последний раз слышал.

— Мисс Прайс, вы что, пытаетесь заняться со мной сексом по телефону?

Она хихикает.

— Я не знаю, мистер Максвелл. Вы бы не возражали, если бы это было так?

Мой смех мгновенно затихает.

— Нет. Мне бы это чертовски понравилось.

Пауза, которая следует за этим, настолько наполнена сексуальным напряжением, что каждый нерв в моем теле начинает покалывать.

Виктория говорит: — Я знаю вашу репутацию среди женщин.

Ее голос утратил весь свой юмор, всю свою легкость. Он стал совершенно мрачным. Я мгновенно понимаю, что мы закончили шутить. Сейчас она что-то ставит на кон и проверяет меня.

Это единственное испытание, которое я твердо намерен не провалить.

— И я знаю вашу репутацию среди мужчин. Но мне все равно, с кем вы были до меня или что еще происходило до нашей встречи. Всё, что меня волнует, — это возможность узнать вас получше. Узнать вас — настоящую, без прикрас. Я хочу узнать женщину, которую я видел на танцполе, ту, что выходит только тогда, когда думает, что никто не смотрит. Ту, у которой грустные глаза, которая прячется, притворяется и целуется так, словно это ее последние две минуты на земле.

Я слышу, как Виктория делает низкий прерывистый вдох. Со скрещенными пальцами и колотящимся сердцем я жду, когда она заговорит.

— Я не завожу отношений, мистер Максвелл. Не стремлюсь к сближению. К тому, чтобы узнать вас получше. Я не знаю, как это делается.

— Я тоже. Я не прошу никаких гарантий. Просто дайте шанс.

Тишина.

— Как насчет свидания? — спрашиваю я. — Одно свидание, не больше. Не стоит пока думать о большем.

Снова тишина.

— Вы же сказали, что все еще у меня в долгу, — напоминаю я ей. — Считайте это платой. Если вам не понравится, все ставки отменяются. Обещаю, я не сталкер. — Я делаю паузу. — Если только вам не нравятся сталкеры.

Мне приятно слышать ее тихий смех.

— Не особенно.

— Значит, договорились?

Через мгновение Виктория смягчается.

— Одно свидание.

Хотя внутри я ликую, я притворяюсь обиженным.

— Не выражайтесь так обреченно, Виктория. Вас же не ведут на виселицу.

Ее «хм» звучит неубедительно.

Я смотрю на часы.

— Я могу вернуться в Нью-Йорк через четыре часа. Во сколько мне заехать за тобой? Я же могу так обращаться?

— Думаю да. Подожди, ты не в Нью-Йорке? Где ты?

— В Вегасе. Не то чтобы это имело значение. Даже если бы я был на Луне, я бы нашел способ вернуться к нашему сегодняшнему свиданию.

Теперь Виктория смеется чуть веселее.

— Сегодня вечером? Я ничего не говорила о сегодняшнем вечере! Сегодня понедельник, приятель. Мне завтра нужно работать!

Я ухмыляюсь.

— Тогда завтра вечером.

— Нет, ни за что. У меня расписана вся неделя. Я могу быть свободна в субботу вечером, но мне нужно будет проверить свое расписание и перезвонить тебе…

— Не говори «нет» мужчине с восхитительным чурросом в штанах, Виктория, — рычу я.

Ее ответный смех такой искренний и свободный, что моя улыбка становится шире, пока не начинает болеть лицо.

— Прекрасно. Вот что я тебе скажу. В пятницу я должна пойти на коктейльную вечеринку, но этот человек устраивает худшие вечеринки, и я полагаю, что смогу от нее отказаться. Только в этот раз. Для мужчины с восхитительным чурросом в штанах.

Возвращается кокетливый тон. Вместе с ним приходит всепоглощающее чувство триумфа, как будто я только что забил победный тачдаун.

— Тогда в пятницу. Я заеду за тобой в семь.

Она соглашается, и мы прощаемся.

Я стою в пустом офисе еще десять минут, прежде чем направляюсь обратно в конференц-зал с широкой дерьмовой ухмылкой на лице.

Промежуток между понедельником и пятницей еще никогда не был таким долгим.

— Как я выгляжу?

— Так же, как и всегда.

— И как именно?

Дарси, развалившись босиком на кожаном диванчике с ворсом в моей просторной гардеробной, вгрызается в яблоко и некоторое время задумчиво жует.

— Как смуглая цыпочка в белом наряде, который стоил больше, чем моя первая машина.

Я отворачиваюсь от зеркала, перед которым придирчиво разглядывала себя, и кладу руки на бедра.

— Ты не умеешь вселять уверенность. Серьезно, Дарси, как я выгляжу?

Я медленно поворачиваюсь. Она поджимает губы, оглядывая меня с ног до головы.

— Ты выглядишь сексуально, девочка. Что ты хочешь, чтобы я сказала, что я влюблена в тебя? Пожалуйста, позволь мне заняться сексом с твоей вагиной?

Я вскидываю руки в воздух.

— Ты безнадежна.

Она вытягивает ноги и разглядывает свой розовый педикюр, выделяющийся ярким пятном на ее смуглой коже.

— С каких это пор тебе нужно, чтобы я говорила тебе, как ты выглядишь?

— С тех пор, как я иду на свидание с el diablo, — бормочу я.

— Что?

Я машу рукой своему отражению.

— Ничего. Забудь об этом. Если это не поможет, то не поможет уже ничто.

Дарси вскидывает голову и пронзает меня одноглазым взглядом.

— Что это за фокус?

Я не отвечаю.

Сегодня вечер пятницы. Паркер должен быть у меня дома через двадцать минут. Я пригласила Дарси для моральной поддержки, но сказала ей только, что готовлюсь к свиданию. Не объяснив, с кем именно.

Я не хочу, чтобы она пыталась отговорить меня от этого.

Дарси поднимается с дивана, выбрасывает яблоко в зеркальную мусорную корзину в углу, неторопливо подходит и встает рядом со мной. Она скрещивает руки на груди и одаривает меня по-настоящему грозным взглядом, которым гордилась бы даже моя мать.

— Что ты задумала?

Я притворяюсь невинной.

— Moi?

Я надеваю туфли Alexander McQueen на высоком каблуке, инкрустированные хрусталем, которые я выбрала к своему убийственному мини-платью Balmain. Платье с длинными рукавами, высоким воротом и в целом скромное, но настолько короткое, что моя грудь рискует появиться на всеобщее обозрение, если обстоятельства вынудят меня принять какое-либо положение, кроме идеально вертикального. Я немного волнуюсь из-за того, как буду садиться в машину Паркера и выходить из нее, но решила разобраться с этим моментом, когда он наступит.

— Да, ты, — говорит Дарси, все еще не сводя с меня глаз. — Я сразу вижу, когда меня пытаются обмануть. Я выросла на улицах Нолинса, помнишь, девочка? Если моя мать чему-то меня и научила, так это тому, как выглядит женщина, которая собирается выманить у ничего не подозревающего парня все, что у него есть.

Я поворачиваюсь к витрине с украшениями — колонне из выдвижных ящиков, обитой бархатом, которая тянется почти до потолка. Из одного ящика я достаю пару сережек-подвесок, но потом кладу их обратно.

Если Паркер решит покусать мочки моих ушей, я не хочу, чтобы что-то мешало.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — отвечаю я так беспечно, как только могу.

Дарси вздыхает.

— Это чертово каменное выражение лица снова с тобой. Ты снова врешь.

— О, просто расслабься, Глория. Ты скоро все узнаешь!

Как по заказу, звонит телефон. Я беру трубку.

— Да?

— Мисс Прайс, это Карлтон. Тут пришел мистер Максвелл. Мне пропустить его?

Я замираю. Он уже здесь? Он на двадцать минут раньше!

— Хорошо. Пошлите его наверх, Карлтон. — Я кладу трубку, пытаясь не обращать внимания на гром и молнию, которые только что разразились внутри моего тела.

Дарси, которая подобрала к своему педикюру яркий пиджак цвета фуксии и такой же платок для волос, который возвышается над ее головой примерно на 30 сантиметров, прищуривается, глядя на меня.

— У тебя есть две секунды, чтобы рассказать мне, что ты задумала, прежде чем я аннулирую твою карточку лучшей подруги.

Я грызу несуществующую заусеницу на большом пальце, чтобы выиграть время, но она не сводит с меня своего пристального взгляда, и в конце концов я сдаюсь.

— Помнишь Капитана Америку из ресторана Xengu?

Она фыркает.

— Ты имеешь в виду того, с кем ты облизывалась посреди танцпола в Cipriani?

Я съеживаюсь.

— Ты это видела?

— Я живу не в пещере.

Точно. Наверное, весь мир видел эту фотографию. Я делаю глубокий вдох.

— Ну, он пригласил меня на свидание сегодня вечером.

Ее брови взлетают вверх, почти исчезая под краем шарфа.

— О, действительно? — Не моргая, она смотрит на меня, ожидая, что я скажу что-нибудь еще.

— И он здесь. Прямо сейчас. Мне нужно открыть дверь.

Я поворачиваюсь и убегаю. Дарси следует за мной по пятам.

— Если я не ошибаюсь, а я никогда не ошибаюсь, это тот самый Капитан Америка, с которым, по твоим словам, у вас было «прошлое»?

Она идет позади меня, но я ее знаю и вижу, что она делает кавычки в воздухе вокруг слова «прошлое». Я продолжаю идти.

— Прошлое, которое плохо закончилось? О котором он, очевидно, даже не помнил, потому что не узнал тебя? На прошлой неделе ты поцеловала его на глазах у четырехсот человек, а потом отвесила ему глупую пощечину, и теперь он здесь, чтобы пригласить тебя на свидание, а на тебе платье, которое задирается при ходьбе, туфли на убийственном каблуке и лицо как у волка, который съел бабушку Красной Шапочки, и ты понятия не имеешь, о чем я говорю?

Мы уже в коридоре, проходим мимо гостиной.

— Теперь понимаешь, почему я не хотела ничего говорить? Ты слишком остро реагируешь.

Она отрывисто смеется.

— Остро реагирую? Девочка, я тебя знаю. Если бы я думала, что у тебя есть оружие, я бы прямо сейчас позвонила в полицию, чтобы сообщить о готовящемся убийстве.

Раздается звонок в дверь. Я резко останавливаюсь, прижимая руку к шее, из моего горла вырывается сердитое кошачье шипение. Дарси медленно обходит меня, ее губы кривятся. Она вздергивает подбородок в мою сторону.

— Это плохая идея, Ви. Я вижу это за версту. Не открывай эту дверь. Скажи Капитану Америке, что ты упала и сломала лодыжку или подавилась куриной костью, но не ходи с ним на свидание сегодня вечером. Или в любой другой вечер. Это добром не кончится.

Я смотрю на нее.

— Я знаю, что не кончится, Дарси. Я на это рассчитываю.

— Виктория…

— Есть люди, которые заслуживают всего плохого, что с ними происходит. И он один из них. Поверь мне, он один из них.

Она некоторое время молча изучает мое лицо, а затем вздыхает.

— Я тебе верю. Но ты же знаешь старую поговорку.

— Какую?

— Прежде чем отправиться в путь, чтобы отомстить, вырой две могилы.

Я чувствую, какая злобная у меня улыбка.

— Одна для верхней половины его мертвого тела, а другая для нижней?

Дарси моргает.

— Ты планируешь распилить его пополам? Черт, девочка, что он с тобой сделал?

Не задумываясь, я яростно говорю: — Он сломал меня, Дарси. Он разбил мне не только сердце, но и душу. И это было еще до всех тех плохих поступков, за которые он несет ответственность.

Снова раздается звонок в дверь. Мы с Дарси стоим и молча смотрим друг на друга, пока я не начинаю отворачиваться.

— Подожди. — Она кладет руку мне на плечо.

Когда я останавливаюсь и смотрю на нее, она качает головой, словно не может поверить в то, что собирается сказать.

— Позволь мне открыть дверь. Если мы действительно собираемся это сделать, то должны сделать всё правильно.

Взволнованная ее помощью, я хлопаю в ладоши.

— Я знала, что могу на тебя рассчитывать! Что нам делать?

Она бросает взгляд на дверь.

— Возвращайся в свою комнату. Позволь мне перекинуться с ним парой слов, прежде чем ты выйдешь. Дай мне пять минут. Это все, что мне нужно.

— Что ты собираешься сказать?

Дарси оглядывается на меня с сухой улыбкой.

— Есть только две вещи, которые мужчине действительно нужны от женщины, девочка. Первая — привязанность. Вторая — восхищение. Но поскольку ты не из тех, кто жеманничает и кокетничает, и с тобой так же тепло — как в иглу в Антарктиде, — нам придется заставить его думать, что все это — большое шоу. Что под вечной мерзлотой скрывается настоящий человек. И что он единственный, кто может растопить весь этот лед.

Я лучезарно улыбаюсь ей.

— Я полностью согласна! Именно этим я и занималась в пятницу вечером!

— Великие умы мыслят одинаково, — бормочет она.

Это не похоже на комплимент.

Когда дверной звонок раздается в третий раз, Дарси фыркает.

— Что ж, что бы ты ни делала, это работает, потому что, судя по тому, как он терпеливо ждет у этой чертовой двери, у Капитана Америки на тебя серьезные планы.

Я быстро и крепко обнимаю ее, а затем ухожу, хихикая. Я бегу обратно по коридору, но не до конца в свою спальню. Вместо этого я прячусь в дамской комнате, приоткрыв дверь на дюйм, чтобы можно было подслушать. Наступает короткая тишина, а затем я слышу, как открывается входная дверь и раздаются тихие голоса.

Хотя я и напрягаю слух, но слов разобрать не могу.

Дерьмо.

Что ж, Дарси может рассказать мне, что именно она сказала, позже. Я смотрю на часы. Пять минут.

Я сижу на унитазе, постукивая пальцем ноги по мрамору, и грызу ноготь, чувствуя, как в моей груди, словно табун диких жеребцов, несется по открытой равнине. Когда наконец всё заканчивается, мое сердце бьется так сильно, что меня слегка трясет, когда я встаю. Я смотрю на свое отражение в зеркале. И то, что там вижу, не помогает мне почувствовать себя лучше.

Мое лицо красное. Глаза безумные. Я выгляжу так, словно мне только что что-то вкололи в вену.

Я шиплю своему отражению: — Ты крутая сучка, и никто с тобой не связывается! А теперь соберись и сосредоточься!

Я сразу чувствую себя лучше. Может быть, в следующий раз, когда буду разговаривать по телефону с Кэти Курик, я попробую поговорить с ней тем же тоном.

Я открываю дверь ванной, расправляю плечи, делаю глубокий вдох и медленно иду по коридору с высоко поднятой головой.

Когда я захожу в гостиную, Дарси и Паркера нигде не видно.

Я останавливаюсь, нахмурившись, но затем слышу голоса, доносящиеся из кухни. Какого черта они торчат на кухне?

Кухня — моя вторая любимая часть дома, не считая спальни. Она полностью отделана белым мрамором и стеклом, как и все остальное помещение, но ее отделяет от столовой встроенный камин, который я разжигаю почти каждый вечер в году, чтобы создать теплую домашнюю атмосферу. И там обычно немного беспорядка: я часто ем, стоя у раковины, и оставляю посуду и беспорядок для домработницы. И я читаю утреннюю газету за чашкой кофе за столом для завтрака, который обычно завален другими газетами и журналами, почтой, моими витаминами, лекарствами…

Мое лекарство.

Боже милостивый. Дарси только что привела el diablo прямо в самое личное пространство моего дома.

Я бегу в сторону кухни. Мои каблуки стучат по мрамору. Вся кровь отливает от моего лица. Я заворачиваю за угол и резко останавливаюсь, потому что вижу их.

Паркер сидит за моим столом для завтрака, в моем кресле, и пьет из бокала, в котором, как я знаю, мой самый дорогой виски, потому что хрустальный графин стоит на столе перед ним. Откинувшись на спинку кресла с довольной ухмылкой, как король горы, он смотрит на Дарси, которая стоит над ним, уперев руки в бока, с выражением материнской любви на улыбающемся лице.

Ее предательское лицо, наносящее удар в спину.

Какого черта она улыбается моему заклятому врагу?

— Что ж, здесь довольно уютно, — говорю я слишком громко и без капли тепла.

Они оба смотрят на меня. Улыбка Паркера гаснет. Его горящий взгляд скользит по мне. Он медленно ставит свой бокал с виски на стол.

Дарси радостно восклицает: — О, вот и ты! Я не думала, что ты будешь готова так скоро. Мы как раз обсуждали мой отзыв о ресторане Xengu. — Она смеется. — Я сказала Паркеру, что отзыв не будет опубликовано до понедельника, но он может быть спокоен, потому что, кроме трюфелей, он получит пятерку с плюсом.

Пятерку с плюсом. Она ставит человеку, который разрушил мою жизнь, гребаную пятерку с плюсом? Что здесь происходит? Ощетинившись, я делаю шаг вперед.

Баночка с моим лекарством стоит на вращающемся подносе в центре стола, всего в шести дюймах от руки Паркера, открытая и уязвимая для любых любопытных, назойливых глаз.

Моим голосом, холодным и контролируемым, я говорю: — Правда? Как интересно. Я не припоминаю, чтобы ты когда-либо давала какому-либо ресторану такую высокую оценку.

Ее глаза вспыхивают. Это предупреждение или какое-то послание, но я слишком занята своей яростью, чтобы пытаться расшифровать смысл.

Паркер встает. На нем темно-синяя рубашка без галстука, расстегнутая у горла, пара прекрасно скроенных темно-серых слаксов и массивные платиновые часы, в которых я узнаю Patek Philippe. Вероятно, они стоили более ста тысяч долларов. Элегантность его одежды контрастирует с его слегка взъерошенными волосами, как будто он провел по ним руками, и с медным блеском на подбородке. Он не брился.

Паркер похож на рекламу Ralph Lauren.

Ублюдок.

Хриплым голосом этот ублюдок произносит: — Виктория.

Больше ничего, только мое имя, но он произносит его так, словно только что швырнул меня лицом вниз через стол, задрал платье, сорвал трусики и погрузился в меня.

Вся кровь, отхлынувшая от моего лица, снова приливает к нему. В ушах пульсирует жар.

— Паркер, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Услышав мой тон, выражение лица Дарси становится самодовольным.

Заявляю официально: я собираюсь убить ее.

— Ну, мне пора! Рада снова увидеться, Паркер. И увидимся позже, девочка. — Дарси подходит ко мне и запечатлевает поцелуй на моей пылающей щеке. Когда она отстраняется, то подмигивает, оставляя меня в полном замешательстве, а затем уходит.

Дьявол стоит по другую сторону моего стола для завтрака и смотрит на меня так, словно все тайны Вселенной можно найти в моих глазах.

— Ты злишься.

Я отворачиваюсь, приглаживая рукой волосы. Когда он добавляет: — Дарси сказала, что ты будешь злиться, — я оборачиваюсь и пристально смотрю на него.

— Что?

Она рассказала ему о нашем плане?

Паркер медленно выходит из-за стола и приближается ко мне. Его взгляд не отрывается от моего. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, он останавливается. На его губах появляется дразнящая улыбка.

— Потому что я пришел раньше. Дарси сказала, что ты ненавидишь, когда люди приходят раньше, даже больше, чем когда они опаздывают; тебе не нравится, когда тебя застают врасплох. Она также сказала, что ты взбесишься из-за того, что я был у тебя на кухне, потому что ты никогда не приглашаешь мужчин на кухню, ведь это сердце дома, а значит, и твое сердце. Она сказала, что я ей нравлюсь и что ты тоже это чувствуешь, и что единственный способ для меня взобраться на эту башню из слоновой кости, которую ты построила, чтобы отгородиться от всего, что причиняет боль, — это помощь твоей лучшей подруги.

Тихий изумленный вздох слетает с моих губ.

Эта злая, блестящая ведьма! Она сыграла не только с ним, она сыграла с мной! Дарси сделала то, что вызвало у меня настоящую эмоцию, которая была бы гораздо убедительнее любого притворства, а затем сказала ему правду о том, почему я злюсь, и связала все это заранее спланированной ложью, о которой мы договорились. Я так рада, что у меня кружится голова.

Хотя я всё еще есть критикую ее по поводу той ерунды с пятеркой с плюсом.

Паркер говорит: — Твоя подруга также сказала, что я должен поцеловать тебя, как только смогу, — и подходит на шаг ближе.

Мое сердцебиение ускоряется. Я прочищаю горло.

— Ну. Она определенно много чего сказала, не так ли?

Паркер придвигается еще ближе. Когда я поднимаю на него взгляд, в его глазах горит огонь. Он шепчет: — Да, — протягивает руку и прикасается к моему лицу.

Я замираю. Как кролик, пойманный фарами, я неподвижно смотрю в лицо Паркера, когда оно приближается ко мне. Когда его губы касаются моего рта, я издаю тихий, бессловесный звук удовольствия.

Он обвивает рукой мою талию и притягивает к своему телу. Ладонь с моего лица перемещается к шее. Он запускает пальцы в мои волосы и медленно проводит губами по моей челюсти, касаясь кожи, а затем говорит мне на ухо: — Но я хочу, чтобы ты попросила меня об этом.

Я прижимаю ладони к его груди и чувствую, как бьется его сердце под рубашкой. Мое сердце бьется в такт ему, почти болезненно ударяясь о грудную клетку.

— И зачем, могу я спросить, мне это делать?

Паркер отводит носом мои волосы в сторону. Легко, зубами, дергает меня за мочку уха. Непроизвольная дрожь пробегает по мне.

— Потому что ты этого хочешь.

Я смеюсь, слегка задыхаясь.

— Нет, не хочу. Я злюсь, помнишь?

Он смотрит на меня сверху вниз. На его шее пульсирует вена.

— Тогда потому, что я этого хочу. Потому что в прошлую пятницу я не дал тебе возможности сказать «нет». Потому что я не хочу отпугнуть тебя, пока у меня еще есть шанс.

Его рот оказывается в нескольких дюймах от моего. Жар его тела согревает меня сквозь платье. Я чувствую себя наэлектризованной. Меня бьет током.

— Шанс сделать что?

То, что Паркер говорит дальше, заставляет мое сердце совсем перестать биться, но он даже не моргает.

— Заставить тебя влюбиться в меня.

Я не могу отвести взгляд. И не хочу. Это первобытное, неоспоримое желание стать свидетелем кровавой бойни, почти как проезжать мимо автокатастрофы со смертельным исходом, вытягивая шею, чтобы увидеть тела и кровь.

— Паркер…

— Попроси меня.

— Мы договорились только об одном свидании, помнишь?

— Виктория. Попроси меня.

Вместо этого я задаю вопрос, на который уже знаю ответ.

— Ты всегда такой упрямый?

Он игнорирует это. И глядя глубоко в мои глаза, приказывает: — Попроси меня поцеловать тебя, Виктория.

Я издаю звук раздражения.

Паркер так непринужденно наклоняется к моему лицу, что его губы касаются моих, когда он говорит.

— Тебе нравится мой вкус, помнишь? Теперь попроси меня. А потом, после того как я поцелую тебя, я хочу посмотреть, не хочешь ли ты попросить меня о чем-нибудь еще.

О, мрачное обещание в этом тоне. От него мурашки по спине, неприкрытая сексуальность. Мои соски твердеют. Мое дыхание учащается.

Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу.

Я облизываю губы, делаю глубокий вдох и шепчу: — Паркер, пожалуйста, по…

Он прижимается своими губами к моим.

Сегодня первый день в старшей школе. Я на взводе; это новая школа для меня. Она гораздо больше и дальше от дома, чем средняя школа, которую я покинула весной, так что я больше не могу ездить на Лютике. Мне приходится ехать на автобусе, в котором удушающе жарко и пахнет блевотиной.

Я безнадежно теряюсь, как только выхожу из автобуса. Кампус кажется бесконечным. У меня в рюкзаке карта и список занятий, а также книги и ланч в коричневом бумажном пакете. Дрожа от беспокойства, я опускаюсь на колени на траву во дворе и открываю рюкзак. Я опаздываю. Поэтому вытаскиваю карту так быстро, что разрываю ее пополам. Мимо проходят две старшеклассницы, смотрят на мой пакет с обедом, очки и подержанную одежду и хихикают. Они идут дальше. Трясущимися руками я складываю половинки карты вместе, пытаясь определить местонахождение здания Б.

— Тебе нужна помощь в поиске твоего класса?

Пораженная, я поднимаю взгляд. Надо мной стоит парень. Он красивый. А еще он улыбается, и эта улыбка ослепительнее, чем утреннее солнце, окружающее его золотистую голову. У меня мелькает мысль, что он, возможно, ангел. Я так удивлена, что не могу говорить.

— Давай я тебе помогу. — Мальчик опускается на колени рядом со мной на росистую траву. Я надеюсь, что у него не останется пятен на идеально отглаженных, дорогих на вид брюках.

— Куда ты должна идти?

— Б, корпус Б, — заикаясь, бормочу я, покраснев и обливаясь потом. Я поправляю очки на носу.

Мальчик смотрит на меня. Даже его глаза улыбаются.

— Я тоже туда иду! Давай, я тебя провожу. — Он встает. Когда я просто тупо смотрю на него, мальчик смеется и протягивает руку. — Давай, мы опоздаем!

Я кладу свою руку в его. Он нежно поднимает меня на ноги и говорит: — Я Паркер. Как тебя зовут?

— Изабель, — шепчу я, глядя на свои туфли.

— Красивое имя для красивой девушки, — говорит он.

Когда я резко смотрю на него, уже обиженная, я потрясена, осознав, что он не дразнит меня, а просто пытается быть добрым к неуклюжей девочке-мышке в платье из комиссионного магазина. Он говорит серьезно. Этот парень по имени Паркер только что назвал меня красивой. По-настоящему.

Никто и никогда в жизни не называл меня хорошенькой.

Задыхаясь, я прерываю поцелуй и резко поворачиваю голову, мое зрение затуманивается воспоминаниями. Я пытаюсь оттолкнуть Паркера, но он держит меня крепче, его мускулистые руки словно тиски.

— Полегче, — говорит он. — Просто постой так минутку. Пока не убегай.

Его тон похож на тот, которым мой отец успокаивал лошадей во время грозы. Он всегда уходил в сарай, чтобы побыть с ними в плохую погоду, погладить их гладкие шеи и шептать ободрения нежным голосом, напевая снова и снова: «Tranquilo, mi amor. Estoy aqui»²².

Мы с братом оставались одни в своих кроватях в темноте.

Я держу глаза зажмуренными, потому что не доверяю себе, когда смотрю на Паркера. Я не доверяю тому, что он может увидеть в моих глазах.

Он запечатлевает на моей щеке нежнейший из поцелуев.

— Итак, я подумал, что сначала мы перекусим где-нибудь в тихом месте, а потом посмотрим, куда нас заведет вечер. Может быть, послушаем музыку — я знаю отличный джаз-клуб — или прогуляемся по парку. — Он делает паузу. — Хотя туфли, которые на тебе, не кажутся подходящими для прогулок, так что, может быть, мы пропустим это. Как ты думаешь? Звучит неплохо?

Паркер ведет себя легко, небрежно, давая мне понять, что больше ничего не собирается говорить о моем почти срыве. О том, как я просто растворилась в этом поцелуе, как утонула в нем и вынырнула, дрожа и задыхаясь.

Я киваю.

— Отлично. Кроме того, на волне полной откровенности я, наверное, должен сказать тебе, что это твое платье, которое на самом деле больше похоже на визуальную виагру, чем на платье, вызовет бурный поток слюны у всех тех бедняг, мимо которых ты будешь проходить сегодня вечером, так что мне придется держаться к тебе как можно ближе, чтобы быть готовым протянуть тебе руку помощи, когда ты поскользнешься на этой слюне. Что неизбежно, учитывая ее количество. Итак.

Я смеюсь немного неуверенно.

— Значит, нужно быть готовой к тому, что ты прилипнешь ко мне?

Он серьезно кивает, хотя в его глазах мелькают искорки смеха.

— Да.

— Принято к сведению.

Я делаю глубокий вдох, затем медленно выдыхаю. Паркер убирает свои руки с моих плеч и делает шаг назад, настороженно глядя на меня, как будто я могу передумать и броситься прочь, как олень, спасающийся от парня в неоновом жилете, держащего заряженную винтовку. Но сейчас мне лучше. Я более твердо стою на ногах.

Мне приходит в голову, что нужно найти способ справляться с поцелуями этого мужчины, если я собираюсь заставить его влюбиться в меня, чтобы я могла бросить его, а затем разрушить его жизнь. Вероятно, будет много поцелуев. Возможно, мне даже придется с ним переспать.

Осознание обрушивается на меня с такой силой, что я перестаю дышать.

Наверное, мне придется с ним переспать!

Как это пришло тебе в голову только сейчас? Взрыв смеха в моей голове — смех Дарси.

— У тебя самые интересные внутренние монологи, — говорит Паркер, наблюдая за моим лицом. — Когда-нибудь я хотел бы поучаствовать в одном из них.

Я выпаливаю: — Я просто думала о том, чтобы переспать с тобой.

Он смотрит на меня. Я никогда не видела такого голодного взгляда. Он мягко говорит: — Продолжай.

— Я… не могу поверить, что только что сказала это вслух.

Паркер даже не моргнул. Его зрачки расширены. Интересно, у меня тоже?

— Серьезно, давай просто притворимся, что я этого не говорила, хорошо? Перемотай. Сотри. Нажми на кнопку воспроизведения еще раз.

Осознав, что начинаю слишком много болтать, я закрываю рот. Мы стоим в тишине, глядя друг на друга, пока Паркер не поднимает руку и не проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— ХОРОШО. Мы притворимся, что ты этого не говорила. Пожалуйста, не обращай внимания на чуррос у меня в штанах, потому что он не так хорош в притворстве, как мы.

Мой взгляд невольно опускается к промежности Паркера. И там, во всей своей красе, одна большая и решительная на вид выпуклость.

— Я сказал, не обращай внимания, Виктория, не пялься на это. Прояви немного милосердия, женщина.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку. Милосердие — это единственное, чего он никогда не получит от меня.

Глядя на него снизу вверх, я слегка беру его большой палец зубами и игриво покусываю.

— Ничего не могу с собой поделать. Помнишь, я говорила тебе, как сильно я люблю чуррос? Твой чуррос выглядит особенно большим и аппетитным.

Он тяжело выдыхает.

— Господи. Я не могу решить, должен ли я рассмеяться, поцеловать тебя или перегнуть через стойку и сделать с тобой всё, что захочу. Это было жестоко.

Я усмехаюсь.

— Жестокость — моя специальность. Тебя предупреждали.

Паркер обхватывает мое лицо ладонями и запечатлевает крепкий, властный поцелуй на моих губах. Хриплым голосом он говорит: — Если мы собираемся поужинать, то нам лучше пойти, потому что осталось всего около тридцати секунд до того, как мистер Большой Вкусный Чуррос возьмет под контроль всё остальное мое тело и я сорву с тебя платье. Своими зубами.

Это самое вопиющее предложение, которое я когда-либо слышала. Я в восторге от того, что я так на него влияю.

Я гораздо меньше взволнована тем, как он на меня влияет.

Но если жизнь чему-то и научила меня, так это тому, что каждое достойное начинание сложно и, как правило, болезненно. Ничто по-настоящему ценное не дается легко. Битва, которую легко выиграть, — это вообще не битва.

А мы на войне, он и я. Прольется кровь. В конце концов, мы оба истечем ею.

Но Паркер единственный, кто будет мертв.

Я встаю на цыпочки, прижимаюсь грудью к его груди и шепчу ему на ухо: — Тогда пойдем поужинаем. Я голодна. Но, может быть, мы оставим срывание платья на десерт?

Я поворачиваюсь и ухожу, оставляя его стоять на кухне, посмеиваясь про себя и бормоча: — Такая чертовски жестокая.

О, мистер Максвелл, — думаю я, улыбаясь, — вы даже не представляете насколько.

— Итак, куда ты меня ведешь?

Паркер, который больше пялился на мои ноги, чем смотрел на дорогу, говорит: — Вот увидишь. Мы почти на месте.

Мы сидим в его элегантном черном Porsche Panamera, от которого пахнет деньгами. Спускаясь на лифте в моем доме, он взял меня за руку и не отпускал ее ни в вестибюле, ни на парковке, пока ему не пришлось отпустить ее, чтобы сесть за руль.

— О, сюрприз. Я люблю сюрпризы.

Он улыбается.

— Я запомню это. Мы на месте.

Автомобиль притормаживает у обочины. Когда я смотрю в окно, то действительно удивлена. Мы находимся возле ресторана Xengu, который, судя по всему, безлюден.

— Похоже, он закрыт.

Когда я поворачиваюсь к Паркеру, он ухмыляется.

— Я же сказал, что мы пойдем в какое-нибудь тихое место, не так ли?

Теперь я действительно в замешательстве.

— Твой ресторан закрыт по вечерам в пятницу? Разве это не самой загруженное время для вас?

— Обычно мы открыты по вечерам в пятницу, но не сегодня. Я отменил все бронирования. Все семьсот.

Мой рот открыт, но из него не вырывается ни звука.

Улыбка Паркера становится ослепительной.

— Что, безусловно, стоило того, чтобы просто увидеть это выражение на твоем лице.

— Паркер… я… это… вау.

Он смеется.

— И теперь женщина, которая экспромтом выступает перед тысячами людей, потеряла дар речи. Мне это нравится. Это очень льстишь моему эго, знаешь ли.

Я сухо говорю: — Насколько я могу судить, ваше эго прекрасно справляется само по себе, мистер Максвелл.

Он берет мою руку и целует тыльную сторону ладони.

— Вы не собираетесь спросить меня, почему я отменил все эти бронирования, мисс Прайс?

— Дай угадаю. Ты не хотел, чтобы нас кто-то видел на случай, если я снова решу дать тебе пощечину?

Он качает головой.

— Нет. Потому что я не хотел, чтобы меня что-то отвлекало, пока я буду узнавать тебя получше, как я и говорил.

Жар в его взгляде заставляет меня поерзать на сиденье.

— Мы могли бы просто сделать заказ, если бы тебя интересовала моя искрометная беседа.

— Но тогда я не смог бы готовить для тебя.

Мои брови взлетают вверх.

— Готовить для меня? Ты говоришь буквально? Ты действительно собираешься приготовить нам ужин?

Паркер притворяется оскорбленным.

— Почему ты думаешь, что я не могу этого сделать?

Я чуть не сказала: «Потому что ты даже не знал, как вскипятить воду, когда мы были вместе», но вовремя спохватилась. Я мило улыбаюсь ему и высвобождаю свою руку из его.

— О. Я уверена, что банка спагетти будет восхитительной.

Он усмехается. Служащий открывает мою дверь и помогает мне выйти из машины. Он также вежливо отводит взгляд от области моей промежности, которую я пытаюсь прикрыть сумочкой размером примерно с почтовый конверт, а значит, совершенно бесполезной для этого. Но тут рядом со мной оказывается Паркер, он ведет меня в ресторан, положив руку мне на поясницу, и я забываю о своей выставленной напоказ промежности, потому что слишком занята тем, что от шока разинула рот.

— Что ж, — говорю я через мгновение. — Твой флорист, должно быть, действительно рад познакомиться с тобой.

Весь ресторан заставлен букетами белых роз. Десятки и сотни цветов в вазах, расставленных на каждом столе, на стойке администратора, в баре — на всех доступных плоских поверхностях. Белые лепестки роз разбросаны по всему ковру, словно пол припорошило снегом.

Это настолько выходит за рамки всего, к чему я была готова, что я стою с открытым ртом и тупо смотрю на него, не в силах произнести ни слова, кроме «А?»

— Я сказал, что я…

— Да, я слышала. Я просто… не понимаю. Этого не может быть.

Паркер сглатывает. Он проводит рукой по волосам и отходит, увеличивая расстояние между нами, на его лице выражение боли. Я, как завороженная, смотрю, как он снова поворачивается к плите, убавляет огонь под сковородой и бросает в нее щепотку свежего чеснока из маленькой баночки на столешнице. Чеснок шипит в масле. Паркер берет деревянную лопатку из керамической миски и начинает быстро помешивать.

Он только что признался в убийстве, а теперь поджаривает чеснок? С кем, черт возьми, я имею дело, с Ганнибалом Лектером?

Паркер серьезно говорит: — Это лекарство, которое ты принимаешь, Кумадин. Для чего оно?

Он заметил конкретную марку моих лекарств. Еще одна сенсация, хотя и не такая масштабная, как первая. Я беру себя в руки и пытаюсь дышать ровно, чтоб не сорваться с места; в этих туфлях я далеко не убегу.

Кроме того, я его не боюсь. Должна была бы — Паркер только что сказал мне, что он убийца, — но его меланхоличное поведение наводит на мысль, что, что бы ни случилось, он действительно сожалеет об этом.

Кроме того, на столе, на расстоянии вытянутой руки, лежит набор мясницких ножей. Если он решит, что совершил ужасную ошибку, признавшись в убийстве, и единственный способ исправить это — ударить меня по голове сковородой, изрубить на куски и спрятать мой расчлененный труп в морозилке, он получит полный живот стали еще до того, как сделает хоть шаг.

— Это разжижитель крови.

Паркер всё помешивает, не отрывая взгляда от сковороды.

— Для чего?

На мгновение я замираю, ненавидя это молчаливое перетягивание каната, ненавидя то, насколько уязвимой и беспомощной я себя чувствую, зная, что мой смертельный враг теперь в курсе моей самой большой слабости. Однако я понимаю, что не получу от него ничего, кроме того, что он хочет, а в данный момент ему нужна дополнительная информация о моем лекарстве.

Так что теперь око за око. Я ненавижу эту игру. Какого черта я вообще ее предложила?

А, да: я же поклялась похоронить его. Не стоит ожидать, что я не получу пару царапин и синяков, пока буду копать могилу.

Сквозь стиснутые зубы я признаюсь: — У меня слабое сердце.

Паркер перестает помешивать и смотрит на меня.

— Женщина, которую журнал Time назвал «Бессердечным чудом», принимает лекарства от слабого сердца? Это, наверное, самая ироничная вещь, которую я когда-либо слышал.

Внутри меня поднимается гнев, обжигающий, как пламя. Этот ублюдок вызывает меня на дуэль? Я чувствую, как с моим лицом происходит что-то странное. Мой желудок скручивается, как крендель. С безжалостной холодностью я говорю: — Может, я и бессердечное чудо, но, по крайней мере, я никого не убила.

Пока.

Какое-то время Паркер молча смотрит на меня, а затем переключает свое внимание на весело шипящий чеснок.

— Полагаю, я это заслужил.

Он обхватывает рукой затылок и закрывает глаза, и мне приходится приложить все усилия, чтобы не протянуть к нему руку и не извиниться. Что совсем на меня не похоже.

Поэтому я решаю смириться.

Если я собираюсь убедить этого сукина сына, что у меня действительно есть сердце, мне придется начать вести себя соответственно.

Я перевожу дыхание, принимаю игривый вид и изо всех сил пытаюсь изобразить раскаяние.

— Прости. Это было грубо.

Он замирает, глядя на меня.

— Я… очень немногие знают о моем заболевании сердца. Три человека, если быть точной. Я ненавижу… Мне не нравится признавать свою слабость. Это унизительно. И то, что ты сказал раньше… ну, это просто невозможно для такого человека, как ты. Это не вяжется с тем, что я знаю о твоем характере. Полагаю, я просто в шоке.

Я отвожу взгляд, притворяясь смущенной и взволнованной, хотя на самом деле мне не хватает бутылочки Listerine, чтобы смыть с языка вкус всей этой отвратительной правды.

Паркер медленно тянется к ручке подачи газа в горелку. Он выключает ее, складывает руки на груди и опускает голову, уставившись в никуда.

— Это было много лет назад. Можно сказать целую жизнь.

Я не осмеливаюсь ничего сказать. Просто стою молча, затаив дыхание и ожидая продолжения. Жду, когда беспомощная маленькая мушка начнет извиваться и биться крыльями и еще глубже запутается в моей паутине.

— Она была единственным человеком, которого я когда-либо любил.

Это значит, что, вопреки тому, что он твердил мне снова и снова, он никогда меня не любил. Горький комок желчи подступает к горлу.

— Что случилось?

Паркер качает головой, с трудом подбирая слова.

— Она застрелилась.

Разочарование захлестывает меня, как будто мне на голову вылили ведро холодной воды. Мне хочется кричать. Я хочу чем-нибудь швырнуться. Хочу бушевать, орать и схватить его руками за горло, потому что он размахивал таким дразнящим, разрушительным скелетом, а теперь оказывается, что он вообще никого не убивал.

— Но ты сказал: «Однажды я убил человека».

— Я не нажимал на курок, но это была моя вина. Если бы не я, она была бы все еще жива.

Я закрываю глаза, чувствуя себя побежденной. Этот придурок не убийца. Он просто мучается от чувства вины за то, что не смог остановить какую-то безмозглую девицу, которая хотела покончить с собой! Как, черт возьми, я могу разрушить его жизнь с помощью этого?

Я не хочу слышать никаких нелепых подробностей, поэтому говорю: — Это может показаться ужасно грубым, но ты не можешь приписывать себе самоубийство другого человека. Во-первых, она должна была быть очень подавленной или, по крайней мере, психически неуравновешенной, чтобы даже подумать о том, чтобы сделать что-то подобное. Это не твоя вина, что бы между вами ни произошло. Люди постоянно переживают ужасные расставания и не предпринимают ничего столь радикального.

Его улыбка, наверное, самое печальное, что я когда-либо видела.

— Очень мило с твоей стороны так говорить. Но это моя вина. Она не была в депрессии. Она не была неуравновешенной. Она была идеальна. Мы были идеальны. А потом я все испортил. То, что она сделала, произошло из-за того, что сделал я. Причина и следствие, вот так просто. Ее смерть на моей совести. И я должен жить с этим знанием всю оставшуюся жизнь.

«Она была идеальна. Мы были идеальны».

Меня сейчас вырвет.

Я не знаю, что Паркер видит на моем лице, но что бы это ни было, это заставляет его разжать руки и сократить небольшое расстояние между нами. Он тянется к моему лицу, но передумывает и опускает руку.

— Я никогда никому не рассказывал эту историю, — хрипло говорит он.

Ну, что ж, рада за меня. Разве я не особенная?

Я скромно смотрю на пуговицы спереди на его рубашке.

— И я никогда никому не рассказывала свою историю. Так что, думаю, мы квиты.

— Технически это неправда.

Я поднимаю на него глаза.

— Кроме меня, еще три человека знают о твоем заболевании сердца, верно?

Я криво улыбаюсь.

— Вообще-то, если хочешь знать всю правду, их четверо. Раньше я не считала своего врача.

— Хорошо. Но ты понимаешь, что это значит, не так ли?

Легкая нотка юмора в его голосе заставляет меня одновременно опасаться направления, в котором он движется, и испытывать облегчение от того, что мы, возможно, миновали всю эту эмоциональную чушь.

— Что?

— Ты должна сказать мне то, чего больше никто не знает. Только тогда мы будем в расчете. — Он протягивает руку и гладит меня по щеке. Его голос понижается. — Пусть это будет что-то хорошее.

Мои брови приподнимаются.

— Лучше, чем состояние моего сердца? Как вы думаете, сколько у меня секретов, мистер Максвелл?

Впервые с тех пор, как мы вошли на кухню, его улыбка становится искренней.

— Я бы предположил, что вам нужен шкаф размером с самолетный ангар, чтобы спрятать все ваши скелеты, мисс Прайс.

Я ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь в ответ.

— Это очень полезный талант — быть таким очаровательным, когда ты кого-то оскорбляешь. Мне обязательно нужно добавить это в свой арсенал.

Теперь он смеется. От этого звука у меня по рукам бегут мурашки. Паркер берет мое лицо обеими руками. Его голос понижается.

— Я думаю, твой арсенал и так достаточно богат.

— Ты опять начинаешь свои очаровательные оскорбления. Что мне с тобой делать?

Глаза Паркера горят. Его лицо близко к моему. Я борюсь с желанием прижать руки к его широкой груди, но вместо этого оставляю их свободно висеть по бокам.

— Ну вот, опять вы за свое, мисс Прайс, прямо как Скарлетт О'Хара. Что я вам говорил по этому поводу?

— Насколько я помню, мистер Максвелл, вы сказали, что Зена, королева воинов, была намного предпочтительнее моих прозрачных попыток казаться застенчивой. Может быть, мне проткнуть вас мечом насквозь?

Он с жадным вниманием следит за моими губами, пока я говорю. Один шаг ближе, и его тело прижато к моему. Я не могу отступать дальше; кухонная стойка прижимается к моей заднице.

Я в ловушке.

Невероятно интимным, сексуальным голосом Паркер требует: — Расскажи мне что-нибудь, чего о тебе больше никто не знает, Виктория. Ни твой врач. Ни твоя подруга Дарси. Даже твоя мать. Дай мне что-нибудь, что предназначено только для меня. И тогда мы будем квиты. И тогда мы действительно сможем начать.

У меня пересыхает во рту.

— Начать что?

Он проводит большим пальцем по моим губам.

— То, чего мы оба хотим.

— Чего именно? — Мой голос срывается. Глупый голос.

Паркер прижимается своим тазом к моему. Его эрекция не оставляет никаких сомнений относительно того, чего он хочет, но, просто чтобы подчеркнуть это, Паркер бормочет: — Всего.

Мы смотрим друг другу в глаза, прерывисто дышим и оба не двигаемся. Напряжение между нами искрит, как оголенный провод. Он замечает в моих глазах проблеск сомнения или другую эмоцию, которая заставляет его предупредить: — И не смей говорить мне ничего, кроме всей неприукрашенной правды, иначе я перекину тебя через колено, и это будет не ради забавы.

На короткое мгновение я закрываю глаза, чтобы отвлечься от него.

Когда я открываю их снова, то понимаю, что, возможно, получу больше, чем несколько царапин и ушибов, к тому времени, как доберусь до дна этой шестифутовой ямы, которую я так весело копаю.

Глядя ему в глаза, я прыгаю с края обрыва и признаюсь.

— Я боюсь темноты. Клоуны и маленькие дети наводят на меня ужас. И я почти уверена, что умру в одиночестве, окруженная слишком большим количеством кошек, и пройдет несколько недель, прежде чем мое тело найдут, потому что никому во всем мире нет до меня дела, ведь я была такой идиоткой всю свою жизнь.

Как будто он только что открыл, как работает холодный термоядерный синтез, или нашел лекарство от рака, на лице Паркера появляется выражение изумления.

Он выдыхает: — Ты такая чертовски красивая, — и во второй раз за вечер прижимается своими губами к моим.

Эти его поцелуи вызывают привыкание. Сексуальные, требовательные и такие умопомрачительные, что я уверена: он мог бы продавать их на улице и зарабатывать миллионы.

На этот раз Паркер отстраняется первым. Мы оба тяжело дышим и обнимаемся, как парочка озабоченных подростков.

Я стону, лишившись его губ.

— Почему ты остановился?

Его веки приоткрываются, голос звучит хрипло и напряженно, даже более напряженно, чем выражение его глаз.

— Потому что я собирался сделать с тобой на этой стойке что-то настолько грязное, что твоя подруга Глория Тартенбергер навсегда закрыла бы заведение. Мне пришлось бы снести весь ресторан и отстроить его заново.

В восторге я смеюсь. На этот раз я сохранила контроль, а он, дюйм за дюймом, теряет его.

— Теперь я заинтригована. Дай мне подсказку.

Паркер наклоняет губы к моему уху.

— Ты знаешь, что вкуснее ложки белужьей икры за четыре тысячи долларов?

— Нет. Что?

Одна его рука соскальзывает с моей талии, обхватывает мою ягодицу и сжимает.

— Ложка белужьей икры за четыре тысячи долларов, съеденная с гладкой киски.

Его слова такие чувственные, а голос такой горячий и мрачный, что у меня перехватывает дыхание. Мои пальцы впиваются в мышцы его плеч. Дрожь желания пробегает по моему телу.

Паркер усмехается.

— Я вижу, тебе нравится эта идея.

Нет — я ненавижу эту идею. Я опасно близка к тому, чтобы прямо попросить его об этом, поэтому говорю легко и игриво, чтобы сбить его с толку.

— На самом деле, это звучит немного негигиенично. Не думаю, что мой гинеколог одобрил бы такое. Кроме того, откуда ты знаешь, что у меня под трусиками не растет огромный куст из семидесятых?

Одним быстрым движением, от которого замирает сердце, его рука скользит ниже, забирается под подол моей микроскопической юбки и задирает ее, обнажая мой зад. Над моим копчиком он просовывает палец между моими стрингами и кожей.

— Ты имеешь в виду эти трусики?

Паркер дергает шелк. Он трется о самую чувствительную часть моего тела. Я подпрыгиваю, задыхаясь, мои глаза широко открыты.

Его горячее дыхание овевает мою шею. Его губы касаются мочки моего уха, когда он говорит.

— Эти мокрые трусики, в которые я хотел зарыться лицом с тех пор, как ты вошла на кухню в своем доме?

Он снова дергает ткань, натягивая ее прямо на мой клитор и вызывая у меня тихий стон. Я изо всех сил пытаюсь сохранить дыхание и чувство контроля.

— Они не мокрые.

Глубокий, опасный звук вырывается из груди Паркера.

— Больше никакой лжи, Виктория.

Я закрываю глаза. Затем шепчу: — Это не ложь. Мои трусики не мокрые, они пропитаны влагой.

С этими словами я отстраняюсь.

Он позволяет это, но я не уверена, что он не набросится на меня. Взгляд его глаз — не что иное, как хищный.

Я поворачиваюсь и небрежно беру со стойки свой бокал каберне. Затем возвращаюсь к столу, сажусь, скрещиваю ноги и делаю глоток вина, глядя на него поверх края бокала большими невинными глазами Бэмби.

Его улыбка полна веселья.

— Тебе нравится играть в игры, не так ли?

— Только в те игры, в которые я могу выиграть.

Паркер проводит рукой по своим густым волосам. Вена на его шее снова бешено пульсирует. Он не отвечает мне. Вместо этого он возвращается к сковороде с оливковым маслом и чесноком на плите и снова зажигает конфорку. Я намазываю немного крем-сыра Saint-André на крекер с розмарином и откусываю, изо всех сил пытаясь обуздать свои гормоны. Это примерно так же эффективно, как пытаться собрать в стадо кошек.

Этот мужчина такой горячий.

Я отталкиваю вихрь воспоминаний, переполняющих мой разум. Отталкиваю желание, пронзающее меня, нагревающее мою кровь и заставляющее ее пульсировать по моим венам, обжигая. Я отгоняю все мысли о том, какие большие у него спина и плечи, какие крепкие, как сильно мне хотелось бы сорвать с него эту рубашку и вонзить зубы в его плоть.

Вместо этого я сижу, уравновешенная, внешне невозмутимая, спокойно жую крекер и потягиваю прекрасное каберне, в то время как внутри я — кипящий чан с ядохимикатами.

Мой талант сохранять ложное спокойствие проистекает из многолетней практики. Теперь это моя вторая натура.

Как и мой талант к обману.

Наблюдая, как Паркер спокойно помешивает поджаривающийся чеснок, я начинаю понимать, что у нас с ним гораздо больше общего, чем я думала.

Блюдо изысканное.

Паркер кормит меня, накалывая на вилку порцию за порцией. Это странное и невероятно чувственное ощущение. Меня никогда раньше не кормили с ложечки, и я не совсем понимаю, что об этом думать, но после первых нескольких неловких укусов я отдаюсь наслаждению от еды, которая попадает мне на язык, и начинаю получать удовольствие. На каждые два моих укуса он делает один. На каждые несколько моих глотков вина он делает один. Я сомневаюсь, что он пытается меня напоить, но к тому времени, как мы заканчиваем ужинать и выходим из ресторана, я уже немного навеселе и говорю ему об этом.

— Я знаю, что тебе нужно. — Паркер улыбается и помогает мне сесть в Porsche. Он с силой захлопывает за мной дверь, словно предрешая мою судьбу.

Мы едем танцевать.

Это джаз-клуб прямо из нуарного фильма, действие которого происходит в Париже в сороковых годах. Он дымный и какой-то запретный, вход без вывески, музыка, смешивающаяся с запахом пота и сигар в воздухе. Я обожаю это место. Паркер занимает отдельный столик в затененном углу на возвышении в задней части зала, где мы можем всё видеть, оставаясь незамеченными, где мы можем улыбаться нашими тайными улыбками, играть в наши тайные игры и делать вид, что всё это не имеет значения.

Мы заказываем шампанское. Держимся за руки. Танцуем, не разговаривая, наши тела покачиваются в такт, глаза закрыты. Ночь продолжается, и Паркер часто молча смотрит на меня со странным блеском в глазах, с какой-то сокровенной тоской, от которой я отвожу взгляд, делаю глоток и выдавливаю из себя смех.

Когда клуб закрывается в три, мы уходим последними. Стоя снаружи на холоде, Паркер набрасывает мне на плечи свою куртку, и я окутываюсь его теплом и ароматом. Ни один из нас не хочет возвращаться домой, поэтому мы ведем себя как глупые туристы и нанимаем экипаж, запряженный лошадьми, который везет нас по извилистой аллее Центрального парка. Завернувшись в пледы, мы разговариваем приглушенными голосами обо всем и ни о чем, пока лошадь фыркает и переступает с ноги на ногу, воздух наполняется паром от ее дыхания. Затем раздается пение птиц, небо светлеет, и я с глубоким удивлением понимаю, что мы не спали всю ночь.

С еще более глубоким чувством удивления я понимаю, что не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Когда Паркер загоняет Porsche на парковочную площадку у моего дома, я напряжена и несчастна, меня переполняет сожаление. Я не ожидала, что эта ночь будет такой…

Идеальной.

«Она была идеальна. Мы были идеальны».

Паркер и его идеальная, мертвая любовь. Воспоминания о его полных скорби словах о ней наконец-то выводят меня из состояния скуки и заставляют сосредоточиться на цели:

Его уничтожении.

— Спасибо, — говорю я, когда двери лифта открываются в вестибюле. — Я провела замечательный вечер.

— Ты не приглашаешь меня подняться.

Он говорит это смиренно, но не то, чтобы разочарованно. В конце концов, он из тех мужчин, которые любят добиваться своего. Легкая победа была бы пустой.

— Возможно, в другой раз. Я устала. Но мне было приятно.

Паркер прикасается к моему лицу. Ему это нравится. Он наслаждается, наблюдая, как его пальцы скользят по моей скуле к моему рту, точно так же как ему нравилось это, когда мы были молоды и он называл меня другим именем.

Интересно, со сколькими другими женщинами ему это тоже доставляло удовольствие.

— Значит, я прошел проверку? Будет другой раз?

Я улыбаюсь. Наши взгляды встречаются.

— Посмотрим.

Он подходит ближе.

— Это не «нет». Я приму это как прогресс. И Виктория… — он касается губами моего рта и шепчет: — Это доставляет мне огромное удовольствие.

После резкого, крепкого объятия он уходит, размашисто шагая по вестибюлю, и его шаги эхом отдаются от мраморных стен.

Я захожу в лифт и нажимаю кнопку пентхауса. Когда двери закрываются, я смотрю на себя в зеркальные панели. Мое отражение насмехается надо мной.

Как и женщина с фотографии в газете, я неузнаваема. Мое лицо мягкое и незащищенное. Моим глазам не хватает их обычного ястребиного блеска. И снова, из-за Паркера, я ослаблена.

Ослаблена и уязвима.

Я отворачиваюсь от этой ранимой женщины в зеркале.

Но сначала показываю ей средний палец.

Меня будит то, что кто-то стучит мне по лбу. Когда я приоткрываю глаза, то вижу, что рядом с моей кроватью стоит Табби с дымящейся кружкой кофе в руках и ухмыляется.

Она весело говорит: — Вот зрелище, которое я никогда не думала увидеть: Малефисента поменялась местами со Спящей Красавицей.

Я ворчу: — Уходи.

— Уже почти десять часов, босс.

— Может быть, мне нужен выходной.

— Ты не берешь выходных.

— Может быть, я больна.

— Пф. Ты никогда не болеешь. Кроме того, я знаю, чем ты занималась прошлой ночью. Ужин, танцы и романтическая прогулка по Центральному парку с человеком, которому ты поклялась отомстить. — Она кудахчет, как курица. — Неудивительно, что ты так устала. Все эти злодеяния, должно быть, утомительны.

Недовольная, с затуманенными глазами, я сажусь на кровати и беру кофе из ее рук. Он крепкий и черный, именно такой, как я люблю.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты не прикрепляла к моим туфлям GPS-навигатор.

Табби морщит нос.

— Я хакер, босс, а не Джейсон Борн.

— Тогда откуда ты знаешь, что я делала прошлой ночью?

— Ну, если хочешь знать, за тобой все это время следил TMZ.

Когда я чуть не подавилась своим кофе, она спокойно добавила: — Но не волнуйся. Когда я получила запрос на твое имя с их серверов, я вывела из строя их систему и повредила около пятидесяти терабайт данных, так что эта история канула в Лету. Как и многие другие.

— О, Хорошая работа. Но у фотографа все еще…

— Нет, не осталось. — Ее улыбка похожа на улыбку сфинкса.

Я смотрю на нее, моргая от яркого света, льющегося из окон спальни.

— Как?

Табби поджимает губы. Через мгновение она говорит: — Ты знаете, как в «Карточном домике», когда президент Андервуд просит своего приспешника Дуга Стэмпера сделать что-то сомнительное, и тот соглашается, а потом президент спрашивает, сделано ли дело, и Стэмпер отвечает «да», а президент хочет подробностей, и Стэмпер говорит что-то вроде того, что лучше бы ему не знать на случай, если потом возникнут какие-то юридические последствия? То есть президент может утверждать, что ничего не знает, потому что на самом деле он ничего не знает.

— Да?

— Именно так. Тебе правда не стоит знать.

Я делаю глоток кофе, собираясь с мыслями.

— Звучит довольно зловеще.

Она пожимает плечами.

— Просто еще один рабочий день под началом Владычицы Всего Зла.

— Очень смешно. — Я присматриваюсь к тому, что на ней надето. — Боже милостивый, это ботинки Hello Kitty?

Она выставляет стройную ножку, обутую в розовую, как жвачка, туфлю на платформе из какого-то блестящего искусственного материала, сплошь покрытую белыми мультяшными кошками с бантами в волосах, держащими коробки для завтраков.

— Разве они не очаровательны? Я купила их для Hello Kitty Con в ноябре и уже полностью распланировала весь свой наряд.

Я могла бы прожить всю свою жизнь, не зная, что существует съезд, посвященный всему, что связано с Hello Kitty.

— Они, безусловно, прекрасно сочетаются с радужными леггинсами и расшитым пайетками платьем в стиле бэби-долл. Ты выглядишь так, будто готова к карнавалу Electric Daisy.

EDC — это гигантский концерт и фестиваль под открытым небом, на котором любители танцевальной музыки в возрасте от 20 до 30 лет надевают эпатажные костюмы, употребляют наркотики и занимаются сексом на публике. Это ежегодный Вудсток для миллениалов.

Табби смеется, перекидывая свой длинный рыжий хвост через плечо.

— До июня еще далеко, глупышка!

Несомненно, у нее уже есть билеты.

Я свешиваю ноги с кровати, выпиваю остатки кофе и возвращаю Табби пустую кружку.

— Хорошо. Я встала. Что там на повестке дня?

— Еженедельная телефонная конференция с Кэти в половине одиннадцатого; обед с твоим редактором в ресторане Per Se в час; в три часа встреча с твоей пиар-фирмой для обсуждения презентации следующей книги; твой тренер приедет в пять; а Алисса и Дженни назначены ровно на шесть. Но ты же знаешь, что они всегда опаздывают на пятнадцать минут, так что у тебя будет возможность быстро принять душ после ухода Дьюка. Они должны подготовить тебя к отъезду не позднее половины восьмого, так что в восемь ты будешь на месте.

Алисса и Дженни — мастера по прическам и макияжу, к которым я обращаюсь, когда мне нужно выглядеть на все сто для какого-нибудь мероприятия.

— Напомни мне, что сегодня в восемь?

— Коктейльная вечеринка у мэра.

— Черт. Я думала, она была вчера вечером.

— Неужели ты думаешь, я позволила бы тебе вчера вечером шататься по городу с мистером Ничего личного, если бы ты должна была быть у мэра?

Я бормочу: — Я ненавижу его коктейльные вечеринки. Каждый раз, когда его жена напивается, то пытается последовать за мной в туалет, чтобы получить совет, как заставить мужа заняться с ней сексом. Как будто я чертова доктор Рут или что-то в этом роде. И список его гостей — отстой. И в его доме всегда пахнет хот-догами.

— Эта вечеринка тебе понравится.

Убежденность в голосе Табби заставляет меня поднять на нее взгляд.

— Почему ты так думаешь?

На ее лицо возвращается улыбка сфинкса.

— В этом году твой друг мэр пригласил особого гостя.

Я поднимаю голову.

— Который может прощупывать почву, а может и нет, чтобы узнать, какой поддержкой на местном уровне он сможет заручиться для своей предстоящей кампании.

Мои брови приподнимаются.

— Для Конгресса.

Мы пристально смотрим друг на друга. Я говорю: — Серьезно, Вселенная меня любит, что ли?

— А новое платье Armani, которое ты заказала, с порнографическим разрезом сбоку и глубоким вырезом, привезли сегодня утром.

— Это всё равно что стрелять по щенкам в бочке.

Я встаю, потягиваюсь и широко улыбаюсь Табби, мое чувство слабости и беззащитности смыто утренним солнцем.

Я могу это сделать. То, что я чувствую рядом с Паркером, — это просто нервы. Это совершенно нормально — быть выбитой из колеи его появлением в моей жизни, но сейчас мне нужно сосредоточиться на призе и отбросить эти нервы в сторону.

Приободрившись, я направляюсь в ванную. Табби следует за мной по пятам.

— Могу я внести одно крошечное предложение?

— Нет, если это включает в себя попытку отговорить меня от моего плана.

Ее вздох звучит громко и чересчур драматично.

— Нет. Я знаю, что это бесполезно.

— Тогда говори, миньон.

Я выдавливаю каплю зубной пасты на зубную щетку, быстро промываю ее под краном, а затем засовываю в рот и начинаю энергично чистить зубы.

Табби говорит: — Ну, я просто подумала, что, поскольку прошлой ночью между тобой и Паркером было довольно напряженно…

— Откуда ты знаешь, что это было напряженно? — перебиваю я ее. Только звучит это как «Оуа, тыае тыло аяжено?», потому что у меня полон рот пены.

Ее губы кривятся в усмешке.

— Я видела фотографии, сделанные папарацци, босс. Медленные танцы? Уютно устроились под пледами в коляске? Много-много поцелуев во время того и другого? Довольно горячо.

А. Точно. Я плюю в раковину и машу зубной щеткой, показывая, что ей следует продолжать.

— В любом случае, раз уж вчерашний вечер был таким напряженным, может, сегодня тебе стоит немного его подразнить. Просто ради смеха. Разнообразить обстановку.

Я перестаю ополаскивать зубную щетку и смотрю на нее, приподняв брови.

Табби разглядывает свой маникюр, а затем небрежно бросает: — Например, если бы ты пришла к мэру с кавалером.

Я выплевываю остатки зубной пасты в раковину, прополаскиваю рот и заявляю: — Ты, гениальная девочка, стоишь каждого пенни, который я тебе плачу. Кого ты имеешь в виду?

Потому что, конечно же, у нее есть кто-то на примете. Иначе она не упомянула бы об этом.

Когда Табби снова поднимает на меня взгляд, ее зеленые глаза вспыхивают. Она усмехается.

— Лучано Манкари.

Я задыхаюсь от восторга.

— О мой Бог. Ты еще большее зло, чем я!

Она хихикает.

— Я подумала, тебе это понравится.

— Мне это очень нравится! — Я подбегаю к ней и обнимаю. Внезапно мы начинаем маниакально хихикать вместе, как два деспота, замышляющих ядерную войну.

Лучано Манкари пытался уговорить меня пойти с ним на свидание в течение шести месяцев, с тех пор как я познакомилась с ним на званом ужине, устроенном нашим общим другом. Он невероятно красив, итальянец и — что самое главное — чрезвычайно успешен.

У него даже есть собственное телешоу: «Ешь с Манкари».

Он знаменитый шеф-повар.

У него также есть эго размером с Канаду, IQ размером с блоху и глаза, которые можно было бы назвать блуждающими, только это было бы все равно что назвать Годзиллу милой маленькой ящерицей. Ни один человек с вагиной не устоит перед его похотливым взглядом.

Однако он держит руки при себе. Ему просто нравится смотреть.

И смотреть.

И смотреть.

Неважно. Я не ищу мужа или даже любовника. Я просто хочу пощеголять с ним под руку несколько часов, чтобы позлить Паркера. Ничто так не мотивирует мужчину, как мысль о том, что на его территорию посягает чужой.

Табби разворачивается и уходит, бросив через плечо: — Я наберу ему. Позвоню тебе, когда он будет на связи.

— Подожди, еще кое-что.

Она оборачивается.

— Попробуй узнать что-нибудь о девушке, с которой встречался Паркер и которая покончила с собой.

Она морщится.

— Что за черт?

— Да, я сама не знаю. Он упомянул об этом вчера вечером. Может быть, это что-то, что я смогу использовать.

Табита пожимает плечами.

— Хорошо. Я добавлю это в свой список хаоса.

— Ты просто куколка.

После того, как она уходит, я снимаю пижаму, включаю душ и встаю под горячие струи, улыбаясь про себя и насвистывая веселую мелодию.

Я действительно с нетерпением жду сегодняшнего вечера.

Девять с половиной часов спустя, принаряженная, я переступаю порог высоких стеклянных дверей вестибюля моего дома. На другой стороне подъездной дорожки стоит Лучано, прислонившись к задней дверце смехотворно длинного лимузина, и курит сигарету. Он оглядывает меня с ног до головы, не торопясь, его взгляд цепляется за каждый изгиб моего тела, а затем щелчком выбрасывает сигарету. Улыбаясь, он протягивает руку.

— Buonasera, belíssima²⁵.

Я медленно подхожу к нему, покачивая бедрами. Платье от Armani за пять тысяч долларов с таким высоким разрезом, что это больше похоже на открытое приглашение взглянуть на мои женские прелести, сидит как влитое.

— Привет, Лучано, — мурлычу я. — Как приятно видеть тебя снова.

Разглядывая одним глазом мое декольте, а другим — ноги, он целует мне руку. Я стараюсь не давиться. Когда Лучано выпрямляется, его темные глаза полуприкрыты, как будто он уже трахает меня. Он говорит что-то по-итальянски, что звучит подозрительно непристойно, но я не говорю на этом языке, поэтому не могу быть уверена. Я просто улыбаюсь и позволяю ему помочь мне сесть в лимузин.

Лучано садится рядом со мной на широкое кожаное сиденье, водитель закрывает дверцу, и мы трогаемся с места. Затем он поворачивается ко мне и говорит на своем формальном, с акцентом, слегка неправильном английском, который так нравится многим женщинам: — Я очень рад, что ты наконец решила принять мое предложение о свидании, мисс Виктория. Ты всегда казалась мне очень красивой женщиной.

Оу. Это было довольно мило. Жаль, что я его терпеть не могу.

— Спасибо тебе, Лучано…

— Пожалуйста. — Он касается моей руки. — Зови меня Лаки. Это будет ближе к реальности, не так ли?

Нет. Это больше похоже на персонажа романа Джеки Коллинз²⁶.

Я улыбаюсь.

— Конечно.

Его взгляд опускается на его руку на моей руке, затем перемещается на мои скрещенные ноги, эффектно выставленные напоказ благодаря огромному разрезу сбоку. Он складывает руки на коленях, но не перестает смотреть на мои ноги, что дает мне достаточно времени, чтобы изучить его.

Лучано классически красив: идеальный нос, пухлые губы, густые темные волосы, зачесанные назад. У него безупречная кожа цвета макиато из Starbucks. Он держится непринужденно, в красивом черном костюме, сшитом на заказ, как будто родился в нем, как во второй коже.

Он очень красив, и при этом совершенно не вдохновляет.

Я прекрасно помню это выражение его лица. Оно выражает легкую незаинтересованность, даже когда он внимательно смотрит на что-то, например на мои ноги. Как будто его разум постоянно находится на грани сна. С ним невозможно сблизиться, потому что, как однажды сказала Гертруда Стайн, «там ничего нет».

Он пустой.

Лучано идеально создан для телевидения, снаружи весь яркий и блестящий, а внутри — тончайший, как паутинка. «Только шипение и никакого бифштекса», как выразился бы мой отец.

По сравнению с этим Паркер Максвелл — это чертово филе-миньон.

Эта мысль заставляет меня усмехнуться. Лучано поднимает на меня взгляд. Между его скульптурными бровями появляется морщинка.

— Ты находишь меня смешным, мисс Виктория?

— О, нет, Лаки, вовсе нет! Я как раз думала о твоем шоу на прошлой неделе. Та женщина, которую ты пригласил из зала, чтобы она помогла тебе с соусом Болоньезе, была такой милой. Я думала, она упадет в обморок, стоя так близко к тебе!

Он удивлен и доволен. Я вижу это по выражению его лица.

— Ты смотришь мое шоу?

Я притворяюсь удивленной.

— Я никогда не пропускаю его! Это мое любимое шоу! — Я добавляю доверительным шепотом: — Это намного лучше, чем у Эмерила.

Я хлопаю ресницами, глядя на него. Лучано лучезарно улыбается мне в ответ. И мы отправляемся.

Я никогда не смотрела его шоу. Табби дала мне версию с краткими примечаниями, пока я делала прическу, чтобы мне было о чем с ним поговорить. Я знала, что это будет выигрышная тема.

Лучано уверенно говорит: — Certo²⁷. Это потому, что он американец, не так ли? С Юга — расист. — Он делает один из тех пренебрежительных жестов рукой, которые самодовольные европейцы делают, когда имеют в виду американцев. — Готовит этих отвратительных раков из болот. Я не могу понять, как кто-то может думать, что это настоящая еда. Estúpido²⁸.

Ярость взрывается во мне, как пушечное ядро. Я чуть не проглатываю язык.

Первое: так получилось, что я люблю раков. Я выросла, питаясь ими. Моя мать, благослови господь ее сердце, не очень хорошо готовит, но она обходилась тем, что было в наличии и что мы могли себе позволить. У нас на участке в пруду стояли проволочные воронкообразные ловушки, а летом почти каждые выходные варили раков.

Второе: я презираю предположение, что быть с Юга — значит быть расистом. Расизм заключается не в том, где ты родился. Все дело в том, насколько маленькое у тебя сердце.

Третье: он понятия не имеет — и ему не пришло в голову спросить, — с Юга ли я и люблю ли я раков. Вдобавок ко всему, он оскорбил мою страну. Или мою национальность. По крайней мере, мою национальную гордость.

Если у меня сегодня будет возможность, я сделаю ему подножку и заставлю упасть на его красивое лицо.

Я одариваю Лучано своей самой обаятельной улыбкой.

— О, Лаки, ты такой умный. И мне так повезло, что я из страны, которая не заботится о таких глупых вещах, как экономическая стабильность и права женщин!

Он смотрит на меня так, словно у меня в голове светит солнце.

— Да, — выдыхает он, широко раскрыв глаза, — это то, что я говорю все время! — Его взгляд становится серьезным. — Ты очень умна для женщины.

Я уверена, что моя улыбка убила бы более умного мужчину. Он же просто принимает это как должное и похлопывает меня по руке, как будто я умственно отсталый слуга, который только что сказал что-то удивительно проницательное.

Я издаю звук, который должен был быть обычным смехом, но вместо этого звучит так, как будто меня тошнит. Обеспокоенный, Лучано наливает мне бокал шампанского из охлажденной бутылки во встроенном баре с одной стороны лимузина. Он протягивает его мне, и я проглатываю его.

Это будет долгая ночь.

Допив шампанское, я возвращаю ему бокал.

— Еще? — спрашивает он.

Я киваю.

— Я люблю шампанское. Единственное, что я люблю больше шампанского, — это лимончелло.

По правде говоря, я не люблю шампанское и лимончелло, но все, что я до сих пор говорила Лучано, было ложью, начиная с «Как приятно снова тебя видеть», так что я просто плыву по течению. Я уже не помню, на какой лжи я сейчас — восьмой или девятой. Было бы забавно попытаться сосчитать.

По крайней мере, это будет интересно, чего я не могу сказать о моем спутнике.

Лучано щелкает пальцами.

— О! Fantastico! Я сам готовлю лимончелло! Ты придешь в мой ресторан после коктейльной вечеринки и попробуешь его.

Последнюю часть он произносит так, словно это королевский указ. Очевидно, я не имею права голоса в этом вопросе. Интересно, как у этого мужчины вообще получается встречаться по-настоящему.

Остаток поездки я провожу, слушая, как Лучано подробно рассказывает о процессе приготовления лимончелло, который так же захватывающ, как наблюдение за высыханием краски. К тому времени, как мы подъезжаем к дому мэра, мои глаза почти слипаются от скуки. Я благодарно улыбаюсь водителю, который помогает мне выйти из машины с ухмылкой, намекающей на то, что он того же мнения о своем работодателе, что и я. Затем я беру Лучано под руку и поднимаюсь по величественной мраморной лестнице, ведущей к входной двери мэра.

А у входной двери стоит не кто иной, как сам el diablo, по-хозяйски обнимающий за плечи великолепную молодую женщину.

Меня словно ударили под дых, и я с хрипом выдыхаю.

Естественно, Лучано не замечает моего внезапного огорчения.

— Ах! Мой дорогой друг! — восклицает он, затем поднимает руку и направляется к мэру, который приветствует прибывающих гостей. Лучано тащит меня за локоть и пробирается сквозь небольшую, хорошо одетую толпу, стоящую на просторном патио, расталкивая людей и не обращая внимания на их возгласы удивления и раздражения.

Когда мы подходим к порогу, Лучано отпускает меня ровно настолько, чтобы с энтузиазмом пожать руку мэру. Затем он обнимает его и театрально прижимает к себе, после чего следует еще более театральное мужское итальянское приветствие, включающее в себя множество поцелуев в щеки и похлопываний по спине. Мэр — невысокий лысеющий мужчина с совиными глазами — выглядит ошеломленным таким вниманием.

Потом Лучано вспоминает про меня.

— Позвольте мне, пожалуйста, представить вам belíssima мисс Викторию Прайс, женщину, у которой, помимо прочих достоинств, есть множество beni pregiati²⁹!

Господи, он что, только что сказал, что я беременна³⁰?

Лучано тянет меня вперед за запястье. Я чуть не спотыкаюсь на каблуках, но вовремя останавливаюсь. Я вырываю свое запястье из его хватки, выпрямляюсь во весь рост, бросаю на Лучано убийственный взгляд, а затем мило улыбаюсь мэру.

— Дэвид. Так приятно тебя видеть. Спасибо, что пригласил меня. Я всегда с нетерпением жду твоих вечеринок.

Мэр тепло пожимает мою протянутую руку и улыбается в ответ.

— Виктория, спасибо, что пришла! Кристин будет так рада твоему приезду. Она говорит, что ты ее любимая гостья. Собственно говоря, она как раз спрашивала о тебе.

Замечательно. В ближайшем будущем меня ждет еще один пьяный дебош в туалете от жены мэра.

Лучано, стоящий рядом со мной, моргает.

— О, ты знаешь мэра?

Нет, вся моя жизнь началась только после того, как ты подъехал сегодня вечером на своем дурацком лимузине, придурок.

— Мы знаем друг друга много лет, — весело отвечаю я и рада видеть, как на идеальном лице Лучано появляется тень разочарования.

Мэр говорит: — Виктория, Лучано, вы знакомы с Паркером Максвеллом? Сегодня вечером он мой особый гость.

Когда он с улыбкой поворачивается к Паркеру, я, наконец, вынуждена посмотреть на него.

Когда я это делаю, он смотрит на меня в ответ жестким взглядом, с твердой челюстью и губами, настолько тонкими, что их едва видно. Очевидно, Паркер не ожидал увидеть меня. Еще более очевидно, что он недоволен. Его взгляд падает на Лучано, который немедленно прижимается ко мне.

Впервые за сегодняшний вечер у нас с Лучано появилось что-то общее: полный отвращения взгляд, который мы оба бросаем на Паркера.

О, ты ведь получаешь удовольствие, не так ли? — Кажется, пар идет. — О, ты бы хотел быть одним из тех, кому я не вру, не так ли? О, каждый раз, когда я смеюсь, ты радуешься, не так ли, паршивая, лживая вошь?

И вот он уже на следующий день обнимает горячую штучку, которой, вероятно, наговорил того же. Интересно, занимались ли они сексом перед тем, как прийти на вечеринку.

Все внутри меня вибрирует с высокой, опасной частотой, как в каком-то нестабильном электрическом эксперименте доктора Франкенштейна, готовом взорвать все предохранители в доме, прежде чем родится чудовище. Этим благородным завсегдатаям вечеринок повезло, что в пределах досягаемости нет острых предметов, иначе они стали бы свидетелями кровавой бойни.

— Мы знакомы, — говорит Лучано с едким презрением.

Я бы хотела поцеловать его в щеку. Вместо этого я сжимаю его руку в своей и притягиваю ближе. Он с радостью подчиняется, но затем отвлекается на мое декольте, на которое пялится, забыв обо всем остальном.

— На самом деле мы никогда не встречались, — бодро говорю я. — Хотя ваша репутация опережает вас, мистер Максвелл. — Я бросаю взгляд на красивую молодую брюнетку рядом с ним. Мой смех низкий, хриплый и полный злобы.

Он произносит это слово таким резким тоном, что оно звучит почти как ругательство: — Виктория. — Паркер не приветствует Лучано и не представляет свою спутницу, которая вздернула подбородок и расправила узкие плечи. Я смотрю на нее. Как акула, я обнажаю зубы. Она бледнеет и прижимается ближе к Паркеру.

Мэр переглядывается с нами четверыми, сбитый с толку странным напряжением.

— Км. Что ж, не могли бы вы все, пожалуйста, зайти внутрь?

Он отходит в сторону, протягивая руку, весь излучая теплоту и вежливо улыбаясь. Я дергаю Лучано за руку, чтобы вывести его из комы, вызванной видом моей груди, и, не оглядываясь, иду в дом мэра, таща его за собой.

В доме полно официантов, разносящих закуски, и гостей, которые толпятся в комнатах и болтают. Меня окутывает тепло, смешанное с ароматами духов, еды и сигарет, а над всем этим — гул голосов и музыка. Я замечаю два бара в противоположных концах большой гостиной со сводчатым потолком и направляюсь к одному из них. Лучано с его длинными ногами легко меня догоняет.

Я подхожу к бару, слегка запыхавшись, и выкрикиваю свой заказ бармену, которому на вид не больше двенадцати.

— Belíssima, с тобой все в порядке? — Лучано касается моей щеки. — Твое лицо похоже на спелый помидор.

Краем глаза я замечаю Паркера. Он на голову выше всех остальных, оглядывает комнату, как будто что-то ищет. Я отворачиваюсь.

— Если хочешь знать, Лаки, мне показалось, что этот Паркер смотрел на тебя очень неуважительно. Это действительно вывело меня из себя. Я имею в виду, ты же Лучано Манкари!

Он выпячивает грудь.

— Не позволяй ему злить тебя, мисс Виктория. Этот человек очень сильно завидует мне. Так было всегда.

— О? Вы знаете друг друга?

Бармен-подросток протягивает мне мартини, и я делаю глоток. Оно и близко не такое вкусное, как то, что приготовил для меня Паркер, и это поднимает мой гнев на ступеньку выше.

Лучано пожимает плечами. Его взгляд скользит к женщине, стоящей неподалеку. Ее груди высоко вздымаются, упругие и блестящие. Они явно новые. Он продолжает пристально смотреть на них, когда начинает говорить.

— Паркер владеет ресторанами. Но он не шеф-повар, не художник, понимаешь? Он как торговец. Его интересуют только деньги. У него нет таланта, только жажда наживы. В этом смысле он чистый американец.

Я не собираюсь просто подставлять подножку этому идиоту сегодня вечером. Я, наверное, столкну его в бассейн мэра, который размером с олимпийскую арену.

— Ну, он явно хотел бы быть на твоем месте.

Лучано, наконец, отрывает взгляд от блестящей груди и смотрит на меня. Его улыбка источает чувство собственной важности.

— Это одно из величайших испытаний для меня, belíssima. За каждый дар приходится платить, не так ли? И для меня, со всеми моими дарами, ценой является постоянная зависть со стороны менее одаренных людей.

Я смотрю на него.

— Бедняжка.

Темные глаза Лучано теплеют от чего-то, подозрительно похожего на восхищение. Он наклоняется ближе к моему уху и говорит: — Ты не такая, как я думал раньше. Не такая сильная, как американские бизнес-леди. Более традиционная. Понимающая мужчин. Эта твоя работа, эти стервы — думаю, для тебя это забавно, так ведь? Как и твоя работа до тех пор, пока ты не найдешь подходящего мужчину и не выйдешь за него замуж?

Он отстраняется и самодовольно смотрит на меня, приподняв бровь и улыбаясь так, будто говорит: «Я тебя раскусил, не так ли?». Я едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть свой мартини ему в лицо. Однако я этого не делаю, а просто говорю с полной откровенностью: — Лаки, я никогда в жизни не встречала такого мужчину, как ты.

За это я награждена ослепительной улыбкой. Он грозит мне пальцем.

— Ага! Она так ясно все видит! Ей не спрятаться от Лучано Манкари!

Любой, кто оскорбляет мою страну, мой интеллект, мои феминистские идеалы, всех женщин в целом и любимое блюдо моего детства, а также говорит о себе и обо мне в третьем лице в одном предложении, автоматически попадает в мой список «Ненавижу всем сердцем на все времена». Теперь, если бы он просто пнул какое-нибудь мелкое животное, то сразу же возглавил его.

— На твоем месте я бы не был так уверен в этом, — произносит низкий голос. Когда мы с Лучано поворачиваемся, Паркер стоит там и смотрит на нас. Шлюхи нигде не видно.

— А. Это ты. — Лучано усмехается, а затем обнимает меня за плечи. — Пришел посмотреть, как настоящий мужчина обращается с женщиной?

Щеки Паркера краснеют. Я ожидаю, что из его ушей в любой момент пойдет пар, и позволяю себе ядовитую ухмылку.

Он смотрит на меня и говорит с мягкой, опасной настойчивостью: — Можно тебя на пару слов?

— Мне очень жаль, но, как ты можешь видеть, в данный момент я занята.

Мы смотрим друг на друга. Лучано прочищает горло. Мы с Паркером продолжаем смотреть друг на друга.

Лучано говорит: — Максвелл, почему бы тебе не пойти поискать монетки, которые люди уронили на землю?

— А почему бы тебе не пойти поискать свою мужественность, Манкари.

Сбитый с толку, Лучано моргает.

— Что?

Паркер подходит ближе, его глаза сверкают.

— Потому что я собираюсь превратить тебя из петуха в курицу, ты, самодовольный придурок.

Я просто не могу удержаться и смеюсь. Лучано смотрит на меня с ужасом и обидой. Я ободряюще сжимаю его руку.

— Эти американские мужчины такие вульгарные, правда, Лаки? Держу пари, в Италии ни один джентльмен не сказал бы ничего подобного в присутствии леди.

По гордости в глазах Лаки я вижу, что искупила свою вину. Он говорит: — Конечно, нет. Вульгарность — признак низших классов. — Он снова усмехается Паркеру, а затем говорит что-то по-итальянски.

Поразительно, но Паркер отвечает ему на итальянском.

Что бы он ни сказал, у Лучано случился приступ ярости. Он напрягается, убирает руку с моих плеч и кричит: — Как ты смеешь! — И бросается на Паркера.

Я с криком отпрыгиваю. Паркер быстро отходит в сторону, когда Лучано кидается на него и пролетает мимо. Он врезается в официанта, несущего поднос с едой, и они оба падают на пол. Лучано с треском ударяется головой о мрамор и замирает. Собирается толпа. Официант пытается подняться, его пиджак весь в фаршированных яйцах. Лучано стонет, лежа лицом вниз.

Я пользуюсь возможностью и допиваю свой мартини, затем прошу бармена налить еще.

Паркер подходит ко мне. Высокий и импозантный, он смотрит на меня, когда я оказываю ему холодный прием.

— Ты затеяла очень опасную игру, Виктория.

Его голос неожиданно грубый. Не глядя на него, я отвечаю: — Не смей говорить со мной об играх, Паркер.

— Что ты хочешь этим сказать?

Двое мужчин безуспешно пытаются помочь Лучано подняться на ноги. Он продолжает падать, ноги не держат его. Собравшаяся толпа шепчется. Хихикает.

— Пожалуйста, не оскорбляй мой интеллект. С меня уже хватит этого на сегодня.

— О, ты имеешь в виду своего спутника? Того, у которой IQ как комнатная температура?

Я поворачиваюсь и свирепо смотрю на него.

— Ты оскорбляешь моего кавалера? А твоя спутница вообще достигла совершеннолетия?

Паркер смотрит на меня с таким огнем в глазах, что я удивляюсь, как я еще не воспламенилась. Он крепко берет меня за плечо и отворачивает от стойки.

— Я еще не получила свой напиток!

— Ты получишь его позже. Сначала тебе нужно еще кое-что.

Когда я шиплю, как разъяренная змея, он прижимает меня к своему твердому телу и говорит мне на ухо: — Ты напрашиваешься на порку с тех пор, как мы познакомились. Тебе это нужно. Сейчас.

Я не успеваю поднять челюсть с пола, как Паркер уже ведет нас через комнату, вверх по изогнутой лестнице и в темный коридор на втором этаже, где нет никого, кроме нас.

Паркер тащит меня в первую комнату наверху лестницы. Это библиотека, тускло освещенная единственной лампой на дубовом письменном столе в другом конце комнаты. Стены от пола до потолка заставлены книгами. Два мягких кресла стоят по бокам от журнального столика. Бордовый бархатный диван обращен к незажженному камину. У меня нет времени рассмотреть всё как следует, потому что, как только мы заходим внутрь, Паркер разворачивается, хватает меня за плечи, прижимает к книжной полке и целует.

О Господи, какой у него вкус. Божественный.

Он отстраняется, тяжело дыша.

— Лучано Манкари? Это шутка?

— Это моя версия джентльмена! В отличии от тебя, он не таскает меня, как пещерный человек!

Ему не нравится этот ответ. Паркер рычит: — Когда я поведу себя с тобой как пещерный человек, Виктория, ты это узнаешь! — Он снова целует меня, на этот раз сильнее, его руки прижимаются к моей голове, его язык вторгается в мой рот.

Я даю себе несколько секунд насладиться этим, прежде чем отстраняюсь, отвожу руку и даю ему пощечину.

Паркер резко запрокидывает голову. Его глаза вспыхивают от гнева. Знакомая жилка на его шее бешено пульсирует в такт биению моего сердца.

Резким, едва контролируемым голосом он говорит: — Я был бы признателен, если бы ты нашла другой способ справиться с тем, насколько тебе некомфортно из-за того, что тебе нравится целоваться со мной.

— Ты самодовольный сукин сын!

— А ты трусиха.

Я задыхаюсь от ярости.

— Ты… ты… бабник!

Слышится мрачный смешок.

— И это говоришь мне ты, детка?

Детка. Я не могу решить, вызывает ли это у меня желание вздохнуть или закричать.

Мы смотрим друг на друга. Мгновение растягивается. Напряжение нарастает, пока не становится почти невыносимым. Затем, не говоря ни слова, Паркер обхватывает мои запястья, придавливает их к книгам у меня над головой и прижимается грудью к моей груди. Он прислоняется щекой к моему виску. Я чувствую, как пылает его лицо, как напряжены мышцы его челюсти.

— Ты так хорошо справилась вчера, Виктория, — шепчет он мне на ухо. — Все эти правдивые высказывания. Неужели мерзкие лживые твари внутри тебя испугались, что больше никогда не выйдут на сцену и не заставят тебя вести себя как та стерва, которой ты боишься стать после смерти?

Я так зла, что дрожу всем телом. Я хочу пнуть себя за то, что была достаточно глупа, чтобы рассказать ему правду о чем угодно, даже если это было частью плана по его обезоруживанию. Этому человеку нельзя доверить ни единого зерна правды.

— Как ты смеешь швырять мне это в лицо? — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Паркер отводит лицо от моего уха и смотрит мне в глаза.

— Потому что я собираюсь уличить тебя во всей этой лжи. Потому что я не буду одним из твоих мальчиков для битья. Потому что я не из тех, кого можно одурачить. — Он кисло добавляет: — Belíssima.

Мой смех вполне мог бы стать самым стервозным звуком, который когда-либо исходил из моего рта.

— Ты обвиняешь меня во вранье? Мистер «каждый раз, когда я тебя вижу, у меня возникает это странное чувство»? Что за чушь!

— Я не говорил, что это было странное чувство. Я сказал, что это было чувство. И я не могу его описать, потому что никогда раньше его не испытывал, и это чертова правда!

— О, неужели? Все эти неописуемые чувства, и даже суток не прошло как ты появляешься с Лолитой под руку? С кем, по-твоему, ты имеешь дело, Паркер? Я практически придумала слово «обман»!

Его глаза вспыхивают, руки сжимаются вокруг моих запястий.

— Черт возьми. Ты ревнуешь к ней, не так ли?

— Пошел ты. — Я отворачиваюсь, избегая его взгляда.

Дрожь пробегает по его груди. Через мгновение я понимаю, что это смех.

Паркер смеется надо мной.

Я в ярости, унижена и хочу выцарапать ему глаза, но не могу, потому что он держит мои руки над головой. Я сверлю его взглядом.

Все еще смеясь, он говорит: — Ты приходишь со своим глупым, симпатичным домашним животным на поводке — я на девяносто процентов уверен, что это животное было выбрано только для того, чтобы позлить меня — и у тебя хватает наглости ревновать к Мари-Терезе?

Я усмехаюсь.

— Красивое имя. Ты выбрал ее во французском разделе каталога детского порно?

Его смех затихает.

— Это не смешно. Она мне как младшая сестра.

— Это отвратительно!

Паркер некоторое время смотрит на меня. Затем твердо говорит: — Хорошо.

Он хватает оба моих запястья одной из своих больших рук, поворачивается и идет со мной на буксире к бархатному дивану, игнорируя мои протестующие вопли. Он садится на диван, кладет меня лицом вниз к себе на колени, и, прежде чем я успеваю осознать, что он делает, или даже перевести дыхание, он задирает мое платье, обнажая голый зад.

Паркер ловко шлепает меня по заднице открытой ладонью.

Я вздрагиваю. Мои глаза широко распахиваются. Крик застревает в моем горле. Я поворачиваю голову и смотрю на него через плечо.

Я убью тебя на месте.

При виде выражения моего лица выражение Паркера становится жестче. Он говорит: — Ты должна знать: ты действительно этого заслуживаешь.

В быстрой последовательности он наносит еще четыре резких, жалящих удара по моей заднице.

Вне себя от ярости, я визжу и брыкаюсь, пытаясь высвободиться, но Паркер кладет одну руку мне на плечи и удерживает на месте с удивительной легкостью. Другая рука — предательская, полная ненависти рука, которая только что ударила меня и которую я отрежу при первой возможности, — сжимается вокруг моего бедра.

Он переворачивает меня на спину.

Кровь стучит у меня в голове, в лице, в каждой конечности моего тела. Паркер наклоняется, наваливается на меня всем телом и обхватывает мое лицо руками. Он закидывает свою ногу на обе мои, прижимая меня к дивану.

Я шиплю: — Если ты попытаешься поцеловать меня прямо сейчас, я откушу твой чертов язык!

Паркер тяжело дышит. Я не могу сказать, в ярости он, взволнован или и то, и другое вместе.

Как и я.

— Тебе это не понравилось?

— Нет!

— Хорошо. И не должно было.

Я закрываю глаза. Мое дыхание прерывисто; я с трудом втягиваю воздух в легкие, чтобы в голове не звенело.

— Никто никогда не поступал так со мной раньше. Даже мой отец.

Он шепчет: — Мне очень жаль.

Я открываю глаза. Паркер пристально смотрит на меня. Должна признать, он действительно выглядит огорченным.

Он медленно убирает одну из своих рук от моего лица. Она скользит по моему плечу, по голой руке, по талии, до верхней части бедра, обнаженного из-за дурацкого огромного разреза на платье, а затем нежно поднимается вверх, обхватывает и сжимает мою попку. Я вздыхаю, когда он самыми нежными прикосновениями гладит мое ноющее тело.

— Мне жаль, — снова шепчет он.

— Нет, это не так.

Почему я не отталкиваю его? Я должна была бы оттолкнуть его. Но то, что я чувствую, о, Господи…

Паркер на мгновение замолкает, лаская мою горящую кожу.

— В основном мне жаль.

Мы оба все еще тяжело дышим. Я осознаю его растущую эрекцию, прижимающуюся к моему бедру.

— Может, мне поцеловать ее, чтобы тебе стало легче?

— Нет. Я сейчас слишком занята тем, что ненавижу тебя.

Его взгляд опускается на мои губы.

— Не смей меня целовать.

— Но я правда хочу.

— Нет.

— А что, если я позволю тебе еще немного поиздеваться надо мной? Может, ты еще пару раз обзовешь меня, это должно помочь.

Паркер все еще смотрит на мой рот. Он облизывает губы. В ответ мои соски твердеют.

— Давай я попробую. Итак: ты самодовольный, никчемный, лживый, эгоистичный, бессердечный, жадный до денег ублюдок, в котором нет абсолютно никаких положительных качеств.

Его брови приподнимаются.

— Жадный до денег? Теперь ты просто мелочная.

— Я еще не закончила.

Его твердый член дергается у моего бедра.

— Извини. Пожалуйста, продолжай.

— Ты слишком самоуверен. И властен. И… груб.

Взгляд Паркера смягчается. Его ласки моей теплой попки становятся чуть более настойчивыми и чувственными, чем успокаивающими.

— Тебе уже лучше?

Я сглатываю. Мой голос срывается.

— Нет.

Он прикусывает нижнюю губу. Мы смотрим друг на друга, наши лица в нескольких дюймах друг от друга. Его эрекция теперь настойчиво пульсирует у моей ноги.

Как бы мне хотелось не обращать на это внимания. Но, к моему большому огорчению, мне хочется вытащить его член и поиграть с ним.

Все мысли о Лучано и Мари-Терезе вылетели у меня из головы.

— Ты… пугающий, — шепчу я.

Паркер точно знает, что я имею в виду. Его брови хмурятся. Он выдыхает: — О, детка.

— Пожалуйста, перестань называть меня так.

— Почему?

Теперь моя очередь прикусить губу.

— Потому что мне это слишком нравится.

Он смотрит на меня, не мигая, его великолепные карие глаза одновременно горячие и мягкие.

— Так вот, это чувство, о котором я тебе вчера рассказывал. То, которое я не могу описать и которое ты назвала чушью.

— Да?

Он шепчет: — Оно вернулось. И это чувство больше, чем когда-либо.

Поскольку это действительно ставит меня в тупик, я решаю отвлечь его.

— Больше, чем когда-либо, как чуррос в твоих штанах?

Мой маленький план срабатывает; Паркер лукаво улыбается.

— Да. Кажется, ты говорила, что это твое любимое блюдо?

— Чуррос в целом, не твой в частности.

Паркер усмехается.

— О. Ты точно знаешь, как заставить мужчину почувствовать себя особенным, Круэлла.

— А ты точно знаешь, как нажимать на все мои болевые точки. Что я, кстати, ненавижу.

— Нет, не ненавидишь. Тебе это нравится.

Я закатываю глаза.

— Фу. Опять твое безмерное эго.

Паркер рычит: — Ты что, только что закатила глаза?

Я замираю.

— Эм. Нет?

— Да, ты это сделала.

Он щиплет меня за попу. Я ахаю — и от неожиданности, и от удовольствия. Паркер говорит: —Мне нужно отшлепать тебя еще раз?

Я извиваюсь под ним, непроизвольно двигая предательскими бедрами, из-за чего моя промежность оказывается в непосредственной близости от стального стержня, пытающегося вырваться из его штанов. Он резко вдыхает, и его дыхание с шипением вырывается сквозь зубы.

Видя выражение похоти на его лице, я предупреждаю: — Помни, что произойдет, если ты попытаешься поцеловать меня!

Не раздумывая, Паркер говорит: — Я рискну.

Затем его губы прижимаются к моим. Поцелуй горячий, шелковистый и требовательный, и из-за того, что он такой вкусный, я стону ему в рот.

Этот звук запускает цепную реакцию.

Он тоже стонет и сильнее прижимается ко мне, впиваясь пальцами в мою обнаженную кожу. Я выгибаюсь, раздвигая бедра, чтобы его эрекция терлась о мое разгоряченное тело, пока я двигаю бедрами. Паркер издает горловой звук и просовывает руку под мои стринги, прямо над моей поясницей. Я запускаю пальцы в его волосы и тяну, царапая его ногтями. Он проводит рукой по моему бедру, а затем кладет раскрытую ладонь между моих ног. Он гладит меня через влажные трусики.

Я всхлипываю, отталкиваясь от его руки.

Паркер рычит, просовывая пальцы под шелк.

Я мяукаю, как котенок, когда его пальцы находят мой влажный центр, и он снова начинает ласкать мой клитор большим пальцем. Когда его пальцы проникают в меня, я прерываю поцелуй, судорожно вздохнув.

— Чертовски красивая коварная гадюка, — говорит он, тяжело дыша, а затем снова завладевает моим ртом.

Его рот жаден, но пальцы нежны. Он точно знает, что делает.

Это не тот милый, неуклюжий подросток, которого я знала, мальчик, который был скорее нетерпеливым, чем опытным. Мальчик, который плакал от счастья после того, как мы впервые занялись любовью.

Это Мужчина с большой М. Каждая клеточка моего тела узнает это, кричит так громко, что, наверное, слышно внизу.

Паркер. Паркер. Паркер.

У меня кружится голова. Перехватывает дыхание. Ноет. Внизу моего живота кольцо удовольствия затягивается все туже и туже. Его пальцы проникают глубже. Моя рука нащупывает его твердость. Когда я обхватываю пальцами его член, он стонет.

Паркер.

Паркер?

В тот же момент я понимаю, что голос в моей голове, зовущий Паркера по имени, — это не голос в моей голове, Паркер прерывает наш поцелуй, тяжело дыша. Он поворачивает ухо в сторону двери.

— Паркер, где ты? Кто-нибудь, найдите почетного гостя. Он пропал!

Слышны смешки, раздается резкий сигнал обратной связи микрофона, и мы оба понимаем, что откуда-то снизу мэр призывает Паркера выйти и обратиться к толпе.

Паркер прижимается лбом к моей груди.

— Господи Иисусе. Он убивает меня.

Меня тоже, но я благодарна за то, что меня прервали. Еще шестьдесят секунд, и Владычицу Всего Зла трахнул бы на бархатном диване ее заклятый враг.

Это просто неприлично для Стервы моего уровня.

Я толкаю Паркера в грудь. Он отстраняется. Я сажусь, поправляю платье, вытираю распухшие губы кончиками пальцев. Паркер проводит рукой по своим растрепанным волосам и смотрит на меня.

— Оставайся здесь, — приказывает он, указывая на диван.

Я не отвечаю.

— Виктория.

— Ваша аудитория ждет, мистер Максвелл.

Его лицо мрачнеет от моего холодного тона. Он встает, поднимая меня на ноги вместе с собой. Обнимает за талию и приподнимает подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Останься. Здесь.

— ХОРОШО.

Паркер молча рассматривает меня.

— Это была ложь?

— Вероятно.

Он чертыхается себе под нос. Внизу мэр отпускает ужасную шутку по поводу стряпни своей жены.

— Эти шутки мэра ужасны, Паркер. Тебе действительно следует поторопиться. Мы же не хотим разрушить твою политическую карьеру еще до того, как она началась.

— Не могу поверить, что ты улыбаешься, когда говоришь это.

Я отталкиваю его.

— Веришь ты или нет. Не моя проблема.

Он издает звук раздражения и поворачивается, чтобы уйти. У двери Паркер оборачивается и смотрит на меня.

— Ты будешь здесь, когда я вернусь?

Моя улыбка становится шире.

— Думаю, тебе просто нужно подождать и проверить, не так ли?

Он долго и пристально смотрит на меня, его глаза горят. Хриплым голосом он говорит: — Если нет, то ты проведешь остаток ночи, думая о том, что я собираюсь сделать с тобой дальше.

Паркер подносит руку ко рту и посасывает пальцы, которые только что были внутри меня.

Затем разворачивается и уходит.

— А! Вот и он! Отзовите поисковую группу. Появился почетный гость!

Мэр лучезарно улыбается мне, когда я пробираюсь сквозь толпу, застегивая пиджак и пытаясь выглядеть здравомыслящим, ответственным взрослым человеком с политическими амбициями, а не одноклеточным организмом, в который превратила меня Виктория Прайс.

В этот момент я гигантский ходячий член. Не более того. Все, чем я являюсь, находится у меня между ног.

Я понятия не имею, как мне встать перед этой толпой и выдавить из себя хоть слово. Я всё еще чувствую ее вкус. Я всё еще чувствую ее тело под собой. Я всё еще слышу эти эротичные, манящие стоны, слетающие с ее губ, когда я погружаю свои жадные пальцы в ее влажную теплоту.

Боже. То, как она отреагировала на меня. То, как я отреагировал на нее. Между нами термоядерная химия. Мне повезло, что у меня сейчас нет огромного липкого пятна на брюках.

— Спасибо, Дэвид, — любезно говорю я. — Боюсь, я не туда свернул по дороге в мужской туалет.

Собравшаяся толпа хихикает. Мэр, похоже, испытывает облегчение. Я широко улыбаюсь, беру микрофон, который он протягивает мне, и поворачиваюсь к публике.

— Я буду краток, чтобы все могли вернуться к своим коктейлям. — Член. О, ради всего Святого³¹. — Большинство из вас меня знает. Некоторые — нет, и я надеюсь исправить это сегодня вечером. Нью-Йорк был моим домом последние шесть лет, и из всех мест, где я жил, я могу с уверенностью сказать, что именно здесь я чувствую наибольшую связь с миром. Именно здесь я чувствую себя наиболее…

На верхней площадке лестницы появляется Виктория. Она смотрит прямо на меня. На ее лице улыбка Чеширского Кота. Она облизывает губы, перекидывает волосы через плечо и начинает спускаться по лестнице. Ее великолепные голые ноги поблескивают на свету благодаря самому идеальному разрезу на бедре, когда-либо созданному в истории пошива одежды.

— Живым.

Это слово произносится прежде, чем я успеваю подумать. Выглядя удивленной, Виктория выгибает бровь, а затем качает головой, ее улыбка становится едкой.

Она что, издевается надо мной?

Я хочу швырнуть этот микрофон в толпу, пробежать через весь зал, схватить ее, перекинуть через плечо, отнести в ближайшую комнату и трахать до тех пор, пока мы оба не кончим так сильно, что потеряем сознание.

Только однажды в своей жизни я испытывал такой жар и крайнюю, сотрясающую душу потребность.

Я облажался по-королевски, и не позволю себе совершить одну и ту же ошибку дважды.

— В моем новом доме есть много того, за что я его люблю, но в первую очередь именно люди делают его таким особенным.

Виктория смеется, почти спустившись по лестнице. Она снова качает головой, словно удивляясь моей дерзости — ведь мы оба знаем, что я обращаюсь непосредственно к ней, — и бросает на меня взгляд, в котором может читаться как насмешка, так и желание.

Черт. Я должен заполучить ее. Я должен заполучить ее сейчас.

Отбрасывая заготовленную речь, которую я всё равно не помню, я выпаливаю: — Именно моя приверженность удивительным людям Нью-Йорка привела меня к решению баллотироваться в Конгресс от имени этого великого штата.

Зал взрывается аплодисментами и одобрительными возгласами. Теперь, стоя на нижней ступеньке лестницы, Виктория, все еще удерживая мой взгляд, подавляет притворный зевок.

Я собираюсь отшлепать тебя так чертовски сильно, что ты неделю сидеть не сможешь, ты невозможная, приводящая в бешенство женщина.

В эту игру могут играть двое.

Я громко говорю в микрофон: — Мари-Тереза, не могла бы ты присоединиться ко мне?

Виктория напрягается. В ее глазах вспыхивает убийственный огонек. Мари-Тереза с широкой улыбкой пробирается сквозь толпу, и я вижу, что Виктория хочет отвернуться, но не может. Она с нескрываемой злобой наблюдает за тем, как Мари-Тереза подходит и берет меня за протянутую руку.

И я испытываю такое глубокое удовлетворение, почти как сексуальное.

Я был прав. Виктория ревнует.

Ее всегда выдают глаза. Выражение ее лица может быть скучающим, безразличие наигранным, даже слова — вкрадчивой ложью. Но эти глаза, как лезвие ножа, всегда говорят мне правду.

Я думаю, если бы она знала это, то залила бы их кислотой.

Я обнимаю Мари-Терезу за плечи. Она обнимает меня за талию, с обожанием глядя на меня снизу вверх. Рука Виктории с побелевшими костяшками сжимает перила лестницы из полированного дерева.

— Мой наставник, покойный Ален Жерар, однажды сказал мне, что истинный смысл жизни можно найти только в служении другим. Он воплощал в себе такие ценности, как самоотверженность и служение, и это наследие продолжает его дочь Мари-Тереза, которую я недавно назначил главой The Hunger Project — моего фонда, помогающего детям из малообеспеченных семей в сельских районах на юге страны. — Я с любовью смотрю на нее сверху вниз. — Мы с ней как брат и сестра, хотя, конечно, я намного старше и поэтому, по ее мнению, совсем не крутой.

Она улыбается и тычет меня в ребра. На другом конце комнаты Виктория выглядит смущенной.

Это начинает становиться чертовски весело.

— Итак, сегодня вечером я очень горжусь и благодарен за то, что стою перед вами и выдвигаю свою кандидатуру в Палату представителей Конгресса Соединенных Штатов, чтобы я мог продолжать чтить память моего наставника, служа другим, давая голос тем, у кого его нет, и используя свой практический опыт в бизнесе и любовь к этому сообществу, чтобы сделать его лучше для всех.

Пока толпа аплодирует и свистит, я оставляю целомудренный поцелуй на лбу Мари-Терезы и смотрю на Викторию, убеждаясь, что она видит, что в этом жесте нет ничего романтичного.

Что королева С делает в обмен на эту оливковую ветвь, которую я протягиваю?

Она хлопает в ладоши.

Три медленных саркастических хлопка, ее глаза полуприкрыты, на лице убийственная ухмылка, которая смотрелась бы уместно на барракуде.

Мои пальцы сжимаются на плечах Мари-Терезы. Она смотрит в том направлении, куда смотрю я, и вздрагивает.

— Эта женщина пугающая, — шепчет она сквозь улыбку.

— Она только шипит, но не кусается, — отвечаю я уголком рта, кивая на толпу. — Как кошечка.

Мари-Тереза фыркает.

— У кошечек длинные когти и острые зубы, и они убивают миллиарды мелких млекопитающих в год. По сути, они милые серийные убийцы.

Пока люди подходят, чтобы пожать мне руку и поздравить, я краем глаза наблюдаю, как Виктория находит все еще пошатывающегося Лучано Манкари, берет его под руку и ведет к входной двери. Оглянувшись через плечо, она делает паузу, чтобы убедиться, что я наблюдаю, а затем посылает мне уничтожающую улыбку.

Моя грудь сжимается от гнева. Я должен признать, что Мари-Тереза, вероятно, права.

Первое, что я делаю, вернувшись в нелепый лимузин Лучано, — звоню Табби. Второе, что я делаю, — это заставляю Лучано замолчать, когда он со стоном прислоняется лицом к двери.

Его нос весь в крови. Только итальянский жеребец мог использовать свой шнобель, чтобы смягчить падение.

— Табби! — кричу я в трубку, когда она отвечает.

— Ой-ой. Я уже могу сказать, что в империи зла дела идут не очень хорошо. Может, мне послать летучих обезьян?

— Ты можешь разузнать всё о Мари-Терезе, дочери покойного французского шеф-повара Алена Жерара, и сделать это до моего возвращения.

Она издает звук недоверия.

— Возвращения? Ты ушла примерно час назад!

Я игнорирую это.

— Ты что-нибудь узнала о других вещах? — Я бросаю взгляд на Лучано, который теперь, кажется, плачет. Мне хочется ударить его по голове.

— Если под «другими вещами» ты имеешь в виду грязные слухи о Паркере Максвелле, то, к сожалению, вообще ничего. Парень чист как стеклышко. Даже штрафов за нарушение правил дорожного движения нет.

— Ты уверена? Ты копала глубоко? Глубже, чем глубоко?

— Я еще рассматриваю несколько других вариантов, но пока у нас ничего нет.

Я проклинаю.

— А его отец?

— Тоже нет. Его отец вышел на пенсию около десяти лет назад. Единственное, что он, кажется, делает, это играет в гольф. Его мать — президент оперы в Ларедо и возглавляет все благотворительные мероприятия в их церкви.

— Черт!

На другом конце провода повисает тяжелое молчание.

— Ты ведь не сказала только что «черт», не так ли? Потому что, если бы ты это сделала, мне, возможно, пришлось бы подать в отставку. «Черт» — это абсолютное клише, даже для такой суперзлодейки, как ты. Особенно для такой суперзлодейки, как ты. Ты бы никогда не услышала, как Дарт Вейдер говорит…

— Может, мы оставим в покое отсылки к «Звездным войнам» и вернемся к тому, что ты должна найти мне что-то, с чем я смогу работать?

Табби издает недовольный звук.

— Может, там ничего и нет. Тебе это когда-нибудь приходило в голову?

— Не будь смешной. У каждого есть что-то, что он скрывает. Вопрос лишь в том, чтобы выяснить, где он это прячет.

— Я знаю. Я просто хотела сказать что-то позитивное.

— Или негативное, в данном случае!

— Ну, если бы это была я, и мне нужно было спрятать несколько трупов, я бы закопала их у себя на заднем дворе, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Рядом со мной Лучано достает из кармана пальто носовой платок с монограммой и осторожно промокает им свой распухший, окровавленный нос. Когда он хнычет, я бросаю на него раздраженный взгляд.

— Не будь тупицей, Табби. Я не в настроении.

Она вздыхает.

— Послушай, если он действительно умен, он бы сжег, разорвал в клочья или заплатил кому-нибудь вроде меня, чтобы очистить интернет от любых компрометирующих улик. Так что лучше всего искать что-то прямо в логове дракона, так сказать.

Я резко выпрямляюсь на сиденье.

— В его доме!

— У должен быть сейф. Я бы поставила на это свою любимую сумочку Hello Kitty.

— Сейф? Я что, теперь грабитель банка? Как, черт возьми, я должна проникнуть в сейф?

— Почему бы тебе не попробовать некоторые из тех женских уловок, которые я постоянно вижу, как ты практикуешься перед зеркалом?

Размышляя, я прикусываю губу.

— А может, ты могла бы достать мне немного Рогипнола. Что-нибудь, что вырубит его, пока я буду искать ключ.

Лучано поворачивается ко мне с широко раскрытыми глазами. Я улыбаюсь, глажу его по руке и шепчу: — Не тебя, дорогой.

Его ответная улыбка благодарна, хотя и немного испугана. Он снова приваливается к двери.

— Я не принимаю наркотики, Виктория, — надменно заявляет Табби.

— Но ты должна знать людей! Например, из подполья. Твоих друзей с карнавала Electric Daisy!

— Если ты думаешь, что EDC — это подполье, то у нас гораздо более серьезные проблемы, чем взлом сейфа.

— Ладно, Вспыльчивый человек. Как скажешь.

— Я вешаю трубку, — говорит Табби.

— Подожди! — кричу я.

Она снова вздыхает.

— Что?

Я смотрю на Лучано.

— Ты знаешь что-нибудь о том, как остановить кровотечение?

Я почти слышу, как ее глаза вылезают из орбит.

— Я собираюсь притвориться, что ты этого не говорила. И не приноси труп в этот дом, Виктория. Я подписалась, чтобы помочь тебе спрятать скелеты в переносном смысле, а не в буквальном. И, кстати, мертвые тела, как правило, начинают вонять через несколько дней. Запах разлагающейся плоти будет конфликтовать с твоим ароматом Chanel № 5.

С этими словами она вешает трубку.

— Неблагодарная, — бормочу я, засовывая телефон обратно в клатч.

Лучано всхлипывает.

— Belíssima, мне нужно в больницу. У меня очень сильно болит лицо. Кажется, у меня сломан нос.

Я очень на это надеюсь.

— Водитель? — Я наклоняюсь вперед, повышая голос, чтобы водитель мог слышать меня через опущенную стеклянную перегородку. Я приказываю ему отвезти меня домой, а затем отвезти Лаки в больницу.

Лаки ощетинивается.

— Мне нужна медицинская помощь, прежде чем он отвезет тебя домой, Belíssima!

Я мило улыбаюсь ему.

— Думаю, больница уже рядом.

В его мокрых глазах явно читается недоверие. Мне было бы наплевать, но я решаю попытаться пригладить ему перышки на случай, если он мне когда-нибудь снова понадобится. Я беру его носовой платок, макаю его в ведерко для льда из-под шампанского, а затем осторожно вытираю кровь с его подбородка и верхней губы.

— Вот, зажми ноздри. Я думаю, это поможет остановить кровотечение.

Лаки берет носовой платок, подносит его к носу и надавливает, морщась и постанывая, как самый настоящий слабак, каким он и является. Я упала с лошади и сломала нос, когда мне было двенадцать, и скулила вполовину меньше.

— И не волнуйся. У меня для тебя есть отличный адвокат. Она моя клиентка, настоящий бульдог.

Сбитый с толку, он моргает.

— Ты, конечно же, выдвинешь обвинения.

Он снова моргает.

— Обвинения?

Я изо всех сил стараюсь выглядеть возмущенной до глубины души.

— Против этого чудовища, Паркера Максвелла! То, что он сделал с тобой, было явным нападением!

Это не было даже близко к нападению. Но, по крайней мере, судебный процесс против Паркера вызовет несколько интересных вопросов у его будущих избирателей. Тот факт, что он и пальцем не тронул Лучано, не важен. Тот факт, что за последний месяц у него было две публичные ссоры, не важен. У гораздо лучших людей, чем он, политическая карьера пошла под откос из-за меньшего.

Лаки хмурится и опускает платок.

— Но я думаю, что на самом деле не хочу, чтобы люди знали об этом. Мне будет неловко, да? Все засмеялись. — Его лицо мрачнеет. — Мне не нравится, когда люди смеются надо мной.

О боже, спаси нас от хрупкого мужского эго.

Я нежно беру его руку в свою и пристально смотрю ему в глаза.

— Лаки. Паркер Максвелл думает, что может делать с тобой все, что захочет. Он думает, что дрался с тобой … И что победил.

Я наблюдаю, как это впитывается, а затем набрасываюсь.

— Ты не можешь позволить ничтожеству безнаказанно оскорблять великого Лучано Манкари подобным образом. Неполноценный американец. Он оскорбил не просто тебя — он оскорбил всех твоих соотечественников. Он оскорбил Италию!

Лицо Лучано становится еще мрачнее. Он рычит: — И он оскорбил мою мать!

Теперь моя очередь моргать.

— Твоя мать?

— Si! Он сказал, что она коза!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Я прикусываю щеку и смотрю на него, качая головой, словно не могу поверить своим глазам.

— Ты права, — говорит Лаки, выпрямляясь на сиденье. — Я не могу оставить это так. — Он на мгновение задумывается, а затем быстро кивает. — Я попрошу своих людей запланировать это.

— Запланировать что?

Он смотрит на меня.

— Дуэль.

Мы проезжаем целый квартал, прежде чем у меня вновь получается обрести дар речи.

— Прости. Должно быть, мартини действительно ударил мне в голову. Мне показалось, я только что услышала, как ты сказал «дуэль».

Лаки нежно гладит меня по тыльной стороне ладони, как по щеке новорожденного.

— Я знаю, что мужественность пугает, мисс Виктория, но ты должна быть сильной. Вот как мы улаживаем отношения между мужчинами в моей стране.

— Правда? Какой сейчас век в Италии? Потому что в Америке, я думаю, двадцать первый.

Он пренебрежительно машет рукой.

— Старые обычаи никогда не умирают. Кроме того, я очень хорошо обращаюсь с оружием. — Лучано хмурится. — Если только он не выберет мечи. В данном случае я немного больше беспокоюсь.

Он серьезен. Он на самом деле чертовски серьезен.

Я не совсем уверена, как относиться к такому развитию событий. С одной стороны, это весело. Мысль о том, что Лучано позвонит Паркеру — или, правильнее сказать, попросит своих людей позвонить Паркеру — чтобы назначить дуэль, выходит за рамки развлечения. Боже мой, у прессы был бы отличный день. Я прямо сейчас вижу заголовки: Шоу знаменитых шеф-поваров в Центральном парке! Если бы они транслировали такое по телевидению, на это настроилось бы все Северное полушарие.

С другой стороны, это вызывает тревогу.

Что, если Лучано навредит Паркеру? Или даже… убьет его?

— Почему мысль о том, что Лучано убьет Паркера, вызывает беспокойство? Если уж на то пошло, это должно тебя радовать.

— Ну, потому что я собираюсь убить его сама! В переносном смысле, конечно. Я не могу допустить, чтобы кто-то другой уничтожил его раньше меня!

— Но разве весь смысл не в том, что он уничтожен, независимо от того, кто на самом деле это делает?

— Нет, весь смысл в том, что я отомщу! Я, а не кто-то другой!

— Ты уверена в этом, Малефисента? Ты уверена, что у тебя нет крошечной слабости к старине мистеру «У меня возникает это странное чувство»?

— Ой, заткнись.

Даже в воображаемых разговорах в моей голове логика Табби раздражает.

— Знаешь, Лаки, я бы никогда не стала тебе противоречить, потому что очевидно, что ты намного умнее меня, но могу я внести предложение?

Он склоняет голову в царственном поклоне. Очевидно, его нос чувствует себя лучше теперь, когда я тешу его самолюбие.

— Ну — и, конечно, это всего лишь мое глупое мнение — если ты не хочешь, чтобы люди знали о том, что произошло сегодня вечером, дуэль, возможно, не лучший выход. Это очень мужественно, и, очевидно, ты бы убил Паркера — он мог бы даже умереть от страха, — но это могло бы быть немного … публичным. Ты так не считаешь?

Он поджимает губы. Я вижу, что мои слова его не убедили.

— Адвокат, которого я знаю, умеет держать всё в секрете. Ты можешь отсудить у него миллионы, разрушить его политические перспективы и отомстить, и сделать всё это без того, чтобы кто-то еще смеялся над тобой. Ты можешь уничтожить его, и никто за пределами этой комнаты сегодня вечером не узнает, что произошло.

— Но судебный процесс — это публичный процесс, не так ли?

Черт. Он решил сейчас проявить проблеск интеллекта?

— Гораздо менее публичный, чем дуэль. Если просочится слух, что лучший шеф-повар в мире собирается кого-то застрелить, телевизионные сети взбесятся. Ты же знаешь, как глупо мы, американцы, относимся к нашему реалити-шоу. Кроме того, люди могут даже пожалеть Паркера. Учитывая, что ты собираешься его убить, я имею в виду.

Я понимаю, что последнее было гвоздем в крышку гроба, но просто чтобы убедиться, что я не задела его хрупкое эго всеми своими низшими женскими взглядами, я скромно добавляю: — Но, конечно, тебе виднее.

Когда я хлопаю ресницами, как будто мне в глаз попала ворсинка, он тает.

— Ах, belíssima, — вздыхает Лучано. — Когда-нибудь ты станешь кому-нибудь очень хорошей женой. — Он целует мою руку. Нависая над ней, он шепчет: — Может быть, даже мне, нет?

Мм, нет.

Вселенная сжалилась надо мной, потому что как раз в тот момент, когда я решаю, как справиться с этим новым кошмаром, у меня звонит телефон. Я отвечаю так быстро, что даже не смотрю, кто это.

— Виктория Прайс слушает, — щебечу я, ведя себя деловито, чтобы Лучано понял намек и дал мне минутку прийти в себя после его признания, от которого я чуть не упала в обморок. К счастью, он так и поступает: отпускает мою руку и откидывается на спинку сиденья, уверенный в том, какое впечатление он на меня произвел своим мощным мужским обаянием.

— После того, как ты отвезешь своего раненого щенка ветеринару, я приеду к тебе. Нам нужно поговорить.

Это Паркер. Судя по рычанию в его голосе, он недоволен. Мое сердце начинает бешено колотиться.

— О, привет, мам! Так приятно тебя слышать. Хотя сейчас не самое подходящее время. Я на свидании с самым потрясающим мужчиной.

Улыбка Лучано — абсолютное определение самодовольства.

— Виктория.

Что такого в том, как Паркер произносит мое имя, что у меня по всему телу бегут мурашки? Я закрываю глаза, отгородившись от всего, кроме звука его голоса.

— Да, мам?

— Я. Еду. К тебе.

О, этот тон. Он обещает всё. Все мои чувствительные местечки начинают пульсировать. А потом, когда я одновременно наслаждаюсь этой пульсацией и мечтаю, чтобы она прекратилась, меня осеняет.

— Нет. Я приеду к тебе.

Линия потрескивает от электричества. Голос Паркера становится низким.

— Если ты придешь ко мне сегодня вечером, Виктория, то не уйдешь до завтрашнего утра.

Внезапно у меня пересыхает в горле. Руки дрожат. И мое сердце, которое раньше просто билось, теперь начинает колотиться так сильно, что мне приходится прижать руку к груди.

Я говорю: — Дай мне адрес.

Он так и делает, а затем спрашивает: — Когда?

— В десять часов.

— Если тебя там не будет…

— Я буду там.

Что-то в моем голосе, должно быть, успокоило его, потому что Паркер говорит: — Тогда в десять, — и вешает трубку.

После того, как я убираю телефон обратно в сумку, Лучано спрашивает: — Ты не знаешь адрес своей матери?

Я смеюсь, затаив дыхание.

— Она просто переехала.

Он не задает мне вопросов. Просто кивает, успокоенный, пока я восхищаюсь адреналином, накатывающим на меня волна за волной.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя такой живой.

Паркер живет в ультрасовременном, совершенно новом небоскребе на Парк-авеню. Само здание выглядит как кадр из фильма о Нью-Йорке 2300 года, сплошь острые выступы, странные углы и сверкающее стекло, напоминающее гигантскую сосульку.

Неудивительно, что мне это нравится.

Сейчас без двух минут десять. Я заехала домой, переоделась из порнографического платья с разрезом в более удобную юбку и блузку и узнала от Табби последние новости о Мари-Терезе. Очевидно, она отпрыск покойного Алена Жерара и его четвертой жены, модели, которая была на тридцать лет моложе его. Когда Паркер жил с Жераром, Мари-Терезе было всего десять лет. Они оставались близки, когда он вернулся в Штаты, настолько близки, что он поведет ее к алтарю на ее свадьбе в сентябре.

Что означает, что Паркер говорил правду. Она ему как младшая сестра.

Что так же означает, что я напрасно, глупо ревновала, но что еще хуже — Паркер знает об этом.

И бросил мне это в лицо.

Я признаю, что, возможно, заслужила такое, но дело не в этом. Дело в том, что я в первую очередь испытала это чувство, что мой враг правильно угадал, что я испытываю именно его, и что он не только напомнил мне об этом, но и вонзил нож поглубже, когда привел Мари-Терезу на сцену, зная, что это меня взбесит.

Другими словами, этот сукин сын разыграл меня.

Он не дал мне долго прозябать в неведении. По-братски поцеловал ее в лоб и сказал, что они как брат и сестра. Но я отказываюсь верить, что он просто разыгрывал меня. По выражению его лица я поняла, что он веселился за мой счет.

Ему нравилась моя ревность.

Чем больше я думала об этом, тем больше приходила в ярость.

Я вхожу в вестибюль здания и подхожу к улыбающемуся молодому человеку за стойкой регистрации. Своим лучшим голосом Зены, владеющей мечом, я рявкаю: — Меня зовут Виктория Прайс, и я здесь, чтобы увидеть…

— Да, мисс Прайс. Вы можете подниматься прямо сейчас. Мистер Максвелл ожидает вас.

Он указывает на ряд лифтов. Его улыбка не меняется, даже когда я, прищурившись, смотрю на него.

Этот парень хорош.

Я поворачиваюсь и неуклюже иду к лифтам. Уже выбран сороковой этаж. Пока поднимаюсь, я расхаживаю по кабине, как зверь в клетке, представляя, что скажу Паркеру.

Когда двери лифта открываются, он стоит прямо там, босиком, в джинсах и черной футболке, потрясающе красивый … и ухмыляется. Он смотрит на часы.

— Ровно в десять часов. Ваша пунктуальность — это комплимент, мисс Прайс. Просто не могли задержаться ни на минуту дольше?

— Не смей ухмыляться мне, самодовольный ублюдок! Я уже подумываю…

Паркер заходит в лифт, берет мое лицо в ладони и целует меня.

Это застает меня врасплох. Я замираю, разрываясь между гневом и удовольствием. Затем жар взрывается внутри меня, как бомба.

Я обнимаю его за шею и целую в ответ.

Он прижимает меня к стене лифта и не отпускает, пожирая мой рот, вторгаясь языком, сжимая руками мою голову. Я никогда в жизни не целовалась так. Мы оба ненасытны и ослеплены страстью. Мы не прерываемся, пока не раздается сигнал — это лифт, который ждет, когда кто-нибудь выберет этаж.

Не говоря ни слова, Паркер подхватывает меня на руки. Я держусь за его широкие плечи, когда он выходит из лифта в темную тишину своего дома. Окна от пола до потолка эффектно отображают городской пейзаж, сверкающий снаружи, и дают достаточно света, чтобы рассмотреть современную мебель. Мы переходим в гостиную, проходим мимо рояля и большой открытой кухни.

— Куда ты меня несешь? — шепчу я.

— В спальню.

От потребности в его голосе у меня мурашки бегут по коже.

Я могла бы возразить. Но не возражаю. Могла бы сказать себе, что это потому, что я точно знаю, зачем пришла сюда: чтобы шпионить и вынюхивать, пока не найду его постыдные секреты, но это было бы ложью.

Прямо сейчас мне насрать на его секреты. Я побеспокоюсь о них позже.

Прямо сейчас я просто хочу, чтобы он трахал меня до следующей недели.

Паркер пинком распахивает дверь своей спальни, несколькими широкими шагами подходит к кровати, швыряет меня на матрас, так что я подпрыгиваю, а затем быстро перелезает через меня и нависает надо мной, упираясь согнутыми ногами в мои бедра, а руками — в изголовье кровати.

Глядя мне в глаза, он говорит: — Больше никакой ерунды. Больше никаких игр. Больше никакого дерьма с Лучано Манкари. Я так чертовски сильно хочу тебя, что готов на всё, чтобы ты была моей, и думаю, ты хочешь меня так же сильно. Но я не буду умолять. Я не позволю тебе лгать. И я не позволю водить себя за яйца. Я хочу этого только в том случае, если это по-настоящему. Так что решай прямо сейчас, можешь ли ты дать мне настоящее. Да или нет.

Мое дыхание прерывистое. У меня такое чувство, будто я стою на вершине высокого продуваемого всеми ветрами утеса и смотрю вниз на волны, разбивающиеся о скалы далеко внизу.

— Паркер…

— Да или нет.

Его напористость пугает меня. Как и осознание того, что им нельзя манипулировать. Он видит меня насквозь. Если я собираюсь это сделать, если я действительно собираюсь продвигаться вперед со своим планом мести, я должна принять возможность того, что это может обойтись мне намного дороже, чем я рассчитывала.

Это может стоить мне того, что осталось от моего холодного, мертвого сердца.

Что за черт. Я переживала и похуже.

Едва слышным шепотом я отвечаю: — Да.

Реакция Паркера мгновенна. Он выдыхает: — Спасибо, черт возьми, — и снова прижимается своим ртом к моему.

Я притягиваю его к себе. Он наваливается на меня всем телом. Я обхватываю его ногами за талию. Одна его рука скользит вверх по моему бедру, задирая юбку, и я подаюсь тазом вперед, желая, желая, желая. Из моего горла вырывается стон.

Паркер отступает назад и распахивает мою блузку. Я в шоке ахаю, когда разлетаются пуговицы.

— Без лифчика, — рычит он, а затем обхватывает обе мои обнаженные груди руками, захватывает один из моих твердых сосков своим великолепным горячим ртом и сосет.

Звук, который я издаю, похож на звериный. Я выгибаюсь в его руках, запрокидываю голову, закрываю глаза и растворяюсь. Он сжимает другой сосок, который не посасывает, и перекатывает его между пальцами. Я трусь о него тазом, ощущая длину его твердого члена и отчаянно желая почувствовать его внутри себя.

— Пожалуйста, Паркер, — хнычу я. — Пожалуйста.

Вместо того чтобы дать мне то, чего я хочу, он отрывается от моей груди, задирает юбку до талии, приспускает с меня трусики и зарывается лицом между моих раздвинутых бедер.

Когда его губы смыкаются на моем набухшем клиторе, и он сильно посасывает его, я вскрикиваю. Мое тело изгибается на кровати.

— Да. Дай это мне, — бормочет он, а затем вводит в меня два пальца и снова начинает посасывать.

Я.

В.

Огне.

Я стону бесстыдно, надрывно. Его имя слетает с моих губ снова и снова, пока я извиваюсь под восхитительным жаром его рта. Я запускаю пальцы в его волосы и тяну, прижимаясь бедрами к его лицу. Удовольствие нарастает, скручивается, сжимается, все мои мышцы напряжены, а соски пульсируют.

— О Боже. Паркер! — стону я, напрягаясь, мои глаза теперь широко открыты.

В конвульсиях, сотрясающих всю кровать, я кончаю.

Он издает звук глубоко в горле, жужжание, которое отдается эхом внутри меня, заставляя меня дрожать еще сильнее. Оргазм длится и не прекращается, взрывной, пронизывающий меня, как детонация. Это высокий, блестящий пик, захватывающий дыхание, интенсивный взрыв чистого удовольствия.

Я теряю всякое представление о времени и месте, всякую память или понимание. Я существо, ненасытное и дикое, беззастенчиво наслаждающееся лучшим чертовым оргазмом, который у меня когда-либо был.

Когда оргазм стихает и я остаюсь безвольной массой рук и ног, Паркер поворачивает голову и нежно впивается зубами в мое бедро.

— Чертовски красивая, — шепчет он. Затем стягивает трусики с моих ног, отбрасывает их в сторону и расстегивает ширинку своих джинсов. Его член — большой и напряженный — высвобождается. Он достает из заднего кармана презерватив, зубами разрывает фольгу, раскатывает его по набухшей длине и устраивается между моих ног.

И я ничего не могу с собой поделать; я стону от разочарования.

Паркер напрягается, тяжело дыша.

— Я не был уверен, что ты согласишься, если ты об этом думаешь. Я только надеялся, но не ожидал.

— Дело не в этом.

— Тогда в чем?

Я погружаю пальцы в твердые мышцы его задницы.

— Я хотела, чтобы ты был обнажен.

Со стоном Паркер входит в меня.

Он прижимается своими губами к моим. Я чувствую на них свой вкус. Я подтягиваю колени к груди и двигаю бедрами, ощущая его горячим и твердым глубоко внутри, заполняющим и растягивающим меня. Он медленно трахает меня, целуя и лаская мою грудь, и я снова достигаю той яркой вершины, так быстро, что у меня кружится голова и перехватывает дыхание.

— Давай, детка, — шепчет он, глядя на меня сверху вниз. — Сделай это со мной еще раз.

Я лечу. Лечу и горю, и вдруг у меня в глазах темнеет, горло сжимается, а на грудь словно навалился груз в тысячу фунтов — о Боже, что происходит?

Я отворачиваю голову, отчаянно пытаясь скрыться от его глаз, которые всегда видят меня насквозь, но Паркер этого не позволяет. Он хватает меня за подбородок и поворачивает мою голову обратно, так что я вынуждена смотреть на него.

— Не прячься. Впусти меня. Дай мне увидеть тебя. Пожалуйста.

Именно это мягкое, умоляющее «пожалуйста» и делает свое дело.

Я кончаю снова, на этот раз молча, но не менее яростно. Всё это время я смотрю на него, чувствуя себя обнаженной и израненной, как оголенный нерв, пока наконец не могу больше сдерживать свои чувства. Из уголков моих глаз текут слезы.

Паркер шепчет: — Да. Боже, да. Вот так. Я бы убил, чтобы ты вечно так на меня смотрела.

Я произношу его имя и понимаю, что мы настолько идеально подходим друг другу, как ключ подходит замку.

Он начинает двигаться быстрее. На его лбу выступает пот, руки напряжены и вздулись. Он тяжело дышит и стонет, протяжно и низко, и я знаю, что он близок к разрядке.

Я притягиваю его голову к себе и шепчу на ухо: — Трахни меня жестко, любимый. Кончи в меня.

Рыча от удовольствия, Паркер кусает меня за длинную мышцу над ключицей. Он просовывает одну руку под мою задницу и использует ее, чтобы приподнять меня, пока входит в меня, глубже, жестче. Мои груди прижаты к его груди, ногти впиваются в его плоть, а ноги дрожат.

Затем Паркер напрягается, запрокидывает голову и с криком кончает.

На это прекрасно смотреть. Его глаза закрыты. Губы приоткрыты. Даже при скудном освещении я вижу, что его лицо порозовело. Я чувствую, как он пульсирует и подергивается глубоко внутри меня, и испытываю совершенно незнакомую мне эмоцию. Такое чувство, что меня пронзают ножом снова и снова, прямо в центр груди.

Из моего горла вырывается тихий звук. Паркер открывает глаза и смотрит на меня сверху вниз. Его глаза сияют. Он наклоняется и нежно целует меня в губы, щеки, веки, его теплое дыхание омывает мое лицо. Опираясь на локти, он обхватывает мою голову руками. Прижавшись к его груди, я чувствую, как его сердце выбивает сумасшедшее, неровное биение.

Несколько минут мы молчим, обняв друг друга, позволяя нашему дыханию прийти в норму. Наконец Паркер говорит: — Ладно, это было действительно чертовски потрясающе.

Мне удается сохранить свой голос твердым, когда я отвечаю: — Или потрясающе до чертиков.

Он усмехается, убирая мои волосы за ухо.

— И то, и другое. Боже.

— Тебе не обязательно называть меня Богом. Подойдет «Ваше Королевское Высочество».

Паркер снова усмехается и прокладывает дорожку из поцелуев от моего уха вниз по шее. Не отрываясь от меня, он переворачивается на спину, обхватывает меня руками за талию и усаживает на себя, так что я сижу на нем верхом и смотрю вниз, а мои волосы падают мне на лицо. Он протягивает руку и отводит их обеими ладонями. Чтобы не видеть нежность в его глазах, которая почти убивает меня, я вздыхаю.

— Что?

Изображая застенчивость, я пожимаю плечами, а затем смотрю на свою обнаженную грудь.

— Ты должен мне рубашку.

Его взгляд опускается на мою грудь. Паркер улыбается.

— Я поведу тебя по магазинам.

— Сомневаюсь, что ты можешь себе это позволить.

Его улыбка становится шире, руки следуют за направлением его взгляда, и он обхватывает мою грудь, проводя большими пальцами по моим невероятно чувствительным соскам. Он смотрит, как я прикусываю губу, и шепчет: — Тебе это нравится?

— Да.

Я могу сказать, что Паркер доволен тем, как быстро я ответила. И тем, что я не пыталась лгать или прятаться. Он нежно пощипывает оба моих соска. Когда мои губы приоткрываются от удовольствия, он сжимает их немного сильнее, и я стону, наслаждаясь ощущением его больших, грубых рук.

— Это тебе тоже нравится.

Это не вопрос. Паркер разговаривает сам с собой, наблюдая за мной, продолжая ласкать мою грудь, чередуя поглаживание большими пальцами моих сосков, пощипывание их и сжатие округлостей. Внутри меня он все еще тверд, как скала. Крошечное сокращение в моем естестве заставляет его сделать быстрый вдох.

Он садится и обнимает меня, отчего его напряженный член проникает еще глубже внутрь.

— И это, — шепчу я, медленно покачивая тазом. Паркер опускает голову и втягивает один из моих сосков в рот. Я закрываю глаза.

Когда он сосет сильнее, используя зубы, я выгибаюсь дугой и вздрагиваю. Он стягивает мою порванную блузку с плеч и с рук, ненадолго отрывается, чтобы стянуть свою футболку через голову и отбросить ее в сторону, а затем быстро возвращается к осматриванию моей груди.

— И твоя кожа, — выдыхаю я, проводя раскрытыми ладонями по мышцам его спины, плеч и рук. Его кожа как шелк, безупречно гладкая и безволосая. Я снова теряю себя, тону в удовольствии от него. От нас, от того, как мы подходим друг другу.

Я меняю движение бедер с покачивания на медленное скольжение вверх-вниз. Паркер стонет мне в грудь.

— Оседлай этот член, детка, — грубо говорит Паркер, его язык касается моего соска. — Он твой. Оседлай его.

Это мое. Это мое. Да, да, это все мое.

Я не осознаю, что произнесла это вслух, пока он не соглашается, одобрительно хмыкая.

Я толкаю его вниз, так что Паркер ложится на спину. Затем провожу руками по его груди и животу, восхищаясь рельефными мышцами. Я протягиваю руку назад и обхватываю его член пальцами, сжимаю и поглаживаю его, вводя и выводя из себя, и мои пальцы скользят от собственной влаги.

Паркер уверенно поглаживает мой клитор большим пальцем, пока я скачу на нем. Другой рукой он обхватывает мое бедро. Он не сводит с меня пристального и непоколебимого взгляда, его глаза впитывают каждую черточку моего лица.

И я отдаю ему всё. Я позволяю ему увидеть, что именно я чувствую, как хорошо ему, как сильно мне это нравится, всё. Мне уже всё равно. Я перестала осторожничать.

Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Внезапно он хватает меня за бедра, выворачивается из-под меня, переворачивает меня на живот, приподнимает мою попку, упирается одной рукой в матрас, другой обхватывает меня за талию и глубоко входит в меня сзади.

Я вскрикиваю. Паркер начинает жестко трахать меня, удерживая на месте, обхватив рукой за талию, его дыхание горячее и хриплое у моего уха.

— Ты моя, Виктория?

Зарывшись лицом в подушку, я стону.

— Скажи это.

Думая, что знаю, чего он хочет, я шепчу: — Моя киска — твоя.

— Не твоя киска, детка. Ты. Скажи это.

Я не хочу. Я не буду. Это единственная черта, которую я никогда, ни за что не перейду. Если он хочет грязных разговоров, пусть говорит. Если он хочет мое тело, что очевидно, то может получить и это тоже.

Но он никогда не сможет получить меня. Не по-настоящему.

Только не снова.

Я утыкаюсь лицом в подушку. Паркер замедляется, проводит рукой по моей спине и запускает пальцы в мои волосы. Он нежно оттягивает мою голову назад, пока я не начинаю смотреть на него, вытянув шею.

— Скажи, что ты моя.

Он шепчет это, его взгляд прикован к моему. Я качаю головой, мои губы плотно сжаты.

Паркер замирает. В тишине комнаты гулко звучит наше тяжелое дыхание, как раскаты грома.

— Чего ты боишься?

Я сглатываю. Знаю, что должна сказать ему хоть какую-то долю правды, иначе он поймет, что я лгу, поэтому я говорю: — Тебя. Этого. Всего.

Он отпускает мои волосы, откидывается назад, опираясь на пятки, и тянет меня за собой, обхватив за талию, а затем прижимает к своей груди и зарывается лицом мне в шею. Прижимаясь к моей коже, он шепчет: — Со мной ты в безопасности. Я обещаю тебе. Ты в безопасности.

Я сдерживаю рыдание и закрываю глаза.

— Ты не можешь этого знать. Ты не знаешь, что ждет тебя впереди.

Его руки сжимают меня до боли. Его грудь тяжело вздымается у меня за спиной. Медленно, четко произнося каждое слово, Паркер повторяет: — Со мной ты в безопасности.

Но ты со мной не в безопасности, мой лживый любовник. Ты держишь в руках собственную погибель.

Через мгновение, когда я не отвечаю, он нежно целует меня в шею и опускает нас на матрас. Мы лежим на боку, я спиной к нему, наши тела по-прежнему соединены. В другом конце комнаты, у стены с окнами, я вижу в стекле наше призрачное отражение: двое влюбленных, сплетенных в тесных объятиях.

Паркер снова начинает двигаться нежно и медленно. Его руки по-прежнему обнимают меня, а губы касаются бешено пульсирующей жилки на моей шее. Он опускает руку между моих ног и гладит меня так, как умеет только он, вызывая у меня стоны, даря мне одновременно острое удовольствие и острую боль, как тоже умеет только он.

Перед тем, как кончить, я закрываю глаза, чтобы не видеть в зеркале призрачную женщину с маской страдания на лице.

Я просыпаюсь один.

Часы на прикроватном столике показывают три часа ночи, я сажусь в постели и зову: — Виктория?

Ответа нет.

Я встаю, натягиваю джинсы, которые вчера вечером бросил на пол, и выхожу из спальни. Мои босые ноги бесшумно ступают по паркету. Я прохожу мимо приоткрытой двери в свой кабинет. Хмурюсь и останавливаюсь перед ней.

Я знаю, что вчера закрыл дверь; я всегда закрываю дверь, когда приходит домработница. Никому не позволено входить в мой кабинет, даже ей. Я уверен, что закрыл его.

Не так ли?

Я бесшумно распахиваю дверь и быстро оглядываюсь. Всё выглядит так же, как и всегда: идеальный порядок. Я закрываю дверь и иду по коридору в сторону гостиной, где и нахожу ее.

Виктория стоит обнаженная у окна и молча смотрит в ночь. Я останавливаюсь, любуясь ее фигурой, ее прекрасным телом, силуэтом на фоне панорамы города, мягким светом, играющим на ее коже. Она чувствует мое присутствие и оборачивается.

— Ты проснулась.

Она бормочет: — Не могла уснуть.

Словно намагниченный, я подхожу ближе. Проходя мимо дивана, я беру кашемировый плед, сложенное на подлокотнике. Виктория наблюдает за мной, не отрывая взгляда от теней. Когда я наконец оказываюсь перед ней, она смотрит на меня с грустной улыбкой.

— Я не хотела тебя будить, — говорит она.

Я оборачиваю плед вокруг ее тела и обнимаю, целуя в висок.

— Ты этого не делала.

— О, ты тоже страдаешь бессонницей?

Я усмехаюсь, наслаждаясь ароматом ее волос, ощущением ее в своих объятиях.

— Просто чутко сплю.

Виктория позволяет мне на мгновение уткнуться в нее носом, а затем отворачивается и смотрит в темноту. Она выглядит такой грустной. У меня в груди всё сжимается от беспокойства. Я надеюсь, что она не жалеет о том, что произошло между нами, потому что я точно не жалею.

Если я добьюсь своего, это будет происходить каждый день до конца наших дней.

— Тебе нравится вид?

— У меня лучше.

Она говорит это с таким пренебрежением, что я не могу удержаться от смеха. По крайней мере, она говорит правду. Это начало.

— Да будет вам известно, мисс Прайс, что это лучшая квартира в этом здании.

— Ты имеешь в виду это здание, похожее на гигантский пенис? Я никогда не видела ничего более фаллического. Дай-ка угадаю: архитектором был мужчина.

— А что, если бы это была женщина? Это было бы высокое здание в форме яичника?

— Это пугающая мысль. Ты можешь представить себе яичник высотой в сорок этажей? Звучит довольно мерзко.

Я разворачиваю ее, обнимаю и прижимаю к груди. Она обвивает руками мою талию и запрокидывает голову, глядя на меня с той слабой меланхоличной улыбкой.

— Почему ты грустишь? — спрашиваю я шепотом.

Виктория моргает, а затем поворачивает голову, отводя от меня взгляд.

— Я не грущу.

Я беру ее лицо в ладони. Как мне уже не раз приходилось делать — и, вероятно, придется делать еще много раз, — я заставляю ее посмотреть на меня. Я твердо намерен не дать ей спрятаться. Не хочу, чтобы между нами были стены.

— Не пытайся притворяться. Я вижу, что тебе грустно. Скажи мне почему.

Повисает долгая тишина. Затем, вместо того чтобы ответить мне прямо, она, как обычно, уходит от ответа.

— Почему ты видишь меня так ясно, а все остальные — нет?

Выбившаяся прядь волос падает ей на глаза. Я убираю ее с ее лба. Понизив голос, я говорю: — Почему, когда я внутри тебя, я чувствую, что наконец-то дома?

Она опускает голову и прячет лицо у меня на груди, но не раньше, чем я замечаю боль, пронизывающую его.

— Виктория…

— Пожалуйста. Это уже слишком. Хотя бы в этот раз, отпусти это.

Ее голос такой пустой, такой лишенный надежды, что я замираю и крепче обнимаю ее, желая утешить, но не знаю, в чем. Она явно не хочет мне рассказывать. Я медлю, зная, что могу вытянуть из нее правду, если буду настаивать, но в конце концов решаю сделать так, как она просит, и оставить все как есть.

У нас будет достаточно времени, чтобы решить все ее проблемы. Я никуда не уйду, и, если я хоть что-то в этом понимаю, она тоже никуда не уйдет.

Я шепчу: — Давай вернемся в постель, детка.

Когда Виктория кивает, я испытываю глубокое чувство облегчения. По крайней мере, сейчас она не убегает. Я беру ее на руки и отношу обратно в спальню, а затем ложусь рядом с ней и обнимаю ее. Она всё еще закутана в кашемир, как маленький буррито, но мне всё равно. Кажется, ей это нужно, как защитное одеяло. Если так она чувствует себя в безопасности, пусть так и будет. Она может получить всё, что захочет.

Лежа рядом с ней в темноте, я прислушиваюсь к звуку ее дыхания, чувствую, как мягко поднимается и опускается ее грудь. В какой-то момент, чувствуя удовлетворение, которого не испытывал уже много лет, я засыпаю.

Когда я просыпаюсь утром от солнечных лучей, льющихся в окна, Виктории уже нет.

Когда я возвращаюсь в свой пентхаус, Табита и Дарси сидят за моим кухонным столом и хихикают, как две старухи, над тем, что Табби показывает Дарси на своем телефоне. На Табби розовая майка с надписью «Хватит пялиться на мои сиськи», кожаная мини-юбка, куча серебряных браслетов и байкерские ботинки. На Дарси надеты эластичные брюки с принтом под зебру, блестящий фиолетовый топ и золотые босоножки на опасно высоком каблуке.

— Боже. Похоже, здесь была распродажа магазина для стриптизерш.

— Ну и ну, — говорит Дарси, оглядывая меня с ног до головы. — Посмотри, кого к нам занесло.

— Это не смешно.

Дарси фыркает.

— А, по-моему, очень даже смешно.

— Чья это рубашка? — жизнерадостно спрашивает Табби.

— А ты как думаешь? — бормочу я, выдвигая стул и театрально усаживаясь на него. Дарси и Табби переглядываются.

Табби спрашивает: — Что случилось с блузкой, в которой ты уходила прошлой ночью?

Я хмуро смотрю на нее.

— Вы что сговорились?

Она улыбается так, что мне хочется обхватить руками ее горло.

Дарси говорит: — Знаешь, нет ничего постыдного в том, что ты отлично провела время.

Я подпираю подбородок кулаками.

— Заткнитесь. И почему вы, обе, оказались на моей кухне так рано в воскресенье утром?

— Потому что твоя помощница позвонила мне и сказала, что ты не вернулась домой прошлой ночью, поэтому мне пришлось приехать, чтобы самой посмотреть, в каком ты будешь состоянии, когда наконец появишься. — Она поджимает губы. — И в каком же ты состоянии?

Я опускаю голову на стол, кладу лоб на сложенные руки и вздыхаю.

— О-о-о, — говорит Табби.

Дарси спрашивает: — Что?

— Я знаю этот вздох. Это предвестник какого-то действительно мерзкого плана. Вероятно, сейчас Виктория расскажет нам о теле, от которого нужно помочь ей избавиться.

Дарси резонно замечает: — Девочка, зачем тебе друзья, если ты не можешь рассчитывать на их помощь в сокрытии тела?

— Спасибо вам, — ворчу я, обращаясь к столу. — По крайней мере, я знаю, что могу положиться хотя бы на кого-то здесь.

Табби встает. Я слышу, как она подходит к стойке, слышу, как льется жидкость. Она возвращается и ставит передо мной дымящуюся кружку с кофе.

— Не суди так поспешно, Малефисента. Ты можешь на меня положиться. И в важных делах тоже, например… в поисках девушки, с которой встречался Паркер и которая покончила с собой.

Я резко выпрямляюсь и пристально смотрю на нее.

— Ты узнала? Скажи мне, скажи!

Дарси говорит: — Ого, о чем вы?

— Паркер рассказал Виктории, что встречался с девушкой, которая покончила с собой.

— На самом деле, он сказал: «Я однажды убил человека», что совсем другое дело, но, когда я на него надавила, он признал, что в действительности она покончила с собой. Он просто довел ее до этого.

У Дарси такое лицо, будто она только что съела протухшие суши.

— Белые люди. Вы все ебанутые.

— Продолжай рассказ, Табита! Что же случилось?

Табби садится, складывает руки на столе и смотрит на меня.

— Случилось то, что твой парень солгал.

Я слышу слабый, далекий звон в ушах.

— Что?

Табби качает головой, выдерживая мой взгляд.

— Ни одна девушка, с которой встречался Паркер, не покончила с собой. Я искала везде, вплоть до того времени, когда он учился в средней школе, даже сделала перекрестные ссылки на записи моргов в каждом месте, где он жил, на случай если я что-то пропустила. Ничего нет. Он солгал.

Я медленно откидываюсь на спинку стула.

— Но… Европа. Он ходил в школу в Англии. Он жил во Франции…

— Я искала везде, Ви. Когда люди умирают, остаются записи. Медицинские карты, некрологи, свидетельства о смерти, статьи в газетах. Я имею в виду, что вся история его отношений общеизвестна; он знаменит уже десять лет. Можно связать точки от одной к другой, вплоть до прошлого, но даже до этого ничего нет. Я уверена в этом; Паркер солгал.

Поскольку я знаю, насколько Табби хороша в своем деле, я уверена, что она говорит мне правду. Если бы была хоть какая-то крупица информации, подтверждающая его историю, хоть что-то, она бы это нашла.

Кажется, меня сейчас стошнит.

— Матерь Божья. Ублюдок.

Дарси бормочет: — О боже. Я чувствую, что Капитану Америке сейчас отвесят пощечину.

— Он, блядь, солгал мне? Этот сукин сын СОЛГАЛ мне?

Не в силах больше сидеть, я вскакиваю на ноги и начинаю расхаживать по комнате. Не могу в это поверить. Не могу поверить, что снова повелась на его уловки.

— Хорошо, а теперь давайте сохранять спокойствие, — говорит Дарси обеспокоенным тоном.

— Спокойствие? — Я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. — Ты хочешь спокойствия? Я покажу тебе гребаное спокойствие! Я так спокойна, что мои руки даже не будут дрожать, когда я отрублю ему чертову голову!

Табби говорит: — Виктория, пожалуйста, не отрубай мне голову за то, что я это говорю, но чего ты ожидала? Ты знаешь его лучше, чем кто-либо другой. Он лжец. Это его обычное поведение.

И у него это так хорошо получается.

Паркер действительно заставил меня поверить, что у него есть ко мне чувства. Все это казалось таким… реальным.

Хотя на самом деле это была просто блестяще рассчитанная ложь, чтобы заставить меня ослабить бдительность, чтобы он мог трахнуть меня.

Чувствуя тошноту, я опускаюсь обратно в кресло.

Дарси переводит взгляд с меня на Табби.

— Хорошо, может кто-нибудь, пожалуйста, рассказать мне, что именно связано с этим парнем? Всё, что я знаю, это то, что у вас двоих есть прошлое. Насколько оно велико?

В этот момент звонит мой мобильный телефон. Я оставила его на стойке у раковины, когда уходила накануне вечером. Мы втроем смотрим на него.

— Ты собираешься ответить? — спрашивает Дарси, когда телефон продолжает звонить.

— Табби.

По моей подсказке она подскакивает к стойке и берет телефон в руки.

— Это он.

Я делаю рукой поперек шеи движение, словно перерезаю горло. Она нажимает кнопку, и звонок прекращается.

На кухне воцаряется тишина, пока Табби не спрашивает: — Так там был сейф?

Я киваю.

— Настенный сейф. Спрятан в его кабинете за картиной «Влюбленные» Магритта³².

Ее глаза расширяются.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Вот это символизм! — восклицает Табита.

Дарси вздыхает.

— Переведи, пожалуйста.

Табби помогает ей понять суть.

— Это знаменитая французская картина, на которой двое влюбленных целуются, но их головы покрыты белыми вуалями. Тканевый барьер препятствует истинной близости между влюбленными, превращая акт страсти в изоляцию. Обычно это интерпретируется как рассказ о неудовлетворенных желаниях, о неспособности полностью раскрыть истинную природу даже наших самых близких спутников жизни.

Дарси смотрит на меня.

— Я спрошу тебя позже, каково это — проводить дни с ходячей энциклопедией, но сейчас ответь мне вот на какой вопрос: что в сейфе?

— Я не знаю. Это то, что мне нужно выяснить. Мне потребовалось некоторое время, чтобы найти его, поэтому я не хотела рисковать и тратить больше времени на поиски ключа. — Мое лицо каменеет. — Я сделаю это в следующий раз.

Табби бросает взгляд на Дарси, а затем переводит свой немигающие зеленый глаза на меня.

— Я уверена, что ответ отрицательный, но я все равно должна спросить; когда ты играла в прятки и рылась в его шкафу в поисках одежды и прочего, ты ведь не проговорилась ему о другом, не так ли?

Дарси оживляется.

— Что еще?

Я в ярости, и гнев затуманивает мой рассудок. Я выпаливаю: — Ребенок.

Дарси смотрит на меня в полном замешательстве.

— Ребенок? Какой ребенок?

Дерьмо. Отличная работа, Виктория.

Я закрываю глаза. Когда открываю их снова, весь гнев уходит. Все, что осталось, — это огромная, давящая чернота.

— Табби, отмени все, что у меня запланировано на вторник. И позвони в NetJets. Закажи мне билет на первый рейс до Ларедо.

— Почему? Что ты собираешься делать?

Я смотрю на нее, потом на Дарси. Я ясно вижу беспокойство на их лицах, но все, что меня сейчас волнует, — это закончить то, что я начала. И есть только один человек в мире, который может мне в этом помочь.

— Я собираюсь повидаться со своей дочерью.

У Дарси отвисает челюсть. Табби качает головой и вздыхает.

А я поворачиваюсь, чтобы пойти в свою спальню собирать вещи.

Когда я хихикаю, Паркер пытается утихомирить меня, но сам тоже смеется. Он ничего не может с собой поделать; ему нравится мой смех.

— Бел, нам нужно вести себя тихо. Мои родители не должны знать, что ты здесь.

— Щекотно! — Я пытаюсь не шевелиться, пытаюсь заглушить визг удовольствия, отчаянно рвущийся из моего горла.

— Щекотно?! — Паркер притворяется оскорбленным. — Это должно быть приятно!

Он медленно проводит кончиком пера между моих обнаженных грудей, вниз по грудной клетке и по животу. Когда он проводит пером вокруг моего пупка, мне приходится прикрыть рот и прикусить губу, чтобы не завизжать от смеха.

— Это действительно приятно. Но еще и щекотно.

Паркер ухмыляется. Он вытягивается обнаженный рядом со мной, опираясь на локоть, его золотистые волосы растрепаны, а тяжелая нога перекинута через мои. Мы в его постели в доме его родителей, простынь натянуты на его голове и плечах, и мы уютно устроились в нашем собственном прекрасном мире. Сейчас одиннадцать часов дождливого школьного вечера, и я, как обычно, улизнула из дома, чтобы навестить его на другом конце города.

Мои родители крепко спят, но я делю спальню со своим младшим братом. У Паркера, единственного ребенка в семье, огромная спальня на верхнем этаже особняка его родителей, вдали от вечеринки с коктейлями, которая проходит в большой гостиной внизу.

Его родители любят устраивать такие вечеринки. Мои же любят есть размороженные ужины перед телевизором.

— В книге говорилось, что это должно быть суперсексуально. Ты должна быть, типа, вся на взводе прямо сейчас. — Он поджимает губы, пытаясь выглядеть суровым. — Ты не кажешься очень возбужденной.

— Если не считать попытки не намочить штаны из-за того, что я так сильно смеюсь, то я очень возбуждена.

Паркер проводит пером ниже по моему животу, над тазовой костью, по верхней части бедра. Когда он проводит пером между моих ног и я вздрагиваю, он улыбается.

— На тебе нет штанов, — шепчет он и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— На тебе тоже. — Я провожу рукой по его напряженному члену, который беспокойно дергается у меня возле ноги.

Его улыбка, которая всегда наготове, появляется снова.

— Как это мне так повезло быть с самой наблюдательной девушкой в городе?

Теперь моя очередь притвориться оскорбленной.

— Наблюдательная? То есть ты говоришь, что любишь меня за мой ум?

Его улыбка исчезает. В его глазах появляется такой теплый взгляд, что я чувствую, как меня обдает жаром.

— Да, я люблю тебя за твой ум. И за твое сердце. И за твою душу, и за твои глаза, и за твои волосы, и за твою улыбку, и за то, что я чувствую себя ростом в десять футов, когда ты смотришь на меня. Я люблю тебя, потому что рядом с тобой я больше становлюсь собой. Рядом с тобой, Бел, я самый лучший из всех, кем когда-либо буду.

Паркер прижимается горячей щекой к моей груди. Мое тело гудит от радости. Я обвиваю его руками и закрываю глаза, мое сердце так переполнено, что вот-вот разорвется.

Никто никогда не говорил мне, что всё может быть так. Никто никогда не говорил, что будет так легко потеряться в красивом, блестящем мальчике. Потерять себя и найти себя, всё сразу.

Без предупреждения дверь спальни Паркера распахивается и с оглушительным грохотом ударяется о стену. Мы оба подпрыгиваем под простынью.

— Кто там у тебя в постели, парень? — гремит отец Паркера. — Только не эта чертова шлюха!

Внезапным движением, которое заставляет меня ахнуть от шока, простынь срывается. Мы с Паркером, обнаженные в объятиях друг друга, в ужасе смотрим на мертвенно-бледное лицо его отца. Паркер вскакивает, пытаясь накрыть меня простыней, но его отец наотмашь бьет его по лицу, отчего сын пошатывается. Он натыкается на стул, теряет равновесие, ударяется о комод, а затем падает на пол. Билл Максвелл искоса смотрит на меня, когда я съеживаюсь на кровати и начинаю плакать.

— Еще раз найду тебя в этом доме, маленькая мексиканская шлюшка, и ты раздвинешь ноги перед обоими Максвеллами.

Паркер вскакивает на ноги. В ярости с красным лицом он бросается на отца, но слишком поздно. Мужчина постарше, бывший квотербек, широкий в плечах и сильный, как бык, наносит Паркеру удар в солнечное сплетение, который сбивает его с ног.

Я кричу, когда Паркер врезается в стену. Все окна дрожат от силы удара. Он соскальзывает на пол, хватаясь за живот и хватая ртом воздух.

Прежде чем его отец выходит из комнаты, он смотрит на меня, съежившуюся на кровати, на его сына, хватающего ртом воздух на полу, затем поправляет галстук и проводит рукой по волосам. Он даже не вспотел.

— Мой сын не будет водиться с прислугой. Тебе нужно принять решение, парень. Оставить себе свою шлюху или оставить себе наследство. Если ты выберешь ее, то останешься без гроша, слышишь? — Он смотрит на меня с ненавистью в глазах и злобно шипит: — Не трать всю свою жизнь на никчемную коричневую киску.

Когда он уходит, я сползаю с кровати и подлетаю к Паркеру. Я сворачиваюсь в клубок рядом с ним, прячась, всхлипывая, слушая, как Паркер хрипит и задыхается, изо всех сил желая, чтобы я была другой девушкой, достаточно хорошей для кого-то вроде него, достаточно хорошей для его родителей, его будущего и всего того, что ему суждено было сделать,

Другими словами, хотела бы я быть белой.

Частный самолет приземляется на взлетно-посадочную полосу, и я просыпаюсь от толчка.

Мое сердце бешено колотится. Затылок покрывается испариной. Я нащупываю в сумочке лекарство и запиваю таблетку глотком воды из бутылки Evian, стоящей на маленьком столике передо мной. Затем я на мгновение замираю, позволяя своему дыханию замедлиться, а ужасным образам и чувствам из сна — рассеяться.

Ночные кошмары, ненависть к себе и старые горькие воспоминания. Так всегда бывает, когда я приезжаю домой. Вот почему я так редко это делаю.

На взлетно-посадочной полосе меня встречает частный автомобиль, который заказала для меня Табби. Я взяла с собой только самое необходимое — я не собираюсь задерживаться надолго — и вскоре мы с молчаливым водителем уже едем к дому моей матери. Он то и дело поглядывает в мою сторону через зеркало заднего вида. Я рада, что на мне солнцезащитные очки и что я повязала волосы шарфом; меньше всего мне хочется, чтобы меня узнали. Именно здесь.

Еще одна причина, по которой я так редко приезжаю домой.

Дорога до ранчо не долгая, но к тому времени, когда я наконец стою на крыльце дома моей матери с сумкой Louis Vuitton в руках, я чувствую себя меньше, чем когда-либо за последние годы.

Я чувствую себя униженной.

Я оглядываю невзрачный двор, курятник, который моя мать отказалась снести даже после того, как смогла позволить себе покупать яйца, бескрайние возделанные поля по одну сторону дороги за белым дощатым домом и дикие заросли кустарника и мескитового дерева по другую.

Боже, как я ненавижу это место.

Я нажимаю на звонок. Мама открывает дверь. Мгновение мы молча смотрим друг на друга. Она выглядит старше. Похудевшая. В ее иссиня-черных волосах гораздо больше седины.

— Hola, mama, — тихо говорю я.

Она смотрит на спортивную сумку у меня в руках, но не спрашивает, надолго ли я приехала. Ее темные глаза встречаются с моими. Она мгновение изучает мое лицо, а затем говорит по-испански: — Я только что приготовила позоле. Проходи. Оно еще теплое.

Мы заходим внутрь. Как только я переступаю порог, на меня наваливаются мрачные воспоминания, старые призраки, которые давно ждут в холодных могилах моего возвращения.

Я и забыла, какой маленький этот дом. Всё точно такое же, как в тот день, когда я подростком уехала в Нью-Йорк, вплоть до горшков из макраме, наполненных сухими папоротниками, которые свисают с потолка, и пыльных стопок журналов National Geographic, заполняющих два книжных шкафа по бокам от простого кирпичного камина.

Глубоко вздохнув, я бросаю сумку на диван в гостиной. В последний раз, когда я была здесь, это было осенью, во время сбора урожая, воздух благоухал насыщенным ароматом вспаханной земли. Сейчас весна, прохладно и свежо, и в воздухе пахнет удобрениями.

Этот запах всегда угнетал меня.

Мама ставит на кухонный стол дымящуюся миску с позоле. Я снимаю туфли на каблуках, очки и шарф, выдвигаю стул из-за круглого деревянного стола, за которым я ела все свои детские блюда, и сажусь.

Она садится напротив меня и наблюдает за тем, как я начинаю есть. Мама смотрит на часы с бриллиантами на моем левом запястье, на ожерелье из черных жемчужин у меня на шее, на такие же жемчужины в моих ушах. В ее взгляде чувствуется тяжесть и ощутимое тепло, как от прикосновения руки.

— Пять лет. Ты хорошо выглядишь, mija. Правда, слишком худая.

Я прихлебываю суп. Он восхитительный, единственное блюдо, которое она готовит превосходно. Я скучала по нему, по этому сытному крестьянскому супу. И, хоть я и удивлена, осознаю, что также скучала и по ней.

Я глубоко переживаю за свою мать, но находиться в ее присутствии — все равно что сдирать струп до того, как рана успеет зажить. Снова и снова.

— В Нью-Йорке нет ни одного приличного мексиканского ресторана.

— В Нью-Йорке нет ни одного приличного заведения.

Мы оба знаем, о ком говорим, но продолжаем делать вид, что не знаем.

— Поля выглядят неплохо.

— Э-э. Компания, которую ты наняла для их разработки, очень хороша. Слишком хороша. Мне целый день нечего делать, я просто сижу и смотрю, как старею. Тяжело так жить. — Ее взгляд, всё еще теплый, но, боже, такой проницательный, не отрывается от моего лица. — Ты же знаешь.

Да, я знаю. Семь месяцев я сидела без дела в этом доме. Семь месяцев вынужденного одиночества, расхаживания взад-вперед, разглядывания стен и попыток не сойти с ума, в то время как ребенок Паркера рос внутри меня. Мой отец не выпускал меня из дома, пока беременность не закончилась. Говорил, что позор слишком велик. Говорил, что именно это заставляет его пить, и пить, и пить.

Ближе к концу беременности отец уже не мог смотреть на меня и почти не ночевал дома. Тогда-то я и начала писать, в те бесконечные черные ночи, когда я слышала, как мама тихо плачет в своей комнате, когда каждая секунда была часом, каждый час — целой жизнью, а каждый тикающий звук часов был настоящей пыткой для моих ушей.

Я начала писать, чтобы избавиться от ужасающего чувства, что схожу с ума.

Я делаю еще глоток супа.

— Как дела в церкви?

Моя мама пожимает плечами и отводит взгляд. В уголках ее глаз и вокруг рта залегли глубокие морщины. Ее волосы собраны в тугой пучок на затылке. Несколько непослушных прядей выбились и вьются вокруг лица, отливая серебром в послеполуденном свете.

— Я все еще хожу. Но у нас с Богом есть разногласия. Я теперь не так много с Ним разговариваю.

Где-то вдалеке лает собака. Это самый тоскливый звук, который я когда-либо слышала.

— Я все время говорю тебе, что мы можем переехать, мама. Нет смысла оставаться в этом доме. Уже много лет как нет.

Снова появляется безнадежное пожатие плечами.

— А куда идти? И что делать? Эх, я не могу начать все сначала, mija.

Здесь небольшое ударение на «Я». У меня от этого волосы встают дыбом.

— И что бы ты хотела, чтобы я сделала? Остаться здесь, с тобой, после того как…

Мама перегибается через стол и сжимает мою руку.

— Нет. Правильно, что ты уехала. По крайней мере, один из нас сбежал из этого места.

Мы сидим в тишине, а собака продолжает лаять. Потом, потому что она моя мама и потому что она так хорошо меня знает, она без слов понимает, зачем я пришла и что мне нужно сделать.

— Она подросла. Ты ее не узнаешь.

Я смотрю на дно своей тарелки, на то, как оно начинает медленно покачиваться, а затем быстро моргаю, чтобы прочистить глаза.

— Ты все еще ездишь в школу?

— Только в действительно плохие дни. — Мама делает паузу. — Я была там после того, как увидела тебя и его на фотографии в газете.

Она не произносит имени Паркера. Мама не произносит его с того дня, как я прочитала письмо, которое он мне отправил, и не переставала кричать, пока не приехали парамедики и не сделали мне укол.

Когда я поднимаю глаза, то замечаю, что мамин рот стал более жестким. В ее глазах стальной блеск.

— Ну? Что происходит?

Мне не нужно спрашивать, что она имеет в виду. Я откидываюсь на спинку стула и отодвигаю тарелку, готовясь отчитаться.

— Я заманила его туда, куда хотела. Я нашла его сейф; я в него залезу. Табби прорабатывает свои ходы, собирает информацию о нем и его семье. Скоро у нас будет что-то, с помощью чего мы сможем его уничтожить.

С невероятной горячностью моя мать говорит: — Его отец — проверьте этого сукина сына! Он такой же, как и все они!

Пораженная, я смотрю на нее. Насколько мне известно, моя мать никогда не встречалась с отцом Паркера. Мне всегда совершенно ясно давали понять, что мои отношения с Паркером были таким же позором для старшего мистера Максвелла, как моя беременность для моего собственного отца. Мы были бедными фермерами с кожей не того цвета; они были привилегированной элитой. Моим самым большим преступлением было незнание своего места. Ее реакция не имеет для меня смысла.

— Почему ты так говоришь? Я имею в виду, я согласна с тобой, но… ты когда-нибудь встречалась с ним?

Мимолетное выражение ненависти искажает ее лицо. Оно исчезает почти так же быстро, как появилось. Мама резко встает и идет к раковине. Через плечо она говорит: — Нет. Конечно, нет. Но я кое-что слышала. То, как он обращается со своими работниками, и тому подобное. У него репутация безжалостного ублюдка.

Она открывает буфет, достает стакан, наполняет его водой из-под крана и выпивает все до дна, не останавливаясь, чтобы перевести дух.

Я наблюдаю за ней, отмечая напряженность в ее плечах, легкую дрожь в руке.

— Почему ты так расстроена?

Она отворачивается от раковины, глаза ее блестят. — Он отец того puto bendejo³³, который довел тебя до сердечного приступа, вот почему!

Внезапно обессилев, я тяжело выдыхаю.

— Это был не сердечный приступ, мама.

— Фибрилляция предсердий, болезнь сердца, что угодно! Это он виноват! Ты была здорова как бык, пока он не бросил тебя, как вредную привычку. А теперь тебе приходится каждый день принимать лекарства, потому что твое сердце разваливается? Это его вина!

По всей вероятности, у меня с рождения были проблемы с сердцем, но они остались незамеченными. Потребовалось «отягчающее обстоятельство», как выразился врач, чтобы выявить проблему. Но для моей матери таким обстоятельством был и всегда будет Паркер Максвелл.

Просто еще один пункт, который можно добавить к его списку прегрешений.

— В любом случае, я занимаюсь обоими Маквеллами. Это только вопрос времени, когда я что-нибудь откопаю. — Я встаю и подхожу к ней, обнимая ее за хрупкие плечи. — И тогда я сравняю счет. ХОРОШО?

Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем напряжение начинает покидать ее тело. Наконец мама вздыхает и похлопывает меня по спине.

— Прости, mija. Я не хотела кричать. Просто устала сегодня.

— Все в порядке, — шепчу я, глядя поверх ее головы в окно, выходящее во двор. — Я тоже устала.

Мама снова похлопывает меня по спине, высвобождается из моих объятий, подходит к большой кастрюле на плите и начинает разливать остатки супа по пластиковым контейнерам, пригодным для замораживания, которые уже сложены на столе. Стоя ко мне спиной, она говорит: — Мы поедем в школу завтра днем. Чистые простыни и полотенца в шкафу в прихожей. В машине полный бак бензина, если она тебе нужна.

Можно сказать еще что-то — всегда есть что-то еще, — но я просто киваю и отодвигаюсь от стойки. Я бреду через гостиную и дальше по коридору, останавливаясь, чтобы посмотреть на выцветшие фотографии нас с братом, вставленные в дешевые пластиковые рамки и развешанные на гвоздиках, забитых в стене. На фотографиях до боли ясно видно прогрессирование его болезни: костыли, инвалидное кресло, больничная койка с металлическими поручнями. Я почти забыла, какой ангельской была его улыбка.

Так много старых призраков. Интересно, отпустят ли они меня когда-нибудь.

С болезненным трепетом в груди я отворачиваюсь от фотографий, несу свою спортивную сумку в комнату, которую раньше называла своей, переодеваюсь в джинсы и футболку, надеваю куртку, наматываю шарф на волосы, надеваю большие черные солнцезащитные очки и беру ключи от маминой машины.

Затем я отправляюсь кататься холодным техасским днем, чтобы посетить все места, которые всё еще преследуют меня.

На следующий день в десять минут четвертого мы с мамой сидим на парковке, наблюдая за потоком учеников, которые вырываются из школьных дверей после звонка в конце рабочего дня.

Это хорошая частная школа — здание из красного кирпича с величественными белыми колоннами, расположенное на пышном зеленом холме в престижном районе города. Оно похоже на съемочную площадку. Как шпион, я разглядываю его в бинокль.

— Мы опоздали и упустили ее!

На пассажирском сиденье моя мама щурится от яркого послеполуденного солнца.

— Нет, она не выходила… — Внезапно она хватает меня за руку и указывает пальцем. — Вон там!

Я смотрю в том направлении, куда она указывает, и мое сердце замирает в груди.

Из тени здания на теплый послеполуденный свет выходит девушка. Она высокая, длинноногая блондинка, одетая в школьную форму из белой рубашки и темно-синей клетчатой юбки, в одной руке она держит стопку книг.

Моя дочь — моя прекрасная дочь, прекрасная незнакомка — поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от солнца.

Мой голос прерывается, я говорю: — Она такая высокая. Когда она успела так вырасти?

— Дети растут как сорняки. Когда ты видела ее в последний раз, ей было сколько? Десять? Сейчас ей пятнадцать. Молодая женщина.

Пятнадцать. Столько же мне было, когда я встретила Паркера.

За два года до того, как моя жизнь рухнула.

Я поднимаю бинокль и снова смотрю в него. Если присмотреться, Ева еще красивее. У нее ямочки на щеках как у отца и его непринужденная грация. Я, затаив дыхание, смотрю, как она машет нескольким друзьям, затем сбегает по ступенькам, поворачивает за угол и исчезает.

Только когда я убираю бинокль от глаз, то замечаю, что мои щеки мокрые.

Мы с мамой сидим в гнетущей тишине, пока я не прихожу в себя. Она вежливо отводит взгляд. После того, как большинство машин выехало со стоянки и двери школы закрылись, она тихо говорит: — Роберт умер.

Моя голова резко поворачивается. Я пристально смотрю на нее.

— Приемный отец Евы? Когда?

— В прошлом году. Его сбил пьяный водитель.

— Мама! Почему ты мне не сказала?

Мама наконец смотрит на меня. Ее глаза полны сочувствия, и это приводит меня в ярость.

— Почему, mija? Что ты могла сделать?

— Я уверена, что могла бы что-нибудь сделать…

— Нет. — Голос моей матери тверд. — Ты не могла.

Даже сквозь свой гнев я знаю, что она права. Что я могла сделать? Ева не знает меня, никогда не знала. Я бросила ее, когда ей было всего несколько минут от роду. Мне даже не удалось подержать ее на руках. Врач забрал ее у меня и передал на попечение агентства, которое моя мать выбрала для оформления удочерения. С тех пор я присутствовал в ее жизни, лишь скрываясь из виду и украдкой поглядывая на своего ребенка, как вор.

Даже это больше, чем я должна была иметь.

Удочерение было частным, записи засекречены. Но задолго до того, как я наняла Табби, у меня был кое-кто еще, кто прятал и добывал информацию для меня. Мужчина по имени Дуни, с которым я познакомилась в группе психологов после родов. Он был экспертом в области информационных технологий и занимал высокий пост в армии, пока его не уволили с позором за непредумышленное убийство. (Это было как-то связано с его женой и другим мужчиной, хотя он никогда не вдавался в подробности.) Он помог мне создать новую личность на руинах моей прежней жизни, помог узнать, кто усыновил моего ребенка, а позже повесился на стропилах в своем гараже.

Табби, я должна платить. Дуни сделал это, потому что был влюблен в меня.

Птицы с одним оперением слетаются вместе³⁴, так же, как и птицы со сломанными крыльями.

Мама вздыхает. Я знаю, она хотела бы, чтобы я никогда не узнавала, кому отдали Еву, но она давно перестала говорить мне, что эти тайные встречи нездоровы. Кроме того, она и сама не может держаться в стороне. Как и наркоманов, нас по-прежнему тянет к тому, что нас погубило.

— На днях я посетила могилу твоего отца.

Ярость поднимает свою уродливую голову внутри меня. Я бормочу: — Зачем?

Мама на мгновение задумывается.

— Иногда мне нужно с кем-нибудь поговорить.

Мое дыхание со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы.

— И ты решила, что человек, который потратил все твои деньги до последнего цента на азартные игры и напился до смерти, а каждую минуту перед этим кричал на меня о том, какой позор я навлекла на семью, потому что забеременела, был тем, с кем тебе нужно по-дружески поболтать?

Ее голос звучит глухо, когда она отвечает.

— Я сказала ему, как сильно я все еще ненавижу его. Что его слабость убила твоего брата. Если бы он не потратил впустую все наши деньги, мы могли бы нанять Эдуардо лучших врачей, оказать больше помощи. Его болезнь не удалось бы вылечить, но он мог бы меньше страдать. Ему не пришлось бы так мучиться, быть изуродованным и беспомощным, испражняться, как младенец. — Она на мгновение замолкает, глядя в окно. Затем: — Надеюсь, твой отец горит в аду.

Я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза.

— Эдуардо убил не папа. Это был Паркер. До того, как я забеременела и Паркер бросил меня, у нас всё было хорошо. Всё было хорошо. А потом не стало. Из-за него.

Мама молча кивает. Это старая тема для наших разговоров, настолько заезженная, что нет необходимости произносить ее вслух. Факт остается фактом: Паркер Максвелл стал причиной несчастий моей семьи. Он — крест, на котором висит вся наша боль.

И теперь дочь, которую он никогда не видел, снова осталась без отца.

Когда я делаю глубокий вдох, мама догадывается, о чем я подумала.

— Ты не можешь вмешиваться, mija. Если ты сделаешь что-то, что поставит тебя на путь этой девушки, тебя могут разоблачить. Подумай, что тогда будет.

Теперь я вижу заголовки газет: «У Королевы Стерв есть тайный ребенок от любовника!». Если я попытаюсь помочь Еве и меня раскроют, ее жизнь станет невыносимой. Пресса набросится на нее, как стервятники. А потом она узнает, кто ее настоящий отец, и он бросит ее снова, как сделал пятнадцать лет назад.

— Ты права. Лучше оставить спящих собак лежать, а вместо этого сосредоточиться на том, чтобы выбить дерьмо из их бесполезного хозяина.

Я завожу машину и выезжаю со стоянки, направляясь домой.

В моей сумочке начинает звонить телефон. В тот же момент мы с мамой оба бормочем: — Помяните дьявола.

Мы смотрим друг на друга. Она говорит: — Сглазила.

Моя депрессия внезапно проходит, я снова смотрю на дорогу.

Мама только что подала мне блестящую идею.

В ресторанном бизнесе вечер вторника обычно не самый напряженный, но сегодня исключение. У Кая на кухне очередной срыв — на этот раз из-за свеклы. У нас столько заказов, что в баре уже две драки из-за свободных мест. А моя партия говядины вагю так и не прибыла, так что я буду подавать филе-миньон — с половиной стоимостью.

Но ни одна из этих причин не объясняет, почему у меня такое мрачное настроение.

— Всё еще не звонит, да? — Бейли, изо всех сил старающаяся не ухмыляться, заглядывает мне через плечо. Я быстро засовываю телефон в карман пиджака и скрещиваю руки на груди. В ответ я лишь сердито смотрю на нее.

— Ладно, я не хочу говорить, что я же тебе говорила, босс, но… Я же тебе говорила.

Я провожу рукой по волосам.

— Бесполезно, Бейли. И разве тебе не следует сейчас работать, а не доставать меня?

Она пожимает плечами.

— А разве тебе не следует работать, а не зацикливаться на случайном сексе?

— Это был не случайный секс!

Бейли усмехается.

— Правда? Потому что я думала, что, когда женщина звонит тебе с явной целью прийти потрахаться, а потом ускользает посреди ночи и не отвечает ни на одно из твоих бесчисленных сообщений, это хрестоматийное определение случайного секса.

— Я звонил ей, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Она улыбается мне.

— Что совершенно не относится к делу, потому что она, очевидно, провернула печально известный трюк Максвелла с исчезновением, и ты больше никогда о ней не услышишь.

Я смотрю на Бейли в гробовой тишине.

— Тебе это слишком нравится.

Ее улыбка такая широкая, что я вижу все ее зубы.

— Просто забавно видеть, как ситуация меняется на противоположную. Честно говоря, Паркер, если бы мне платили по доллару за каждую девушку, которую ты игнорировал, я бы стала Дональдом Трампом.

Она поворачивается и неторопливо уходит, оставляя меня кипеть от злости.

Я этого не допущу. Я НЕ ДОПУЩУ, чтобы Виктория Прайс дала мне всё, в чем я, сам того не осознавая, нуждался, а потом ушла. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и считаю до трех, собирая всю свою волю в кулак, чтобы не достать телефон и не позвонить ей. Снова.

Но когда я открываю глаза, происходит чудо, потому что вот она.

Мое сердце замирает, а затем взлетает, как ракета. Она стоит у входной двери, оглядываясь по сторонам, в прекрасном белом платье до колен, подчеркивающем ее изгибы. Когда Виктория замечает меня на кухне, то замирает. Наши взгляды встречаются. То, что я вижу в ее глазах, толкает меня бежать через весь зал.

Я оказываюсь рядом с ней через четыре секунды. Она говорит: — Паркер…

— Не здесь. Давай зайдем в мой кабинет. Я мягко беру ее за руку и отвожу от двери, не обращая внимания на любопытный взгляд хостес и чувствуя на себе сотни пар глаз, пока мы идем. Виктория кажется напряженной — ее голова наклонена под жестким углом, спина прямая, как шомпол, — и у меня возникает ужасающая мысль, что она пришла сюда, чтобы бросить меня лично.

К черту это. Она меня не бросает.

Когда мы оказываемся в моем кабинете, я запираю за нами дверь и поворачиваюсь к ней.

— Ты сбежала.

— Я запаниковала.

Она не колеблется, в ее голосе нет странных интонаций, но что-то подсказывает мне, что за этой историей кроется нечто большее. Я подхожу ближе, внимательно наблюдая за ее лицом.

— Ты не отвечала на мои звонки.

— У меня была чрезвычайная ситуация.

— Чрезвычайная ситуация была связана с поломкой твоего мобильного телефона? И твоего рабочего телефона? И всех остальных телефонов в радиусе ста миль?

— Нет, это… Мне пришлось внезапно улететь из штата. В Калифорнию. По семейным обстоятельствам. Моя мать…

Виктория отводит взгляд, и мое разочарование из-за невозможности связаться с ней и страх, что наш роман закончится, даже не успев начаться, мгновенно сменяются беспокойством. Я делаю еще один шаг к ней.

— Все в порядке? Что случилось?

— Ей нехорошо. Она… угасает.

Ее лицо морщится. Это что-то делает с моим сердцем. Я протягиваю руку и обнимаю ее. Когда она прижимается лицом к моей груди и обвивает руками мою талию, клянусь, я испытываю такое облегчение, что мне хочется застонать.

Виктория не бросает меня. У нее были семейные проблемы. Слава Богу.

Не будь таким эгоистичным мудаком!

Я шепчу ей в волосы: — Ты в порядке? Я могу чем-нибудь помочь?

Она поднимает голову и пристально смотрит мне в глаза.

— Да, — говорит она хриплым голосом. — Ты можешь поцеловать меня.

Мне требуется всего десятая доля секунды, чтобы подчиниться этой команде. Когда наши губы встречаются, Виктория тает рядом со мной. Мое тело покалывает от желания. Мои руки сжимаются вокруг нее. Из ее горла вырывается мягкий, женственный звук, от которого жар разливается прямо у меня в паху.

— Ты должна перестать убегать от меня, — шепчу я, когда мы отрываемся друг от друга. Мы оба тяжело дышим, и я изо всех сил стараюсь не прикасаться к ее груди. Ее идеальной, восхитительной груди.

— Прости. Я говорила тебе, что не разбираюсь в отношениях. Ненавижу оставаться на ночь. Вся эта неловкая светская беседа и избегание смотреть в глаза по утрам … фу.

Она вздрагивает, и я смеюсь.

— Я знаю. У меня тоже есть правило не оставаться на ночь.

Впервые с тех пор, как Виктория вошла сегодня вечером, она улыбается.

— Правда? Когда я киваю, она становится игривой. — Есть еще какие-нибудь твои правила ведения боя, о которых мне следует знать, Ромео?

Эта новая легкость в ней делает меня счастливым. Я так рад, что она улыбается, а не отшивает меня, что у меня кружится голова.

— Их три. Первое, о котором ты уже знаешь, — это не оставаться на ночь. Второе — никаких ожиданий на будущее.

— А третье? — спрашивает она.

Поскольку я не могу мыслить здраво, я отвечаю.

— Никаких вопросов о моем прошлом.

Как только эти слова срываются с моих губ, я начинаю сожалеть об этом. При других обстоятельствах я бы никогда не рассказал женщине о своих правилах. Это только вызывает новые вопросы и неизбежное давление, вынуждающее меня раскрыться больше, чем я могу или хочу.

Но Виктория, моя неуловимая, загадочная Виктория, принимает то, что я сказал, так, как будто это самая естественная, самая разумная вещь в мире. Она кивает, удерживая мой взгляд.

— Очень мудро. Я сама не смогла бы сказать лучше. Но есть только одна проблема.

— Какая?

— Ты уже рассказывал мне о своем прошлом, Паркер, — бормочет она. — Ты раскрыл мне секрет, который никогда никому другому не рассказывал.

— Да. И ты раскрыла мне пару своих секретов.

Наши лица в нескольких дюймах друг от друга, мы смотрим друг другу в глаза. У меня странное ощущение падения. Ощущение, что я спрыгиваю с высокого здания или с дерева, мои руки широко раскинуты, ноги больше не стоят на твердой земле.

Я не смотрю вниз.

Почему мне кажется, что я знаю тебя? Почему мне так чертовски хорошо, когда ты рядом? Как ты можешь так быстро влиять на меня?

Я выпаливаю: — Ты веришь в родственные души?

Ее глаза, великолепные темные глаза цвета тонкого шоколада, вспыхивают.

— Нет.

— Я тоже, — лгу я и завладеваю ее ртом в глубоком, требовательном поцелуе.

Как всегда, Виктория реагирует мгновенно, выгибаясь мне навстречу, впиваясь пальцами в мою кожу. Поцелуй длится и длится, становясь все жарче с каждым мгновением, пока не раздается резкий стук в дверь моего кабинета.

— Босс! Кай держит су-шефа за горло! Тебе нужно прийти и разобраться с этим!

Мы с Викторией отрываемся друг от друга. Я бормочу: — Черт.

Виктория хихикает.

— Всё в порядке. Я всё равно собиралась выпить с Дарси. Я просто зашла поздороваться. — Ее голос становится тише. — И извиниться за то, что ушла вот так.

Я беру ее лицо в ладони.

— Пообещай мне, что больше так не сделаешь. Не важно, насколько ты перепугана, пообещай мне, что, по крайней мере, разбудишь меня, чтобы сказать, что ты убегаешь. — Я нежно целую ее в губы. — И я обещаю, что отпущу тебя и не буду следить за твоим телефоном, если ты это сделаешь.

— Это подозрительно похоже на приглашение остаться на ночь, мистер Максвелл, — дразнит она, хлопая ресницами.

Боже милостивый, мне нравится, когда она флиртует со мной.

Я ухмыляюсь.

— Позвони мне, когда освободишься, и я приеду за тобой, где бы ты ни была.

— Какой настойчивый! Да будет тебе известно, что завтра утром у меня очень важная встреча.

Я целую уголки ее губ, кончик носа и нежную, как лепесток, щеку.

— Тогда я разбужу вас пораньше на работу, мисс Прайс. И вам, наверное, не стоит так откровенно флиртовать со мной, если вы не хотите, чтобы выпуклость на моих брюках стала еще больше.

Она запрокидывает голову и смеется.

— Босс! — кричит Бейли через дверь, потом стучит по ней кулаком.

Мне действительно нужно поговорить с ней о ее отношении.

— Я позволю тебе вернуться к работе. Позвоню позже.

Виктория в последний раз целует меня в губы. Затем выскальзывает из моих объятий, и мы оба идем к двери.

Когда я открываю ее, Бейли стоит там и смотрит на нас, как бывшая жена в суде по бракоразводным процессам. Она говорит: — Наконец-то! — бросает на Викторию убийственный взгляд, а затем разворачивается и уходит.

Виктория улыбается.

— О боже. Я вижу, твоя подруга этого не одобряет.

Я решаю, что благоразумнее не отвечать. Я поднимаю ее руку и целую.

— До скорого, детка.

От моего ласкового обращения ее щеки краснеют. Это возбуждает меня.

— До скорого, мистер Максвелл. — Она подмигивает и уходит.

Я смотрю ей вслед, улыбаясь от уха до уха, пока Бейли снова не появляется из-за угла.

— Придержи лошадей, Бейли. Я иду.

Она смотрит на выпуклость у меня в промежности.

— Или ты бы уже был там, если бы я не постучала!

Я тихо говорю: — Следи за языком.

Она краснеет и отводит взгляд. Через мгновение Бейли бормочет: — Прости.

Качая головой, я протискиваюсь мимо нее по пути на кухню. Она идет в ногу со мной.

— Итак, под каким предлогом она отшила тебя?

Мне очень приятно сообщить: — Ее мать была больна. Ей пришлось срочно вылететь из штата, чтобы навестить ее.

Боковым зрением я вижу, как вытягивается лицо Бейли.

— О. Полагаю, это объясняет, почему она оказалась в Техасе.

Я останавливаюсь как вкопанный.

— В Техасе?

Бейли кивает, небрежно пожимая плечами.

— Да. Я читал об этом в Drudge Report. Ее заметили в Техасе, в каком-то дерьмовом приграничном городке. Наверное, странно, когда за тобой всё время следят.

Она поворачивается и продолжает идти на кухню, но я прирос к полу, чувствуя себя так, словно взрывное устройство только что проделало дыру прямо в моей груди.

Виктория сказала, что была в Калифорнии, но на самом деле она была в Техасе.

Что, блядь, такого в Техасе?

Мне требуется всего секунда, чтобы вспомнить, как ловко она уклонилась от дальнейших вопросов о своей матери, попросив меня поцеловать ее. Знала ли она, насколько сильно это меня отвлечет?

Я еще несколько секунд стою в коридоре, борясь с внезапным, глубинным ощущением, что происходит что-то ужасное.

— Девочка, ты что, потеряла остатки своего затуманенного алкоголем разума?

— Дарси, просто выслушай меня…

— Нет! Ответ — нет! Это дурацкий план, а я не имею к дурацким планам никакого отношения! Понимаешь?

Дарси злится. Почему она злится, я не совсем понимаю — или comprentamento³⁵, как она исказила это слово в своем испано-английском переводе, — потому что я знаю, что это сработает. Она сама мне это сказала. Более того, она уже участвовала в моих махинациях с Паркером, так что я правда не понимаю, в чем проблема.

— Послушай, ты говорила мне — и не раз, должна добавить, — что помимо того, что ты первоклассная гадалка, твоя мать — жрица вуду, пользующаяся легендарным авторитетом в Новом Орлеане. Права я или нет?

Нахмурившись, Дарси кладет коктейльную луковицу между своими ярко-красными губами и жует ее. Очевидно, что ответ на мой вопрос — да.

— Ты говорила мне, что всё, что нужно, чтобы наложить на кого-то заклятие, — это прядь его волос?

Дарси допивает остатки своего коктейля «Гибсон». Я чувствую брешь в ее броне, поэтому бью в яремную вену.

— Ты говорила или не говорила всего несколько дней назад, я цитирую: «Зачем тебе друзья, если ты не можешь рассчитывать на их помощь в сокрытии тела»?

— Да, говорила! Но, подруга, тебе не стоит связываться с черной магией. Серьезно. Не стоит. Мой прапрапрапрадедушка однажды попросил у духов бессмертия, но забыл попросить о здоровье вместе с вечной жизнью. И знаешь, что произошло?

Широко раскрыв глаза, я подаюсь вперед.

— Что?

— То же самое, что случилось бы с любым человеческим телом столетней давности. Оно распалось. В живых остался только он. Ты помнишь Хранителя склепа из того старого шоу HBO «Сказки из склепа»?

Когда я киваю, она говорит: — Он выглядит так же. Этот человек — не более чем грохочущий мешок с костями. Моя мать держит его в кресле-качалке в гостиной. Ее новые клиенты думают, что он ненастоящий, а один из скелетов с Хэллоуина. — Дарси хихикает. — Пока он не встанет пописать. На их обувь.

Я пристально смотрю на нее.

— Это неправда.

Она смотрит на меня в ответ.

— Или правда?

— О, ради Бога! Давай, Дарси, ты должна помочь мне наложить проклятие на Паркера! Я легко могу раздобыть прядь его волос, и мы можем просто отправить ее по почте твоей матери. — Мне приходит в голову новая мысль. — Подожди, а заклинания срабатывают, если их накладывать издалека? Потому что, если нет, я вполне могу доставить ее сюда самолетом.

Дарси стонет, закатывает глаза и взмахивает обеими руками в воздухе, как будто теряет всякую надежду на разумный разговор.

Мы находимся в одном из моих любимых баров в городе, на террасе на крыше на пятьдесят четвертом этаже отеля Hyatt на Таймс-сквер, наслаждаясь захватывающим видом на городские огни. Дарси подобрала свой наряд с учетом своей помады — я не шучу, она сама так сказала — и надела потрясающее малиновое платье с глубоким вырезом, сандалии на высоком каблуке в тон, золотые серьги-кольца, такие большие, что задевают плечи, и охапку красных пластиковых браслетов. Все мужчины в баре пялятся на нее. Даже геи.

В моей сумочке звонит мобильник. Это Табби. Я игнорирую звонок и продолжаю приставать к Дарси.

— Я просто пытаюсь подстраховаться. Я попросила Табби поискать в интернете компромат на Паркера, я вскрою его домашний сейф, а ты можешь внести свой вклад, попросив свою мать сглазить его.

Дарси бормочет: — Ну и нечестивая троица у нас получилась!

Мой сотовый пискнул, показывая, что Табби оставила мне сообщение. Ранее она оставила сообщение, в котором говорилось, что в выходные, пока меня не было, она получила пищевое отравление, но чувствует себя лучше, и она увидится со мной завтра утром у меня в квартире. Я задаюсь вопросом, зачем ей звонить снова, но решаю, что это может подождать, пока мы с Дарси не закончим. Я перевожу телефон в беззвучный режим.

Когда я поднимаю взгляд, Дарси скрещивает руки на груди и смотрит на меня с разочарованным хмурым видом, как будто она директор школы, а меня только что вызвали в ее кабинет за то, что я бросила петарду в туалет для девочек.

— Это был папочка твоего малыша?

О-о-о. Я узнаю этот тон. Сейчас я получу словесную взбучку.

Когда я открываю рот, Дарси наклоняется вперед на своем стуле, тычет мне в лицо наманикюренным пальцем и говорит: — Нет.

— Что «нет»?

— Нет, ты не можешь просить меня об одолжении, когда… сколько лет я тебя знаю?

Понимая, к чему это приведет, я смущенно бормочу: — Восемь.

— Когда мы с тобой знакомы уже восемь долгих лет, все это время ты была моей лучшей подругой, ты решила сохранить в тайне тот факт, что у тебя есть ребенок.

Я опускаю взгляд, теребя ножку бокала для мартини. Я тихо говорю: — У меня был ребенок.

— Прошу прощения?

Я поднимаю взгляд на Дарси.

— У меня был ребенок. Прошедшее время. Я отдала ее на удочерение, когда она родилась.

Дарси моргает.

— Ты сказала, что собираешься навестить свою дочь.

— И я это сделала.

Через мгновение Дарси подсказывает: — Ты собираешься уточнить, или мне придется надрать твою задницу в платье от Armani?

Итак, поскольку она действительно моя лучшая подруга, кот уже вылез из мешка, я пью второй мартини, и мне нужна ее помощь, чтобы наложить проклятие на Паркера, я рассказываю ей всю историю, от начала до конца, ничего не упуская. Мне требуется еще две порции выпивки, чтобы справиться со всем этим.

В конце она смотрит на меня с открытым ртом, потеряв дар речи.

Наконец, с благоговением, тревогой и необычно мрачным голосом она говорит: — Срань господня, девочка. Не думаю, что когда-либо слышала что-либо настолько удручающее.

Я делаю большой глоток своего мартини.

— Итак … по сути, ты жила с восемнадцати лет как другой человек? Другое имя, выдуманная история, новое лицо? Никто не знает тебя настоящую?

Я пожимаю плечами.

— Боже мой. Ты как будто участвуешь в программе защиты свидетелей.

— Только с гораздо большим количеством денег.

Дарси усмехается.

— Черт. Я даже представить себе не могу, как тебе, должно быть, одиноко.

Это останавливает меня.

— Мне не одиноко.

Дарси долго и пристально смотрит на меня своими большими темными глазами, не мигая.

— Не привыкай к собственной лжи настолько, чтобы начать в нее верить.

Подходит официант и спрашивает, не хотим ли мы еще выпить. Мы обе отказываемся. Он уходит, и мы несколько минут сидим в тишине, прислушиваясь к смеху и разговорам вокруг. Ночную тишину пронзают сирены, доносящиеся с улицы далеко внизу, словно плач скорбящих. Снова и снова я отгоняю от себя слово, которое сверлит мой мозг.

Одинокая.

— Мне жаль твоего младшего брата, — говорит Дарси.

У меня перехватывает дыхание.

— Спасибо.

— Что это было — я имею ввиду его болезнь? От чего он умер?

— Мышечная дистрофия.

Поскольку Дарси видит, что такой поворот разговора меня сильно задевает, она меня жалеет.

— Хорошо. Послушай. Я собираюсь сказать только одну вещь, а потом мы забудем об этом.

Когда она тянется через стол и берет меня за руку, я испуганно смотрю на нее.

— Я здесь в любое время, когда понадоблюсь тебе. Чтобы поговорить, о чем угодно. Я прикрою твою спину. Ты знаешь, я никому ни слова не скажу об этом. Но теперь, когда я знаю, почему ты такая, какая ты есть, что сделало тебя такой замкнутой, я думаю, тебе следует серьезно пересмотреть свой план мести. Может быть, Паркер вернулся в твою жизнь не просто так, Ви. Может быть, если ты скажешь ему…

Я вырываю свою руку из ее руки.

— Если я скажу ему, он облапошит меня так же, как в первый раз, Дарси!

Она вздыхает, допивает остатки своего коктейля, а затем говорит: — Дорогая, если бы каждому мужчине приходилось платить штраф за все те глупости, которые он натворил в старших классах, ни у кого из них не осталось бы ни цента.

— Правда? Как ты оправдаешь ложь, которую он недавно рассказал мне о своей девушке, которая покончила с собой?

Дарси усмехается: — Ой, да ладно, я не думаю, что ты в том положении, чтобы злиться, когда кто-то врет! Бедняга, наверное, просто хотел потрахаться!

Я практически кричу: — Сказав, что его девушка покончила с собой?

Подруга резонно замечает: — Ты крепкий орешек. Может быть, он думал, что жалость — это способ урвать свой кусок пирога. — Она улыбается. — Очевидно, он был прав.

Я свирепо смотрю на нее.

— Не могу в это поверить. И, кстати, ты поставила Xengu оценку пять с плюсом даже после этих странных трюфелей, зная, что Паркер — мой заклятый враг? Какого черта?

Совершенно нехарактерным для нее движением Дарси скромно опускает ресницы и начинает хмыкать.

— Э, эм, ну, это был прекрасный ужин. И атмосфера была … потрясающей. — Она поднимает на меня взгляд, обнаруживает, что я хмуро смотрю на нее, и быстро снова переводит взгляд на стол. — Я имею в виду, что всё, кроме трюфелей, было на высшем уровне, Ви: обслуживание, шеф-повар, декор, еда, музыка, шеф-повар…

— О Боже мой!

Пораженная моим тоном — а также, вероятно, тем, как я хлопнул открытой ладонью по столу, — Дарси смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Что?

— Ты неравнодушна к сумасшедшему немецкому шеф-повару Паркера, не так ли?

Выражение лица у нее классическое — виноватый щенок погрыз мои новые туфли.

— Эм… нет?

Я задыхаюсь от возмущения.

— Не смей мне лгать! — кричу я.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Затем одновременно разражаемся смехом.

Я смеюсь так долго и безудержно, что по моим щекам текут слезы. Дарси закрывает лицо руками, всё ее тело дрожит. Она падает на стеклянную стену, отделяющую нас от пятидесяти четырех этажей под нами. Все здание содрогается. Мы хохочем и фыркаем, пока наконец не выдыхаемся, хватаясь за бока и морщась от боли в лицах.

Наконец, вытирая глаза салфеткой, она говорит: — Это было бесценно.

— Почти так же бесценно, как вы с Каем в паре.

С непроницаемым лицом она говорит: — Он слишком нормальный для меня, не так ли? — и мы вдвоем снова разражаемся смехом.

Официант, явно обеспокоенный тем, что мы пьяны и ведем себя неподобающе, кладет на стол счет, который мы не просили, и убегает. Мы делим счет пополам и встаем, чтобы уйти.

— Эй, — говорит Дарси, — у меня есть потрясающая идея!

— Какая?

— Мы можем назначить двойное свидание!

— Скажи что-нибудь подобное еще раз, и я задушу тебя твоим собственным париком.

— О, да ладно! Это будет весело! Я могу посмотреть на всю бойню вблизи!

Когда мы выходим за дверь, я говорю: — Я так понимаю, это означает, что я не получу проклятие.

Дарси хихикает и берет меня под руку.

— Я думаю, ты прекрасно сможешь сделать это сама, мисс Штучка.

Это еще предстоит выяснить.

Я достаю свой телефон и отправляю про́клятому сообщение.

Меньше чем через десять минут Паркер подъезжает ко входу в отель Hyatt. Я нетерпеливо жду у стойки портье, пытаясь отбиться от приставаний пьяного бизнесмена в клетчатом пиджаке, который последовал за нами от бара. Он ясно дал понять, что Дарси была его первым выбором, но поскольку она уже ушла, я вполне приемлемая вторая кандидатура.

Излишне говорить, что я запрыгиваю в машину Паркера так, словно у меня под задницей разожгли огонь.

— Ты в порядке? — спрашивает он, оглядывая меня. Заметив взгляд Паркера, бизнесмен разворачивается и, пошатываясь, направляется обратно к вращающимся дверям отеля.

— Я в порядке. Он был безобиден.

Когда мы выезжаем в поток машин, я замечаю, что челюсть Паркера сжата почти так же сильно, как его руки на руле.

— С тобой все в порядке?

Он бросает взгляд в мою сторону.

— Конечно. А почему не должно быть?

В его тоне есть что-то такое, что звучит тревожным звоночком в моей голове.

Я живу с этим конкретным тревожным звоночком столько, сколько себя помню. Поначалу, когда я только переехала в Нью-Йорк и обрела известность после того, как моя книга стала бестселлером, все было еще хуже. В те дни я была уверена, что меня вот-вот раскроют, что в любую минуту какой-нибудь репортер опубликует статью о том, что всё, начиная с моего диплома Стэнфордского университета и заканчивая моим именем, — ложь. Но через несколько лет, когда никто не указывал на меня пальцем, когда никто не разоблачал меня, я начала понимать, что работы, проделанной Дуни для создания Виктории Прайс, было достаточно, чтобы защитить меня навсегда.

Но даже в самой прочной каменной стене есть трещины. Лучше нанести немного свежего раствора сейчас, чем рисковать, что все это потом осыплется.

Я кладу руку на плечо Паркера.

— В чем дело? Расскажи мне.

Он снова смотрит на меня, его косой взгляд пронизывает насквозь. Он опускает взгляд на мою руку, а затем смотрит прямо перед собой. Мышцы его руки под моими пальцами напрягаются.

— Извини. Я просто устал. Это был тяжелый вечер.

Я распознаю ложь, когда слышу ее. Мое сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает. В глубине моего желудка образуется бурлящий комок кислоты.

Что он выяснил?

Паркер ведет машину быстро и беспорядочно. Он едва не сбивает нескольких пешеходов, чуть не врезается в автобус, два раза проносится на желтый, в момент переключения светофора на красный. К тому времени, как мы подъезжаем к его дому, я так напряжена, что у меня болит поясница. Парковщик берет машину. Паркер молча ведет меня через вестибюль к лифту.

Как только двери за нами закрываются, он прижимает меня к своей груди и целует. Это грубо, пронизано отчаянием, и у меня перехватывает дыхание.

— Паркер…

Он рычит: — Не разговаривай, если не собираешься говорить правду.

О черт. О черт, черт, черт!

Он определенно что-то знает. Я думаю о пропущенном звонке Табби и чувствую первые приступы паники глубоко внутри.

Паника усиливается, когда я понимаю, что оставила свою сумочку в его машине. Черт! Я никак не могу прокрасться в ванную, чтобы быстро позвонить, пока ситуация не вышла из-под контроля. Я лечу совершенно вслепую.

Паркер снова целует меня. Я чувствую напряжение в его поцелуе. Даже когда мое тело согревается от ощущения его тепла и силы рядом со мной, мой мозг проносится со скоростью миллион миль в час. Если он узнает обо мне, он может погубить меня прежде, чем у меня появится шанс погубить его. Он мог бы выставить меня перед всем миром лгуньей, плодом моего собственного воображения, и я могла бы потерять всё это!

Но тогда бы он не целовал меня. Это не может быть наихудшим сценарием.

Паркер отстраняется. Его ресницы вздрагивают, и он пронзает меня своим понимающим взглядом.

— Итак. Что ты хочешь сказать? Какая правда у тебя есть для меня сегодня вечером, Виктория?

О Боже. Он ничего мне не рассказывает! Как я могу выяснить, что ему известно, прежде чем ответить?

И тут меня осеняет: лучший способ поймать змею — это силок.

И вот так просто, потому что лгать для меня так же естественно, как дышать, я говорю: — Любая правда, какую захочешь. Спрашивай меня о чём угодно, и я тебе скажу.

Это застает его врасплох. Паркер ожидал уклонения, а не приглашения. Но его не так-то легко поймать в ловушку. Он меняет со мной игру так быстро, что я столбенею.

— Хорошо. Скажи мне, что ты чувствуешь ко мне.

Я изумленно смотрю на него.

— Что я …чувствую к тебе?

Он кивает. Его глаза обжигают меня. Миллион эмоций проносится по моему телу. Миллион слов проносятся в моей голове. Вся моя готовая ложь превращается в дым.

— Что угодно, только не это, — шепчу я.

— Я знаю, что это последнее, чего бы тебе хотелось. Именно поэтому мне нужно, чтобы ты это сделала.

Когда я закрываю глаза, чтобы не видеть его, Паркер предупреждает: — Ты сказала, что можешь дать мне правду. Так сделай это.

Реальность такова, что мое тело так возбуждается от одного его присутствия. Реальность такова, что вся моя взрослая жизнь была сформирована этим человеком, тем, что он делал и чего не делал, всеми теми способами, которыми я не могу его отпустить.

В глазах Дарси действительно читалась жалость, когда я рассказывала ей свою историю.

«Я даже представить себе не могу, как тебе, должно быть, одиноко».

Не открывая глаз, я говорю: — С тобой мне хочется верить в сказку со счастливым концом.

Это исходит из самой глубины моей души, из самой темной ее части, из безмолвной пропасти, которую, как мне казалось, я похоронила давным-давно. Это грубое и тихое, и что самое ужасное?

Это правда.

Паркер говорит: — Посмотри на меня.

Я открываю глаза и смотрю на него. Он смотрит сначала в один мой глаз, потом в другой, его взгляд пристальный, глубоко изучающий. Через мгновение он говорит: — Ты не перестаешь удивлять меня. Когда ты теряешь бдительность, Виктория, ты самое красивое существо, которое я когда-либо видел в своей жизни.

Наступает момент — ужасный, пугающий момент, — когда я почти срываюсь и сдаюсь. Я уже почти готова во всем признаться, выговориться. Но тут лифт останавливается, двери в его пентхаус открываются, и этот момент проходит.

Паркер нежно целует меня в губы. Он берет меня за руку и молча ведет меня через свой дом в спальню. Он не включает свет. Стоя в изножье кровати, не сводя с меня пристального взгляда, он медленно расстегивает рубашку и сбрасывает ее на пол.

Затем берет мою руку и кладет ее себе на обнаженную грудь.

— Ты чувствуешь это?

Под моей рукой его сердце бешено колотится. Поскольку я не доверяю себе, чтобы заговорить, я киваю.

Паркер обнимает меня и притягивает ближе.

— Вот что ты делаешь со мной. Каждый раз, когда я вижу тебя, каждый раз, когда я слышу твой голос. Если ты не можешь доверять мне, поверь этому. Сердце не может лгать.

Мои глаза крепко зажмурены, я опускаю голову ему на грудь. Когда я не отвечаю, Паркер кладет свою руку мне на грудь и ждет.

И мое сердце — мое разбитое, иссохшее сердце — говорит ему правду. С каждым ударом мое собственное сердце предает меня.

С тихим стоном он шепчет: — О, детка. — Затем снова целует меня, на этот раз с захватывающей дух настойчивостью. Я целую его в ответ, мои руки обнимают его за талию, мои груди прижимаются к его груди, и я чувствую, как учащенно бьется его сердце.

Его пальцы находят молнию на спине моего платья. Паркер тянет ее вниз, обнажая мою кожу. Я дрожу, мои соски твердеют, тело пылает. Он стягивает платье с моих бедер. Оно падает на пол у моих ног.

Когда Паркер с ненасытным голодом смотрит на мое тело, я чувствую такой сильный прилив желания, что мои щеки горят.

Я толкаю его на кровать, так что он садится на край матраса и смотрит на меня снизу вверх, выражение его лица выжидающее, глаза горят, пульс учащенно бьется на шее.

Пока он смотрит, я расстегиваю бюстгальтер, и бретельки медленно спадают по рукам. Я отбрасываю бюстгальтер в сторону. Паркер тянется к моим бедрам, просовывает пальцы под трусики и нетерпеливо стягивает их вниз. Я переступаю их и стою перед ним обнаженная, в одних туфлях на каблуках.

То, что я вижу в его глазах, на его лице… это опьяняет.

Я никогда не чувствовала себя такой сильной.

Я уже знаю, чем закончится эта игра. Я знаю, что не будет ни «долго и счастливо», ни отсрочки в последний момент, которая спасет наши жизни. Через несколько часов, дней или недель этот карточный домик, который я построила, рухнет, и я отомщу.

Это случится. Но сейчас не время для мести.

Оно для того, чтобы помнить и наслаждаться. Чтобы в последний раз попрощаться с теми крохами угрызений совести, которые я, возможно, испытывала.

Потому что в этот момент Паркер полностью отдается мне. Несмотря на то, что у него есть сомнения, несмотря на то что я знаю, что он что-то скрывает от меня, я вижу по его глазам, что его влечение ко мне взяло верх над логикой, и теперь он пропал.

Улыбка расплывается на моем лице.

Привет, маленькая мушка. Добро пожаловать в мою сеть.

Паркер шепчет: — Почему ты улыбаешься?

— Потому что я знаю кое-что, чего не знаешь ты.

— О? Что же это?

Между его раздвинутых ног я опускаюсь на колени. Все еще улыбаясь, удерживая его взгляд, я тянусь к его молнии.

— Ты, мой друг, вот-вот по-королевски облажаешься.

Его смех хриплый, но прерывается, когда я расстегиваю на нем молнию и сжимаю в руке его твердый член. Когда я наклоняюсь и засовываю набухшую головку в рот, он стонет.

Я кладу руки ему на живот и надавливаю. Паркер откидывается на матрас. От этого движения его бедра выгибаются, и он глубже погружается в мой рот. Я оттягиваю ширинку его брюк, открываю рот и беру его целиком.

Содрогаясь, он стонет громче.

Правильно, Паркер. Стони для меня, сукин ты сын. Дай мне послушать, как ты разваливаешься на части.

Я начинаю безжалостную атаку на его член, сильно посасывая головку, мой кулак сжимается вокруг ствола, пальцы скользят вверх и вниз, когда я беру его в рот и вынимаю из него. Я неумолима, задаю бешеный темп, подстегиваемая беспомощными звуками удовольствия Паркера.

Внутри меня просыпается животное. Оно свирепое и опасное, дышащее огнем, с вытянутыми когтями, готовое нанести удар. С каждым стоном, срывающимся с губ Паркера, животное возбуждается всё больше и больше, жаждя крови.

Когда мои зубы скользят вверх по его члену, Паркер хватает меня за руки, тянет вверх по своему телу, целует, переворачивает на спину и прижимает к матрасу.

Тяжело дыша, он грубо спрашивает: — Почему ты злишься?

Вот так просто, потому что он так ясно меня видит, а я этого совершенно не выношу, мое терпение лопается.

— Пошел ты, Паркер!

Он замирает. У него такой вид, словно ему дали пощечину.

Я изо всех сил пытаюсь выбраться из-под него, но это невозможно; мужчина слишком силен. Он крепче сжимает мои запястья, наклоняет свое лицо к моему, так что мы оказываемся нос к носу, и рычит: — Что. За. Черт.

Его эрекция упирается в мои раздвинутые ноги. Я чувствую, как пульсирует вена на нижней части его члена, и сдерживаюсь, чтобы не выгнуть бедра и не позволить ему войти в меня.

— Отстань от меня!

— Если бы я думал, что ты действительно этого хочешь, я бы так и сделал. Что, черт возьми, не так? Перестань ерзать!

Я замираю, тяжело дыша. Я не могу смотреть ему в глаза. Внезапно у меня начинается клаустрофобия; мне нужно выбраться из этой комнаты.

Я закрываю глаза и поворачиваю голову, желая, чтобы мое сердцебиение замедлилось.

Паркер нежно касается носом мочки моего уха.

— Эй. Псих. Что с тобой происходит?

Поджав губы, я качаю головой.

Паркер подстраивает свой вес так, чтобы не давить на меня так сильно, и говорит: — Мне, как и любому другому парню, нравится, когда бросают вызов, милая, но это уже переходит все границы. А теперь рассказывай.

— Я… я… — Мне требуется мгновение, чтобы отдышаться и собраться с мыслями. Возможно, я была близка к тому, чтобы сказать что-то опасно правдивое. Наконец я говорю: — Ты солгал мне раньше.

Паркер напрягается всем телом. Когда я открываю глаза, он смотрит на меня сверху вниз без улыбки, с настороженным выражением лица.

— Когда?

Я нахожу чрезвычайно интересным его вопрос.

— Когда я спросила тебя, что случилось в машине. Ты сказал, что устал. Это была ложь.

Он отпускает мои запястья и приподнимается на локтях, его руки лежат по обе стороны от моей головы. Однако он не двигает тазом.

Его член, очевидно, очень недоволен этим перерывом в действии.

— Это не было ложью. Я устал. Я также сказал, что это был плохой вечер. И то, и другое правда. — Его голос понижается. — А теперь спроси меня, что сделало этот вечер таким плохим.

Мое сердце начинает трепетать.

— Что сделало этот вечер плохим?

Паркер ласкает мое лицо, проводит пальцами по моей челюсти. Непринужденным тоном он говорит: — Ну, эта невероятная женщина, с которой я встречаюсь, — женщина, которая буквально сводит меня с ума во всех смыслах, — оставила меня одного в постели, несколько дней не отвечала на мои звонки, а потом появилась из ниоткуда и рассказала мне интересную историю о том, как ей пришлось поехать навестить больную мать в Калифорнию. — Его голос теряет непринужденность и становится смертельно тихим. Он пристально смотрит на меня. — Хотя на самом деле она была в Техасе.

В мои вены вливается ледяная вода. О Боже, о Боже, о Боже.

— В Техасе?

Паркер медленно кивает. Когда я не отвечаю, он говорит с мягким сарказмом: — Продолжай. Соври мне. Я обещаю, что поверю тебе.

У меня есть несколько вариантов. Я могу последовать своему более раннему импульсу и рассказать ему всё, а потом вылезти из его постели и никогда не оглядываться назад, зная, что, по крайней мере, я заставила его влюбиться в меня, а потом бросила. Я знаю, это будет больно.

Но боль не приносит удовлетворения.

Я также могла бы заплакать — что, я знаю, приводит мужчин в ужас, — получив таким образом кратковременную отсрочку, по крайней мере, достаточную для того, чтобы придумать хорошую легенду.

К сожалению, на данный момент вероятность того, что я смогу вызвать фальшивые слезы, примерно такая же, как вероятность того, что свиньи полетят.

Поэтому я решаю выбрать третий вариант: наплести какую-нибудь ерунду и посмотреть, что из этого получится.

— Я действительно ездила в Калифорнию навестить свою мать. Но … по дороге я останавливалась в Техасе.

Хотя я понятия не имею, что ему известно, возможно, уже вышла статья, разоблачающая всю мою ложь — или, что еще хуже, по какой-то причине Паркер следил за мной, — я горжусь тем, как ровно звучал мой голос. Теперь мне просто нужно придумать, что сказать дальше.

Паркер изучает мое лицо.

— Зачем?

Перед моим мысленным взором возникает улыбающееся лицо моего брата.

— Навестить могилу того, кого я когда-то любила.

Мой голос больше не звучит ровно, он дрожит от волнения. Настоящего волнения. Потому что я действительно побывала на могиле человека, которого когда-то любил. Человека, которого я когда-то очень любила, люблю до сих пор и буду любить всегда.

Мой младший брат.

Паркеру я, конечно, этого не говорю. Когда он спрашивает, кто это был, я придумываю историю о своем парне из колледжа, который был родом из Техаса, за которого я когда-то собиралась выйти замуж. Когда он погиб на службе, по крайней мере, так гласит моя история, его семья перевезла его тело обратно в родной город, чтобы его похоронили как героя, которым он был.

Я держу пальцы скрещенными, чтобы эта история соответствовала тому, что Паркер узнал о моей поездке.

С неподдельной печалью в голосе он говорит: — Мне жаль это слышать.

Чувствуя облегчение, я закрываю глаза.

— Спасибо. Это были плохие выходные.

Больше честности, больше эмоций в моем голосе, больше мягкости в теле Паркера.

Ну. Кроме этого.

Он целует меня в шею, его губы мягкие и теплые. Это восхитительно. Прижимаясь к моей коже, он шепчет: — Я тоже родом из Техаса. Ты знала об этом?

Этот разговор разрушает мое кровяное давление.

— Нет. Мир тесен.

Пожалуйста, не спрашивай, в каком городе я побывала. Пожалуйста, не говори мне, из какого ты города.

Он этого не делает. По-видимому, удовлетворившись моим рассказом, Паркер нежно целует меня в шею, над ключицей, в грудь. Он прижимается щекой к моей грудине. На мгновение он замирает, прислушиваясь. Я знаю, что он слышит, потому что чувствую это каждой клеточкой своего тела:

Бум! Крах! Бах!

Глупое, предательское, говорящее правду сердце.

Паркер глубоко вдыхает. Он обхватывает мою грудь рукой и шепчет: — Может быть, тебе суждено влюбляться только в мужчин из Техаса, — и опускает губы к моему твердому соску.

Когда он втягивает его в рот, я тихо стону.

Паркер изгибает бедра, приближая головку своего твердого члена к моему влажному входу. Я просовываю руки под пояс его брюк, обхватываю его задницу и тяну.

Входя в меня, он грубо говорит: — Мы все еще в обуви.

— Не могли бы вы воспользоваться моментом, чтобы снять ее, мистер Максвелл?

Он делает толчок, погружаясь на всю длину.

— Ни единого гребаного шанса, мисс Прайс.

Его член выскальзывает, а затем снова входит. Мои груди прижимаются к его груди. Я задыхаюсь, выгибаясь ему навстречу. Мои пальцы впиваются в твердую, сочную плоть его задницы.

Паркер замирает. Когда я хнычу, извиваюсь, дергаю бедрами, он усмехается.

— Опять?

— Да, еще раз!

Он опускает губы к моему уху.

— Скажи «пожалуйста» моя прекрасная маленькая лгунья.

Ах. Пришло время игры, не так ли?

Я делаю вдох, лениво вытягиваю руки над головой, а затем вздыхаю, как будто мне ужасно скучно. Я смотрю на него, улыбаясь, полуприкрыв глаза.

— Или что?

Мышца на его челюсти напрягается.

Моя улыбка становится шире.

О, мой дорогой, милый ублюдок, как мне нравится выводить тебя из себя.

— Или я не просто заставлю тебя говорить «пожалуйста». Я заставлю тебя умолять.

Он делает небольшой круг бедрами, срывая с моих губ невольный крик, а затем опускает рот к моей груди.

— И умолять. — Паркер сильно посасывает мой сосок, используя зубы так, как, он знает, мне нравится.

Я ахаю.

— И умолять.

Он запускает руку в мои волосы, другой рукой скользит под моими ягодицами и начинает жестко и быстро двигать тазом, а затем снова замирает.

Мой стон прерывается, а самодовольная улыбка исчезает. Я выдыхаю: — Паркер…

— Я не твоя игрушка, Виктория.

— Я никогда этого не говорила!

Его небритая щека шершава, как наждачная бумага, но голос у него еще грубее.

— Тогда прекрати пытаться водить меня за член.

— Это ты сейчас играешь в игры!

— Только для того, чтобы выровнять игровое поле. Единственный раз, когда мы на равных, это когда ты позволяешь себе быть уязвимой. И одна из немногих вещей, которые, как я знаю, заставляют тебя чувствовать себя такой, — это просить о том, чего ты хочешь. Ты так привыкла требовать или манипулировать, что забыла, как просить.

Медленно, нежно он сгибает бедра. Его член скользит глубже в меня, посылая ударные волны удовольствия по моему тазу. Я прикусываю губу, чтобы не застонать.

Паркер шепчет: — Вот почему мне нравится, когда ты говоришь «пожалуйста», детка. Я дам тебе всё, о чем ты попросишь — да поможет мне Бог, я бы подал тебе свою голову на блюде, — если только ты скажешь «пожалуйста».

Дрожа, я говорю: — Я… я бы хотела Rolls-Royce. Пожалуйста.

Его смешок мрачен и в высшей степени удовлетворен.

— Какого цвета?

Я шумно выдыхаю.

— Я думаю о черном. С затемненными ободками.

Паркер наполовину выскальзывает наружу, а затем останавливается. Я сильнее закусываю губу.

— Хорошо. Что-нибудь еще? — Он осыпает сладкими, благоговейными поцелуями мои щеки, подбородок, нос, губы.

Я приподнимаю бедра, но он не дает мне взять верх. А просто отстраняется ровно настолько, насколько я приближаюсь, оставляя внутри меня лишь головку своего члена. Разочарованная, я комкаю простыни кулаками.

— Я хочу свой собственный остров! В Карибском море!

— Ммм. Я займусь этим. Что еще? Он снова опускает голову и еще более агрессивно посасывает мой сосок. Его горячий рот сильно втягивает воздух. Его рука на моей плоти твердая и собственническая.

Я тяжело дышу, пытаясь сохранить контроль, но в конечном итоге сдаюсь. Слова срываются с моих губ в бессмысленном порыве.

— Я хочу, чтобы ты, пожалуйста, занялся со мной любовью. Паркер, пожалуйста, о, пожалуйста, о Боже, пожалуйста.

Дрожь пробегает по его телу. Он поднимает голову, смотрит на меня и шепчет: — Сердце не может лгать, детка.

— Заткнись с этим дерьмом.

Он смеется.

— Не волнуйся. Я никому не скажу, что ты только что влюбилась в меня.

— Я ненавижу тебя.

Паркер напрягает свой крепкий пресс. Его великолепный твердый член полностью погружается в меня. Он грубо говорит: — Милая, если это ненависть, то я больше не хочу чувствовать ничего другого.

Затем он дает мне всё, о чем я просила, всё, что мне нужно, и вонзает кол прямо мне в грудь, когда достигает оргазма, выкрикивая мое имя, как будто это «аллилуйя».

Несколько часов спустя, когда Паркер спит рядом со мной как убитый, я встаю с его кровати и крадусь по темным комнатам, пока не оказываюсь перед закрытой дверью его кабинета.

Я снова просыпаюсь в одиночестве.

Однако мое разочарование быстро превращается в удовольствие, потому что на подушке рядом со мной лежит записка. В ней говорится:

Как только двери лифта разъезжаются в стороны, открывая вход в мой пентхаус, я кричу: — Где ты?

Слабый ответ Табби доносится из моего кабинета.

— Здесь!

Я влетаю туда так быстро, что даже не останавливаюсь, чтобы снять туфли, хотя ноги у меня уже болят. Мои новые туфли от Louboutin на каблуках высотой больше 15 сантиметров, и мои своды стоп сейчас меня ненавидят. Я врываюсь в кабинет, вижу, что Табита сидит за моим столом и внимательно смотрит на экран компьютера, и кричу: — Что, черт возьми, случилось? — Не глядя на меня, она спокойно отвечает: — Я же говорила тебе; я была в отделении неотложной помощи с пищевым отравлением.

Я бросаю на нее сердитый взгляд, фыркая.

— Я только что потратила сотню баксов, подкупая парковщика, чтобы тот забрал мой телефон из машины Паркера, последние пятнадцать минут в такси я задыхалась, потому что ты не поднимала трубку и ответила на мои безумные сообщения только ОЧЕНЬ бесполезным «Остынь, всё в порядке» — и теперь ты сидишь за моим столом, как царица Савская, просматривая eBay в поисках своей очередной навязчивой идеи о сумочке Hello Kitty, в то время как я страдаю от сердечного приступа из-за того, что что-то просочилось в Сеть? Табита, это неприемлемо!

Она смотрит на меня, сдувает челку с глаз и улыбается.

— Ты что, только что топнула ногой? Это было мило.

— Аррргххх!

— Ладно, успокойся! У меня есть информация. — Она указывает на одно из кресел перед моим столом — моим столом — и возвращается к компьютеру.

— Ты уволена!

Табби беспечно говорит: — Я знаю. Садись.

Я издаю рычащий звук, иду к креслу, сажусь и бросаю сумочку на стол.

— Начинай говорить, гениальная девочка. Что случилось?

Она откидывается на спинку моего кресла, обращая свое внимание на меня.

— Всё произошло из-за Drudge Report.

Звук, вырывающийся из моего рта, похож на звук воздуха, выходящего из воздушного шарика.

Табби спешит добавить: — Но это было всего лишь крошечное упоминание, несколько предложений, никаких фотографий, только один очевидец утверждает, что видел тебя в аэропорту Ларедо выходящей из частного самолета. Это полная ерунда, Виктория. Эту историю даже не подхватили другие крупные развлекательные издания.

Мои глаза вот-вот вылезут из орбит.

— Ничего страшного? Там упоминается Ларедо.

Она пожимает плечами.

— Тебя ничего не связывает с этим городом, так что… и что с того?

Я встаю и наклоняюсь над столом, упираясь руками в столешницу.

— Паркер Максвелл — вот что! — Я падаю обратно в кресло. — Боже мой. Он всё выяснит. Я потеряю всякое доверие. Он меня погубит. Всё, что я построила, всё, ради чего я работала…

В конце я беспомощно вздыхаю.

Я могу сказать, что Табби борется с желанием закатить глаза, судя по тому, как трепещут ее ресницы.

— Виктория. Подумай об этом. Даже если он и счел странным совпадением то, что ты оказалась в Ларедо, тебя ничего не связывает с этим городом. Всё, что я и мой предшественник, покойный великий мистер Дуни, создали, говорит о том, что ты из Калифорнии. Школьные записи. Записи в Департаменте транспортных средств. Записи о голосовании. Всё. А всё, что связывает тебя с Ларедо, было уничтожено. Любой, кто будет искать твои следы в Техасе, упрется в тупик. Ты там как призрак.

Когда я не отвечаю, потому что прячу лицо в ладонях, она спрашивает: — И как ты ему это объяснила?

Я вскидываю голову и рявкаю: — Мне пришлось на ходу придумать легенду о том, что я заехала на могилу моего покойного старого парня по пути к своей больной матери в Калифорнию, потому что моя главная помощница заболела и ушла в САМОВОЛКУ!

Табби откидывается на спинку кресла, кладет ноги на мой стол, скрещивает их в лодыжках и саркастически говорит: — Да, я чувствую себя намного лучше, Виктория. Большое тебе спасибо, что спросила.

Я падаю обратно в кресло. После того, как несколько секунд играю с Табби в гляделки, я, наконец, ворчу: — Я рада, что ты чувствуешь себя лучше. Что это было?

— Суши, я думаю.

— Я все время говорю тебе не есть этого отвратительного морского ежа.

— Если бы кто-то сказал тебе, что мартини Grey Goose отвратительный, ты бы перестала его пить?

Я морщу нос.

— От мартини у меня не может быть пищевого отравления.

— Но может быть цирроз печени.

Табби не пьет. Обычно я считаю это недостатком характера человека, но у нее есть другие положительные качества, поэтому я не обращаю на это внимания.

— Не могли бы мы, пожалуйста, вернуться к нашей теме? А именно, что ты можешь сделать, чтобы предотвратить нечто подобное в будущем?

Она спускает ноги со стола.

— Нет ничего надежного, Виктория. Я говорила тебе это, когда ты меня нанимала. Я одна из лучших, но я всего лишь человек — и я только одна. У меня есть программы, которые предупреждают меня о любом упоминании твоего имени, но, если я выйду из строя, эта информация будет бесполезна. И как только история выходит наружу, пытаться сдержать ее — все равно, что пытаться отрезать голову гидре. — Она небрежно разглядывает свои ногти. — Может быть, нам стоит подумать о пополнении штата.

Я смотрю на нее, прищурившись. Табита добивалась от меня не меньше года, чтобы я наняла ей ассистентку. И всегда получала однозначный отказ. Я хочу, чтобы о моих делах знало не так уж много людей. Например, один: она.

Пока я наблюдаю за тем, как Табби невозмутимо разглядывает свой маникюр, меня осеняет ужасная мысль. Я ахаю и резко выпрямляюсь в кресле.

— Скажи мне, что ты не сделала это нарочно, чтобы я наняла тебе помощника!

Она вздыхает.

— Ты думаешь, я стала бы рисковать своей работой — чрезвычайно хорошо оплачиваемой работой — чтобы попытаться преподать тебе урок? Кроме того, если ты проиграешь, проиграю и я. Я сильно сомневаюсь, что попечители Стэнфордского университета, государственный секретарь Калифорнии, Налоговое управление или дюжина других государственных и частных учреждений оценят всю мою внеклассную деятельность, связанную с удержанием Королевы Стерв на ее троне.

Ее логика, как всегда, безупречна, но я все еще не убеждена.

— Почему ты не могла просто пойти и взломать серверы Drudge, как ты сделал с той историей из TMZ?

Табби объясняет медленно, с преувеличенным терпением, как будто разговаривает с ребенком.

— Во-первых, если бы мне пришлось выводить из строя все серверы всех компаний, которые публиковали о тебе материалы, то из строя вышла бы половина серверов в США. Во-вторых, есть люди, которые отслеживают такие вещи. Люди, которые работают на правительственные агентства с инициалами из трех букв, например на ФБР. ЦРУ. Слишком много подобных странных действий, и в конце концов это укажет на тебя большой красной стрелкой. И на меня тоже. В-третьих: я как-то встретила парня, который владеет TMZ, и он сказал мне, что я похожа на внебрачного ребенка Пеппи Длинный Чулок и Мэрилина Мэнсона. Так что при любой возможности я связываюсь с этим чуваком. В-четвертых: статья в Drudge уже была опубликована, и она оказалась провальной. Не стоило рисковать и привлекать к ней внимание, удаляя ее. Это сделало бы ее еще более заметной.

— По-твоему мнению!

Она смотрит на меня из-под своей рыжеватой челки.

— Да. По-моему мнению. Кто здесь эксперт? И, кстати, лучший способ не допустить повторения подобных вещей — держаться подальше от Ларедо и штата Техас.

Гейм, сет и матч: Табби. Потерпев поражение, я снова откидываюсь на спинку кресла и потираю пульсирующие виски.

В отличие от меня, Табби не из тех, кто упивается победой. Она переходит сразу к следующей теме.

— На этот раз удалось что-нибудь сделать с его сейфом?

— Все ящики его стола были заперты. Заперты! Для человека, который живет один, он явно слишком беспокоится о том, что кто-то может залезть в его вещи. Поэтому я еще раз взглянула на его сейф и поняла, почему там не было циферблата. — Я многозначительно смотрю на Табби. — Круглая серебристая штуковина, которую я сначала приняла за отверстие для ключа, на самом деле предназначена для того, чтобы вставлять в нее палец.

Брови Табиты приподнимаются. Теперь я полностью завладела ее вниманием. Она смотрит на меня нетерпеливыми глазами.

— Биометрия? Мило!

— Нет — не мило! Чрезвычайно немило! Как, черт возьми, я должна пройти через это? Отрубить ему большой палец?

Табби поджимает губы, как будто обдумывает это. Когда я разочарованно стону, она смягчается.

— Я шучу. Не руби. Послушай, это важно. Поскольку я не нашла ничего компрометирующего его в обычных местах, я копнула глубже, как ты и просила. Я взломала его рабочий и домашний компьютеры.

Я мгновенно вся обращаюсь в слух.

— И?

Уголок ее рта приподнимается, как это всегда бывает, когда она находит что-нибудь вкусненькое.

— И у него есть защита в обеих системах, которая настолько сложна, что у меня увлажнились трусики.

Я растерянно моргаю.

— Честно, Табби. Тебя возбуждают такие вещи?

— Одно можно сказать наверняка: кого бы Паркер Максвелл ни нанял для обеспечения своей безопасности, он хорош. Например, Агентство национальной безопасности — хороши. Например, World of Warcraft 100-го уровня — хорош. Типа, «Звездный путь», «Дальний космос», «Девять» хорош…

— О, ради Бога, я поняла, он хороший! Но это плохо для нас, верно?

Она наклоняет голову, улыбаясь, как кошка, которая только что наелась вкусной жирной мышью.

— Я уже организовала атаку методом перебора с использованием обфускации администратора и пользовательского кластера с пятьюдесятью графическими процессорами, чтобы получить ключ шифрования.

Я пристально смотрю на нее.

— Я буду признательна, если ты в любой момент сможешь вернуться к понятному языку. Аборигены не разбираются в компьютерах.

— Забудь об этом. Суть в том, что скоро у меня будет доступ. И тогда мы увидим, какие маленькие грязные секреты мистер Максвелл скрывает в киберпространстве. Они могут быть даже лучше, чем то, что он прячет в своем сейфе.

Впервые с тех пор, как Паркер спросил меня о Техасе прошлой ночью, узлы в моем животе начинают развязываться. Табби развеяла некоторые мои опасения по поводу истории с Drudge Report и подарила мне новую надежду найти что-то компрометирующее в прошлом Паркера, что я смогу использовать, чтобы подставить его. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и откидываю голову на спинку кресла.

Через несколько мгновений тишину нарушает неуверенный голос Табби.

— Итак… как все-таки прошло в Ларедо?

Я знаю, о чем она на самом деле спрашивает: как Ева?

Не открывая глаз, я признаю: — Примерно так же весело, как если бы с меня сняли всю кожуру картофелечисткой, а затем бросили в ванну с соленой водой.

Следует еще несколько секунд молчания. На этот раз, когда Табби заговаривает, ее голос звучит смертельно серьезно.

— Ты знаешь, что настоящая причина, по которой я занимаюсь этой работой, не в деньгах, Виктория?

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Сегодня на ней любимый наряд — пара черных мужских подтяжек, прикрепленных к черным облегающим джинсам, коротенькая белая футболка с логотипом Бэтмена ярко-синего цвета, туго натянутая на груди, так что она совершенно непропорциональна, и кроссовки без шнурков, которые, судя по их виду, у нее со средней школы. Драгоценный камень в ее пирсинге на пупке соответствует синему цвету логотипа Бэтмена, как и лак на ее ногтях.

Я спрашиваю: — Ты собираешься признаться, что влюблена в меня?

Она даже бровью не повела.

— Я была по уши влюблена в тебя еще до того, как мы познакомились, суперзвезда, но это тоже не та причина.

Мои брови приподнимаются. Это становится интересным.

Табби говорит: — Я работаю на тебя, потому что верю в то, что ты делаешь.

— Что именно?

— Расширение прав и возможностей.

Она произносит это с глубоким уважением и почтением, как будто говорит о Ганди или Нельсоне Манделе. Я немного ошеломлена тихой страстью в ее голосе. Я никогда раньше не слышала, чтобы Табби так говорила.

Я шучу: — Может быть, нам стоит сделать это слоганом компании.

Она возражает: — Шути сколько хочешь, но это правда. Ты единственная, кто говорит женщинам, что источник нашей силы находится внутри нас самих. Что мы не должны полагаться ни на кого другого в своем счастье. Что в наших наилучших интересах не заводить детей и заниматься домой, а развивать себя и раскрывать свой истинный потенциал, потому что это также в интересах остального человечества. У нас была сексуальная революция и крупное феминистское движение в шестидесятые и семидесятые годы, мы добились всевозможных успехов в борьбе за равенство и права женщин, и почти пятьдесят лет спустя мы по-прежнему зарабатываем всего семьдесят семь центов на доллар по сравнению с тем, что зарабатывает мужчина. И предполагается, что мы должны быть довольны этим. Но я не довольна.

— Поверь мне, милая, ты зарабатываешь гораздо больше, чем любой другой мужчина в твоем положении.

Табби горячо отвечает: — Да, я знаю. Потому что у меня крутой начальник, которого волнует только качество работы, а не то, что у меня между ног. И если бы все остальные работодатели в этой стране были такими, как ты, у нас было бы настоящее равенство. Женщины не побоялись бы расстаться со своими дерьмовыми браками, потому что они смогли бы прокормить себя и своих детей в одиночку. Женщинам не пришлось бы мириться со всем тем дерьмом, которое они терпят от мужчин, соревноваться друг с другом, переживать из-за старения, и уродовать себя ботоксом, искусственными сиськами и инъекциями в губы, потому что у мужчин больше денег, а следовательно, и больше власти, и, в конечном счете, больше ценности, чем у женщин. Ты — единственный громкий, гордый, непримиримый голос, который говорит женщинам перестать быть такими чертовски пассивными и взять под контроль свою жизнь. И именно поэтому я работаю на тебя. Потому что ты ничего не боишься, ты ни от кого не терпишь дерьма, и у тебя при себе пара яиц больше, чем у любого мужчины.

Когда я сижу и молча смотрю на нее, разинув рот, она улыбается.

— А еще потому, что я немного влюблена в тебя.

К моему глубокому удивлению, слова Табби тронули меня. Увидев выражение моего лица, она усмехается: — Если ты заплачешь прямо сейчас, то полностью сведешь на нет всё, что я только что сказала, слабачка.

Я фыркаю.

— Я могу одновременно быть крутой и немного сентиментальной, не так ли?

Она морщится и встает с кресла.

— Нет. Не будь такой девчонкой. Боже, я надеюсь, что мы скоро сокрушим Паркера Максвелла, потому что твои гормоны начинают выходить из-под контроля.

Разве я этого не знаю?

Табби встает у меня за спиной и начинает массировать мне плечи. Она делает это время от времени, когда я совсем раскисаю. Для такой хрупкой девушки у нее руки как у регбиста. Я стону от удовольствия, пока она разминает узел в моем левом плече, который никогда полностью не исчезает.

— Ладно, — вздыхаю я, готовая начать надирать задницы и запоминать имена. — Что у нас на сегодня?

Пока Табби перечисляет встречи, телефонные звонки и задачи, которые нужно выполнить, я позволяю себе на мгновение погрузиться в прекрасные воспоминания о том, как Паркер посмотрел на меня прошлой ночью, когда положил руку мне на сердце, как нежно и в то же время страстно смотрели его глаза.

— Сердце не может лгать, — сказал он.

Может, и нет.

Но это только потому, что оно такое глупое.

Звонок раздается, когда я направляюсь в Xengu в пять часов. Я нажимаю кнопку ответа на руле и говорю: — Привет.

Не тратя время на предисловия, Коннор резко говорит: — Мне нужно, чтобы ты приехал на базу и кое-что посмотрел. Как можно скорее.

Я веду Porsche сквозь плотное послеполуденное движение, но больше не обращаю внимания на дорогу.

— Зачем? Что случилось?

Он делает паузу. Затем: — Тебе нужно кое-что увидеть. А Паркер?

— Да?

— Выключи телефон, как только повесишь трубку. Не забудь.

Коннор отключает звонок.

Я резко поворачиваю направо, подрезая такси и зарабатывая громкое ругательство от парня, сходящего с тротуара, которого я чуть не сбил, но все, что меня волнует, — это добраться до Коннора и посмотреть, что он выяснил.

Судя по всему, это что-то не очень хорошее.

База Коннора расположена на переоборудованном складе в Митпэкинге³⁸, в квартале от реки Гудзон. Нет никаких вывесок, рекламирующих название его компании, и оно не указано ни в интернете, ни где-либо еще. Metrix не связан ни с какими сетями, во всех смыслах этого слова. Все его клиенты приходят по рекомендации и принимаются только после подписания бессрочных контрактов, проведения тщательной проверки биографических данных и передачи значительных сумм денег.

Нет ничего, что Metrix не смогла бы обеспечить, но это будет стоить вам дорого.

Я подъезжаю к массивным стальным воротам, опускаю стекло, смотрю на маленький черный глазок, установленный высоко на кирпичной стене с колючей проволокой по бокам от ворот, и жду. Я знаю, что за этим глазком находится сканер, который считывает мой номерной знак и контуры моего лица, за сканером — компьютер, который анализирует результаты, а за компьютером — человек, который может убить меня одним ударом в горло, если будет не в настроении.

Мне неприятно думать, что произойдет, если я провалю сканирование, потому что я подозреваю, что две панели, встроенные в кирпичную стену по обе стороны подъездной дорожки, распахнутся, обнажив пару компьютерных пулеметов.

Через несколько секунд ворота медленно открываются, и я проезжаю.

Сам склад представляет собой типичное трехэтажное кирпичное здание в стиле индастриал, построенное на рубеже прошлого века. Пока вы не подойдете к входной двери, вы не заметите, что все окна затемнены и, кажется, есть только один вход. Как только я подхожу к двери — кованой стали, десяти футов в высоту и вполовину меньше в ширину, — она бесшумно открывается.

Там стоит Коннор, скрестив руки на широкой груди и расставив ноги. Он с головы до ног одет в черное, на поясе у него полуавтоматический пистолет Glock, а выражение лица могло бы вызвать гордость у серийного убийцы.

Я осторожно спрашиваю: — Почему у тебя такой вид, словно ты собираешься вторгнуться в маленькую страну?

В ответ он дергает головой и поворачивается, ожидая, что я последую за ним.

Если снаружи Metrix выглядит средне и непритязательно, то внутри все совсем не так. Это все равно что войти в банковское хранилище… если бы банк находился на космическом корабле, пилотируемом инопланетянами, склонными к анальному сексу, с гениальным IQ и зудящими пальцами на спусковых крючках.

Потолки высокие, освещение приглушенное, а температура достаточно прохладная, чтобы заставить меня дрожать даже сквозь пальто. Полированный бетонный пол слегка поблёскивает. Вдоль северной стены рядами стоят черные компьютерные стойки, которые мигают и тихо гудят. На видео-и телеэкраны, которые светятся в десятках кабинок у восточной стены, смотрят мужчины с напряженными челюстями, которые сидят за клавиатурами в наушниках. Закрытые витрины с оружием, расположенные вдоль южной стены с военной точностью, выглядят пугающе. Они тоже новые: в прошлый раз, когда я заходил в Metrix, их не было.

— У тебя новое оборудование? — спрашиваю я Коннора, пока мы идем к его кабинету.

Он отвечает через плечо: — Недавно занялся экстракциями³⁹. На этом неплохо зарабатывают.

Экстракции? Я решаю не спрашивать.

Затем мы в кабинете Коннора. Первое, что он делает, когда дверь закрывается, — поворачивается ко мне и протягивает руку.

— Телефон.

Я пристально смотрю на него.

— Ладно, теперь ты начинаешь меня пугать.

Он настаивает:

— Дай мне свой чертов телефон, брат.

Зная, что сопротивление бесполезно, я достаю телефон из кармана пальто и отдаю его. Коннор осматривает его, а затем удовлетворенно кивает.

— Ты выключил его. Хорошо.

— Почему это хорошо?

Он смотрит на меня.

— GPS отключается, когда телефон выключен. Тебя невозможно отследить.

От этого мне не становится лучше.

— Сейчас самое время рассказать мне, что, черт возьми, происходит.

— Что происходит, — говорит он, подходя к своему столу, плите из черного гранита шириной не менее шести футов, — это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов, друг мой.

Коннор поворачивает монитор компьютера так, чтобы он был обращен ко мне. Экран темный, если не считать странного анимированного персонажа, который весело машет рукой, медленно покачиваясь сверху вниз, из стороны в сторону. Он усатый, белый, мультяшный и отдаленно напоминает кошку.

Мысленный пузырь над головой кота гласит: — Хорошая попытка, идиот!

— Интересная заставка. Что это?

Он саркастически говорит: — Ах, это? Да, это всего лишь эмблема одного из самых известных хакеров в мире.

Я хмурюсь. Хакера?

— Так что же она делает на твоем компьютере?

— Чертовски раздражает меня, вот что она делает!

Я приподнимаю брови, поднимая на него взгляд. Если и есть что-то, чем известен Коннор Хьюз, так это его стальные нервы. Если его что-то раздражает, то это, должно быть, что-то плохое.

Действительно плохое.

— Я вижу это, — сухо говорю я. — Ты собираешься объяснить мне, почему?

Коннор скрещивает руки на груди и сверлит взглядом компьютер, словно хочет выхватить пару шестизарядных револьверов и начать палить.

— Этот засранец, — огрызается он, тыча пальцем в экран, — уже много лет как заноза у меня в заднице. Он высокомерный, подрывной элемент, чертовски умный и, что хуже всего, неуловимый. Его прозвали Полароидом из-за его якобы фотографической памяти. — Он бормочет: — Придурок.

У меня по этому поводу возникают ужасные предчувствия.

— И Виктория Прайс как-то связана с этим Полароидом?

Коннор хмыкает.

— Не то, чтобы я мог легко это доказать. Этот сукин сын разработал программное обеспечение для математической обфускации, которое не только скрывает его личность, но и стирает все следы исходного кода и местоположения после доставки полезной нагрузки, как те сообщения о самоуничтожении в фильмах «Миссия невыполнима». Единственное, что он оставляет после себя, — это…, — Коннор с отвращением указывает подбородком на мультяшную кошку на экране, — потому что он хочет, чтобы ты знал, что это он только что нагнул тебя и трахнул.

— Я не понимаю — если его кодовое имя Полароид, почему белая кошка, а не фотоаппарат?

Коннор рявкает: — Потому что он мудак, вот почему!

И тут до меня доходит.

Белый: единственный цвет, который я когда-либо видел, чтобы Виктория носила, — белый. Ее одежда, обувь, сумочки… всё белое. Даже вся мебель в ее квартире белая. Это ее фирменный цвет.

Кошка: я помню, что я рассказал Мари-Терезе о Виктории: «Она только шипит, но не кусается. Как кошечка».

На что Мари-Тереза ответила: «У кошечек длинные когти и острые зубы, и они убивают миллиарды мелких млекопитающих в год. По сути, они милые серийные убийцы».

Фотографическая память: Виктория известна зажигательными, умными речами, произносимыми на ее семинарах с аншлагом… и все это без помощи телесуфлера. Каждое слово звучит у нее в голове.

Я медленно опускаюсь в кресло перед столом Коннора. Он смотрит на меня, вопросительный взгляд на его лице, без сомнения, вызван выражением крайнего шока на моем собственном лице. Он подсказывает: — Что?

— Откуда ты знаешь, что Полароид — это мужчина?

Коннор отвечает без колебаний и с полной убежденностью.

— Конечно, он мужчина. Телки не занимаются хакингом, а если и занимаются, то не настолько хороши. У них не хватит на это мозгов.

У меня такое чувство, что однажды Коннор проглотит эти слова.

Тяжело вздыхая, я провожу рукой по волосам.

— Я думаю, тебе следует начать с самого начала, с того момента, как ты ушел от меня этим утром. Расскажи мне, что произошло. А потом объясни, что всё это значит.

Коннор кладет мой телефон на стол и опускается всем своим телом в большое кожаное капитанское кресло. Он откидывается на спинку, скрещивает руки на груди и начинает.

— Начали с обычной проверки твоей девушки. Никаких обвинений в уголовных преступлениях или правонарушениях, никаких судимостей, чистый отчет из Департамента транспортных средств, кредитная история, которой позавидовал бы Уоррен Баффет. Никаких залогов, гражданских исков или банкротств, вовремя платит налоги, на одном из ее многочисленных расчетных счетов больше денег, чем я зарабатываю за год. И ты был прав: у нее больше денег, чем у тебя. — Он делает паузу. — Хочешь знать, насколько больше?

Я решительно заявляю: — Ни в коем случае.

Коннор усмехается.

— Хорошо. Потому что это было бы серьезным ударом по твоему мужскому достоинству, брат.

Я сжимаю зубы так сильно, что удивляюсь, как они не ломаются.

— Двигайся дальше.

— В анамнезе нет психических расстройств, она не переносила серьезных операций, ежегодно проходит осмотр у гинеколога…

— Хватит. — Я поднимаю руку, останавливая его. — Не рассказывай мне о ее гинекологе. Я и так чувствую себя достаточно неловко, вмешиваясь в чужие дела.

Коннор растягивает слова: — И никаких ЗППП в анамнезе. Регулярно сдает анализы. Последний был в прошлом месяце, и все было чисто. — Он ухмыляется. — Значит, тебе разрешено ходить без перчаток.

Я смотрю на него так долго и пристально, что он, наконец, смягчается, поднимая руки вверх в знак капитуляции.

— Двигаемся дальше.

— Вот именно, — рычу я. Мне все равно, какой Коннор большой и как долго мы дружим. Если он сделает грубый комментарий о репутации Виктории или ее сексуальном влечении, я перепрыгну через его стол и буду душить его, пока он не извинится.

Вероятно, в процессе мне надерут задницу, но мне всё равно.

— Образование подтверждено, номер социального страхования подтвержден, все, вплоть до свидетельства о рождении, законно. Не заметил никакой очевидной связи между вами двумя в прошлом, хотя мне придется проверить другие каналы, чтобы подтвердить это: перекрестные ссылки на даты поездок, членство в деловых и социальных сетях, еще много чего. Поскольку личные сообщения всегда являются лучшим местом для того, чтобы начать копать настоящую грязь, я попытался проникнуть в ее электронную почту.

Он сердито смотрит на экран компьютера.

— Вот тогда-то я и столкнулся с проблемой.

Я рад, что у Виктории нет никаких тревожных сигналов в ее прошлом, а также рад, что между нами, на первый взгляд, нет никакой связи. Кроме того, у нее нет проблем с деньгами, а это значит, что есть только две причины, по которым она могла пытаться залезть в мой сейф.

Первая: она просто вынюхивала. Виктория знает мою репутацию так же хорошо, как я знаю ее; возможно, ей было просто любопытно. Возможно, она действительно свернула не туда, выходя, и решила, что быстрый осмотр моего офиса не повредит.

Вторая: она тоже ищет компромат на меня. Но почему?

И тут мы возвращаемся к исходной точке.

— Итак, этот персонаж, Полароид. — Я указываю на прыгающую кошку на экране. — Он наемный охранник, как и ты?

Коннор выглядит оскорбленным.

— Полароид не специалист по безопасности, брат. Он гребаный анархист! Любит играть в игры, взрывать дерьмо, создавать проблемы! Около шести лет назад он взломал компьютеры Citibank, просто чтобы доказать, что может, и оставил сообщение, в котором говорилось: «Ваша система безопасности — дерьмо». И угадайте, кто в то время был охранной фирмой Citibank?

Мои брови взлетают вверх.

— Совершенно верно, — говорит Коннор. — Ваш покорный слуга.

Я ошеломлен. Репутация Коннора в индустрии безопасности не имеет себе равных. Если кто-то прошел мимо него, это означает, что кто-то страшно умен.

И, возможно, немного не в себе. Вы не захотите иметь врагом такого человека, как Коннор Хьюз.

Я говорю: — Я ничего не слышал об этом взломе.

— Это потому, что деньги не были украдены. Хотя у него был доступ к сотням миллионов долларов на кредитных картах и банковских счетах, Полароид ничего не взял. Он вообще не крал никаких данных о клиентах. Он взломал систему просто так, и это стоило мне одного из моих крупнейших клиентов. Но я не единственный; каждой крупной охранной компании приходилось иметь дело с этим долбоебом в то или иное время. Он охотится за всеми крупными игроками: военными, бизнесменами, религиозными деятелями и так далее. Однажды он вывел из строя компьютеры Церкви сайентологии на целый месяц. — Коннор добавляет с недовольной оговоркой: — Это было не так уж плохо.

— Так если он не наемный охранник, какого черта он защищает электронную почту Виктории Прайс?

— Как я уже сказал, брат, это вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов.

Некоторое время мы молча смотрим друг на друга, пока мои спутанные мысли блуждают по течению.

— Тебе нравится играть в игры, не так ли?

— Только в те игры, в которые я могу выиграть.

Наконец Коннор говорит: — Может, он один из ее бывших. Всё еще горит желанием, думает, что проявляет благородство, заботясь о ней. А может быть, она даже не знает его и понятия не имеет, что ее кто-то защищает; ей просто повезло, что у одержимого фаната есть особые навыки. — Его голос становится серьезным. — А может быть — и я просто предполагаю, что может быть, — у Виктории Прайс есть какие-то секреты, которые она скрывает, и она платит очень интересным людям, чтобы эти секреты никогда не всплыли.

Или, может быть, она сама — Полароид.

Вслух я спрашиваю: — Как мы можем это выяснить?

Коннор улыбается своей беспощадной улыбкой, означающей переход к делу. Я знал, что у него уже есть план.

К сожалению, это то, что мне сразу не нравится.

— Нам нужно проникнуть в ее дом.

— Коннор. Я не разрешаю тебе вламываться в ее дом.

Он издает раздраженный звук.

— Чувак, хоть на секунду подумай головой, а не членом. Эта девка, с которой ты трахаешься, каким-то образом связана с серьезным киберпреступником, который находится в списках самых разыскиваемых…

— Самых разыскиваемых? Ты сказал, что он ничего не крал!

Его взгляд мрачнеет.

— Ты думаешь, правительству есть дело до того, что Полароид не продавал секреты национальной безопасности нашим врагам, что он просто забрел в наши военные компьютерные системы и осмотрелся, потому что ему было скучно? Этот парень считается очень опасным. И если бы власти узнали, что мисс Стервы добиваются большего как-то связана с ним, она бы уже сидела в комнате для допросов.

Его взгляд становится проницательным.

— И ты бы тоже.

Он прав. Господи Иисусе, он прав.

Я что, связался с международным преступником? Неужели женщина, которую я не могу выбросить из головы, стоит за серией изощренных кибератак? Могут ли меня арестовать за соучастие?

Что еще важнее: волнует ли меня это?

Коннор откидывается на спинку кресла и сплетает пальцы на груди. Его голос звучит обманчиво спокойно, но я чувствую, что под ним скрывается что-то переполняющее: Война.

— Итак, вот мои мысли по этому поводу. Я провожу обыск в ее квартире, очень тихий и очень тщательный. Получаю прямой доступ ко всем документам, сейфам, компьютерам. Аппаратное обеспечение взломать проще, чем код, особенно учитывая программное обеспечение, которое ее друг-хакер подготовил в качестве защиты. Я могу получить блочный клон всего ее жесткого диска менее чем за десять минут, если буду находиться за ее рабочим столом. Я также могу установить на ее компьютер программу для ведения кейлогга, чтобы мы могли видеть все, что она печатает, но она не будет знать об этом. У тебя будут ответы на все вопросы, которые ты хочешь, я, возможно, выясню, кто этот придурок Полароид, и всё, что потребуется, — это убедиться, что Виктории не будет дома несколько часов.

Коннор несколько секунд наблюдает за мной, пока я пытаюсь осознать масштаб предательства, в котором буду виноват. Когда я молчу, он пододвигает ко мне телефон и сухо говорит: — Или ты можешь сидеть с обмякшим членом в руке, пока она выставляет тебя дураком.

Я говорю: — Мы не знаем, следит ли она за мной с помощью моего телефона. Или преследует меня каким-то другим способом. На данный момент это всего лишь предположения.

Ответ Коннора следует незамедлительно.

— Мы так же не знаем, что она этого не делает. А если не она, то кто?

От того, как Коннор смотрит на меня, у меня по коже бегут мурашки.

— Я знаю, что у тебя есть серьезные проблемы с доверием, Коннор, но, пожалуйста, скажи мне, что ты не считаешь меня объектом шпионажа со стороны гениального компьютерного хакера-преступника.

Пожалуйста, скажи мне, что мы думаем не об одном и том же.

— Честно говоря, Паркер, я не знаю, что и думать. Все, что я знаю, это то, что твоя подруга выглядит безупречно чистой на бумаге, но на ее стороне есть кто-то, кто однажды перехватил исходный код Международной космической станции, из-за чего NASA отключило свои компьютеры на две недели. Если тебя это не касается, я хочу то, что ты курил.

Глубоко вздыхая, я встаю.

— Мне нужно подумать об этом.

Коннор говорит с леденящей душу мягкостью: — Принято. Но ты должен знать, брат, что бы ты ни решил, я должен свести счеты с этим ублюдком Полароидом. Ты не хочешь углубляться в историю Виктории Прайс, это твое дело. Но ее друг стоил мне миллионов в контрактах и только что сжег все тридцать три диска в системе Origin, на совершенствование которой я потратил год. Он зашел слишком далеко.

Коннор указывает подбородком в сторону насмешливой мультяшной кошки, прыгающей по экрану его компьютера.

— Если бы я не защитил сеть с помощью собственного программного обеспечения для предотвращения вторжений, которое отключает зараженный компьютер, вся моя база была бы взломана прямо сейчас. Другими словами, весь мой бизнес был бы уничтожен.

Его взгляд прожигает мой.

— Никто не лезет в мои дела, брат.

Мы смотрим друг на друга, пока часы на стене тикают, и тикают, и тикают.

Я говорю: — Дай мне несколько дней.

Он кивает. Я беру телефон с его стола, засовываю в карман и поворачиваюсь, чтобы уйти. Когда я уже у двери, меня останавливает голос Коннора.

— Паркер.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он бросает взгляд на экран компьютера, а затем снова смотрит на меня.

— Будь осторожен.

Хотя я и близко не чувствую себя счастливым, я улыбаюсь.

— Принято.

Чувствуя себя так, словно мои ноги увязли в зыбучих песках, и я вот-вот утону, я направляюсь в Xengu.

Я по шею в мыльной пене, когда мой телефон, лежащий на бортике ванны, начинает звонить. Я с тревогой смотрю на него, как будто это звонит гинеколог и сообщает результаты анализа подозрительной вагинальной язвы.

Сегодняшний день был одним сплошным кошмаром. Мой редактор позвонил мне и сообщил, что из-за высокого спроса на мою следующую книгу дату публикации перенесли на более ранний срок. Это значит, что мне нужно отредактировать текст в течение следующей недели, а я еще даже не приступала к работе. Затем мой давний тренер Дьюк попросил у меня денег взаймы, чтобы открыть собственный тренажерный зал. Я, конечно же, отказала ему, потому что у Дьюка деловая хватка как у гольфиста. Я так ему и сказала. Тогда он пригрозил продать в журнал People крайне нелестный рассказ обо мне. Мне пришлось напомнила ему о пункте о конфиденциальности в его контракте и сообщить, что я без колебаний уничтожу его, если он нарушит это условие. Тогда Дьюк назвал меня несколькими отборными словами, последним из которых было слово из четырех букв, оканчивающееся на «ука».

И этим словом была не му́ка.

В довершение всего сотрудник отеля, который Табби забронировала для моего семинара в пятницу, в панике позвонил и сообщил, что все их залы затоплены из-за неисправной системы пожаротушения. Я должна найти новое место, вмещающее более двух тысяч человек, и уведомить об этом всех этих людей… в течение следующих двух дней.

Мне хочется швырнуть телефон через всю комнату и посмотреть, как он разобьется о зеркало. Конечно, я этого не делаю — мне нравится чехол, украшенный кристаллами Swarovski, — и всё же отвечаю на звонок. В моем голосе слышится усталость.

— Говорит Виктория Прайс.

— Почему ты говоришь таким голосом, словно у тебя только что умерла кошка?

Уголки моих губ приподнимаются; это Паркер.

— У меня нет кошки.

Его ответный смешок глубоко возбуждает.

— Так получилось, что я точно знаю, мисс Прайс, что у вас есть красивая кошечка.

Моя улыбка становится шире.

— О? Расскажи.

— Ну, скажем так, она довольно привередливая и требовательная, но, если ее правильно погладить, она будет мурлыкать так громко, что услышат соседи. Она самая милая кошечка на свете.

Я ничего не могу с собой поделать, поэтому расплываюсь в широкой, глупой улыбке.

— Я могу быть такой привередливой, какой захочу; я сама плачу по счетам.

— Мы говорили о твоей кошечке, помнишь?

— Ах да. Моя ошибка. — Я решаю немного помучить его, просто ради забавы. В игривом тоне я спрашиваю: — Тебе интересно узнать, что на самом деле нравится моей кошечке?

Я слышу, как Паркер медленно вдыхает, прежде чем ответить: — Да. Мне бы это очень понравилось.

Я поднимаю ногу из воды и любуюсь тем, как пена скользит по моей влажной коже, оставляя за собой блестящий след.

— Она любит, когда ее целуют.

Когда он отвечает, его голос понижается на октаву.

— Я помню это.

— В частности, она любит, когда ее одновременно целуют и гладят. Это сводит ее с ума.

Паркер прочищает горло. Я представляю, как он ослабляет галстук.

— А после этого?

Хриплым шепотом я отвечаю: — Она любит, когда ее кормят.

В телефоне потрескивает электричество.

— Надеюсь, ей нравится чуррос, потому что у меня есть большой чуррос, только что из духовки, он готов к употреблению. Я могу быть у тебя через десять минут.

От желания, которое я слышу в его голосе, я смеюсь.

— О, мистер Максвелл, как великодушно с вашей стороны! Моя кошечка действительно любит чуррос!

— Чуррос в целом или мой в частности?

Улыбка исчезает с моего лица. Я опускаю ногу в воду и сажусь, мое сердце начинает биться немного быстрее.

— Особенно твой, — тихо говорю я, позволяя ему услышать правду в моем голосе.

Наступает долгая тишина, в которой я слышу его дыхание. Затем: — Мне нужно тебя увидеть.

От его искренности, от того, как он вкладывает все свои чувства в эти четыре простых слова, у меня перехватывает дыхание.

— Я… мне нужно рано утром на работу. У меня сумасшедший график на ближайшие несколько дней; я буду свободна только в выходные.

— Все выходные?

Его настроение резко меняется: из сексуального оно становится резким. Я слышу это в его голосе. Как будто ему что-то пришло в голову.

— Да. Что ты задумал?

После короткой паузы Паркер говорит: — Сюрприз. Я знаю, как ты это любишь. Когда мне заехать за тобой?

— В пятницу после пяти. У меня семинар…

— Отправь мне сообщение о местоположении. Мы отправимся оттуда — собери вещи на ночь.

Ошеломленная как его внезапной настойчивостью, так и тем, что он только что сказал о сумке, я хмурюсь.

— Куда мы поедем?

На этот раз пауза перед тем, как он заговорит, кажется очень напряженной. Или, может быть, мне это только кажется, потому что при мысли о новой встрече с ним все мои нервы натягиваются, как струны.

— Туда, где нет секретов, — тихо говорит Паркер и, не сказав больше ни слова, вешает трубку.

Я долго смотрю на телефон в своей руке, гадая, что могли означать эти загадочные слова.

Повесив трубку после разговора с Викторией, я снова перевожу взгляд на экран компьютера, на который смотрел последние полчаса.

Я в своем офисе в Xengu. До закрытия еще несколько часов. Я должен быть на месте и следить за ходом дел, но сегодня, впервые в жизни, я не в состоянии заниматься бизнесом.

Я в слишком сильном шоке.

Потому что, выйдя от Коннора, я решил поискать на сайте Drudge Report ту статью о Виктории, о которой мне рассказала Бейли. Она была короткой, всего несколько предложений. Но одно слово бросилось мне в глаза, как яркая неоновая вывеска, и отпечаталось в моей памяти: Ларедо.

Я смотрю на это название — название города, где я вырос, города, где я потерял свою душу и похоронил свое сердце, города, в который когда-то давно я сильно, безвозвратно, фатально влюбился, — и чувствую, как первые, слабые приступы гнева шевелятся у меня внутри.

Это не совпадение. Я уверен в этом. Особенно учитывая, что в первоначальном рассказе Виктории о Калифорнии не упоминалось о Ларедо. Только когда я заговорил об этом, она сказала, что была в Техасе… и теперь ее рассказ о посещении могилы бывшего парня тоже подвергается сомнению. Как и то, что она сказала о болезни своей матери.

Мне не нужно спрашивать себя, может ли она быть такой искусной лгуньей, потому что я уже знаю ответ.

Но почему? Какова ее конечная цель?

Не знаю, но что бы это ни было, если эта женщина думает, что сможет шантажировать меня призраками моего прошлого, то она сильно ошибается.

Потому что в этой игре я не побрезгую запачкать руки, если это поможет мне получить желаемое. А я хочу ее.

Не важно, чего мне это может стоить.

Звук оглушительных аплодисментов возвращает меня в настоящее. Я улыбаюсь, киваю и машу рукой толпе, радуясь, что семинар наконец закончился.

Это были адские несколько дней, но Табби сотворила чудо, не только обеспечив новое место проведения, но и сообщив о нем всем владельцам билетов. И снова все стоят в проходах.

Жаль, что я слишком рассеяна, чтобы наслаждаться этим.

Я уже несколько дней ничего не слышала о Паркере. Я не могу выкинуть из головы наш разговор в среду вечером, и я говорю не о кошачьих намеках.

Я говорю о таинственном «месте без секретов». Чем больше я об этом думала, тем более зловещим это казалось. К этому моменту я почти убедила себя, что он собирается отвести меня в какой-нибудь подвал, привязать к стулу и ввести мне в руку сыворотку правды.

Разве это не было бы неудобно?

— Ладно, прежде чем мы закончим, у меня есть время ответить на несколько коротких вопросов аудитории…

Руки взлетают вверх прежде, чем я успеваю закончить предложение. Я указываю на плотную женщину в четвертом ряду, одетую в толстовку с Микки Маусом. У нее неудачная стрижка, которая выглядит так, словно кто-то поставил ей на голову тарелку для супа и обрезал края.

— Да, та милая дама в толстовке с логотипом Диснейленда. Пожалуйста, передайте ей микрофон.

К женщине подбегает ассистентка и протягивает ей беспроводной микрофон. Она крепко сжимает его обеими руками, как будто он может сбежать.

— Привет, эм, меня зовут Барбара. Эм, Виктория, вы говорили, что уверенность — это самое сексуальное, что может быть у женщины. А как же, эм, женщины, которым не хватает уверенности? Как нам ее обрести?

Покраснев, она возвращает микрофон ожидающей ассистентке и садится. Многие головы в толпе кивают; она задала популярный вопрос.

— Я открою вам маленький секрет, дамы: на самом деле вам не нужно быть уверенными в себе, чтобы окружающие думали, что вы уверены. Это может звучать бессмысленно, но исследования показали, что, если вы будете улыбаться через силу, вам станет легче, когда вы несчастны. Точно так же, если вы будете притворяться уверенной в себе и с непоколебимой самооценкой, окружающие будут относиться к вам лучше, и вы по-настоящему почувствуете себя увереннее, что запустит цикл обратной связи, в результате которого вы обретете уверенность просто потому, что вели себя так, будто она у вас уже есть. Так что в следующий раз, когда вы окажетесь в ситуации, в которой чувствуете себя неуверенно, просто спросите себя: «Что бы сделала Виктория Прайс?». Затем представьте, что вы — это я, и сделайте это.

Я делаю паузу, улыбаясь толпе.

— Если только это не отрубание члена вашему мужу. Пожалуйста, не вините в этом меня.

В зале слышится смех. Я указываю на другую женщину, стоящую в конце зала, подпрыгивающую вверх-вниз и восторженно размахивающую руками в воздухе.

— Да, женщина в красном платье в горошек.

Другая ассистентка протягивает ей беспроводной микрофон. Она не берет его, а наклоняется над ее протянутыми руками, чтобы говорить в микрофон.

— Виктория, я Клэр из Керни, и, прежде чем я перейду к своему вопросу, я просто хотела сказать, что вы вдохновляете стольких женщин. Я видела вас в передаче «Доброе утро, Америка» в прошлом году, и вы сказали кое-что, что запало мне в душу: «Я борюсь за всех девушек, которые никогда не думали, что смогут победить». И я просто подумала, что это так потрясающе. Так что спасибо вам за то, что вы такая защитница прав женщин.

Зал взрывается бурными аплодисментами. Тронутая, я прижимаю руку к сердцу.

— Спасибо вам, Клэр. Это так приятно слышать.

Клэр сияет. Затем она говорит: — Хорошо, мой вопрос о мужчинах.

Зрители хохочут, и Клэр смеется вместе с ними.

— Всякий раз, когда я прошу мужа сделать что-нибудь по дому, например вынести мусор, он говорит, что сделает, но по прошествию времени ничего не меняется. Или говорит, что сделает это позже. Всегда найдется какая-нибудь отговорка. Полка в моей прачечной сломана уже полгода, и муж раз десять обещал ее починить. Как мне заставить его сделать это, не превращаясь в зануду, что в любом случае не работает?

Звук того, как две тысячи женщин дружно кивают, угнетает. Примерно в сорокамиллионный раз в своей жизни я задаюсь вопросом, почему мужчины такие упрямые мулы.

— Хорошо, вот ответ. Вы готовы?

Я жду, пока стихнут их крики и аплодисменты, а затем говорю: — Иногда нужно сыграть роль глупца, чтобы одурачить глупца, который думает, что одурачивает вас.

Тишина. Очевидно, что нужно пояснение.

— Мужчины ненавидят, когда им указывают, что делать. Когда жена отдает мужу приказ, ему кажется, что его отчитывает мама. Даже если вы просите его вынести мусор, он почувствует себя униженным, если вы сделаете это неправильным тоном или не теми словами. Лучший способ заставить мужчину что-то сделать — это мотивировать его сделать это самостоятельно.

Я прохожу взглядом по залу.

— Так что больше никогда не упоминайте об этой полке при своем муже. При первой же возможности вам следует пойти и спросить самого привлекательного мужчину в округе, не будет ли он так любезен помочь вам починить полку, потому что, и я цитирую то, что вам на самом деле следует сказать: «Ты в таких вещах разбираешься гораздо лучше меня». Затем, когда соседский красавчик придет чинить вашу полку, посмотрите, как быстро среагирует ваш муж. Он за тридцать минут сделает вам новую полку и, возможно, целую новую прачечную. Ничто так не мотивирует мужчину, как соперничество.

Когда Клэр говорит: — Боже мой, я точно знаю, кого собираюсь попросить, — зал взрывается смехом.

— Рада за вас, Клэр! Хорошо, следующий вопрос.

Я указываю на женщину-мышку, тихо сидящую в первом ряду. В отличие от других женщин в аудитории, она ни разу не улыбнулась, не засмеялась и не хлопнула в ладоши за весь семинар. Я удивлена, что она сейчас участвует в обсуждении; у нее такой вид, будто она весь день страдала.

— Да, леди впереди.

Она встает. Ассистентка передает ей микрофон. Она держит его мгновение, глядя в пол, а затем поднимает глаза и сверлит меня ими.

— Когда я сказала своему парню, что приду на этот семинар, он попытался убить меня.

Вся комната замолкает. Мурашки бегут, как огненные муравьи, по моей спине.

— Он сказал, что вы сделали больше для разрушения отношений между мужчинами и женщинами, чем кто-либо другой, с тех пор как Ева сорвала яблоко по совету змея.

О боже. Религиозный фанатик на свободе.

— Я думаю, это делает меня настоящей стервой.

Моя попытка беззаботно пошутить проваливается; все нервно ждут, что женщина скажет дальше. Гадая, не собираются ли меня привязать к столбу и поджарить заживо, я нервно оглядываюсь влево от сцены, пытаясь поймать взгляд дородного охранника, стоящего за кулисами, но ошеломлена, увидев вместо него Паркера.

Он не улыбается, стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за мной. Когда наши взгляды встречаются, странный укол предчувствия пронзает меня.

Как долго он там стоит? И что это за выражение у него в глазах?

Женщина продолжает.

— Но я вспомнила, что вы написали в послесловии к своей первой книге «Стервы добиваются большего». Вы написали: «Самое прекрасное в жизни — это то, что у вас всегда есть возможность сказать: «Моя история закончится не так»». Я вспомнила об этом, когда он схватил меня за горло, и решила, что моя история закончится не так. Поэтому я дала ему отпор. И мне удалось сбежать. А теперь он в тюрьме и больше не сможет причинить мне вред. Так что, думаю, у меня нет вопросов. Наверное, я просто хотела сказать… вы спасли мне жизнь, Виктория. Вы буквально спасли мне жизнь.

У меня перехватывает дыхание. Большой невидимый кулак сжимает мою трахею. Спустя долгое мгновение я выдавливаю из себя: — Как вас зовут, милая?

Женщина отвечает: — Дженнифер.

Я смотрю на аудиторию. С небольшой заминкой в голосе я говорю: — Давайте все вместе поаплодируем Дженнифер за то, что она такая чертовски крутая.

Рев, который вырывается из толпы, не похож ни на что, что я слышала раньше. Это звучит как рок-концерт. Дженнифер краснеет и опускает глаза. Прежде чем она успевает сесть, я спрыгиваю со сцены и заключаю ее в медвежьи объятия.

Толпа становится все более неистовой. Внезапно вокруг нас оказывается десять женщин, потом двадцать, потом, кто знает, сколько еще, и все они обнимаются, хлопают в ладоши и кричат, похлопывая меня по спине, плечам, моим волосам. Мы с Дженнифер отрываемся друг от друга, улыбаясь друг другу. Она говорит, что я ее героиня, я говорю, что она моя, а потом мне приходится убегать, потому что у меня наворачиваются слезы на глаза, и я лучше сделаю колоноскопию без анестезии, чем буду плакать на людях.

Я машу толпе на прощание, прежде чем исчезнуть со сцены, где натыкаюсь прямо на твердую неподвижную фигуру, которая оказывается Паркером.

Он хватает меня за плечи. Я моргаю и смотрю на него. Увидев выражение моего лица, он смягчается.

— Ты ведь просто большой зефир под всей этой титановой броней, не так ли? — Он прижимает меня к груди, и я зарываюсь лицом в его пальто.

— Не заставляй меня говорить тебе, чтобы ты шел к черту.

Паркер смеется. Он обнимает меня и прижимается носом к моему уху.

— Мне было бы все равно, если бы ты это сказала. Нет ничего лучше женщины с блестящим умом и грязным ротиком.

— Не забывай о том, что кошечке требуется особый уход.

Он прижимается губами к пульсирующей жилке на моем виске. По изгибу его губ я чувствую, что Паркер улыбается.

— Как я мог забыть? Все последние сорок восемь часов я мог думать только о этом.

Чувствуя облегчение от того, что мы шутим, я поднимаю на него взгляд, приподнимая бровь, и притворяюсь, что хмурюсь.

— Вижу, ты мыслишь шаблонно.

— Это моя лучшая черта. А еще я достаточно умен, чтобы вынести мусор до того, как это сделает Фабио.

Я ничего не могу поделать с тем, как подергиваются мои губы, потому что я пытаюсь не улыбаться.

— Вот почему мужчинам запрещено посещать мои семинары — теперь ты знаешь все наши секреты!

По его лицу пробегает вспышка эмоций, которая тут же исчезает.

— Не все.

После этого я снова начинаю сильно нервничать из-за того загадочного «месте без секретов», о котором он упоминал ранее.

Паркер замечает перемену в моем лице и прикладывает палец к моим губам.

— Я сказал, что это будет сюрприз, не так ли?

Я киваю. Удовлетворенный, он тоже кивает.

— Так оно и есть. Ты собрала сумку?

Я снова киваю. Он опускает руку мне на плечо и сжимает его.

— Хорошо. Готова к своему первому сюрпризу?

Прищурившись, я спрашиваю: — Сколько именно их будет?

Его улыбка раздражающе самодовольна.

— Это сюрприз.

Я уже готова была встать в позу и потребовать объяснений, но тут кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я вижу, как Табби, хмуро шагает ко мне, сжимая в руке стопку бумаги. Она видит Паркера и замедляет шаг, но затем лучезарно улыбается и продолжает идти к нам, как ни в чем не бывало.

Но я слишком хорошо ее знаю. Та улыбка, которой она одаривает Паркера, такая же настоящая, как сиськи Кардашьян.

Что-то случилось.

Табби устремляет на Паркера пронзительный зеленый взгляд и коротко говорит: — Привет.

Я представляю их друг другу.

— Паркер, это моя ассистентка Табита. Табби, Паркер.

Паркер с недоумением смотрит на сегодняшний наряд Табби, представляющий собой смесь героинового шика и елизаветинской готики: черное мини с рюшами, черные чулки, порванные на коленях, черные ботильоны на шестидюймовых шпильках, мужская белая майка без рукавов и огромный массивный черный крест на четках, который, как я знаю, она носит по иронии судьбы, потому что на самом деле она атеистка.

— Приятно познакомиться.

Фальшивая улыбка Табби становится натянутой.

— Мне тоже. Могу я одолжить ее на минутку?

— Конечно. — Паркер любезно наклоняет голову. — Я подожду тебя в вестибюле. — Он целует меня в щеку, а потом поворачивается и уходит.

В его походке есть определенная развязность, удовлетворение, как будто он охотник на крупную дичь, который только что подстрелил слона.

Табби тоже это замечает. Глядя ему вслед, она бормочет: — Мне это не нравится, Виктория. Этот уик-энд в «месте без секретов». — Она качает головой. — Я думаю, тебе следует всё отменить и прекратить всю эту затею с местью. Особенно после этого.

Она шлепает меня по руке стопкой бумаги. Я беру ее у нее, разворачиваю страницы и в замешательстве смотрю на нее. Страницы покрыты тарабарщиной, рядами случайных чисел и символов, которые так же не поддаются расшифровке, как иероглифы.

— Похоже, твой компьютер вытошнило. Что это?

Табби пронзает меня взглядом, полным такого опасения, что у меня кровь стынет в жилах.

— Свидетельство того, что кто-то подобрался слишком близко к дому.

— В смысле?

— Это значит, что лиса пытается забраться в курятник. — Она дергает подбородком в сторону распечатки в моей руке. — Это доказательство того, что кто-то пытается взломать нашу систему.

Мое сердце делает сальто. Страшась ответа, я спрашиваю: — Они вошли?

Табби смотрит на меня с глубокой обидой, как будто меня только что стошнило в одну из ее сумочек Hello Kitty.

— Конечно, нет! Но это какая-то высокоуровневая хрень, Виктория. Это червь-руткит для ядра, который может обойти программное обеспечение для обнаружения вторжений и, по сути, захватить всю систему и подчинить ее себе.

Когда я медленно моргаю, она вздыхает.

— Твой компьютер находился бы под контролем кого-то другого. Они могли бы шпионить за тобой, видеть всё, что ты делаешь, и ты бы никогда не узнала об этом.

Я ахаю.

Табби говорит: — Вот именно. Это плохо. А еще забавно то, что я до сих пор не могу обойти программное обеспечение, защищающее системы Паркера, потому что теперь на другом конце кто-то постоянно меняет пароли. Ее голос становится кислым. — Каждые две минуты.

— Подожди, о чем ты говоришь? Что все это значит?

Она берет бумагу у меня из рук и сминает ее в комок.

— Мое лучшее предположение? На стороне твоего парня есть кто-то вроде меня, кто знает, что мы задумали, и пытается сделать с нами то, что мы пытаемся сделать с ним.

У меня отвисает челюсть.

— Что?

— Мы облажались, вот что. Это конец. Все лазейки, которые я могла бы использовать, в системе Паркера закрыты, а его администратор расставил ловушки, которые приведут его прямо ко мне, если я попытаюсь войти. Это надежнее любой военной системы, которую я когда-либо видела. У меня было бы больше шансов незаметно проникнуть в задницу Папы Римского.

Табби неохотно добавляет: — Честно говоря, это довольно впечатляюще. Если бы я так сильно не ненавидела этого придурка, кем бы он ни был, я бы хотела изучить его прекрасный ублюдский мозг.

— Вернемся на секунду к военной системе. Когда ты работала над военными системами?

Табби некоторое время молча смотрит на меня.

— Помнишь, раньше я рассказывала тебе о приспешнике президента Андервуда, который настаивал на том, чтобы некоторые гнусные подробности оставались в тайне, чтобы президент мог сослаться на незнание, если его спросят?

Мои глаза так широко раскрываются, что я чувствую себя мультяшным персонажем, как будто мои глазные яблоки вот-вот выскочат из орбит! со звуком, похожим на старомодный автомобильный гудок.

— Табита. Пожалуйста, скажи мне, что ты не причастна к взлому правительства.

Она пожимает плечами.

— Больше нет.

О Боже. У меня кружится голова. Думаю, мне нужно присесть, но я паникую при мысли о Паркере, ожидающем меня в вестибюле. И тут со мной происходит нечто ужасное.

— Паркер знает, что это мы пытались получить доступ к его системе?

— Нет никаких доказательств того, что атаки были организованы извне; пока что я вне поля зрения. Но не может быть совпадением, что мы выбрали его своей целью, а потом произошло вот это. — Она машет у меня перед лицом скомканными листами бумаги. — И, если я продолжу попытки проникнуть внутрь, я приведу его прямо к нам.

— Значит, мы больше ничего не можем сделать?

— Я испробовала все варианты, босс. Этот поезд уже ушел.

— Черт. Черт, черт, черт!

Я запускаю руки в волосы и на мгновение замираю с закрытыми глазами, глубоко дыша и пытаясь понять, что делать дальше.

И тут Табби совершенно невозмутимо говорит: — Если только я не вломлюсь к нему в дом.

Я опускаю руки и пристально смотрю на нее.

— Ты шутишь.

— Я шучу только о политике, религии и размерах мужских членов, но никогда не затрагиваю такие важные темы, как работа.

Я оглядываюсь по сторонам, беспокоясь, что кто-нибудь, стоящий поблизости, может подслушать этот возмутительный разговор, но, кроме нескольких сотрудников зала, которые обсуждают подготовку к завтрашнему мероприятию, мы здесь одни. Я шепчу, понизив голос: — Ты что, с ума сошла? Если тебя поймают, тебя арестуют!

Она улыбается загадочной улыбкой Моны Лизы.

— Значит, ты не против идеи как таковой. Твое единственное возражение заключается в том, что меня могут поймать?

Я открываю рот, чтобы все отрицать, но останавливаю себя.

— Ну… да.

Когда я вижу, что ее улыбка становится самодовольной, я настаиваю: — Но, Табби, ты никак не можешь гарантировать, что тебя не поймают! Если у него на компьютере установлена серьезная защита — не говоря уже о биометрической защите сейфа в кабинете, — то никто не знает, какую систему безопасности он установил у себя дома!

— Конечно, есть…

— Нет! Я не позволю тебе сделать это, Табита. Это слишком опасно для тебя. Мой ответ — нет.

Она смотрит на меня, поджав губы, прядь рыжих волос падает ей на глаза.

— Значит, ты не против, что я взламываю систему электронным способом, но физический взлом — это проблема… Я полагаю, тебе известно определение слова лицемер? Потому что я думаю, что если бы мы посмотрели это слово в словаре, то рядом с ним была бы твоя фотография, Малефисента.

Я хочу свернуть ей шею за то, что она спорит со мной, но вместо этого раздраженно выдыхаю.

— В прошлый раз, когда я проверяла, в киберпространстве не было полицейских с пистолетами, направленными тебе в голову — если ты включишь сигнализацию в доме Паркера, там будет полно вооруженных копов еще до того, как ты успеешь сказать: «Стражи Галактики — это круто!».

Ноздри Табби раздуваются.

— Не смей издеваться над «Стражами Галактики», Виктория. Крис Пратт был в этом фильме просто огонь! И даже не начинай про спецэффекты или саундтрек! И напомни мне еще раз, как ты собираешься разрушить жизнь Паркера, если мы не сможем проникнуть в его сейф или компьютер, чтобы найти его грязное белье?

Она язвит, маленькая стерва, но в ее словах есть рациональное зерно. Если я не могу подобраться к Паркеру из-за его умной охранной фирмы и получить о нем какую-либо информацию, а все, что накопала Табби, — полная чушь, что мне делать дальше?

В моем мозгу загорается большой красный флаг с надписью: место без секретов.

Это может быть мой последний шанс.

Я расправляю плечи, вскидываю голову и решаю идти ва-банк.

— Я заканчиваю с этим, Табби. Я слишком далеко зашла в кроличьей норе, чтобы сейчас сдаваться. Что бы ни случилось в эти выходные, Паркер Максвелл в конечном итоге горько пожалеет, что когда-либо кормил эту кошечку своим чурросом.

Табби приподнимает брови.

— Ты назвала его член в честь пончика?

— Это выпечка.

Она фыркает.

— Ну, как я всегда говорю, все, что девушке действительно нужно, — это пятьдесят миллионов долларов и пирожные.

— Встретимся в пять с моими сумками в вестибюле; мне нужно в дамскую комнату, пока мой мочевой пузырь не взорвался.

Я поворачиваюсь, чтобы направиться в туалет, но Табби хватает меня за руку.

— Виктория, подожди.

Пораженная новым тоном в ее голосе, я останавливаюсь и пристально смотрю на нее. Она молча смотрит на меня в ответ, а затем вздыхает.

— Просто будь осторожна, ладно? У меня плохое предчувствие.

Я изучаю ее лицо, отмечая беспокойство в ее глазах.

— Хуже, чем то чувство, которое у тебя было после последнего фильма «Мстители»?

— Намного хуже. — Она на мгновение замолкает, а затем тихо добавляет: — Ты ведь помнишь, как добраться до тревожной сумки, верно?

Все волоски у меня на руках встают дыбом.

— Мы даже не собираемся туда, Табита. Всё будет хорошо. Ты же знаешь, я могу постоять за себя.

— Я беспокоюсь не за тебя, босс. А за него. Не забывай, что здесь поставлено на карту; если ситуация с Паркером пойдет наперекосяк, ты можешь потерять всё. Всё. И мы обе можем оказаться в тюрьме.

Она отпускает мою руку, разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять и смотреть ей вслед, и эти ужасные слова эхом звучат у меня в ушах.

Как и обещал, Паркер ждет меня в вестибюле, небрежно прислонившись к стойке консьержа, скрестив руки на груди и загадочно улыбаясь. Увидев меня, он выпрямляется. Его улыбка становится шире.

Идя рядом со мной, Табби бормочет: — Ты только посмотри на эту дерьмовую ухмылку? Это полный пиздец.

— Ш-ш-ш! — Я выдавливаю из себя улыбку, которая, наверное, больше похожа на гримасу при запоре; Табби действительно начинает меня пугать.

— Дамы, — говорит Паркер, когда мы останавливаемся перед ним. Он смотрит на меня. — Ты готова?

— Можно ехать! — бодро отвечаю я. — Куда бы мы ни отправились!

Если раньше я считала улыбку Паркера загадочной, то теперь она стала откровенно скрытной. Я никогда не видела, чтобы чей-то рот изгибался в такой хитрой, таинственной улыбке.

Табби толкает меня локтем. Я борюсь с желанием пнуть ее в голень.

Паркер щелкает пальцами, и из другого конца вестибюля спешит портье.

— Положите это в черный Rolls-Royce, — говорит Паркер, указывая на мои сумки.

Портье немедленно подчиняется. Я видела, как поезда на большой скорости двигались медленнее. Я не уверена, кого из нас он узнал, но он наверняка надеется на хорошие чаевые.

Будут тебе чаевые, дорогой, — думаю я, хлопая ресницами и глядя на Паркера. — Я добавлю остроты в эту психопатическую ситуацию.

Меня не волнует, даже если мне придется поджечь его, чтобы сделать это. Я отомщу.

— Что ж, — говорит Табби, — отличных выходных. — Ее взгляд на мне становится острее, а голос понижается. — Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится, в любое время. Ты знаешь, что я всегда доступна для тебя.

Паркер обнимает меня за плечи.

— Виктории повезло, что у нее такая преданная ассистентка.

Табби безрадостно смеется.

— Ты даже не представляешь насколько. — Она слегка машет рукой, используя только кончики пальцев, а затем резко разворачивается и уходит, не попрощавшись.

Глядя ей вслед, я испытываю внезапное, выворачивающее наизнанку предчувствие, что это будет последний раз, когда я ее вижу. Всё мое тело холодеет.

— С тобой всё в порядке? У тебя побелело лицо.

Паркер смотрит на меня сверху вниз с беспокойством. Я понимаю, что стою как вкопанная и перестала дышать. Я прижимаю руку к бьющемуся сердцу и слабо смеюсь.

— О… да, я… извини, я только что поняла, что не ела несколько часов! Я умираю с голоду!

Я поворачиваюсь к нему с широкой и фальшивой улыбкой на лице, проглатывая дурацкий комок в горле. Я слишком драматизирую. Воображаю невесть что. Мне нужно взять себя в руки и сосредоточиться.

— Я могу это исправить, — говорит Паркер с необычной, лукавой уверенностью.

Мое странное предчувствие усиливается.

Он нежно берет меня под руку и ведет через вестибюль к зоне ожидания для гостей. Портье, который взял наши сумки, бежит к нам, как перевозбужденный лабрадор.

— Ваша машина готова, сэр! — Он указывает на черный седан, припаркованный прямо перед входом. Он гладкий, длинный и красивый. Водитель в темном костюме стоит рядом с пассажирской дверцей и ждет.

И мой мозг так быстро соображает, что мог бы выиграть золотую олимпийскую медаль.

Не может быть, святая Дева Мария. Чтобы это могло значить? Табби была права, это полный пиздец!

— Новая машина? — равнодушно спрашиваю я.

— На самом деле, да. — Паркер наклоняется ближе к моему уху. Когда он снова заговаривает, его голос звучит невероятно сексуально. — Ты же говорила, что хочешь такую.

Так и было. Я прекрасно это помню, в первую очередь потому, что нечасто требую во время секса Rolls-Royce черного цвета с затемненными стеклами.

Нечасто, то есть никогда. Надо было попробовать это много лет назад.

— Rolls-Royce Phantom, не меньше. Как ты догадался, что мне будет недостаточно Ghost?

Губы Паркера изгибаются в очередной загадочной ухмылке.

Мой личный девиз: «Либо всё, либо ничего; полумер не бывает». Phantom — это определенно всё. К тому же Ghost просто не в твоем стиле. Тем более что есть гораздо более дорогая модель.

Интересно, может быть, в дополнение к моим проблемам с сердцем у меня развился тяжелый случай астмы, потому что каждый мой вдох подобен попытке втянуть воздух через соломинку, полную песка? Однако мое выражение лица остается неизменным, поэтому я выдавливаю из себя улыбку, такую же загадочную, как у Паркера.

— Значит мне можно ожидать, что следующим сюрпризом будет Карибский остров?

— Конечно, — говорит он, как будто это самая очевидная вещь в мире. Я не нахожу быстрого ответа, потому что мой мозг отказывается продолжать этот разговор и решает, что пора вздремнуть.

В любом случае я никогда не добьюсь успеха с помощью логики. Единственное, что поможет мне пережить эти выходные, — это чисто звериная хитрость, а это совсем другое дело.

Глядя на Паркера — на его идеальные волосы, точеный подбородок, дерзкую ухмылку, — я снова улыбаюсь, только на этот раз по-настоящему.

— Я должна предупредить тебя, Паркер; стерв не содержат. Они содержат.

Его ухмылка становится волчьей.

— Не могу этого дождаться.

Мы подходим к машине. Водитель открывает передо мной заднюю пассажирскую дверь, бормоча: — Мисс Прайс. — Я устраиваюсь поудобнее в мягкой, как масло, коже и стараюсь истерично не засмеяться, когда вижу между сиденьями корзину для пикника, которая выглядит прямо как из сказки братьев Гримм.

Кто из нас Красная Шапочка, а кто Большой Злой Волк?

Судя по одной только улыбке Паркера, я бы сказал, что это я в красном плаще.

Паркер садится с другой стороны, водитель закрывает мою дверь, сам занимает место впереди, и мы едем.

Мы молчим, пока Паркер открывает плетеную корзину, достает два хрустальных бокала для шампанского и бутылку Dom, наливает в каждый бокал по порции. Затем протягивает один бокал мне. Я решаю, что лучше не быть маленькой девочкой в плаще, которую вот-вот сожрут, поэтому поднимаю бокал и произношу тост, полный угрозы.

— Выпьем за тех, кто желает мне добра, а тот, кто этого не желает, может идти к черту. — Не дожидаясь ответа Паркера, я запрокидываю голову и проглатываю содержимое своего бокала.

Паркер усмехается.

— Я тебя прекрасно понимаю. — Он допивает шампанское, ставит бокал обратно в корзину и достает сырную тарелку, завернутую в пищевую пленку. — Гауда? — спрашивает он так невинно, что я понимаю: у меня серьезные проблемы.

Ты хочешь, чтобы я съела твой сыр? Я его съем, подлый ублюдок. Я съем твой сыр, а потом я съем твое сердце, и на десерт, я думаю, я съем твою черную, эгоистичную душу.

Я мурлыкаю: — Я бы с удовольствием съела немного Гауды.

Мы обмениваемся парой зловещих ухмылок и готовимся к поездке.

После поездки в аэропорт Кеннеди на Rolls-Royce, полета на частном самолете и извилистого пути из красочного портового городка через густые тропические джунгли на джипе без окон и с брезентовой крышей мы наконец прибыли в таинственное место, где нет секретов.

Casa de la Verdad, гласит деревянная табличка, прибитая к притолоке над входной дверью.

Дословный перевод: Дом истины.

С нашими сумками в руках Паркер проходит мимо меня, искоса взглянув и улыбнувшись.

— Я же говорил.

— О, ты молодец.

Я недоверчиво качаю головой, осматриваясь. Это классический дом в карибском стиле — шафранового цвета, с открытым пространством вместо стен, с белыми льняными занавесками, развевающимися на легком пассате, — расположенный на вершине холма в окружении пышной растительности. Высоко в небе светит луна, и поют сверчки. Пальмы шелестят на ветру. Рядом с круговой подъездной дорожкой расположены деревянные ступени, которые спускаются к частному пляжу. Скрытые лампы заливают золотистым светом алую бугенвиллею, которая волнами ниспадает со стен, окружающих участок с возвышенной стороны; с другой стороны открывается вид на море. Я закрываю глаза и вдыхаю сладкий, пьянящий аромат орхидей и цветущего по ночам жасмина.

Это рай.

За исключением того, что он называется «Дом Истины», так что, вполне возможно, это мой личный ад.

Паркер отпирает входную дверь и направляется внутрь. Он кричит через плечо: — Ты так и будешь стоять там с отвисшим ртом, Круэлла, или всё-таки войдешь?

Я недовольно поджимаю губы, услышав, как он произносит мое прозвище. Его голос звучит легко и игриво, по-дружески, как будто мы уже много лет ездим друг с другом в отпуск. Еще больше меня беспокоит то, каким жизнерадостным он кажется. Паркер так энергично шагает, что кажется, будто он парит в воздухе.

Очевидно, у него в рукаве припрятан крупный козырь.

Возможно, Табби была права. Может быть, это полный пиздец, и выходные закончатся пожаром и таким количеством сожалений, что я буду есть их на завтрак до конца своих дней — вместе с тюремной баландой, — но будь я проклята, если покажу, что он мне небезразличен. Может быть, мне не хватает искренности, сострадания и моральных принципов, но в чем я точно не сомневаюсь, так это в своей стойкости.

Если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что вся идея о том, что кроткие наследуют землю, — полная чушь. Единственное, что унаследуют кроткие, — это то, что сильные соизволят им бросить.

Ешь или будешь съеден. Нет закона важнее.

Глядя в удаляющуюся спину Паркера, я бормочу: — Давай разожжем это барбекю, — и следую за ним внутрь.

Интерьер дома еще красивее, чем снаружи. Полы из травертина, высокие потолки и мебель с приглушенным тропическим рисунком — все это кричит о дорогой, сдержанной элегантности. Хотя я не хочу этого признавать, я впечатлена.

— У тебя очень хороший дизайнер.

Я беру бокал Chablis, который предлагает мне Паркер, и прохожу на большую открытую кухню. Из панорамного окна открывается вид на залитый лунным светом океан, настолько великолепный, что кажется ненастоящим. Хотя температура не ниже 27 градусов, на горизонте сгущаются тяжелые серые тучи, предвещающие дождь.

— Спасибо. Но у меня нет дизайнера, я все сделал сам.

Я прислоняюсь бедром к стойке напротив него и не пытаюсь скрыть недоверие в своем голосе.

— Серьезно? В свободное время между погоней за женщинами, управлением ресторанной империей и планированием своей новой карьеры в качестве конгрессмена? Впечатляет.

— Что я могу сказать? Я разносторонний человек.

Его улыбка ошеломительна. Должен быть закон против такой красоты, которая ошеломляет и обезоруживает женщину одним махом. Поскольку я чувствую, что могу самопроизвольно воспламениться, я отвожу взгляд и делаю большой глоток вина.

— Я собираюсь приступить к приготовлению ужина. Стейки на гриле и зеленый салат тебе подойдут?

Интересно, что за чудо-работник у него в подчинении, который в мгновение ока доставляет свежие стейки и овощи в отдаленное убежище на берегу моря. Я должна нанять этого человека.

— Стейки — это просто замечательно.

— Хорошо. Мы поедим на веранде. — Паркер выглядывает в окно. — Похоже, у нас есть время, прежде чем разразится шторм.

Я прослеживаю за его взглядом, хмуря брови. Эти облака на горизонте теперь выглядят намного более зловещими.

— Шторм? Я думала, лето — сезон ураганов?

Ошеломительная улыбка появляется снова. Паркер придвигается ближе и проводит пальцами по моей скуле.

— Только не говори мне, что королева С боится небольшого грома и молнии.

Я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как учащается сердцебиение, и замечаю озорной блеск в его глазах, а также глубокую, неожиданную нежность. Нежность в его ласках тоже удивляет; в том, как он гладит мою кожу, чувствуется неожиданная забота. Это почти по-отечески, как будто он одновременно гордится мной и беспокоится за меня.

Учитывая все обстоятельства, это крайне подозрительно.

— Не больше, чем обычная девушка, стоящая на самом высоком месте суши во время грозы.

Я замираю, когда Паркер подходит ближе, берет мое вино и ставит его на стойку, затем обнимает меня за талию и притягивает к себе. Он обхватывает ладонями мой затылок и наклоняет голову так, что наши лбы соприкасаются.

— Я никогда никому не позволю причинить тебе боль, Виктория, какой бы плохой ни была погода.

В его голосе есть что-то недвусмысленное, что-то ясное и абсолютное, как обещание.

Как клятва.

— Паркер…

Он не дает мне закончить. Завладевает моими губами в поцелуе, от которого по моим нервным окончаниям с ног до головы разгорается пламя. Я вдыхаю, выгибаясь навстречу ему, вбирая в легкие его запах, ощущая его силу и жар его тела, чувствуя, как рушится мое сопротивление.

Почему? Почему с ним? Почему из всех мужчин на свете мое тело пылает страстью именно к нему, болит из-за него, жаждет его с ненасытным желанием, граничащим с алчностью?

Ну, ты тупая корова, может, дело в том, что он — единственный мужчина, которого ты когда-либо любила.

От этой мысли меня пронзает волна чистого ужаса. Я вырываюсь из объятий Паркера.

— Ого, — тихо говорит он, наблюдая за моим лицом, когда я оседаю в нескольких футах от него, дрожащая и бледная. — Полегче, тигрица. Что только что произошло?

Я закрываю глаза и облизываю губы, решив, что мое сердце не подведет меня сейчас и не разорвется, как оно угрожает.

— Я… иногда ты… мы…

Я не могу подобрать слов, закрываю лицо руками и стону.

Затем он обнимает меня. Прижимает меня к себе, кладет мою голову себе на плечо, нежно покачивает и шепчет: — Я знаю. Меня это тоже переполняет.

В моей голове звенит колокольчик. Это первый звонок к финальному раунду боя за титул чемпиона в супертяжелом весе между моим разумом — безжалостным дикарем — и моим разбитым, бессмысленным, тоскующим сердцем. Сердце, которое, как я была убеждена, умерло и было похоронено, пока Паркер Максвелл не вернулся в мою жизнь и не воскресил жалкие, разорванные его клочки.

Я так долго жила без надежды, так долго была без любви, так долго избегала любых встреч, кроме случайных — вставить вкладку А в слот Б, бежать со всех ног, повторить — что этот пир эмоций, которым меня кормит Паркер, перегрузил все системы. В одну минуту я спокойна, хладнокровна, держу всё под контролем… а в следующую — взрываюсь, как фейерверк в День независимости.

Уткнувшись ему в грудь, я шепчу: — Я ненавижу, что ты делаешь меня такой слабой.

Легкая дрожь пробегает по его телу.

— В капитуляции есть сила.

— В капитуляции есть разрушение, — отвечаю я.

Его голос звучит хрипло, срывающимся от эмоций.

— Это не игра с нулевой суммой⁴⁰, Виктория. Если мы оба сдадимся, это будет беспроигрышный вариант.

Я снова отстраняюсь от него и стою возле большого холодильника из нержавеющей стали, сжав кулаки, моя грудь тяжело вздымается. Я говорю с горечью: — Не бывает такого понятия, как беспроигрышный вариант. Кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Любой, кто думает иначе, — ребенок.

— Или влюблен, — отвечает он мягким голосом.

Я резко вдыхаю. Его слова отдаются во мне, как удар гонга. Я шепчу: — Не надо.

Паркер стоит неподвижно. Его красивый рот растягивается в жесткую линию.

— Помни, где мы находимся, милая: Casa de la Verdad. Это зона без дерьма.

Его взгляд словно бросает мне вызов, но мы оба знаем, что я не могу ему перечить. Даже если мои губы не произносят слова, мое тело говорит ему, что я чувствую к нему каждый раз, когда он прикасается ко мне. Поэтому я делаю единственное, что могу: поворачиваюсь к нему спиной, обнимаю себя руками и меняю тему.

— Я, пожалуй, освежусь, пока ты готовишь, если не возражаешь.

Мой голос звучит на удивление ровно, вероятно, потому что я не смотрю на него. Примечание для себя: избегать зрительного контакта в течение следующих сорока восьми часов.

— Конечно. — Его тон снова становится мягким. Ласковым. — Ужин будет готов примерно через тридцать минут. Спальня наверху, в конце коридора. — Я слышу, как Паркер открывает шкаф, что-то достает и закрывает его. Он тихо добавляет: — Не могу дождаться, когда проснусь в постели завтра утром и обнаружу, что ты всё еще со мной.

О, кинжал в сердце. Вот почему я избегаю правды любой ценой: она чертовски болезненна. Честность — это просто огромная выгребная яма, полная нужды и слабости, способная обнажить тебя и заставить хныкать, как младенца.

Если я когда-нибудь построю себе дом для отдыха на Карибах, я честно назову его Домом Смерти и покрашу все в черный цвет.

Я неуклюже иду туда, где Паркер оставил мою сумку у входа, беру ее и поднимаюсь наверх.

В элегантной ванной комнате я набираю ванну, которая по размеру не уступает спа-бассейну. Пока вода набирается, я закидываю свою дорожную сумку на кровать размера king-size и расстегиваю ее, чтобы достать вещи.

Поверх моей одежды лежит улыбающаяся белая мягкая игрушка с розовым бантиком между торчащих ушей. Ее пухлое тело украшает розовое платье с оборками.

Тронутая, я поднимаю ее и сжимаю.

— О, Табби.

Она делает это не в первый раз. Табита смертельно боится летать — ее родители погибли в авиакатастрофе, когда она была маленькой, — и у нее развились всевозможные суеверия, связанные с авиаперелетами. Я полагаю, плюшевая игрушка Hello Kitty так же хороша, как кроличья лапка, приносящая удачу.

Видит Бог, мне это понадобится.

Я прислоняю плюшевою кошку к лампе на тумбочке рядом с кроватью, вешаю несколько платьев и другие вещи в похожий на пещеру встроенный шкаф Паркера и направляюсь в ванную, где раздеваюсь, оставляя одежду небрежной кучей на полу. Я захожу в наполненную паром ванну и тихо вздыхаю, когда мои ноющие стопы погружаются в горячую воду. Я опускаюсь в воду, вытягиваю ноги и закрываю глаза. Хорошо, значит, у этого отвратительного «Дома Истины» может быть одно искупительное достоинство.

Потрясенная тем, что только что произошло внизу, я мысленно перебираю свой план действий. К сожалению, он в основном сводится к тому, чтобы ждать и смотреть, что приготовил Паркер. А пока я продолжу свои ночные вылазки. У меня есть сегодняшний и завтрашний вечер, чтобы посмотреть, что я смогу найти в этом его тропическом убежище. Хотя я уже проверила все картины в главной спальне в поисках сейфа: безуспешно.

— Я решил принести тебе вина.

Мои глаза распахиваются.

Паркер стоит в открытой двери ванной, держа в руках мой бокал Chablis. Его взгляд скользит с моего лица на грудь — мои соски едва виднеются над плещущейся водой — а потом медленно опускается по моему телу к ногам, стоящим на бортике. Затем он смотрит мне в глаза.

От жара в его взгляде стынет кровь.

— Благодарю.

Я хочу сесть и прикрыться, но не делаю этого. Желание нелепое — ради всего святого, у меня во рту были гениталии этого мужчины, — но я чувствую себя незащищенной и уязвимой, просто лежа здесь, позволяя его глазам впиваться в меня и пронзать насквозь, как ножам.

Он требует: — Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь.

Мое сердце трепещет. Клянусь, если я переживу эти выходные, мне нужно будет делать пересадку.

— Это больше похоже на то, что я чувствую.

— Что именно? — Паркер делает шаг внутрь комнаты.

По моей груди разливается тепло, и я знаю, что это не из-за воды. Меня переполняют настоящие, искренние чувства, и это грозит катастрофой. Особенно если я признаюсь в этом.

Отвлеки его. Отвлекись сама. Выбери более безопасную почву — секс!

Я понижаю голос и говорю: — Голод.

От его языка, который медленно путешествует между его губами, проходит прямая, невидимая линия к моей киске. Я сжимаю бедра вместе, и горячая вода плещется по моим соскам, посылая еще один импульс удовольствия вниз, между ног.

Паркер делает еще один медленный шаг ко мне, потом еще один. Он опускается на колени рядом с ванной и протягивает бокал.

— Я тоже.

Я наклоняюсь вперед и приподнимаю подбородок. Он прижимает бокал к моим губам и поднимает его. Я позволяю ему влить в мой рот глоток прохладного, терпкого вина. Затем глотаю, облизываю губы и улыбаюсь.

— Что ж, ты давно не ел.

Карие глаза вспыхивают, а затем губы Паркера прижимаются к моим.

Я слышу, как он со звоном ставит бокал на кафельный пол, чувствую, как одна его рука скользит по моим волосам и тянет их. Другая рука опускается под воду и сжимает мое бедро. Его рука двигается по моей коже, а пальцы поглаживают вход в мое лоно. Я стону ему в рот.

— Ты права. Прошло слишком много времени, — шепчет он напротив моих губ.

Паркер вытаскивает меня из воды, пока моя задница не оказывается на четырехдюймовом фарфоровом выступе. Он раздвигает мои ноги, сжимает мои бедра своими большими руками и зарывается лицом между моих гладких, дрожащих бедер.

Я стону, покачивая бедрами навстречу его рту. Запускаю пальцы в его густые волосы и продолжаю двигаться, не в силах сопротивляться волнам удовольствия, которые пронзают меня. Он вводит в меня два пальца, и я втягиваю воздух.

— Боже. ДА. Да, Паркер.

Покусывая меня, он издает горловой звук, похожий на рычание. Затем скользит пальцами внутрь и наружу, внутрь и наружу, надавливая на мои внутренние стенки медленными, извилистыми кругами, пока я не начинаю дышать короткими вздохами, моя спина выгибается дугой, а глаза закрываются, мои соски твердеют, как бриллианты.

Когда он на мгновение замедляется и его язык становится мягче, я смотрю на него сверху вниз.

Паркер смотрит на меня горящими глазами из-под полуприкрытых век.

— Кошечку нужно покормить? — Он проводит языком по чувствительной головке моего клитора. Когда я лишь тихо постанываю в ответ, он делает это снова, медленнее, на этот раз круговыми движениями, от которых я всхлипываю.

— Кошечка любит твои французские поцелуи, — выдыхаю я. — Пожалуйста, не останавливайся.

Губы Паркера изгибаются в довольной, соблазнительной улыбке.

— Ах, она сказала «пожалуйста». — Он закрывает глаза, прижимается ртом к моей сердцевине и сосет так сильно, что моя спина выгибается, и крик, который вырывается из меня, эхом отражается от стен ванной.

Я кончаю, выкрикивая его имя.

Это не входит в мои планы, мои бессмысленные крики удовольствия, которые складываются в форму его имени, но это так чертовски хорошо — он так чертовски хорош — что я ничего не могу с собой поделать. Его имя срывается с моих губ снова и снова, как безумное заклинание, пока я извиваюсь у него на лице, сжимая его волосы пальцами и напрягая ноги.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь рухнуть в ванну, истощенная, Паркер поднимает меня под мышки.

Голосом, грубым, как наждачная бумага, он требует: — Обхвати меня ногами за талию. — Когда я это делаю, он в несколько коротких шагов подходит к стене, прижимает меня к ней, удерживает одной рукой и спускает штаны. Его эрекция упирается в мою влажную промежность, головка члена попадает в нужное место и проникает в меня. Я издаю звук, который отчасти похож на восхищенный смех, отчасти на стон.

Он трахает меня у стены.

Стоя с широко расставленными ногами, полностью одетый, принимая на себя весь мой вес, Паркер трахает меня у гладкой крашеной стены своей ванной.

Он толкается, погружаясь глубоко, его пальцы теперь впиваются в плоть моей попки. Когда я откидываю голову к стене и закрываю глаза, то чувствую его рот на своем горле. Его зубы прижимаются к моей коже с таким нажимом, что я начинаю дрожать. Он снова толкается и стонет, когда мои внутренние мышцы сокращаются вокруг него.

— Я предъявляю права на эту прекрасную кошечку, — резко говорит он мне на ухо. — Ты поняла, женщина? Я знаю, ты никогда не отдашь мне свое сердце, но это…

Паркер толкается снова.

— Это…

Снова, сильнее, глубже.

— …мое.

Что-то внутри меня распутывается и вырывается на свободу

Он — лучший любовник, который у меня когда-либо был, отец моего внебрачного ребенка, объект моей ненависти на протяжении более десяти лет и катализатор моего успеха. Он погубил меня, и я поклялась погубить его — и что же я буду делать, когда всё закончится?

Когда я отомщу, что останется? Когда я разобью его сердце, или его душу, или разрушу его карьеру и репутацию — кем я буду без горечи, которая движет мной? Что я увижу, когда посмотрю в зеркало?

Что, если ненависть к нему была единственным, что поддерживало меня?

Я целую его так, как будто никогда больше не буду целовать другого мужчину, жадно, мой язык вторгается в его рот, мои зубы сталкиваются с его. Я крепче обнимаю его за плечи, упираюсь пятками в его позвоночник и выгибаюсь, мои бедра безжалостно изгибаются взад-вперед, встречая его толчки, загоняя его член поглубже, заявляя права на него, также как он предъявляет права на меня, отмечая его, как он отметил меня.

Паркер вздрагивает. Его стон долгий и низкий. А последний толчок в меня яростен. Он кладет руку мне на горло, поднимает голову, смотрит в глаза и, выругавшись, входит в меня.

Тепло, пульсация, распространяющийся шок удовольствия — мой оргазм наступает сразу после его.

Он сжимает мою шею, пока я кончаю, его хватка крепка. Он доминирует. И взгляд у него такой же доминирующий, победный, который должен бы меня пугать, но вместо этого возбуждает. Я не хочу знать почему. И не хочу анализировать свои эмоции. Просто хочу насладиться этим последним кусочком рая, прежде чем сожгу его дотла.

Когда я безвольно обмякаю в объятиях Паркера, он несет меня в спальню, не снимая с члена. Когда он резко останавливается в нескольких шагах от кровати, я поднимаю голову и смотрю на него. Широко раскрытыми глазами он смотрит на тумбочку.

— А, это, — усмехаюсь я, — мой талисман на удачу. Мило, не правда ли?

Медленно, очень медленно Паркер поворачивает голову и переводит взгляд на меня.

— Кто-то недавно сказал мне, что кошки, по сути, милые серийные убийцы.

Я сонно улыбаюсь.

— Неудивительно, что они мне нравятся.

Мускул на его челюсти напрягается.

— Ты любишь играть с огнем, не так ли?

Я провожу пальцами по напряженной мышце на его лице.

— Дорогой, я не играю с огнем; я и есть огонь.

— Да, — бормочет он, — ты определенно такая.

Он грубо целует меня в шею, сокращает расстояние до кровати, подводит нас к ней и продолжает демонстрировать мне еще раз, чего именно мне будет не хватать, когда рухнет этот зеркальный дом.

Спустя несколько оргазмов — пять, Боже милостивый, я даже не знала, что это физически возможно, этот мужчина настоящий знаток секса, — мы с Паркером сидим на освещенной свечами веранде за столом, уставленным остатками нашей еды, наблюдая, как с моря надвигаются грозовые тучи.

Стейки были отлично прожарены. Он приготовил простой зеленый салат к мясу. Мы наслаждались бутылкой превосходного вина, десертом из ананасового мармелада с мягким сыром, медом и инжиром, и непринужденной беседой, наполненной редкими, но приятными паузами. Мы говорили в основном о нашем бизнесе, путешествиях, хобби, о безопасных темах, которые легко переходят от одной к другой, не требуя настоящего самораскрытия.

Что делает его вопрос еще более ошеломляющим, когда он задается.

— Ты хочешь детей?

— Детей? — Я повторяю это слово так, словно оно мне незнакомо, как будто это слово из иностранного языка.

Паркер бросает на меня взгляд. Его лицо ничего не выражает.

— Ты сказала, что маленькие дети пугают тебя, и я решил, что ты не хочешь детей. Но я знаю, что никогда не стоит делать поспешных выводов, поэтому и спрашиваю.

Мой рот — это пустыня Сахара. Ветерок треплет мои волосы, рассыпая их по плечам. Я смотрю на темный горизонт, на звезды, которые медленно закрываются облаками, и страстно желаю, чтобы они скрыли меня.

— Я не была бы хорошей матерью.

— Почему ты так говоришь?

Когда я смотрю на него краем глаза, то вижу, что он не иронизирует. Кажется, он действительно удивлен моим заявлением. Как будто это не очевидно.

— На случай, если вы не заметили, мистер Максвелл, я не из тех, кто заботится о других.

— Большинство мужчин тоже, но никто не считает это их недостатком.

— Это потому, что у них обычно есть партнер, который таковым является.

— Значит, если бы у тебя был заботливый партнер, проблема была бы решена?

Этот разговор принял такой оборот, который мне не нравится. Я пожимаю плечами и стоически смотрю вдаль.

— Я никогда по-настоящему не задумывалась об этом.

— Тебе следовало бы.

Я смотрю на него. Паркер серьезен. Это пугает.

— Давай сменим тему.

Его голос смягчается, как и взгляд.

— Нет.

У меня скручивает живот. На лбу выступают капли пота. Мне с трудом удается сглотнуть.

— А что, если я скажу «пожалуйста»?

— Ты еще этого не сказала.

Я открываю рот, но Паркер опережает меня.

— Я всегда хотел детей, — говорит он, глядя мне прямо в глаза.

У меня такое чувство, что мой ужин вот-вот появится снова. Меня бросает то в холод, то в жар, а потом охватывает такая сильная боль, что она пронизывает каждую клеточку, каждый атом моего существа, проникая до самого мозга костей.

На одно слепое, бездонное мгновение я перестаю быть Викторией Прайс. Я перестаю быть женщиной, смотрящей на мужчину, или даже просто человеком.

Я — боль.

Затем я вскакиваю со своего места и, спотыкаясь о деревянные половицы, бегу к перилам, окружающим веранду, и хватаюсь за них, как за спасательный жилет. Я сжимаю колени и локти, чтобы не соскользнуть на пол.

Паркер подходит ко мне сзади и заключает в объятия. Я закрываю глаза и опускаю голову, борясь с подступающими к горлу всхлипываниями. Паркер зарывается лицом в мои волосы.

— Я хочу знать все твои темные стороны, — страстно шепчет он, сжимая тебя в объятиях. — Я хочу быть тем, у кого есть ключ, который откроет все твои запертые двери и прогонит всех монстров, которых ты прячешь за ними. Я хочу быть светом в твоей тьме. Я хочу быть твоей опорой и поддержкой, мягким местом, куда ты можешь упасть.

Когда я не отвечаю, он разворачивает меня, обнимает за талию и приподнимает мой подбородок.

— Я не шутил, когда говорил тебе, что со мной ты в безопасности, Виктория. Что бы ни случилось с тобой в прошлом, со мной ты всегда будешь в безопасности. Я обещаю.

У меня перехватывает дыхание.

— Почему?

Он отвечает, сверкая глазами: — Ты меня волнуешь.

Я опускаю голову ему на грудь. Мой голос звучит глухо, как пустая, уродливая хрипотца на фоне приглушенного шума далекого прибоя.

— Ты меня не знаешь. Ты сам это сказал.

— Я знаю достаточно.

Где-то над головой кричит чайка. Ветер становится всё более беспокойным, он колышет занавески у раздвижных дверей и собирает мое платье в складки у колен. В воздухе витает резкий запах озона, и я знаю, что дождь неизбежен.

Я шепчу: — Почему ты говоришь мне всё это? Зачем ты привез меня сюда? Чего ты хочешь?

Паркер гладит меня по голове, проводит пальцами по моим волосам и задумчиво молчит. Затем, наконец, тихо вздыхает, словно приняв решение, и говорит: — Я хочу тебе кое-что показать.

Он берет меня за руку и ведет от перил внутрь, через кухню, и вверх по лестнице. Мы бесшумно идем по коридору в сторону спальни, но вместо этого поворачиваем к двери справа. Она закрыта. Паркер берется за ручку и смотрит на меня.

— Ты когда-нибудь слышала о так называемой супружеской привилегии?

Какой странный вопрос. Я морщу лоб.

— Я так не думаю.

Кадык Паркера дергается, когда он сглатывает.

— Это юридический термин. Он означает, что мужа нельзя заставить свидетельствовать в суде против своей жены.

Я боюсь ответа, но знаю, что должна спросить.

— И какое это имеет отношение к делу?

Паркер смотрит на меня сверху вниз, его взгляд сфокусирован на мне, как лазер. За его глазами горит свет, освещая золотые вкрапления в его радужке. Меня пронзает волна звериного узнавания, и я мгновенно понимаю, что то, ради чего он привез меня сюда, находится за этой дверью.

Паркер поворачивает ручку, открывает дверь и опускает руку.

— Просто имей это в виду.

С трепетом я заглядываю в комнату.

Первое, на что падает мой взгляд, — это фотография, висящая на видном месте на противоположной стене, в рамке восемь на десять, окруженной десятками других фотографий в таких же рамах.

Мое сердце останавливается.

Это фотография двух подростков, смеющихся в объятиях друг друга, голубое небо и высокие сосны создают великолепный фон позади них. Летнее солнце ярко освещает их лица. Они молоды, беззаботны и блаженно влюблены.

Это я и Паркер.

Моя мать сделала снимок ровно за три недели до его отъезда.

Я настолько потрясена, что словно застываю на месте. Всё внутри меня твердеет, кристаллизуется, превращается в лед. Мой мозг отказывается позволять языку произносить слова, поэтому я стою, глупо разинув рот, молча и неподвижно, пока Паркер проходит мимо меня в комнату. Он останавливается посреди комнаты, рассматривая фотографии в рамках. Они занимают большую часть одной из стен.

За исключением них, комната пуста. Напротив установлена только одна простая скамейка, чтобы человек мог расслабиться и созерцать экспозицию. Это как музей.

Или святилище.

— Я прихожу сюда, когда мне нужно что-то вспомнить, — печально говорит Паркер.

Почему у него есть наша фотография? Почему он ни в чем меня не обвиняет? Почему он не выглядит сердитым? Что, черт возьми, здесь происходит?

Я нахожу в себе силы произнести хоть слово — в тишине комнаты это звучит как шепот.

— Что?

Когда он поворачивает голову и смотрит на меня, его глаза полны древней печали.

— Кем я был раньше. И всё, что я потерял.

Я снова перевожу взгляд на фотографии. На некоторых из них его родители запечатлены на различных вечеринках и светских мероприятиях: его мать в шелке и жемчугах, а его отец с багровым лицом ухмыляется, всегда ухмыляется этой ненавистной, высокомерной ухмылкой. Есть фотографии особняка, в котором он вырос, семьи, собравшейся на зеленой лужайке, фотографии с футбольных матчей, Паркера в университетской куртке выпускника, его детские фотографии, город Ларедо, его любимый пони для игры в поло и так далее.

И это не единственная наша фотография, их много. В нарядных костюмах на школьных танцах, на тыквенной ярмарке накануне Хэллоуина, у больничной койки моего брата в день его тринадцатилетия. Я держу воздушные шары, Паркер держит меня за руку, а мама обнимает нас обоих. Все улыбаются.

Внутри меня всё кипит. Я — вулкан с ядром из рвоты, который вот-вот взорвется. Но я этого не показываю. Я ничего ему не даю. Я зашла слишком далеко. И слишком много вложила.

Если это линия ворот, то будь я проклята, если сейчас пропущу мяч.

Я выпрямляюсь во весь рост и смотрю прямо ему в лицо. Голосом, лишенным эмоций, я говорю: — Почему бы тебе не объяснить, что ты имеешь в виду.

Паркер садится на скамейку, медленно, как будто ему больно сгибать ноги. Он ставит локти на колени и проводит руками по волосам. Когда он говорит, то смотрит в пол.

— Последние пятнадцать лет своей жизни я провел в подвешенном состоянии. Я открыл более двадцати ресторанов, основал некоммерческую организацию, путешествовал по миру, встречался со знаменитостями, политиками и даже королем. Я разбогател сверх всяких ожиданий, пожертвовал миллионы на благотворительность и построил собственную империю.

Его голос понижается.

— И ничто из этого не исправляет одну ошибку, которую я совершил в восемнадцать лет.

Из комнаты выкачали весь воздух. Часы перестают тикать. Земля перестает вращаться у меня под ногами. Я больше не лед; я — гранит. Я не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

Паркер поднимает голову и смотрит на стену с фотографиями.

— Мой отец был ужасным человеком. И остается таким. Типичный фанатик. Почему моя мать вышла за него замуж, я никогда не узнаю. Эта женщина — святая. — Он качает головой. — Я рад, что она не знает, что я сделал. Стыд сломил бы меня.

Тишина в комнате оглушающая. Паркер вздыхает.

— Помнишь девушку, о которой я тебе рассказывал? Та, что покончила с собой?

Он смотрит на меня. Я должна кивнуть или как-то иначе показать, что поняла его, потому что он продолжает: — Это она.

Паркер снова поворачивается к фотографиям. На его лице читается что-то среднее между мучительной болью и сокрушительным поражением.

— Ее звали Изабель. Она была моей лучшей подругой. Моей первой любовью. Я бы всё для нее сделал. Поэтому, когда отец поставил меня перед выбором: разрушить свою жизнь или ее, я выбрал свою. — Он горько смеется — смехом человека, который слишком долго жил с чувством вины, которое разъело его душу. — Каким же я был дураком.

В моей голове раздается вой, словно тысяча волков в темном лесу поднимают морды к восходящей луне. Я не могу говорить. Я смотрю на свои фотографии, на ту девушку, которой я была: толстые очки, кривой нос, кривые зубы под стать носу, дешевая одежда и сильно загоревшая кожа из-за того, что я так много времени проводила на улице. Эта ужасная стрижка, которую сделала мне мама. Улыбка, похожая на солнце.

Меня не узнать. Та доверчивая, счастливая девочка — всего лишь один из моих призраков.

Паркер тяжело вздыхает.

— Ее семья была очень бедной. Моя — неприлично богатой. Поначалу мой отец терпел наши отношения, потому что думал, что я такой же, как он; он думал, что я просто набираюсь опыта. Набираюсь опыта. — В его голосе слышится отвращение. — «Ты не мужчина, пока не расколешь темный дуб», сказал он мне однажды, хлопнув меня по плечу. Как будто заниматься любовью с девушкой моей мечты было всего лишь обязательным ритуалом. Как будто она была вещью, которой можно пользоваться. Именно тогда я начал его ненавидеть. Именно тогда я начал скрывать от него свои чувства к Изабель. Притворяться.

Голос Паркера становится ниже. Грубее.

— Это продолжалось два года, пока он не узнал. Думаю, отец следил за мной после того, как однажды ночью застал нас вместе. Но он не стал сразу предъявлять мне претензии, а подождал. Он всё спланировал. А потом, когда у него было всё, что ему было нужно, он заставил меня сделать выбор.

У меня трясутся руки. Ладони вспотели. Сердце бьется с невероятной скоростью, так что я чувствую слабость. Но мой разум ясен и холоден. У меня возникает сильнейшее ощущение, что я парю над собой, вне своего тела, и наблюдаю за разворачивающимся ужасом со стороны, как будто это происходит с кем-то другим.

Паркер встает. Он рассматривает фотографии, уперев руки в бока, его плечи опущены, а обычно прямая спина сгорблена.

— У отца Изабель были проблемы с азартными играми. Понятия не имею, как мой отец об этом узнал, но он организовал частную игру в покер с достаточно низким вступительным взносом, чтобы ее отец мог играть. А потом мой отец сделал то, что у него получается лучше всего: он сжульничал. Он позволил ее отцу обрести уверенность в себе после нескольких крупных выигрышей, дал ему почувствовать вкус настоящих денег, а затем выбил почву у него из-под ног. Мужчина впал в такое отчаяние, что в итоге поставил на кон свою ферму. И, конечно же, проиграл.

Несколько секунд тишины кажутся гнетущими

— Когда у моего отца появились средства полностью уничтожить всю семью Изабель, он пришел ко мне и сказал, что я могу остаться с ней — и ее семья потеряет средства к существованию и окажется на улице, а меня лишат наследства, так что я не смогу им помочь — или я могу уехать той же ночью и отправиться в школу в Англии, чтобы никогда не возвращаться. Он уже обо всём позаботился. Билет на самолет, квартира, обучение, всё. Всё для того, чтобы увезти меня от девушки, которую он ненавидел из-за цвета ее кожи.

Когда Паркер поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его глаза блестят от слез и ненависти к самому себе.

— Итак, я согласился. Хотя это разбило мое гребаное сердце, я думал, что был сильным ради нее. Что это было правильно — спасти ферму, спасти ее семью. Я не сомневался, что мой отец выполнит свои угрозы. И, по глупости, я думал, что в конце концов она уедет, у нее будет прекрасная жизнь, она забудет обо мне.

Его голос срывается.

— Вместо этого Изабель покончила с собой. Она умерла, потому что у меня не хватило смелости противостоять отцу.

Я не понимаю. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Мои слова, должно быть, были произнесены вслух, потому что Паркер отвечает: — Отец заставил меня написать ей прощальное письмо, а потом я уехал. Несколько лет я училась в школе в Англии, а затем год жил во Франции с Аленом. Всё это время я была несчастен. Мое сердце было разбито. Когда я больше не мог это выносить, когда мне стало так плохо, что я понял: нужно возвращаться или я сойду с ума, я купил билет на самолет до Ларедо и сразу после приземления отправилась к ней домой. Я собирался во всём признаться и умолять ее о прощении. Но я опоздал: она уже ушла. Ее мать рассказала мне всю историю.

Одна за другой мои клетки начинают сморщиваться и умирать.

— Ее мать? — шепчу я.

Как будто ему больше невыносимо смотреть мне в глаза, он отводит взгляд и опускает голову.

— Она любила меня как сына и всегда была добра ко мне. Но когда я увидел ее в ту ночь, я понял, что ее любовь превратилась в ту ненависть, которая съедает тебя заживо. Она кричала на меня и говорила ужасные слова… слова, которые я никогда не забуду. Она сказала мне, что после моего ухода Изабель покончила с собой. Что она взяла отцовский пистолет и приставила его к своей голове. И что ее кремировали, так что у меня даже не было могилы, которую я мог бы посетить. Ее больше нет. И ее кровь была на моих руках. И до сих пор на них. Ее ничем не смыть, как бы я ни молился, сколько бы ни жертвовал на благотворительность, как бы долго ни пытался загладить свою вину.

У меня подкашиваются колени. Медленно, дюйм за мучительным дюймом, я молча опускаюсь на пол, где сижу мертвенно-бледная, контуженная и трясущаяся, как жертва бомбежки.

Погруженный в свои болезненные воспоминания, Паркер не замечает моего огорчения.

— После этого я немного сошел с ума. Ввязывался во множество драк, совершал много глупостей, навлекал на себя неприятности, потому что тоже хотел умереть. Не мог избавиться от чувства вины. Пил. Бродил. Просидел несколько месяцев в тюрьме за хранение наркотиков. Наверное, я мог бы избежать этого, если бы связался с отцом, но к тому времени он был для меня мертв. Мне не нужна была его помощь или его грязные деньги. Там я познакомился с парнем, который работал поваром. Мы подружились. Нас освободили одновременно, и он предложил мне работу в семейном ресторане, с оплатой наличными.

В голосе Паркера сквозит такая обреченность, что мое сердце сжимается в груди.

— Я согласился, потому что мне больше нечем было заняться. Начал с должности помощника официанта, потом стал поваром. Оказалось, что у меня неплохо получается. Думаю, я многому научился за тот год, что провел с Аленом во Франции. О ресторане хорошо написали в местной газете, и он стал приносить больше денег. Я начал пробовать разные блюда. Брони стали раскупать. Однажды пришел какой-то важный тип с кучей денег и сказал, что хочет сделать меня шеф-поваром в своем новом модном ресторане. Я согласился, но при одном условии: мы назовем его Bel Époch. Инвестор сказал, что это глупое название для изысканного мексиканского ресторана, тем более что оно написано с ошибкой, но я ответил, что без названия не будет сделки.

Глядя на мою фотографию, Паркер на мгновение замолкает. Его голос становится благоговейным.

— Понимаешь, я хотел назвать его в честь Изабель. Это было мое прозвище для нее: Бел. Это была дань уважения ей и тому времени, что мы провели вместе. Bel Époch — прекрасная эпоха. Лучшее время в моей жизни. В конце концов инвестор уступил. И это был мой первый ресторан.

Словно вспомнив о чем-то, он добавляет: — Я также основал The Hunger Project в память о ней. Я подумал, что ей бы понравилась идея кормить детей из неблагополучных семей на Юге. Таких детей, как она, у которых никогда не было денег на школьные обеды. А пожертвования, которые я делаю в Ассоциацию по борьбе с мышечной дистрофией, я делаю в память о ее младшем брате, который умер от этой болезни.

Паркер глубоко и тяжело вздыхает.

— Наверное… наверное, я все эти годы пытался как-то исправить ситуацию.

По моим щекам текут слезы. Я чувствую их, но не пытаюсь вытереть. Мне не нужно спрашивать Паркера о моих письмах, потому что теперь я знаю, что он их не получал. Не знаю, кто позаботился об этом — моя мать или его отец. Но по искренности в его голосе, по глубоким чувствам и непостижимому сожалению в каждом слове я понимаю, что Паркер говорит мне правду.

Он не знает, что я Изабель.

Он не знает, что я была беременна, когда он ушел.

Он верит, что я мертва, и что он — причина этого.

Он делал все эти замечательные вещи — называл рестораны, жертвовал на благотворительность и основал некоммерческую организацию для помощи бедным детям — ради меня.

Я — идеальная, мертвая любовь, о которой Паркер говорил мне на нашем первом свидании, девушка, которую я ненавидела с яростью, подобной холокосту.

Реальность складывается вокруг меня, как сложная форма оригами, с углами и слоями, которые я не могу разглядеть, и острыми краями, которые режут. Прежняя отстраненность от тела исчезает, сменяясь отчетливо болезненными ощущениями в теле, когда я чувствую каждый кричащий нерв, каждый мучительно болезненный вдох.

Я под водой. Я сейчас утону.

Всё, чем я являюсь, во что я верю, вся ярость и жажда мести, которые двигали мной последние пятнадцать лет, были построены исключительно на зыбком фундаменте из лжи и дезинформации, мелочности и глупости, на черствости двух человеческих сердец.

Отец Паркера и его непреодолимая дискриминация.

Моя мать и эта ужасная ложь.

Ложь, которую она хранила, как тайного любовника, все эти годы. Я помню все те случаи, когда она ругала Паркера, проклинала его имя, желала ему смерти, и меня снова тошнит.

Я понимаю, почему мама сделала то, что сделала. На самом деле все просто: месть. Она хотела заставить Паркера заплатить за те мучения, через которые он заставил меня пройти, когда ушел. Но она не знала, что он просто пытался поступить правильно. Не знала, что он уже заплатил, заплатил и еще раз заплатил. И будет платить еще долгие годы. Будет платить вечно.

Вот он, отравленный плод фанатизма и мести. Мы сидим здесь, два разбитых сердца, две разрушенные души, два заторможенных, лишенных любви человека, и смотрим на призраков своих прежних «я», висящих на стене.

Я закрываю лицо руками и рыдаю.

Паркер бросается ко мне. Он опускается передо мной на колени и хватает меня за плечи.

— Виктория, пожалуйста, не расстраивайся! Я рассказал тебе это не для того, чтобы вызвать у тебя жалость ко мне или ревность к ней, а потому, что хотел, чтобы ты знала обо мне всё, что движет мной! Я хочу, чтобы ты знала все мои секреты, чтобы ты доверяла мне, когда я говорю, что могу хранить твои секреты. Я хочу, чтобы в дальнейшем мы были на равных. Ты понимаешь?

Я понятия не имею, о чем он говорит, и плачу сильнее.

Паркер заключает меня в объятия. Его голос срывается, слова перекрывают друг друга, он торопится их произнести.

— Послушай меня — после того, как я открыл Bel Époch, я был одержим идеей отомстить отцу за то, что он был таким придурком. Через своего друга — парня с военным прошлым, который владеет охранной компанией, — я узнал, что мой отец занимался не легальным бизнесом по импорту/экспорту, а торговлей наркотиками. Мы жили в Ларедо, потому что Мексика была прямо за этой чертовой рекой. На самом деле он импортировал горы кокаина.

Я поднимаю голову и смотрю на него, по моим щекам текут слезы.

Чего бы я только не отдала за эту информацию еще час назад.

Паркер кивает.

— Так он заработал все свои деньги. Единственная причина, по которой я не сдал его полиции, была моя мать. Я знал, что она даже не подозревала о наркотиках и, скорее всего, была бы втянута в расследование. Даже если бы это было не так, скандал убил бы ее. Поэтому я заключил с отцом сделку: уйди на покой, стань чертовым столпом общества, отдай большую часть своих денег, и тогда тебя не посадят. Одна маленькая оплошность — и ты до конца своих дней будешь принимать в задницу от парня по имени Большой Папочка.

На этом Паркер не останавливается.

— Мой друг Коннор скрыл неприглядную правду о семейном бизнесе, разорвал все связи моего отца с картелем, но от всего не застрахуешься. Я уверен, что, если бы ты захотела слить эту информацию в прессу, кто-нибудь бы подтвердил ее. Какой-нибудь преступник использовал бы ее для сделки о признании вины, и моя компания исключила бы меня из совета директоров — и забыла бы о моем намерении баллотироваться в Конгресс. Кто знает? Меня могли бы даже посадить в тюрьму за сговор. По сути, моя жизнь была бы кончена.

В его интонациях слышна обреченность.

— Итак, вот еще один мой секрет, хорошо? Мой отец — бывший наркобарон. По сути, я убийца. И я уже говорил тебе, что сидел в тюрьме — кстати, за хранение марихуаны. В моем прошлом столько грязи, что из нее можно было бы построить копию Тадж-Махала в натуральную величину.

Его голос становится мягче.

— Я рассказываю тебе всё это, чтобы ты чувствовала себя в безопасности, зная, что я знаю о тебе. Чтобы ты понимала, что я никогда никому не расскажу, кто ты на самом деле, потому что я доверяю тебе, а ты доверяешь мне, и вместе мы храним наши секреты от всего мира.

Я не знаю, то ли из-за шквала эмоций я не могу понять, что именно говорит мне Паркер, то ли я просто нахожусь в разгаре психического срыва.

— К-кто я на самом деле?

Паркер убирает волосы с моего лица, большими пальцами вытирает мои мокрые щеки и улыбается с такой нежностью, что я едва не плачу снова.

— Да, — тихо говорит он. — Я знаю, кто ты, и тебе не нужно прятаться от меня, Виктория. Тебе больше никогда не придется прятаться.

Ужасное чувство обреченности поселяется у меня в животе. Я шепчу: — Кто я на самом деле?

Он качает головой и улыбается шире, как будто я играю в какую-то игру.

— Полароид.

Когда Паркер видит морщинку между моими бровями, он добавляет: — Хакер Hello Kitty. Женщина, которая ради развлечения взламывает правительственные компьютерные системы, пишет сложные программы, которые невозможно отследить, находится в списках самых разыскиваемых правоохранительных органов. Я подозревал это раньше, но когда я увидел твой маленький талисман на тумбочке, визитную карточку, которую ты всегда оставляешь, когда взламываешь систему — например, когда ты пыталась взломать мою, — ну…

Это обрушивается на меня с такой силой, что я чуть не сгибаюсь пополам.

Табби. Боже мой, Табби. Он думает, что я — это она.

Паркер удовлетворенно кивает, когда видит ужас узнавания на моем лице, принимая это за признание моей вины. И затем, когда я сопоставляю то, что он только что сказал о том, что мы на равных, о том, что я должна хранить свои секреты… — «Ты когда-нибудь слышала о так называемой супружеской привилегии?» — я понимаю, в чем на самом деле заключается это упражнение в откровенности. Почему он привел меня в Дом Истины.

Шантаж.

Раскат грома сотрясает окна. По черному небу пробегает зигзагообразная белая молния, а затем тучи расступаются и обрушивают на землю потоки дождя.

Поскольку все мои мышцы парализованы под тяжестью моего духа, который схлопнулся сам в себя, как черная дыра, образовавшаяся из умирающей звезды, я не могу ни ходить, ни даже стоять, поэтому Паркер поднимает меня и несет в спальню.

За всю мою взрослую жизнь я так редко теряла дар речи, что, если смотреть объективно, это интересный опыт. Или был бы таковым, если бы я не была так занята попытками подавить оглушительный хор своих безмолвных криков.

Внутри моей головы — Армагеддон.

Паркер, напротив, кажется более убедительным, когда рассказывает свою историю. Его шаг уверен и легок. Выражение его лица спокойно. Очевидно, что признание во всех своих прошлых прегрешениях, обвинение женщины, с которой ты спишь, в том, что она компьютерный гений-преступник, и пассивно-агрессивное, полунамекающее предложение не давать против нее показаний в суде, если она станет твоей женой, приносят психологическое облегчение.

Катарсис, если хотите.

Паркер осторожно кладет меня на кровать. Он размещает мои конечности так, словно я парализована, а он мой внимательный, заботливый санитар — ноги скромно вместе, руки по бокам, — а затем забирается в постель рядом со мной. Он просовывает руку мне под шею, другой рукой обнимает меня за талию и зарывается лицом в мои волосы. Его вздох глубокий и довольный.

Он говорит: — Итак.

Вот и всё. Два слога. Четыре буквы. Этого достаточно, чтобы решить твою судьбу.

Я смотрю в потолок, слушаю неумолимый стук дождя по крыше и вспоминаю о сегодняшнем семинаре. Я думаю обо всех тех женщинах, которые пришли послушать, как я говорю о том, что нужно быть сильной, уметь постоять за себя и не терпеть дерьма от своих мужчин. Я думаю о женщине в первом ряду, которая сказала, что я ее героиня.

Я ни для кого не герой. Особенно для самой себя.

Что бы эти женщины подумали обо мне сейчас, если бы увидели, как я лежу здесь, безвольная и покорная, как тряпичная кукла, рядом с мужчиной, который еще несколько мгновений назад был моим злейшим врагом? Что бы они подумали, если бы узнали, что вместо того, чтобы встать и бороться, я молча взвешивала все свои варианты, просчитывала каждый возможный исход, анализировала все способы, которыми я могла бы выпутаться из этой ситуации, не разрушив всё к чертям?

Потому что, как мне кажется, именно к этому всё и идет. Хотя я не уверена, но у меня есть сильное подозрение, что если я не буду и дальше притворяться, что я — Полароид, если я признаюсь, что на самом деле я — ранее умершая и внезапно воскресшая Изабель Диас, и скажу: «Ой, извини, все это было огромным недоразумением!» — то мы с Табби скоро будем носить одинаковые оранжевые комбинезоны.

Я обманывала его всеми мыслимыми способами. Моя собственная мать сказала ему самую страшную ложь, которую я только могу придумать, и он годами терзался из-за этого. Я не могу просто взять и радостно заявить: «Эй, отличная новость, я на самом деле не умерла!» — и ожидать, что он отнесется ко мне хоть сколько-нибудь вежливо.

Полагаю, я могла бы попробовать. Бросить кости и посмотреть, повезет ли. Но я не собираюсь рисковать только своей жизнью. Нужно подумать о Табби. Паркер упомянул списки самых разыскиваемых преступников; это точно не к добру. Он не просто так это сказал. И, боже, он, наверное, накричит на мою мать. Я уже представляю, как они вдвоем орут друг на друга на ее крыльце.

А что, если моя мать оступится? Что, если в ярости она расскажет ему о Еве? О дочери, которую столько лет скрывали от него?

Что тогда сделает Паркер?

Что будет с Евой?

Если ребенка отдают на усыновление, а биологический отец не дает на это согласия, какой юридический кошмар может возникнуть, если он попытается оспорить усыновление? За ужином он сказал, что всегда хотел детей. А что, если ребенок, которого он хотел, окажется тем самым, о существовании которого он даже не подозревал?

Слишком много вопросов теснится в моей голове. Я не могу думать. Поэтому просто закрываю глаза, проглатывая звук отчаяния, пытающийся вырваться из моего горла.

— Есть кое-что, что я должен знать, — говорит Паркер.

Мои глаза распахиваются.

— Я не верю в излишнюю аргументацию, поэтому спрошу только один раз, но мне нужно, чтобы ты была честна.

Я покрываюсь холодным потом. Дождь барабанит по крыше, как ружейная пальба.

Тихим, но напряженным голосом он говорит: — Ты была в моем кабинете. Нашла мой сейф и пыталась залезть в мой компьютер. Зачем?

Я вздрагиваю. Это непроизвольное сокращение, один из тех нервных импульсов, которые иногда возникают в мертвых тканях. У нас на ферме были куры; когда им отрубали голову, они еще несколько минут продолжали ходить, потому что тело могло выполнять двигательные функции без мозга.

Я одна из таких куриц.

Наконец я выдыхаю: — Я просто… хотела убедиться… что могу тебе доверять.

Что такое еще одна ложь, когда вся твоя жизнь построена на горе́ лжи?

— И теперь ты это знаешь, — нежно говорит он, поглаживая мое лицо.

Я сглатываю, делаю глубокий вдох, чтобы набраться храбрости, и прощупываю почву, чтобы понять, насколько там много акул.

— Ты не боишься, что я солью́ всю эту информацию прессе, если мы расстанемся?

Паркер напрягается. Я задерживаю дыхание в ожидании его ответа.

Наконец он говорит: — Никто из нас не пойдет в прессу. Нам обоим есть что терять.

В этом предложении я слышу явную, но невысказанную угрозу; если я разоблачу его, он разоблачит меня.

Итак, вот оно: Шах и мат.

Паркер добавляет с холодной окончательностью: — И мы не расстанемся. Мы созданы друг для друга; мы так похожи, что это пугает. — Он делает паузу, а затем говорит более мягко: — Когда мы вернемся в Нью-Йорк, то выберем кольцо.

Ах, как романтично! Разве не каждая девушка мечтает о том, чтобы ее выдали замуж? На самом деле я не могу придумать ничего лучше. Все мои мечты сбылись.

Я ничего не говорю, потому что мне больше нечего сказать.

Паркер поворачивает мою голову и целует в губы. Поцелуй начинается нежно, но быстро переходит в пылкий. Вскоре мы оба обнажены и занимаемся тем, что у нас получается лучше всего.

Несмотря на то, что я опустошена, несмотря на то что внутри у меня всё словно изрезано ножами, мое тело реагирует на него так же, как и всегда, — с желанием и отчаянием. Он был и всегда будет центром моей вселенной, осью, вокруг которой вращается всё остальное.

Потом, лежа в темноте в его объятиях, вспотевшая и пресыщенная, я снова думаю обо всех этих женщинах. Моих поклонницах. Я вижу, как они смотрят на меня, их лица полны осуждения, а глаза так разочарованы. Меня преследует образ женщины в первом ряду, которая цитирует мои собственные слова.

«У тебя всегда есть сила сказать: ʺМоя история закончится не такʺ».

Я их кумир, женщина, которой они хотели бы быть, уверенная и успешная, непреклонная, сильная… И вот я лежу, позволяя кому-то другому написать окончание моей истории. Я загнана в угол. Сдаюсь. Котенок, брошенный на съедение волкам.

Самое забавное во мне то, что, если бросить меня на съедение волкам, я вернусь во главе стаи.

Впервые с тех пор, как я приехала в Casa de la Verdad, мои губы растягиваются в искренней улыбке.

В каком-то смысле моя мать была права; я действительно совершила самоубийство. Я убила Изабель Диас своими собственными руками. Затем, подобно фениксу, я восстала из ее пепла и создала нечто новое, нечто лучшее: Викторию Прайс.

Я слушаю, как дождь барабанит по крыше, и думаю, не пора ли и ей тоже отправиться на покой. Пришло время мне — настоящей мне, кем бы она ни была, — наконец-то получить шанс жить.

Позже я пойму, что просто была в шоке. Мои эмоции были слишком хаотичными. Мой мозг отключился, и я не могла ясно мыслить. Но в тот момент — под давлением, загнанная в угол, не имеющая выбора — я считала это самым идеальным решением на свете.

Я подождала, пока Паркер крепко уснет, а потом вылезла из постели, тихо оделась, черкнула две заметки в блокноте, лежавшем у телефона на кухне, прошла через темный дом, вышла в шторм и спустилась по деревянной лестнице к морю.

Через восемь дней после второй худшей ночи в моей жизни я выхожу из Rolls-Royce, который купил для Виктории, и сразу же оказываюсь окруженным враждебной толпой репортеров, выкрикивающих вопросы мне в лицо.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, опустив голову, стиснув зубы, не реагируя на их крики: «Что говорилось в предсмертной записке?», «Вы дрались?» и «Вы имели какое-либо отношение к ее исчезновению, мистер Максвелл?».

Коннору, идущему рядом со мной, приходится схватить меня и физически удержать от того, чтобы я не набросился на ухмыляющегося толстяка, который задал последний вопрос.

— Держи себя в руках, брат, — бормочет он, легко отталкивая мужчин с камерами с нашего пути широкими взмахами своей мускулистой руки.

На самом деле мне очень трудно держать себя в руках. За последнюю неделю меня допрашивали около двух десятков разных детективов и следователей из полицейских управлений Сент-Томаса и Нью-Йорка, меня то поносили, то превозносили в прессе, я спал в общей сложности часов двенадцать и у меня сложились крайне нездоровые отношения с виски Johnny Walker Blue Label, которые быстро перерастают в полноценную зависимость. Если это уже не так.

И я одержим идеей найти Викторию. Одержим. На грани безумия.

Потому что я знаю, что она не умерла.

К сожалению, найти ее оказывается чрезвычайно сложно.

Итак, сегодня я встречаюсь с двумя единственными людьми, которые могут дать мне ключ к разгадке ее местонахождения.

Мы с Коннором врываемся в элегантные стеклянные двери вестибюля многоквартирного дома Виктории. Как только мы оказываемся внутри, шум стихает: пресса не может проникнуть на частную территорию. Я сдерживаюсь, чтобы не обернуться и не показать им средний палец — я знаю, что они там, роятся у дверей, как мухи, — вместо этого представляюсь молодому человеку за стойкой регистрации, который провожает нас с Коннором к лифтам.

— Я сожалею о вашей потере, — говорит он приглушенным голосом, опустив глаза.

Мне хочется его придушить.

Коннор затаскивает меня в лифт, нажимает пальцем на кнопку пентхауса и, когда двери закрываются, протяжно произносит: — Может, тебе стоит дать мне слово? Ты, похоже, не в том настроении.

— Тебе нужно настроение? Я тебе его обеспечу, — рычу я, проводя рукой по волосам. — Я тебе такое настроение устрою, что ты подумаешь, будто я лавовая лампа.

Коннор вздыхает, закатывает глаза и скрещивает руки на груди.

— Чувак, небольшой совет: остынь, мать твою, или эти бабы тебе ничего не скажут.

Он прав, я знаю, что он прав, но я никак не могу успокоиться.

Только не тогда, когда Виктория ускользнула из моих рук. Только не тогда, когда мое чертово сердце умирает, едва научившись снова жить.

Когда двери открываются, я вылетаю из лифта так, словно меня выкашляли. Я колочу в закрытую входную дверь Виктории, прежде чем Коннор успевает догнать меня.

— Табби! — кричу я, чередуя удары в дверь с неоднократными нажатиями пальцем на дверной звонок. — Открой эту чертову дверь!

— Да, лавовой лампой ты не станешь, — бормочет Коннор.

Помощница Виктории, Табби, рывком открывает дверь. Она стоит там с красным лицом, сжатыми кулаками и безумными глазами, в наряде, который я могу описать только как «девушка по вызову встречается с персонажем мультфильма», и рычит: — Ты, ублюдок!

Она делает шаг вперед и бьет меня кулаком в лицо.

— Эй! — кричит Коннор. Он встает передо мной и за плечи заталкивает Табби обратно в квартиру. Отступая назад, она не сводит с меня яростного взгляда.

Я работаю челюстью, потирая место, куда она меня ударила. Я думал, что у Виктории был довольно хороший замах, но ее ассистентка опережает ее на милю. Для такой мелочи у нее рука, как у Бейба Рута⁴¹.

— Я тоже рад тебя видеть, Табби. — Я захожу в квартиру и захлопываю за собой дверь.

— Убери от меня свои руки, обезьяна! — Табби огрызается на Коннора, хлопая его по рукам.

Он отпускает ее, и выражение его лица становится суровым, но я вижу, как в глубине его обсидиановых глаз блестит веселье. Ему кажется забавным, что этот маленький барсучок только что меня приложил.

Клянусь, мне нужны новые друзья.

Из-за угла гостиной появляется Дарси Лафонтен с огромным пакетом чипсов Cool Ranch Doritos в руке. Она выглядит растерянной. Ее явное потрясение почти не отвлекает от невероятно обтягивающего брючного костюма с глубоким вырезом цвета перезрелого банана.

— Тебе лучше начать говорить, белый парень, пока я не съела весь этот пакет чипсов от стресса. — Она запихивает в рот горсть чипсов и говорит сквозь них: — Я уже опустошила половину холодильника, а ведь я здесь всего десять минут.

По крайней мере, она, кажется, не собирается меня бить. Это шаг в правильном направлении.

Я говорю то, что не хотел говорить по телефону, когда договаривался об этой встрече, и заявляю: — Виктория не умерла!

Закатившиеся глаза Табби и саркастичное «Ни хрена себе, Шерлок» — не совсем то, чего я ожидал.

Во-первых, никто, кроме меня и Коннора, не знает о второй записке, которую оставила Виктория. Во-вторых, я точно знаю, что она не заходила ни на один из своих банковских счетов, не пользовалась кредитными картами и не связывалась по телефону ни с Табби, ни с Дарси, потому что Коннор следил за всем. Виктория оставила свой телефон у меня дома — вместе с сумочкой, кошельком и всем остальным — но все звонки, поступавшие на ее домашний телефон, а также на телефоны Табби и Дарси с момента исчезновения Виктории, удалось отследить. Никаких таинственных номеров с Карибских островов, никаких случайных таксофонов, ничего. Так что, если только Виктория не отправила письмо или голубиную почту, они должны быть в неведении.

— Не могли бы вы рассказать мне, откуда вы это знаете?

Взгляд, которым одаривает меня Табби, предназначен для того, чтобы выпотрошить. Голосом, сочащимся кислотой, она говорит: — Ты первый, придурок.

Коннор фыркает.

Табби бросает на него косой взгляд и прищуривается.

— И кто это, черт возьми, такой, солдат G.I. Joe на стероидах?

Коннор напрягает огромный бицепс.

— В этих пушках нет стероидов, детка. Это стопроцентный чистокровный американский мужчина.

Дарси резко перестает жевать. Несколько чипсов выпадают из ее открытого рта и приземляются в ложбинке между грудями. Она бормочет: — Мужское мясо. Ммм.

Табби говорит: — Еще раз назовешь меня «деткой», придурок, и у тебя с Джоном Боббитом появится кое-что общее⁴².

Очевидно, Коннора не смущает угроза ампутации полового члена, потому что на его лице медленно расплывается улыбка.

— Ты дерзкая, не так ли?

— Табби, это Коннор. Он мой друг.

— Ну, я не буду говорить о Виктории в присутствии этого парня, так что возвращайся, когда он тебе не понадобится для моральной поддержки, ссыкло.

Я хмурюсь. Коннор только шире улыбается.

Он спрашивает ее: — Ты целуешь свою мать этими губами?

— Пошел ты.

Он усмехается.

— С радостью, милая. Если захочешь прокатиться с ветерком, просто запрыгивай.

Табби смотрит на меня, ее ноздри раздулись.

— Убери этого неандертальца с моих глаз, пока я не оторвала ему яйца.

Мне хочется что-нибудь разбить. Ситуация уже вышла из-под контроля, мы ни к чему не приходим, и всё, чего я хочу, — это выяснить, куда, черт возьми, могла подеваться Виктория, и отправиться за ней.

— Коннор работает на меня, ясно? Он в курсе ситуации и может помочь нам ее найти!

Он добавляет: — Я специалист по безопасности.

Табби оглядывает Коннора с ног до головы, ее взгляд изучающий, расчетливый и в высшей степени недоверчивый.

— Ты? — спрашивает она, приподнимая бровь. — Ты его специалист по безопасности?

Она говорит это так снисходительно, что я чувствую себя оскорбленным за Коннора.

— Мы работаем вместе много лет. Ты можешь доверять ему. Он лучший в своем деле.

Табби переводит свой презрительный взгляд на меня.

— Если ты думаешь, что этот халтурщик — лучший, то ты такой же глупый, каким кажешься.

Коннор смеется, а я возмущенно ощетиниваюсь.

— Какие у тебя претензии ко мне, Табби? Я прихожу сюда, говорю тебе, что твой босс жива, а ты даже не потрудилась выяснить, откуда я это знаю или что произошло в ту ночь, когда она исчезла. Ты просто начинаешь меня доставать. Какого черта?

Свирепые глаза Табби наполняются слезами. Ее голос звучит сдавленно.

— Она была не просто моим боссом. Она была моим кумиром, другом и единственной гребаной семьей, которая у меня есть, а ты тот мудак, который разрушил ее жизнь!

Пораженный, я моргаю.

— Как я мог разрушить ее жизнь? Влюбившись в нее?

Дарси роняет пакет с чипсами. Он падает на пол, и Doritos рассыпаются у ее ног.

— Ты влюблен в нее?

Табби с горечью говорит: — Он гребаный лжец, вот кто он такой. Всегда был таким и всегда будет. — Она поворачивается и уходит, сгорбив плечи, обхватив себя руками и дрожа.

Глядя, как она удаляется, я спрашиваю Дарси: — Что я упускаю?

Дарси поджимает губы. Она смотрит на пакет чипсов на полу, а затем снова на меня.

— Думаю, нам, наверное, стоит пойти на кухню. Мне нужно что-нибудь получше Doritos. А тебе, Капитан Америка, вероятно, понадобится крепкая выпивка.

Она поворачивается и следует за Табби. Мы с Коннором смотрим друг на друга, он пожимает плечами, а я выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Если мы хотим выяснить, что происходит, у нас нет другого выбора, кроме как идти за ней, что мы и делаем.

Дарси сидит за кухонным столом, прижимая к груди галлон шоколадного мороженого. Она ложкой зачерпывает его прямо из контейнера и отправляет в рот. Коннор сидит напротив нее, его крупное тело занимает почти весь стул. Он смотрит на Табби, которая расхаживает взад-вперед перед раковиной, грызя ноготь. Я стою в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдаю за всеми, ожидая, что кто-нибудь заговорит.

Наконец Коннор снимает напряжение, обращаясь непосредственно к Табби.

— Она оставила записку.

Табби разворачивается и свирепо смотрит на него.

— Полиция рассказала мне об этой дерьмовой записке, и она ни за что не могла ее написать!

Когда ее глаза устремляются на меня, я понимаю, что она обвиняет меня в подделке предсмертной записки Виктории.

— Подожди, черт возьми… — начинаю я в гневе, но Коннор перебивает меня.

— Нет, сладкие щечки, еще одна записка. Она оставила две. Одну для полиции, другую для Паркера. И для протокола: она написала обе. Я оценил почерк. Он принадлежит ей.

Большие зеленые глаза Табби расширяются. Она с надеждой втягивает воздух.

— Где другая записка? Что в ней было написано? Отдай ее мне!

Она тычет рукой в лицо Коннору.

Он ухмыляется.

— Я отдам тебе ее… если ты пообещаешь быть милой.

Табби медленно опускает руку. Ее дыхание прерывистое, спина прямая, а глаза стальные и полные яда.

Если бы я был Коннором, я бы, честно говоря, опасался за будущее здоровье своих яичек.

Пристально глядя на него, Табби тихо говорит: — Я хорошая, придурок, но я никогда, ни за что не буду милой. Быть милыми — удел воспитателей, политиков и трусов. Я настоящая, и мне плевать на то, чтобы соответствовать твоим женоненавистническим представлениям о том, как должны вести себя женщины, так что отдай мне эту гребаную записку прямо сейчас, или, клянусь Богом, я обрушу на тебя такой поток дерьма, что ты подумаешь, будто тебя зовут Ной.

Коннор смотрит на меня.

— Это неуместно, что у меня сейчас стояк? Потому что мой член такой твердый, что он действительно может взорваться.

— Просто отдай ей эту чертову записку, Коннор.

Табби говорит: — Спасибо! — и щелкает пальцами у него перед носом.

Ухмыльнувшись ей, он достает сложенный лист белой бумаги из внутреннего кармана своей кожаной куртки, щелкает им между двумя пальцами, как фокусник, демонстрирующий карточный фокус, и она выхватывает его у него из рук.

Табби читает записку один раз, ее глаза перебегают от строки к строке. Она хмурится, поднимает на меня взгляд, а потом перечитывает записку снова. Затем опускается на ближайший стул, уставившись на меня большими, недоверчивыми глазами.

— Ты попросил ее выйти за тебя замуж?

Дарси давится мороженым. Коннор наклоняется и хлопает ее по спине.

— Да. Ну, нет, не совсем. Я как бы… намекнул, что мы поженимся. Дело в том, что мы договорились, что пойдем выбирать кольцо, когда вернемся в Нью-Йорк, а потом легли спать, и я очнулся уже один.

Некоторое время Табби переваривает услышанное в напряженном молчании. Дарси говорит:

— Дай мне ее, — и вырывает записку из рук Табби. Она продолжает читать это беззвучно, ее губы шевелятся, но я и так помню каждое слово.

Мексика.

Однажды, когда я была маленькой, мы с отцом ездили в его родной город. Мне нравились цвета, шум и люди, счастливые, болтающие люди, которые все были точь-в-точь как я.

Я никогда не забуду чувство, которое испытала в детстве, набивая лицо антохитос, купленным у уличного торговца, когда я шла рядом с отцом по дороге в церковь, где дедушка, которого я никогда раньше не видела, лежал в гробу, задрапированном мексиканским флагом, в окружении букетов белых роз и плачущих женщин в черных кружевных вуалях.

Я чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась домой.

Я чувствовала себя своей в этой экзотической стране жизни и великолепия с ее резкими запахами, запутанными улицами, пробками и загрязнением окружающей среды. Мехико должен был казаться огромным для маленького ребенка, но почему-то я чувствовала себя здесь свободнее, чем на бескрайних просторах Техаса. Почему-то в стране, где я никогда не была, я чувствовала себя менее чужой, чем в городе, где выросла.

Так что это показалось мне подходящим местом для начала третьего акта трагикомедийной пьесы моей жизни.

Потребовалось три дня, чтобы добраться из Сент-Томаса в Майами. Три адских дня плавания по бурным водам Атлантики с седым старым капитаном с Барбадоса, который выглядел так, словно родился в море. У него была всклокоченная седая борода и кожа цвета полуночи, и улыбнулся он только один раз, когда я подкупила его своими Rolex. Он начинал пить ром в шесть утра вместе с кофе и не останавливался до тех пор, пока не терял сознание на закате.

В первую ночь я была в ужасе, убежденная, что лодка перевернется или сядет на мель, пока капитан спит, но, очевидно, ее навигационная система была исправна, потому что мы ни разу не столкнулись с неприятностями. После этого я стала спокойнее относиться к поездке, но меня не покидали мысли о том, что меня может кто-то обнаружить. Я предусмотрительно взяла с собой только половину денег, предусмотрительно выбросила в море лишнюю рубашку и юбку, которые надела поверх джинсов, предусмотрительно держалась в тени на извилистой, залитой дождем дороге, которая вела от Casa de la Verdad к порту. Я приехала промокшая и дрожащая в пять утра и сразу направилась к большому катамарану, который заметила по пути, — к тому, на котором была табличка «Зафрахтуйте меня».

К счастью, капитан Каменное Лицо просыпался так же быстро, как и вырубался. Он был на палубе, когда я подошла, и настороженно смотрел на меня. Я сказала ему, что меня зовут Джун и что мой муж пытался меня убить, поэтому мне нужно безопасно покинуть острова, но его интересовали только часы на моем запястье — кусок розового золота, сверкающий бриллиантами.

Я решила, что это небольшая цена за то, чтобы избежать тюрьмы. и отдал их ему, убедившись, что капитан понял: если он захочет заложить часы, то должен сказать, что нашел их на берегу. Капитан ответил, что ему всё равно, и он может даже сказать, что они прилетели из космоса, и что он умеет держать язык за зубами.

У меня возникло ощущение, что я не первый человек, оплативший чартер необычными средствами.

Из Майами я доехала на автобусе до главного автовокзала в Ньюарке, штат Нью-Джерси, где затем взяла такси — на последние деньги из моего кошелька — и поехала к камере хранения, которую арендовала неподалеку. В большой спортивной сумке, которую я припрятала там много лет назад на случай непредвиденных обстоятельств, таких как эти, была сменная одежда и другие необходимые вещи. К счастью, я не набрала вес; одежда немного пахла затхлостью, но всё еще была мне впору.

Следовало запаковать их в вакуумный пластик, как я сделала с наличными.

Я уже подстригла волосы на яхте, потом обесцветила их перекисью в грязном туалете на заправке, прежде чем взять напрокат машину и выехать на шоссе I-40, направляясь на запад. На моих поддельных водительских правах и в паспорте я была изображена в очках и с коротким светлым париком, поэтому пришлось купить в круглосуточном магазине пару дешевых очков для чтения. Я добралась до границы США и Мексики в Браунсвилле, штат Техас, еще через три дня пути.

А потом я заплатила небольшую сумму вспотевшему иммиграционному агенту и перешла по мосту в свою новую жизнь.

Что ж, потери были невелики. Пачка наличных, которую я сунула ему в руку, чтобы он не обыскивал мою пухлую спортивную сумку, сделала свое дело.

Теперь, спустя неделю после того, как я уехала с Карибских островов, я сижу на арендованном диване в арендованной комнате в Мексике в предрассветные часы и смотрю по арендованному черно-белому телевизору американскую новостную передачу, в которой рассказывается о трагической смерти некой Виктории Прайс, писательницы и знаменитости, которая, согласно ее предсмертной записке, решила покончить с собой после того, как у нее диагностировали неизлечимый рак поджелудочной железы. Энергичная ведущая новостей отчаянно пытается выглядеть серьезной, но ее губы то и дело расплываются в улыбке.

Смерть знаменитости — всегда выгодный бизнес для новостной индустрии.

— После тщательных поисков тело до сих пор не нашли, — говорит ведущая, поблескивая голубыми глазами. — Официальные лица заявили, что, возможно, оно никогда не будет найдено. Шторм, обрушившийся на Сент-Томас в вечер исчезновения мисс Прайс, был сильным, и ее останки, возможно, отнесло далеко в море. На данный момент дело официально считается открытым, но инсайдеры сообщают, что власти не нашли никаких доказательств насильственных действий и убеждены, что это действительно было самоубийство, несмотря на отсутствие опознаваемых останков.

Ведущая делает небольшую паузу, а затем продолжает.

— Паркер Максвелл, владелец дома, в котором останавливалась мисс Прайс, и ее предполагаемый любовник, отказался разговаривать с прессой, но Лучано Манкари, звезда популярного телевизионного кулинарного шоу «Ешь с Манкари» и еще один предполагаемый любовник мисс Прайс, дал несколько эмоциональных интервью, в которых вызвал мистера Максвелла на дуэль, как ни странно, из-за того, что, по словам мистера Манкари, его предполагаемый соперник причастен к исчезновению мисс Прайс. От представителей Максвелла пока нет никаких известий о том, примут ли они вызов или подадут в суд за клевету. Мы вернемся к этому вопросу позже.

Канал прерывается на рекламу. Когда они возвращаются, сияющая ведущая-блондинка переходит к рассказу о глобальном потеплении.

Итак, вот оно: я мертва.

Забавно, как легко умирать.

По сравнению с жизнью это сущий пустяк.

Сталкиваясь с непостижимым, человеческий мозг имеет тенденцию немедленно делать одно из двух.

Первое: выбросить в кровь большое количество гормона стресса кортизола, чтобы запустить реакцию «бей или беги» и быстро принять важное решение.

Второе: полностью отключиться.

Услышав невероятную, фантастическую и откровенно ужасающую историю, которую рассказали мне Табби и Дарси, мой мозг выбирает вариант номер два. Я стою и смотрю на них, быстро моргая. Мое тело онемело и стало таким же безжизненным, как и все серое вещество в моей голове.

Затем пустота превращается в отрицание. Я говорю «Нет» столько раз, что и не сосчитать.

— Мне жаль, Паркер, но это правда.

Табби теперь подавлена. Полагаю, признание того, что твоя работодательница вступила в сговор с целью разрушить жизнь своего возлюбленного в самом трагическом случае в истории, связанном с ошибочной идентификацией личности, родителями, препятствующими любви, избирательным забвением и романтикой мести, мой дух подорвало бы тоже.

Это шекспировский размах. Мой разум просто не в состоянии охватить истину.

— Виктория даже не похожа на Изабель, — слабо протестую я.

Это всё, что я могу придумать за короткий срок.

Табби вздыхает.

— Пятнадцать лет — большая разница. Особенно когда ты подросла на несколько дюймов, исправила нос и зубы, сменила очки на контактные линзы, начала носить одежду от кутюр и зарабатывать миллионы долларов в год. И сменила имя. И придумала для себя совершенно новую историю. И — извините — изначально должна была быть мертва. Неудивительно, что ты не узнал в Виктории Изабель. Она действительно больше не была Изабель.

Я думаю о том знакомом чувстве, которое у меня всегда было рядом с Викторией. То, как она заправляла волосы за ухо, то, что она чувствовала, когда я обнимал ее, постоянное чувство дежавю.

Это безумие. Этого не может быть. Мне снится плохой сон.

— Мать Изабель никогда бы не сказала мне, что ее дочь покончила с собой только потому, что я порвал с ней. — Я качаю головой. — В этом нет смысла. Это слишком жестоко. Зачем ей это делать?

Табби и Дарси обмениваются еще одним из своих многозначительных взглядов. Я сразу понимаю, что всё, что я сейчас услышу, будет хуже того, что я слышал до сих пор.

И всё же, когда это происходит, я совершенно не готов.

— Потому что Виктория — Изабель — была беременна, когда ты уехал.

У меня подкашиваются ноги. Комната сужается и начинает темнеть. Я чувствую, как Коннор поддерживает меня, подводит к стулу и помогает опуститься на него, но больше я ничего не чувствую и не слышу.

Я также не могу дышать, что неудобно, потому что желание закричать непреодолимо.

Коннор бросается к раковине, наливает стакан воды из-под крана, возвращается ко мне и сует его в мою трясущуюся руку.

— Пей, — приказывает он. Его голос гремит и эхом разносится в моей пустой голове. Мне удается сделать несколько глотков, прежде чем я выпускаю стакан из рук. Коннор, с кошачьей ловкостью ловит его до того, как он упал бы на пол и разбился.

Мне удается выдохнуть: — Беременна? У нее был… она сделала аборт?

Табби корчит гримасу, которая наполовину похожа на оскал, наполовину на рвотный рефлекс.

— Ну… не совсем.

И ужасный день, который у меня был, становится еще хуже.

— Паркер. Скажи что-нибудь. Что происходит у тебя в голове?

Тон Коннора говорит о том, что он не до конца уверен в том, что я в своем уме.

Нас таких двое.

Прошло около получаса с тех пор, как Табби наконец раскрыла все неприглядные подробности нашей маленькой драмы, и за это время я прошел три из пяти стадий переживания горя. Отрицание, гнев, торг — всё это пронеслось со скоростью молнии. В данный момент я погряз в депрессии и очень сомневаюсь, что когда-нибудь достигну последней стадии — принятия.

Принятие требует прощения. И я никогда, ни за что не прощу себя за то, что я сделал.

Я должен был противостоять своему отцу и отказаться оставлять ее. Я должен был рассказать Изабель… Виктории — Господи, я не могу удержать это в голове — правду с самого начала. Мы могли бы решить это вместе. И то, как я разговаривал с Викторией в Сент-Томасе, то, как я все сформулировал… Табби была права. Я действительно прогнал ее. Сначала я бросил ее, когда она была беременна моим ребенком, а потом, пятнадцать лет спустя, я заставил ее отказаться от жизни, которую она построила для себя, из страха, что я отдам ее в полицию за ее внешкольную карьеру в киберпространстве.

С другой стороны — а здесь примерно так же светло, как в полночь на дне океана во время затмения, — по крайней мере, я наконец узнал, что Виктория делала в Ларедо.

У меня есть дочь. У нас есть дочь: у женщины, которую я вынудил сбежать, и меня.

Боже, какое кровавое месиво.

— Паркер?

Я поднимаю голову от своих рук и смотрю на Коннора. Он стоит надо мной, на его лице написано беспокойство. Дарси и Табби сидят со мной за кухонным столом, по обе стороны от меня. Они выглядят почти такими же разбитыми, как я себя чувствую.

— Все будет хорошо, брат. Мы найдем ее, — настаивает он.

Я допиваю остатки виски, который налила мне Дарси, проглатываю обжигающую жидкость и ставлю бокал на стол. Когда я говорю, мой голос звучит так тихо, что его почти не слышно, даже мне самому.

— Мы не смогли найти никаких ее следов в Сент-Томасе, кроме выброшенной на берег одежды, которую она, очевидно, хотела, чтобы нашли. Никто не заметил ее в Ньюарке, хотя мы знаем, что она поехала туда, чтобы забрать тревожную сумку, а это значит, что ее нигде не видели по пути с Виргинских островов в Нью-Джерси. Очевидно, она путешествует переодетой. У нее новая личность и, по словам Табиты, миллион долларов в стодолларовых купюрах и еще пять миллионов в незарегистрированных облигациях на предъявителя. У нее есть средства, чтобы прожить более чем комфортно всю оставшуюся жизнь.

— И, если она думает, что за ней следят, или посчитает, что полиция приближается, она может просто создать любую новую личность, какую захочет, вместе с совершенно новой историей, которая будет соответствовать ей. Виктория знает, как стать кем-то другим. Даже ты не смог найти намека на нее, Коннор, а ты искал целую неделю. И если ты не сможешь найти ее, то никто не сможет.

Я тяжело выдыхаю и закрываю глаза.

— Все кончено. Она ушла.

Табби говорит: — Эм…

Я приоткрываю один глаз. Табби застенчиво смотрит на меня, крутя между пальцами прядь своих рыжих волос.

Теперь оба моих глаза распахиваются.

— Пожалуйста, скажи, что это всё, — умоляю я, инстинктивно понимая по выражению лица Табби, что это не так.

— Сначала мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что то, что я собираюсь сказать, не выйдет за пределы этой комнаты.

В то же время я настаиваю: — Конечно!

Коннор рявкает: — Выкладывай, женщина!

Табби выпускает прядь волос из пальцев. Она смотрит на Коннора с огнем в глазах.

— Ты тоже должен пообещать, придурок, — говорит она и улыбается. Ее ухмылка немного напоминает оскал аллигатора, опасный и зубастый.

— Он обещает. Коннор подписал со мной контракт, сейчас он работает, и всё, что он говорит в процессе работы на клиента, является полностью конфиденциальным.

Улыбка Табби становится шире. Она оценивающе смотрит на Коннора.

— Это правда, придурок? Что бы я ни сказала, ты никому не должен рассказывать? Даже в полицию? И ты не можешь использовать это против меня?

На его губах появляется чувственная улыбка. Он опускает взгляд на ее грудь, а затем говорит: — О, я использую кое-что против тебя.

Дарси фыркает.

— Вы, мужчины, серьезно помешаны на своих членах, знаете ли. Как вы ходите с этими штуками, я никогда не пойму.

Я стучу кулаком по столу.

— Черт возьми, из этой комнаты ничего не выйдет!

Улыбка Табби становится удовлетворенной.

— Хорошо. Потому что Полароид — не Виктория. — Она переводит взгляд на меня. — А я.

Коннор смотрит на нее так, словно у него вот-вот случится серьезный нервный срыв.

— Ты? Эдвард Руки-ножницы Фея Пылинок?

Сочась сарказмом, Табби протяжно произносит: — Она самая. Как я тебе теперь нравлюсь, придурок?

Моя челюсть снова оказывается на столе.

Кивнув, Дарси говорит: — Я тебя прекрасно понимаю. А теперь я хочу еще мороженого. — Она встает из-за стола и подходит к холодильнику.

Коннор говорит: — Взлом Citibank? Дело о саентологии? Международная космическая станция? — Он повышает голос до крика. — Моя гребаная система Origin?

Табби хлопает ресницами, застенчивая, как гейша.

— Нелегко тебе сейчас, не так ли, мистер Мачо? Готова поспорить, что все пять твоих жалких мозговых клеток в полном раздрае! Девушка тебя превзошла… трагедия!

Он сжимает руки в кулаки и издает звук, похожий на звук медведя, грубо разбуженного от зимней спячки. Табби смеется от восторга.

— Н-но игрушка Hello Kitty в багаже Виктории, — протестую я, мой и без того перегруженный мозг борется с этим новым кусочком информации.

— Она моя, — отвечает Табби. — Я положила это для нее как талисман на удачу.

— Тогда почему… почему Виктория сказала, что она — это ты? Что она — Полароид? Почему она не поправила меня?

Весь смех исчезает из глаз Табби.

— Потому что она защищала меня, Паркер. Вот что ты делаешь для людей, которых любишь.

Это пронзает меня прямо в сердце.

Коннор мрачно говорит: — Ты имеешь в виду человека, который платил тебе за то, чтобы ты портила жизнь другим людям.

Табби огрызается: — Это только потому, что ты пытался взломать наш аккаунт!

— Я только пытался войти в ее учетную запись электронной почты; вы подорвали всю мою систему!

— Я не виновата, что ты оставил заднюю дверь широко открытой, морпех.

— Если ты думаешь, что оскорбляешь меня, называя так, женщина, подумай еще раз; я горжусь тем, что я морской пехотинец! Я участвовал в чертовых спецоперациях!

Табби раздраженно парирует: — Недостаточно умен для морских котиков, да? Или твое обезьянье тело не держится на воде?

Мои мысли текут слишком быстро, чтобы я мог уделять много внимания Табби и Коннору и той странной атмосфере ненависти и влечения, которая витает между ними. Потому что если Табби — это Полароид, то именно у нее невероятные навыки работы с компьютером, а не у Виктории.

А это значит, что она знает новую личность своего босса.

Я вскакиваю на ноги. Мой стул со скрежетом отъезжает назад. Дарси, Табби и Коннор прекращают свои занятия и смотрят на меня.

— Ты сделала новый паспорт и новые документы для Виктории, не так ли?

Табби кивает.

— Да.

Меня переполняет облегчение, за которым быстро следует мощная доза адреналина, от которой у меня трясутся руки.

— Так ты знаешь ее новое имя.

Коннор и Дарси сразу же всё понимают. Дарси вздрагивает, а Коннор на секунду отвлекается от своего страстного взгляда, направленного на Табби, чтобы посмотреть на меня и пробормотать: — Это здорово. — Но Табби качает головой.

— Я уже проверила, не было ли какой-либо активности с новым удостоверением личности. Виктория воспользовалась новыми водительскими правами, чтобы арендовать машину в Ньюарке. Это был первый и последний раз, когда она их использовала.

— А как насчет паспорта?

— Никаких совпадений в декларациях поездов, авиакомпаний или круизных лайнеров. Или где-либо еще.

Мое сердце колотится, как отбойный молоток. Волна надежды захлестывает меня.

— Значит, она всё еще в Штатах.

— Не обязательно. У нее более чем достаточно наличных, чтобы подкупить пограничного агента.

— Значит, остаются Канада и Мексика, — взволнованно говорит Дарси.

— Табби, Виктория уже вернула взятую напрокат машину?

— Нет, с тех пор как я проверяла в последний раз.

Мое сердцебиение уносится в стратосферу.

— Давай проверим еще раз. Прямо сейчас.

Табби встает.

— Компьютер в кабинете.

Ей не нужно просить нас следовать за ней; как только она делает шаг, Коннор, Дарси и я становимся в очередь за ней, как утята. Она ведет нас в просторный кабинет Виктории, и мы толпимся позади нее, пока она садится за стол и включает компьютер.

Табби сосредоточенно печатает, а мы смотрим, как она взламывает главный сервер Hertz.

Коннор бормочет: — Этим придуркам нужно нанять меня. — Под раздражением в его голосе слышится сдержанное уважение.

— Вот! — Табби указывает на экран. — Она сдала машину вчера в Техасе!

Я наклоняюсь над столом и смотрю на экран компьютера.

— В каком городе?

— Браунсвилл.

Я хорошо его знаю. Это городок примерно в двухстах милях к югу от Ларедо.

И, как и Ларедо, он расположен прямо на границе США с Мексикой.

— Мексика, — шепчу я, чувствуя, как во мне закипает кровь.

— Это чертовски большая страна, брат, — говорит Коннор, скрещивая руки на груди.

Улыбка расплывается на моем лице.

— Да. Но это только начало.

Шесть месяцев спустя

Арт выполнен переводчиком.

— Все будет хорошо, детка.

Я смотрю в окно, наблюдая, как дома, деревья и машины мелькают мимо в яркий весенний день, ничего не видя.

— Я знаю.

Паркер протягивает руку и сжимает мою.

— Ты не выглядишь так, будто знаешь это.

Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение, и сжимаю руку Паркера так сильно, что он усмехается.

— Милая.

Я смотрю на него, сидящего за рулем. Он улыбается. Его взгляд удивительно нежен.

— Я обещаю тебе, все будет отлично. ХОРОШО?

Я хмурю брови и еле слышно говорю: — А что, если нет?

Он твердо отвечает: — Так и будет.

— Подумай обо всем, что может пойти не так!

Паркер качает головой.

— Подумай обо всём, что могло бы пойти правильно.

Я опускаю взгляд на наши соединенные руки, на бриллиант, сверкающий на моем безымянном пальце, и мысленно молюсь, чтобы он знал, о чем говорит. Потому что в данный момент я так же стабильна, как зажженная динамитная шашка с коротким фитилем. Малейшее дуновение ветра может меня взорвать.

Я знаю, что Паркер пытается меня отвлечь, поэтому включает радио. Салон автомобиля наполняет музыка в стиле ранчеро. Это большой, брутальный черный Chevy, который Паркер купил после того, как мы с ним окончательно переехали в Мексику. Его любимый Porsche не справлялся с проселочными дорогами, поэтому он компенсировал потерю скорости и производительности громким звуком двигателя, ужасным расходом топлива и такими большими шинами, что казалось, будто они предназначены для строительной техники.

Пердо́н пользуется любой доступной возможностью, чтобы пописать на них. Я не думаю, что кот уже полностью привык к присутствию другого мужчины.

Чтобы скрыть свое беспокойство, я спрашиваю Паркера, как дела у Табби. Как и каждый раз, когда упоминается ее имя, он смеется.

— Ты знала, что настоящее имя Hello Kitty — Китти Уайт, она Скорпион и любит яблочный пирог?

— О Боже мой.

— И у нее есть сестра-близнец по имени Мимми. Очевидно, она тоже живет за пределами Лондона. Все это я узнал после того, как Табби посетила ретроспективу Hello Kitty в Музее современного искусства в Лос-Анджелесе.

Я пристально смотрю на него.

— Ты это выдумываешь.

Ухмыляясь, он поднимает руку в воздух.

— Клянусь Богом, я говорю правду. Похоже, наша любимая Табита — не единственный человек с нездоровой одержимостью этим конкретным мультяшным персонажем. Она сказала, что на открытии была толпа.

Я пытаюсь представить, как тысячи двойников Табби снуют по музею, заполненному памятными вещами Hello Kitty, но у меня ничего не выходит.

— Жаль, что я не могла этого видеть.

Паркер достает свой телефон из кармана рубашки и протягивает его мне.

— Посмотри в ее аккаунте в Instagram. Хотя я предупреждаю тебя: при длительном просмотре у тебя могут покраснеть глаза.

Я беру его телефон, открываю приложение и перехожу на страницу Табби. Через несколько мгновений я уже громко смеюсь.

— Как ей удалось убедить Дарси и Кая поехать с ней?

— Что ж, судя по всему, мисс Лафонтен не могла упустить возможность написать в блоге о еде на мероприятии, где были представлены такие кулинарные изыски, как птифуры с изображением Hello Kitty и десятидолларовые пончики с розовым бантом. А поскольку Дарси отказывается куда-либо ходить без своего жениха, Кай пошел с ними.

Думая о Дарси и Кае, я не могу удержаться от улыбки.

— Эта свадьба будет невероятной.

Судя только по приглашению, первая строчка которого гласила: «Это только что стало реальным».

Конечно, я не смогу присутствовать. Но Паркер будет, и я смогу увидеть все фотографии и услышать все истории. Это не идеально, но гораздо лучше, чем ничего. И в сложившихся обстоятельствах я считаю, что мне повезло, что у меня есть хотя бы это.

Мы были чрезвычайно осторожны в общении и полагались на Паркера, который передавал сообщения туда и обратно, когда время от времени ездил в Штаты, чтобы проверить свои рестораны. Обычно я выпытывала у Паркера информацию, как только он возвращался из поездки, как это было вчера вечером, но сегодня я была так взволнована, что просто поцеловала его, когда он вошел в дверь, и повела прямиком в постель. Он изо всех сил старался утомить меня, чтобы я могла заснуть, но мои мысли всю ночь крутились как белка в колесе.

Я не испытывала такого страха уже много лет. А может, и никогда.

Машина замедляет ход, а затем останавливается. Когда Паркер тихо говорит: — Мы на месте, — у меня сердце уходит в пятки. Я кладу телефон на сиденье и смотрю в окно.

Мы припарковались у обочины на красивой, усаженной деревьями улице. Газоны зеленые, а участки большие; это хорошая часть Ларедо. Дом, на который я в ужасе смотрю, — красивый двухэтажный особняк, по бокам которого растут две большие плакучие ивы. Желтые кусты роз в полном цвету обрамляют кирпичную дорожку, ведущую к входной двери.

— Детка.

Широко раскрытыми глазами, дрожа от волнения, я смотрю на Паркера. Он протягивает руку и гладит меня по щеке.

— Она полюбит тебя.

У меня трясутся руки. В животе всё переворачивается. Мне трудно дышать.

— А что, если нет?

Его улыбка согревает меня изнутри.

— Как она может не полюбить тебя?

Он наклоняется, быстро целует меня и выходит из машины. Затем подходит ко мне, открывает мою дверь и протягивает руку. Он поддерживает меня, пока я, пошатываясь, выбираюсь наружу.

— Полегче, тигрица, — бормочет Паркер, притягивая меня к себе. — Сделай несколько глубоких вдохов.

Дышать внезапно стало довольно сложно. Как и стоять прямо. Слава богу, Паркер такой спокойный и сильный, потому что без его поддержки я не уверена, что смогла бы стоять.

— Дыши, — мягко напоминает он мне, когда я замираю, не в силах вздохнуть. — Хорошо. Глубокий вдох. Ну же.

Мои усиленные вдохи и выдохи заставляют Паркера усмехнуться.

— Хорошо. Это только начало. Дай мне знать, когда будешь готова.

Я закрываю глаза, делаю еще несколько вдохов и затем киваю.

— Давай сделаем это.

Он целует меня в висок.

— Это моя девочка, — шепчет он. Затем закрывает дверь, поворачивается и ведет меня по выложенной кирпичом дорожке, крепко обняв за плечи.

Паркер звонит в дверь.

Когда я слышу слабый женский голос изнутри, взволнованно зовущий: «Я открою, мама!» — я чуть не падаю в обморок.

— Дыши, — бормочет Паркер.

Дверь распахивается. В ней стоит потрясающая молодая женщина. У нее длинные медово-светлые волосы, карие глаза и ямочки на щеках, которые выставлены на всеобщее обозрение, потому что она улыбается.

Она так похожа на своего отца, что у меня снова перехватывает дыхание.

— Привет! — Она протягивает руку. — Я Ева. А ты, должно быть, Изабель.

Словно во сне, я беру теплую руку дочери и пожимаю ее.

— Да, — слышу я свой ответ. — Я Изабель. И мне… очень приятно наконец с тобой познакомиться.

Ева улыбается ещё шире. Она поворачивается к Паркеру.

— А ты Паркер.

Они пожимают друг другу руки, улыбаясь одинаковыми улыбками, и я вдруг с абсолютной уверенностью понимаю, что Паркер ошибался.

Всё будет не хорошо.

Всё будет просто потрясающе.